Райво Штулберг

Химеры просыпаются ночью

Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру.

Книга Екклесиаста

Пролог

Біля школи по вул. Павленко в районі Калінінськом м. Горловки з гематомою особи виявлений труп невідомої жінки у віці 18 — 20 років. По висновку СМЕ, смерть настала в результаті шоку, обумовленого травмою тіла, переломами ребер і розривом селезінки. Як з'ясувала експертиза, в трупа вже після смерті було перерізано горло, а також вирізані соски. Прийнятими заходами працівниками кримінального розшуку затримано двоє місцевих жителів, 28-і і 36-річного віку.

Проти них вже збуджена кримінальна справа.

(Газета «Вечірній Київ» 08.06.2009)

…Пожежники отримали виклик: на вулиці Калачевськой, 9 на відкритій території спалахнуло сміття під металевим контейнером. Але, приступивши до гасіння вогню, рятувальники виявили неприємну знахідку: голий труп невідомої жінки 20 — 30 років з перерізаним горлом. Збуджена кримінальна справа.

(Газета «Вечірній Київ» 14.09.2011)

4 квітня цього року на території лісосмуги Бородянського району Київської області був знайдений труп молодої жінки із слідами згвалтування і насильницької смерті, яка, судячи з усього, настала ще в грудні минулого року. У жертви було перерізано горло, вирізані очі і соски. Знайдені раніше на території Київської області трупи з схожими ознаками дозволяють стверджувати, що в області орудує невідомий маніяк. У зв'язку з цим, органи внутрішніх справ просять громадян бути максимально пильними і не вступати в контакти з малознайомими людьми.

(Газета «Український телеграф» 06.04.2012)

26 жовтня 2014 року виявлений труп невідомої жінки в місті Богуслав Київської області біля річки Рось з ознаками насильницької смерті. Є підстава вважати, що дана жінка прибула в місто з іншого населеного пункту. Прикмети невідомої: на вигляд 20–25 років, зростом-165 см, середньої статури. Волосся русяве, до плечей. Одягнена в сіру куртку, чорні джинси, коричневу спортивну олімпійку на замку, білі кросовки. В разі впізнання невідомої просимо дзвонити в УВС по телефонах…

(Газета «День» 29.10.2012)

* * *

Как это бывает после долгой болезни, тело еще не привыкло к своему новому состоянию, и каждый шаг давался с трудом. Лесник вышел из своей сторожки, и его бесцветные от старости глаза посмотрели на окружающий мир без былой хозяйственной хватки. За время болезни заросли крапивы подобрались к забору почти вплотную. Радиация и природа заставляли лесника частенько браться то за топор, то косу, но вот он пролежал под своим душным тулупом почти две недели — и бурьян, почувствовав волю, принялся осваивать новые территории. Лесник неторопливо подумал, что еще успеет выкосить наглую крапиву, вот только еще полежит немного, попьет своего целебного чая.

Свежевозникшая аномалия аккурат перед свинарником уже выдавила приличную ямину, и теперь — как только аномалия уйдет в другое место — туда должна была слиться вся дождевая вода. По ночам старик слышал лесных снорков. Они плакали и хрипели, но к жилью никогда не подходили. Может быть, оттого, что по весне он отстрелил одного, и две недели снорочья голова сохла на майском солнце, насаженная на кол перед сторожкой. За время же болезни снорки, кажется, подобрались ближе; по крайней мере, аккурат у огорода виднелись характерные следы. Должно быть, подумали, что старик умер.

— Ну уж нет вам, — хмыкнул тот в густую бороду.

Лесник прислушался к изменениям внутри себя. Печень то ли ныла, то ли свербило просто от долгого лежания — не мог понять. Раньше она, истерзанная облучением, самогоном и опухолью, принималась ныть незадолго до Выброса. Несколько лет назад врачи приговорили старика к раку, но прошли годы, а он все жил и жил под этим небом, только печень стала заранее предсказывать Выбросы. Он даже подумывал сдаться за деньги ученым на опыты, но сначала решил переделать все хозяйственные дела, потом было просто лень, затем снова возникли дела, потом решил, что лучше пойти зимой, чтоб не заготавливать дрова… Да до ученых еще добраться надо было. Сказывали, что теперь они на Янтаре обретаются. Вот если б кто подвез с оказией… Но оказии не случалось.

Хотел однажды прикормить дикую облезлую собаку, но та так и норовила вцепиться в лесника оскаленными зубами — пришлось пристрелить.

И вот печень снова дала о себе знать. Только на этот раз лесник не мог точно сказать: было ли это предвестником Выброса или просто отлежал, или всего-навсего слабость после болезни. Но на всякий случай решил переночевать в землянке. Какой-то прохожий добрый сталкер помог ему приспособить землянку под укрытие.

— Ты сам-то заходи, если по дороге или спрятаться надо, — сказал ему на прощание старик. Тот пообещал наведаться, да только до сих пор не появлялся. То ли дорогу запамятовал, то ли не до лесника стало, а, может, просто сгинул в Зоне. Такое тоже очень даже может быть.

Часов у лесника не было, но по всем признакам вечерело. Небо хмурилось розоватыми толстыми облаками. Должно быть, и вправду быть Выбросу. Только вот сейчас ли, в ночь или наутро — печень предсказать не могла. Всякий раз бывало по-разному.

Рыжие листья на деревьях о чем-то зашелестели, и старику почудилось, будто они прогоняли его прочь, в землянку. Он неторопливо, без лишней суеты вернулся в сторожку, взял флягу с водой (взболтнул: ничего, на ночь хватит), ружье, коробку патронов, прихватил тулуп, под которым практически безвылазно провел последние две недели, и отправился в землянку. Старик порядком ослаб, и эта вылазка его утомила. Нужно было полежать, а еще лучше — поспать. Больше всего он боялся, что во сне его накроет новая аномалия, возникнув прямо на лежанке. Зверья же лесник не боялся: массивный литой запор на двери и кровососа выдержит, но кровососы здесь отродясь не водились. Снорки — те перед Выбросом тоже прячутся — как и люди. Прежде, по силе ощущений в печени, лесник мог сказать, как прилично тряхнет, но теперь в правом боку ныло неопределенно, будто бы и не ныло вовсе, а как-то вытягивало наружу. Может, и не к Выбросу вовсе?

В темной землянке пахло сыростью, лесник не любил здесь находиться. Но укрываться приходилось частенько, так что поневоле полезешь. Внутри не было ничего для удобства: в самом деле, ну что нужно, чтоб пару часов переждать? Лежанка нужна. И все. На лежанке можно и посидеть, и поспать, и курнуть, и поесть. Даже стол лишний. Керосиновая лампа ютилась на земляном полу. На всякий случай. Хотя и рассматривать-то здесь было нечего: похоже на погреб, только с лежанкой; а сверху еще земли и бревен больше обычного навалено. Тот самый сталкер посоветовал бетоном залить, да откуда же бетону взяться-то? Ничего, как-то все выбросы до того переживались — переживется и этот.

Старик неторопливо запер за собой дверь и спустился по лестнице. Вспыхнула спичка, засветилась керосинка. Лесник обвел ею по земляным стенам, но нет, нигде сегодня не осыпалось. Он погасил лампу, отпил немного воды из фляги, свернулся калачиком на тулупе и замер в ожидании сна. Тяжелое от усталости дыхание с сипом вырывалось из прокуренной старческой груди, изредка срываясь в покашливание.

А над лесом сгущался вечер. Потом опустилась и ночь. Лаяли собаки. Пророкотал над сторожкой военный вертолет, перемигиваясь огнями. А еще через полчаса собачий лай превратился в истеричный вой, перемешанный с визгом. И внезапно все стихло.

Небо стало стремительно светлеть, а звезды блекнуть, но то было не утро. С севера послышался невнятный гул, похожий на далекий ураган. Гул нарастал, быстро приближаясь. Неровно зашаталась, задрожала земля, с деревьев посыпались листья, затрещали сухие сучья в буреломе. Вдруг в один момент стало светло, как днем, различалась каждая травинка на земле. Небо вспыхнуло мертвенно-бледным, тени исчезли, раздался грохот, который исходил ниоткуда — грохотало со всех сторон. На севере поднялась багровая заря, разлилась, будто кровью, по всему небу, и в разрывах туч багряные пятна дрожали зловещими всполохами. Во дворе у лесника аномалия налилась ослепительным светом, заискрилась, ожила, завибрировала, превратилась в ртутный шар — и с треском рассыпалась миллионами синих искр. Поднялся ветер, загудел, завыл в верхушках деревьев, порывами швыряя толстые стволы в разные стороны. А багровое небо не унималось, все ярче и ярче вспыхивая, наполняя все вокруг на многие километры своим кровавым отливом. Земля сокрушительными ударами билась изнутри, вздымая тучи пыли. На верхушках сосен и уцелевших столбов линии электропередач зашипели молнии. Небо билось в раскатистых громовых судорогах. Грохотала земля, сливаясь с небом в одно красное, и ничего больше невозможно было различить вокруг — только багровая пелена и молнии.

Так продолжалось с полчаса. Но постепенно стали различимы сначала кроны деревьев, потом сами деревья, дома заброшенного поселка. Земля успокаивалась, грохот ослаб до монотонного непрерывного гула, но и тот постепенно стихал. Рассыпавшаяся аномалия во дворе у лесника больше не появлялась. Потом завыла первая собака. Ее одинокий вой повис в еще красном небе, но на нем уже снова были различимы тучи. Исчезли молнии. Успокоилась дрожь в земле. Темно-красные сумерки медленно растворялись в глубокой августовской ночи. Четвертый энергоблок, высвободив скопившуюся в нем энергию, снова задремал до поры под своим Укрытием. Сегодня ночью Зона расширилась еще на несколько метров.

* * *

Новиков оторвался от монитора. Выброс только что прошел, оставив после себя массу знакомых, но до сих пор не расшифрованных данных, истерзанные кривые на графиках Броуля да еще, должно быть, несколько сталкерских трупов. Новиков еще раз пробежал глазами по цифрам. Выброс средней силы, вполне такой рядовой и предсказанный еще позавчера. Теперь же предстояло писать пачки бумаг: стандартные отписки — куда ж без них, даже в Зоне. Отчеты туда, рапорты сюда… Привычное, нудное дело. Какова же была судьба каждого такого отчета, Новиков не знал, но был уверен, что растекались они по всем разросшимся, как аномалии, инстанциям и ведомствам, оседали там в пыльных толстых архивных папках и до поры (если только не навсегда) благополучно забывались. Килограммы написанных бумаг множились, графики и данные отправлялись и отправлялись, сверху поступали новые инструкции по заполнениям тех или иных форм и отчетов, а Зона уверенно разбухала с каждым Выбросом. Только странное дело (а все же нисколько не странное): никого из тех, за чьими подписями приходили все эти распоряжения и инструкции, Новиков воочию здесь ни разу не видел. Так и некий Лисюткин, за подписью которого поступил последний циркуляр, как раз перед этим Выбросом, в котором значилось о необходимости отслеживать миграции диких кабанов непосредственно перед и непосредственно после Выброса, — никогда не наблюдался здесь, под низкими бронированными стенами походной лаборатории. И не чесался этот Лисюткин по причине отсутствия самого элементарного душа, и не потел по три-четыре часа в химскафандре «Эколог» рядом с кислотной аномалией. И даже вряд ли своими глазами видел коричневое лицо зомби с отслоившимися кусками гнилых мышц и пожелтевшими оголенными зубами. А зомби на Янтаре случались частенько. То ли с Выжигателя по-прежнему перли, то ли с завода: там тоже пси зашкаливало, особенно в подземной части.

Зато причудилась вот этому господину в прохладном кабинете необходимость отслеживать стаи кабанов. А как это сделать? С фотоаппаратом за свирепым стадом бегать что ли, или окольцевать каждого? Про то господин Лисюткин благоразумно умалчивал. Впрочем, Новиков уже знал, что сочинят они с Митиным какую-нибудь умную бумажку — на том все и успокоятся.

Вот, кстати, и Митин возник из-за спины.

— Ну что, тряхнуло? — спросил.

— Сам посмотри, — Новиков протянул ему распечатки.

Митин, почти не вникая, взглянул на бумаги.

— Да, эдакими темпами скоро новый периметр отчуждения придется отгораживать.

— Факт!

— Хотя меня больше зомбаки беспокоят: попрут ведь теперь по-новой. И откуда только берутся?..

— Надо опять Жекана с его ребятами вызвать, чтоб тут все прочесали.

Митин пожевал губами и закатил глаза, будто бы пытаясь что-то вспомнить.

— Да, кстати, — сказал, — Сахаров обещал сразу после Выброса заменить два «Эколога». Думаю, к вечеру как раз пришлют.

— Давно пора, а то того и гляди кислота покусает за филейные места. Надо было у него еще чего-нибудь выпросить. Пока Сахаров дает — надо брать и брать. Потом не известно, когда еще расщедрится.

— Потом еще про кабанов отписать надо…

— Да вот Лаврентьева и посади — пусть пишет.

На столе затрещала рация. «Пост два, пост два, вызывает пост первый.»

Митин взял наушник:

— Пост два. Прием.

— Пост два, как у вас там, ребятки? Никого выбросом не примяло?

— Не, не примяло. Зомбей вот в гости ждем.

— Наемников припрягите, пусть почистят.

— Обязательно. Так по какому поводу связь?

— «Экологов» забирать будем, пост два?

— Обязательно будем. Когда ждать?

— Тут такое дело, ребята, у нас аномалия прямо в гараже вылезла, вездеход примяло, так что дня два будем без колес. Давай к нам, сами заберете.

— Черт, — Митин скривился в недовольной гримасе. Таскаться на основную базу ему явно не хотелось. Но и ждать два дня — это значит остановить исследования, потом долго нагонять график и утрамбовывать планы… А в неисправном скафандре в кислоту лезть — тут не до работы будет, только бы не свариться.

— Ну так что, забираем, пост два?

— Да забираем, забираем… И что, совсем никак подвезти не сможете?

— Совсем. Тут с ходовой что-то, техники обещали, что только через два дня, не раньше.

— Ладно, пост первый, через полчаса выходим, ждите.

— Все понял. Конец связи. До встречи, ребята.

— Бывайте там.

Митин отложил наушник.

— Ну что, слышал?

— Слышал, слышал. Надо было давно своими колесами обзаводиться. Сейчас за часа полтора сгоняли бы туда-обратно.

— Скажи, чтоб ребята со свалки «грязную» собрали — будешь по Зоне раскатывать, ха.

— Вот и ха, вот и скажу. А теперь пешим ходом пилить вот. А там зомбаков припрет с Выжигателя, хрен проберешься.

— Жекана зови.

— Жекана вызывать — пока прибудет еще… Молодого не берем.

— Нет, Лаврентьева не берем.

— Тогда кто?

Выходить из уютного и безопасного бункера не хотелось. Там, за бронированными стенами, враждебный мир, где на каждом шагу может разорвать, разметать в лоскуты — и полетят клочки по закоулочкам. Аномалии сразу после выброса особенно злые. Карта, ясное дело, устарела, так что каждый метр придется детектором прощупывать. Можно, конечно, вызывать профессиональных сталкеров, но те по свежим аномалиям поведут за тройную цену, а в бюджете базы на статью проводников выделяется такой мизер, что разве только по Кордону проведут. Хочешь выжить — плати из своего кармана. Так все и делают. А наверху видят, что статью расширять не требуется, — вот и остается все на своих местах.

— Ладно, я пойду, — сказал Митин. — А то тут заплесневеешь в этом вашем бункере, надо и по Зоне проветриться.

И в чем-то он, должно быть, был даже прав.

* * *

На самом деле, Тополю не очень хотелось тащиться по «свежей» Зоне. Но выбора не было. Схрон в любой момент могли обнаружить вояки. А такого хабара до сей поры Тополь отродясь в руках не держал. Сразу после выброса служивые вряд ли в Зону сунутся, будут ждать, когда со спутников карты обновят. А обновят их примерно за сутки. Если выйти прямо сейчас, то к трем часам как раз можно успеть, плюс час на непредсказуемый крюк. Потом обратно. В общем, затемно реально назад вернуться. Это если ничего не случится. Впрочем, главное — хабар забрать, а уж на обратном пути можно не спешить. Ночью сразу после выброса поход просто смертельно опасен. Там, где еще вчера можно было пройти с закрытыми глазами, сейчас лучше болтов с камнями не жалеть и батарей детектора тоже.

Химеры просыпаются ночью, но они — твари вполне видимые и осязаемо опасны; а вот Комариная плешь в новом месте и в сумерках — штука мгновенно убийственна.

Тополь натянул защитный костюм. Отметил про себя, что не худо было бы заменить несколько бронепластин. Ничего, вот как раз хабар сдаст — тогда и заменит. Только вот до хабара сначала добраться надо.

Беретту на пояс, боекомплект в разгрузочном жилете, «Винторез» за спину. Антидот, медикаменты. Так, все на месте. Выход в Зону для Тополя каждый раз — как выход в открытый космос. Кто-то может выйти в рейд без подготовки, как говорится, «в чем был». Автомат на плечо — и айда. Тополь не мог понять такого подхода к делу и категорически не признавал «сгонять туда-обратно». Наверное, оттого и выжил здесь до сих пор. А многие из знакомых уже лежат под деревянными крестами, обмотанными противогазами. (Как раз под одним таким крестом он и хотел спрятал хабар. Противогаз на кресте предупреждает: труп радиоактивный, так что не всякий и близко-то подойдет. Но именно поэтому и лезут шакалы, тайники ищут.) Это если еще нашли тело. Воронка, скажем, разрывает в мелкие мясные лоскуты. Которыми потом с удовольствием ужинают плоти и собаки. Или завтракают. В зависимости от времени суток.

Но это лирика. В жизни же в левой руке сейчас пищал детектор, обнаруживая впереди гравитационное образование. На индикаторе светлым пятнышком обозначился артефакт. Но границ аномалии простым глазом не видно. Значит, висит примерно на высоте метра. Иначе по вдавленности на земле заметил бы.

Тополь прикинул: что лучше — задержаться и вытянуть артефакт или все-таки продолжить путь, пока не вылезли военные.

Тонко пропел КПК — новое сообщение общей связи. Надо бы взглянуть: зря по общей ничего не посылают; либо аномалию на карту скинули, либо еще какая пакость обнаружилась.

Конвертик пиктограммы раскрылся — волна зомбей у Янтаря. Дело не новое. Выжигатель то затихает, то снова активизируется, а что за этим стоит, — никто не знает. С Выжигателя еще не возвращались, так что рассказать о том, что там на самом деле творится, некому. Про Клондайк же артефактов на Выжигателе Тополь не верил. А даже если это и так, то идти на верную смерть или зомбирование только простого любопытства ради — нет уж… Лучше вообще этот Выжигатель стороной обходить, потому что затянуть может и мозги проработать еще на подходе. А может и не проработать, если затих в данный момент. Смельчаки бывали в тех местах, но в сами корпуса не совались: там пси даже при неработающем Выжигателе давит. Хотя в окрестностях порыскать вполне можно: зомби часто роняют снаряжение, да и артефактов в тех местах действительно порядочно. Больше, чем в иных местах. Наверное, оттого и пошли слухи о Клондайке. Но когда именно заработает и когда выключится, — про то предсказать никто не брался. Хотели выявить более-менее внятные интервалы, но выяснилось, что никаких интервалов как раз и не существует. А оказаться внезапно под пси-излучением в самый разгар добычи хабара…

Сегодня Янтарь можно и нужно было обойти стороной. Если парочка зомби и приплутает, не страшно. Страшно, когда толпой навалятся. Они хоть и медлительны и почти ничего не соображают, но подыхают часто только после попадания в голову (да, киношный стереотип оказался вполне жизненным), а метить исключительно в башку во время свары затруднительно даже квалифицированному стрелку. Многие же из зомбированных в прошлом были неплохими сталкерами, так что боевые рефлексы сохранили. Впрочем, если зомби «свеженький», уложить такого можно и в сердце, и в другие органы — почти как обычного человека. Потом тело постепенно умирает и становится нечувствительным к механическим повреждениям, но в мозгу импульсы сохраняются месяцами. Но примерно через полгода зомбированный истощается и окончательно разлагается заживо, то есть, умирает. Если еще раньше не набредет на аномалию или не станет легкой добычей мутанта. Чего киношники не угадали, — так это то, что чернобыльские зомби мозги не жрут и кровь не пьют. Да и от укусов их никто пока в зомби не превратился. А кусаются они больно, наверное. Хотя, чаще все же стреляют. Не сказать, чтобы очень метко — все-таки для грамотного ведения боя мозги необходимы, как ни крути, — но стреляют. Тополь бил их на Янтаре несколько раз. Прут и прут, безхитростно так, но количеством вполне задавить могут. Выглядят крайне неприятно, даже свежевыпеченные, так что еще и на психику давят.

Тополь решил не отвлекаться на артефакт. Вряд ли Золотая рыбка, скорее всего, Выверт какой-нибудь грошовый. Обкидал аномалию камешками и прошел мимо. Нужно было поторапливаться, чтоб успеть затемно.

* * *

Митин решил, что одному в Зону все же соваться опасно да и «вообще скучно», поэтому в проводники захватил Толика Бородавку — почти всегда полупьяного или похмельного сталкерюгу, который прибился как-то к лаборатории — да так и остался. За литр водки Толик согласился пройти «за компанию» до Первого поста. Причем, взял со стопроцентной предоплатой. Половину предоплаты моментально залил себе внутрь «шоб радиация не проняла», а другую половину засунул в рейдовый рюкзак. Если так можно было назвать исхлюстанный, бесформенный мешок у него за спиной.

Бородавка был замечательным собеседником в том плане, что абсолютно точно приспосабливался под любой разговор. Если же его просили замолчать, то умолкал моментально, хотя б и на половине фразы. И не раскрывал рта, пока снова не разрешали. Должно быть, во время молчания он все же продолжал вести некий внутренний диалог или монолог, потому что измятое желтое лицо его постоянно выражало сосредоточение.

Пока Митин был не против болтовни Толика, поэтому за первые полчаса тот успел поведать ученому и про то, как Сева Мышь уложил из ПЗРК кровососа, и как Корень сварил себе ноги в Студне, а потом расстрелял этот Студень из пистолета; и как раз начал рассказывать, как сам он едва не наткнулся средь бела дня на спящую химеру…

— Бандиты!

На холме появилось три фигуры в характерных черных плащах. Шли неторопливо, как хозяева, но с винтовками наперевес.

Митин и Толик мигом вдавились в землю и отползли в заросли гигантской крапивы.

— Жжется, собака, — заметил Толик.

— Лучше крапива, чем пуля.

— Да всяко лучше, конечно.

— Ш-ш-ш…

Они пролежали в крапиве до тех пор, пока те трое не скрылись за холмом, а потом еще немного подождали. Бандюки никогда артефакты сами не искали и вообще не промышляли ничем, кроме грабежа. Теперь, по слухам, стали налаживать канал афганской наркоты, но Зона для международного наркотрафика была не слишком привлекательна, так что разбой по-прежнему оставался основной статьей дохода для бандитов.

— Двинули, — Бородавка вылез из крапивы и яростно зачесался.

— Не чеши, еще хуже будет, — посоветовал Митин.

— Да уж, ученые вы моченые. Сколько препаратов выдумали, а от обычной крапивы ничего сочинить не можете.

Митин никак не отреагировал на такое замечание. Вдыхал по-особенному свежий после Выброса воздух и старался не пропустить того момента, когда оживет детектор. Любая примятость или случайное облачко пыли могли оказаться аномалией. Карты устарели, а графики работы поджимают. И вездеход поломался. Одно к одному все. Но должно же быть какое-нибудь счастливое стечение? Поразмыслив, Митин пришел к выводу, что такого стечения на данный момент не существует. Потом покосился на Бородавку. Толик сосредоточенно смотрел впереди себя и монотонно раздвигал траву ногами. Митин подумал, что, возможно, как раз та буранная ночь, когда Толик постучался в дверь лаборатории, и является этим самым стечением, и поможет выжить сегодня.

Они шли, а небо быстро заволакивало оранжево-серыми тучами.

— Дождь, наверное, кислотный будет, — сказал Толик.

— Ничего, переживем.

— Да конечно, «переживем». Тебе-то что, ты вон крышку своего скафандра захлопнул — и хоть трава не расти, а мне каково под кислотой топать?

— Он только одно название кислотный. Там оксидов солей много и вообще, они слабые, ничего нам не будет. Шапку надел — и все дела, а то бывали случаи, когда волосяной покров после такого дождя сходил. Но это вряд ли.

— Это Зона, — заметил недовольно Бородавка, — тут и кислотный дождь растворит, пока до места доберемся. Вот так и…

— А ты кем был до Зоны? — спросил Митин, чтобы перебить русло разговора в другую сторону.

— А что?

— Да как-то странно. Сколько уж видимся каждый день, а ни разу не поинтересовался…

— Да какая разница! Теперь то позади осталось, пусть там и…

— Зря я спросил…

— Да нет, — Толик пожал плечами, — я уж ту беду давно выпил и передумал. Потом решил, что смогу и тут разжиться. За Зоной много баек ходит о том, что тут творится.

— А что ж к военным не подался, например?

— А на кой хрен я им? Там регулярные силы, а я там что, сортиры драить буду? На довольствие меня никто не поставит.

— По крайней мере, не придется по Зоне бесприютствовать, все крыша над головой да и еда.

— А у вас что, не крыша разве? Еще какая крыша. Да и военных тут не слишком жалуют, как я посмотрю. Только, кажется, с вами вот, с учеными, и живут в мире.

— А они сами виноваты, нечего палить во все стороны, а то чуть что — сразу за автомат.

— А я и не военный, так что этот булыжник не в мой огород, а военные стреляют потому, что под присягой и приказом ходят. Нет приказа — не стреляют. Вот в ученых не стреляют же.

— А мы никому зла и не делаем. Наоборот, стараемся, чтоб всем…

— Слышал, слышал, всем хорошо было и вообще счастья всем, много и задаром. Не, не бывает такого. Раз так рассуждать, то бандюкам вы счастья не хотите, если они и в вашу братию шмальнут, не побрезгуют.

— Это точно, вот те трое наверняка не погнушались бы ни моим комбинезоном, ни твоим мешком. Да хоть вон бы и бутылку твою взяли и жизнь твою и мою за эту бутылку положили.

— А это оттого, что и вы им добра не желаете, и никто не желает.

— Это смотря как рассудить. Например, для чего мы Зону изучаем? Чтобы в конечном итоге ее ликвидировать. Так?

— Допустим.

— А если Зоны не будет, то сюда вновь вернется прежняя жизнь, значит, бандитам нужно будет уходить. Следовательно, мы лишаем их среды обитания и жизненного пространства. Выходит, мы для них зло.

— Эге, да не будет тут нормальной жизни. Даже если Зона исчезнет. А что, разве до Зоны тут было нормально? С восемьдесят шестого не нормально и нормально будет лет через десять тысяч. Или сколько там вся эта гадость распадается.

— Но мы не о том, а про бандитов. Их тут до Зоны не было.

— Это так, не будет Зоны — не будет и бандитов. В другие места пойдут.

— А наемники, скажем. Они тоже исчезнут тогда. Но они ж нам, то есть, ученым, зла не делают.

— Выходит, не срастается картинка-то.

— Выходит, не срастается. А в жизни вообще мало что срастается. Добром на добро только в сказках платят. А в жизни повез бы Серый Волк Ивана-царевича за то, что тот ему жизнь спас?

Толик против обыкновения промолчал.

— Ну да, это я что-то не такой удачный пример привел.

Толик только пожал плечами.

* * *

Тополь как раз огибал небольшое болотце, когда заметил двух сталкеров. Шли они спиной к нему, а потому заметил он их первым и сразу присел в высокой траве. На всякий случай. Тут все не лишне было сделать на всякий случай. Вроде бы, сталкеры как сталкеры, но странно как-то шли. Плечи безвольно опущены, походка будто спотыкающаяся. И не пьяные, вроде бы. Хотя пьют в Зоне много, Тополь еще не встречал здесь абсолютных трезвенников, но в серьезные рейды под градусом выходить — пусть и для храбрости — рисковали очень немногие. Вспомнил сообщение про зомби. Видимо, они и есть, голубчики. Ничего, если только двое. Он осмотрелся. Нет, поблизости больше никого. А если просто сталкеры? Стрелять в людей, которые виноваты лишь в том, что идут как-то подозрительно, он не собирался. Должно быть, на его месте кто-нибудь другой и выпустил бы в затылок каждому по заряду из «Винтореза», но Тополь был не «кто-нибудь»; если такие порядки разводить, глядишь, и самого уложат со спины за то, что о кочку споткнулся. За что? А ни за что. Просто на всякий случай. Да еще и имуществом твоим не побрезгуют.

Но и просто так их обойти не получится: по пути…

А те двое продолжали мерно шагать, даже не переговаривались, кажется.

Тополь снял «Винторез» с плеча и посмотрел в прицел. Прямо перед глазами — грязная камуфляжная ткань, но все равно со спины не понятно ничего.

— Эй! — крикнул он, не отрываясь от прицела. Сталкеры остановились, уж очень резко, неестественно резко, и принялись разворачиваться.

Да, зомби. Нормальный человек просто повернул бы голову, а тут — слишком уж знакомое поведение. Тополь вдавил курок и видел в прицел, как разорвалась ткань капюшона, хлынула бурая масса.

Точно в затылок.

А потом он увидел лицо второго. Оно еще не утратило естественного цвета, но глаза уже заплыли. Зомбированный начал медленно вынимать из-за пояса пистолет. Выстрел. И он с вынесенными мозгами оказался рядом со своим собратом по несчастью.

— Вот так, друзья, — сказал Тополь и поставил «Винторез» на предохранитель.

Обыскивать убитых не стал, побрезговал. Если кто-то захочет, пусть находит там хоть целый пояс артефактов. А его артефакты ждут в схроне. Как говорится, за Красным цветком погонишься — и Выверта не получишь. Или даже так: лучше Выверт в кармане, чем Золотая рыбка в… в небе. В небе…

Он прошел мимо убитых и мысленно попросил у них прощения. Не они виноваты, что им мозги выжгли. Может, еще позавчера утром они бок о бок сидели у костра и планировали поход на Янтарь, черпали суп из прокопченного котелка и тянули одну сигарету на двоих. Тогда сегодня их встреча с Тополем произошла бы совсем по-другому:

— Здорово, братаны.

— Здоров сталкер. По пути?

— А вы куда?

— А мы оттуда и туда, ха…

Чем в небе… Да, летающих артефактов пока не встречается. А вот как с неба аномалии начали бы валиться… Но военные на вертушках летают — и ничего. Хотя, Электры порой довольно высоко забираются и воякам приборы глушат. Что-то об этом рассказывали, кто-то рассказывал…

Детектор вдруг не запищал даже, а завопил, разрываясь от собственного крика. Тополь мгновенно остановился. Вот ведь, никогда такого сигнала от своего коробчатого друга не слышал, как орет-то. Вполне возможно, что еще шаг — и размажет вон об то дерево.

Он снял детектор с пояса. Эх, вот ведь нашел себе удовольствие — после выброса разгуливать. Не было тут ничего раньше. А теперь хрен знает еще, что такое появилось. На детекторе обнаружилась двойная аномалия. То есть, аномалия-то отображалась одна, но удвоенной силы. Скорее всего, вложенная одна в другую. Матрешка, словом. У такой артефакта не допросишься, будь ты хоть суперсталкером. Только если ждать, когда хотя бы одна из них выдохнется. Сам Тополь до того ни разу не видел Матрешек, вот теперь довелось. А детектор оттого так завопил, что сигнал от одной накладывается на другой. Это еще хорошо. Знакомый сталкер, что с учеными знается, рассказывал, что Матрешки могут и глушить друг друга по сигналам. Что-то про наложение волн говорил… Аномалия ведь только с вида неподвижная (хотя и не всегда), на самом деле она дышит, вибрирует. Вот как раз второй случай самый и неприятный: обычный детектор не улавливает опасности, и сталкер смело шагает вперед. С известными последствиями.

На общую связь сбрасывать не стал: такую аномалищу только глухой не услышит, а первичная карта уже завтра со спутников снята будет. Или даже сегодня к вечеру. Такую точно засветят. А надо поторапливаться.

Границы на детекторе вычерчивались довольно четко, так что пару болтов для верности — и вперед. И только сделал шаг, как в сантиметре от головы просвистел внушительный булыжник. Тополь не успел ничего подумать, а уж руки сами сжимали шероховатую рукоять «Винтореза».

Не иначе, как карлики охоту на него устроили. Тополь присел и в прицел осмотрел направление, откуда прилетел камень. Там было только одно возможное место для засады: довольно густой и широкий кустарник метрах в двухстах отсюда. Далековато, наверное, потому и каменюкой промазали. Гранату бы туда подбросить. Прямого попадания не будет, но осколками посечет уродов, так что могут и сами убраться по добру-по нездорову. Но сейчас придется либо выбивать их оттуда, либо уходить, чтобы время не тратить. Лучше уйти. Не известно, сколько их там. А вдруг и не карлики вовсе, а полтергейст или бюрер. Да нет, в таких местах вероятнее кровососа встретить, чем бюрера. Карлики, это, наверняка карлики.

Тополь решил уходить по краю болота. Там и заросли погуще, и вообще, от этих камнеметателей подальше. По-пластунски пробрался к самой воде и дальше так же на брюхе принялся отползать, вымокая в ледяной жиже насквозь. Да уж, и вправду лучше Выверт в руках, чем убитый карлик в небе.

* * *

— Скоро тряхнет, не успеем!

— Валим на хер.

— Мы их не оставим!..

— Приказываю вернуться на базу!

— Борт четыре семь марина, борт четыре семь марина, возвращайтесь.

— Они где-то здесь, надо их найти.

— Валим отсюда, валим, капитан!

Вертолет развернулся и стал удаляться за лесом. С противоположной стороны уже высвечивались первые отблески зарождающегося Выброса.

— Сволочи, куда вы! — Левко в отчаянии выпустил очередь вслед удалявшейся вертушке. — Куда же вы без нас! Мы же тут!

Капитан стоял, опустив голову.

— Оставь, Левко, они не вернутся.

— Но как это, товарищ капитан, — они же нас видели, они улетели без нас!

— Они нас не видели. Отставить!

Где-то на севере послышался невнятный гул.

— Ай-яйя-а! — вдруг не своим голосом взвизгнул солдат и пустился вприпрыжку по полю.

— Стой, Левко, стой! — закричал вслед капитан. — В аномалию попадешь!

Но тот уже почти скрылся в темноте. Капитану ничего не оставалось, как тоже побежать. Бег по ночному полю, по кочкам, с риском в любую секунду влететь в аномалию — смертельный аттракцион. Но, похоже, что иного варианта и правда не было: оставаться на открытой местности и ждать, когда накроет Выбросом или в лес — так там хоть какое-то укрытие найти можно.

Только у перелеска капитан догнал Левко. Тот хрипло дышал, но темпа не сбавил. Так вместе и вбежали в лес. А гул все нарастал и нарастал, поднялся ураганный ветер, и верхушки деревьев оглушительно зашумели, будто прогоняя незваных гостей.

Фонари выхватывали лишь ровную темную стену из листьев и стволов, за которыми чернела пустота. И тут тряхнуло в первый раз. Несильно, но желудок провалился куда-то вверх, к горлу, в голове сразу зашумело.

— Это вот так и бывает, да? Это конец? — голос Левко дрожал и срывался в сипение.

— Хрен тебе, а не конец, — злобно проревел капитан и рванул вперед. В аномалию — так в аномалию, все равно пропадать. А аномалия разорвет быстро, только немного покрутит.

Вдруг стало так светло, словно за одну минуту наступило утро. Они не смотрели на север: страшно, а потому сразу побежали южнее, надеясь найти хотя бы небольшое укрытие. Да хоть кабана из норы голыми руками вырвать — только бы скрыться, забиться в самую узкую щелочку, червем просочиться в трещинку…

Из-под земли долбануло во второй раз, теперь гораздо сильнее, так что они едва не потеряли равновесие. И в небе загрохотало, похожее на долгий раскат грозы. Ветер уже мотал верхушки леса, сыпал сухими ветками, тряхнуло еще раз, еще. И грохот внезапно стих, только ветер по-прежнему яростно бил деревья. И все будто бы напряглось вокруг. И ярче стало — почти как в полдень.

— Сейчас накроет, — беззвучно прошептал капитан и почувствовал, как отнялись от страха ноги. Хотел сделать хотя бы шаг и, кажется, даже сделал, но только это уже ничего не меняло.

— Нора, товарищ капитан, нора! — как во сне, услышал он голос солдата. И не понял даже сначала, что за нора такая. Но Левко уже со всех ног прыгал к какому-то заросшему пригорку, и до капитана дошло: это и есть их последний шанс.

Когда протискивался в земляную дыру, сзади грохнуло, так что заложило голову. Инстинктивно он открыл рот, как на учениях, чтобы не разорвало перепонки. Видимо, это и помогло не потерять сознание. Все загудело, затряслось, отовсюду посыпались комья земли. Яростно протискиваясь вперед сквозь всю эту трясущуюся и осыпающуюся нору, они вдруг вывалились в довольно просторный коридор. Нужно было отбежать подальше от входа, от поверхности, где бушует Выброс, где теперь излучение выжигает все живое. Трясло и стены, и сверху, и снизу; со всех сторон валилось и сыпалось, потом земля стала бить в ноги, так что идти стало невозможно. Они сели прямо в сырой грунт и только тогда поняли, что спаслись.

— Вот так вот, — сплюнул сухой слюной капитан.

Левко не ответил ничего, его било в крупной дрожи. В свете фонаря лицо солдата вытянулось, и без того бледное, теперь казалось просто вылепленным из серой извести.

— Это ничего, это ничего. А ведь ты, Левко, нас сегодня от смерти спас. Да…

Ничего не оставалось, как просто сидеть и ждать. Пережидать грохот и тряску. Сюда выброс не доберется.

Капитан осмотрелся. Этот тоннель был явно человеческих рук дело, должно быть, вход сюда проделал какой-то мутант, а потом случайно докопал до самого тоннеля. Несколько труб, уходивших в темноту, подтвердили догадку. Кажется, сегодня им повезло так, как не везет и в Лас-Вегасе.

Постепенно тряска и гул стихли. Подождали еще немного. На самом деле, оставаться здесь было немногим безопаснее, чем выходить на поверхность. Аномалии возникали даже под землей, хотя и гораздо реже. А вот подземные жители здесь вполне могли случиться. Например, хозяин норы. Судя по размерам прохода, зверь был довольно крупный.

— Сиди здесь, Левко, — капитан встал в полный рост, — я вылезу, посмотрю, что там к чему.

— Товарищ капитан, нет, я в порядке, я с вами тоже. Я правда уже в порядке.

— Да что там «в порядке». Мы все теперь в таком вот порядке. Думаешь, я не струхнул? Еще как! Думал, что уж кранты окончательно. А ты молодец вот, да…

Они двинулись плечом в сторону выхода.

— Вот тебе и бабушка Юрьев день, — пробормотал капитан, колупая свежую земляную стену.

— Завалило… — подытожил упавшим голосом Левко.

— Раз есть вход, обязательно будет и выход, — решительно сказал капитан. — Тем более, что мы вошли не через парадный.

— А может того… прокопаемся?

— Долго копать будешь, тут метров на пятьдесят вперед навалило, не меньше, и не факт, что снова не завалит. Все равно сейчас по свежим аномалиям ночью переться не оригинально будет. Погоди-ка, вот выберемся — уж я этому Сычу покажу, морду ему начищу как полагается.

— Вот именно, пусть не оставляет своих.

— Ничего, по аномалиям не попремся, как наружу выберемся — снова вертушку вызовем, и тогда пусть только попробуют нас не забрать. А морду Сычу я все равно начищу, да.

Они пробирались по тоннелю, прислушивались, останавливались и снова шли. Трубы здесь давно проржавели, кое-где просто обрывались, искрошившись в труху. Кроме труб, попадались еще непонятные деревянные обломки. То ли от ящиков, то ли доски. Разорванный противогаз, давно вросший в землю…

— Ишь ты, — заметил капитан, — а мы здесь не первые гости.

Где-то справа послышался неясный шум. Прерывистый такой. Что бы там ни было, а идти только туда — слева тоннель был почти доверху завален крупными глыбами. Судя по просевшим камням, завал старый и справиться с ним голыми руками точно не получится.

— Что это, как думаете?..

Капитан нахмурился, ничего не ответил. Здесь можно было ожидать абсолютно всего. Гадать бесполезно — вот прибудут, на месте и разберутся. Но гадать долго и не пришлось. Очень скоро шум превратился в натужный, лишь изредка прерывающийся гул, а темнота впереди разорвалась огненными всполохами. Из стены почти горизонтально били мощные огненные струи, сразу в нескольких местах. Это не было похоже на Жарку — та горела только вертикально. Когда подошли ближе, то увидели, что это сразу из трех труб в разных местах выбивает огненные фонтаны газа.

— Интересно, откуда здесь газопровод… — пробормотал капитан.

Ни о каком газовом хозяйстве в Зоне он не слышал, да и вряд ли оно вообще было. Тем не менее, по трубам действительно шел газ. Зажечь его могла любая случайная искра, но вот проржаветь в одном и том же месте сразу три трубы точно не могли. Перестрелка? Все могло быть.

— Прорвемся…

Капитан хотел сказать что-то еще, но сзади и спереди вдруг сразу и быстро стали приближаться шаги. Мелкие, будто кто-то перебирал четырьмя лапами, тем не менее, шаги были явно человеческие. И ног, судя по всему, много.

Впереди послышался рев, а потом возник костлявый силуэт, похожий то ли на человек, то ли на собаку.

— Снорки!

Ревущий мутант резко вскинул руки вверх и, распластавшись в воздухе всем своим худым телом, прыгнул вперед. Капитан только и успел, что вскинуть автомат, а затем раздался противный крик вперемешку с визгом. Так можно было кричать лишь от невыносимой боли. Снорк попал прямиком в тугую огненную струю и мгновенно вспыхнул с ног до головы. Огненным фонтаном вскочил на ноги и рухнул — снова под огонь. На секунду в темноте мелькнула искаженная яростью морда второго мутанта, но и этой секунды было достаточно, чтобы автоматная очередь свалила его наповал.

— Прикрывай тыл! — капитан выпустил в визжащую темноту еще несколько очередей и увидел, как Левко заряжает подствольный гранатомет.

— Сдурел?! — он выбил руки рядового вниз, — Всех накроет! И гранаты отставить! Длинными очередями давай, они хрен под пули сунутся теперь.

Левко молодец: одного расстрелял в упор. В своих грязных окровавленных лохмотьях, снорк отвалился к стене и больше не пошевелился. Капитан вынес еще двух. Старался бить в голову. Снорки обычно очень стремительны и вести прицельный огонь по такой мишени трудно. Но то на болоте или в поле. В узком же тоннеле монстры могли рассчитывать только на быстроту своего броска. Пуля быстрее.

* * *

Карлики остались далеко позади, но Тополь еще некоторое время предпочел продвигаться по-пластунски. Потом осторожно приподнялся. Кажется, ушел. Но промок изрядно, места сухого не осталось. Зато ушел. Это повезло, что камень совсем рядом просвистел, иначе копались бы сейчас в его груди и кишках мерзкие пальцы этих уродцев. Чавкали бы, вырывали теплые внутренности, отгрызали мясо от костей и сырым — жрали. Он посмотрел на свою руку. Да, вот этот палец мог бы сейчас находиться в зубах у одного из этих… Но желание вернуться назад и пострелять тварей он подавил в себе сразу. Вперед, вперед! Еще успеется, еще обратный путь предстоит.

Тополь поднялся в полный рост и зашагал дальше. На пригорке, у скелета бульдозера, чернело нечто, подозрительно похожее на кровососа. Дабы не искушать судьбу, Тополь завернул порядочный крюк метров в триста в сторону, но потом пожалел об этом, так как набрел на настоящее минное поле из аномалий.

Или не пожалел. Аномалий было так много, что детектор не видел границ каждой из них по отдельности. Только точки артефактов россыпями мерцали на дисплее. Тополь насчитал не меньше тридцати. Вот это картина, однако! Столько артефактов в одном месте ему не доводилось видеть никогда. Не только на снарягу приличную хватит, а, глядишь, на целый экзоскелет набрать можно. А уж в нем и в самые потаенные уголки Зоны сунуться не побоишься. Да что экзоскелет — вдруг и вовсе из Зоны свалить получится. Так вот он какой — Клондайк артефактов. Ну, Клондайк — не Клондайк, а богатства в нескольких метрах повсюду и вправду разбросано — знай собирай…

Примерно такие мысли пронеслись у Тополя в один миг. Хабаром на этом поле можно было разжиться таким, что о том схроне и вспоминать, право, неловко.

Разум, конечно, подсказывал: сейчас сюда соваться — даже с каким-нибудь супернавороченным детектором — самоубийство. Скорее всего, если между аномалиями и есть просвет, то протиснуться в него человеку будет невозможно. Даже с детектором. А уж с одними только болтами… Лучше выждать пару дней, когда часть аномалий выдохнется, а, может, и вовсе исчезнет; но разум умолкал при мысли, что за эти два дня кто-нибудь из рейдовых сталкеров каким-либо образом вытащит все артефакты. Или оставит самые труднодоступные — выковыривай их потом. А все это богатство так и достанется кому-то. Спустит все в баре — и только. А Тополю в пользу пошло бы.

На пробу бросил гайку впереди себя. Та мягко опустился на траву, будто поддерживалась невидимой силой, оставив за собой желтоватый след. Вторая легла с тем же результатом. Третья же просто упала на землю. Четвертую выбросило назад, но не сильно. Эх, экзоскелет бы сюда! Повертело бы, покружило, но не разорвало. А артефакт добыл бы. Аномалии, судя по всему, не слишком мощные, но руки-ноги поотрывают. Как раз такие трогают на спор голыми руками. Суть в том, чтобы прикоснуться к аномалии и тебе ничего не оторвало. Особенный шик — касание лбом. Лишний миллиметр вперед — и твоя голова с хрустом летит вперед на несколько метров, а туловище рефлекторно отпрыгивает назад. Чего только спьяну да от безделья не придумают.

Тополь навел детектор. И побелел. Ночная звезда! Очень редкий и очень дорогой артефакт. Один такой стоит всего, что он спрятал в схроне. А если сторговаться, то и больше выручить можно. Он поводил детектором еще — по крайней мере, еще в паре мест были Звезды. Такого просто не могло быть: и один-то такой артефакт образуется крайне редко, некоторые сталкеры, несколько лет о нем мечтают. А здесь — сразу три. А еще целая куча всякого богатства по всем сторонам разбросана!

Но аномалии, аномалии… Детектор прямо зашкаливало, но, сколько ни води им, ни одной границы не очерчено. А впереди — артефакты, артефакты…

Шаг — и счетчик затрещал. Еще бы ему не затрещать на таком поле! Ничего, в таком костюме здешние дозы не опасны. Еще шаг. Шажочек, маленький. Гайка — шаг, гайка — шаг. Старался ступать, отчетливее вдавливая землю, чтобы потом по своим же следам и вернуться. И правда — минное поле — не зря так зовется. С той лишь разницей, что обезвредить нельзя. А монитор детектора превратился в одну большую пульсирующую аномалию. Только звездочки-артефакты мерцают. Самая ближайшая — всего сантиметров в сорока — руку можно протянуть и достать. Прямо как настоящая звезда: посмотришь — близко, а не достать — так далеко.

И скорее всем телом, чем только плечом, почувствовал: она. Аномалия. Прямо в правое плечо упирается. Вроде и не упругая вовсе, а будто что-то мешает.

Тополь замер и даже дышать перестал. Миллиметр в сторону — и разорвет. И перед носом — тоже аномалия, а внутри — артефакт дорогущий. Тут уж либо назад потихоньку отходи, либо продолжай. Сразу стало холодно и неуютно, тем более, в сырой одежде. Но всего в нескольких сантиметрах — такое богатство, что обычным сталкерством за несколько лет только наскрести. И он решился.

Осторожно отодвинулся влево и вперед. Подкинул гайку, потом болт, чтобы обозначить края передней аномалии. Прямо перед носом, сантиметрах в двадцати. Сейчас, если повезет, то можно выбить Звезду с нескольких болтов: аномалия разряжается и выталкивает артефакт. За пределы, конечно, не вытолкнет, но потом доставать будет куда легче. Тем более, судя по детектору, Звезда совсем близко.

Тополь медленно выдохнул, облизал губы и бросил еще болт. На мгновение — такое тоже случается нередко — он увидел артефакт. Темный сгусток размером с кулак. Артефакт моментально исчез, но четко обозначил свое положение. Просто протяни руку — и бери. Тополь поймал себя на шальной мысли: так и сделать. Если аномалия несильная (до сих пор не засосала же), то вывихом отделаешься. Только вот тогда оставшиеся артефакты подобрать уже не получится.

И тут краем глаза заметил тень, приближающуюся слева. Так стремительно, что он успел только повернуть голову и с досадой подумать: снова карлики достали, и как не вовремя!

Камень угодил в ухо, в голове что-то ухнуло и оборвалось, потом правый бок рвануло назад, резкая боль наполнила все тело, до самой последней косточки. От этой боли потемнело в глазах, и, проваливаясь в черноту, Тополь успел заметить свою руку, отлетавшую вместе с кровавыми брызгами в сторону на добрый десяток метров.

* * *

Откуда-то раздался резкий хлопок, а потом толсто прожужжала пуля. Митин даже присел от неожиданности, а Толик, оставшись в стоячем положении, как-то уж слишком долго возился со своим автоматом. Их взяли врасплох — хоть и помнил каждый, что в Зоне нужно быть готовым ко всему.

— Ложись же! — крикнул Митин и сам плотно вдавился в колючую траву.

Это оказалось тем более неожиданным, что вокруг не было абсолютно никого. Как раз такой поворот дел хуже всего: стрелявший мог скрываться где угодно, хоть вон в тех кустах, хоть в деревьях. Никто из них даже не понял, откуда именно стреляли — сзади или справа, или слева… спереди?

— Эй! — крикнул Бородавка, — мы ученые, идем опыты проводить, с нас все равно взять нечего! Эй!

Но в ответ не прозвучало ничего, даже выстрела.

— Мы ученые! — повторил Толик.

Неясное бормотание и шелест травы впереди, а затем снова все стихло.

Митин приподнялся и достал пистолет. Впереди густые заросли, непонятно, кто там за ними скрывается. Толик тоже навел оружие в ту сторону. Кусты зашевелились, показался человек в песочном камуфляже, за ним еще, еще и еще… Разношерстная грязная толпа, кто в камуфляже, кто в выцветшем сталкерском спецкостюме. Серые застывшие лица, глаза навыкате. Зомби голов десять. Некоторые с оружием наизготовку.

Ученый первым открыл огонь, но не попал: от волнения вдруг крупно затрясло руки. Толик сработал четче. Свалил одного, второй очередью еще двух. Но они сразу же поднялись и, прихрамывая, снова двинулись.

— В голову бей, в голову!

Бородавка дал еще очередь. В ответ прозвучала пара одиночных выстрелов.

Вся эта толпа вдруг одновременно стала что-то боромотать, можно было даже различить отдельные слова, только Толику с Митиным сейчас было не до слов. Ученый, наконец, поймал одного на прыгающую мушку — зомби рухнул навзничь и больше не поднимался. Еще один дергал ногами в судорогах — Толик постарался.

— Бежим, ох бежим! — крикнул Бородавка, — Задавят!

Митин и сам понял, что задавят. В обойме всего выстрелов на пять — и почему не взял лишний боекомплект, ведь знал же, куда идут? Да и Толику тут одному не справиться. Тем более, что и зомби стали отстреливаться. Пули вновь прижали к земле.

Извиваясь в высокой траве, Митин отполз вправо, чтобы как можно дальше уйти с линии атаки. Толик по-пластунски последовал за ним. Стрелять эти нелюди умели, а вот соображать у них получалось куда хуже. Если повезет, то ползком можно уйти довольно далеко.

Когда отползли метров на сто, выстрелы стихли, но от этого стало еще страшнее: Митину показалось, что зомби тоже повернули направо. Но, оглянувшись, увидел, что те все так же медленно шли по старому курсу.

— Переждем, — сказал Толик.

Митин провожал глазами бредущую толпу. На фоне серо-оранжевого неба вид медленно удалявшихся сталкеров, что-то бормочущих себе под нос, показался нереальным, даже абсурдным. И куда они теперь? Долго ходить будут, пока мозг не сгниет окончательно, или пуля более меткого стрелка оборвет их несчастное бесцельное блуждание. Хорошо хоть, что стали вооружать ученую братию, недавно вот партию пистолетов Ярыгина прислали. И даже стрелять обучают, бесплатно, причем. В прежние времена, рассказывали, всяк сам крутился, как мог, но за ношение оружия даже ученый мог попасть под суд. Чисто теоретически, правда. В Зоне море неучтенных стволов, никому до этого нет ни малейшего дела. Менты — если и забредают — то уж точно не для того, чтоб проверять документы на оружие у всякого встречного. Так что Митин сильно подозревал, что Зона — довольно жирный канал для оружейного трафика; а, поскольку это многим и очень многим выгодно, то вряд ли в ближайшие лет десять стоит всерьез говорить о ликвидации Зоны — открой они средство для этого хоть завтра. А вот в том, что всякой грязи сюда будут валить все больше и больше, он не сомневался. Даже странно, что до сих пор все бандюки мира сюда не съехались: здесь-то их точно никто отлавливать не станет.

Впрочем, это как посмотреть… Дальше Кордона они поначалу вряд ли сунутся, а там их отслеживать как раз вполне реально. Но, скорее всего, просто здешняя криминальная инфраструктура не сформировалась, не вызрела и еще возьмет свое в будущем. Или — напротив — вызрела так, что никого со стороны не примет больше. В общем, черт их разберет.

Пусть черт и разбирает. Но не то все это, не то, и не так надо. Ученый должен вопросами науки заниматься, а не с пистолетом на пузе ползать и палить по живым трупам.

Он хотел уже приподняться, как выстрелы со стороны ушедших зомби возобновились, затем донеслись жалобные собачьи визги. Нужно было использовать момент, пока собаки и зомби заняты друг другом, и уходить подальше.

Но далеко уйти не получилось. Совсем скоро сзади раздался стремительно приближавшийся лай вперемешку с глухим рычанием. Митин оглянулся, но увидел лишь сильное шевеление травы. И шевеление это приближалось со страшной скоростью. Он понял, что это конец, и с надеждой посмотрел на Толика. Но того уже не было рядом, только сгорбленная спина недавнего проводника неслась вприпрыжку по кочкам — прочь. Ученый пустился следом. Но было ясно: не уйти. Даже матерые сталкеры опасались встречи со сворой слепых псов на открытом пространстве, предпочитали обойти с подветренной стороны. Отбиваться от озверевших голодных собак с наполовину пустым пистолетом означало — смерть. Бегство же немного отдаляло тот же исход. Но от опасности всегда хочется убежать, и Митин бежал, бежал яростно и быстро. Только шум травы и лай приближался еще быстрее. Иногда казалось, что псиные морды касаются пяток, зубы уже готовы впиться в лодыжки, потом бросятся на спину, повалят, станут рвать зубами лицо, руки, шею…

Вдруг Толик впереди странно замахал руками, наклонился вперед всем телом, потом закружился на месте, подпрыгнул, но подпрыгнул так высоко, что в полете успел перевернуться несколько раз через голову. И, прежде чем до ученого дошло, в чем дело, Бородавку будто разорвало изнутри. Кровавый фонтан брызнул во все стороны, расшвыривая обломки костей и мяса. В лицо Митину ударило теплым, залепило глаза. Он хотел остановиться, но почувствовал, как самого приподнимает над землей, а потом медленно-медленно, будто в замедленной съемке, но неумолимо начинает раскручивать через голову. А внизу собирались тощие длинные псы, и шкура у них была в волосяных ошметках и коричневых струпьях.

* * *

— Подождем еще, — сказал капитан, вытирая рукавом лицо. — Вдруг еще рядом бродят.

Но из тьмы тоннеля больше не раздавалось ни звука. Если не считать шума огненного фонтана рядом.

— Надо проходить, — капитан указал на фонтан, — без вариантов.

Левко, возбужденный недавним боем, похоже, прямо-таки рвался вперед. Но капитан умерил его пыл:

— Ты не снорк, не перепрыгнешь. Накроет — задницу подпалит и без потомства останешься. И это если повезет еще.

А пробраться и правда было не так легко. Огненные струи били не через равномерные промежутки, а абсолютно хаотично, причем, паузы выдерживались не больше секунды. Минуту погудит — на секунду умолкнет, но не успеют языки пламени погаснуть на противоположной стене — как фонтан с новой силой ударит. Потом еще немного погудит — внезапно перестанет — и сразу опять захлещет.

— Вот что, Левко, если…

Но замолчал, передумал закончить фразу.

— Так что?

— Нет, ничего, Левко. Будем прыгать. Сначала я. Если не получится — ты уж дальше сам, смотри по обстоятельствам. Хочешь, откапывайся с той стороны, хочешь — тоже прыгай.

Они подошли ближе, насколько позволял жар, капитан пробормотал что-то про невозможность разбежаться, а то вот сейчас бы… И вдруг шум оборвался. На секунду, не больше. Но этого было достаточно. Капитан быстрым прыжком дернул свое тело вперед и приземлился, перекатившись через плечо. А в следующий миг его заслонила плотная стена огня.

— Есть! — крикнул капитан, — лови момент, Левко, перед тем, как погаснуть, оно шуметь перестает. Как услышишь — так прыгай и не думай. Сразу прыгай — не думай!

— Ясно, товарищ капитан, я прыгну, у меня получится.

Сначала Левко думал, что поймает ту самую паузу среди монотонного гула раскаленного газа, но, когда струя перестала бить, то не уловил никакой разницы. Только темнота надвинулась — а в следующую секунду все впереди вновь заслонило белым. Он даже не увидел капитана, находившегося теперь по ту сторону огня. То ли глаза к темноте не привыкли, то ли тот просто отошел, чтобы не мешать прыжку.

— Ну что же ты? — послышался голос с той стороны.

— Я не успел!

— Будешь с женой дома не успевать! — голос капитана прозвучал зло и нетерпеливо.

Вот о жене Левко в том момент думал меньше всего: у него ее просто не было, не успел. Он много чего не успел. И сейчас, стоя у края огненной стены, кажется, только сейчас, понял, что не успел. Прыжок — и потом успеет все. Или ничего больше. И как капитану удалось это — с ходу, будто невзначай? Только что бормотал себе под нос — и вот уже прыгнул.

И тут он явственно — нет, не услышал, а почувствовал, всем телом почувствовал — гул стихает. И вот через мгновение огонь отступит. К горлу подступил тошнотворный комок, но Левко решился. Сильно оттолкнулся от внезапно размягчившейся под ногами земли и бросил свое тело — вперед.

Грудь пронзило тысячами игл, в лицо ударило горячим. «Нет, — подумал он, — это не конец, так не может быть, еще слишком рано…» Но все происходило именно с ним, Витькой Левко, и это именно его пылающее тело отбросило к противоположной стене, а потом жгло и жгло огненным потоком. Он попытался вырваться из раскаленных клещей, но никак не мог понять, в какую сторону отползти. Только обрывающейся ниточкой сознания в полной темноте увидел свою младшую сестру на диване. Она сидела за уроками, поджав ноги под себя. А он пришел сказать ей…

— Ах ты, чтоб тебя… — капитан закрыл глаза и отвернулся. Когда снова открыл, то уже пробирался вперед, в сырую темноту тоннеля. О погибшем Левко думать не хотелось: в конце концов, в Зоне очень многие находят себе могилу. За проведенные здесь полгода он видел много смертей, а до того — в Чечне. Так что смерть считал почти атрибутом службы. Не сказать, чтоб привык, но и трагизма не чувствовал. И сам убивал много раз. Прицелился в противника, надавил на спуск — цель поражена. Такая вот мужская работа — стрелять в цель. Если вдаваться в лирику — впору спиваться. А он просто не думал. Сначала усилием воли, а потом по привычке — не думал. И точка.

В конце концов, и отстрелянные ими снорки когда-то были сталкерами и живыми, теплыми людьми. Но пришла пора — и нет места размышлениям, только металл спускового механизма, прицел и враг с той стороны прицела. И, если противник окажется с этой стороны — будет поздно.

Да и ассенизатор не думает о судьбах людей, чьи отходы он убирает.

Такая вот мораль.

И сейчас капитан по привычке отбрасывал мысли о только что двигавшемся рядом Левко, о его шагах за спиной, о звуке его голоса, всего несколько минут назад звучавшем в этом мире. Хотя… получается, что все-таки думал — раз голос вспомнил.

Это не важно. Важно что впереди. Он теперь попал в совершенно не знакомое место, и одному Богу известно, какие сюрпризы заготовлены Зоной. Думать можно будет потом, сидя за стаканом в каптерке у Журавлева, сейчас же поставлена боевая задача — выбраться.

На всякий случай проверил КПК. Нет, связи все еще не было. И вообще, по картам, никакого тоннеля тут быть не должно. То ли совсем древние технические коммуникации, то ли… то ли черт знает, что. Газ по трубам…

А потом произошло странное. Часы стали показывать обратное время. Часы хорошие, армейские, так что на сбой механизма грешить нечего. Да подобной ерунды и с самыми дешевыми часами не случится. Просто когда он посмотрел на них, то показалось, будто стрелки отодвинулись назад. Присмотрелся: нет, секундная стрелка мерно текла по циферблату в положенном ей направлении. Но, взглянув на часы через какое-то время, понял, что они ушли назад на целых двадцать минут. Хотя секунды по-прежнему бежали вперед. Магнитная аномалия? Не могло же и правда время идти назад. В таком случае, и Левко ожил бы…

— Товарищ капитан, — это его голос прозвучал сзади, невнятно и грустно.

Капитан остановился, как вкопанный, прислушиваясь к малейшему шороху из темноты. Казалось, вот-вот из глубины тоннеля выйдет мертвый рядовой и укоризненно посмотрит прямо в глаза…

— Чушь, — громко сказал капитан, но очередь на всякий случай все же дал. Нет, не призрака он боялся — мало ли какой мутант замаскируется под Левко. А пуля — самое универсальное средство. За все время капитан не видел ни одного мутанта, которого невозможно уложить пулей. Даже Полтергейста можно — уж на что тварь выносливая.

Но пули трассой ушли в никуда. Никто из темноты не вывалился и не вскрикнул. И уж конечно никакого Левко не возникло.

Чтобы не стать жертвой какого-нибудь отравления, капитан натянул противогаз и, хотя дышать и ориентироваться стало заметно труднее, продолжил путь.

Потом слабенько напомнил о себе детектор аномалий. «Этого еще не хватало», — подумал капитан. Аномалия в узком проходе — что может быть неприятнее. Проделать такой путь только для того, чтобы вернуться назад и начать раскапывать завал на входе? Судя по сигналу, поле было не сильным. Вполне преодолимо в компенсаторном костюме. Но такового у капитана не было. Штатное снаряжение для неглубоких рейдов — не предполагалось, что все так обернется.

Держа детектор на вытянутой руке, капитан медленно пошел вперед. Да, вот и зона воздействия, очерчена хоть и слабо, но вполне различимо. В свете фонарика углубление, проделанное аномалией в земле, почти не заметно, а вот левая стена тоннеля деформирована прилично. Справа воздействие слабее, стена такая же, как и везде. Артефактов не наблюдается. Хотя и не до них сейчас — протиснуться бы. Ясно, что протискиваться придется с правой стороны. Уж очень назад поворачивать не охота. Если повезет — то просто поболтает, аномалия ведь дохлая почти. Тут уж, как говорится, дай Бог ноги. Как почувствуешь, что затягивать начинает — изо всех сил цепляйся за что хочешь — и рвись наружу. Попадал он в такие переделки. Потом, правда, и кровь носом, и вообще тошнота рвотная, но цел останешься. Ничего, тут еще ничего, протиснуться можно.

Капитан прижался к стене тоннеля и даже вобрал живот едва не до самого позвоночника. Противогаз снял, чтобы коробкой не зацепиться. И вот оно — дыхание аномалии — будто воды касаешься, только невидимой, и сопротивления гораздо меньше, чем у воды. Сразу почувствовал, как наливаются кровью глаза. Это лицо вошло в зону воздействия. Из заложенных ушей потекло за воротник. Капитан приоткрыл рот, чтобы хоть как-то выровнять давление, и быстро, но осторожно стал боком продвигаться дальше. Теперь кровь полилась и из носа, глаза, казалось, превратились в тугие раздутые шары, никак не меньше мячей для тенниса. Это пройдет — как только минует аномалию — давление восстановится.

Тут еще и дозиметр затрещал. Плевать — на то антирад есть, за две минуты до смерти не облучишься. Краем глаза заметил у противоположной стены присыпанные обломки винтовочного приклада. Глухо стучало в ушах, голова изнутри стала будто перенакачанный мяч. Как в школе было… даст физрук волейбольный мяч накачать… ты его качаешь… качаешь… и самому интересно… что… потом… будет… оглушает хлопок… физрук орет…

— Товарищ капитан, — послышалось над самым ухом вкрадчиво.

От неожиданности капитан повернул голову на голос, и этого было достаточно. Шею резко вывернуло, а туловище стало поднимать вверх, вверх… Он попытался противиться этому движению, но голову так сильно сдавило изнутри, что тело само собой обмякло и лишилось всякой воли. И мысли пропали. Все. А обломки приклада в грязи быстро приближались.

* * *

Еще одно белое утро раздвинуло такой приятный и уютный сон, в котором никуда не надо было спешить, не выходить в лютый мороз окружающей среды… Митин бросил боковой взгляд на часы. Половина девятого. Так хорошо было только что сидеть у речки и поджидать поклевки, такой жирной и настойчивой поклевки. Но секунда — и ты уже по другую сторону той реальности. И надо выползать из нагретых внутренностей одеяла, чтобы потом тащиться за пять километров по дикому январскому морозу на автоплощадку.

Но — надо. Он сам себя обрек на такие мытарства, когда еще летом записался в автошколу. Все друзья и знакомые давно были «при колесах», а он все откладывал и откладывал. Сначала одно, потом другое, а потом стало ясно, что, если не возьмется за этот процесс всерьез, то найдутся и третьи, и четвертые причины, на самом деле главной из которых (а пожалуй, что и единственной) являлась — лень.

Теперь до экзамена оставалось не больше недели. Пять дней, если быть совсем точным. Три месяца позади — упорных тренировок с инструктором, бдений до ломоты в голове за билетами категории «В»… К тому же, на все это, как часто и бывает, на все это так не вовремя накладывались дела в институте… В общем, завал. Часто он и сам был не рад, что ввязался в эту «авантюру» — как называл про себя свое обучение в автошколе. Ведь даже машины нет. И когда будет — не известно. Расхлюстанные вдрызг «копейки» и прочую рванину он покупать не хотел: знал на примере друзей, каково потом бывает возиться с полуживым металлоломом. А на новую — даже отечественную — копить пришлось бы несколько лет.

«Хотя права ведь в любом случае не повредят, — рассудил он, — вдруг да и явится чудо в виде незапланированного пополнения бюджета. А я уже во всеоружии — иди в магазин и покупай».

Но даже незапланированного чуда в планах на сегодня пока не намечалось. Нужно было выдергивать себя из постели — лучше сразу и окончательно, потом завтракать, потом… эх, можно позвонить инструктору и посетовать на нехватку времени, головную боль и насморк… И станет тогда легко и просто жить на этом свете сегодня. Но — только сегодня. Завтра появится сожаление о неиспользованном дне тренировок, досада на свою слабовольность и вообще… Он знал, как это бывает и не любил себя в такие моменты.

Митин решительно выдохнул и поднялся. Холодно. На улице мороз за тридцать — не шутка. Появилась слабая надежда, что сегодня не заведется мотор и тогда он на законных основаниях проведет этот день дома, и не будет никаких претензий к самому себе. Но знал — будет. Ведь он только обрадуется тому, что не заведется мотор, но никак не огорчится. Следовательно, опять же проявит слабость.

Кофе, густой и пахучий, с молоком и сахаром, прояснял мозги и приподнимал настроение. И белое утро за окном казалось чище, и предстоящая поездка представилась как лишняя возможность побыть за рулем самого настоящего автомобиля — когда потом еще водить доведется?

Звонок инструктору. Все в порядке, движок завелся, можно ехать. Снега вот правда намело на площадке за ночь — придется снова пробивать. Но это мелочи. Если выполнит все упражнения по снегу — то на экзамене точно не оплошает.

Зато как на внутреннем оплошал! Последнюю стойку на «змейке» вообще мимо проехал — благо экзаменатор отвернулся в этот момент, не заметил; на параллельной парковке прямо «задницей» въехал в правую вешку — рано поворот заложил; в «гараже» тоже… Только вот «эстакаду» и сдал, но перед линией перенервничал и так резко ударил по тормозу, что инструктор едва с матом не вышиб лобовое стекло. До экзамена в ГАИ допустили: автошколе тоже свой процент выпускников сбивать ни к чему; да и не охота потом валандаться, доучивать… Пусть новички сами разбираются, как хотят. Вот если б не зимние каникулы на две недели — точно в ГИББД завалился. А так — счастье в виде двухнедельных тренировок.

Зато теорию сдал на все сто, без единой ошибки. Что же, не зря себя мучил по два часа в день за билетами. Так что за теорию особенно не беспокоился, хотя и не расслаблялся, по-прежнему ежедневно повторял все билеты. Тем временем, «час Икс» приближался.

Митин натянул на себя два свитера и под брюки — спортивные штаны. Сверху накинул легкую куртку: в дубленке за рулем крайне неудобно, а мороз снаружи тот еще. Постоял с полминуты у двери — так не хотелось выныривать из квартиры в промерзшую прорубь улицы…

Надо.

Белая улица, белые сугробы, белые ветки. Редкие машины дымят белым. Людей не видно — все сидят по теплым квартирам. Сугробы крыш сельских домов, как и машины, испускают белый дым. Прямо вверх — мороз крепчать будет. Морозы уже целый месяц стояли. Как пришли во второй половине декабря — так и остались здесь и, похоже, на всю зиму. С нетерпением ждали весны. Самое худшее время для автошколы он выбрал — осенью проселочные дороги развезло в грязи, потом долго не выпадал снег, а теперь вот выпал — и покрыл все зимние нормативы. И мороз еще.

Транзитный автобус из Рязани должен был пройти примерно через пятнадцать минут, но Митин всегда выходил заранее: лучше уж подождать немного, чем опоздать. Но эти пятнадцать минут нужно было топтаться внутри насквозь промерзшего воздуха. Недавно здесь, на этой остановке, у него едва не произошел удар холодом. Внезапно дрожь пробежала по позвоночнику — ни до, ни после он не ощущал ничего подобного — все тело замерло и неприятно свело судорогой. Он понял тогда, что означало выражение «промерзнуть до костей». В то утро действительно — до костей. Но свой час тренировок все-таки отъездил. А вечером отпаивался малиновым чаем.

И на остановке он был совсем один. Даже собаки не бегали. Опять со слабовольной надеждой подумалось: а что если автобус не придет…

Но он пришел. Обвитый белыми клубами, остановился. Митин порадовался, что минут десять получится погреться, ибо уши и нос уже серьезно прихватывало. А брат на работу за пятнадцать километров в школу каждый день в любую погоду… У него кончики ушей однажды почернели — шел три часа пешком по двадцатипятиградусному морозу. Детишки удружили.

— Все собрались? — спросил водитель школьного автобуса.

— Все, все, — зазвенели детские голоса.

— А учитель ваш где же?

— А он уже уехал.

Хотя знали, что брат еще в школе.

И уехали. А брат пошел пешком.

Митин тогда посоветовал влепить «двойки» в году всем «шутникам». Но такие порядки в школе устроили: за каждую «двойку» приходилось отписывать кучу бумажек, отчетов, выслушивать нотации о необходимости улучшения качества преподавательской деятельности… В общем, как сказал сам брат:

— Это я не им «двойки» поставлю, это я себе их поставлю.

На том инцидент и был исчерпан.

Митин подумал, что, как только купит машину, будет возить брата каждое утро на работу. Только вот институт закончит. Еще год остался. Зовут в аспирантуру, наверное, нужно было соглашаться. Но — что-то не то все, не то… Иные только мечтали о подобной возможности, невзирая на всякие «то или не то», а он вот — «с жиру бесился».

Только вот что «то» — и сам не знал. А ведь должно было быть что-то его то самое. Ради чего стоило жить, однажды родившись. Уж конечно не для аспирантуры.

Газ, сцепление, газ, сцепление — красная «Девятка», скрипя салоном, пробивала себе колею в глубоком снегу. От тугого сцепления свело ногу, но Митин упорно качал педаль, инструктор с одобрением кивал головой, но молчал. Но на параллельной парковке все-таки заглох. Сцепление не дожал. Можно было, конечно, списать на непробиваемые залежи снега, но Митин в сердцах хлопнул по рычагу передач: не получается!

Через пять дней все на той же «Девятке» он изо всех сил вдавил в пол педаль газа — рано снял ручник — и, когда въехал на эту чертову эстакаду, понял, что экзамен сдан.

* * *

Боль во всем теле не давала пошевелиться, в голове мельтешили белые искры, но Тополь понимал: если видит эти искры, то живой. Постепенно сквозь боль проступали воспоминания: Звезда, аномалия, карлики… Он попытался пошевелить конечностями. Удалось. Вспомнилась оторванная рука, а потом рассказанную кем-то историю, будто парализованным кажется, что они двигают руками и ногами, а на самом деле… Изо всех сил распахнул глаза и удивился: все на месте. И рука. И даже шевелится. Дальше думать не хотелось, он просто закрыл глаза и отдался течению потока. Не имело значения, где он и какая тварь бродит рядом — все не важно, все потом. Сейчас не хотелось ни думать, ни что-то понимать. Тело на месте, и оно живое. А большего пока и не надо.

Не надо… не надо. Лежать… пусть все случится потом…

Так лежал он час или два, или только десять минут — ощущение времени пропало. Только по тому, как искры по-прежнему мелькали, понимал: все еще пребывает в сознании. И оно не ускользало. Потом искры померкли, боль по-прежнему оставалась сильной, но уже позволила пошевелиться. Тополь даже почувствовал сырую одежду на себе. Да, вымок, когда от карликов отползал. Карлики!

Он распахнул глаза — голова раскололась на две равные половинки, как раз посередине лба. Ослепительный, такой ослепительный свет. Крыши домов. Жгучий пух на столбах. Неподалеку Электра змеит свои бледно-голубые щупальца.

Так, по порядку. Сначала было поле из аномалий, потом камень, потом — потом он очутился здесь. Кто-то нашел его, истерзанного Каруселью, и отнес в безопасное место. Да, и руку пришил заодно. То, что руку оторвало, — это точно помнил. Но вот же она, рука, вполне себе работает, и каждый палец слушается.

Или в пространственную аномалию угодил — вот и перенесло.

Да какого черта гадать! Он жив и цел. Так что еще надо? Немного отлежаться — и дальше. Схрон ведь еще не перепрятал, а про то поле — и думать забыть. Второго такого везения не будет. Но надо бы разобраться с местонахождением. Достал КПК. Стекло треснуло, потекший экран выдал лишь чернильное пятно. Хуже было то, что ни одной аптечки и антидота не обнаружилось. Тот, кто сделал доброе дело и оттащил его от аномалий, не погнушался и добром. Но оружие оставил. Странно.

Тополь с трудом поднялся и попытался сделать несколько шагов. Как ни странно, ему это удалось. Уже маленький подвиг. Хотя каждый шаг и отдает болью во всем теле, идти все же можно, и даже искры в глазах не прыгают. А идти надо. Только бы разобраться сначала, куда занесло. Каким ветром — на то Тополь решил попробовать ответить после, когда окажется в лагере. На своем горбу неизвестный доброжелатель долго тащить его не мог, значит, бросил в ближайшем поселке. А какие здесь ближайшие поселки? Кроме базового лагеря — никаких. Иловница? До Иловницы никакой доброхот не попрет восемьдесят килограмм живого веса. Да и деревня, как и Копачи, в земле по самые крыши, только недавно кто-то стал раскапывать. Или просто почва проседала. Только сталкеры, бывавшие в тех местах, рассказывали: дома из-под земли все больше и больше вырастали.

Значит, в любом случае надо идти на юг, в противоположную сторону от Четвертого. Куда-нибудь — да попадет.

* * *

Митин весьма ощутимо плюхнулся на землю и с недоумением посмотрел вокруг. Только что его вертело в Карусели, а вот теперь отпустило. Но находился он совсем в другом месте. Пейзаж все еще вертелся в глазах, тупо болела голова, но аномалия отпустила — и это было чудом. Ученый ощупал себя для верности — все части тела на месте. Только вот КПК с детектором разбило. Пистолет зажат в руке, целехонький. И то хорошо. Он сделал несколько шагов и даже попрыгал на месте — нет, переломов и вывихов не было.

А места незнакомые. Лес чернеет вдали, кругом поле. Компас крутило в разные стороны — аномалия, понятное дело. Телепорт. Куда же выбросило? Митин никак не мог сориентироваться. Только бы не в центр Зоны, не к АЭС. Тогда пробиваться к базе — чистое самоубийство. Впрочем, Телепорты редко выбрасывали далеко. Обычно не дальше километра.

Вокруг пусто, ни собак, ни зомби. Хотя теоретически собаку могло выбросить следом. Или ему просто страшно повезло. Когда вертелся в Карусели, случайно задел соседствующий Телепорт. Могло и просто разорвать. Как Толика. Эх, Толик!

Митин по привычке потянулся к детектору, чтобы прощупать пространство впереди, но взглянул на затянутый белыми трещинками дисплей и с досадой отшвырнул теперь бесполезную железку. Детектор моментально разорвало, и обломки разлетелись во все стороны. Вот ведь как — аномалия прямо под носом. Напоследок прибор все-таки выполнил свою функцию: аномалию указал. Теперь только на подшипниках идти придется да на глаза свои надеяться. Мешочек с металлическими шариками Митин всегда брал в рейды. Так, на всякий пожарный. Дедовский способ с болтами действует безотказно даже там, где отказывает электроника.

Первые сталкеры без детекторов в Зону шли.

Теперь в снорках бегают.

Становиться же снорком в планы Митина не входило. Вернуться на базу, пусть к Сахарову сегодня и не попадет, не беда. В лес он, конечно же, не пойдет. На юго-запад надо. Ученый медленно двинулся в намеченном направлении. Судя по солнцу, до темноты в запасе часов пять имеется. Даже в таком темпе до базы добраться вполне реально, если только не случится большого крюка.

Вспомнил, как Филимонов рассказывал: однажды два километра по свежей Зоне целые сутки шел. То аномалии, то зомби, то кровососы в поселке заревут…

Только вспомнил о поселке — как вдали зачернели крыши. Постарался припомнить, что за населенный пункт может быть в этом районе. На Дитятки — не похоже. Если Дитятки, то до военного блокпоста рукой подать, а военные ученых не трогают. Ярко-оранжевый комбинезон заметят издали — стрелять не будут.

Только не Дитятки это: блокпосты издали и видно, и слышно, а тут… По мере приближения, становилось ясно: поселок абсолютно пуст. Никаких указателей также не наблюдалось. Митин решил, что в любом случае стоит осмотреть населенный пункт, нередко сталкеры устраивали лагеря именно в селах: все крыша над головой, пусть почти все дома и «грязные», но несколько пригодных найдется.

И он прибавил шагу.

* * *

Мотор натужно взревел, выдирая грузовик из грязевой трясины.

— Давай, давай! — закричал капитан, слыша из-за холма нехороший топот десятков ног. — Давай, милый, они уже близко!

Но водитель и без того знал, что «они близко» и изо всех сил топтал педаль газа. Грузовик повело задним мостом — и вдруг каким-то чудом вынесло из ямины. В этот самый миг на холме появился первый снорк. Его вытянутая тощая фигура черной птицей распласталась в прыжке фоне заходящего солнца. Капитану почудилось, что это инопланетное существо с хоботом бросается в атаку. За первым показалось еще особей пять, но, судя по топоту за холмом, их было куда больше.

Грузовик рвануло вперед, и капитан не удержался на ногах, покатился по дощатому настилу кузова. Рыкнула вторая передача. Капитан, не обращая внимания на ушибленный затылок, бросился к станковому пулемету и открыл огонь. Это было невообразимо: целое стадо снорков, никак не меньше трех десятков, вывалилось из-за холма. И черт дернул сунуться в эту треклятую Кишку! В объезд подались бы — так давно были бы на месте, но хотели выгадать бензин и время — и понесло их через долину — Кишка Зоны — гиблое место, тут и вездесущих сталкеров-то не каждый день встретишь.

Сначала логовище снорков растревожили, потом в яме застряли. Еще минута — и разорвали бы. Теперь неслись по рельсам разбитой железной дороги, рискуя в любой момент опрокинуться.

Пулемет трясло в грохочущей дрожи, из-за тряски капитан не мог прицелиться, да и какой тут прицел, если целая толпа сзади — стреляй в кучу, авось попадешь в кого-нибудь. И он, с упоением слушая рев и визги снорков, продолжал вколачивать пулю за пулей в эту ревущую окровавленную массу. Ошметки крови и внутренностей взметались вверх, но стадо не отставало. Не сбавляя скорости, машина влетела на мост. Слева и справа зиял обрыв, затянутый пеленой коричневого тумана. Часть снорков, не удержавшись на краю, крупными прыжками понеслась прямо в пропасть, остальные продолжили погоню.

Вдруг грузовик развернуло на сто восемьдесят градусов, пули искрами застучали по железным опорам моста, потом перед глазами капитана промелькнул вздутый шар аномалии и уплыл куда-то вправо. Машина сильно накренилась, постояла так некоторое время, будто раздумывая (или это только показалось капитану…), а потом с грохотом перевернулась на бок. Капитан вывалился из кузова и почувствовал, что не может дышать. Сорвал противогаз с передавленным шлангом — уж если сожрут снорки, то радиации бояться смысла нет. Дверь кабины дернулась вверх, показался водитель, тоже без противогаза, с окровавленной головой.

— Бегите, товарищ капитан, я их задержу!

Капитан дернулся, но остановился себя: не дело бросать раненого. Да и куда бежать — от этих все равно не скрыться.

Первая граната разорвалась прямо перед снорками, разметала куски тел, одежды… Капитан выдернул кольцо из второй и, прицелившись, бросил ее в самую гущу мутантов. Раздался грохот — и снорки как-то вдруг перемешались. Одни устремились назад, другие все еще продолжали напирать. Капитан сорвал с плеча автомат и полоснул долгой очередью. Теперь почти все обратились в бегство. Краем глаза заметил, что водитель завалился на спину и притих. Капитан бросился к нему:

— Толя, они бегут! Они сейчас все побегут у меня!..

И бросил еще гранату.

Несколько уцелевших снорков визжа подались назад, оставив на мосту окровавленные клочья своего стада.

Капитан наклонился к водителю. Тот бессмысленно шарил глазами перед собой, по лицу бежали жирные полоски густой крови.

— Черт, и угораздило же тебя…

Из штатной аптечки перевязал раненому голову, вколол антирад и обезболивающее. Потом водитель потерял сознание.

До блокпоста было никак не меньше десяти километров. Через кишку и одному-то пройти — подвиг, а с раненым за спиной… Капитан прикинул, что потребуется часа три — и это при удачном стечении обстоятельств. К полуночи, значит. Но в темноте идти опаснее вдвойне. Оставалось либо ждать утра, либо…

Он отогнал эту мысль. Нет, бросать никого он не будет, оставить здесь одного раненого и беспомощного человека — лучше уж пристрелить сразу, по крайней мере, смерть будет мгновенной.

Капитан попытался протащить обмякшего водителя, но тот упирался; должно быть, в бреду почудилось, что волокут мутанты.

Еще через несколько шагов затрещал дозиметр.

В стремительно сгущавшихся сумерках вдали подсвечивались аномалии. Отсюда казалось, что все пространство впереди мерцает их мертвенно блеклым сиянием.

Нет, не дойти.

Капитан попытался связаться с блокпостом, но рация только шипела статическими разрядами — Электры давали сильную наводку.

— Прости, Толик, — капитан приставил к виску раненого дуло автомата.

Руки тряслись.

В низине ухнула какая-то зверюга, должно быть, выходившая на ночную охоту.

— Прости… не могу!

Нет, он не мог застрелить беспомощного человека. Беспомощного врага — мог бы. Но Толика, который еще утром весело сбивал с колес комья грязи, а потом изо всех сил крутил «баранку», унося их от снорков… А еще в ушах стоял его отчаянный крик «Бегите, товарищ капитан, я их задержу!»

Теперь же Толик тяжело дышал на насыпи, и из набухших бинтов сочилась кровь.

— Я приду, я вернусь, сегодня же вернусь, слышишь, вернусь.

Капитан зашатался вперед по рельсам, оглянулся, не останавливаясь, и скоро его фигура исчезла в темноте.

На блокпост он пришел в половине четвертого утра. Такой измотанный, окровавленный, что часовые поначалу немало удивились: что за сталкерюга прет прямо на пост, и едва не открыли огонь. А еще через полчаса пьяный майор посылал его в известном направлении и говорил, что все БТР на выезде и горючего нет, и вообще — зачем их понесло в самую Кишку, а не «там, где все люди нормальные ездят».

Когда к полудню капитан с небольшой группой вернулся на мост, грузовик по-прежнему лежал на боку, и вокруг разметались трупы изувеченных снорков. Тела рядового Анатолия Гуляева обнаружено не было, поэтому рапорте он был признан без вести пропавшим.

* * *

Капитан с удивлением обнаружил себя лежащим на жестком деревянном полу какого-то заброшенного дома. Дико трещал дозиметр, в голове не менее дико разрывалось все, что там только могло разрываться.

Он вскочил на ноги и, несмотря на непонятную слабость во всем теле, сумел все-таки вывалиться из фонящего дома. Вокруг среди буйных зарослей чернели полуобвалившиеся деревенские дома и хозяйственные постройки. Было абсолютно не понятно, каким образом вдруг из подземелья его вынесло на поверхность. То, что не терял сознания, — в этом капитан не сомневался. Он помнил каждую секунду. В памяти всплыли рассказы о так называемых Телепортах. Самые безбашенные сталкеры даже используют их как средство передвижения в Зоне. Иного объяснения капитан просто не находил. Да и не было желания находить: в голове шумело, а изнутри будто бы било кувалдой в такт пульсу, во рту ощущался горьковатый привкус — верный признак облучения. Капитан вколол дозу антирада и с досадой заметил, что детектор развалился на куски. Местоположение не известно, так что сколько придется топать до своих — одному Богу известно. А без детектора же такой путь становится ой как непредсказуем.

Хорошо хоть, что автомат с боекомплектом на месте.

В сизом небе занималась тонкая полоска утра. Тихо вокруг, даже ветра нет. Темные кусты и деревья молчаливо окружили бесцветные осевшие дома, издали не понятно — Жгучий пух это или просто ветки свисают.

Капитана вырвало. Похоже на серьезное отравление. Или облучение. Черт, не могло выбросить где-нибудь в более подходящем месте, ведь обязательно в самый фон вынесло. Рация, должно быть, осталась там, в подземелье. Зато вынесло наверх, а то не известно, сколько пришлось бы блуждать в тоннелях.

Компас крутило во все стороны, так что от него толку тоже не было. Хотя, по солнцу выбрать основное направление — плевое дело. Сейчас утро — значит, до темноты точно куда-нибудь можно добраться. Или на случайный рейд сталкеров набрести. Конечно, с простой сталкерней военные «на ножах», но тут уж выбирать не приходится, все ведь люди, должны вникнуть в положение…

Превозмогая тошноту и страшную головную боль, капитан повлек свое тело по пустынной заросшей улице. Дома вокруг качались и, казалось: то надвигаются со всех сторон, то наоборот расступаются. Опираясь на автомат, он прошел почти до самого края деревни, но здесь силы окончательно покинули его.

— Вот только полежу… совсем немного… — капитан говорил сам с собой, чтобы не потерять сознание. Было даже почти хорошо — вот так лежать в высокой траве и смотреть на светлеющее небо. Но еще лучше глаза совсем закрыть, отдаться мерной качке, поплыть по волнам. Пусть Зона, пусть мутанты — они подождут, они не помешают плыть… Утка-нырок, дуплет, утка-нырок и терпеливая засада в камышах… В лодке, в камышах… Утка-нырок…

— Эй, служивый, ты живой что ли? — послышался хриплый голос откуда-то издалека.

Капитан простонал и разлепил глаза.

Над ним стоял высокий человек в сыром сталкерском комбинезоне и легонько пинал носком ботинка.

— Живой, — удостоверился сталкер и наставил дуло «Винтореза».

— Я где? — прошептал одними губами капитан и закашлялся. — Я где? — повторил уже громче.

— Вот и я хотел то же самое, — задумчиво произнес человек. — Занесло, понимаешь, а куда — понять не могу.

— И тебя тоже?

Капитан приподнялся и сел, сталкер отошел на несколько шагов и оружие не убрал.

— Да не бойся, я стрелять не буду, — сказал капитан, — не в том сейчас состоянии. Сейчас мне в госпиталь на койку, а не воевать с тобой.

Сталкер, впрочем, тоже выглядел не лучшим образом. Бледный, шатается, иссеченный подбородок трясется.

— Мало вы что ли нашего брата положили…

Капитан не стал возражать. Только немного удивился про себя тому, что утро, похоже, давно уж перевалило за полдень. Но он был готов поклясться, что не терял сознания. Как, впрочем, и в подземелье. А очнулся вот здесь.

— Как тебя звать хоть? — спросил капитан, чтобы разрядить возникшую напряженность.

— Зови Тополем.

— Лады.

— А ты кто будешь?

— Зови капитаном.

— Звание или так, погоняло?

— Ну пусть хоть погоняло будет.

— А, ну да, у вас ведь прозвища не в чести. У вас только упал-отжался.

«Упал бы ты сейчас у меня», — злобно подумал капитан. Этот сталкер ему определенно действовал на нервы, но, похоже, сейчас только он был живой душой в округе, а одному продираться через Зону не хотелось.

— Ты каким ветром здесь? — капитан постарался придать голосу более дружелюбный тон.

— А что, документы спрашивать будешь, ха!

— Да брось ты уже…

— Да уж, потрепало тебя, смотрю.

— Облучился, должно быть. Левко в подземке погиб, а меня сюда вынесло каким-то лешим, сколько пролежал — не знаю. А там фонило. Вот и валяюсь теперь…

Назвавший себя Тополем неопределенно хмыкнул. Потом предложил:

— Слушай, капитан, надо бы местечко для привала организовать. Мне обсушиться, тебе отлежаться, а утречком двинем каждый восвояси.

Капитан подумал, что это не самая плохая идея: если идти прямо сейчас, то шанс дойти в теперешнем его состоянии невелик. А вдвоем и переночевать можно — все не одному…

Привал разбили в уцелевшем сарайчике. Место чистое, не фонит, крыша над головой и постройка на вид крепкая — среди ночи балки не обрушатся на голову. Тополь наломал сушняка и развели костерок. Сухпаек разделили на двоих. Скоро по телу пролилось приятное тепло, и мысли тоже потеплели. Сталкер развесил на жердях свою одежду, его тело — жилистое и мускулистое — местами было прорезано рваными шрамами, видно, немало повидал в Зоне.

— Откуда награды? — поинтересовался капитан, указывая на шрамы.

— А… — отмахнулся Тополь, — из разных мест. Пошатаешься тут — еще не таких нахватаешь.

— Давно шатаешься?

— Года два уже, а это все, — он кивнул на шрамы, — больше по неопытности, попервоначалу. Совался куда не надо бы — вот и памятки на всю оставшуюся.

— Да… Я вот и на войне был, а порой того, что здесь насмотришься, ни на какой войне не увидишь.

— Чечня?

— Грозный, все два штурма.

— Да что вы там у себя на блокпостах видите-то? Сидите у себя в казармах, как у Христа за пазухой, жрач вам привозят, снарягу тоже. Это мы тут — крутимся.

— А кто ж вас сюда зовет? Сами небось приходите.

Тополь неопределенно помотал головой. Но было видно, что возразить ему нечего.

— И что тут, хабара на миллионы? Что-то не видел до сих пор никого, кто б из Зоны в золоте вышел. Вот в мешках и в «двухсотых» каждый день вывозят.

— Каждый сюда сам пришел — это правда, — кивнул сталкер, — и каждый здесь свое ищет. Но, в конечном счете, каждый сюда пришел за мечтой. Понимаешь — меч-той. Как и снаружи, всяк свою мечту лелеет. Просто Зона может дать иногда больше, чем там.

— Мечты, мечты… А у меня тут контракт — вот и вся мечта.

— Вот и держитесь особняком ото всех, потому как контракт. За колючкой да за заборами. Да и тебя, капитан, никто ж не тянул ведь контракт подписывать. Стало быть, деньги — твоя мечта.

— Деньги у всех мечта.

— Э, не скажи, некоторые сюда за идею приходят. Идут в самое брюхо Зоны и хабара оттуда не приносят. А зачем — спрашивается? А за идею — отвечаю.

— Любопытство свое удовлетворить.

— Пусть и любопытство, человек существо любопытное. Был тут такой сталкер — Бубен. Четыре или пять раз ходил то к Радару, то на Барьер. И ведь ничего с собой не приносил, возвращался — от его скафандра фонит, что от твоей свалки, а сам он едва на ногах держится. Оклемается — и снова туда. Много чего понарассказывал о тех местах.

— Чую, там он и остался…

— Да нет, не там остался. У него вообще непонятная история вышла. Это мне друган уже рассказывал, врачом был раньше. Как-то прибегают к нему под утро, говорят, мол, давай дуй к бармену, там Бубен не в себе, вернулся. Друган свои причиндалы схватил — и к бармену. А там этот Бубен на коленях стоит, головой о пол бьется, уж лоб в кровищу расшиб, никого к себе не подпускает, только бормочет про какого-то лысого, про антенны… Ясное дело, человек тронулся.

— Ну-ну, — не удержался капитан, — не будет по Радарам шастать.

— И бьется, и бьется башкой, — Тополь, похоже, и сам увлекся рассказом, так что не обратил внимания на едкое замечание капитана, — друган к нему хотел подойти, а тот пистолет вдруг выхватил, в рот вставил и мозги себе вышиб.

— Ух ты ж как…

— Да уж, видимо, почувствовал, что зомбем становится и в момент просветления решил свою судьбу.

— Большинство свою смерть находит в более бессмысленных обстоятельствах. А этот Бубен хотя бы за свою идею пострадал.

Тополь недоверчиво промолчал.

— Да нет, я серьезно. Он хотя бы искал что-то. Вдруг — тогда и нашел, только не смог рассказать. Близко уж очень к своей мечте продвинулся.

— Ну а что там на Радаре на самом деле — это, конечно, военная тайна?

— Я не знаю, — честно признался капитан, — нас строем не ставили и все секреты не рассказывали. Патрулируй свою землю — вот и вся задача. А только на Радар я и сам не пойду.

— Даже если прикажут?

— Не прикажут. Нас самих туда не пускают. И от лишних вопросов никто в восторге не будет.

— А если Радар — это и есть источник Зоны?

— Вот сходи и проверь, — капитан усмехнулся, — да нет, не думаю. Тогда получается, что Зона поддерживается искусственно, а какой смысл, если она каждый год такие деньжищи из страны вытягивает? Весь мир только со стороны посматривает, что здесь происходит. Но и денег на исследование выделять не спешит. У мира свои проблемы.

— Рано или поздно Зона станет общей проблемой, — раздался голос где-то сбоку, и они увидели, как в проеме возник невысокий человек в испачканном оранжевом комбинезоне ученого. Человек подошел ближе, всем видом выражая дружелюбие. — С каждым Выбросом Зона расширяется, так что поглощение сначала отдельно взятой страны, а затем и Земного шара — вопрос времени. Представляюсь: Митин, научный сотрудник.

— Из яйцеголовых, что ли? — отозвался Тополь.

— Пусть хоть так, — согласился подошедший, — заблудился вот, потом голоса услышал, заглянул на огонек.

— Ну проходи, коли пришел, — подвинулся Тополь, — места всем хватит. Пожрать нет ничего?

— Вот этого нет, думал, что вернусь затемно, а вот застрял…

Трое сидели у костра в заброшенном сарае, заметно сгустившиеся сумерки надвигались на затерянную в просторах Зоны безымянную деревеньку, и только зыбкое пятнышко костерка служило этим троим прибежищем от холода и опасностей ночи. Прокричала где-то в темноте невидимая тварь, воем отозвались у леса собаки, хлопнула аномалия, выбрасывая из себя куски неосторожной жертвы, змеились во тьме бело-голубые языки Электр. С востока надвигалась ночь.

Было решено дежурить у костра по очереди. Сначала Митин, потом Тополь, затем капитан; тому необходимо было выспаться: ослаб порядком, к тому же, снова открылась рвота.

Но ночь прошла спокойно, даже собаки, рыскавшие в окрестностях, не потревожили. Утром разделили скудные остатки военного сухпайка и решили выходить втроем.

— А там уж каждый своей дорогой, — подытожил Тополь. Он как-то сразу взял инициативу в свои руки. Ученый против такого первенства не возражал, а капитану, похоже, было самому до себя. Но держался он бодро.

Вышли из деревни, как только начал оседать утренний туман. Так легче ориентироваться, да и аномалия не застанет врасплох. Шли медленно, часто бросая впереди себя камни и подшипники; к тому же, капитан слабел и приходилось делать частые привалы. Разговаривать было особенно не о чем, перебросятся словом насчет обхода того или иного участка — вот и весь разговор.

Когда солнце перевалило зенит, вышли к еще одной заброшенной деревеньке. Никаких указателей не оказалось, поэтому гадать, куда именно пришли, было бесполезно. Решили пройти через деревню.

Сначала неладное заподозрил ученый. Потом и Тополь заметил, что «места, кажется, знакомые…» Капитану было не до окружающего мира, он едва передвигался, бледный и мокрый от пота, поэтому не высказал ничего. Но, когда вышли к знакомому сарайчику, и капитан не удержался от отборного мата.

— Вот и пришли, — Митин растерянно осматривал сарай, будто впервые видел.

— Не может быть, — процедил Тополь, — мы же по солнцу шли, а не абы как плутали.

Но факт был налицо: они вновь пришли в то же самое место, откуда вышли еще утром.

— С ума сойти, — сказал Митин и устало опустился на землю.

Капитан тоже обессилел. Крупные градины пота покрыли его землистое лицо, скулы отчетливо вырезались на фоне черных пятен под глазами. Он ничего не сказал, только мешком рухнул рядом с ученым и замер.

Тополь бормотал ругательства и пинал мусор тяжелыми ботинками.

— На самом деле, такое происходит, потому что у человека одна нога короче другой — вот и тянет его все время в одну сторону кругами… — начал было ученый.

— Знаем, — хмуро оборвал его Тополь, — не первый год ходим. Только тут другое… — он сосредоточенно прищурился и смотрел перед собой, что-то соображая. — Это салага в подмосковном лесу так заблудится, а здесь Зона, а я не салага.

— Идти надо, чего ж думать, — отозвался Митин, — вот передохнем только.

Тополь напряженно молчал, потом тихо сказал только одно слово:

— Зеркало.

— Что? — не понял ученый.

— Зеркало, — повторил сквозь зубы Тополь. — В него входишь и потом, куда бы ни пошел — возвращаешься в то же самое место, как будто от зеркал отражаешься.

— Не слышал о таком…

— Ты еще много о чем не слышал в своем бункере. Ты можешь ходить здесь хоть до смерти и выхода не найти. Будешь идти и идти, даже во всяких местах побывать, но наружу никак не выйдешь и в конце концов вернешься именно сюда, — он топнул ногой, указывая, куда именно.

— Откуда такое известно, если никто не возвращался из Зеркала?

— Возвращались. И даже какое-то время нормально жили. Потом переставали узнавать знакомых, потом могли ходить по комнате, тыкаться в стены, не соображали, куда идти. Будто снова в Зеркале оказались.

— А потом что?

— Потом так и жили, ничего не соображая. Если на большую землю не отправляли, то здесь, сам понимаешь, валандаться никто с такими не будет. Или в аномалию прямиком шли, или мутантам на обед.

— Как-то… не может быть такого… — неуверенно пролепетал Митин. Глаза его расширились.

— На свете много чего не может быть. Но оно есть.

— И как же выйти можно из этого Зеркала? Выходили ведь.

— Не знаю, шли — говорят — шли, а потом к знакомым местам вдруг выходили. А кто не вышел — тот уже ничего не расскажет.

— Ты сам таких видел или просто болтают?

— Сам не видел, но истории всякие ходят. Поди-ка разберись, что брешут, а что и правда.

— Все равно надо идти, — сказал ученый.

— Да уж понятное дело. Только как с капитаном быть?

Оба посмотрели на лежащего без движения попутчика. Капитан не двигался, только тяжелое дыхание выдавало в нем жизнь.

— Не жилец, — покачал головой Тополь.

— С лучевой можно несколько недель протянуть, даже в острой стадии.

— Вот как раз сомневаюсь, что у него лучевая, — заметил Тополь, — детектор-то не трещит, а то б за версту фонило.

— Отравился?

— Может, и траванулся, только чем — не понятно. Говорил, что в подземелье каком-то от Выброса с напарником прятались, потом от снорков отбивались, потом напарник погиб, а он в аномалию попал и вдруг здесь оказался.

— А я ведь и сам сюда почти точно так же попал… С Толиком, проводником, шли в лабораторию, от собак бежали, Толик в Карусель, а я — сюда.

— И я — в аномалию… Руку, показалось, оторвало. И вдруг лежу, рука на месте, а где я — не знаю.

— Странно как-то.

— О странном будем потом думать, если только это не Зеркало. Давай так. Этого, — кивнул на капитана, — здесь пока оставим, ты сходи за ветками для костра — чую, что еще одна ночь здесь светит, — а я прогуляюсь-ка вокруг — вдруг что интересное заметится.

Капитана оттащили в сарай.

— Вернусь часа через два, — сказал Тополь и исчез в густых кустах. Митин отправился к высохшим деревьям, видневшимся поодаль.

* * *

Капитан вышел из казармы, рядовой у двери отдал честь, но капитан не ответил — торопился. У КПП уже ждал открытый УАЗик.

— Заводи свой вертолет!

Водитель повернул ключ зажигания, УАЗик весело затарахтел.

Когда выехали на дорогу, догнали патруль, возвращавшийся на КПП. Тяжелые, облаченные в запыленные «Скаты», солдаты шли из глубокого патрулирования. За шлемами не было видно лиц, но капитан видел их — лица людей, вернувшихся оттуда. Поэтому не стал останавливаться, когда патруль не отдал честь.

Потом просекой. По разбитой дороге УАЗик завывал второй передачей и едва плелся, так что капитан порядочно наглотался пыли. Водитель чертыхался на чем свет стоит, а потом вдруг повернулся к капитану и посмотрел прямо в него окровавленными дырами вместо глаз:

— А снорки потом вернулись.

Капитан дернулся всем телом — и обнаружил себя лежащим на твердой земле. Над головой били пыльные лучи солнца.

Это снова была реальность. Он лежал в том же самом сарае, а пыльная дорога через лес осталась по ту сторону бреда.

Капитан приподнялся. Сильно мутило. Во рту наждачной бумагой застрял пересохший язык. И еще — он был совершенно один. Ни Тополя, ни ученого рядом не оказалось. Бросили сволочи — понял капитан и со стоном отвалился на спину. Подняться снова не было ни сил, ни желания. «Ну и пусть, — вяло подумал он, — и почти равнодушно, — все равно мне никуда не уйти». Он решил, что будет лежать, пока силы не вернутся. А потом… Потом нужно идти. Но не сейчас. Еще полежать, совсем немного.

Но внутри свербила обида — бросили. Как раненого на поле боя.

И он Гуляева бросил.

Но ведь вернулся, и тогда не было выбора.

Где-то над головой громко зашуршало, и капитан сжался, ожидая укуса или удара. Вместо этого послышались человеческие шаги. Он открыл глаза — ученый в своем ярком комбинезоне сваливал ворох сухих веток в пепелище костра.

— Ты здесь…

— Вот, как видишь, но я бы предпочел быть сейчас в другом месте, — ответил Митин.

— А другой где?

— Осматриваться пошел. Говорит, что в Зеркало какое-то попали, что отсюда выход только на тот свет или вообще выхода нет.

Что это за Зеркало. Капитан уточнять не стал. Ему было достаточно, что он теперь не один, можно снова забыться и отдаться потоку тошноты. Желудок скрутило, но оттуда не вышло ни капли. Только в голове глухо застучало сердце.

— Да и кстати, у тебя не лучевая, ты не фонишь. Так что отлежишься, я думаю.

Но капитан ничего не успел подумать по этому поводу, он снова провалился в бред.

* * *

Сначала Тополь шел к лесу, чтобы иметь перед глазами определенный ориентир, но впереди обнаружился целый рассадник аномалий. Прямо как тогда, у болота. Наученный вчерашним опытом, он не стал испытывать судьбу и повернул немного южнее, надеясь обогнуть «минное поле». А потом увидел это — гигантский прозрачный шар, низко нависший над землей. Шар переливался на солнце всеми мыслимыми цветами, как мыльный пузырь, а когда сталкер подошел ближе, то заметил в его стенках отражение леса и поля вокруг. Не было там только отражения самого Тополя.

Он подбросил болт — тот ушел в глубину шара и вдруг исчез. Совсем.

Смутная догадка забрезжила и стала перерастать в твердую уверенность. Так это и есть Зеркало? Или вход в него. Шар мог быть и просто Телепортом, но отражения на его поверхности наводили на мысль как раз о Зеркале. Впрочем, было крайне неприятно не видеть в нем себя самого. Тополь бросил еще один болт и явственно увидел его отражение. Потом болт исчез, так же, как и первый.

Явно пространственная аномалия, но куда ведет — а что если в еще одно Зазеркалье? В рассказах тех, кто вышел, никаких шаров не было. А этот — вот, прямо перед носом. Что бы там ни было, а это стоило поразмыслить и обсудить. Шагать прямиком в аномалию — на такое способен или дурак, или… впрочем, только дурак на такое и способен. Да и то, что они вернулись на то же самое место, еще ни о чем не говорит. Могли и вправду просто-напросто заплутать — как грибники в подмосковном лесу. Если не попробовать выбраться еще раз, ни в чем нельзя быть уверенными.

Тополь двинулся в деревню, уже отойдя на приличное расстояние, оглянулся. Шар висел на том же месте, но издали никакого отражения не замечалось.

— Странное явление, — согласился ученый, когда Тополь рассказал о зеркальной аномалии в поле, — и отражение тоже… Если Зеркало и существует, то весьма похоже, что это оно и есть. Эх, измерительную аппаратуру сейчас сюда — тогда можно было бы сказать больше.

— Чего болтать, когда даже жратвы нет, — подытожил Тополь, — окрест только собаки бегают. Но я их радиоактивное мясо жрать не буду.

— Вороны, — сказал ученый.

— Что вороны? — не понял Тополь.

— Французы в двенадцатом ворон и крыс ели. Но крысы тоже фонят, а вот вороны чистые, мы даже специальные исследования проводили, но до сих пор не понятно, как именно мутировавшим особям удается выводить радиацию из организма. Кстати, они и аномалии лучше всяких детекторов чуют. А вот Выбросы не научились пока, да. Полным-полно их валяется после по всей Зоне.

— Жрать захочешь — и французом станешь, — хмыкнул Тополь, — вы все изучаете, а мы этих ворон уже жрали, было дело.

— Я в ворону не попаду, даже из пулемета.

— Приманивать не на что, капитанову пайку доели. А хотя, попытка не пытка, — Тополь поднялся и весело отряхнулся. Только вот из моего «Винтореза» шмальнуть — одни перья и останутся.

Оба вышли из сарая и направились к деревьям на краю деревни, откуда доносились редкие вороньи крики. К деревьям подползали медленно, чтобы не вспугнуть добычу.

— Стоп, — прошептал Тополь, — дальше нельзя.

До дерева оставалась добрая сотня метров, так что попасть в птицу — пусть и такую крупную, как ворона, — мог только действительно умелый стрелок; но, похоже, им на этот раз повезло. Первая же пуля оторвала птице ногу, раненая, она шлепнулась в траву и отчаянно забилась. Стрелять во второй раз было бессмысленно — остальные с криком вспыхнули с деревьев и с гвалтом принялись кружить над деревней.

— Вот это я понимаю — выстрел! — восхитился Митин.

Тополь пожал плечом и свернул раненой птице голову.

— А на вкус, как сапог, — заметил через полчаса ученый, когда от костлявой вороньей тушки остались лишь перья, — и жарить нечего тут.

— Была б вода — супчику наварили, — мечтательно причмокнул Тополь. — Капитану бульончик не повредил бы, да.

— Чем больше о еде — тем больше жрать захочется. Надо бы пораскинуть мозгами, что за пузырь там такой висит. Если Зеркало, то, возможно, вытащили счастливый билет в обратную сторону.

— Неплохо б тебе самому сходить, взглянуть.

Сходили и взглянули. Митин тоже подивился невиданной аномалии, но предположения Тополя не смог ни подтвердить, ни опровергнуть.

Когда вернулись, капитан по-прежнему находился в бессознательном состоянии, только вскрикивал временами и тяжело дышал.

— Холодный, как ледышка, — заметил Тополь, потрогав лоб военного, — я думал, у него наоборот жар поднялся.

Митин покосился на капитана и вскрикнул. С тем явно происходило что-то неладное. Широко распахнутые глаза налились кровью, вены на лбу набухли, как толстенные канаты, изо рта вырывались короткие каркающие всхрипы. Внезапно посеревшая кожа пошла багряными пятнами, руки капитана судорожно вырывали траву с комьями земли.

— Агония, — хмуро сказал Тополь.

Митину не приходилось видеть предсмертных агоний, только сейчас что-то ему подсказывало, что это все-таки другое… Но подойти вплотную оба не решались. Жуткий вид капитана отталкивал и, в то же время, притягивал своим странным безобразием. Так продолжалось минуту, потом капитан замер в своей вывернутой позе и затих.

— Вот и все, — сказал Тополь и подошел к телу, должно быть, чтобы закрыть глаза. И тут же отпрянул.

Коричнево-серый, весь в лиловых пятнах, капитан резко поднялся и сел на землю, смотря в никуда кровавыми глазами. Тонкие алые струйки посочились по его щекам. Нет, теперь это был уже не капитан. Кто угодно — только не он. Митин подался назад и уперся в стену, Тополь схватил с земли «Винторез» и снял с предохранителя. Но капитан продолжал сидеть в своей неестественно выпрямленной позе, молчал и только бессмысленно ворочал глазами.

Тополь направил дуло прямо между этих страшных глаз.

— Стой! — крикнул Митин, — он же жив еще!

— Что-то мне подсказывает, что не живой он… — процедил сквозь зубы сталкер, но не выстрелил, а продолжал выжидать, прильнув к прицелу.

Уродливое существо, недавно бывшее капитаном, неторопливо поднялось и закачалось, удерживая равновесие, будто впервые училось ходить. Тополь был готов спустить курок в любой момент — стоило существу сделать хотя бы одно подозрительное движение. Но бывший капитан по-прежнему стоял и раскачивался, не издавая ни звука.

У ученого не выдержали нервы.

— Капитан! — вскрикнул он, и в напряженном воздухе его голос прозвучал как-то особенно громко.

Существо обратило глазищи в сторону Митина, но никаких проблесков сознания не отразилось в них. Утробно хрипя, бывший капитан неровной походкой двинулся на крик, ученый в оцепенении смотрел в приближающиеся кровавые глаза…

Тополь все-таки выстрелил. Но не в капитана, а предупредительным, пустив пулю у самого уха. Существо рыкнуло, на секунду замерло — будто в нерешительности.

— Сгинь, проклятый зомби, — сказал Тополь, но выстрелить не успел: бывший капитан стремительно бросился на сталкера, и оба покатились в костер. Посыпались искры, внутри которых отчаянно сцепился клубок человеческих тел. Но Тополь оказался проворнее — вывернулся и оказался наверху, размашистыми движениями стал «макать» зомби прямо в огонь. Тот свирепо рычал, пытаясь вырваться из цепких клешней Тополя. Наконец, и ученый немного пришел в себя. Бросился на помощь сталкеру, но, не найдя под рукой ничего более существенного, выдрал из перегородки подгнившую доску и с размаху врезал по горящей голове зомби. О том, что в нескольких шагах лежит пистолет, Митин как-то не подумал. Не успел подумать.

Но бывший капитан каким-то непостижимым образом смог извернуться и выскользнуть из огня. Одежда и голова на нем пылали, раздался противный запах горелых волос и кожи. Утробно рыча, зомби выскользнул из сарая, Тополь, отлетевший к противоположному концу сарайчика, ринулся было вслед, но капитан уже стремительно продирался через отдаленные кусты, так что догнать его вряд ли представлялось возможным.

— Ничего, сам догорит, — сплюнул сталкер.

Ученый по-прежнему стоял у разворошенного костра с обломком доски в руке, глаза его бешено вращались.

— Отбой, лаборатория, — Тополь хлопнул Митина по плечу, — отбой, говорю. — И отобрал доску.

Только тогда к ученому вернулся дар речи:

— Надо… догнать.

— Не догонишь, — махнул рукой сталкер, — теперь точно не догонишь. Да и не за чем. Или сам догорит, или сейчас в аномалию вляпается. Жаль капитана, но уж ничего не попишешь.

— Отчего он таким стал-то?

— Черт его знает, где побывал до этого. Никогда б не подумал, что зомбем вот так сделаться можно.

* * *

Ближе к ночи пошел сильный ливень. Треск грозы раскатывался по округе, заглушая все остальные звуки. Абсолютную черноту со всех сторон то и дело прорезали гигантские щупальца молний, на секунду выдирали из тьмы резкие изображения домов и деревьев.

Крыша хоть и протекала, но в костер попадало совсем немного. Тополь задумчиво всматривался в огонь, облизывавший толстые узловатые ветки; Митин дремал, уронив голову на колени.

Протяжный собачий вой тоскливо приплыл над Зоной откуда-то из леса.

Вдруг Тополю показалось, что рядом с дверным проемом едва слышно хрустнуло. Могло и почудиться; в конце концов, за таким грохотом разве что-то расслышишь… но без резких движений взял «Винторез», продолжая неподвижно сидеть, исподлобья внимательно следил за входом. Прошла минута, другая. Никакого движения. Если б не выбитая дверь, можно было запереться.

Митин поднял голову. Заметил ружье в руках у сталкера и сам взялся за автомат, оставшийся от капитана.

— Отбой, ложная тревога, — Тополь поставил «Винторез» на предохранитель.

— А что было?

— Так, показалось… хрустнуло…

— А если не показалось?

— Будь и правда крупная тварь, мы бы уже не разговаривали. А мелочевки тут шариться может — стада целые. Только вряд ли они на огонь набредут, побоятся. А крупняк за версту услышим.

— Вот ведь Зона… — задумчиво произнес ученый, будто бы разговаривая сам с собой.

Тополь не отозвался. Он давно привык к подобным размышлениям вслух — и в баре, и на Кордоне. Сидит вот так же у огня сталкер, потом вздохнет чему-то своему, неизбывному и, ни к кому не обращаясь, скажет:

— Да… такая вот у нас с тобой аномалия получается.

И снова умолкнет.

Должно быть, Тополь и сам порой думал вслух, по крайней мере, несколько раз слышал свои мысли, озвучиваемые своим же голосом. Бывало это в моменты крепкого раздумья или опьянения.

— А ты слышал про аномалию Ириша? — сказал он, чтоб отвлечь ученого да и себя от этих медленных мыслей вслух.

Митин как будто немного встрепенулся, поднял глаза.

— Ну так вот, это мне на Кордоне рассказывали, будто появилась в Зоне новая аномалия такая. Идешь, скажем, по лесу. И вдруг как будто ласковый кто-то тебя приманивать начинает. Не контролер — это точно, но такое, говорят, желание пойти вот, скажем, за те кусты разбирает… Можно себя пересилить и не пойти. Но уж если поддался — то попадаешь в аномалию, которую пока ни один детектор определять не умеет. Внутри все тепло становится, приятно, тело расслабляется, хочется лечь прямо на траву и уснуть…

— Алкалоиды, — негромко отозвался Митин, не поднимая голову с колен.

— Что?

— Алкалоиды. Вещества такие, вызывают подобные ощущения, вплоть до галлюцинаций. Споры Жгучего Пуха такие содержат в небольшом количестве.

— Может и так. Только еще через некоторое время человек начинает чувствовать как будто бы поцелуи по всему телу. Мягкие такие губы и даже сквозь броник проникают. Тут уж человек совсем расслабляется, а когда поцелуйчики эти доходят до губ, губы немеют, а потом начинает засасывать так, что с лица заживо вся кожа и вообще скальп сдирается. Может и до костей продрать. Вот такой поцелуй аномалии.

Митин поднял голову с колен:

— А почему Ириша?

— Ах да, — Тополь хлопнул себя о бедро и рассмеялся, — когда один сталкер почувствовал на себе все эти поцелуи, то еще ничего, приятно было, а когда стало тянуть сильнее, то вдруг это ему жену напомнило. А жену звали Ириша. Вот так.

Ученый неопределенно хмыкнул. Дескать, фантазирует народ, но, впрочем, все может быть…

— А еще…

Но сталкера оборвал протяжный, всего в нескольких метрах от сарая, вой. Тополь рефлекторно перехватил винтовку. И вовремя. Внутрь ворвался громадный слепыш-альбинос, а за ним — еще несколько.

Первые же пули легли точно в цель. Раненые псы визжащими клубками покатились в разные стороны, но альбинос остался невредим. Вести прицельный огонь по вертким и быстрым тварям было невозможно, пули стучали о стены сарая. Альбинос налетел на ученого и опрокинул на пол. Тополь рванулся на подмогу, но сам был вынужден отбивать атаку сразу двух собак. Одну Тополь отбросил мощным ударом приклада, но другая мертвыми клещами вцепился в икру, сталкер потерял равновесие и едва не угодил головой в костер, голыми руками выхватил пылавшую головешку и сунул в пасть псу. Мутант визжащим клубком выкатился из сарая. Тополь бросился к ученому, ударом ноги сбросил пса. Окровавленный Митин схватил с земли автомат и влепил в зверюгу короткую очередь.

— Хватай огонь! — рявкнул Тополь, обмотал обожженную руку курткой и, выхватив из костра новую головешку, стал размахивать ею вокруг себя.

Митин, несмотря на раны, встал рядом. Альбинос замер в низкой стойке, рычал, обнажая желтые клыки, но броситься не решался. Уцелевшие мутанты тоже выжидали.

— Чего ждешь? Стреляй! — прорычал Тополь.

— Я пуст, патронов нет, — процедил ученый.

— Возьми мой.

Митин потянулся за «Винторезом» на земле, но альбинос уже выскользнул в ночной ливень. За ним с раскатистым лаем устремилась вся стая.

— Значит, боятся все-таки огня, твари, — удовлетворенно хмыкнул Тополь и бросил свой факел обратно в костер.

Ученый без сил опустился на землю. Из ран обильно струилась кровь. Особенно досталось рукам. Удивительно, как он еще мог держать автомат.

* * *

Эти пятеро появились в низине в то самое время, которое указал информатор. Один нес прикованный наручником к запястью длинный чемодан, обтянутый камуфляжной тканью, другие страховали со всех сторон. Все в черной униформе с узнаваемыми издалека шевронами Долга, «Валы» наперевес. Передвигались стремительно, почти бегом. Видимо, перед выходом накачались стимуляторами, иначе в таком темпе долго не выдержать.

— Могли бы и больше народу послать, — хмыкнул Паша Пингвин и прильнул к прицелу АКСУ.

В близлежащих кустах в ожидании сигнала лежали напарники. И Паша не замедлил его дать. Как только фигура центрального долговца с чемоданом оказалась на мушке, Пингвин спустил курок. Мгновенно со всех сторон оглушительно затрещали «Калаши». Казалось, все деревья и кусты вдруг ощетинились автоматным огнем. Схватка была слишком неравной, и скоро те пятеро уже лежали без признаков жизни в низине.

Пингвин подал знак спускаться. Из кустов вывалилась вся бригада. Такой легкой добычи не ожидал и сам Паша. Долговцы не успели даже вскинуть оружие; еще бы, двадцать стволов против пяти. Но один из курьеров был все еще жив. Хрипло ловил воздух окровавленным ртом и пытался дотянуться до «Вала». Пингвин равнодушно подошел к раненому и несколько секунд смотрел ему прямо в распахнутые глаза.

— Ты ведь умрешь сейчас, — сказал.

Долговец пускал кровавые пузыри и только хрипел.

— Знаешь, как мозги компостируют?

Паша поставил ногу в тяжелом ботинке на голову долговцу и изо всех сил ударил каблуком в лоб. Потом стал прыгать обеими ногами на голове. Послышался хруст черепа, из треснувшего затылка вывалилась пузырящаяся масса — мозг.

— Кирдык, — подытожил бандит, — волыны и хабар собирайте, я покеда с кладом разберусь.

Но ключей от наручников не нашлось. Видимо, отомкнуть должны были в пункте прибытия. Тогда Пингвин достал нож и принялся отрезать руку долговца. Буквально по локоть в хлюпающей крови, добрался до кости, но распилить ее при помощи ножа не удалось. Тогда он просто переломил кость об колено и оторвал.

— Валим, — коротко сказал Паша и с чемоданом в одной руке, автоматом в другой двинулся в перелесок.

Бригада последовала за ним, через несколько секунд в низине остались только пять трупов в черной униформе. Привлеченные запахом крови, к месту резни уже спешили слепые псы.

— Ша, вот как дела делаются, — Паша хвастливо хлопнул по чемодану, — теперь можно и в войнушку поиграть.

Перед ним на перевернутом деревянном ящике лежал уже освобожденный от чехла длинный контейнер из блестящего металла. Усиленные пуленепробиваемые замки, впрочем, оставляли мало шансов на вскрытие.

— Ну что, Бес, расколупаем сундучок? — Пингвин кивнул на контейнер.

Хмурый высокий мужик со свернутым набок носом внимательно осмотрел замки.

— Немецкий, уважаю, — прогудел, — Ничего, не такие брали.

И принялся колдовать над контейнером. Пингвин в нетерпении заходил по вагончику но, когда едва не опрокинул лампу, Бес не выдержал:

— Хере мельтешить, на мозги давишь.

Но Паша и тогда не унялся. Подошел к полке, достал початую бутылку водки и прямо из горлышка сделал несколько крупных глотков.

— Готово, — Бес отступил в сторону.

Пингвин подскочил к контейнеру и распахнул крышку.

Погруженные в зеленые пенопластовые вставки, тускло блестели стеклянные и металлические трубки, пластины, еще какие-то непонятные детали. Из знакомых предметов Паша заметил лишь приклад, из какого-то легкого материала, смахивающего на весьма твердую пластмассу.

— Я не врубился, Бес, это и есть обещанная волына? — Паша уставился на все это блестящее богатство, и похоже, ожидаемое нисколько не срасталось с тем, что лежало перед ним сейчас.

— А ты думал, тебе прямо так все и притаранили в готовеньком виде?

— И что это за конструктор такой? Да я этого фраера запрягу собирать. До утра не склепает — пусть сам себе в лесу дерево для удавки мает.

Бес пожал плечами: он свою работу сделал. Но все же решился посоветовать:

— Может, толкнуть кому тонн за десять?

— Моя волына, никакому фраеру ушастому толкать не буду. Пусть урод этот подсасывает, что цинк пустил, уж я его в конструктор поиграть заставлю.

— Лысый не при делах, — заметил Бес, — ты просил караван слить, он слил. Вот если б там не «Гаусска», а порожняк какой-нибудь — тогда уж…

Пингвин знал, что это правда. Никто не обещал, что Гаусс-пушка будет в собранном виде и с боекомплектом. Конвоировали из пункта А в пункт Б, но с какими клиентами связался, Паша не знал. Хотя и не сильно волновался по этому поводу: мало кто рискнет сунуться в укрепленный лагерь, чтобы отбить товар. Да и кто узнает? Свои не сдадут, поскольку сами повязаны, а жмуриков наверняка уж мутанты на запчасти растащили. Не дошла посылка — и точка. Ищи теперь свищи по всей Зоне!

Но что теперь делать с разобранной пушкой, Пингвин тоже не знал. «Гаусска» не «Калашников» — тут даже ни единой детали знакомой не наблюдалось, кроме приклада. Даже ствол (кажется, это был все-таки он) выглядел непривычно. Весь в каких-то тонких проводах и катушках. А еще на какой-то ребристой коробочке прилепилась желтая наклейка с английскими буквами, но черный череп был выразительнее всяких угрожающих надписей.

И сбыть такой товар проблемно. В Зоне можно хоть вагон «Макарычей» за один присест толкнуть — особенного шухера не поднимется, а вот «Гаусска» — серьезная тема. Это все равно, что на блошином рынке танками торговать. Не зря в конвойных «Долг» подрядили, эти ребята идейные, за бабло просто стоять будут, а за идею — насмерть. Стало быть, шуганули они сегодня кого-то из серьезных людей, раз за тех даже долговцы подписались.

Да кто ж знал, что пушка на запчасти разобрана?

Он попробовал сам соединить между собой хоть какие-то части, но никаких дырок или защелок, за которые можно было одну часть прицепить к другой, не обнаружил. Зато под пенопластом открылся еще одна вкладка. В ней ровными рядами расположились желтоватые полупрозрачные шарики, размерами немного меньше яйца.

— Маслины, — догадался Пингвин.

Он взял один. Прохладный и твердый на ощупь, шарик был похож на большой кусок янтаря, который Паша видел в ювелирных магазинах. Но янтарем брезговал, считал его дешевкой и вообще «рыжуха всегда в теме». Как заряжать и откуда вообще тут что вылетает, Пингвин не понял. Подбросил на манер мячика.

— Ты бы того, а то рванет… — с опаской проговорил Бес.

— Не шугайся, — усмехнулся Пингвин, он был почему-то твердо уверен, что не рванет.

Вдруг снаружи послышался странный шум.

— Атас! — кто-то прокричал совсем рядом, а затем грохнуло. Со всех сторон застучали автоматы.

Паша отчего-то вдруг ясно понял, что это не случайное нападение, а связано именно с лежавшей перед ним разобранной «Гаусской»…

Он схватил автомат и выбежал из вагончика.

Нападавшие, судя по всему, вели огонь со стороны холма. Грамотно расположились, сволочи — именно оттуда база простреливалась лучше всего. И пацаны, которые там на шухере были, не успели подать ни звука — видать, сразу завалили. Дело стало совсем дрянь, когда с холма тяжело заработал «станкач». Такие были только у вояк и «Долга». Наемники не в теме: им в рейдах лишние килограммы не нужны. А ни гула вертушек, ни звука машин, значит, не вояки — те пехом на свои операции никогда не идут. Остается «Долг» — тогда точно не случайно пришли.

Трассы, казалось, пронизали все вокруг. Один за другим с криком падали простреленные насквозь бойцы. Грохотало железом, ворота на входе в миг превратились в решето. Наверняка, бил не один пулемет. Пока перезаряжали или остужали первый, в дело включался второй.

— Ша, пацаны! Щемись по стеночке! — и бандиты бросились врассыпную. На открытой площадке осталось лежать никак не меньше тридцати тел. Некоторые были еще живы и со стоном корчились в крови.

Пингвин понял, что потом в атаку пойдут «тяжелые» долговцы — и тогда точно труба. Он метнулся назад в вагончик, в бешенстве пнул бесполезную пушку и с хрустом растоптал. Потом бросился к сейфу, сорвал с груди ключ, трясущимися руками открыл тяжелую дверцу. Выгреб тугие пачки денег, распихал по карманам и под одежду, рванулся к двери, но вернулся, схватил АКСУ и вывалился на улицу.

Бандиты вели беспорядочную стрельбу по невидимым целям, но конец уже был предрешен. По-прежнему повсюду сверкали цветные трассы, грохотало прошиваемое пулями железо, тяжелыми шмелями жужжал рикошет.

Пингвин отыскал Беса. Тот сидел за пустой цистерной и коротко стрелял по холму.

— Рвем когти! — проорал; за общим грохотом вообще мало что было слышно.

— Один линять придумал?!

— Валим, говорю, пока не обложили!

— А пацаны?!

— Ты че, дефективный? Какие пацаны? Кучей уйти не реал!

Бес, похоже, и сам понимал безысходность ситуации. Даже небольшую группку легко отследить, а уж отстреляют, как котят, — это дело техники. А вот одного-двух вряд ли сразу приметят. Тем более, под прикрытием общей неразберихи уйти гораздо легче.

В этот момент «станкач» на холме умолк, и оттуда в полный рост двинулись черные рослые фигуры. Человек пятьдесят. «Если и не из-за пушки такой шухер подняли, то за жмуров своих мстят», — подумал Пингвин.

— Покрошат! — сказал Бес и согнувшись стал отходить к запасному выходу.

Но в этот момент там хлопнуло большое сизое.

— Газы! — проорал Бес, хотя никакого противогаза у него при себе не было. Как и у Пингвина, впрочем.

— К трубе!

И оба понеслись к разрушенной канализационной трубе на склоне. По ней можно было уйти к болоту, если только и там не ждали. Но выбирать не приходилось. Последнее, что видел Пингвин перед тем, как нырнуть в трубу, — рослые мужики в черных комбинезонах и противогазах выбегали из дымного облака, ведя огонь из «Валов». «Пленных не брать», — почему-то вспрыгнула в голове фраза. А в следующий миг он был уже внутри трубы.

* * *

Как могли, они перевязали раны. Митину досталось больше всего, особенно открытым участкам тела. Жаль, что капитан утащил аптечку с собой, теперь бы здорово пригодилась, а остатков тех медикаментов, что остались, не хватило на все раны. Пришлось перевязать лишь самые тяжелые.

— А ты нормально так, — постарался приободрить Тополь ученого, — я думал, ты тюха, а ты ничего оказался.

— Тюха, потому что «яйцеголовый»? — усмехнулся Митин, — Стереотипы все. Думаешь, сюда без подготовки посылают? Хотя про пестик-то свой я и не вспомнил…

— Пошататься тут с годик — лучшая подготовка будет.

Митин хотел ответить, но из-за леса донесся протяжный вой, потонувший в очередном громовом раскате. И показалось, что оттуда раздался человеческий крик.

— Слышал? — насторожился Митин.

— Кричал кто-то… Капитан на собак напоролся.

— Или тут еще кто-то ходит…

Когда раскат утих, крик повторился. Уже явственно. Несмотря на шум ливня, можно было не сомневаться: так страшно кричат только перед смертью. Затем — снова вой и захлебывающийся лай. Потом стихло, только шум воды снаружи да грохот из сверкающих туч. Ученый и сталкер в напряжении сидели у костра, и каждый понимал, что сейчас ничем не могут помочь несчастному, наверняка погибавшему в зубах «слепышей». Но ждали: вдруг вот-вот в проеме появится еще один человек, живой. Но ни лая, ни крика больше не повторилось.

Собрали трупы убитых собак и выбросили на улицу, кое-как затерли кровь, чтоб не привлекала новых мутантов. Окровавленные трупы, конечно, тоже могли спровоцировать атаку, но ливень снаружи основательно их обмыл.

— Надо поспать, — сказал Тополь, когда закончили работу, — завтра попробуем еще раз прорваться. Сначала ты выспись, я разбужу. А то совсем свалишься завтра.

Окровавленный Митин и правда был плох. От потери крови и голода ослабли оба, но ученому досталось больше. Через минуту Митин провалился в сон, Тополь же застыл у костра, не выпуская из рук «Винторез».

* * *

Пингвин изо всех сил перебирал ногами, но труба была достаточно узкой, бежать приходилось в скрюченном состоянии. Бес пыхтел сзади, постоянно матерясь. Пару раз споткнулись о какие-то обломки, но считать ссадины было недосуг. В любой момент трубу могли найти долговцы и для профилактики заслать отряд. За спиной ухали взрывы и трещали разнокалиберные выстрелы. И еще не известно, что ждет снаружи — вдруг обложили по-крупному.

Но на той стороне никого не оказалось. Паша вывалился из трубы и уткнулся носом во взрыхленную землю: здесь недавно прошли кабаны. Следом припыхтел и Бес.

— А что, кажись, утекли, — рассмеялся Пингвин.

Бес хмуро пробормотал что-то про то, что потом «братва скажет»…

— Не гони волну, братва уж давно в райской Зоне спины греет. Чуешь, какой там кипеж поднялся?

— Интересно только, как прочухали, что это мы долговцев свалили…

— Сто пудов слили, — Паша отер грязное лицо такой же грязной рукой. На пальцах мелькнули синие буквы — П А Ш А. — Потом крысу накажем. Если уже там ему кишки не выпустили, — он махнул в сторону уже стихающего боя.

— Ша, — Бес вдруг отпрыгнул от трубы и выставил вперед автомат.

Из нее выкатился человек в синей куртке.

— А вот и я! Что, слиться по-тихому решили, да? — человек оказался Севой Позитивом.

— А ты-то сам тут какими ветрами?

— Вот и я — вашими же ветрами.

— Хорош базарить, потом перетрем, — Паша сорвался с места, — мухой!

Все трое стремительно понеслись через кустарник вдоль болотца. Со стороны лагеря теперь слышались лишь одиночные выстрелы — то ли уцелевшие бандиты продолжали держать заведомо проигранную оборону, то ли это добивали раненых.

Они остановились лишь когда выстрелы сзади стали едва различимы. Каждый понимал, что спасся только благодаря тому, что удрал. Потому выяснять, кто кого бросил и насколько это не по понятиям, никто не спешил. Между ними сразу установилась негласная договоренность: про это — ни слова.

— Нужно за подмогой к Хану, — немного отдышавшись, предложил Позитив. — А потом в «Долг» наведаемся.

— С «Долгом» воевать Хану не резон, — сплюнул Бес, — из-за нас войну не откроют, скажут, что сами накосячили — сами и разгребайтесь. Но к Хану под крыло все равно ништяк пока забиться. Скажем, что налетели, сами не в понятках, что к чему, всех пацанов порешили, только мы и остались.

— До Хана еще дойти треба, — возразил Пингвин, — возьмем шкуры сталкерни голимой — и к нему двинем. А то в нашем прикиде как раз на патруль и нарвемся.

— У барыги затаримся, — предложил Бес.

— А бабла ты нам подкинешь? — усмехнулся Паша. — Не, тут тема другая нарисовалась. У куч всегда пара салаг пасется, арты нюхает. Вот и обуем.

— Тоже ништяк.

— Тогда шевели батонами, братва.

Когда-то здешняя свалка представляла собой довольно живописное место. Но после восемьдесят шестого сюда начали привозить радиоактивный мусор едва ли не со всего Чернобыля, а потом и со всего Иванковского района. В Россохе неподалеку образовалось целое кладбище зараженной техники, принимавшей участие в ликвидации последствий катастрофы, а на свалку — одну из многих в этих местах — продолжали прибывать грузовики с отходами и прочим «грязным» мусором. Поначалу делались более-менее добротные захоронения, которые, впрочем, даже из-под земли «фонили» немилосердно. Но после второй катастрофы — уже не стесняясь — сваливали всю дрянь прямо на землю. Раскапывать могильники никто не решался. Очень скоро здесь выросли гигантские кучи, приметные издалека. Само собой, радиационный фон вблизи самих куч в разы превышал норму, а уж на вершину можно было вскарабкаться, будучи, во-первых, склонным к суициду, во-вторых — имея приличную экипировку для глубоких рейдов.

Аномальная активность в этом районе частенько подскакивала, и велик был шанс разжиться каким-нибудь артефактом — пусть часто и недорогим, но все лучше, чем ничего. Пытать удачу на самих кучах никто не решался — экипировка не та. А серьезные сталкеры, имеющие подходящее снаряжение, на свалку редко заглядывали, предпочитая добывать более дорогостоящий хабар, нежели пару Медуз. Должно быть, оттого и возникали регулярно легенды, будто на вершинах этих «фонящих» рукотворных гор скрываются целые залежи артефактов. Пусть не самых дорогих, но зато в количестве несметном. Впрочем, опровергать подобные рассказы или сказочно обогатиться на таких вот залежах никто не торопился. Сталкеры по-прежнему регулярно наведывались в эти места, бродили близ куч, иногда отстреливаясь от слепых собак, кабанов или плотей. Более грозных мутантов в этих местах никто не видел. Неприятное соседство с бандитами в нескольких километрах порой несколько нарушало стройность картины мирного сталкерского существования, но в целом существовать было можно.

Теперь Пингвин вел свою группу как раз в те места.

Не знал он только одного. Карательный отряд «Долга», жестоко подавив сопротивление в лагере, выдвинулся в сторону свалки, полагая, что там могли осесть некоторые силы бандитов. Ни для кого не было секретом, что «братки» не гнушаются грабежа «честных сталкеров», поэтому вводная для отряда была проста: «Дойти, найти и уничтожить». Командир отряда — Степан Прапорщик — рассчитывал на внезапность. Вряд ли до бандитов, обретающихся на свалке, так скоро могла долететь весть о разгроме основного лагеря, потому был смысл идти проторенной дорогой, по которой «братки» обычно держали путь домой. Заодно и «наказать» кого-то из возвращавшихся. На самой же свалке «Долг» был редким гостем еще со времен территориальных стычек, после которых было решено оставить свалку в качестве временно нейтральной полосы и перекинуться на завоевание стратегически куда более важного Медприбора.

Громады мусорных куч выросли из-за холмов и скоро приблизились настолько, что можно было осмотреть окрестности невооруженным взглядом. Как и предполагал Пингвин, сталкеров долго искать не пришлось: две одиноких фигуры медленно брели, опустив головы: что-то выискивали в траве. Один взмахнул рукой — бросил болт, убедившись в безопасности, двинулся дальше.

— Вот и голубчики, — ухмыльнулся Бес.

— Набегаем и валим, — не долго думая, предложил Позитив.

— Далеко, успеют волыны расчехлить. Пусть ближе подсосут.

Перебежали на другое место, так что теперь сталкеры двигались прямо в засаду. Небольшая ложбинка, поросшая густым кустарником, подходила для внезапного нападения как нельзя лучше. Бес разместился по центру, Паша и Позитив — с противоположных сторон. Сталкеры медленно приближались, шли прямо в «клещи». Теперь можно было различить отдельные слова их разговора.

— И давай пистолетом по столу стучать… — донеслось до Пингвина, — а пистолет вдруг как бабахнет…

Паша прекрасно знал эту «бородатую» байку о том, как бандиты после убийства в рейде своего пахана стали выбирать главного. Один из них — Стручок (хотя, погоняла могли и различаться) — так яростно двигал себя в новые паханы, что самовольно уселся за стол Главного, но сходняк справедливо возмутился, пошел кипеж. Чтобы навести тишину, Стручок принялся бить волыной по столу, а та возьми да и шарахни. Только мозги Стручка и полетели в стенку. Не понятно отчего, но сталкерам нравилась эта байка, рассказывали они ее друг другу по многу раз, сдабривая все новыми и новыми подробностями. Только это ж как нужно волыну держать, чтоб самому себе мозги выщибить…

— Руки в гору, волыны на землю! — скомандовал Пингвин и выбежал из укрытия. За ним появились Сева и Бес.

Опешившие сталкеры встали, как вкопанные, никто даже не подумал потянуться к оружию.

— Да что с ними валандаться, вали петушар! — Сева побежал вниз и ударом приклада сбил с ног одного сталкера.

— Погодь, — подоспел Бес, — шмон наведем и пусть на все стороны валят.

— Сдадут нас, сто пудов сдадут.

— Мы ничего, — пролепетал сталкер, — берите все.

— Барахло скидай и на землю! — скомандовал Пингвин.

Сталкер уставился на него: не было видано, чтобы бандиты раздевали. Хабар отнять или ботинки новые, например, — это еще понять можно. Но чтобы всю одежду…

— Скидай говорю!

— Только не убивайте, — лепетал поднявшийся с земли сталкер, размазывая кровь по разбитому лицу, — мы все отдадим, мы никому не скажем… Не убивайте… пожалуйста, пожалуйста…

— Пускай голышом по Зоне поскачут!

Обыскали снятую одежду и рюкзаки. Но, судя по найденному, для сталкеров день сегодня выдался окончательно неудачным: никакого хабара, только коробка с аптечкой и волыны — два «Макарова» и один АКМ.

Раздетые сталкеры стучали зубами — от холода и ужаса.

— Держи их, — приказал Пингвин Севе и бросил одежду — куртку и штаны — Бесу.

Позитив ухмыляясь тыкал автоматом в худую голую грудь избитого сталкера, потом переводил дуло в другого. Весело расхохотался:

— Теперь вы мои рабы, со мной пойдете, что скажу, то и делать будете.

Сталкеры стучали зубами и молчали, опустив головы.

— Готово, — Бес в новой одежде и вправду ничем не отличался от обыкновенного сталкера, пришедшего кусочничать на свалку. Даже второй автомат разрядил и свернул в узел своей прежней одежды: обычный мужик два ствола не таскает. — Шмотки в болоте утопим. А ты что, свитер свой оставишь?

— А что, на нем мое имя написано, — хмыкнул Паша.

— Эй, а я так останусь? — возмутился Сева.

— Сейчас еще лохов обуем, — пообещал Пингвин и повернулся к сталкерам, — спиной ко мне и становись на колени, лохудры!

Еще не до конца понимая, те опустились на колени, Паша поднял руку и выстрелил одному из них в затылок. Потом другому. Голые худые тела мешками рухнули в траву.

Трупы и узлы со шмотками оттащили к болоту, пришлось попыхтеть, но так надежнее. Черная вода с хлюпаньем приняла жертву и равнодушно сомкнулась.

Двинулись назад, к Свалке. Нужно было прибарахлить Севу. Но как только подошли ближе, заподозрили неладное. Стройная группа вооруженных людей стволов в двадцать продвигалась по тропке. Явно не хабар искали.

— «Долг», атас! — Пингвин вжался в траву.

— Никак по нашу душу…

— Волчары, и здесь нашли, — с ненавистью прошипел Позитив, поднимая голову.

— Протухни, — Бес вдавил его лицом вниз.

Тем временем долговцы внизу рассосредоточились на группы по трое и медленно стали обходить местность. Откуда-то возникли и новые бойцы.

— Цепью обложить хотят, потом прочешут до самого лагеря, — догадался Бес.

Потом придвинулся к Позитиву.

— Извиняй братан…

Сева охнул и схватился за окровавленный бок. Бес зажал Позитиву рот и всем телом придавил под себя. Бил ножом до тех пор, пока тот не перестал дергаться. Потом отполз в сторону и испачкал в пыли куртку, чтобы не были заметны пятна крови. Паша молча отползал в сторону, туда, где заросли были погуще. Скоро с ним поравнялся и Бес.

— Ну, понеслась…

Они встали в полный рост и неспешно принялись спускаться по откосу. Тройка долговцев впереди приближалась.

— Стой! — раздался глухой голос из респиратора.

Будто не понимая, чего от них требуется, бандиты нерешительно остановились и наивно уставились на долговцев.

— Кто такие?

— Да вот, — развел руками Бес, ходим тут, хабаром промышляем…

— Никого не видели еще?

— Да шатались тут двое, туда ушли, — Бес махнул куда-то за кучу, — еще утром. Теперь уж поди не догоните.

Патрульные пристально смотрели на них, но, видимо, не тех рассчитывали встретить.

— И много уже накопали? — поинтересовался долговец, уже опустив дуло.

— Какой там! Пусто, как у контролера зимой в желудке, — Пингвин скинул мешок и принялся развязывать, чтоб показать, что и вправду ничего не нашли.

— Пусть их, — махнул рукой другой долговец, — время еще тратить на всякого.

— Ладно, проваливай, — разрешил первый.

— Может, обыскать все-таки?

— Чего с них взять, к черту их, пошли.

Пингвин и Бес не оглядываясь заспешили прочь. В любой момент эти трое могли передумать.

* * *

Ученый так до утра и не проснулся. Тополь не стал его будить, рассудив, что в пути с ослабленным спутником у него будет куда больше проблем, чем с набрякшей от бессонной ночи головой. Сидел, прислонившись к стене сарая, и смотрел, как розовеет небо над лесом, расступаются тяжелые ночные тучи, приобретая такой же, как и бездонная пропасть над ними, нежно-розовый оттенок. В какой-то миг показалось, что вокруг — самый обыкновенный мир, не переполненный ордами свирепых мутантов, невидимыми смертоносными аномалиями и не менее опасными чужаками с оружием. Только затертые пятна крови вокруг не давали расслабиться до конца, напоминая о ночном побоище.

Пробудившийся Митин слабо попенял сталкеру на то, что тот не разбудил, на что Тополь только неопределенно отмахнулся: ладно, чего уж там. Хотя ученый и был очень слаб, но передвигаться мог вполне самостоятельно. Решили идти в том же направлении, что и вчера. На север двигаться глупо — прямиком в центр Зоны угодишь; на этот раз шли, тщательно фиксируя местоположение, чтобы не совершить вчерашней ошибки. Говорить не хотелось, да и дыхание нужно было сберечь. Один раз метрах в ста слева увидели точно такую же аномалию, что и у леса. Большущий пузырь с зеркальными стенками. Брошенный в него камень так же, как и в прошлый раз, погрузился внутрь и исчез.

— Мы можем здесь прошастать еще месяц и не найти выхода, — заметил ученый, — тогда как выход будет находиться буквально в нескольких метрах.

— Ты про это?.. — Тополь кивнул на шар.

— Вот именно.

— Пока не прыгнешь внутрь — все равно ничего не узнаешь.

— Но пробовать мы, конечно же, не будем…

Тополь пожал плечами. В самом деле, будь перед ними и пространственная аномалия, никто не мог заранее предположить, что находится по ту сторону. Возможно, просто какой-то новый усиленный телепорт. Тогда могло выбросить хоть у самой Станции, хоть в Страхолесье. А могло и прямиком у бара.

— А если в фарш перемолотит… — глубокомысленно заметил сталкер.

— Или выбросит из другой, точно такой же аномалии. Я прежде никогда не видел ничего подобного, только здесь. Так что вполне возможно, что это внутренние телепорты Зазеркалья.

— Ты уже поверил, что мы в Зазеркалье, — хмыкнул Тополь.

— Сам же про это рассказал…

— Не хотел бы я оказаться правым на этот раз.

Но шагнуть внутрь висевшей над землей сферы никто не решился.

Они продолжили путь. Вокруг простирался обыденный пейзаж Зоны. Холмистая местность, поросшая жесткой — местами будто выгоревшей — травой, деревья — то самые обычные, то причудливо искривленные неведомой силой, Вдалеке по правую руку чернел лес, не прерывавшийся, кажется, до самого горизонта. Вот впереди показалась деревушка. Сначала серые крыши, потом и сам дома. Покосившиеся столбы линии электропередачи, с которых свисали лохмотья Жгучего Пуха.

— Если это и правда Зеркало, мы в этом убедимся совсем скоро, — пробормотал Митин, всматриваясь в приближавшуюся деревеньку.

— Думаешь, опять она?..

Ученый промолчал. Только когда подошли ближе, выдохнул всего одно слово:

— Зеркало…

Да, они снова оказались в той же самой деревне. Шли по заросшим бурьяном деревенским улицам вдоль осевших полуразрушенных домов. Неведомая сила вела их по кругу, и теперь это было похоже на кошмарный сон посреди солнечного дня.

— Ветер сменился, — будто принюхиваясь, заметил Тополь.

— Что? — выходя из оцепенения, переспросил Митин.

— Дохлятиной потянуло, — прищурился сталкер, кивая куда-то за дома.

— Собаки, может, вчерашние?

— Не похоже…

Тополь пошел прямо через бурьян куда-то за дома. Митин сначала был готов поклясться, что никаких подозрительных запахов оттуда не доносится, но, как только вышли за дома, в нос явственно ударил приторный трупный дух. Впрочем, сколько ни искали его источника, не нашли не только человеческих трупов, но даже хотя бы дохлого пса не обнаружилось. И мух — постоянных спутников гниения — не виделось. Тем не менее, в одном месте запах был настолько силен, что даже сталкера едва не вывернуло наизнанку. Митин же и вовсе не рискнул приблизиться.

На месте наиболее стойкого запаха чернела небольшая лужа, которую в высокой траве можно было и не заметить, если б не тошнотворная аура вокруг. Тополь на всякий случай натянул противогаз и осторожно потрогал лужу носком ботинка. Ничего не произошло — на вид самая обычная лужа. Тополь поставил в нее ногу и слишком поздно почувствовал, что дна под подошвой нет. Нога провалилась в пустоту, сталкер не успел удержать равновесие — и провалился куда-то вниз.

Митин, стоявший немного поодаль, видел, как упал Тополь, но не поднялся из-за высокой травы, как ожидал ученый, а просто исчез. Обеспокоенный, Митин приблизился к месту падения, но… кроме гладкой черной лужи не увидел ничего.

— Эй, — в недоумении позвал ученый. Не могла же лужа в самом деле поглотить взрослого человека целиком!

— Я тут! — прямо из лужи раздался голос, и выглядело это вовсе уж неправдоподобно.

— Выбраться сможешь? — сказал в лужу Митин.

— Да, тут неглубоко, тут одни трупы!

— Какие трупы? — не понял ученый.

Вместо ответа прямо из лужи показались руки сталкера, Митин ухватился за них и вытянул Тополя наружу.

— Никогда б не поверил, если б сам не увидел, — пробормотал ученый, переводя взгляд то на лужу, то на Тополя, только немного промокшего, тогда как тот должен был вымокнуть до нитки.

— Там целая яма трупов, — прохрипел сталкер и быстро зашагал прочь, — Целая яма. Некоторые свежие, некоторые уже с костей текут.

— Да чьи трупы-то?!

— Не знаю, люди там. Много мертвых людей. Без лиц. Лица у всех вырваны.

— Что-о?! — лицо ученого побелело и вытянулось.

— Их кто-то жрал. Некоторые обглоданы почти до костей.

— Собаки? — неуверенно предположил Митин.

— Собаки трупы в одно место не сваливают.

Ученый растерянно шагал рядом с Тополем. Из разорванных фрагментов последних событий единая картинка никак не складывалась. А Митин, прежде чем что-то предпринять, всегда пытался проанализировать и обдумать ситуацию со всех видимых сторон и даже взглянуть на нее изнутри. В данном же случае, никакой из отработанных годами приемов не срабатывал. Сначала погоня от собак и аномалия. Потом он очнулся здесь и встретил товарищей по несчастью. Те тоже сюда попали прямиком из аномалий. Капитан превратился в зомби. Сколько ни ходи здесь — все равно возвращаешься в одно и то же место. И еще эти сферы зеркальные… А теперь вот страшная лужа и полная яма трупов под ней. На общем фоне заурядным выглядело лишь ночное нападение собак. Хотя… если напали от голода, то отчего их не видно вокруг лужи-ямы, от которой за версту несет падалью?

В общем, мало что складывалось в этой истории.

Тут подал голос Тополь:

— Вот ты ученый, вот и скажи мне, есть ли какие-нибудь звери, которые не доедают своих жертв, а относят их в одну общую кучу?

— Я не зоолог, — хмуро ответил Митин, — наверняка есть, но из известных в Зоне… Мне про таких не известно.

— Тогда так. Про каких мутантов мы знаем меньше всего? Просто хочу хотя бы представить, с какой тварюгой придется столкнуться.

— Собственно, неплохо изучены только плоти, кабаны и собаки. Даже про мутировавших волков известно мало. А уж в рассказы о всяких пси-собаках — даже не знаю, верить ли. Ни одной такой не задокументировано на территории…

— А ты верь, ты верь. Если сталкеры в один голос твердят, что есть такие твари, то они есть. Если бухой еще с прошлой недели Санек скажет, что видел зеленого летающего гада, я сам посмеюсь от души. А если серьезные ходоки упорно твердят о том, что живет такая собака, которая вместо себя в нападение пускает свой призрак, тут уж я поверю на все сто.

— Мы собираем все свидетельства, — почти обиженно ответил Митин, — но отслеживать худо-бедно можем только небольшие группы особей. Некоторых отлавливаем и отправляем для изучения на Большую Землю.

— И что ж там отвечают?

— Ничего не отвечают. Информация моментально становится сов секретной. Мы им только ловим, остальное до нас не доводят.

— Ясен пень, все у нас секретят. Только мы и без их секретов давно на своей шкуре доперли, что есть что и как с этим бороться. А сходили бы вы на денек поглубже в Зону — впечатлений на сто диссертаций хватило бы.

— Для глубоких рейдов деньги нужны. У нас даже на проводников не хватает, чего уж о снаряжении говорить. Да и услуги зверобоев дороги, за сто баксов на химеру никто не пойдет, а это наш бюджетный потолок.

Тополь даже остановился. Потом расхохотался:

— А я-то думал, что вы тут все знаете, везде вникаете, артефакты распиливаете, аномалии измеряете, мутантов пачками ловите и режете!..

— Я вот так же думал, когда сюда просился. Вообразил себе, что недостатка в материале не будет. Но…

— Воруют, — завершил его мысль сталкер.

— Воруют. И к нам, на передний край, только ощипанные куски приходят. Иногда, перед очередными выборами, куски пожирнее перепадают, обещания щедро раздаются — и про финансирование, и про прочее, и даже Евросоюз хотят подключить для изучения Зоны…

— Брехня, — махнул рукой Тополь, — знакомое дело — перед выборами. А ты хоть, например, карлика живого видел?

— Живого не видел, — честно сказал Митин, — но однажды нас железками закидали на свалке. Проводник сказал, что это как раз карлики и были.

— А я вот видел и даже по их милости сюда попал. Желтые такие, пузатые, голые почти все… И как только природа таких нарожала.

— Думаю, это не природа.

— Зона?

— И не Зона. То есть, конечно же, и Зона, и природа. Но сначала были люди. Зона дала возможность этим уродцам выживать, в прочих условиях они погибли бы.

— Это правда были эксперименты по чтению мыслей?

— Опять же, сов секретно. Но похоже на то. Иногда предполагают, что это самоселы, попавшие под первые Выбросы. Только частенько все на самоселов и бывший персонал валят: и снорков, и контролеров, и карликов, и бюреров… Мутация во всех этих случаях разная и вывела на совершенно различные ветки эволюции. Трудно сказать, может, природа таким образом пытается прощупать ход дальнейшего развития человека, а может, это просто неуправляемые сбои в генах. Результат губительного вмешательства человека.

— Да вот поймать бы вам живого контролера — и допросить.

— И кто же нам его поймает, интересно? — усмехнулся Митин, — И еще за сто баксов из месячного бюджета. Сахаров, правда, имеет мысли на этот счет, он даже начинал работать над устройством против пси-излучения. Даже, кажется опытные образцы добровольцам раздавал.

— Говорят, у вояк уже шлемы какие-то есть специальные. Вот бы капитана спросить, да только бегать за ним теперь далеко, не охота.

— Вряд ли он правду сказал бы. Если б и знал.

Не сговариваясь, они подошли к «своему» сараю.

— Надо совсем убрать и закопать, — сказал Тополь, указывая на убитых собак, — а то завоняют не хуже той ямы.

Упоминание о яме явно испортило настроение ученому. Он пожаловался на разболевшиеся раны от укусов. Некоторые и правда снова кровоточили.

— Хорошо хоть, что противостолбнячная сыворотка в аптечке оказалась. А вот против бешенства… — прокряхтел он, опускаясь на землю. — Сейчас… Немного отдохну… Вот. Тогда уберем.

— Сорок уколов в живот, — ухмыльнулся Тополь, — я в детстве всегда этого боялся.

* * *

— Теперь уж не достанут, — сказал Бес, когда свалка осталась далеко позади.

Они некоторое время петляли вдоль леса и немного углубились в перелесок, чтобы запутать возможных преследователей, но «хвоста», похоже, не было. Можно было продолжать путь открыто. Вот только…

Вот только местность вокруг казалась странной. На первый взгляд, те же деревья вокруг, что и десять минут назад, та же трава. И в то же время, по всем расчетам, перелесок давно должен был закончиться. Но и через полчаса пути вокруг по-прежнему было редколесье; к тому же, что-то неуловимо изменилось. Что именно — ни Бес, ни Паша понять не могли. Но что-то все равно не так. И трава не такая, и деревья не те.

— Вникаешь? Заблудились… — удивился Пингвин.

Попытались свериться с навигатором, но тот вместо карты выдал только серо-зеленую кашу из полос и помех.

— Долбаная железяка, — разозлился Бес.

Откуда-то справа и совсем недалеко раздался протяжный паровозный гудок.

— Не врублюсь никак, — продолжал удивляться Паша, — уж свалку я вдоль и поперек исходил, а не припомню, чтоб тут поезда ходили…

— Да ты проспись, какие поезда в Зоне! — уставился Бес в сторону гудка, но тот повторился снова. Такой же задумчивый и протяжный. Только вот стука колес не слышно…

— Может, уже из Зоны вышли, — неуверенно предположил Паша, но это было бы уж совсем невероятно. — Или секретная «железка» какая-нибудь.

— Да, и гудят, чтоб на всех шухер навести…

Пингвин уверенно пошел на гудок.

— Эй! — окликнул его Бес.

— А ты что предложишь? — бросил на ходу Паша.

Двинулись в сторону гудка. Вскоре и правда показалась узкая просека, вдоль которой расположилась проржавленная одноколейка, заросшая травой и молодыми деревцами.

— Если здесь ездят поезда, то пусть меня отпетушит сам контролер, — проговорил Пингвин, озираясь вокруг.

И тут над самым ухом пронзительно взревел гудок. Прямо из пустого места. Оба были готовы поклясться, что никакого поезда рядом не было. И стука колес не слышно. Но гудок промчался мимо и затих за поворотом. Невидимый состав только что прошел по этим самым ржавым и кое-где даже вывороченным рельсам, прошел, не задев ни травинки, ни кустика, не поломав ни одного деревца на насыпи.

— Вот это уже… — пробормотал Пингвин.

А по обе стороны дороги был однообразный лес. И углубляться в него отчего-то не хотелось. Хотя вполне мирно шелестела листва, а из-за деревьев не раздавалось ни единого подозрительного звука, только птицы не щебетали; и даже аномалий не было заметно. Но в этом внешнем спокойствии и таилась скрытая угроза, непонятная, необъяснимая, которую можно только почувствовать, проведя долгое время в Зоне. Почему-то казалось, что, войдя в этот лес, обратно уж не выйдешь никогда. И Бес, и Пингвин ощутили это тревожное предчувствие одновременно, а потому не потребовалось долго объяснять друг другу, почему лучше будет держаться просеки.

Они двинулись вдоль насыпи: железная дорога в любом случае куда-нибудь приводит, рано или поздно.

— Совсем глухо, — подал голос Бес, — хоть бы сволочь какая залаяла.

— Да хоть бы и залаяла, — согласился Паша и вдруг остановился, как вкопанный.

Впереди, метрах в ста, железную дорогу неспеша переходила не весть откуда взявшаяся группа военных, пять человек. Но не в обычном для Зоны обмундировании, а в форме старого образца, какую можно было увидеть только на полувыцветших снимках или в хронике тридцатилетней давности. Шли растянутой шеренгой, за спинами автоматы, вроде бы, «Калашниковы», а все же какие-то не такие… Солдаты двигались совершенно беззвучно, несмотря на свои тяжелые сапоги. Все пятеро пересекли просеку и растворились, не доходя до деревьев. Именно растворились — растаяли в воздухе, будто и не было вовсе.

— Ты тоже видел?.. — ошарашено прошептал Пингвин, — Или это я один глюк словил?

— Глюки одинаковыми не бывают, — на Бесе тоже лица не было.

Рассказы о призраках самых первых сталкеров, которые осваивали Зону почти сразу после Второго взрыва, солдатах, работавших здесь еще во времена ликвидации последствий Первого, и прочую чертовщину они, конечно же, слышали. Но какие там призраки ликвидаторов, когда вокруг бушуют вполне реальные аномалии, свистят пули, а каждый день превращается в выживание и драку за хабар! Теперь же, в полной тишине, на этой солнечной просеке, все было куда более реальным, чем твердая рукоять автомата под потной ладонью. Ни одна, даже самая мощная разрывная пуля, не могла оградить от призрачных солдат или невидимого поезда. И это было совершенно новым и страшным открытием. Сама опасность теперь была непонятной, неосязаемой, ее можно было только увидеть или почувствовать, но только как от нее уйти — совершенно не ясно.

Они постояли несколько минут, напряженно всматриваясь в глубину просеки. Тихо. Никого.

— Это же Зона, чтоб ее… — попытался успокоиться Паша, когда они снова тронулись в путь, — здесь может быть что хочешь. Хоть прямо сейчас все жмуры из леса вывалят. Только это все неправда.

— Заткни хавальник, — буркнул Бес, — а то в натуре вывалят. Мало ты что ли перемочил их на своем веку?

— Эти вон прошли и ничего, они нас не просекли даже, так что и жмуры не просекут. Их Зона придумала, нет ничего этого на самом деле.

— И аномалии Зона придумала. И их тоже нема?

— Аномалии от Выбросов получились, — помотал головой Паша, — а глюки и все такое уже Зона.

— Что-то ты рассуждать больно много стал, — скривился Бес, — а тут пыром когти рвать надо.

— Не суетись, а то умрешь уставшим.

А впереди по-прежнему виднелись только рельсы, и вокруг — стена леса.

* * *

Митину снился сон. Он в одиночестве шел вдоль болота к той самой зеркальной сфере, что висела недалеко от леса. Ноги вязли в ледяной жиже, уже слетели последние листья с деревьев. За спиной остался хутор с похороненным Тополем; отчего тот умер, Митин не помнил. Только знал, что глупо все вышло. Тополь должен был жить. А вышло иначе.

На небе внахлест бежали серые исковерканные тучи, поливало несильным, но пронзительно холодным дождем. Когда умер Тополь, был еще солнечный конец лета. Митин долго жил на хуторе, но теперь решился. Нужно было шагнуть в сферу и покончить со всем этим. Если разорвет, то так тому и быть. А если выбросит в другом месте, то пусть выбрасывает. Все равно, куда. Только не здесь.

Он подошел к сфере. Капли дождя стекали по ее гладкой поверхности, отражавшей бесцветный пейзаж вокруг, но самого себя Митин не видел в этом отражении. Он остановился. Прямо сейчас должно что-то произойти. Надо только сделать шаг, один-единственный шаг.

Тут ученому показалось, будто кто-то настойчиво смотрит на него сзади. Тяжелый, вдавливающий в землю, взгляд.

Митин хотел быстро оглянуться, но получилось очень медленно, будто сквозь кисель. Метрах в пятидесяти вырисовывалась высокая черная фигура в плаще и накинутом по самые глаза капюшоне. Ни оружия, ни рюкзака у незнакомца не было. Так ходят только невдалеке от базового лагеря. А отсюда до ближайшего пристанища сталкеров явно налегке не дотопать, отчего Митин сделал вывод, что этот черный жил в здешних местах. Но прежде его не видели, а вот теперь незнакомец решил показаться.

— Эй! — позвал Митин.

Черный продолжал стоять недвижимо, склонив голову, так что лица под высоким капюшоном не видно.

— Я хочу выбраться отсюда! — громче сказал ученый.

Вместо ответа черный повернулся спиной и начал медленно удаляться по направлению к хутору. «Быть может, это он меня выводит,» — мелькнула мысль у Митина. Он зашагал вслед за высокой фигурой и удивился, как незнакомцу удается так ровно идти, тогда как сам Митин то и дело спотыкался на скользких кочках.

— Не так быстро… — задыхаясь, прохрипел ученый.

Черный вдруг остановился и начал поворачиваться лицом к Митину.

И тут ученый увидел, что лица у сталкера не было. Вместо него под капюшоном зияла черная дыра. Нет, это не была тень, это была именно дыра. Бездонная и пустая. Капли дождя влетали в нее и не стекали вниз. Но потом ясно стали проявляться глаза. Знакомые такие, но чьи, Митин не мог понять. Он не мог понять ровно до того момента, когда из черноты вырос нос и отчетливо выпуклились щеки и губы.

Ученый отшатнулся и плюхнулся в грязь. На него из-под капюшона смотрело… его собственное лицо. Какое-то смазанное и не такое отчетливое, как отражение в зеркале, но вполне узнаваемое.

Черный с лицом Митина начал приближаться, ученый забарахтался в грязи, с холодным страхом чувствуя, что не может подняться. Вместо крика из горла выдавился едва слышный стон. «Это все во сне, это просто кошмар,» — понял ученый, попытался сосредоточиться, чтобы проснуться, черный приближался, приближался…

— Собаки! — закричал голос снаружи сна.

Митин снова ощутил свое настоящее тело, будто налитое изнутри свинцом, увидел яркий дневной свет и снова услышал:

— Собаки!

Действительно, со стороны леса приближался разноголосый лай, потом оттуда же хлопнул выстрел, другой. Стреляли из АКМ. Тополь уже мчался на лай, а по полю в сторону деревни вприпрыжку неслись двое, изредка отстреливаясь от наседавшей стаи. Митин видел их через промежутки между домами и тоже поднялся на выручку. Тополь изо всех сил подавал знаки беглецам. Те, видимо, заметили и побежали в сторону сарая.

Припав к прицелу, Тополь выстрелил несколько раз и, видимо, очень удачно, потому что часть собак с жалобным визгом помчалась назад к лесу. Но оставшиеся упрямо продолжали преследование. Вот один из беглецов споткнулся, закричал, призывая на помощь, но его товарищ даже не оглянулся. Стая сгрудилась вокруг упавшего, оттуда раздался истошный крик. Тополь открыл беспорядочный огонь по сваре, но несчастному это уже едва ли могло помочь. Крики сменились нечеловеческим клокотаньем, и, когда Митин подбежал ближе, прекратились совсем.

Собак удалось отогнать только выстрелами в упор. На земле осталось окровавленное недвижимое тело. Тополь наклонился над ним и отрицательно покачал головой…

— Мы шли… а тут собаки… — едва переводя дух и крупно стуча зубами, только и сумел выдавить уцелевший беглец.

— Так какого же ты не помог?! — в сердцах бросил Тополь, указывая на изодранный труп в траве.

— Я… я…

— Я, я, свинья, — передразнил Тополь.

Перед ними стоял невысокий человек, по виду — обычный сталкер. АКМ, мешок, не совсем чистая куртка, толстый свитер, тяжелые массивные ботинки. Лицо сильно расцарапано и перепачкано грязью, нижнюю челюсть колотит крупной дрожью, автомат из рук едва не вываливается.

— Как же ты в Зону-то пошел? Тюха! — презрительно скривился Тополь.

Тот ничего не ответил, подбежал к мертвому товарищу и, опустившись на колени, стал медленно, почти по-собачьи, подвывать в голос.

— Да будет тебе, вот черт, — Тополь постарался оттащить его от трупа.

Вдвоем с Митиным они оторвали бьющегося в истерике сталкера.

— Слышь, лаборатория, его зарыть надо. И поскорее.

Митин с сомнением покачал головой:

— Разроют, мы так глубоко закопать не сможем.

— А яма?! — Тополь указал в сторону огородов.

Митин замялся: возвращаться в то место ему явно не хотелось, но, похоже, выбора и вправду не было.

— А этого куда? — ученый кивнул на окаменевшего теперь беглеца.

— А никуда, трус он и дешевка, мне его не жалко.

— Человек все же…

— А вот он, — Тополь кивнул в сторону трупа, — больше не человек.

Митин тронул беглеца за плечо:

— Тебя хоть как звать?

Тот поднял на ученого непонимающие округленные глаза и уставился ими в Митина. «А глаза-то сухие совсем, — отметил невольно ученый, — он ведь и не плакал вовсе». И еще что-то не понравилось в этих широких холодных глазах. Они как-то отталкивали от себя…

— Взяли! — Тополь позвал Митина.

Хотя… глаза — как глаза. Обычные. После пережитого еще и не такими глазами на мир посмотришь… да.

Окровавленное тело едва донесли до ямы. Новичок робко плелся рядом и даже пытался помогать, но всякий раз, притронувшись к телу товарища, будто отдергивался. Все такими же широко распахнутыми глазами смотрел он, как тело исчезло в черной луже. Митин хотел произнести что-то вроде речи, но ничего не нашел лучшего, чем пробормотать что-то в духе «Покойся с миром». Увы, в Зоне даже могила порой была роскошью.

— Пойдем, — Тополь похлопал Митина по плечу. Он всем своим видом показывал, что ему противно даже смотреть в сторону новичка.

Тот, впрочем, не навязывался. Тихо и робко плелся поодаль, уткнувшись в землю.

— Они бежали со стороны леса, — сказал ученый, — может, как раз туда нам и нужно было идти с самого начала…

— Может быть… Эй, вы тут… ты тут как оказался?!

Новичок бросился к Тополю и затараторил:

— Мы за артом двинули, потом в лесу заблудились. А потом там еще насыпь была и «железка». А потом на нас собаки налетели — мы и деру!

— Железная дорога в лесу… — нахмурился Тополь, — что-то не слышал.

— Мы и сами удивились, решили, что заблудились. А теперь и совсем не знаю, где это мы.

— Не мы, а ты, — сурово поправил Тополь.

Новичок промолчал, только снова стал отставать.

— Значит, и он не знает ничего, — задумался Митин, — но мы хотя бы в аномалии попали, а они просто сюда зашли, когда заблудились.

— И никакого зеркального шара не было, — продолжил мысль Тополь. — Значит, это не факт, что шары выведут из Зеркала.

— Стоп. Если там есть железная дорога, она все равно куда-то приведет.

— Да ладно тебе, тут если и есть «железка», то приведет она на какой-нибудь заросший полустанок, на котором из живых существ поселился какой-нибудь кровосос с двумя псевдособаками.

— Или эта дорога бесконечна… И никуда она не ведет — как лента Мебиуса.

— Что за лента такая? — не понял Тополь.

— Ну, есть такая — как кольцо. Никогда не заканчивается.

— Ага…

Эти свежеприбывшие сталкеры (один из которых, правда, теперь находился в братской могиле под непонятной черной лужей) нисколько не прояснили ситуацию, а скорее напротив, внесли еще больше путаницы.

Как могли, уничтожили кровавые следы, оставшиеся от тела, чтобы не привлекать хищников. Потом Тополь сходил и подстрелил еще одну ворону на ужин. Время шло, а ни у кого так и не возникло новых предложений, как выбраться из этого непонятного места. Снова идти, чтобы вернуться в ту же деревню, было глупо. А новичок ничего нового вспомнить так и не смог. Твердил, будто по заученному: шли лесом, заблудились, железная дорога, собаки, побежали… Никаких особенных примет или странных явлений. А о зеркальной аномалии он и подавно слышал впервые.

— Похоже, что предстоит еще одна ночь, а вода на исходе, — сказал Тополь, глядя на багровое закатное небо.

Воды и правда оставалось совсем не много, едва ли достаточно, чтобы пережить здесь еще один насыщенный день.

— Если пойдет дождь, надо будет наполнить все фляги, только с крыши не собирайте — не известно еше, какая гадость там засела с самого восемьдесят шестого, — предостерег Тополь.

— Само собой, не с крышы, — отозвался Митин.

Новичок от вороны отказался. То ли из вежливости, то ли брезговал; но никто его уговаривать не собирался.

— Странно, деревня, а даже дички не растут… — Митин потер уже изрядно ощетинившийся подбородок.

— А и было бы — стал бы ты зараженные яблочки хавать? — усмехнулся Тополь. — Хотя ты прав, странно. В здешних местах обязательно должно что-то быть. Люди всегда тут что-то выращивали.

— А в каких местах? Что это за место, еще не известно. Взять хотя бы Лиманск… Целый артефакт в виде города. И тоже внутри своей аномалии. Вдруг и эта деревня — такой же артефакт.

— Про Лиманск все знают, а что-то про деревню-артефакт не слыхивал, — покачал головой Тополь, — оно хотя все может быть. Если есть Лиманск, то почему бы не быть и деревне.

— А ты в Лиманске бывал?

— Нет, врать не стану, не бывал. И не жалею.

— Я бывал, — вдруг подал голос до того молчавший новичок.

Митин с Тополем посмотрели на него.

— Тебя хоть звать как? — спросил ученый.

— Клещом все зовут, а так я Паша…

— Ну что ж, будем знакомы. Митин. Роман.

— Тополь.

— И как в Лиманске? — поинтересовался Митин.

— Да как… Город вроде бы самый обычный, только детекторы зашкаливают, так ясен пень, город сам весь аномалия. Но Воронки с Каруселями и там есть. Только их детекторами не поймать. Собаки с крысами по улицам шныряют.

— А вот интересно, всегда хотел спросить про газеты. Там обрывки газет или книги, например, встречаются?

Клещ недоверчиво замер, будто ожидая подвоха от вопроса. Потом сказал:

— Не обращал как-то внимания, я там от «Свободы» шухерился, насилу ушел.

— Чего ж ты шухерился, «Свобода» простых сталкеров не трогает…

— А кто ж их знает, может, перепутали с кем-то, а мне разбираться некогда было. Сначала пулю в лоб влепят, а потом разбираться будут.

— Просто интересно вот… — Митин будто призадумался, — если Лиманск это город-артефакт, то какие же новости должны быть в уцелевших там газетах? Неужели Зона сумеет воссоздать и это?

— Зона еще и не такое может, — пожал плечами Тополь.

— Кстати сказать, я и тут газет не видел.

— У тебя было время газеты читать?

— Да я и внимания не обратил. Но на Лиманск своими глазами посмотрел бы.

— Нечего черту в самую пасть влезать, — сказал Тополь, — вот теперь можешь смотреть, сколько влезет.

— И это не исключено. Лужа эта… Не вписывается в общие порядки Зоны.

— У Зоны есть порядки?

— Конечно есть, как и у всякой материи во Вселенной. Даже если на первый взгляд царит хаос, то это только говорит о том, что мы не вывели правил организации этого хаоса.

— Тебе виднее, на то ты и лаборатория, — не стал спорить Тополь.

— В Лиманске игрушек нет, — снова подал голос Клещ.

— Игрушек? — переспросил Митин.

— Да, в Лиманске их нет. Про газеты я не просек, а вот игрушек точняк нет.

— В этом тоже свой смысл… У города нет прошлого. Или будущего. Или времени там нет совсем. Дети — это всегда будущее. Люди растут, время идет. А если нет детей, нет и времени.

— Завернул, — хмыкнул Тополь, — поди, день-ночь там есть ведь. А времени нет что ли?

— Смена суток — это еще не время. Так же как и ход часов — ведь не время, а только работа часового механизма.

— И это что же, можно там жить и не постареть хоть за сто лет?

— Может быть, и так. А может, и не так. Время — это самая наименее изученная величина. Впрочем, в Лиманске все равно интересно было бы побывать. Только как угадаешь — где он появится в следующий раз.

— Угадать не угадаешь, — согласился Клещ, — а вот опытные проводники знают, как туда попасть.

— А ты сам туда как попал?

— Да случайно. Если б на карту вовремя не посмотрел, так и не прочухал бы. Указателей там нет, а сектор будто сам собой едет по карте. Струхнули мы с пацанами тогда дико.

— И здесь вот тоже нет указателей… — задумчиво пробормотал ученый.

— Вот и в Лиманск ходить не надо, — сказал Тополь, — ходи тут и изучай. Только долго изучать не получится. Выбираться как-то надо — вот что я скажу вам.

Он вдруг резко побледнел и начал озираться по сторонам.

— Что? — Клещ схватился за автомат.

— Не пойму… голоса вдруг будто какие-то. Да так, показалось… — Тополь мотнул головой.

— Не спал всю ночь, вот и кажется, — сказал Митин, — сегодня будешь спать первым.

— Да. Надо выспаться, завтра решим, что и куда, — согласился Тополь.

Над лесом загорелась первая вечерняя звезда.

* * *

Пингвин шел ровно, стараясь выдерживать темп. Рядом не отставал Бес. Примерно с час они двигались по однообразной колее, а потом впереди показался обрыв. Здесь рельсы заканчивались, но по ту сторону широкого оврага уже не продолжались. Там вообще не было никакой просеки. Будто строители прокладывали дорогу, прокладывали, а потом дошли до обрыва и бросили строить.

Бес внимательно всмотрелся в дно оврага. Метров десять в глубину, с довольно крутыми скосами, овраг не производил впечатления легко преодолимого препятствия.

— Ну что, сигаем или вдоль пойдем? — спросил Паша.

— Да что там, гуляй, фраер!

И Бес первым ринулся в овраг. За ним устремился Пингвин, едва удерживаясь на крутых стенах обрыва. В какой-то момент показалось, что внизу слышно кабанье хрюканье. Паша вскинул автомат, попытался задержать движение, но не устоял и кубарем покатился вниз, ломая кусты и сухие ветки. Когда снова поднялся, отирая изодранное в кровь лицо, успел заметить только носок тяжелого ботинка, летящего прямо в глаз. Потом в голове загудело, он почувствовал, как ударом его отбросило в сторону. Попробовал подняться, но новый удар, еще сильнее первого, под дых, заставил согнуться пополам и лишил возможности дышать.

— Крысеныш, — зашипел голос Беса прямо под ухом, в горло уперлось холодное лезвие.

Пингвин приоткрыл залитые кровью глаза и понял, в чем дело: когда падал, из-под свитера посыпались деньги.

— Я ж общак спасал, сволочь, — процедил Паша, ища глазами автомат.

— Хрена ты лысого спасал, а не общак.

— Да говорю ж тебе…

Пингвин нащупал камень и коротко, без замаха опустил его на голову Беса. Тот охнул и ослабил хватку. Паша ударил еще раз и еще. Но Бес ускользнул, и камень только чиркнул ему по виску.

— Я тебя уработаю, крысеныш, — прошипел Бес и бросился на Пингвина с ножом.

Оба сцепились в страшной схватке, когда драка идет на смерть. Не просто побить врага, а разорвать голыми руками, выломать кости из суставов, раздавить глаза и прокусить шею.

А потом появились псы.

С лаем мутанты спускались по обрыву. Дерущиеся заметили новую угрозу и расцепились. Пингвин наконец заметил неподалеку свой автомат и бросился на подъем. Продирая пальцы до костей, хватался за какие-то кусты, корни, коряги. Камни сыпались из-под ног, не давая точки опоры, но он отчаянно рвался — вверх, вверх. Там можно было впрыгнуть на дерево и отстрелять разъяренную свору. А мутанты с бешеным лаем и рычаньем не отставали. Резкая боль пронзила икру, он изо всех сил шарахнул прикладом прямо в оскаленную пасть, рванулся снова вперед. Рывок, еще рывок. Вот он уже ухватился за толстые корни деревьев на откосе, бросил все свое измотанное тело вперед — и оказался на твердой земле.

Стая была совсем близко. Пингвин дал очередь — и две собаки покатились вниз. Он побежал, не разбирая дороги, буквально пятками ощущая погоню. Если сейчас догонят, то повалят, вцепятся в шею, прокусят голову, живот…

И внезапно лес кончился. Он выбежал в поле, заросшее высокой травой. Трава опутывала ноги, сковывая движения. Но впереди показались дома — деревня. Оставалось только добежать до нее. Пингвин оглянулся еще раз, выстрелил, но промахнулся. Краем глаза заметил Беса, бегущего совсем рядом. Мелькнула мысль — в него! Но в этот момент откуда-то со стороны деревни начали стрелять. Он собрал остатки сил и заработал ногами быстрее. Рядом не отставал Бес.

— А вот тебе! — без голоса прокричал Паша и сделал подножку.

Бес взмахнул руками и полетел куда-то вниз, в землю. Пингвин пробежал еще несколько метров, потом увидел незнакомого сталкера, ведущего огонь с колена. Мутанты, кажется, отстали.

Появился второй, в запачканном комбинезоне ученого. Теперь нужно было изо всех сил сыграть убитого горем напарника. Не привыкать. На киче и не такие спектакли устраивал. Главное, что теперь спасся, а уж комедию поломать можно. Сыграть испуганного новичка, который и сам теперь раскаялся в своей шугливости, но ничего поделать уже нельзя… В общем, не переиграть бы. Вот этот, что стрелял, видимо, не лыком шит. Яйцеголовый — он и есть яйцеголовый, с такими корешиться западло, они Зоны не нюхали. Высокого же треба поостеречься.

— Мы шли… а тут собаки… — Паша постарался придать голосу как можно больше растерянности. Голос и правда дрожал, дыхание захлебывалось.

— Так какого же ты не помог?! — высокий зло показывал на окровавленный труп Беса.

— Я… я… — Пингвин растерянно потряс челюстью и старательно постучал зубами. Хотя от пережитого и правда руки тряслись. До него стало понемногу доходить, что, в общем, выжил он исключительно благодаря фарту. Вряд ли до деревни добежать удалось.

— Я, я, свинья.

«Перо б тебе в ребра за свинью», — зло подумал Пингвин.

Но приходилось включаться в новые правила, не известно еще, сколько их там в самой деревне отдыхает, а лишний шухер ни к чему. Высокий отпустил еще что-то презрительное, Паша не слушал, он понял: теперь самое время изобразить убийство горем. Подтрусил к трупу Беса, грохнулся на колени и завыл. «Не переигрываю? Да нет, в самый раз, кажись».

Его оттащили от тела, Паша для правдоподобности даже немого посопротивлялся. Но вид окровавленного Беса порядком действовал на нервы. Сейчас пошел бы, не оглядываясь, но придется еще малость потерпеть.

Эти двое обсуждали, как избавиться от трупа. В самом деле, на кровь могли вернуться собаки или набежать новые мутанты. Бес подумал, стоит помочь оттащить тело или правдивее будет продолжать пребывать в ступоре. Решил, что лучше не совершать лишних движений. Если в шоке — то пусть до последнего в шоке, уйти он всегда успеет, а вот выяснить общий расклад не помешает. К тому же, по-прежнему было не ясно, куда его занесло, а блуждать по Зоне вслепую удовольствия мало.

Пингвин прислушался: речь снова зашла о нем.

— А этого куда? — спросил ученый.

— А никуда, трус он и дешевка, мне его не жалко, — высокий был явно настроен против Паши. Тем более, нужно держать ухо востро.

— Человек все же…

Ученый лох и кинуть его труда не составит. Он уже готов поверить во все, что наплетут. Вот его кореш — тот может оказаться опасен.

Паша сидел на коленях, опустив голову вниз, и внимательно прислушивался к базару. Лицо опустить: меньше палева будет. Но тут яйцеголовый тронул его за плечо и поинтересовался, как зовут.

Пингвин моментально изобразил на лице бессмысленное выражение и щироко распахнул глаза, будто и сам не верил во все происходящее. Решил ничего не говорить, будто и вопроса самого не понял. Несколько секунд немигающими глазами смотрел перед собой, но отводить глаза было нельзя, иначе подумают, что он пришел в себя.

Ученый не дождался ответа и вернулся к высокому. Она оба взяли тело Беса и потащили в сторону деревни. Паша поколебался, но все же поднялся и медленно побрел вслед. Пару раз попытался изобразить услужливую помощь. Мертвый Бес качал головой в такт шагам, один его глаз заплыл, другой вывалился из глазницы и болтался на какой-то жиле. Круглый такой и совершенно не человеческий. Пингвина вдруг едва не вырвало. Он приотстал. Но подумал, что сблевать было бы неплохой идеей сейчас. Правда, эти двое уже достаточно удалились, так что его блев мог остаться незамеченным.

Тело понесли за заборы, видимо, на бывшие огороды. Там стояла страшная вонь трупятины. Паша с опаской осмотрелся, ожидая увидеть трупы, но Беса приволокли к какой-то черной луже и бросили в нее. Труп бывшего кореша моментально утонул в ней. И это было по-настоящему странно. Но подавать вида Пингвин не стал. Эти двое здесь, видимо, уже освоились. И сколько трупов сюда успели перетаскать — не известно. Судя по всему, Бес на их счету далеко не первый. Так что и насчет ученого, возможно, он поторопился с выводами. Комбинезон яйцеголового еще не говорит о том, что его владелец сам яйцеголовик. Мог и снять с кого-нибудь.

Пингвин внимательно присмотрелся к ученому. Не понять… с виду все же яйцеголовый.

От ямы пошли назад в деревню. Паша плелся сзади, но на таком расстоянии, чтоб можно было слышать этих двух. Судя по репликам, они и сами не вполне понимали, где именно оказались. Тоже заблудились? Тогда почему ведут себя так по-свойски?

— Эй, вы тут… ты тут как оказался?! — это высокий, наконец, обратился к Паше.

Тот понял, что пора выйти из неадеквата. Услужливо подбежал и быстро, сбивчиво, начал тараторить:

Мы за артом двинули, потом в лесу заблудились. А потом там еще насыпь была и «железка». А потом на нас собаки налетели — мы и деру!

— Железная дорога в лесу… Что-то не слышал.

— Мы и сами удивились, решили, что заблудились. А теперь и совсем не знаю, где это мы.

— Не мы, а ты.

Пингвину захотелось двинуть высокому в зубы, но пришлось стерпеть. Решил, что снова пора прикинуться ветошью, и даже немного сбавил шаг. Попутчики переговаривались, из их диалога Пингвин только утвердился в мысли, что все они тут просто заблудились.

Потом подошли к какому-то сараю, внутри тлело кострище. Стало быть, заблудились не только что, успели обжиться. Больше никого в деревне не было. И это могло облегчить — либо бегство, либо возможную драку с этими двумя. Паша прикинул шансы на удачу. В первую очередь, конечно, валить высокого. Ученый на вид хлипковат, к тому же, раненый. Но покуда они ничего не подозревают, можно продолжать спектакль. Подумал, стоил ли еще раз поиграть в горе. Решил, что пока хватит. Если только речь зайдет о том происшествии, тогда уж можно малость попритворяться.

Потом эти двое ушли, вернулись с убитой вороной. Ощипали и стали обжаривать на костре. От запаха горелого мяса Пингвина едва не вывернуло. Само собой, от ужина отказался. Ворон, бывало, братва постреливала от нечего делать, но чтоб жрать — такого самому отмороженному в голову не пришло бы.

Видимо, для развлечения, начали рассуждать об аномалиях. Пингвин сначала размышлял, как бы незаметно смыться за оставленными в овраге деньгами, потом прислушался. Речь шла о Лиманске. Он однажды был там. Драпали с бригадой от вояк, а влетели черт знает куда. Когда опомнились, оказалось, что попали в блуждающий сектор. Трухнули тогда, конечно, не слабо. Как раз впереди Лиманск и увидели. Кто-то припомнил, что выйти из сектора можно только пройдя весь город. В принципе, за час успеть было реально, но пришлось там засесть почти до ночи. Где-то в центре их накрыл патруль «Свободы». Отстреливались и постепенно отходили к окраинам. Свободовцы не очень рьяно преследовали, даже подкрепление не вызвали. В той стычке не погиб никто — ни со стороны братков, ни из «Свободы». Вялая перестрелка, тем не менее, затянулась. А как вышли из города — так к лесу драпанули. Тут и КПК заработали по-нормальному, стало быть, из сектора вышли. А свободовцы в Лиманске остались. Черт его знает, зачем там обитают. Может, базу там держат, может, просто за территории воюют.

В общем, свои пять копеек в общий разговор внес и Пингвин. Собеседники, кажется, смягчились и даже начали расспрашивать. Про игрушки Паша соврал, на самом деле ни на какие игрушки он тогда внимания не обратил. Просто решил поддержать разговор.

А вот книги там были, все больше по ядерным штучкам и вообще, по науке.

Когда спросили про имя, Пингвин не задумываясь подбросил заранее приготовленное погоняло — Клещ. Высокий назвался Тополем. Ничего не слышал про него Пингвин прежде. А про яйцеголового Митина и подавно.

Стали готовиться к ночлегу. Пингвин прикинул, что лучшего момента для возврата денег в овраге, пожалуй, не предоставится. К тому же, судя по всему, ночью обещала быть дождливой. Тогда деньги смешаются с грязью, размокнут и превратятся в кисель. А так — хотя б остатки заберет, которые еще ветром не разбросало. Но сидеть у костра было так хорошо… не хотелось срываться в холодную опасную ночь. И даже этому Тополю в зубы давать расхотелось.

Высокий вдруг побледнел и как-то странно заволновался.

— Что? — Паша взял автомат, изображая готовность вступить в бой.

- Не пойму… голоса вдруг будто какие-то. Да так, показалось…

— Не спал всю ночь, вот и кажется, — сказал ученый, — сегодня будешь спать первым.

— Да. Надо выспаться, завтра решим, что и куда, — кивнул Тополь.

Над лесом загорелась первая вечерняя звезда. Темно-синие тучи неспешно накатывали, казалось, со всех сторон.

— Фляги поставим здесь, — сказал Тополь, ставя свою между двух кирпичей.

* * *

Над лесом загорелась первая вечерняя звезда. Темно-синие тучи неспешно накатывали, казалось, со всех сторон.

— Фляги поставим здесь, — сказал Тополь, ставя свою между двух кирпичей.

Новичок, казалось, совсем освоился. Впрочем, это он здесь был «новичком», а в Зоне — вполне могло статься — матерым сталкером. И в Лиманск ведь ходил, и от «Свободы» ушел. А те ребята серьезные, воевать умеют. Про странную лужу не переспросил ни разу, значит, порядком понавидался «чудес». Ну а то, что товарищу не помог… И каждый растеряется, не сразу бросится в самую свару разъяренных мутантов.

Митин искоса посматривал на Клеща. Тот отрешенно погрузился в свои мысли. Со стороны казалось даже, что он был безмятежен и спокоен, только играющие желваки выдавали внутреннее напряжение.

Договорились дежурить в таком порядке: сначала Митин, потом Клещ, затем Тополь. Ученый взял «Винторез» и присел у костра. Остальные устроились неподалеку. Ночь обещала быть прохладной, потому у самого костра было как раз в пору. Звезды заволокло низкими облаками, но скоро выступило размытое пятно полной луны, так что стало довольно светло. Изредка со стороны леса доносился лай, где-то вдалеке хлопала разряжающаяся аномалия.

А потом эхом отдался протяжный рык, переходящий в долгий тоскливый вой. Прошла минута, и вой повторился, не приближаясь, но и не отдаляясь. Это был новый звук за все предыдущие ночи. Митин напряженно прислушался, стараясь определить, что за существо издавало его, но никак не мог вспомнить, где именно слышал подобное. Новый мутант? Да нет, ученый и прежде слышал подобный вой. Но где?

А потом понял: на базе ускоренной подготовки, когда из фонотеки давали прослушивать голоса мутантов. И такой протяжный рев могло издавать только одно существо — химера. Одно из самый страшных порождений Зоны. Было добыто всего несколько снимков мутанта, да и те — с приличного расстояния, в инфракрасном спектре. Но и они могли произвести впечатление не только на новичка. Массивное черное тело, мощные задние ноги, но больше всего запомнились два громадных размытых пятна — головы химеры. Двухголовое чудовище — не просто случайная ошибка природы, но совершенная машина уничтожения, быстрая, свирепая, мощная. Если двуглавость уже начала передаваться по наследству — стоило забить тревогу о происходивших в Зоне биологических изменениях…

И вот теперь химера бродила в каком-нибудь километре от лагеря в поисках жертвы.

Митин усилием воли подавил желание разбудить Тополя. В конце концов, химера могла просто побродить по окрестностям и убраться восвояси, удовлетворившись добычей вроде собаки или плоти. Некоторое время он убеждал себя, что так оно и будет. И даже преуспел в этом. Расхрабрился настолько, что совершил прогулку вокруг сарая. Опасливо поозирался вокруг и постоял, вглядываясь в сторону, откуда кричала химера. Но в черном пространстве давали о себе знать только неровные отблески Электр.

Вглядываясь в эту черноту, Митин вспомнил лицо сталкера, виденного во сне. Почему-то пришло на ум выражение «лицо Зоны». «Лицо Зоны…» — да нет, как-то напыщенно звучит и совсем неправдоподобно. Какой-нибудь поэтишка, сидя в своей мягкой ковровой комнате, придумывая рифму «Зона — кома», мог бы восторгаться подобным вымученным пафосом. Здесь же не было никакого лица. Вот трава под ногами — и это самая обыкновенная трава; вот сгнившие дома — обычные, заброшенные много лет назад, дома. И темнота — точно такая же ночная свежая темнота, как и за периметром, как и в самом Киеве или, скажем, в Катманду. И очень даже обыденно из этой темноты могут выпрыгнуть несколько слепых собак, которые не имеют ни малейшего представления о том, что они мутанты, «дьявольское порождение Зоны» и прочие эпитеты, коими награждают их репортеры. Они просто хотят есть. У них пустые желудки, и они хотят есть. И нет никакого «лица», «сердца» и так далее. Ускоренная мутация на клеточном уровне — вот и все.

Ученый неподвижно стоял в темноте, разбавленной бледным светом луны, и вдруг поймал себя на том, что напряженно ждет нового крика химеры. Зачем — он и сам не знал, просто очень хотел снова услышать этот протяжный рев, тоскливо переходящий в вой.

— Поэтишка сказал бы, что химера кричит: «Люди, что вы сделали со мной? Люди!..»

Митин услышал собственный голос и понял, что разговаривает сам с собой, это случалось с ним только в моменты огромного внутреннего напряжения. Но сейчас он был скорее даже расслаблен, чем напряжен.

— И сдалась мне эта химера, — произнес он громко, отбрасывая навязчивые мысли о чудовище.

— Я уж думал, что ты уснул тоже, — послышался голос Клеща за спиной, — покемарил, а тебя нет у костра. Думаю, ну вот, где-нибудь уснул. А потом слышу, бубнит кто-то. А это ты тут. Иди-ка, я теперь на шухере побуду.

— Неужели уже пора? — удивился Митин. — Как время пролетело…

— Пора, пора, иди спать.

Ученый по привычке посмотрел на часы, но стрелки по-прежнему мотало по кругу. Он еще раз бросил взгляд в залитую луной ночь и пошел к теплому костру.

Пингвин посмотрел вслед уходящему ученому, потом осторожно подкрался к сараю. Митин, похоже, уже уснул. Лучшего момента нечего было и ждать. Паша бесшумно скользнул вдоль домов и скоро оказался в поле. Луна достаточно освещала окрестности, так что потерять дорогу он не боялся. Дополнительным ориентиром служили Электры, метавшие свои бело-голубые разряды у самого леса. Единственное, чего стоило опасаться, были собаки. И какого черта им не спится по ночам? Или это другие, ночные, собаки бесятся, когда нормальные спят? Хотя какая разница — главное, чтоб не попасться им на поздний ужин.

Он довольно быстро преодолел поле, но у самого леса пришлось задержаться: в темноте не сразу нашел то место, откуда они с Бесом выбежали днем. Насколько Паша помнил, бежали они все время по прямой. Впрочем, могли совершить и крюк, не заметив этого в пылу бегства. Тогда дело осложнилось бы. Не известно, получится ли добраться до оврага днем. Настойчивое желание отправиться в лес одному неизбежно вызвало бы подозрения у яйцеголовика и сталкера.

Стараясь не слишком трещать ветками, Пингвин продирался дальше, в темную чащобу. Без детектора в темноте можно было легко нарваться на аномалию, но выбор предлагался небольшой — либо подобрать остатки денег, либо распрощаться с ними навсегда.

Наверху зашумел ветками ветер. Неба Паша не видел, но по неутихающему ветру понял, что вскоре быть дождю. Нужно было поторопиться, иначе размокшие в дождевой грязи деньги очень скоро превратятся в бесполезные бумажки. Но овраг все не появлялся. Пингвин даже подумал, что пошел не в том направлении, и стал подумывать о том, чтоб подать немного правее, когда за стволами забрезжил просвет, а потом в заметно потускневшем лунном свете возник и сам овраг.

Некоторое время Паша постоял за деревом, всматриваясь в шумящую листвой кустарников темноту внизу, но никаких подозрительных звуков оттуда не раздавалось. Тогда он начал осторожно спускаться вниз.

Деньги были разбросаны по всему оврагу. Чтобы не привлекать внимания мутантов, Пингвин не стал включать фонарик. Впрочем, прекрасно понимал, что собрать все купюры вряд ли получится; что же, лучше меньше, чем ничего. С полчаса он на четвереньках напряженно рыскал по оврагу, всматриваясь в каждое подозрительное пятно в траве, хотя б отдаленно напоминавшее купюру. Деньги запихивал под свитер, решив, что позже переложит в рюкзак. Не рассматривая придирчиво, сгребал их вместе с листвой. Потом опомнился, сообразив, что его могли хватиться в лагере. К тому же, начал накрапывать и усиливаться дождь. «Жадность фраера сгубила», — сказал сам себе и, несмотря на желание еще раз облазить овраг, стал карабкаться по откосу вверх.

К деревне он вернулся даже быстрее, чем рассчитывал. На всякий случай приготовил «отмазку»: услышал стремный шум и пошел смотреть, в чем дело. А чтобы не подумали, что выходил из деревни, решил появиться со стороны огородов. Перемахнул через забор, пригнувшись, заскользил в сторону сарая. В нос потянула вонь гнилого мяса. Та самая лужа воняла. Пингвин стал дышать ртом, немного отпустило.

Странный звук невнятно послышался сзади. Паша моментально развернулся в низком приседе и направил туда ствол автомата. Глаза, давно привыкшие к темноте, мгновенно выхватили черную бугристую тень на общем фоне шевелящейся листвы. Тень издавала хлюпающие звуки, прерывающиеся негромким чавканьем. Что бы это ни было, оно, похоже, ело. Паша замер, стараясь не выдать своего присутствия. Тень тем временем зашевелилась. Из бугристого туловища существа возникли конечности, потом оно встало на два кривых отростка — то были ноги.

Существо сильно горбилось, оттого было невозможно понять, какой из бугров на туловище является головой. Оно стояло во весь свой невысокий рост и неуверенно раскачивалось в такт тяжелому дыханию. Потом снова пришло в движение, будто выдергивая что-то из земли.

«А ведь это он из той лужи вытаскивает», — сообразил Пингвин и ему стало не по себе. Что это за новая тварь, Паша совершенно не мог понять. Ни на карлика, ни на бюрера не похоже, но явно человекообразное и даже, возможно, в некоторой степени разумное. Существо выудило свою добычу и снова склонилось над землей, издавая чавкающие звуки. И в этот момент из-за туч выплыла луна.

Паша увидел. Серое бесформенное тело, все в струпьях и гниющих язвах, горбатое, в грубых уродливых узлах — то ли опухоли, то ли не в меру разросшиеся мышцы. На голове редкие клоки волос торчали из неровного холмистого черепа. И сами конечности — такие же неровные и бугристые, опутанные жирными веревками черных вен, различимых даже в темноте. Существо было абсолютно голым, что только усиливало уродство. Лица Паша не видел, так как мутант сидел вполоборота спиной к нему. И он ел.

Он ел Беса. Сосредоточенно отрывал пальцами куски мяса, отправлял их в рот и жадно обсасывал. Из распоротого живота, как колбасу, вытянул толстый кишечник, растянул в руках, будто любуясь, потом отложил кишки в сторону и стал копаться в туловище. Начал извлекать какие-то хлюпающие куски, раскладывать их на траве и гладить, будто бы лаская. Потом припал к разорванному животу Беса и жадно зачавкал, засвистел. Пил кровь. Откинулся назад, и тут Пингвин отчетливо услышал произнесенное чудовищем слово «Вкусно». Оно умело говорить!

С трудом сдерживаясь, чтоб не выпустить весь рожок в урода, Паша продолжал наблюдать, как существо с хрустом вывернуло Бесу руки, переломило кости в суставах и вырвало кисти. Освободив их от рукавов, тварь стала покусывать мясо, явно не для того, чтобы насытиться, но получая от этого наслаждение. И этого Пингвин не мог понять: ни один из мутантов в Зоне не убивал ради удовольствия. Из чувства самосохранения или от голода (а голодны они были практически постоянно) — это повсеместно. И только эта тварь уже давно насытилась, и теперь попросту играла мертвым телом, разделывала труп, любовалась его частями. Знал бы Бес еще утром, что та самая рука, которой он так крепко и уверенно сжимал автомат, уже ночью будет оторвана и покусана для удовольствия этим отвратительным, уродливым существом.

Но долго оставаться здесь было опасно. Пингвин тихо покрался прочь, несколько раз оглянувшись. Существо все так же урчало и перебирало Беса. Паша перекатился через забор и скоро оказался у костра. Все спали, его отсутствия никто не заметил.

«Завтра расскажу, нечего ночью шухер поднимать», — решил Пингвин. Он старательно отчистил собранные деньги от налипшего мусора и запихал на дно мешка. Собралось не так уж и мало, по крайней мере, никак не меньше половины прежней суммы. Он разбудил Тополя и, сообщив, что все пока спокойно, улегся у костра. Теплые волны понемногу понесли его уставшее иззябшее тело куда-то прочь от этого сарая, от леса и вообще — из самой Зоны.

Тополь проверил оружие и подсел ближе к костру. Выходить в дождь, конечно, не хотелось. Тоскливо сосало в желудке — одна ворона не могла решить продовольственный вопрос для двух голодных мужиков. Нужно было во что бы то ни стало искать пути выхода, но в том-то и дело, что никакого мало-мальски убедительного пути не маячило впереди. Он готов был прорваться через любую аномалию и сквозь несметное количество самых злобных мутантов Зоны, если б только знал дорогу. Но здесь можно было идти весь день или даже несколько дней — все равно в итоге путь завершится в этом треклятом сарае. Оставалось два варианта. Первый — отыскать «железку», о которой рассказывал этот Клещ, и по ней попытаться выйти… куда? Все равно, куда, только бы не снова к сараю.

Другой — еще более сомнительный вариант — эти зеркальные шары. Явно аномалии, но неизвестного типа. Быть может, просто уникальные и имевшиеся только в Зазеркалье, но все-таки аномалии. Шагнешь — и… и все. Хотя и ведут себя не так, как, скажем, Карусели, Вертолеты, Трамплины… Болты не отпрыгивают в стороны, их даже не размалывает в порошок — они просто исчезают. Конечно, это больше говорит в пользу версии о телепорте, но иного способа, как только на собственной шкуре, проверить достоверность подобной версии, похоже, не существует.

И проблемы с водой. Дождь, конечно, идет, но не настолько сильный, чтоб наполнить даже одну флягу. А без воды придется туго.

Чтобы отбросить мрачные мысли, Тополь расстегнул подсумок и, покопавшись, извлек небольшой желеобразный сгусток зеленоватого цвета. В свете костра тот заиграл медными прожилками, приятно успокаивая мысли.

* * *

Прохладное октябрьское утро надвинулось с замызганного взлохмаченного неба, чуть тронуло золотистым верхушки ближайшего леса, а потом, будто передумав, снова поблекло, плотнее надвинуло тучи; да так и оставило в бледной мути и лес, и прилегающее к нему жухлое поле, и обугленные головешки — все, что осталось от деревеньки после прихода сюда Жарки. Порывом ветра сдернуло с березы сухую ветку, но до земли она не долетела. Коротко вспыхнуло — и ветка, попав прямиком в аномалию, мгновенно рассыпалась в пепел. На секунду осветило проржавленный щит «Зона экологического бедствия. Опасно для жизни!» и слепую тощую собаку, что-то догрызавшую в выгоревшей траве. Ветер сдул ошметки пепла — все, что осталось от ветки, — и снова затих. Будто успокоился.

На Зону опускалось еще одно утро.

Тунгус плотнее вжался в лужу. Было неприятно ощущать, как ледяная жижа начала проникать под одежду — прямо к груди. Но это ерунда по сравнению с предполагаемой выгодой, ничего, можно перетерпеть. И не такое терпели. При удачном стечении событий, уже часа через два он будет и сыт, и пьян, и обогрет. И — самое главное — при деньгах. В крайнем случае, сегодня вечером. Только бы не упустить такой шанс.

Третий час он выслеживал этого сталкера. Тот был осторожен, но Тунгус, кажется, пока еще никак не выдал себя. И сталкер продолжал свой путь, ведя Тунгуса к тайнику. А в том, что тайник должен быть, Тунгус не сомневался. Уж что-то зачастил Молодой (так про себя прозвал он сталкера) в бар и — по всему видно — неплохо сбывал что-то бармену. То ли на Клондайк артефактов напал, то ли еще что-то, а только быстро обзавелся Молодой и неплохим винтарем, и противогазом вот за спиной американским поплюхивал. Броником, кажется, разжился. За две недели обычного сталкерства эдакую снарягу не справишь. Бармен жмот, много не даст никогда. Можно, конечно, пилить на кордон к Сидору, там к окраине ближе, а потому хабар из глубин Зоны ценится не в пример выше, только для этого сначала военный блокпост миновать надо, а потом еще и бандюкам на зуб не попасться. С вояками, положим, можно и договориться (но это, опять же, себе в убыток), а вот с «братками» базар вести можно только на языке автоматов. Пробраться по-тихому реально (что, собственно, и пытается сделать большинство), но нужно обладать недюжинной прыткостью и осторожностью крысы. А мимо блокпоста просочиться можно лишь под мостом — а там аномалий понавтыкано до дури. Без навороченного детектора никак не обойтись. Так что серьезные ребята предпочитают расплатиться с военными и не искать аномалий себе на заднее место. Да и те сопроводить мимо бандитов могут, если нормальные солдатики в дежурство попадутся и отсыпать им хабара толику нежадную. Бандюки никогда под военный конвой не полезут. Сами воякам приплачивают, чтоб те их не слишком прижимали. Случись что — армейские бандитов раздавят и глазом не моргнут… Вот и всяко выходило, что до кордона пилить не сладко. Так что приходиться мириться с мироедом барменом.

А тут этот Молодой подозрительно быстро процветать начал. Когда Тунгус впервые заметил его у бара, тот плюхал себе в неказистой залатанной куртчонке, то ли у бандита-алкаша на пузырь выменял, а то и со своего брата сталкера стащил. Во всяком случае, приличный сталкер в подобной дерюге в мир выходить постеснялся бы. И за плечом бердан мотался, едва не проволокой перехваченный. И вдруг — винтарь, приличный такой…

Конечно, это дело каждого — в каких местах себе хабар пытать. Хочешь — на кордоне пробивайся, чем Бог послал; есть желание и снаряга — уходи глубже. Или в группировки подавайся. У каждого здесь свой путь. Тунгус же с окраин ушел примерно как год и даже пока ни разу к Сидоровичу не наведался; и вглубь особенно не совался. Снаряга не та. Да и страшно. Обобрать же своего брата сталкера он считал не столько зазорным, сколько рискованным занятием. Если поймут, отчего это вдруг то там тайник внезапно опустеет, то в другом месте нычка испарится, не поздоровится тогда Тунгусу… Потому и действовал всегда крайне осмотрительно. Никогда не подбирал приметное имущество, дабы бывший хозяин не узнал. Ну а артефакты, скажем, — те повсюду одинаковые. Впрочем, на редкие Тунгус все же не зарился — не так часто можно добыть, к примеру, Корень, чтоб сбыть незаметно.

Тунгус приподнял голову и надо же, едва не спалился. Молодой, видимо, что-то заподозрил. Или просто из острожности озирался. Но смотрел он как раз в сторону Тунгуса, так что разумнее было бы вжаться в эту ледяную лужу, чем быть замеченным.

Сталкер быстро удалялся в сторону леса. Тунгус по-пластунски следовал за ним, используя кочки как прикрытие. Иначе в чистом поле не спрячешься.

Слева чернела сгоревшая деревня. После крайнего выброса там внезапно открылась Жарка. Да не одна, а сразу дюжина. Деревня выгорела за полчаса. В принципе, никто не гарантировал, что следующий выброс не отворит Карусель прямо перед дверями бара. Конечно, аномалии больше сгущались и возникали ближе к центру Зоны, но рассказывали, будто Жгучий Пух уже видели недалеко от блокпоста. Зона расширяла свои владения. И как связаны между собой аномалии и выбросы — не известно. Если вообще что-то известно. Яйцеголовые который год изучают, изучают… но что-то не слишком продвинулись. Кто-то даже выдал: выброс — это перезагрузка мощного инопланетного биокомпьютера, а сама Зона — последствие крушения НЛО. Только чушь все это. Тунгус точно знал, что чушь. Зона аккурат на месте взрыва ЧАЭС образовалась (только вот почему не сразу, а спустя столько лет…); да и ни один комп после перезагрузки мощнее не становится, а Зона, вне сомнения, разрасталась. Тунгус сам видел старые загородительные столбы с ржавой колючкой — километрах в пяти от нынешних загорождений.

На расстоянии прямого выстрела в земле что-то грызла псевдособака. Но ветер дул в сторону Тунгуса, поэтому со стороны мутанта атаки можно было не опасаться. А вот человеческая фигура, показавшаяся сейчас из леса, — совсем другое дело.

Тунгус навел оптику прицела. Похоже, это ночной охотник возвращается из рейда. Судя по характерной форме окровавленного мешка за спиной — удачного, завалил нехилого зверя. Неплохой навар теперь от туристов получит. Голова монстра над камином — на такое особенно иностранцы падки. Платят неплохо. Сколько же охотников нашло свою скорую кончину в погоне за ублажением зарубежных снобов — про то статистики не ведется.

Тунгус перевел прицел в сторону Молодого и… никого не увидел.

Что за черт? Только что был здесь — и вдруг за секунду испарился. Или в самом деле провалился? И тут заметил, как на фоне черного леса едва маячит фигура Молодого. Как же тот успел пересечь половину поля за несколько секунд? А это без малого метров двести.

Еще минута — и вся слежка пойдет насмарку. Молодой скроется в лесу, пока Тунгус преодолеет эти двести метров по грязи — от того и следа не останется. Теперь либо нарушать маскировку, либо откладывать «мероприятие» до следующего раза.

Тунгус выбрал первое. Стараясь не упускать жертву из вида, короткими перебежками пустился вперед. Стоило Молодому оглянуться — без сомнения, он бы заподозрил недоброе. Но — не оглянулся. И уже скрылся в лесу, когда Тунгус преодолевал последние метры от кочки до кочки. Не иначе, как на поле висел Телепорт, и Молодой знал, куда нужно наступить, чтобы вынесло сразу на другом конце. Существовали будто бы даже Телепорты, способные перенести человека на многие километры… Сам Тунгус бывал только в такой аномалии лишь однажды. Ничего неприятного, только непривычно очень: начал шаг в одном месте, а завершаешь его уже метрах в ста. Будто на сотню метров шагнул сразу. Дозиметры там пошаливают, но не слишком. В общем, скорее даже полезная штука, чем вредная. Артефактов не рождает, кажется. Но рассказывали про некий Компас — будто это и есть артефакт, только от Телепорта большого, того, что в глубине Зоны и перебрасывает на километры. И что Компас этот то ли способен указывать расположение всех аномалий невооруженным глазом, то ли может перенести человека в любое место Зоны… Слухи разные ходили.

Ориентируясь по едва заметным следам, он скоро догнал Молодого. Тот, казалось, беспечно шел через негустой ельник и даже не подумал ни разу осмотреться. Либо и в самом деле неопытный, или самонадеянный слишком. Что, впрочем, практически одно и то же. Иной бы сто раз остановился, оглянулся… а этот знай себе вышагивает. Возможно, не к тайнику направляется, оттого и беспечен. Да нет же — не за грибами ведь в лес.

В самую глубь Молодой не пошел, двигался почти по окраине, на север. Было видно, что особенно он и не скрывается, даже сухими ветками при ходьбе потрескивает. Тунгус следовал метрах в пятидесяти, бесшумно проскальзывая между деревьями. Если тайник и находится в лесу, то не в самой чаще — неопытный сталкер побоится соваться в населенные мутантами переполненные аномалиями дебри. Скорее всего, где-нибудь в дупле и припрятал хабар. Остается дело техники — выследить и обезвредить. Должно быть, осталось недолго. Но вот прошло четверть часа, полчаса, а Молодой все так же беззаботно топал впереди, ни разу не оглянувшись и не сбавив темпа. Тунгус даже немного пожалел его — ни о чем не подозревает, зеленый еще…

Вдруг Молодой сделал шаг в сторону — за тоненькую сосну — и пропал. Он никак не мог спрятаться за деревом — ствол слишком тонкий. Тем не менее, впереди никого уже не было. Тунгус не верил своим глазам. Или снова Телепорт? Тогда Молодой очень хорошо знаком с расположением здешних аномалий. Это, впрочем, объяснимо, если он наведывался сюда неоднократно. Свериться бы с картой на КПК, но это надо было сделать раньше. Тунгус мысленно обматерил себя, но сожалеть поздно. Если пространственная аномалия и была — она находилась именно за тем деревом. Для раздумий времени не оставалось, Тунгус бросился к дереву и шагнул вслед за Молодым.

Да, аномалия. Вокруг те же деревья, но это было все же совсем другое место; насколько далеко выход находился от входа — не понятно, по крайней мере, все на той же окраине. Тунгус быстро присел, опасаясь быть замеченным, но Молодой уже находился далеко. И снова пропал. Сомнений не оставалось: он отлично знал карту пространственных аномалий, чем и пользовался для сокращения пути. Еще рывок — и Тунгус снова шагнул в Телепорт.

Это был последний Телепорт. На следующем выходе Молодой обнаружился метрах в двадцати справа, склонившимся над чем-то под большим замшелым деревом. Тунгус тотчас вдавился в землю и бесшумно откатился за валун. Похоже, сегодня ему все-таки улыбалась удача.

Молодой же тем временем загремел какими-то железками. Детектор артефактов, предусмотрительно переведенный в виброрежим, не запищал, а равномерно зазудел на поясе. Все верно: Молодой спрятал хабар в свинцовом контейнере, а теперь, извлеченный наружу, он давал о себе знать на детектор. Теперь надо было действовать немедленно.

Тунгус скинул с плеча снайперку и передернул затвор. В окуляре прицела совсем близко возник затылок сталкера, плотно затянутый в капюшон маскировочного цвета. Палец лег на спуск, плавно надавил на металл. Хлопок — и на мгновение капюшон в прицеле разорвался, а затем исчез из вида.

Тунгус вернул винтовку за спину и подошел к лежащему на земле сталкеру. Пуля пробила затылок и аккуратно вышла в районе переносицы. Небольшое выходное отверстие и совсем мало крови. «Молодой теперь навечно останется молодым», — философски подумал Тунгус. Он видел много убитых собой сталкеров. Сначала было что-то похожее на угрызения совести и жалость даже, постепенно это прошло. Смотреть на тело не было ни малейшего смысла. Гораздо большее значение имело содержимое контейнера.

Так, стандартный набор — антидот, две аптечки обычные в оранжевых коробках и одна военная — эта в синей. Россыпь капсул обезболивающего — тоже ничего необычного. Хотя, конечно, военная аптечка и заслуживает внимания, это не такая уж редкость среди опытных сталкеров. Пять коробок с патронами для АКМ. «Лимонка». Ага, а вот и артефакты. Три Ежа — весьма средний набор. Но Тунгус убивал и ради меньшего, так что, можно сказать, рейд удался.

И еще серебристая коробочка. Внутри аккуратно уместилась пухлая пачка евро, на первый взгляд — никак не меньше пяти сотен. Что также весьма неплохо. А рядом с купюрами пересвечивался зеленоватыми фосфорирующими огоньками сгусток размером с теннисный мяч. На ощупь артефакт был теплым и желеобразным. Такого артефакта Тунгус не видел ни разу. То, что Молодой держал его отдельно, подчеркивало исключительность находки. Правда, ни один сталкер не повесит на пояс артефакт с неизвестными свойствами. Здесь на все сто работало правило — не все золото, что блестит. В принципе, даже просто взять в руки неисследованное образование было крайне рискованно, но прежний владелец держал артефакт рядом с деньгами, следовательно, тот, по крайней мере, был не слишком радиоактивен.

Больше в контейнере ничего не обнаружилось, и Тунгус положил находки в рюкзак. Что делать с новым артефактом, пока не решил. В крайнем случае, можно было просто продать ученым — уж они точно знакомы с ним. А образование наверняка редкое — тысячи три за него дадут. А то и все пять…

Оставалось только обыскать тело.

Впрочем, в карманах убитого не оказалось ничего особенного. Сигареты Тунгус не брал никогда — считал это… неприличным, что ли. А вот деньги и патроны забрал. Никогда не будет лишним. Детектор тоже. Неплохой аппарат — «Велес». В отличие от оружия, индивидуального номера не имеет, потому можно будет легко сбыть в баре или по дешевке встречному сталкеру. КПК не содержал ничего примечательного. Несколько фотографий улыбающихся лиц, абсолютно ничего не говорящих Тунгусу. Карта аномалий устарела, потому перегонять данные с нее не имело смысла. В письмах пусто. То ли сталкер регулярно чистил ящик, то ли не получал вообще никаких сообщений. Как бы там ни было, задерживаться у тела не имело смысла. На поясе Еж, и только. Странно, мог бы и лучше экипироваться. Или думал, что путь привычный и легкий предстоит?..

Тунгус мысленно попросил прощения у Молодого — скорее, по привычке, чем и правда из угрызений совести. Предстоял обратный путь. Судя по КПК, аномалии перенесли их не далее километра, но пользоваться ими для возвращения не хотелось. Точного действия их Тунгус не знал — кто может сказать заранее, куда выбросит, если войти в выход?..

До поля оставалось совсем немного, когда Тунгусу показалось, что в кустах рядом кто-то прошептал… Что именно прошептал — не ясно. Он остановился. Но ни звука не повторилось. Но это был явно шепот — никак не ветер. За время, проведенное в Зоне, слух оттачивается у любого сталкера. Тугоухость в обыденной жизни — вещь просто непрятная, в Зоне же — смертельная.

Тунгус снял с плеча винтовку и направил в сторону кустов. Но там никого не могло быть: спрятаться при всем желании некуда. Кровососы могут быть невидимыми, но они не шепчут — они ревут. Жутко так. Ни с чем не спутаешь.

Показалось? Вряд ли. Но иных предположений в голову не приходило.

Тунгус двинулся дальше, пару раз оглянувшись в сторону кустов. Но — ничего подозрительного, кусты как кусты. Голые, осенние.

У кромки поля он остановился снова — надо было осмотреться. Нет, ничего подозрительного. Мутантов в зоне видимости нет, даже собаки ушли. Сталкеров тоже не видно. Только тяжелое небо привычно нависло тучами. Начинавшаяся изморось показала невдалеке Карусель — вспученный водяной шар, от которого капли отскакивали на несколько метров в разные стороны.

Как работает Карусель, Тунгус видел. Сначала засасывает жертву внутрь, и нет никакой силы, способной воспротивиться этому, потом наполняется кровавым фаршем, мгновенно раздавливая несчастного огромным давлением — и выбрасывает то, что осталось, метров на десять в разные стороны. Так что изморось сейчас только на руку, ибо висит Карусель примерно в полуметре над землей и никак на почве себя не обнаруживает. Разве только дозиметр потрескивать начинает — практически любая аномалия радиоактивна. А на каждом шагу болты бросать — это уже паранойя.

— Вшшушувшшш… — снова послышался тот же шепот. Но теперь, кажется, он раздавался прямиком из Карусели. Что было странно — аномалия находилась на приличном расстоянии. Нет, Карусель не шепчет. И вообще ни одна аномалия не шепчет. Это было очень странно, а в Зоне любая странность может быть чревата. А потому следовало немедленно делать ноги. И чем немедленнее, тем лучше.

Тунгус так и поступил.

Не сказать, чтоб Тунгус испугался — просто сработало чувство самосохранения. После крайнего выброса прошло всего четыре дня, так что часть информации со спутников могла быть не до конца обработана в ИЦ. Такое бывало нередко. Но шепчущая аномалия… Шептун — само собой пришло в голову название. Зашептывает, заманивает в себя, а потом разрывает, как обычная Карусель. Может и так, только об этом он будет размышлять позже, когда за рюмкой теплых Казаков расскажет… Стоп. Ничего он не расскажет. (Несмотря ни на что, голова продолжала работать трезво.) Расскажет — последуют вопросы. «А каким ветром тебя туда занесло? А не там ли нашли сталкера с простреленным затылком?» Нет уж, хоть и велик соблазн открыть «собственную» аномалию, все может обернуться самым неблагоприятным образом. До сих пор никто не заподозрил Тунгуса, но все может быть «до поры, до времени…»

Только у покореженного УАЗика он остановился и перевел дух. Кажется, оторвался. От бега в рюкзаке хабар немного «разболтался» и погромыхивал. Не слишком, но может выдать, если что… Пришлось уложить все аккуратнее. Попрыгал — нет, не гремит, теперь не гремит.

Изморось превратилась в небольшой дождь, но это совершенно не мешало. До бара оставался примерно час интенсивной ходьбы. Можно сказать, уже добрался.

Из-за бугра показался сталкер в экзоскелете. По всему, ему предстоял глубокий рейд. Экзоскелет не то снаряжение, чтоб щеголять в нем каждый день. Сервомоторы изнашиваются достаточно быстро, а ремонт недешев. Куртка со свинцовой пропиткой и фильтрующая маска — вот будничная снаряга сталкера. Если влез в экзоскелет — это уж неспроста. Не всякий может себе позволить — дорог, собака. Но если уж имеешь такой «танк», то всякому видно: вот идет серьезный сталкер, который бывал, если не в самом центре, то уж за Агропром точно хаживал. В обычной сталкерской куртке там делать нечего — элементарно лишних рентген наглотаешься. А уж аномалий понавтыкано — через пару метров. В экзоскелете же можно в некоторые входить без боязни и даже не заметишь. Ну а здесь в нем артефакты ловить резона нет — на восстановление сервомоторов не окупишь, не то, что на ремонт брони.

Экзоскелет на сталкере был без шевронов. Не Долг. Да и не ходят долговцы по одиночке. Видать, и правда серьезный сталкер-одиночка. В сторону Тунгуса даже не посмотрел. С такими парнями связываться — себе дороже. Винтовочную пуля броня остановит, а вот в ответ схлопочешь из Вала — немало покажется…

Капли стекали по черной броне экзоскелета, бесшумно работали сервоприводы. За плечом мерно покачивался Вал, на поясе — огромный нож, больше похожий на тесак. Да, парниша серьезный. Точняк не одного и не двух кровососов завалил. Ну да и Тунгус шел назад не совсем пустой. Вспомнил о неизвестном артефакте — надо бы до поры припрятать в ящик на Затоне, а потом к ученым отнести. Только бы сначала узнать, что за «аномальное образование» такое и реальную стоимость. Ученые, хоть и яйцеголовые, но далеко не простачки, коммерческая жилка есть у каждого. А коммерческая жилка — это, в первую очередь, способность обмануть. Так было и будет. Увидят, что сталкер не смыслит в истинной ценности хабара — так и купят за бесценок. Потому надо бы сначала расспросить, осторожно так, ненавязчиво… Вдруг кто видел подобное, что-нибудь расскажет.

Ну а расхожие артефакты можно продать сразу в баре. На них не написано, забрал ли ты их у аномалии честно, либо…

Через пару шагов дозиметр начал потрескивать. Мох. Бурый такой, как ржавчина. Растет прямо на тропинке и ужасно радиоактивный, впитывает в себя всякую дрянь, будто губка. А еще там несколько аномалий расположилось — Тунгус про это помнил. Карусель, Вертолет и Термос. И поди ж ты — прямиком на тропинке. Сталкеры по ней постоянно ходили, а теперь придется протаптывать новую. А забудешься — либо Карусель разорвет, либо Вертолет раскрутит и грохнет на землю с высоты пятиэтажки, а то и в Термосе испечешься. На сей раз, впрочем, дождь неплохо их обозначал. А зимой свежий снег сталкеру в подмогу. Жить можно.

А вот Электра в дождь опасна. Током шарахнет за сотню метров. Добрая тысяча вольт решит твою судьбу.

Мерно шелестел дождь. Подкручивало струи в Вертолете.

И тут Тунгус понял, что это никакой не дождь шелестит. Это все тот же шепот. Нет, тут не могло быть никакого Шептуна. Все аномалии знакомы. Но шепот нарастал. И это была человеческая речь. Невнятная, слов разобрать невозможно, но именно человеческая. Секунды две шептало со стороны аномалий, потом со стороны косогора, куда скрылся сталкер в экзоскелете. А затем стало казаться, что зашептало все поле вокруг. Задышало и зашептало, обволакивало будто ватой, и не давало проникнуть никаким звукам извне.

Тунгус поймал себя на ощущении, что ему не хочется сбрасывать с себя этот ровный шелестящий звук. Напротив, возникло желание прилечь, отдаться убаюкивающим шепчущим волнам, раствориться в них, расслабиться, не сопротивляться…

Если б кто-то шел в это время мимо, то увидел, как сталкер на тропинке замедлил шаги, а потом и вовсе остановился. Некоторое время постоял, затем лег прямо на землю, свернулся калачиком, будто собирался уснуть прямо на дороге, и замер. Дождь пошел сильнее и превратился в ливень, но человек на земле не поднялся и не поспешил найти укрытие. Не поднялся он и через час, и через два, и через три. Стая плотей, пробегавшая мимо, весело хрюкнула и принялась трепать его безжизненное тело в грязи. Один мутант оторвал руку и зачавкал в придорожных кустах; другому досталась нога, остальные продолжили дележку добычи, пока не растерзали тело совсем. Только рюкзак не тронули. Так он и остался лежать, втоптанный в жидкую грязь. Закончив трапезу, плоти продолжили путь и скоро слились с черным осенним лесом.

* * *

Капитан вышел из казармы, рядовой у двери отдал честь, но капитан не ответил — торопился. У КПП уже ждал открытый УАЗик.

— Заводи свой вертолет!

Водитель повернул ключ зажигания, УАЗик весело затарахтел.

Когда выехали на дорогу, догнали патруль, возвращавшийся на КПП. Тяжелые, облаченные в запыленные «Скаты», солдаты шли из глубокого патрулирования. За шлемами лиц не видно, но капитан видел их — лица людей, вернувшихся оттуда.

Потом ехали просекой. По разбитой дороге УАЗик завывал второй передачей и едва плелся, капитан порядочно наглотался пыли. Водитель чертыхался на чем свет стоит, а капитан только кряхтел.

Гуляев повернулся к капитану:

— Респиратор бы надели, товарищ капитан.

Тот только отмахнулся:

— Вот как к Копачам подъедем — так и натянем намордники.

Над головой прострекотали две «вертушки». Просто так сразу две не вышлют, где-то по-настоящему заварилось, видимо. От пьяных штабных краем уха капитан что-то слышал про крупную операцию в Лиманске. На кой черт им Лиманск дался? И города ведь нет по-настоящему. Да и найти его еще надо: точных координат у города-аномалии нет, сегодня он здесь, а завтра — и вовсе не известно, в какой степи искать. Так, миф, можно сказать, один. Спьяну, впрочем, чего не наболтаешь. Но правда и то, что в любой разведке и контрразведке учат: водка — вот первый ключ к добыче информации…

Но на вертолете вряд ли в город влететь. Впрочем — опять же, по пьяным слухам — на Большой земле давно готовились некие спецотряды по глубокому внедрению. Этим любая Зона по колено. В это капитан не очень верил: едва ли не с самого начала «разработки» Зоны слухи о всяких спецотрядах возникали регулярно. Правдой пока оставалось лишь одно: как регулярные части с штатным снаряжением патрулировали Зону, так до сих пор и патрулируют. Никаких «Белых стрел», «Голиафов», «Серых барсов» и прочих «Желтых подгузников» нигде воочию не наблюдалось. Так что и вопрос о захвате Лиманска едва ли поднимался всерьез в высоких кабинетах. Ни на каких совершенно секретных картах Генштаба Лиманска, скорее всего, не существует. А в штабах воюют по картам.

От размышлений капитана оторвал натужный скрип тормозов. УАЗик клюнул носом и встал.

Капитан не поверил своим глазам: на дороге лежала мертвая лошадь. Сначала даже подумалось, что это туша какого-нибудь мутанта, но это была именно лошадь. Рыжая.

— Это что еще за…? — Гуляев вылез из машины и стал рассматривать труп.

Капитан немного помедлил, но потом тоже прыгнул в дорожную пыль.

— Лошадь… — растерянно произнес водитель.

— Сам вижу, что не слон.

— Откуда тут лошадям-то браться?..

Вопрос и в самом деле был любопытный. Точнее, ответ на него. Лошадей в Зоне отродясь никто не видел. И кормиться им тут нечем, и вообще…

— Случайно за оцепление забежала, — предположил капитан, — а потом…

Но что потом — тоже было вопросом. Мутанты давно бы сожрали животное, а не стали бы просто убивать, то же самое касается и сталкеров. Конина — мясо для голодной Зоны деликатесное. И это даже если допустить, что лошадь смогла — при самом удачном стечении всех случайностей — миновать все аномалии и хищников.

— Если б сам не увидел, ни за что б не поверил, — покачал головой капитан и первым взялся за задние ноги трупа, — оттаскивать все равно надо с дороги.

Но, как только оторвали круп от земли, в пыль хлынула бурая кровь. Кто-то все-таки смертельно ранил кобылу. Странно только, что вокруг ни кровинки.

— Ах вы паразиты, собачьи дети! — послышался откуда-то сзади отчаянный крик.

Солдаты оторопело смотрели, как из леса выходит взлохмаченный старик. Длинная борода его седыми ошметками разлетелась едва ли не до самого живота, такие же неопрятные пепельно-белые волосы космами развевались в такт ходьбе. Старик изо всех сил бежал к военным и размахивал палкой.

— Стой, дед! — капитан первым опомнился и бросил лошадиные ноги, — стой, стреляю сразу! — и выхватил из кобуры пистолет.

Старик при виде дула растерял часть своей решительности и остановился метрах в пяти от капитана. Но вопить не перестал. Из его полусвязных визгов стало понятно, что он думает, будто военные сбили на дороге его лошадь и теперь пытаются замести следы преступления. «А еще в погонах», — заканчивал каждую свою мысль старик.

— А ну молчать, руки за голову, ноги расставил! — рявкнул Гуляев и, недвусмысленно клацнув затвором, подскочил к деду, и даже для убедительности пнул того дулом в тощий живот. Хотел обыскать карманы, но карманов у старика не оказалось. Одет он был в клетчатую выцветшую рубаху и серые штаны, без карманов. И что самое удивительное — босиком.

— Самосел, что ли? — капитан опустил пистолет, но в кобуру не вернул.

— Чегось? — прищурился старик, медленно поднимая руки вверх, будто пленный.

— Ты здесь откуда?

— А вы сами-то откуда? Небось с антенн с этих? А лошадок все ж нехорошо чужих губить, ай-яй-яй…

— Нет, мы не с Радара… — начал Гуляев.

— Рядовой Гуляев, лишние разговорчики отставить, — оборвал его капитан, — обыщи на предмет документов.

— Да нет у него ничего, товарищ капитан.

— Документы дома, стало быть, — сказал дед, — ну, руки-то можно опускать?

— Да опусти уже, — разрешил капитан, — нет, отец, мы твою конягу не сбивали. Она уж тут была, когда мы подъехали. Ты сам гляди, где она лежит, а где машина стоит.

— А откель я знаю? Может, вы отъехать успели.

— Слушай, дед, благодари, что вообще спешим, а то б взяли и отвезли на пост, пусть там разберутся, кто ты и откуда тут с лошадью со своей взялся. Бери, Гуляев, оттащим — и поехали, а то не доберемся до ночи.

— Погоди, вот погоди у меня, я вот начальству твоему напишу, чтоб знали, как в человека ружжом тыкать…

Но военные уже не обращали на старика внимания. Лошадь уже стала отвердевать, так что требовалось немало усилий, чтоб оттащить подальше от дороги.

Водитель сосредоточенно пыхтел над трупом, а потом поднял глаза… и побелел, отпустил лошадиные ноги, оторопело уставившись за спину капитану.

Тот оглянулся — и сам остолбенел.

Картина на самом деле была жуткая. Взлохмаченный дед по-прежнему стоял от них метрах в пятнадцати, но вот его ручищи — теперь огромные, землистого цвета — тянулись вперед, хватали ладонями воздух, шевелили кривыми пальцами. В ярком солнечном свете все это выглядело так страшно, что сам капитан, повидавший многое, не сразу опомнился. Эти длинные, протянувшиеся на несколько метров, руки, были уже совсем близко, но боевая реакция, пусть и с запозданием, а все-таки не подвела. Капитан дернул из кобуры пистолет и выпустил всю обойму прямо в громадные серые ладони. На той стороне дороги пронзительно заверещали, совсем не по-человечески зарычали, страшные руки упали на землю и быстро потянулись назад.

Тут опомнился и Гуляев. Автоматной очередью скосил старика. Тот упал, но руки, словно живые, продолжали волочиться по пыли, пока не вернулись к своему владельцу и не приняли прежний вид.

Оба военных, не сговариваясь, рванули к машине.

— А проверять не будем, товарищ капитан?

— А чего его проверять? Давай отсюда, пока он еще что-то не выкинул.

Только когда проехали пару километров, капитан первым прервал молчание:

— Да уж, видел я тут всякого, а о таком даже не слышал…

— Если сталкеров поспрашивать, то наверняка что-нибудь расскажут.

— Ага, останавливайся у любой базы и спрашивай. Тебя там и водкой накормят, и про стариков со старухами расскажут, и пулю в лоб не забудут.

— Да сразу что-то не то было. Лошадь эта сначала… Интересно, лошадь хоть настоящая была, или тоже с ним на пару.

Капитан не ответил. А что рассуждать? Зона всякие фортели выкидывает, а сколько еще выкинет…

Поехали молча. Лес расступился, и теперь дорога петляла вдоль буйно заросшего поля. Конечно, бывшего поля. Теперь здесь росло все, что угодно, только не культурные растения. Высокая трава, почти вплотную прилегавшая к дороге, вполне могла скрывать в себе стаю мутантов, поэтому капитан взял в руки автомат и велел ехать быстрее.

— Да уж куда быстрее, товарищ капитан, подвеска спасибо не скажет…

— Сам вижу, а ты все ж поднажми.

Водитель, видимо, только сделал вид, что «поднажал», потому что скорости нисколько не прибавилась. «Надо было пару автоматчиков прихватить, — подумал капитан, — да только все у нас ведь задним умом да в спешке».

— Товарищ капитан, видите?.. — Гуляев показал куда-то вперед.

Солнце било в глаза, поэтому сквозь запыленное стекло капитан не сразу рассмотрел одинокую человеческую фигуру, неровно бредущую вдоль дороги по грудь в траве. Когда подъехали ближе, увидели сталкера в выцветшем камуфляже.

— Во допился чертяка, не соображает ничего, — сказал капитан, — ну-ка, притормози.

— А может хватит на сегодня остановок, товарищ ка…

— Сказал же, тормози.

УАЗик немного обогнал сталкера, только тогда водитель нажал на тормоз. Сталкер даже не замедлил шаг, все так же шатаясь шел вперед с низко опущенной головой. Оружия не видно, тощий рюкзак болтается в правой руке.

Капитан не стал дожидаться, когда сталкер приблизится, и выпрыгнул из кабины.

— Сиди тут, мотор не глуши.

И пошел к сталкеру сам.

— Стой! — капитан вытащил пистолет (обойму успел сменить в машине).

Но сталкер продолжал медленно приближаться.

— И шепчет, и шепчет… — бормотал он, подходя к капитану.

— Стоять, говорю.

— И все он шепчет, и шепчет…

И тут сталкер поднял глаза. Пустые, лишенные всякого смысла, они уставились сквозь капитана. Сам же сталкер продолжал идти. Стало заметно, что в кулаке он что-то держит.

Рука капитана уперлась в грудь странному незнакомцу. Тот остановился. Водкой не пахло. Да и глаза — не под кайфом и не пьян был их обладатель. «Свихнулся», — подумал капитан и разжал сталкеру кулак.

В ладонь упал небольшой артефакт, мягкий, почти желеобразный, зеленоватый, весь в тонких прожилках медного цвета. Такого капитан еще не видел, даже не слышал о таком. Видимо, сталкер очень дорожил им, если даже в таком состоянии не выпускал из руки. Что точно не отпустит от себя сталкер, даже будучи в самом наипьянейшем состоянии, — это свой рюкзак, свое оружие и дорогой хабар. Потому что первое поддерживает жизнь сталкера, второе ее охраняет, а третье составляет ее смысл.

У капитана мелькнула шальная мысль: а ведь артефакт и правда может неплохо стоить… Да и владелец его — хоть голыми руками бери.

И взял. Водитель ничего не мог разглядеть, капитан стоял к нему спиной. И в карман сунул. Быстро пошел к тарахтящей машине.

— Что там? — вопрос Гуляева звучал скорее как дежурный.

А, — махнул рукой капитан, — допился черт, пусть живет дурак. Поехали, а то и так уже опоздали.

Артефакт тепло прижался к бедру, навевая приятные мысли о предстоящей удачной сделке.

* * *

Домой возвращаться не хотелось. Скандалы, хлопанье дверями, слезы… И маму жалко, и отца тоже. Чего не хватает людям? Поженились — так и жили бы себе потихоньку, чай пили по вечерам, телевизор смотрели. Уютно и спокойно. Видимо, человек никогда не будет доволен своей судьбой, какая бы прекрасная она ни была. Иначе зачем все эти миллиарды в банках и яхты? И измены в семьях.

Отец сам далеко не молодчик, как говорится, седина в бороду… Да уж и ушел бы, чем маме нервы трепать. Или у той все прекратил бы давно. Мечется среди двух огней, никак ничего решиться не может.

В какой-то книжке я читал, что мужья не уходят из семьи к любовницам, потому что не хотят менять быт. По мне — так это полная чушь. Уж не из-за котлет по вечерам отец к той не уходит — это точно. Если любишь, то люби и давай любить другим. Разлюбил — уходи. Я бы точно ушел. Наверное. Но уж точно не стал бы скрываться. Прятаться и врать — это подло и некрасиво.

Я свернул за угол, и ледяной ветер сразу прорвался под короткую куртку. Сумка с учебниками оттягивала плечо, хотелось бросить ее и вообще — все бросить к черту. И эту школу, и дом. Но не сам дом, а тот дом, в который надо возвращаться каждый вечер. Сколько светящихся окон вокруг. И в каждом ли течет неспешная мирная жизнь? Я подумал, что в семье рано или поздно, должно быть, случается война. А на войне бывают жертвы. Только вот победивших нет.

Темный проулок впереди, его надо преодолеть быстро. Но не бегом, чтоб не подумали, что боюсь.

Я шагнул вперед и торопливо устремился к двери подъезда. Каких-то метров сто — и буду в безопасности. Шаги в пустом дворе такие отчетливые. Искоса посмотрел в сторону беседки. Там черно и пусто, никого нет, никто не матерится нарочито громко, не попыхивают огоньки сигарет, не стучит стекло бутылок.

И тут высокая фигура в плечистой кожаной куртке выросла прямо метрах в двух.

— Слышь, притормози!

Внутри похолодело. Вот оно. Неужели и правда… или просто так примотались? А проскочить невозможно, прямо у дверей еще двое. Нет, просто так у двери не встают.

— Чего? — я не сбавлял шагу, хотя все равно идти было некуда. Мелькнула мысль: бежать. Бросить сумку — и деру, пока не выбегу на людное место.

— Стой, урод!

Я рванулся назад, но слишком поздно. Крепкие руки уже держали меня за плечи.

— Ты че, не слышишь, как тебя зовут? Совсем борзый?

— Я нет, не слышал, я думал, не меня…

В горле сипело, в животе стало противно и расслабленно, я подумал, что могу и обделаться прямо сейчас. И правда могу.

— Пацаны выпить хотят. Помоги пацанам.

— У меня и денег нет.

Это было правдой. Если бы были — отдал им все и сразу.

— А ты что, такой умный? Ты что так со мной разговариваешь?

— Да не умный я, я просто говорю.

— А если найду, то все заберу, — голос был наглый и уверенный в себе. В лицо доносился запах спирта.

— Да нет у меня…

— Показывай карманы.

Униженный, я безропотно вывернул карманы и с надеждой посмотрел на дверь. Но там по-прежнему стояли двое. Лампочка была выбита, так что их лиц не было видно. Но, видимо, старше меня года на два-три, лет по восемнадцать-девятнадцать им.

— Ну-ка, скидывай куртку, а вдруг там у тебя потайной какой есть.

Оставалась надежда, что, обыскав, они отпустят восвояси. С меня и правда нечего было взять. Но этот, что передо мной, вывернув куртку, не собирался отдавать. Я робко потянулся за ней, что-то лепеча про мамин подарок, про то, что дома ругать будут. И получил сильный тычок в голову.

— Ты че, а пацаны блин мерзнуть будут? А слышь, ты, у меня вчера такую же увели как раз. Моя куртка, ты че блин совсем борзый стал, пацанов прямо на улице раздевать?

И последовал новый тычок кулаком.

— Да это моя куртка ведь, мне ее мама подарила.

— Да ладно, дай поносить, через неделю блин верну, вот сюда приходи через неделю, отдам.

Я еще сначала подумал, что и правда поносят и вернут. Но всю нелепость такого предположения осознал быстро, когда моя сумка была вырвана из рук, учебники и тетради посыпались в грязь.

— Да пошли уже, — раздался голос со стороны двери.

— Ща. Ты, пацанчик, не боись, вернем все, — бил спиртом в нос голос, — а в мусарню пойдешь, там вон у Лехи отец работает, все равно отмажут. Так что вали отсюда!

И тут я отключился. Но, видимо, всего только на секунду, потому что успел упасть только на колени, в голове звенело.

— Скажи, чтоб деньги вынес, — донесся тот же голос от двери.

— Ду ну на… А то спалимся, он у родоков клянчить начнет.

Я вдруг остался один, стоя на коленях в холодной луже. Под глазом ныло. Кое-как в темноте собрал перепачканные книги, немного отряхнул брюки. Ненавистные школьные брюки от формы. Все одноклассники давно в джинсах щеголяют, а у нас постоянно нет денег. «Вот пойдешь работать, тогда и покупай себе, что хочешь». И никакие просьбы не помогут. Я даже стал ненавидеть слово «купить», потому что знал: в ответ на него польется поток нытья и жалоб. Вот двое брюк школьных и донашиваю. Одни в стирке, в других в школу.

Что скажу маме про куртку, так и не придумал. Когда она открыла дверь, то со сразу накатившими слезами запричитала. В этот момент я ее ненавидел.

— И совсем мать не жалеет никто, я тут на работе губы-зубы испекаю, а он дерется и вещами разбрасывается. И отец его, папня безразличный, кобель такой, хотя бы меня пожалел…

Хотелось зажать голову руками, прижать ладонями уши, чтобы не слышать ничего, никого. Спорить сейчас и что-то доказывать было бесполезно, в такие минуты мать слышала только себя. Почти с отвращением я посмотрел на ее крошечные красные глаза, обвитые сетью морщин, бледные тонкие губы, двигавшиеся в такт слезливым словам. Растрепанные волосы спутались на выцветшем халате, бесформенными клоками охватывали тощие плечи.

Я захлопнулся в ванной и включил воду в полный напор, чтобы не слышать слез за дверью. Посмотрел на себя в зеркало. Еще ничего, только грязный и под левым глазом покраснело. Но синяка быть не должно. Умылся и сбросил сырые грязные брюки. В ванной было тесно и спокойно. Как внутри скорлупы. Двери и стены, где меня никто не достанет, никто не побьет и не унизит. Почему эти трое выбрали именно меня? Просто случай. Пойди я там часом раньше, все обошлось бы. В шесть часов еще светло, так что при свете они напасть побоялись бы. Они же трусы. Они света боятся. И пусть себя там называют, как хотят. Ночными хищниками, бандой волков (почему-то показалось, что они себя как-то вот так называют) — все равно они трусы. Небось, если бы на моем месте громила оказался, не подошли бы. В каратэ записаться — так это равносильно слову «купить».

Я слушал бегущую из крана воду и ждал, когда прекратятся стенания снаружи. Отсюда голос матери казался каким-то подвыванием, но никак не человеческим. Наконец, она умолкла. Я вышел из ванной и прошмыгнул в свою комнату, которая сегодня не казалась такой уж осточертевшей. Здесь, пожалуй, еще лучше, чем в ванной.

Над столом зажегся светлый кружок лампы. Стало уютно и тепло. Из углов приятно проступал полумрак, освещенный островок еще уютнее.

Разложив мокрые учебники по батарее, я прикинул размеры ущерба. Все оказалось не так уж плохо: насквозь не промокла ни одна страница, правда, края у многих разбухли и после высыхания скукожатся, но их можно разгладить утюгом, а грязь потом оттереть насухо. Продать в следующем году книги уже не получится — это хуже. А в школе уже давно не выдают.

Из-за стены голосом Ельцина забубнил телевизор. Потом оттуда стали стрелять, что-то кричать… Я лег на диван и представил, как буду убивать этих уродов у подъезда. Вот бы и правда пушку купить. А что, говорят, что на рынке купить можно, только денег нет. А вот бы пойти в банду, настоящую, не дворовую. Тогда б все уважали и боялись, небось не остановили бы авторитета во дворе и куртку не сняли.

Кстати, куртка. Завтра в школу придется в «аляске» идти. Мать будет орать снова, но никуда не денется. Так до следующей весны и придется ходить в зимней куртке. А если и эту отнимут? Нет уж, теперь буду ходить только днем. Эту «аляску» родители купили с большими уговорами и твердыми обещаниями, что «без троек».

Я снова представил, как мог бы убивать тех, у подъезда.

— Слышь ты, ну-ка подсосал сюда!

— А что надо?

— Ты че, совсем борзый так со мной разговаривать?

— А как с тобой вообще разговаривать, если ты дебил?

— Да ты…

И тут твердый вороненый ствол упирается в уродливое пьяное лицо. Двое у двери хотят смыться, но я их подзываю пистолетом:

— Ну-ка, пыром сюда двигай!

Они безропотно подходят.

— Да ты что, мужик, да мы просто так, пошутили… — начинают канючить.

— А вот вам тоже ради шутки так яйца отстрелю — вот хохма будет.

Они молчат и прикрывают пах.

— Ну так что, клоуны, выбирайте, что вам отстрелить сегодня. Яйца или башку. А если еще раз увижу, то точно башку разнесу. А то сегодня можете и только яйцами отделаться.

— Да не надо… не надо… отпусти нас.

— Тогда башку, — серьезно говорю я и поднимаю ствол прямо на уровне глаз первого.

— Яйца! — визжит тот.

— Руки убери, а то промажу и в башку попаду.

Урод нерешительно дергает руками от паха, но до конца не убирает. Я давлю на спуск. Громкий выстрел, и голова врага исчезает из поля зрения.

— Ты обещал… — бормочет один из пока еще живых.

— Я пошутил, — говорю я и перевожу ствол в лоб другому.

Сердце отчаянно билось, я поймал себя на том, что уже чувствую себя почти отмщенным, даже убив одного, даже просто в мечтах. Но, обведя глазами комнату, вернулся в реальность. Ковер на стене, пожелтевшие обои, стол с лампой. На батарее сохнут учебники, тетради ожидают своей очереди, а еще надо отмывать от грязи сумку.

Около полуночи вернулся отец. Слегка хмельно и заранее агрессивный.

— Опять накобелился! — закричала мать, — Убирайся к той шалаве и чтоб духа твоего не было!

— У директора дочка родила, — загудел отцовский голос, — нельзя было отказаться.

— У твоего директора каждый день дочки рожают!

И послышался шлепок тряпкой. В ответ прозвучал глухой удар кулаком в тело.

— Бей, изверг! — завизжала мать, — бей жену, я на тебя в суд подам!

Но отец уже протопал мимо нее. Мне снова захотелось зажать голову руками, а еще лучше — выскочить к ним и тоже завизжать, чтоб прекратили, чтоб перестали заниматься ерундой, а дали всем нормальным людям нормально жить. Но выпившему отцу лучше было не перечить. Запросто мог двинуть под ребро. Он человек неплохой и даже добрый, но, если выпьет, может озвереть. Раньше за свои пьяные выходки просил прощения, обещал, что больше «ни капли», умолял забыть вчерашнее; а теперь наутро только хмуро молчал и даже не огрызался в ответ на упреки. Вот это угрюмое молчание и было страшнее всего, потому что свой стыд — я знал — он пойдет заливать новой бутылкой. И вечером все повторится снова.

Уж и шел бы к своей, раз с нами жить не хочет. Что всех мучить?

Мама нудно подвывала на кухне, отец включил телевизор на полную катушку, голова раскалывалась, под глазом стало болеть сильнее.

* * *

Снилось мне, что я нашел пистолет, прямо в лопухах на какой-то стройке. И не мог поверить своему счастью. Долго оглядывал его и вынимал обойму. Неужели это и правда? Только вчера мечтал об этом, а тут уже и пистолет имею. Теперь я был всемогущ.

Но потом что-то потянуло из этого прекрасного сна, принялось настойчиво возвращать в реальность. Я изо всех сил стал сопротивляться, понимая, что это только сон, что по ту сторону его не будет ни пистолета, ни отмщения, а я снова сделаюсь маленьким и трусливым. Даже положил пистолет в карман брюк и крепко прижал к бедру, чтобы проснуться вместе с ним. Конечно, ничего при себе не оказалось, я даже был без брюк, а в одних трусах. Со сна подумалось, что вот был бы в брюках…

Среда. Самая середина недели и надо снова подниматься и идти в школу.

В холодной комнате (центральное отопление работало лишь изредка, как и всегда, осенью) тянуло табачным дымом, это отец снова накурил на кухне. Было очень неуютно, как-то прогоркло. Хорошо еще, что никто не узнает моего вчерашнего позора. Я потрогал глаз. Немного побаливает, но даже не припух, значит, синяка нет.

Хлопнула входная дверь. Я прислушался к тишине. Все ушли. Вышел из комнаты, на кухне пусто и дымно. Чайник холодный, в холодильнике только четыре яйца и банка варенья. Есть, впрочем, не хотелось. Я вернулся к себе и порадовался, что не придется выпрашивать «аляску».

Первым уроком информатика. Славка с Петькой обсуждают «видик» с Ван Даммом, что обсуждают остальные — не слышно из-за общего гула в классе. Я смотрю исподтишка на Свету. Ее челка свисает на вздернутый носик и очень ей идет. Может быть, снова не меня посмотрит?

Звонок. Быстро входит Сан Саныч и здоровается. Я по привычке встаю из-за парты, но моему примеру следуют немногие, остальные продолжают болтать и не обращают никакого внимания на учителя. Впрочем, я сижу за первой партой, а потому все прекрасно слышу, что говорит Сан Саныч. Мне нравится информатика. Необыкновенно здорово — сначала печатать что-то на клавиатуре, все эти буквы, цифры, а потом набить заветное RUN — и увидеть, как по экранчику пробегают круги, выстраиваются елочки. Я даже придумал свою программу для проверки дат по истории, только пока не решился подойти к Сан Санычу, чтоб показать. Но было бы здорово, если б по моей программе историчка стала проверять даты на уроке. Пока же опробовать программу не получается. Если Сан Саныч что и загружает нам, то только со своего компьютера; однажды я попробовал ввести одну свою программу украдкой. Это был алгоритм воспроизведения звука взрыва, списанный из вкладки учебника. Как только набрал RUN, радостно замер в ожидании хоть какого-нибудь звука. Вместо этого на экране побежали строчки программы, загруженной учителем, вперемешку с моими. Словом, я тогда перепугался немного, думая, что что-то сломал в учительской программе. Как ни странно, ничего не сломал, никто даже не заметил моего «взрыва». С того случая я оставил идею о подпольном тестировании своих программистских шедевров.

Жизнь в программе текла стройно и понятно. Если что-то не работало, можно всегда найти ошибку и исправить. Ничего не было такого, чего невозможно вернуть назад. За заранее продуманной командой следовало строго определенное действие. Жизнь с той стороны монитора была уютной, интересной. Погасший экран компьютера — это пустота, которая требует, чтобы в нее вдохнули жизнь. Одно нажатие кнопки — и вот уж экран засветился изнутри, весело побежали строчки загрузки. Пусть и черно-белые экраны, а не такие яркие и красочные, как на фотографиях в учебнике, но все равно — жутко интересно.

Вот бы себе в комнату такой компьютер. Я бы сутками напролет придумывал и пробовал всякие программы, не обращая внимания ни на что вокруг. Я даже представлял, куда у себя поставлю монитор, а куда клавиатуру, где будет мое рабочее место.

Только все это мечты. Никогда не будет у меня своего компьютера, и программы никогда я придумывать не буду. Просить родителей купить даже самый дешевый компьютер — и пытаться не стоит. Как-то однажды заикнулся про покупку «видака». Вот скандалу-то было. Причем, как ни странно, самым решительным аргументом была не нехватка денег, а: «И так телевизор старый, а ты еще всякую ерунду к нему подключать будешь». Оставалось опять же — мечтать. А еще иногда ходить к грохочущим ритмами «Ace of Base» видеоларькам и вчитываться в торцы кассет, шеренгами выставленными за стеклом. «Двойной удар», «Терминатор», «Рэмбо», «Снайпер»… Одни только названия звучали загадочно и манили в свой новый, интересный и недоступный мир — мир видео.

Изредка владельцы ларьков включали телевизоры в верхнем углу витрины и демонстрировали прохожим кадры из какого-нибудь боевика. Так я хоть немного прикасался к самим фильмам — будто к настоящему таинству. Странный гнусавый перевод и размытое качество только усугубляло атмосферу таинственности. Это не были фильмы по телевизору, старательно переведенные многоголосыми актерами. С кассет невозмутимый монотонный голос передавал всегда одинаково; и крики о помощи, и бешеную перебранку персонажей.

Но все же компьютеры были важнее. Фильмы снимались заранее, а в программах можно было выдумать что-нибудь свое. У меня уже имелось много задумок, некоторые я даже переносил в тетрадь. Но как воплотить хотя бы часть того, что задумано в голове и записано на бумаге, в по-настоящему рабочую программу? К Сан Санычу подойти то ли стеснялся, то ли боялся; почему-то казалось, что он обязательно высмеет все мои труды и отправит за дверь с каким-нибудь занудным напутствием вслед.

Часто я забегал в книжные магазины и рассматривал там компьютерные журналы и книги. Они стояли на страницах, эти компьютеры, такие большие и красивые, готовые дарить всем купившим их праздник и радость от общения с ними. И все люди, изображенные на их фоне, весело улыбались, а на мониторах красочно рисовались графики, окошки, эмблемы, цветы, космос или автомобили. Увы, я не мог позволить себе купить даже журнал, в котором пишут о компьютерах, чего говорить о самих…

А однажды в торговый центр привезли настоящие ПК-машины. Я увидел их случайно и — остановился, пораженный в самое сердце. В жизни они оказались меньше по размерам, чем представлялись, но все равно — грандиозными и настоящими. Цена меня тогда не смутила — я все равно знал, что никогда не куплю ни один из них. Мне хватало одного только взгляда на белоснежные корпуса, переключатели, загадочные кнопки и лампочки. И клавиатуры были у них совсем не такие, как в школе. Тоже белые, кнопок гораздо больше, ровные и чистые, выстроились они, руки так и тянулись понажимать. Когда же для демонстрации некоторые машины стали включать, я окончательно потерял покой. Такое прежде было лишь в журналах. Тигр на экране или цветок — я видел это сам, на самом деле, не на картинке. У меня даже в горле пересохло от волнения. Уходил я из торгового центра и горько клял судьбу, которая не дала мне ни богатых родителей, ни даже шанса заработать деньги самому.

Тогда я всерьез начал вынашивать план добычи денег. Заработать нереально — это я понял сразу. Даже самым упорным мытьем машин не наскрести и на монитор. А прогуливать школу, чтоб устроиться в какой-нибудь ларек, — родители сравняют с землей, рано или поздно прознав об этом. Оставалось одно — грабеж. Нет, мне и полгода назад, когда задумывался над видеомагнитофоном, не казалась эта идея глупой. А что? Подстеречь какого-нибудь лоха (а еще лучше, женщину, пожилую) — бросить в лицо пакетик перца и удрать, да так, чтоб пятки сверкали. Несколько таких заходов в разных районах города — и дело в шляпе.

Разгоряченный вполне реальным исходом предприятия, в конце которого стояла белоснежная машина с гудящим системным блоком и красочно мерцающим монитором, я не мог уснуть две ночи. В перерывах между мечтаниями даже сделал «пробу» — вышел в город и репетировал поиск жертвы, продумывал пути отхода.

А в середине третьей ночи вдруг ясно понял, что все это ерунда. И дело даже не в том, что трудно будет объяснить дома происхождение компьютера, который стоил едва ли не годовую зарплату всей семьи. И уж точно не в том, что я опасался быть пойманным (почему-то был уверен, что меня не поймают, даже по приметам). Я и сам не мог ясно сказать даже самому себе, почему вся эта затея с грабежом ерунда. Просто ерунда и все. Не получится ничего. Потому что я не смогу подойти к человеку, замахнуться, бросить в глаза перцем, вырывать сумку или кошелек, слушать вопли и призывы о помощи. А потом бежать и чувствовать на себе подозрительные взгляды. А вдруг кто-нибудь закричит «Держи его!» и погонится следом. Нет, положительно, я такого не мог себе представить. Даже стыдно стало за свои планы. Нервные мечты схлынули, снова надвинулась отчетливая реальность, в которой утром надо было идти в школу и смотреть дома телевизор. (Родители в то время еще не ругались каждый день, хотя отец уже начал подозрительно долго задерживаться на работе.) Я ощутил пустоту внутри и совершенное безволие жить дальше. Перевернулся на живот и почти моментально уснул.

День в школе прошел обыденно. Учителя ни разу не вызвали к доске и, кажется, замечали меня не больше, чем каждого из гомонящей разношерстной толпы учеников. Сегодня даже Света не посмотрела ни разу. Показалось или на самом деле она несколько раз улыбнулась Куконину? Ну а что ж ему не улыбнуться? Он в «варенках» и куртке в заклепках, и на переменах может «Херши» угостить. А я даже ни одного боевика не посмотрел, чтоб можно было рассказать.

После школы пошли покурить со Славкой. Он тырил сигареты «Bursa» у отца, который курил очень много и покупал их целыми блоками. Так что пропажу одной пачки вряд ли заметил бы. Славка курил по-взрослому, затягиваясь внутрь, я же просто вбирал дым в рот и выплевывая узкой струйкой.

Потом распрощались на остановке, он поехал к себе, а мне возвращаться домой ужас как не хотелось. Но и повторять вчерашнее приключение не было желания, поэтому решил побродить по торговому центру до наступления сумерек, а уж потом быстренько бежать домой.

Яркие зеркальные торговые ряды можно было обходить часами. Красиво и празднично вокруг, гомон стоит, музыка сверху играет. Я на несколько минут остановился у видеомагнитофонов. На блестящих черных прямоугольниках лежали вытянутые пульты дистанционного управления с массой разноцветных кнопочек, назначение большей части которых мне было не известно, но тем притягательнее была загадочность. И ведь есть люди, которые нажимают на эти кнопочки каждый день и воспринимают это как нечто само собой разумеющееся, как самое обыкновенное занятие. Я завидовал им? Пожалуй, что да. А пожалуй, что и нет. Скорее, я всегда завидовал самому себе, который мог бы владеть всем этим богатством, будто некто я, существующий в параллельной реальности, на самом деле имел много прекрасных вещей. Только вот попасть в ту реальность было невозможно.

В торговом центре видеоплейеры никогда не включали, не то, что в ларьках у входа в сам центр. Но и без этого мне нравилось представлять, что какой-нибудь из этих ужасно дорогих и страшно симпатичных аппаратиков встанет когда-нибудь у телевизора в нашей квартире. Пусть и не включать часто, а просто любоваться и знать, что у тебя есть — видеомагнитофон…

А затем, конечно, же — к компьютерам. Уже издали они видны — объемные белоснежные кубы, мониторы… Я подошел ближе. За стеклом витрины загадочные микросхемы, яркие коробки.

— А для какой звуковой карты ориентируетесь? — подслушал начатый еще до меня разговор покупателя с продавцом.

— Sound Blaster… (далее пошли неразборчивые слова).

Но одно это сочетание — Sound Blaster — действовало сродни заклинанию. Мне оно было знакомо по рекламам из журналов.

Зачарованный, я побродил вдоль рядов витрин. И опять завидовал себе, проживавшему в параллельной реальности, каждый день имеющему доступ в замониторный мир с графиками, фотографиями тигров, космоса, цветов, кнопкам программ, о назначении которых я мог только догадываться (впрочем, часто и не мог).

Однажды после зимних каникул мне ужасно не хотелось возвращаться в школу. Был уютный вечер перед началом новой четверти, я сидел с родителями на диване, и тогда пришло понимание, что все это уже когда-то проживалось мной, что был и этот вечер под оранжевым электричеством, и недавний чай с булкой, и даже то, что последует завтра, — уже некогда было прожито и пережито. Еще секунда-другая сосредоточенного настроя на волну «воспоминаний о будущем» — и я сделаюсь ясновидцем. И буду всегда помнить все свои прошлые жизни.

И тогда подумалось еще, что, если я проживаю этот вечер в Бог знает который раз, то где-то существую другой я, который только-только вступает в зимние каникулы. О, как я ему позавидовал! У него все еще впереди — и елка в школе, и приготовления предновогоднего вечера, и каток солнечным белым утром первого января, и неспешные потягивания в постели, и ленивое наслаждение каждым днем каникул… Я мысленно пожелал удачи своему двойнику в прошлом.

А потом представил, что в любой момент можно изменить ход течения событий. Вот я поднял руку и щелкнул пальцами — и жизнь пошла по другой колее, чем была предуготована, не щелкни я пальцами. Я еще тогда поднял руку и два раза прощелкал.

— Не балуйся, — не отрываясь от телевизора, сделал замечание отец.

Но по какому пути я пустил ход событий — плохому или хорошему?

Видимо, если существует бесчисленное множество вариантов и прожитых жизней, наверняка кто-то из миллиардов моих двойников нашел средство добычи и видеомагнитофона, и компьютера. Быть может, решение вопроса лежит совсем рядом, нужно всего только сделать пару шагов. Но в каком направлении? Самое главное — если б я увидел направление, тогда совершил не один шаг, а много-много шагов. Но дошел бы до цели. А как быть, если в заснеженной степи путь очерчен мелом? Шаг в сторону — и ты уже удаляешься от цели.

И я, выходя из торгового центра, в который раз позавидовал своему двойнику, собиравшемуся сейчас вставить кассету в «видак».

Дома никого не было. Мама на работе, отец — тот и вовсе теперь не понятно, когда явится. Я случайно бросил взгляд на себя в зеркале и заметил небольшое пятнышко под глазом. Вспомнил вчерашний случай у подъезда. Отсюда, из-за стен квартиры, показалось, что я мог бы и прорваться мимо них. Одного направо, другого налево — и деру. Стало ужасно жалко куртку. Она мне нравилась. Кооперативная, синего цвета с оранжевыми вставками на спине и в рукавах. Вспомнил, как радовался ей в первый день. А теперь она не известно где, не известно, кто ее носит. Эх, врезать бы вчера прямо в перегарный рот этому ублюдку! А еще лучше — пулю, в зубы. Чтоб разнесло в клочки.

Стоя посреди кухни, я вскинул руку с мысленно зажатым в ней пистолетом и надавил на спуск.

Бах — и осколки зубов вылетают из челюсти, пуля просверливает кость, летит дальше, раскаленной иглой выжигает себе путь через мозги, разбивает череп с той стороны — и летит дальше, на свободу. А этот урод падает вниз, в грязь, я беру свою куртку и иду домой. Остальные двое уже разбежались.

Сердце стучало, в животе проснулось смешанное ощущение страха и наслаждения. В глазах отчетливо стоял вид раскрошенных зубов, смешанных с грязью.

Раздался странный скрежет во входную дверь, я выглянул в коридор. Там уже стоял отец, сильно пьяный, грязный и растрепанный. В таком состоянии я видел его всего раз. Обычные его выпивки были не так сильны, по крайней мере, он самостоятельно передвигался. Но на этот раз по пути домой, видимо, несколько раз упал.

Отец что-то пробормотал, я только расслышал слово «проститутка» — и с размаха упал. Глухой удар лба о пол заставил меня передернуться.

Кое-как справившись с тяжелым телом, я уложил отца на диван. За воротником у него слипся желтый сгусток рвоты. Отец прерывисто дышал широко распахнутым ртом и пускал слюни. Было гадко смотреть на это бесформенное тело, которое я называл «папой», которое любил когда-то, с которым мы ходили прежде на каток и занимались фотографией.

Через час пришла мама. Я сидел в своей комнате и не видел ее реакции на отца. Только через некоторое время послышались всхлипы, затем сонный голос что-то промычал и прикрикнул «заткнись, корова».

— Вот так, корова! — завизжала мать. — За все мои старания и молодость теперь я корова! А ну вон из моего дома!

— Я не позволю! — заревел голос отца. — Это пусть твои мымры на работе своих телков бьют и орут на них, а я позволю!

Вслед за тем послышался стук и звон чего-то разбиваемого. Я выскочил из своей комнаты и увидел лежащую на полу маму, на нее сыпались остатки стекла из серванта. Не помня себя, я бросился на отца, но получил кулаком в правое ребро, резкая боль перехватила дыхание, в глазах потемнело.

— Ты туда же, выродыш!

Ко мне приближалось массивное тело с кулаками. Первый удар пришелся в висок, потом я закрыл голову, но в ход пошли ноги. Я ничего не видел, лицо залило теплой кровью. Потом все провалилось в темноту.

* * *

Наконец-то пришла настоящая зима. Я выглянул в окно палаты и увидел: снег лег толстой подушкой на все вокруг. Плавные линии, из которых теперь состоял заснеженный больничный двор, успокаивали и настраивали на хорошие мысли. Скоро Новый год. Быть может, в праздник они помирятся?

Каждый день приходила мама и плакала, жаловалась на отца, который стал вообще редко появляться дома, а если и ночевал, то не говорил ни слова, а рано утром уходил. Мне было стыдно за нее перед соседями по палате. Она не приносила мне ничего из еды, только однажды — пакетик баранок. Стыдясь своей бедности, я спрятал пакетик подальше и никогда не доставал его, хотя есть хотелось постоянно.

Когда она не пришла позавчера, я почувствовал странное облегчение, что не нужно будет сегодня выслушивать потоки слезных жалоб, смотреть на ее бесцветные дрожащие губы и невыспавшиеся глаза. И за то, что она снова ничего не принесла сегодня, то же стыдно не будет. Я со страхом подумал, что, должно быть, разлюбил. Маму.

Но сейчас, когда выпал настоящий снег, почем-то показалось, что все наладится. Теперь все будет только лучше и лучше, а к Новому году снова все мы соберемся у телевизора за столом и будем весело болтать ни о чем.

Как нельзя кстати, сегодня же наметилась и выписка. Сломанные ребра не болели совсем, синяки давно спали. Через час будет обход, потом врач назначит выписку, я соберу вещи, придет мама — и мы пойдем домой.

Я выждал момент, когда в палате никого не будет, и быстро выудил из глубины тумбочки злосчастный пакетик. Баранки в нем уже покрылись плесенью. Я сунул пакет под пижаму и пошел в туалет, чтоб выбросить баранки в мусорное ведро. Мимо прошла уборщица и как-то странно посмотрела на мою пижаму. Мне показалось, что сейчас она при всех в коридоре заставит меня вытащить пакет и начнет ругать. Я быстро прошел в туалет, сбросил «улику» и закидал сверху ворохом использованной туалетной бумаги.

Потом бесцельно бродил по коридору в ожидании матери.

Но она не пришли ни через час, ни через два. Дежурный врач сказал, чтоб я собирался, потому что на мое место уже готовят новенького с переломом. Мне выдали какие-то бумаги, и через четверть часа я уже шел по свежевычищенным дорожкам по направлению к больничным воротам.

Как же мне осточертело здесь быть! Три недели в замкнутом пространстве больницы, среди чужих людей.

Впрочем, в последние дни я даже привык к размеренному течению дня в этих серо-синих стенах. И даже подумал, что можно было б провести здесь еще недельку, чтоб освобождение казалось слаще, чем сейчас.

Но все внутри все равно ликовало: я свободен! Нет, не надо никаких лишних «неделек», я и без того очень счастлив. И даже замычал какую-то песенку про себя. И подпрыгнул.

Тупая боль в голове откликнулась на этот прыжок. Где-то внутри мозга будто шевельнулся вбитый гвоздь. Я остановился, испугавшись, что вылечился не до конца и что меня снова запрут на три недели. Ну уж нет, никому не скажу про голову.

Из-за деревьев вырулил микроавтобус «Скорой» и подъехал к бурому кирпичному корпусу впереди. Я знал, это был больничный морг. Стало жутко интересно, зачем автобус остановился у морга.

Я зашагал быстрее и скоро поравнялся с санитарами, выволакивающими тяжелые носилки. Под куском брезента возвышалась бесформенная куча, отдаленно напоминавшая человеческие очертания. Было немного страшно, но что-то тянуло смотреть и смотреть на эти носилки. Я остановился. Из-под брезента показывались пряди волос, слипшиеся бурыми сосульками. Само тело тоже лежало на брезенте, и в складках его скопились бордовые лужицы. Санитары как-то неловко ткнули носилки в дверь, лужицы дрогнули и побежали. На снег уронилось несколько капель.

«Это кровь другого человека. Она лежит на снегу», — подумал я, и сама мысль того, что я вижу настоящую кровь мертвого человека не в кино, а собственными глазами, поразила меня. По нашему черно-белому телевизору кровь на снегу выглядела черными кляксами и не производила никакого впечатления. А здесь эти алые пятна приковали к себе все мое внимание. И эта кровь недавно была внутри человека, а теперь она вытекла — и человека больше не существует. Я поднял взгляд, чтобы увидеть того, кого больше не существует, но санитары уже скрылись в темных внутренностях коридора. Только эти пятна. Страшные и красивые, в своей реалистичности.

Я присел и прикоснулся к одному пятнышку пальцем. Сыро и ничего больше. Поднес палец к глазам. Он был точно такой же, как если б я просто порезал его. Но это было не так, и я знал, что на мне сейчас кровь мертвого человека, настоящего мертвого человека. Сегодня вечером я буду дома пить чай и сидеть в своей комнате, а тот — лежать в темной ледяной комнате.

Послышались шаги выходящих из темноты санитаров. Я резко вскочил, даже, наверное, слишком резко, чтоб показаться ни в чем не замешанным, и быстро пошел к воротам. В кармане потирал все еще влажный палец.

Надо было идти домой, а этого то ли хотелось, то ли нет — я и сам не мог разобраться. Возвращаться затемно — и опять нарваться на этих отморозков? Маловато радости. Но и торчать в четырех стенах рядом с занудной матерью или, что хуже, хмурым молчаливым отцом — тоже. Как всегда в таких случаях, я двинулся в торговый центр, чтобы успокоить нервы созерцанием белоснежных кубов компьютеров. Быть может, сегодня даже повезет и какой-нибудь из них включат — тогда я увижу манящий синий экран…

А там открыли еще один отдел — охотничий. Я никогда особенно не интересовался оружием, но какой же мальчишка устоит перед соблазном посмотреть на настоящие черные стволы?

«Ствол» — в этом слове многое спрятано. Я подумал, что человека можно узнать по одной только первой ассоциации, которое навевает ему это слово. Дерева ствол или ствол с дулом. Несмотря на то, что отдел был охотничьим, за толстыми стеклами тускло светились самые настоящие пистолеты. ТТ или Макаров, или какие еще — я не знал. Но, наклонившись над витриной, был порядком разочарован. Газовые. Нет, это не оружие. Хотя и смотрится внушительно. Нет, я прекрасно понимал, что даже газовый пистолет мне никто не продаст и ни за какие деньги. Но ощутить в руке тяжесть оружия — это многого стоит.

Через несколько лет эту тяжесть я буду ощущать каждый день и час, это станет обыденностью. Но это случится много позже, а пока я стоял перед освещенными витринами, завороженный матовыми черными боками стволов. Представил, что это настоящее, боевое оружие. Вот это и вправду стоит подержать — зная, что в руке спрессовано несколько смертей. Одно движение пальца — и к черту, и в никуда укатятся чьи-то надежды, стремления, мечты, страсти, любовь, ненависть, ощущения… И это — всего только от одного движения, едва уловимого. Я поднял руку и шевельнул указательным пальцем. Вот такое будет — это движение.

И тут ощутил приятную тяжесть внизу живота, а потом разливающуюся теплом негу между ног. Это не обычная эрекция, которая неизбежна при взгляде на голую женщину, это было другое. Я увидел отблеск своего лица в витрине. Глаза прищурены, лицо стало каким-то — будто из железа. И сам я себе очень понравился в этот момент. Должно быть, те подонки не подошли бы к человеку с таким лицом. Даже не зная, что у того в кармане спрятаны их смерти — для каждого по смерти.

Уходил я оттуда с пока еще смутным предчувствием чего-то. Чего именно? Не знаю… Во всяком случае, даже в компьютерный отдел я не пошел. Показалось недостойным занятием — сидеть за клавиатурой, тогда как можно ходить по улице с такой вот черной «игрушкой» в кармане. Пусть и газовой. Никто же не знает, что она газовая. И направить дуло прямиком в глаз поддонку, и заставить его униженно просить о пощаде, ползать на коленях и жрать грязный снег вокруг. А потом все равно застрелить. Если б это настоящий ствол был. И это по-настоящему кайфово — смотреть, как урод постыдно молит о прощении, ползает в грязи, но знать, что ты все равно его сейчас лишишь жизни, что он живет последние минуты на этом свете, а совсем скоро станет бесформенным комком в одежде. Но пока он сам этого не знает, он будет молить, унижаться и на что-то надеяться.

Отца дома не было. Мать сказала, что он не появляется вторые сутки. И принялась за старые причитания. Я молча плюхнулся в постель. Не хотелось ничего — только чтобы она заткнулась. Несколько раз я мысленно проорал ей прямо в лицо: «Заткни хайло, дура уродливая!» Но она, конечно, этого не услышала.

* * *

Они стояли передо мной — жалкие и грязные. И куда только наглость их подевалась? А я навис над ними — такой могущественный и беспощадный, и в руке тяжелел Макаров.

— Раздевайтесь, свиньи, — велел я и едва заметно пошевелил стволом.

— Чего? — не понял один из них.

Вместо ответа я выразительно навел дуло прямо ему в глаз.

Те трое стали медленно стягивать одежду.

— Совсем, все снимайте.

Они теперь стояли совсем голые, прикрываясь дрожащими от холода и ужаса грязными руками.

— Теперь разбейте друг другу морды.

Они стояли.

— Ну!..

Один из них нерешительно стукнул другого. Тот только покачнулся, продолжая прикрывать срам.

Как там это в кино бывает?..

Я без лишних слов спустил курок. Пистолет дернулся, раздался оглушительный хлопок, и из-за дыма впереди перепачканное искаженное лицо быстро упало из поля зрения. Я опустил руку. Голое тело лежало в грязном снегу, а вместо головы — кровавое месиво, по самые плечи месиво. И вокруг кровавым ореолом брызги по снегу.

— Ну что, суки, хотели поживиться? Думали, что пацанчик лох и что «обуть» его можно будет? Что, сволочи?! — я вдруг перешел на крик, — не думали, что сами теперь вот так окажетесь?! А ну рвите друг друга, кто победит, того оставлю в живых!

И они бросились друг на друга.

Тут я подумал, что кто-то из них может броситься и на меня. И точно: один рванулся вперед и опрокинул меня на снег. Удар в голову едва не лишил сознания, я дернулся в сторону, пытаясь высвободиться, но клещи его голых рук держали меня крепко. Сейчас в голову начнут пинать — понял я. И вслед за тем моя голова заболталась из стороны в сторону от мощных пинков. А тело продолжало извиваться в тисках ублюдочных лап. Я отчаянно задергался, замычал, но изо рта не выдавилось ни звука. Противно захрустели ломаемые зубы. Кровь стала заливать нос и горло, я уже не мог дышать. Из последних сил судорожно вдохнул…

… перед глазами возникла не весть откуда взявшаяся материя в цветочек. Только что я лежал избиваемый в грязном снегу — и вот уже лежу в своей постели, уткнувшись лицом в подушку. Было трудно дышать.

Я перевернулся на спину и глубоко вздохнул. Было даже приятно, что это всего только сон. Но и мерзко одновременно: даже во сне я не смог отомстить этим уродам. Я настолько ничтожен, что облажался даже в собственном сне. И пистолета у меня нет и не будет никогда. Я жалок, жалок, ничтожен и жалок. Смешон и нелеп среди всей этой жизни, в которой надо быть жестоким и наглым, чтобы иметь все. И компьютеры, и «видаки», и пистолеты. А я родился у своих ублюдочных родителей, которые даже в себе разобраться не могут. Меня отправил в больницу собственный отец, а мать только и делает, что ноет и ноет, зудит и ноет, а больше она ни на что не способна.

Горькая обида захлестнула горло и выдавила сгусток слез. Я уткнулся в ненавистную подушку и зарыдал. Ну почему, почему у меня все так несправедливо? Чем я заслужил все это? Что я сделал не так? В чем я провинился?

Задребезжал будильник. Надо было в школу. Очередное зимнее утро темнело за шторами. Я приподнялся на постели, утер слезы одеялом и задвигал ногами в ванную.

Бесцветное небо, снизу едва подернутое розовым, по дороге светят фарами машины. Учитель у доски нудно бормочет про какие-то исторические события, свершившиеся в прошлом. Кому какое дело до того, что было не при нас? Все люди, которые участвовали в них, давно умерли, все те дела давно исчерпали себя, а последствия сгладились. А есть это зимнее утро и серое небо, а под ним машины.

Я представил себя, едущего в одной из них. Вон хоть в том квадратном джипе. Вокруг светлая кожа и уютный салон, немного пахнет сигаретами, немного пивом, играет музыка, светлое пятно от фар выхватывает из серого утра дорогу и прохожих. Так хорошо — просто ехать.

А ведь кто-то так и едет сейчас. Этот джип никто не выдумывал, он сейчас на самом деле двигается по улице. И кто-то внутри. И он, а не я ощущает запах пива и тонких сигарет. И он слушает музыку из Pioneer, а не монотонное бормотание у доски. Почему он, а не я! Самое тошное — это понимать, что на самом деле ты никогда не будешь ощущать задницей мягкую кожу кресла джипа, а всю жизнь — твердое дерево. Сначала парты, потом стула, а затем, может быть, и скамьи за решеткой. А потом — и гроба.

Эта новая для меня мысль оглушила. В самом деле, как ни рыпайся — не вырваться из болота, в котором родился. Лягушка может вырваться из своего болота только когда ее схватит цапля. А волки в болото не заглядывают.

Так что толку сидеть за партой и выслушивать бубнеж учителя? Надо становиться волком и грызть всех, кто встанет на пути. Даже охотников. А я и во сне не смог постоять за себя. Я не волк, я даже не лягушка — та хоть мошкару пожирает, но мне не по зубам и самая мало-мальски беспомощная мушка. Где уж перемалывать кости в смертельной драке?..

Был звонок, и я собрал свои вещи в портфель. Гвалт наполнил коридор. Не знаю отчего, но мне вдруг стало просто физически противно находиться вместе с людьми. Смотреть на их носы, шевелящиеся губы, вращающиеся глаза… Захотелось забиться в темный угол и там провести весь остаток дня, чтоб никто не видел, никто не доставал.

Но надо было идти на следующий урок, и я повлекся по коридору. Вечно мигающая лампа в кабинете биологии. Плакат с растерзанным раком. Высокий стол-постамент учителя в конце класса. Исписанные и изрисованные парты.

Оказывается, сегодня я еще был дежурным по классу. С Петькой. Жирный и неповоротливый, он долго копался с веником, пытаясь выудить из-под парты клочок бумаги. Смотря на его толстый зад, обтянутый в спортивные штаны, я представил, как было бы здорово пнуть — прям пыром, прям чтоб попасть носком ботинка в самую дырку. Но вместо этого нужно было идти в туалет и набрать воды для пола.

Пусто и сквозит, среди кафельных стен всегда было неуютно находиться. Прокуренный дух никакой сквозняк уж не выгонит. Я поставил пустое ведро на раковину и смотрел, как с шумом вырывается вода, бьет о железные стенки ведра. Вдруг сильный толчок в спину едва не опрокинул меня вместе с ведром. Я оглянулся. Передо мной, испуганный, стоял пацан лет семи-восьми. Должно быть, поскользнулся на мокром кафеле. Не знаю отчего, но во мне внезапно поднялась досада и ярость при виде этого перепуганного салажонка. Рука, будто сама собой, поднялась — и кулак вошел в нос пацана. Впервые я ощутил живую плоть под костяшками. Удар получился несильным, но пацанчик упал и забарахтался на полу. Во мне возникло возбуждение, которого я еще ни разу не испытывал. Все отступило, будто в туман, осталось только то тело шевелящееся внизу. Нога двинулась вперед и ткнулась в мягкое, внизу захлюпало и заплакало. Это возбудило меня еще больше. Сквозь горячую пелену я видел свои ноги, бившие в беспомощное тело, и ощущение упругой плоти под ударом пьянило.

— Ты что творишь?! — откуда-то издалека раздался голос, меня оттащило в сторону.

Пелена схлынула так же быстро, как и надвинулась. На полу среди бордовых сгустков не двигался тот салага, а цепкие клешни незнакомого старшеклассника до боли впились мне в руки.

Эта боль и отрезвила меня. Но на ногах еще держалось — то ли приятное, то ли мерзкое — ощущение чужого тела — я сам до конца еще не понял, нравится оно мне или нет. Но темные сгустки крови, тускло мерцавшие под электричеством, притягивали взгляд. И внизу живота разливалось щемящее горячее возбуждение. Мощный стояк пробивался даже через штаны. Но державший меня старшеклассник этого не заметил.

— Да пусти уже, — я обмяк в его руках, чтобы показать, что не намерен дальше драться. А потом откачивали салагу водой из-под крана. Как только он открыл глаза, я сразу слинял прочь.

Вечером, вспоминая произошедшее, снова ощутил стояк, не выдержал, вышел в туалет и долго, с небывалым до того наслаждением мастурбировал, восстанавливая в мелочах и ощущения мягкого тела, и темные сгустки крови…

Потом было стыдно и жалко — себя жалко, бедолагу того в туалете жалко. За что я его? Он же не нарочно. Теперь меня бояться будет.

Ну и пусть. Пусть боится. Пусть хоть кто-то меня будет бояться, а не я всех. И другим расскажет, кто я такой.

И еще эти ошметки крови постоянно вставали перед глазами. Темно-бордовые, густые, как сироп; и тусклые блики лампы в них. Встать бы на колени и лизнуть. Погрузить язык внутрь теплой кровяной массы — и держать, держать, чтоб сначала пропитался кровью кончик, потом дальше и дальше — весь язык. Теплая, солоноватая кровь. Такая липкая, когда загустеет, мягкая, приятная…

«Что это со мной? — вдруг меня передернуло, нахлынуло отвращение, — Как я могу думать о таком? Неужели мне это — нравится?»

— Да ты там помер что ли? — послышался голос матери, — не один дома живешь и в туалет ходишь.

От ее слезливых интонаций в который раз захотелось дико завыть и убежать — далеко-далеко, куда угодно, только бы не слышать этого слезливого дребезжащего голоса и не видеть замученную физиономию той, кого принято ласково называть «мамой».

Я выскользнул из ванной и юркнул назад в свой мирок — в свою комнату.

Все из-за отца. Ничего бы этого не было, не «загуляй» он. Только теперь все равно не важно, вернется или нет. Даже лучше, чтоб не возвращался: после больницы этот человек мне стал противен, и да — я его боялся. Боялся порой до расстройства желудка, когда по лестнице слышались шаги, похожие на его. Не верилось, что когда-то я любил этого мужика, что было время — мы вместе читали, играли, занимались фотоделом…

Однажды летом, кажется, я тогда учился классе в пятом, пошли в магазин и купили фотоаппарат, за 15 рублей. Смена 8М. Не знаю, увлекся ли отец фотографией сам или просто захотел меня побаловать, только часа через полтора мы, сидя на диване, увлеченно разбирались с инструкцией. Не совсем знакомые слова «экспозиция», «выдержка», «диафрагма» завораживали. Казалось, что достаточно просто их выучить, чтобы стать настоящим фотографом. Заодно мы купили какую-то тоненькую книжку, по которой сразу же научились заправлять пленку. В розовой инструкции к Смене, впрочем, тоже показывалось, как это сделать, но в книжке как-то нам показалось нагляднее.

— Вот будешь теперь нас с мамой снимать, — сказал отец. А мне не терпелось выбежать на улицу и похвастаться покупкой. Ни у кого из нас до сих пор не было такого — самого настоящего фотоаппарата. Да, теперь я смогу снимать все, что угодно, а потом мои фотографии будут храниться в тех самых толстых альбомах, что в шкафу у мамы, наряду со свадебными снимками и снимками ее молодости.

— А кто же у вас так хорошо фотографирует? — будут спрашивать гости.

— Это вот он, — и мама с гордостью покажет на меня.

И я буду скромно улыбаться, и выслушивать заслуженные похвалы.

Там было все просто, на моем фотоаппарате. На объективе нарисованы человечки, деревья, тучи, солнце… Все очень легко: вот выглянуло солнце — крути объектив на нужный рисунок; снимаешь человека — крути до картинки с человеком. Только пленку не забывай перематывать. Помню, как уже к вечеру отщелкал все 36 кадров пленки. Переснимал всех товарищей во дворе и еще кошкам досталось. Щелчок — и момент зафиксирован «для потомков» — это так Пашка выразился. Просили дать поснимать, я охотно давал, не боялся, что могут поломать. Хотя, там и ломать особенно нечего было: рычажок затвора да кнопка — вот и вся механика. Кажется, я уже в первый день строил из себя настоящего фотографа, кидался направо и налево этими самыми «выдержками», «диафрагмами»…

От приятных воспоминаний тоскливо защемило в груди. Ужасно захотелось, чтобы все вернулось: тот самый летний день во дворе, отец со мной на диване и с новенькой Сменой, мама, посматривающая на нас с ласковым полуприщуром серых глаз…

На следующее утро мы пошли покупать бачок для проявки пленки, проявители, закрепители… Денег на увеличитель не хватило, но отец клятвенно заверил, что скоро купим, так что я смогу печатать собственные фотографии.

Потом мы вместе разбирались с руководством к проявке. Заперлись в ванной с выключенным светом и, упорно сопя, в полной темноте долго пытались намотать на катушку отщелканную пленку. Потом отец сбегал на кухню и принес теплой воды. Мы развели проявитель с фиксажем в каких-то маминых банках, я тоненькой струйкой наливал в бачок. А потом осторожно крутил по стрелке на крышке бачка рукоятку.

Затем фиксаж. Он был какой-то солоноватый (я не преминул попробовать на вкус) и имел необычный запах — будто чего-то закисшего.

Сливали фиксаж в раковину и промывали под краном. Все по инструкции. Что-то черное хлопьями выливалось вместе с водой.

С дрожащими от волнения руками я отвинтил скользкую крышку бачка.

— Ну, давай, что там? — отец тоже был в нетерпении.

И… результат потряс меня. Он был именно потрясающим — по своей ужасности. Пленка, почти абсолютно черная, прилипала витками к самой же себе, кусками лежала отслоившаяся эмульсия… Перовое, что тогда подумал, было: я же обещал друзьям, что подарю им фотографии…

— Ну что же, первый блин — он, как известно, — комом, — невозмутимо изрек отец и похлопал меня по плечу.

А мне было обидно. Как же так: ведь все строго по инструкции…

Думаю, мы тогда влили слишком теплую воду, а я чересчур быстро вращал катушку бачка. К тому же, не хватило опыта наматывания пленки. Позже, потренировавшись на диафильмах, я довольно шустро справлялся с этой задачей. Да и градусник мы приобрели — так что воду стали вливать именно такой температуры, какая требовалась по инструкции.

Все же несколько кадров совершенно чудесным образом выжило. Я с удивлением смотрел на творение своих рук: черные лица, обрамленные белой каймой волос, белые рты и глаза.

— Это так и должно быть, — успокоил отец. — Это ведь негатив. А когда будем печатать, то получим позитив, белое станет черным и наоборот. И получится настоящая фотография.

И мы решили отщелкать еще одну пленку, а потом уж пойти в магазин за увеличителем. Весь остаток дня я с друзьями шатался по городу, выискивая сюжеты для фотографий. Сюжеты как-то не выискивались, так что порой в кадр попадали просто случайные прохожие, машины, собаки, перебегающие дорогу, дома… Я внимательно мерил глазами расстояние до предмета и ставил «метраж» на объективе. И мне казалось, что все прохожие смотрят на меня с уважением: вот идет фотограф.

Домой я летел, окрыленный предвкушением проявки. Но у отца разболелась голова, и он весь вечер пролежал на диване с мокрым полотенцем на лбу. От нечего делать, я стал внимательнее перечитывать книжку по фотографии. Было интересно перечитать про «проводку», я решил, что при ближайшей возможности обязательно попробую так поснимать. Правда, сбивали с толку непонятные цифры. Выдержка… диафрагма… Как все это запомнить? И вообще, зачем запоминать, когда есть, скажем, на объективе солнышко — вот и крути до солнышка.

А еще там были фотоаппараты на картинках — большие, серьезные, со множеством ручек и видоискателем посередине. Встречались даже с двумя объективами. Чтобы сразу две фотографии делать — решил я. И мне даже сделалось неловко что ли — за свою маленькую Смену. Но внутри нее лежала отснятая пленка, с готовыми и самыми настоящими кадрами, которые скоро станут фотографиями, их можно будет показать восхищенным и завидующим друзьям. Почему-то казалось, что мои снимки получатся нисколько не хуже тех, которые я рассматривал в книге. С каким же нетерпением я ожидал окончания вечера, когда у отца перестанет болеть голова! Помню, как то сидел на диване за книгой, то слонялся по комнате, как говорится, не находя себе места.

Но рано или поздно все заканчивается. Конечно, закончился и тот вечер. И наступил сегодняшний. И я сижу в той же самой комнате, освещенной то же самой лампой, что и в тот далекий теплый и уютный вечер. Но как же все изменилось! Почему так все изменяется? Почему, почему я не могу больше прижаться к пушистому свитеру отца, зато начал ненавидеть мать? Почему, почему, почему все произошло именно так? Мы же хорошие люди, мы добрые. Так отчего же все так неустроенно у нас сложилось?!

Мы снова заперлись в ванной. Я дрожащими руками наливал теплый проявитель в бачок, а потом осторожно-осторожно крутил…

— Шабаш! — сказал отец, взглянув на часы, и я аккуратно слил проявитель в раковину.

— Что же, вот это уже недурно, — объявил он, глядя на пленку, на которой уже вполне отчетливо вырисовывались силуэты домов, деревьев и чернолицых людей.

— А когда печатать будем а, пап?

— Ну вот скоро и будем.

— А давай сегодня, а?..

— Нет, сегодня уже поздно в магазин идти. А вот в понедельник как раз…

Я приуныл. В самом деле, сегодня суббота, а фотомагазин откроется лишь в понедельник. Придется ждать сегодня и еще завтра. Долгих два дня! Впрочем, ничего иного все равно не оставалось.

К счастью, у меня была моя книга. И снова я рассматривал фотографии, картинки с фотоаппаратами, перечитывал о процессе проявки пленки и печати на бумаге…

И наконец, случился тот день, когда мы с отцом двинулись в магазин. Ноги сами несли в отдел фототоваров, где на полках ютились красные пачки фотобумаги, а в витринах были разложены аккуратные пакетики с проявителями и фиксажами. Словом, настоящий праздник! А потом разводили на кухне фиксаж, я протирал красный фонарь. Стоял особенный запах — химикалий и новеньких покупок.

— Один, два… — начал считать отец, когда досчитал до десяти, быстро захлопнул красную шторку на увеличителе.

Я заворожено смотрел, как медленно проступают в красном свете — но уже не странные пленочные силуэты, а самые настоящие лица, деревья…

— Пап, ты гений… — прошептал я, и правда чувствуя гордость и за себя, и за своего отца.

Куда, ох куда все ушло? Почему хорошие вещи не могут продолжаться так долго, пока не надоест, зато от плохих будет еще тошнить и тошнить? Когда заканчиваются каникулы — всегда грустно. В последний каникулярный вечер я долго хожу по комнате, не решаясь лечь в постель. Это будто граница, разделяющая время «до» и «после». Положишь голову на подушку — и ты уже в школьном времени, хотя ровно за секунду до того ты был еще внутри таких счастливых и свободных каникул. Хотя ведь дело не в подушке. Можно не спать всю ночь, но каникулы все равно закончатся в семь утра и нужно будет одеваться, и идти в школу.

Но это ровным счетом ничего по сравнению с тем, что порой заканчиваются отношения между близкими людьми. Но они заканчиваются не мгновенно, когда голова опустится на подушку, но медленно-медленно события подводят нас к этому. И можно сотни раз что-то изменить и исправить. Но, видимо, все-таки существует некий рубеж, по преодолению которого разрыв неизбежен. Возможно, даже всего только одно событие, мелкое и ничтожное, такое, как неосторожно брошенный взгляд…

Как много каждый день вертится событий и как угадать то, которое будет решающим?

Наверное, где-то в параллельном измерении существую другой я, у которого сейчас все прекрасно, он сидит с семьей на кухне, пьет чай и рассказывает о прошедшем дне в школе, как это было в прежние времена. И все оттого, что был сделан какой-то мной выбор, совершен другой поступок, который не привел к краху. Но что это за поступок? Это может быть даже простой щелчок пальцами. Вот я совершил этот щелчок — и все, и это существование пошло по другому пути, нежели могло пойти, не сделав я этого. Но тогда сколько же вариантов и реальностей существует?

Я и правда поднял правую руку, внимательно взглянул на пальцы. Щелкну — и окажусь в одном варианте развития событий, не щелкну — продолжу свой путь в настоящем. Но в настоящем плохо, значит, надо переходить на другие рельсы. И я щелкнул. Ничего не произошло. Но сколько же тогда таких переходов мы совершаем каждую секунду и даже не задумываемся об этом…

Тогда мне эти мысли показались интересными и не лишенными здравого смысла. В самом деле: кто может что-то определенное сказать об устройстве пространства и реальности? Но в том, что мы все существуем параллельно, — в этом я не сомневался. Эх, уйти бы вдруг туда, в то измерение, где все у нас прекрасно, где все мы делаем правильные поступки и щелчки совершаем вовремя! Наверняка имеется и какая-то идеальная «ветка событий» (я именно так и назвал — «ветка событий»), эталонная, по которой Судьба или Бог сверяют все прочие ветки. Но тогда есть и противоположная — самая роковая и самая сложная. И другой я, параллельный себе, тоже живу там, и ему сейчас гораздо хуже. У него могут отобрать дом, умереть родители, он может попасть в колонию для несовершеннолетних… Да мало ли что.

А потом мне пришла в голову другая мысль. Наверное, мы все уже жили здесь. Просто когда наступил Конец света, потом все началось заново. И атомы сложились в том же самом порядке, и снова рождался я, и еще много раз буду рождаться. И все это уже на самом деле было, все знакомо, все уже прожито и не раз. Конечно, откуда тогда взяться всем этим «дежа ву»? Порой сидишь в комнате, свет от заходящего солнца падает в окно. И вдруг становится ясно, что однажды ты сидел вот точно так же, и тогда начинаешь усиленно вспоминать, что же будет потом. Но это ощущение быстро пропадает, растворяется в объемном пространстве настоящего. А иногда и вспоминаешь. Что напишешь эту контрольную, которой боялся много недель; что так ничего путного и не получится со Светкой; или что компьютер все-таки купят, но очень не скоро, и он будет не так уж нужен.

Но это состояние не пугает, оно воспринимается вполне естественно, даже как будто необходимое. Иногда ведь человеку надо подсказать, кто он на самом деле в этом мире. А он не «винтик» и не «маленький человек», но один из столпов, на котором держатся все миллиарды реальностей. И выпадет один — распадется, развалится все, вся Вселенная. Рассыплется на атомы, да и сами атомы — на кварки и вообще черт его знает, на какие еще составляющие.

Но что-то тут не так, что-то не срастается. Не может быть, чтоб все зависело от какого-то щелчка пальцами или кивка головой, это же несправедливо, что ничего нельзя исправить осознанно и самому. И вообще, кто распределяет — кому и в какой ветке жить до конца своих дней? Уж не тот ли самый «Бог», который «нас любит», который «все видит»? Ну почему, почему я должен сидеть в своей комнате и тосковать о том, что было, тогда как в это же самое время точно такой же я, должно быть, играю в компьютер, а рядом у телевизора сидит отец, посмеивается над комедией, а мама возится на кухне с пельменями?

Она тоже хороша, не могла удержать его. Какая ж она женщина, если не может привязать к себе мужика? Конечно, от постоянных слез и нытья удрал бы и я, куда глаза глядят. Но нытье у нее началось именно из-за похождений отца. Да все равно могла бы удержать, если б захотела. Просто сидела и смотрела, как он постепенно уходит. Думала, что, если замужем, то все, больше ничего не потребуется.

Мне стало абсолютно ясно, что во всем виноваты именно родители. Ну да, родили, как все говорят, что я им благодарен должен быть за то, что «жизнь подарили». А зачем мне она, такая жизнь? Я ничего не имею, и ничего не предвидится; только теряю, но ничего не нахожу. Почему все складывается именно так, что у других есть все, но они не приложили к этому ни малейшего усилия, а иным даже для того, чтобы получить самую ничтожную подачку от жизни, требуется вырвать себе жилы и вкалывать по двадцать пять часов в сутки? Ответ напрашивается один: родители. А нечего было рожать, если не могут обеспечить новое живое существо всем необходимым. Уж сколько примеров тому… А ведь, пожалуй, и День рождения человек должен отмечать не как самый радостный день в своей жизни, а скорбеть должен…

Я вскочил и снова плюхнулся на стул, ошарашенный своим открытием, таким ясным и единственно верным, что просто невероятно, что никто до меня не подумал точно так же. Это же так просто, как стол перед глазами, как белый потолок над головой. Стоит лишь поднять глаза — он тут, висит, низкий, шершавый.

Но все втолкованные истины и правила рушились на глазах, теряли абсолютно всякий смысл. Жизнь теперь ничего не стоила, ровным счетом ничего. Даже лучше было б не родиться, а родившись — как можно быстрее помереть. И я должен всю жизнь люто ненавидеть своих родителей за то… ну да, за то, что они появили меня на свет.

Следовательно, выход только один.

Я медленно вытащил из ящика ножницы, посмотрел на лезвия. Никакой торжественности и даже не грустно, все очень скучно. Обычный такой вечер в семье неудачников, когда один из них, наконец-то, понял, что следует сделать. А лезвия тупые, должно быть, больно это. Жалко себя, жалко маму. И в то же время — я ненавижу ее. Она не заметит меня до утра, хватится только когда придется будить в школу. Так что никто не спасет, и это хорошо, никто не помешает. На самом деле, это надо сделать, это должны сделать все, все неудачники на Земле, чтобы остались только радостные и удавшиеся люди, которым никто не будет портить настроение своим вечным нытьем и вообще — плохим настроением.

Под бледной кожей прорезываются сухожилия, отчетливо видны голубые вены. Твердая сталь уже на запястье. Чего я боюсь больше: конца или только боли?

Я прислушался к себе. Решил, что все-таки боли боюсь больше, именно это и останавливает, не дает надавить посильнее, погрузить лезвие внутрь. А закончить все — нет, не боюсь, совершенно. Даже хочу этого. Я обману того, кто распределил все именно таким образом и назначил мне именно этот путь существования, я не подчинюсь его правилам и вырвусь прежде, чем он распределит что-то еще. Не дам ему управлять мной. Не дам ему управлять мной. Не дам. Не дам. Не дам.

И как-то легко сделалось: я же теперь знаю, что могу все закончить в любой момент, на самом деле — я главнее.

А затем подумалось: нет, я не главнее, боль сильнее меня. Значит, боль — главнее. Только когда мне удастся победить боль, преодолеть страх перед нею, только тогда я стану настоящим хозяином всего. И только тогда никого не будет выше, кто мог бы диктовать правила этой игры. До тех пор, пока кто-то сможет угрожать мне болью, он и будет править надо мною. Как те ублюдки у подъезда, как отец, как… да как кто угодно, кто сможет причинить мне боль.

И надо тренироваться, упражнять свою болеустйчивость. И начать — прямо сегодня, прямо сейчас. Каждый день, проведенный в бездействии, станет днем моего рабства. И в следующий раз, когда кто-то станет делать мне больно, — я буду к тому готов, я буду выше, я буду сам диктовать правила.

Сам не знаю, откуда вдруг накатили все эти мысли. Как озарение. Но на самом деле, все так ясно и очевидно — почему до сих пор я не знал этого?

Я решительно взялся за ножницы снова. Пожалуй, вены резать не стану. По крайней мере, сегодня. Слишком заметно, придется потом объясняться со всеми. Поискал глазами часть тела, постоянно скрытую от чужих глаз. Ага, бедро. То, что нужно.

Сначала несильный укол, через штаны. Ничего, терпимо. И даже не страшно. Потому что знаешь заранее, что глубоко не засадишь. А вот если поглубже, а вот поковырять…

В глазах на секунду потемнело, закружилась голова. Я одернул руку с ножницами и задрал штанину. Красная вмятина с точкой в углублении. Даже крови не выступило, а я уже испугался. Ничего, ничего, это с непривычки. Потом будет легче. Так, еще раз…

Ножницы дрожали в руке, во всем теле разлилась противная слабость, тошнота. Но я раз за разом чертил кончиками лезвий по оголенному бедру. Кое-где на порезах выступила кровь, кожа как-то противно скрипела, будто шкура какая-нибудь. А ведь у человека — та же шкура. И нисколько не отличается от животного. Это так называется — кожа. А на самом деле — все равно — шкура. И ее можно содрать. Интересно, как выглядит человек без своей шкуры? Где-то было прочитано, давно уже, что есть казни такие: сдирать кожу с человека живьем. Вот где настоящая боль, не мои жалкие царапины. Вот бы у себя так — отрезать кусочек и посмотреть, что там, под кожей. Интересно: кожа снимается, как носок, легко или отдирается, потому что приросла?

Я защипнул кусок кожи с руки и потянул. Ничего не понять. Но и мяса, вроде бы, не ощущается. Должно быть, все-таки — как носок. Вот бы посмотреть, каково это. Наверное, надо делать специальные надрезы, чтобы быстрее все было. Только, должно быть, для казни требуется как раз медленнее, жертва должна мучиться и осознавать свою вину.

Или наоборот: снять как можно скорее, чтобы человек повисел без кожи? Как это — быть без кожи, в одном голом мясе и знать, что это последние минуты твоей жизни? Когда кожу назад уже не надеть, не натянуть. Я бы еще каким-нибудь уксусом поливал или солью с перцем. Вот где потеха-то была!

Вспомнилась картинка в учебнике истории: какого-то человека держат над плахой за руки, а он смиренно сложил голову, и палач уже замахнулся. А человек покорно так ожидает. Он наверняка знает, что жить ему осталось две секунды. А что он чувствовал и о чем думал за минуту до того? Когда поднимался по лестнице, когда видел впереди себя кусок пня, на котором — и он ведь это знал наверняка — всего через несколько минут его лишат жизни. Неужели спокойно подходил и не сопротивлялся? Наверное, я бы дрался, царапался и кусался из последних сил. Терять все равно уже нечего.

А те, у подъезда — разве я дрался и сопротивлялся?

Но тогда мне было, что терять. А если б нечего? Но не убили бы они меня, в конце концов. Если б знал точно, что убьют, тогда совсем другое дело.

А если бы всю зарплату у меня отнимали, а я знал, что мне не выжить без нее? Но это ведь все равно, что убить. Или не все равно? Ведь всегда есть шансы и надежда. Всегда надо оставлять человеку шансы и надежду, если хочешь сломить его волю к сопротивлению, потому что тогда ему будет, что терять. А тому, на своей же казни, разве есть, что терять? Хотя, может, он до последнего надеется на помилование. Что вот-вот… что вот в последнюю секунду… Но нет, по истории его все-таки казнили.

Воскресенье. Март — хмурый и ветреный. С самого утра тяжелые тучи, размазанные по краям, быстро бегут, подчиняясь ледяному ветру. Иногда накрапывает мелкий дождь. Лужи между буграми из снежной каши так и норовят поймать тебя в свои ловушки, чтобы домой пришел с сырыми ногами. В такие дни непонятно, что надеть. Оденешься потеплее — промокнешь до нитки; накинешь легкую куртку — промерзнешь до костей.

И все же — как ни крути — воскресное утро. Можно улизнуть на весь день из дома и шататься по городу. Раньше я любил проводить воскресенья дома, особенно в такие тяжелые, пасмурные дни. Тепло, сухо, а что там на улице творится — тебя совершенно не касается. Не нужно выныривать из домашнего уюта в сырость погоды, тащиться в школу…

Это было раньше. Теперь же из дома хотелось наоборот — удрать. Потому что отца нет, но ты с постоянным страхом ждешь топота его тяжелых ботинок; мать или тенью ходит из комнаты в комнату, или начинает причитать; еще хуже, если примется срывать злость на окружающих — то есть, на мне. И тогда достанется за все: и за незакрытый плотно кран, и за прошлонедельную двойку по химии, и невычищенный ковер, и даже обгаженную в младенчестве пеленку. Но больше всех, конечно, доставалось отцу. Самое поразительное, что доставалось ему как раз во время его же отсутствия. В те же редкие моменты, когда он зачем-то появлялся в доме, мать умолкала, тихо сидела в своей комнате (когда-то она была их с отцом общая) и даже почти не плакала. Когда он уходил, потоки слез и стенаний обрушивались в сторону захлопнувшейся двери и на мои уши. Я выучил почти наизусть все немногочисленные варианты криков матери и однажды даже вышел в коридор и начал выкрикивать их вместе с ней, немного опережая. Думал, что после этого она, если и не умолкнет, то несколько призадумается над тем, зачем, собственно, кричать на закрытую дверь. Но — эта попытка не возымела абсолютно никакого действия. Совсем. Мать продолжала вопить точно то же самое, что и всегда. Тогда мне сделалось страшно. Я выбежал на улицу и час простоял у подъезда, обдумывая новую мысль: мать сходит с ума. Даже отсюда слышались ее вскрики. Или мне это только казалось? Тем не менее, домой я вернулся только когда крики утихли. Видимо, она еще целый час орала в полном одиночестве.

И в это сырое мартовское воскресенье я шел привычным маршрутом. Денег немного есть: вытащил из пальто в прихожей. Мать подумает, что просто засунула куда-то и забыла. Финансы не Бог весть, какие (кто-то даже не нагнется, чтобы поднять, если увидит такую сумму на дороге), но все же не с пустыми карманами шататься.

Сколько же раз, оглядываясь по сторонам, с ненавистью и завистью смотря на заляпанные весенней грязью джипы, броские вывески, яркие ларьки, в которых мне доступны были только жвачка или пара пирожков, — сколько же раз я страшно клялся и давал себе обещание, что наступит время, когда у меня все это будет, когда и я смогу войти в блестящие торговые залы и направиться в сторону компьютерного отдела, спросить там насчет новой звуковой карты или какой-нибудь программы; когда и я, вместо того, чтоб с замиранием сердца довольствоваться выставленным продавцом в витрине отрывком из «Двойного удара», нарочито равнодушно поинтересуюсь, не появилось ли чего нового с Ван Даммом; когда и я сяду внутрь своего квадратного джипа, держа в руке Marlboro, смотря на спешащих по раскисшему снегу прохожих.

Порой даже давал себе конкретные сроки: через год у меня будет видеомагнитофон, еще через год — свой компьютер, а потом придется как-то вписываться в местную братву, чтобы в конце концов плюхнуться и в собственный джип.

И не важно, какой целью. Вот через год — «видак». И точка. Через год. Уж каким Макаром я его добуду — не важно. Была однажды мысль: начать писать рассказы и продавать их в какую-нибудь местную газету. И я даже написал три, отправил их в «Вечерку», которую мы выписывали. Один про вампиров, два других — про ветеранов, вернувшихся с вьетнамской войны. Каждый аккуратно переписал в отдельную тетрадь. Хотел даже иллюстрации сделать, но заленился.

Итог — нулевой. На протяжении месяца с трепетом открывал газету и искал в заголовках свои названия. Тщетно. Даже в те дни, когда судьба, казалось, подавала знаки, будто сегодня, именно сегодня опубликуют, — ничего. Хотя, потом прикинул, что, даже если меня будут публиковать в каждом номере, на «видак» я заработаю не раньше, чем через два года. Нет, я не был в курсе гонораров, но просто прикинул примерную сумму. Все равно выходило очень долго. За это время вполне можно было найти какой-нибудь иной способ добычи денег.

Порой я возвращался к прежнему варианту — грабежу. Да, тогда я уже отчетливо понимал: это будет именно грабеж и за него можно вполне поплатиться свободой. Но не верилось, что на самом деле кто-то будет искать сопляка с пачкой перца, тогда как на улице разгуливают братки со стволами. И вообще — меня не поймают. Это кого-то другого могут изобличить, вычислить, но — только не меня, со мной такого произойти не может, я никогда не буду сидеть за прутьями решетки.

Но проходили дни, недели, месяцы. А в карманах по-прежнему не было ни копейки, в первоначальный взнос за видеомагнитофон не пошло ни единой копейки. Случайные вытаскивания (я старательно избегал слово «воровство» даже для себя) денег из карманов пальто были в сумме столь незначительны, что даже на кассету пришлось бы копить месяца три.

Опять прохожу мимо облезлого кирпичного здания с маленькой вывеской «Парус Ltd.», опять смотрю на желтую букву «L» — в нижний ее конец, там, где буква загибается уголком. Так же я смотрел на этот уголок и месяц назад, и полгода, и год, когда вывеска только появилась. И все то же самое. Денег нет, Светки нет, домой желания идти нет, видеомагнитофона нет, надежды на покупку компьютера нет… ничего нет. Что происходит в этой самой «Парус Ltd.», я не знаю и не имею никакого желания узнать. Просто это напоминание о моей нищете. Я почти ненавижу желтую «L».

Сегодняшний маршрут предопределен: сначала книжный магазин, потом тир, а затем — торговый центр. До книжного недалеко, можно за полчаса, а то и меньше, пройти пешком: берегу деньги; с недавних пор почему-то школьные проездные не действуют в период каникул и выходных. Но это ничего, зато потом смогу купить жвачку получше. А вот на рынок сегодня не пойду: там теперь за вход тоже платят. Так что один из способов повышения настроения за счет просмотра этикеток на видеокассетах перекрыт. А там часто еще и отрывки включали. В последний раз со Шварцем было. Ходил по джунглям, испачканный черной краской. А кто-то ведь смотрит такие фильмы каждый день.

В книгах — к знакомому отделу. Там толстый журнал, на одной из страниц которого изученный до последней кнопочки (о назначениях которых только догадываюсь) видеомагнитофон. Здоровенный такой, должно быть, тяжелый. «Электроника ВМ-12». Не сравнить с миниатюрными черными кирпичиками AKAI, Panasonic, Sony, Supra… Но мне бы хоть такой. Только бы кассеты крутил, даже записи никакой не нужно. Да и что записывать-то? А вот сюда кассета засовывается. Потом нажмешь на кнопку — она выезжает назад. Но еще кнопка PLAY, когда ее жмешь, то на телевизоре сначала мельтешение, рябь, а затем вздрагивает картинка. И это как чудо. На экране вдруг не то, что тебе показывают через антенну, а то, что хочешь ты. Немного размыленная картинка, изредка полосы пробегают, переводчик такой гундосый, без эмоций. Все это и создает — видеофильм. Что бы там ни показывали, это — видео. Достаточно одного того, что записано на видеокассете, что через шнур сзади показывает, а не через антенну.

Ну когда же у меня такое будет? Когда же и я увижу и эту рябь, и дрожащую картинку! Что же нужно сделать для того, чтобы было? Много работать и зарабатывать, копить? Тогда я буду уже взрослый, пройдет много времени, наслаждаться жизнью будет некогда. А хочется именно сейчас, пока молодой, пока еще хочется все это иметь. И как мать не поймет, что это здорово — иметь свой «видик»? Неужели и я буду таким — скучным, серым и погруженным по самую макушку в свою каждодневную рутинную работу? И мне не станет интересен ни видеомагнитофон, ни компьютер.

Но есть же родители, которые покупают своим сыновьям все это. И сами с ними смотрят. И вместе в приставки играют — многие рассказывают об этом. И нормально себе живут, не ноют беспрестанно о работе, о задержанной зарплате, не пересчитывают медяки перед выходом в магазин. Они не такие уж богачи, у них нет машины, дачи. Тем не менее — покупают. Должно быть, все дело в интересах. Вот матери до лампочки «Терминатор». Она его не видела и не хочет видеть. И слышать о нем не хочет.

Тогда почему навязывает свое нехотение и мне?

Должно быть, самый кратчайший путь к цели — это и есть через перец и истошные крики вслед.

В городе остался всего один тир. Раньше их было несколько, мы с отцом по выходным заглядывали в ближайший к дому, в виде вагончика без окон. Потом там открыли видеосалон, я даже однажды заглянул туда. Там, где прежде висели мишени, теперь на тумбочке стоял цветной телевизор и маленький «видак» рядом. Напротив — несколько кресел. Из кинотеатра, что ли, вытащили? На стенах — плакаты и календари: RAMBO, The Terminator, The Predator, Jean-Claude Van Damme, еще что-то… в темноте не разобрать. А потом и салон закрылся. Вагончик некоторое время ржавел без дела, но этой осенью возродился с вывеской «ООО Симбиоз». Херши, жвачки, яркие пачечки сигарет, пакетики с картошкой. Иногда появлялись видеокассеты с потертыми этикетками на торцах, и я ходил их читать. После Нового года «Симбиоз» также перестал существовать. Рассказывали, будто хозяина застрелили.

Но один тир остался, с недавнего времени я стал туда захаживать. Там был пистолет — почти как настоящий. Большой и тяжелый. И стрелял пульками. Воздушка-винтовка — это не круто, иное дело — пистолет. Вскидываешь, целишься с вытянутой руки, будто в кино. Понятное дело, что целиться с двух рук удобнее, но не круто.

Уже давно там нет выигрышных игрушек, календариков. Стрелять можно только на интерес. Но все равно здорово. А еще можно представить, что впереди — не жестяной страус, а морда того урода у подъезда. Переломить ствол и заправить туда пульку, вскинуть пистолет и некоторое время думать, что сейчас отплатишь за все свои унижения и страхи. Мысленно приказываешь молиться, снять штаны и нассать в рот другому уроду, а потом — задержать дыхание и нажать на спуск. Хлопок — и страус летит вверх тормашками. Значит, одной сволочью на свете стало меньше. А второй умоляет не убивать, пощадить, ползает в луже на коленях.

— Отрезай себе хозяйство, тогда будешь жить.

— Что?

— Ты глухой? Повторить?

— Что?

— Еще раз скажешь «что?» — и получишь пулю.

— Что?

И он хватается за простреленную руку. Нет, лучше ногу, а то одной рукой отрезать будет неудобно.

— Отрезай, говорю. Вот, бери свою ковырялку. Ей ведь ты хотел меня напугать? Ты зарезать меня хотел, урод? Ну, говори, хотел, да?!

И я сую ему в рот ствол, ломая зажатые зубы. Кровь стекает по подбородку, сопли. Рот у него дрожит и кривится в плаксивой гримасе.

— Режь, говорю, выродок сучий!

Он трясется весь, расстегивает штаны, спускает их, стоя на коленях.

— Тварь!

Я со всего размаху пинаю его в яйца. Он хватается за низ живота и плачет, причитает.

— Чего ревешь, как девчонка? Сейчас он все равно у тебя болеть не будет. Да ты и будешь тогда самой настоящей девчонкой, ха-ха-ха!

Собственно, не важно, отрежет он себе или как, ему все равно не жить. Черный гладкий ствол направлен ему прямо в лоб. Движение пальцем — и для него наступит конец всему. И что он там хотел сегодня утром сшибить денег на водку, чтоб потом на дискаче отплясывать со своей шалавой, и что он там ее полапать собирался потом. Или на тачке покататься и баб поснимать с друганом. Для него уже ничего этого не будет. И он наверняка об этом догадывается, потому что видит своего кореша без половины башки и знает, что для меня убить — ничего не стоит.

Но он все еще надеется, он все еще не верит, что его можно убить. Да, вот другана можно, а его самого — как же, ведь это он, такой единственный и особенный во всей Вселенной. Только у него есть желания, стремления; ведь только он и никто другой способен чувствовать; лишь его родили в этом мире для жизни. И вдруг — такой конец, а он ведь не пожил и не распробовал этой жизни до конца. А должен был. Но он еще недотрахался, не выпил всей водки, сколько хотел, не поносил вдоволь адидасных тряпок и не развел всех лохов на легкие деньги. Так как же он помрет, если не попробовал всех сторон удовольствия? Этого же просто-напросто не может быть, только не с ним.

Разочарую. Да, может. Да, с ним.

И уже кусочек свинца отправлен в ствол, а потом, раскаленный, вонзится в кость, врежется в мозг, необратимо разрушая всю такую тонкую организацию его вшивого существования, переламывая все желания, открытия, удовольствия, страдания, надежды, будущее. Ах, если б они знали, когда полчаса назад подзывали меня к себе, нагло и самоуверенно так:

— Эй, парень, подсоси сюда, базар есть.

Я подошел, уже заранее трепеща, но не от страха, как прежде, но от яростной ненависти, поднимавшейся от желудка, той самой злобной ненависти, что перехватывает горло и спирает дыхание в груди. Они опять за свое, мрази. Сколько их ни стреляй — они никогда не поймут и не переведутся. И твердая сталь ствола в кармане укрепляет эту ненависть.

Двое, как водится, бритые, в кожанках и спортивных штанах. Нет, один только в адидасе, второй в джинсе какой-то мешковатой.

— Братва выпить хочет. Поделись, корешок, с братвой.

— У меня нет ничего.

— Ну не гони, нехорошо, что братва ждет.

- Да мы в долг, — встрял другой, — через год вот тут будь, отдадим, зуб даю.

И тут я вытащил свой аргумент. Они сначала опешили.

— Да ты че быкуешь? — попер спьяну один из них, в «спортиках».

Выстрел — страус затрещал, завертелся.

Пуля летит в раззявленный поганый рот. Так, чтоб зубы в мозги вошли и из затылка вынесло.

Едва заметное движение пальцем — пивная банка опрокинулась, отлетела к стене.

Урод в джинсах плачет и катается от боли. Ему больно, ему ножку больно. А хотел сделать больно мне.

Хлопок, рука дергается от отдачи.

Из пролома во лбу хлещет, заливает лицо. Уже неживое, тело взмахивает руками и валится с колен на спину, остается в таком положении, и искромсанный пах кровит прямо в спущенные трусы.

— Неплохо стреляешь, молоток, — седоволосый дядечка за столом одобрительно прищурился, — стрелок прямо Ворошиловский.

Вошло несколько парней, в кожанках и пуховиках. Еще от дверей от них понесло водкой. Нарочито оглушительно хохотали над какой-то фигней, им одним ведомой.

— Все, малой, пострелял, вали теперь, — оттолкнул меня один, с приплюснутым переломанным носом.

Почему-то ублюдков и отморозков можно всегда узнать по плоским носам, толстым губищам или, напротив, ясным и чистым чертам наглого лица. Это такая красота у них — наглая, бабам очень нравится. Но на то они и телки, чтоб на подобных мразей вестись.

Я попытался пролепетать про то, что заплатил деньги…

— Да вали, блин, пока самого не пристрелили, — вырвали у меня пистолет и чуть не вывихнули пальцы. Другой дал подзатыльник.

Я с надеждой посмотрел на дядьку, но тот сделал вид, что ему пора поправлять мишени, и углубился внутрь своего тира.

И снова, как тогда, у подъезда, в животе разлилось холодное, ослабли ноги. Я повернулся и пошел к выходу. Компания уже не обращала на меня никакого внимания. Хохотали за спиной, матерились. Будто муху прогнали со стола и стали жрать. Я понимал, что теперь вернусь сюда не скоро, что буду бояться встречи с этими гопниками. И деньги только зря потратил. Теперь осталось на одну «Бомбибомку».

Я побрел через ледяной ветер, настроения не было никакого. Можно было еще наведаться в торговый центр, но после недавнего унижения удовольствие от созерцания его зеркальных витрин все равно отравлено.

А ведь у меня в руке был пистолет. Пусть не такой, как в представлениях о казни отморозков у подъезда, пусть не боевой, но ведь пистолет. Я бы мог оттолкнуть этого урода и выстрелить ему в глаз. Вот тогда бы посмотрел, кто сильнее. Будь на моем месте кто-то из этих гопников — наверняка постоял бы за себя, дал в морду, оттолкнул, выстрелил, драться начал… А я — просто пошел. Да еще подзатыльник получил, как малолетка. Они не видели во мне мужчину, я для них ведь и правда — только ребенок, которого можно просто прогнать, чтоб не мешал взрослым веселиться.

Я — трус.

Но что я мог сделать? Один и против пятерых пьяных бугаев. В момент смесили бы. Знай я карате какое-нибудь, вот тогда показал бы им. Но записаться в карате-клуб — деньги нужны, а у матери спрашивать их нечего и пытаться. Заранее знаю ответ:

— Нечего кулаки чесать, пойди-ка лучше делом займись. Матери помоги. Карате ему, шмарате. Троек-двоек нахватал и каратиться теперь собрался. Будешь потом ходить хулиганить, а мне за тебя отвечай. И ни стыда ни совести, ходит только и дерется со всеми подряд. И так мозгов нет, так последние отбивать будут. Иди вон, уроки учи. Что там по математике задали?

А что-то доказывать — бесполезно. Поговорить и все спокойно объяснить — это значит, рассказывать про свои унижения. Стыдно. Да и не поймет. Или еще чего доброго — в милицию заставит с ней вместе идти. Там менты будут надо мной смеяться: молодой мужик, а не может за себя постоять и с мамой по милициям ходит.

Или же запретит на улицу выходить после шести, чтоб опять куда не вляпался.

Даже не знаю, чего больше я желал в то воскресенье: купить видеомагнитофон или пистолет. А компьютер и вовсе лежал за гранью желаний в этой жизни.

Несмотря на окончательно испорченное настроение, в компьютерный отдел я все же заглянул. Там по-прежнему заманчиво белели гладкими боками системные блоки, загадочные миры существовали по ту сторону мониторов.

На одной машине как раз происходила какая-то игра. Но за клавиатурой никого не было, до меня дошло, что это что-то типа демонстрационного ролика. Я некоторое время с раскрытым ртом наблюдал, как герой — маленький человечек с ружьем — прыгает через злобные растения, прижимается к стенам, стреляет в трясущихся от хохота громадных монстров в доспехах.

До волчьего воя в душе захотелось переместиться туда, в тот голубой мир, существовать в нем, между светящихся строчек и значков, среди разноцветных деревьев и водопадов, агрессивных цветов и мультяшных монстров, где никто не обидит, где все не всерьез. Где в любой момент можно выключиться, а, если даже тебя и убьют, вернуться на последнее сохранение или перезапуститься заново. Там всегда есть шанс переиграть ситуацию, а то и просто выйти из игры, если станет совсем страшно. В конце концов, у героя в руках ружье, которым можно уравновесить шансы даже перед самым ужасным монстром.

Между реклам и блестящих стекол витрин ходили люди. Взять бы пулемет — и расчистить себе дорогу. А когда явится вся армия и полиция города, чтоб повязать тебя, сначала попытаться перестрелять их, ну а как не получится — перезапуститься — и вот вновь ты среди нетронутых витрин и ничего не подозревающих людей. Ничего и не было.

Потом потоптался у видеомагнитофонов. Сколько же их тут, на витринах, и в каждом запрятан кусочек той, другой, счастливой жизни. Если б кто знал, как я желал какой-нибудь из этих черных аппаратов! Как один из этих черных прямоугольничков мог бы изменить мою жизнь и подарить столько счастья!.. Наверное, кто-нибудь подарил мне его. А сколько их на витрине стоит — если взять один, то никто и не заметит. И ни у кого не убудет. А на складе и подавно — все коробками до самого потолка забито. Почему никто не может мне выдать хотя бы одну коробку!

И вновь я начал прикидывать, как можно раздобыть один из этих аппаратов. Если потоптаться и выждать, когда кто-нибудь купит…

Потом дошло, что, если выжидать тут и ошиваться несколько дней, то наверняка запомнят. А по приметам могут и вычислить. Я буду уже не безымянный грабитель «в черной шапке и черной куртке», а «вот тот малый, который тут постоянно ходил, что-то высматривал… Волосы у него такие, глаза вот такие, роста такого, родинки вот там-то… Да вот же он, опять сюда приперся. Только с мамашей своей. Опять что-нибудь высматривают».

А матери как объясню про видак?

Впрочем, это все я обдумывл уже не раз и не два. Теперь же подобные мысли приходили скорее по привычке.

На журнальном лотке купил жвачку. «Turbo». Желтую, с синей гоночной машиной. «Kent» — в красном круге с зеленой обводкой. Потратил все остатки денег, но нисколько не жалел. Это ведь тоже входило в обязательную программу сегодняшнего дня.

Даже сквозь упаковку просачивался сладковато-ванильный запах. Интересно, что там за вкладыш? А вдруг новая машина, которой у меня еще нет. И ни у кого нет. Говорят, если собрать все машины, то тебе дадут целый блок жвачки. Да, это мечта — целый блок. Штук сто там, наверное. Мне бы надолго хватило. И я даже представил себе, как держу в руках этот самый блок, как распечатываю его с замиранием дыхания…

Но на самом деле в кармане была всего одна. Я распечатаю ее дома. Не спеша, наслаждаясь моментом. Хоть бы вкладыш новый оказался, а то в последнее время они там пихают одни и те же. Как будто во всем блоке все машины одинаковые.

И еще я загадал: какая машина будет там — такая и у меня появится, когда я вырасту и пойду работать.

На улице моросил снег. Куртка быстро покрылась ледяной коркой, в складках материи скопилось хрупкое крошево рыхлых льдинок. В троллейбусе все стаяло, образовались лужицы. А пока дошел до подъезда — снова замерзло.

У двери мерз щенок, белый, с черно-рыжими пятнами. Сырая шерсть смерзлась в сосульки. Я обошел его, поскользнулся на ледяном пятачке и со всего размаха пребольно ударился копчиком о порог.

— Сволочь собачья! Из-за тебя все, — пинком отбросил завизжавшего зверька в снег, — расселся тут.

Животное беспомощно растопырило лапы, пытаясь подняться. Боль и обида от несправедливости охватила меня. Я подбежал к щенку и ударил его пяткой по голове. Из-под ноги он нелепо задергал лапами, его визг разозлил меня еще больше.

— Сдохни, отродье!

Я схватил обмякшее мокрое тело, вытащил из куртки шнурок и соорудил петлю. Свободный конец привязал к дереву, петлю накинул щенку на шею. Сладкая, непонятная дрожь пробежала в груди. Сейчас он умрет. И он этого еще не знает. Зато знаю я. И я буду его убивать.

— Ты, жалкое и бессмысленное отродье…

Петля захлестнулась не сразу, так что пришлось ее подтянуть у шеи. Щенок зажмурил глаза, некоторое время вздергивал лапами, но не скулил. А мне наоборот — хотелось, чтоб он визжал, тяфкал, хрипел… Но он принял смерть молча. Я стоял и с интересом рассматривал живое существо, которое только что сам убил. Я захотел — и отнял у него жизнь. Как судьба, как бог. Пятнадцать минут назад он чувствовал голод, холод и дрожал, а теперь не чувствует совсем ничего, ему ничего не нужно. Так что в какой-то мере я явился для него спасителем. Все равно замерз бы или растерзали взрослые собаки.

А ведь с людьми так же — осенило меня. Они постоянно страдают, терзаются, бедствуют. Но не у каждого хватит сил прекратить эти мучения. Значит, найдись тот, кто ходил и убивал бомжей, нищих, алкашей, наркоманов, — он оказал бы им величайшую услугу. Заодно и обществу. Как на самом деле все просто. Почему же никто не додумался до этого? В каждом городе открыть расстрельную фирму, которая станет заниматься этим. Некоторые, совсем опустившиеся, граждане, уверен, сами пришли бы туда. Расстреливаться.

Вытянутое тельце щенка покачивалось на усиливавшемся ветру. Стало еще холоднее. Я пошел было домой, но спохватился, вернулся и снял трупик с ветки: вдруг кто-нибудь заметит.

Дома все то же. Скучный белый день, тарахтит холодильник на кухне, сливается вода в туалете, мама спит на диване. Чтобы ее не будить, на цыпочках прошел в свою комнату. Почти с ненавистью посмотрел на свой заваленный тетрадями и книгами стол. Как же скучно жить!

Вспомнил про жвачку, достал из кармана и повертел. Не было абсолютно никакого предвкушения, как прежде. Из головы не выходил повешенный щенок. Холодильник затих. Я начал отколупывать обертку. Показался розовый брикетик. Я отложил его в сторону и стал развертывать вкладыш. И уже по отпечатку на обороте понял: опять не повезло, есть такой. Bugatti, серебристый. Некрасивый и пузатый. Триста двадцать выжимает. Мы даже иногда соревновались вот так по вкладышам: у кого скоростнее машина, будто это была наша личная техника, а не всего лишь на вкладыше от жвачки.

— А у меня больше жмет! Моя твою обгонит.

— А моя твою по грязи обгонит.

— Зато моя вон какая, а у тебя вон какая!

Я оторвался от вкладыша и остановил взгляд на комнате. Нет, я не посмотрел на нее новыми глазами и не увидел ничего нового. Напротив, до ломоты в висках — одно и то же, одно и то же. Идет этот длинный, скучный день и будет продолжаться до вечера, когда нужно будет включать электричество и место скуке уступит щемящая тоска — по чему-то неясному, тому, что могло бы произойти, но так и не свершилось. И теперь уж не случится никогда. И среди этих скучных надвинутых стен не будет никаких перемен. Остается только набраться терпения и ждать. Должно быть, что-нибудь произойдет, но не теперь, не в данный момент и не завтра. Завтра просто начнется новый день — точно такой же, как и вчера, как сегодня…

Но, в конце концов, чего осталось ожидать от этой жизни, которая, как утверждают многие, для меня только началась, в которой, по их же словам, «все впереди». Наверное, не видеомагнитофон и даже не компьютер. Это все хочется прямо сейчас, чтобы не упустить момента, когда можно сесть и насладиться игрой, пока еще имеется вкус к игре; и посмотреть «Двойной удар» — пока хочется посмотреть. Потом, гораздо позднее, уверен — все это у меня будет, все случится. Но захочется ли?

В самом деле, неужели мне когда-то будет тридцать лет? Я прожил уже половину этого срока, при этом добрую половину не помню. А впереди нужно будет прожить еще столько же и все помнить, и постоянно быть — внутри каждого часа, каждого дня. Так неужели же наступит тот День рождения, когда кто-нибудь поздравит меня с — тридцатилетием? Это же практически конец молодости, нужно будет подводить итоги и начинать совсем иную, «настоящую взрослую» жизнь. Иметь машину, квартиру, выбиться в начальники. И это будет? И я стану им, этим скучным и властным начальником? И буду заботиться о заводе, о поставках, подвозах, продажах… Скучно, Господи, как же скучно! И одновременно страшно. Многое из того, что я хочу теперь — уверен — тогда покажется никчемным и наивным. Как сейчас не хочет понять мама моего желания купить «видак», так, должно быть, и я тогда буду равнодушен не только к Ван Дамму, но и ко многим интересным вещам вообще. Какая же скучная, бесцветная жизнь — такая же, как этот день, — ожидает впереди. И что тогда будет интересовать? Неужто лишь доходы, проценты, сырье…

И дети. Они у меня будут? Вовсе не могу себе это представить.

А семья, жена?

Любовь красочна и ярка только теперь, когда боишься подойти к ней, когда ловишь каждую улыбку и каждый случайный взгляд. А тогда — тогда нужно будет жениться. Любовь, наверное, может случиться и тогда, но отчего-то кажется, что это будет такое же бесцветное и запоздалое чувство, как и вся жизнь, которую я опоздал жить. У меня нет и не будет ничего, что я хотел бы иметь сейчас, что раскрасило бы сегодняшний бледный день.

И в который раз я не мог постигнуть всей несправедливости, по которой мои же ровесники — одни играют в приставку, другие катаются с отцом на машине или всей семьей просто идут по магазинам, третьи принесли от друга кассету с новым фильмом… Вместо этого, я вынужден сидеть посреди бесцветного дня и слушать, как храпит на диване мама. Ей уже ничего не надо, ничего не хочется. Она измотана, раздражительна и скучна. И ей не поведаешь о своих мыслях, не поделишься переживаниями, не посоветуешься в трудной ситуации, не обсудишь фильм. И уж конечно никогда не доказать, как важно мне именно теперь подержать в руках джойстик от приставки. Потому что потом — потом это будет просто не интересно. Я никогда не переживу радость от покупки видеомагнитофона, от выбора нового фильма… То, что случится гораздо позже, станет лишь блеклой тенью всего яркого, что могло бы произойти сегодня, но так и не произошло.

И оставалось лишь — смотреть на вкладыш на столе и перегонять туда-сюда кусочек сладковатой резины во рту.

Bugatti, серебристый. Триста двадцать километров в час.

* * *

Но все проходит. Остался в далеком прошлом и тот бесцветный, скучный день. Не знаю, почему, но потом я частенько вспоминал его, именно момент, когда сидел на стуле и рассматривал раскрытый вкладыш. Временами хотелось вернуться назад, чтобы с той секунды пережить жизнь заново; где-то поступить совсем иначе, чем поступил; что-то совершить, чего не было совершено, или, напротив, не делать того, что было сделано. Отчего-то казалось, что в той самой секунде и находилась узловая точка всей моей дальнейшей жизни. Хотя — день как день стоял, многие подобные дни были прожиты как до, так и после. И тем не менее, и тем не менее…

В последние месяцы школы никак не мог решить, куда же пойти учиться дальше. Из нашего класса все уже определились. По крайней мере, те, у кого я интересовался. В основном, на юридические. На экономические шли еще.

— Сейчас не юристы нужны, а аферисты, — пробурчала мама, услышав о моем желании, — а ты подумал, где я деньги для тебя возьму? Совсем мать не жалеешь. Мать губы-зубы испекает на работе, а ты кровь мою пить до конца надумал. Я уже высохла и измоталась с тобой вся, у меня вон и грудей уже давно нет, а тут тебя еще тянуть.

Она была права. Все коммерческие факультеты требовали такие суммы и всего за один семестр, что хватило бы на пять, а то и десять маминых зарплат.

И вот я закончил школу — случилось, наконец, то, о чем долго мечтал. Но ожидаемой полной самостоятельности это не принесло. Нужно было выбирать дальнейший путь. Мама настояла на колледже, на педагогическом. Учитель русского языка. Впрочем, уже тогда зарплату учителям, по слухам, задерживали по три месяца. Но никакие доводы против не рассматривались, она так и заявила:

— Только туда, иначе я деньги тебе давать не буду.

К тому же, вскоре во всей своей незатейливости и безысходности должна была встать проблема армии. В вооруженные же силы идти у меня желания не было совершенно никакого, как, впрочем, и у всякого нормального человека.

«В конце концов, — подумал я тогда, — это не навечно. Закончу пед — и перейду куда-нибудь еще. Пока главное — от армии отвертеться».

Поступил я неожиданно легко. Со своими «четверками» на вступительных через конкурс прошел. И был я студент, и был первый курс.

Тополь

Дождь прекратился, но небо все еще не прояснялось. Тополь решил воспользоваться моментом и прогуляться по окрестностям. Сидеть на одном месте было тревожно, да и просто скучно. Он неспешно сделал несколько кругов вокруг сарая. Свежий влажный воздух ночи приятно щекотал ноздри, хотелось дышать и дышать — полной грудью впитывать в себя потоки кислорода. Где-то снова ухнула Электра, удачно прихлопнув жертву.

Тополь медленно двинулся по тропинке вдоль домов. Фонарик на голове достаточно освещал дорогу, так что когда впереди мелькнула чья-то тень, стало сразу понятно: тень человеческая. Миг — и автомат на боевом взводе.

Справа зашуршало в кустах. Сталкер повел в ту сторону дулом:

— Выходи или стреляю.

Шорох прекратился, но удаляющихся шагов не послышалось, так что было ясно: неизвестный все еще прячется.

— В последний раз предупреждаю: выходи. Или открываю огонь!

Пятно от фонаря высветило испуганное молодое лицо парнишки лет пятнадцати.

— Дядя, а я ничего не сделал, я просто так… — замямлил тот, вылезая из кустов.

Тополь удивился: откуда в Зоне подросток? И в обычной одежде, никакого намека на снаряжение. Самосел и прячется здесь? Или призрак какой-нибудь.

— А ну подошел быстро. Стой! — приказал он, когда парнишка остановился шагах в пяти.

— Вы что, военный? Да?

— Нет, я сам по себе. А ты тут что делаешь?

— Я не знал, что Вы тут, я к Наташке ходил, а тут Вы…

— К какой еще к черту Наташке, — не понял Тополь, — говори, ну, а то мозги размажу!

— Да к какой — к Бурковой Наташке, мы дружим.

— Где прячешься — показывай свое убежище. Ты один тут, кроме Наташки твоей?

Парнишка совсем запутался и, похоже, не знал, что ответить. Наконец, мотнул головой:

— Почему один, мы тут все живем.

И развел руками во все стороны.

Тополь невольно проследил взглядом за жестом парнишки — и оторопел.

Вокруг была обыкновенная мирная деревня. В домах кое-где горел свет, вдоль широкой дороги, вместо узкой заросшей тропинки, светились фонари на чистых столбах, не облепленных Жгучим пухом. Аккуратные кусты шиповника приютились у ровных выкрашенных заборов, у ворот стоял белый Запорожец, один из тех, чьи проржавленные остовы частенько встречались в заброшенных хуторах. И собаки лаяли по-другому, не агрессивно, с надрывом, а как-то лениво, будто переговаривались между собой. Из глубины домов едва слышно доносилась музыка — такую часто крутили на всевозможных ретро-радиостанциях по ту сторону.

Видимо, Тополь выглядел по-настоящему ошалело, потому что парнишка, воспользовавшись моментом, драпанул прочь, а пораженный Тополь остался стоять посреди дороги и озирался на всю эту мирную жизнь, так внезапно обрушившуюся на измотанные Зоной нервы.

В том, что это очередная проделка Зоны, — Тополь не сомневался. На минуту подумал, что — стоит сделать шаг — и вновь окажется в промозглой ночи, полной аномалий и мутантов. Но вот он прошел несколько метров, а картина вокруг не менялась: все так же звучала музыка, стоял белый Запорожец, светились окна домов.

«А как же…» — подумал он и рванул в сторону сарая.

Сарай обретался на прежнем месте, только с аккуратно навешенным амбарным замком и абсолютно целехонький. Тополь потрогал замок и постучал в дверь. С той стороны захрюкало. Ясно, что ни ученого, ни новичка внутри не было. Сталкер опустился на траву и стал думать.

Либо это глюк, либо Зона переместила его на несколько лет — точнее, даже на несколько десятков лет — назад, еще до взрыва на реакторе. Но ни про временные провалы, ни о каких-то временных аномалиях до сей поры слышно не было. Но Зазеркалье… Здесь мало кто бывал и еще меньше возвращались; да и те, кто возвращался… А вдруг он уже сошел с ума, и все окружающее видит только в бреду?

Но и этот сарай, и трава, и вообще вся деревня были так последовательны, реальны и тверды, что, никак не походили на плоды галлюцинаций.

В фильмах в подобных случаях герой случайно натыкается на клочок газеты или видит даже всю газету целиком, и убеждается, что перенесся во времени. Тополь поискал глазами газету. Нет, никакой газеты не обнаружилось, что лишний раз подтверждало реальность происходящего. Во сне на глаза обязательно попалась бы газета. Как человек, находясь внутри кошмара, открывает дверь в комнату и боится, что сейчас увидит своего двойника… и, конечно же, видит его. Но теперь Тополь хотел видеть газетный клочок — и не видел ничего, кроме навозной кучи, сладко вонявшей неподалеку. Что совершенно логично: от свиней ведь всегда много навоза. А сами свиньи хрюкают в сарае. И куча воняет. Все совершенно явственно, и никакой это не сон.

Чтобы еще раз перепроверить свои предположения, Тополь вышел на окраину деревни. У все так же черневшего вдали леса не сверкало никаких Электр, не ухали в ночи мутанты. Да, теперь он не в Зоне. Мелькнула даже мысль: в друг это такая награда ему за все мытарства — поселиться в мирной глуши и не искать больше счастья в жизни до конца дней своих? Трезвым умом, это выглядело довольно нелепо, но факт налицо — сталкер оказался внутри совершенно обычной и мирной жизни, которую не видел уже несколько лет. И можно прогуляться хоть вон до того дерева и нисколько не опасаться за собственную шкуру, не оглядываться, дабы предупредить удар со спины, не прощупывать дорогу детекторами, не вслушиваться напряженно в кромешную мглу… И автомат можно забросить куда подальше. Впрочем, лучше зарыть: в мирные времена за оружие срок дают.

Но что-то все равно подсказывало: автомат зарывать еще ой как рано. Свербило внутри: ты здесь только гость и скоро снова окажешься в Зоне. Но, глядя на покой вокруг, вслушиваясь в тишину и чувствуя безопасность, совершенно не хотелось возвращаться даже в самое спокойное место Зоны. Захотелось нормально зажить, просыпаться в обычной постели, а не на линялой тряпке поверх жестких досок; съесть горячую пищу из белой тарелки, а не кромсать зубами батон колбасы, или с ножа — кусок тушенки; выпить стопку прозрачной холодной водки и обстоятельно закусить маринованным грибком, а не давиться прямо из бутылки теплым пойлом; просто посидеть на лавочке под освещенными окнами дома, а не сжимая приклад автомата у костра, вокруг которого на все стороны — черная неизвестность опасной ночи…

Словом, невыносимо возжелалось человеческой жизни, а не полуволчьего существования. И Тополь побрел обратно в деревню, хотя ясно понимал: чужаку ни в одном месте не рады. Снова посидел у знакомого сарая. Странно было видеть его целым… а еще недавно вот на этом самом месте стоял Митин… или будет стоять, через много лет. Впрочем, если ему суждено вернуться, надо хотя бы нормальной воды набрать. А фляжки все там остались, когда дождевую воду набирали. Тополь посмотрел на то место, где стояли фляжки, тех, конечно же, не оказалось. У дома он отыскал пустую бутылку из-под лимонада (полуовальная этикетка — так вот какие были в то время) и постучал в освещенное окно. В проеме рамы возникло мужское лицо.

— Хозяин, дай воды набрать, — сказал Тополь.

— Ты кто таков? — донеслось из распахнутой форточки.

— Да я тут проходом, пить вот хочу, а воды нигде нет. Наберу в бутылку воды — и дальше пойду.

— Вот и иди, куда шел.

— Да ладно, дай воды человеку, — послышался негромкий женский голос.

— Хорошо, сувай свою тару в форточку, наберу.

«А еще хвастались всегда, что гостеприимными и простыми людьми были», — подумал Тополь, но бутылку в форточку просунул. Через некоторое время бутылка вернулась назад, мокрая, до краев наполненная водой.

— Все, иди себе дальше.

И форточка захлопнулась.

Тополь жадно напился чистой воды. Думать сразу стало легче. Конечно, посреди ночи ни один хозяин к себе в дом не пустит. Нужно как-то действовать днем. Или…

Его будто молнией шарахнуло. Ну конечно же! ведь сейчас нет никакого Зазеркалья, нет аномалий. Значит, можно вполне спокойно выбраться из этого проклятого места, а потом, если и забросит в Зону, то будет он уже по ту сторону Зазеркалья. И как сразу до такого не додумался?

Он закинул за спину автомат и стремительно пошел вперед. Иногда даже переходил на бег, чтобы успеть выйти в «нормальное место» — как сам для себя определил. Казалось, вот-вот вокруг опять появится Зона — и тогда нового шанса может не случиться.

Пошел он в том же направлении, в котором двигались днем, и пока все выглядело вполне обнадеживающе. Никаких странных шаров, никаких аномалий или рыка мутантов. Скоро в ночи за спиной скрылась и деревня. Он вышел на твердую грунтовку, зашагалось еще бодрее.

«Так вот оно как все тогда было, — думал, оглядываясь вокруг, — интересно б взглянуть на на наш Кордон… Или на Станции побывать, пока там не шарахнуло».

От последнего, впрочем, Тополь отказался сразу: а вдруг выбросит обратно как раз в тот самый момент, когда будет удовлетворять свое любопытство, осматривая достопримечательности АЭС… Страшно интересно будет тогда жариться в ласковых рентгеновских лучах и нежиться в аномалии.

С час он протопал в совершенном одиночестве, а потом впереди засветилось. Тополь по привычке подумал, что это Жарка, и даже похолодел: неужели не успел… но вскоре услышал мотор — это встречная машина, фарами светит. Чтобы не привлекать излишнего внимания, он юркнул в придорожные кусты и переждал, пока грузовик не скрылся из вида. В кузове возвышался непонятный прямоугольный предмет. Будто огромная коробка.

И тут Тополю в голову пришла еще одна мысль. Даже две. Но вторая проистекала из первой. Почему на выходе из деревни не было никакого указателя на населенный пункт — это раз. И отчего, черт побери, он не спросил у того мужика в форточке, как деревня называется — два. То, что указателя не было, Тополь помнил совершенно ясно — такого он бы без внимания не оставил. А вот упущение насчет расспроса мужика оставалось целиком на совести самого сталкера. Да, расслабился, обмяк от мирной жизни. Он даже остановился, решая: не вернуться ли назад. По крайней мере, если не успеет выбраться, будет хотя бы примерно знать свои координаты. С другой стороны — на обратный путь уйдет еще не меньше часа, за это время можно вполне покинуть Зазеркалье. Нет, только вперед.

Сколько прошло времени, было трудно сказать, но Тополь прикинул, что прошел уже немало и почти уверился в том, что Зазеркалье он покинул. Во всяком случае, ничего подозрительного за все время пути не увидел. Зона приучила к долгим переходам, так что он почти не устал. Иногда в голову приходили мысли о Митине и том новичке. Теперь уж наверняка проснулись и не обнаружили своего часового. Ругаются, наверное. Но что он теперь может сделать отсюда, из прошлого? Стало даже как-то почти жалко их. Вот и Капитан… не дожил до мирного времени. Мысль была странная. Будто это самое мирное время наступило через несколько лет, но на самом деле оно уже осталось в прошлом. Тогда и дожить до него невозможно. А вот подумалось именно так: не дожил до мирного времени.

Капитан…

Тополь вспомнил, как в той яме, куда провалился через лужу, едва мог вздохнуть от спертой вони тухлых тел, скользил по растекшимся телам, под ногами зыбко колыхались трупы… Он тогда включил фонарь — и сразу увидел Капитана. Тот еще не успел разложиться, а потому черты лица были вполне узнаваемы. Только вместо глаз и губ у того страшно зияли вырванные дыры. Даже все зубы выбитыми оказались. Остальные трупы — истерзанные, многие с оторванными головами и конечностями — похоже, находились в яме довольно давно, Капитан же был самым «свежим» из них.

Превозмогая рвоту и отвращение, Тополь обшарил карманы военного. Там и нашел этот странный незнакомый артефакт. «Пустышку» Капитан с собой не таскал бы. Вояки вообще редко интересуются артефактами, разве что самыми дорогими — им и без того вольготно живется, не надо промышлять хабаром на пропитание. Но многие не гнушались торговлей редкими артефактами, имели неплохие связи среди торговцев. О мелочь предпочитали не пачкаться: можно было запросто, если не под трибунал, то под увольнение точно загреметь. Так что, если уж и носил при себе Капитан какой хабар, то это был наверняка крупный улов.

А потом его вытащил Митин. Про находку Тополь, конечно, предпочел промолчать, хотя любопытство и грызло: а вдруг ученый подскажет, что за арт такой. Они у себя в лабораториях наверняка много чего поиспытали, артефактов порядочно насмотрелись.

От мыслей об артефакте его отвлек тот факт, что ветерок, который до того тихонько обдувал запыленное лицо, стал заметно нарастать, и вот уже деревья с шумом раскачивались, будто тростинки. Тополь с подозрением подумал о Выбросе. Но какой тут еще может быть Выброс?.. Тем не менее, тучи пыли скоро совсем застили дорогу, идти стало почти невозможно. А с востока поднималась бледная заря. Но то, что это не солнце, Тополь почему-то понял сразу. Пружинисто присев на ногах, он приготовился к толчкам из-под земли, которые обычно сопровождают Выброс, только почва по-прежнему была ровна и спокойна.

И тут из-за горизонта медленно, как в кино, стал подниматься огненный шар на тоненькой ножке. Ножка все утолщалась и утолщалась, а шар превратился в присплющенную тыкву…

— Ах ты, чтоб тебя!.. — отчаянно взвизгнул Тополь и опмертью помчался в сторону шумящих деревьев. С востока стремительно приближался грохочущий гул и гнал сталкера вперед. Тополь спотыкаясь мчался, перепрыгивал через кочки, падал, обдирая лицо и руки о колючую траву, но оглянуться боялся; а небо тем временем из черного ночного превратилось в темное-багряное. Только краем мысли подумалось: «Так вот как оно тогда было…» А потом глаза разрезала белая вспышка. Тополя толкнуло в спину, опрокинуло, швырнуло вперед.

Однажды, еще в детстве, он ночью с друзьями залез в сад к соседям. И не то, чтобы яблок хотелось, а просто любопытно было. А в соседи на ночь в сад выпускали собак. И потом было очень страшно бежать, не видя дороги, через раздиравшие в кровь кусты и чувствовать кожей, как догоняют рассвирепевшие, рычащие злобой псы…

Близкий лай и рычание проступили из темноты. Тополь лежал с закрытыми глазами и понимал, что это уже не то далекое детство, когда они удирали от домашних шавок. Он лежал в неудобной позе, заломив правую руку за спину. Плечо сильно ломило. Тополь приоткрыл глаза. Живой. И все еще ночь. Нет ни огненного гриба на горизонте, ни урагана; только собаки неподалеку рыскают. По лаю было понятно, что это дикие псы Зоны, — такой лай ни с каким другим не спутать. Стало быть, он снова в Зоне. Вытащил из-под себя вывернутую руку и приподнялся. Автомат на месте, и сам цел — уже неплохо. Ветер дует на собак, так что, возможно, те пока человека не учуяли. Ага, а вот и Электры шипят повсюду, бело-голубыми змеями расстилаются по траве. Либо лезть на дерево и ждать до утра, либо двигаться прямо на собак.

Впрочем, уже через минуту судьба не оставила выбора. Одна из собак, видимо, отбившись от стаи, выбежала прямо на сталкера. Оба не ожидали такой встречи, но зверь без раздумий сразу бросился к горлу. Больше инстинктивно, чем осознанно, Тополь успел поднять автомат — и тварь повисла на стволе. Ударом кулака сталкер пригвоздил пса к земле и несколько раз с силой втоптал голову в землю. Под каблуком противно хрустнуло, чавкнуло… что-то туго плюхнулось из головы в траву.

Стая заметно заволновалась, хотя, судя по всему, крови и человека все еще не чуяла. Тополь попробовал подать в сторону, но вышел буквально на минное поле из Электр, так что без детектора и костюма здесь пройти — лучше и не мечтать.

Он узнал это место. Только недавно шел здесь по дороге — и вот оно теперь как изменилось…

Недавно… — Тополь не мог удержаться от усмешки, — сколько же лет прошло с того самого «недавно»…

Но назад — в любом случае — ему никак нельзя. Уж лучше сразу в Электру броситься. А вот, кстати, и идея! Нет, не самому, конечно, бросаться, а вот если использовать аномалию как союзника…

Тополь вышел на возвышенность так, чтобы между ним и собаками встали как раз две Электры. Риск был велик, но в лоб атаковать стаю — самоубийство стопроцентное. Даже одна-две собаки представляли нешуточную угрозу для одинокого сталкера, а уж стая из особей десяти-пятнадцати могла растерзать человека в клочки, будь тот хоть в бронированном экзоскелете.

Передернув затвор, Тополь вскинул автомат и что есть силы свистнул в лающую темноту. Темнота мгновенно отозвалась неистовым ревом. Шуршание травы приближалось стремительно, Тополь напрягся, готовясь отразить нападение первых тварей. На мгновение он даже пожалел о своем рискованном поступке, но лишь на мгновение: потом все мысли сжались в одну точку — кончик мушки, на который он был готов вот-вот насадить безволосое кожистое тело пса.

Оглушительный хлопок и треск заставили вздрогнуть всем телом; он ожидал, что аномалия разрядится, но не настолько громко. Отчаянный визг приятно взласкал слух: как минимум, одна жертва попалась. Теперь следовало ожидать атаки по краям. И вот уже два пса, быстро обогнув аномалию, тощими тенями устремились к нему. Автомат задрожал, выплевывая свинец, — снова визг, одна тень покатилась по траве, и в отблеске Электры брызнувшая кровь показалась совершенно черной. Но вторая тварь стремительно сокращала расстояние, а уж с другой стороны неслось еще три слепыша. Очередь, другая, захлебывающийся визг. Мушка уже выцеливает тех троих. Одного — в череп, другого — вдоль всего тела прошило очередью. Тополь опустил автомат и побежал на другую сторону аномалии. Слепыш, опьяненный запахом добычи, рванул наперерез — и врезался прямиком в змеевидные молнии на траве. Снова оглушительно хлопнуло, взметнулся сноп искр — длинное черное тело покатилось с откоса.

Остальные псы с лаем побежали вниз, в темноту. Это был обычный прием слепых собак: набежать всей стаей, окружить… но если атака не удавалась, они пускались врассыпную, чтобы вскоре вновь собраться и окружить… И так до тех пор, пока искусанная и окровавленная жертва не лишится сил.

Тополь прикинул: осталось примерно штук пять. Ну, пусть будет семь. Всегда лучше переоценить противника. На прежнем месте оставаться нельзя, нужно двигаться, оставаясь с подветренной стороны, к деревьям. С высокой ветки можно их приманить: вдруг да получится подстрелить хотя бы одну тварюгу.

Так он и сделал. Правда, получилось только ранить: собаки быстро умчались назад, а прицелиться мешали густые ветви. Некоторое время Тополь выжидал: не вернутся ли. Но лай перевалил далеко в темноту. Похоже, что собаки возвращаться все-таки не собирались. То ли просто забыли о человеке, то ли почувствовали в нем серьезную для себя угрозу и предпочли довольствоваться другим обедом. Пришлось покинуть относительно безопасное дерево и очутиться на твердой, но опасной земле.

Эх, было бы сейчас хоть немного светлее! Электры, несмотря на свой угрожающий вид, давали довольно бледный отблеск. Чтобы рассмотреть что-нибудь далеко в темноте, их света было явно недостаточно. Пришлось вслепую красться на лай.

Тополь ступал осторожно, хотя и понимал: слепыши с лихвой компенсируют слабость зрения отличнейшим чутьем и слухом. Наверное, они даже слышат, как отчаянно стучит его сердце… Чтобы лучше примериться и вырвать его.

И тут произошло неожиданное. Из темноты сухо застучали автоматные очереди. Били Калаши, не НАТОвские, так что, могли быть и «братки», а могли и простые сталкеры. Четыре ствола. Лай впереди перемешался с хриплым визгом, перемежающимся с отборным матом.

«Товарищ сержант…» — услышал Тополь обрывок крика.

Вояки, чтоб их! Этим точняк не резон на глаза попадаться. Пусть уж собаки с ними разберутся, или они с собаками — а там видно будет…

Тем не менее, он не мог не обрадоваться: наконец-то хоть кто-то из людей. Значит, он все-таки вырвался из Зазеркалья! Вырвался! И пусть там будет хоть армия солдатни — они все живые люди, а значит, можно куда-нибудь выбраться. Пусть до Кордона или до бара. Но какая-то мысль неясно поднималась изнутри, еще не оформилась, но уже отравляла радость. Что-то не так, что-то было не так… Тополь попытался сосредоточиться, чтобы дать этой мысли проявиться и окрепнуть. Но пальба впереди мешала спокойно поразмыслить.

Рядом о ствол дерева застучала очередь, крошка коры посыпалась на голову. Тополь прижался к земле и перекатился за дерево, потом быстро — за куст. Огонь вели из-за кустов по ту сторону дороги. Эх, вот бы граната не помешала бы… Вспышки коротко били из того же самого места. Кретин какой-то: позицию не меняет. Он навел мушку чуть повыше вспышек и дал одиночный выстрел. По тому, как с той стороны вскрикнули, сделал вывод, что попал. Что-то вроде бы слабовато для вояк.

— Бросай оружие! — раздалось справа.

«Ага, вот прям бросил», — усмехнулся про себя Тополь и по-пластунски устремился за камни: против ПНВ[1] трава — не укрытие.

На некоторое время все стихло, только потрескивали Электры, ожидая в свои щупальца неосторожную жертву. Потом с той стороны выстрелы возобновились, причем, прямиком с дороги. Тополь перебежками поднялся на холм, теперь собак можно было не опасаться и передвигаться относительно свободно. Зато занятая военными часть дороги просматривалась неплохо. Внизу поперек асфальта стоял скелет автобуса, за которым, видимо, противник и скрывался. Обойти верхом, чтобы зайти в тыл или вовсе скрыться, не давали Электры. Оставалось провести разведку боем. Старый, но добрый прием, который годится не только для фильмов: Тополь нащупал довольно увесистый булыжник и изо всей силы запустил в кусты на противоположной стороне дороги. Тот отчетливо зашуршал и затрещал ломаемыми ветками. Немедленно из-за автобуса вспыхнули выстрелы. Две вспышки, стало быть, только двое солдат. А он рассчитывал на четверых. Одного, впрочем, он же и уложил, другого, должно быть, покусали собачки.

Пока выстрелы не утихли, Тополь бесшумно проскользнул вниз, к автобусу, и присел за колесом. Враги теперь находились буквально метрах в двух. Надо действовать четко и быстро. Воевать Зона может научить быстро, а смерть — лучший учитель. Она вообще многому научит…

Тополь опустился на локти и выпустил длинную очередь по ногам внизу. Послышались крики и звуки падающих тел. Не дав воякам опомниться, он быстро обогнул автобус и не задумываясь расстрелял корчившиеся на асфальте тела.

— Вот так, — сказал он сам себе, размазывая по лицу крупные капли пота.

А потом прежняя неясная мысль засвербила еще сильнее. Потому что ожидал он увидеть не это. На трупах были не боевые и даже не рейдовые костюмы, а — гимнастерки. Самые обыкновенные, песочного цвета советские гимнастерки. И красные погоны СА. Калаши устаревшего образца и неуклюжие кирзовые сапоги довершали картину.

Тополь не верил своим глазам. Кто эти люди? Или все-таки… Так вот почему они так странно и неумело вели бой. Из уютного мирного прошлого — прямиком в Зону — такого не всякому врагу пожелаешь. Что почувствовали они при виде поля, клокочущего Электрами; стай злых ободранных псов?.. А ведь не растерялись солдатики, приняли бой. Но только куда ж им, желторотикам, с Зоной тягаться.

Нет, Тополь не слишком ощущал вину перед убитыми солдатами. Не он первый начал стрелять, не напади на него тот из-за кустов — пропустил бы их, и каждый пошел своей дорогой. Хотя не известно еще, что для них лучше: тягучий ад Зоны или мгновенная смерть от пули в бою.

Интересно, впрочем, получается: где-то тут есть разрывы, через которые можно попасть как в прошлое, так и в будущее. Временная аномалия, до того не известная? Или Зона так надсмехается? Или… или он все еще в Зазеркалье?..

Пока отбирал у мертвых солдат патроны, размышлял. А тот взрыв? Что это было? Неужели он видел тот самый взрыв, с которого все началось?

И тут, размытая до того, недавняя мысль моментально обрела резкие очертания. А ведь где-то неподалеку Саркофаг!..

В самом деле, если был виден сам взрыв, двигалась ударная волна… Вот и довелось очутиться на Припяти. И даже без детектора.

От страха затошнило, подкосились ноги, и Тополь опустился рядом с трупами. Теперь — все. Тысячи и тысячи рентген уже пронизывают его тело, но, даже если каким-то чудом и можно будет прожить еще немного, тут не ступить ни шагу без детектора: плотность аномалий и «грязных» пятен на Припяти позволяет передвигаться только в сбалансированных противоаномальных скафандрах. Рассказывали, что в таком можно пройти сквозь средней силы гравитационную аномалию и ничего, не разорвет. Только покачает немного. Вот так и ходят хдесь Монолит и наемники, а в сталкерском комбезе — моментально крышка. Вон, одних Электр сколько понавтыкано…

А монстров — контролеров и кровососов на Припяти — что собак и плотей на Кордоне вместе взятых и даже больше.

Угораздило, ничего не скажешь…

В висках глухо застучало, показалось, что уже ощущается металлический привкус во рту. Больше мыслей не было, совсем никаких, глухая пустота поднялась откуда-то снизу и накрыла все внутри и снаружи. Даже сам воздух вокруг казался теперь густым, тяжелым, пропитанным радиоактивными частицами. Страх сковал тело, невозможно было осмотреться, подняться, сделать шаг… даже пальца не поднять.

Но время шло, а Тополь все еще жил. Сколько часов он пробыл в этой густой пустоте, не знал, но постепенно тоненькая ниточка сознания возродилась, запульсировала, задрожала, возвращая к существованию. Он пошевелил глазами. Уже довольно заметно рассвело. Темные вершины деревьев, устремленные в пасмурное небо, — такой знакомый пейзаж — начал приводить в чувство. Оказалось, он всю ночь просидел прямо на трупе. Все еще окончательно не придя в себя, Тополь поднялся и подобрал автомат. Заорали первые вороны. По-прежнему потрескивали Электры. Ветерок дунул, охлаждая вспотевшее лицо.

В конце концов, это же Зазеркалье, здесь ничему нельзя верить. И вчерашний взрыв — это наверняка не тот самый взрыв. Если вообще он был вчера. Но трупы солдат — вот они, совершенно реальные. С красными повязками выше локтя. Должно быть, какой-то патруль.

Тополь медленно побрел по дороге, почти не пытаясь объяснить происходящее. Он уже так долго шел и шел, что теперь для него ходьба стала естественным состоянием. Сейчас было ясно только одно: если впереди покажется город — то пропал. Если страшная труба ЧАЭС — тем более. Из бесцветного предрассветного тумана, мерно покачиваясь, проявлялись остроугольные кроны деревьев, проплывали мимо. Впереди возник грузовик. Тополь узнал его: тот самый, что обогнал его ночью. Правда, теперь насквозь проржавевший. Было странно увидеть его таким. В кузове — огромная деревянная катушка для проводов. Так вот что он вез тогда. Недалеко, значит, уехал.

Он остановился у грузовика. И сам не смог бы объяснять, что влекло его к этой ржавой груде облезлого металла. Но отчего-то казалось, что он обязательно должен быть рядом с грузовиком, непременно надо… Зачем-то открыл дверь. Та со скрежетом, но поддалась. В кабине только рыжее голое железо, давно мертвые приборы под треснувшими грязными стеклами, отодранная обивка болтается, рычаг коробки передач одиноко торчит из пола. Много лет назад водитель касался его своей мозолистой рукой, и в ту ночь — коснулся когда-то в последний раз, переключил скорость. Тополь видел его вчера, а сегодня здесь многолетняя ржавчина да жирный слой грязи и пыли.

В тот же день двое из них шли в селение, отстоящее стадий на шестьдесят от Иерусалима, называемое Эммаус; и разговаривали между собою о всех сих событиях. И когда они разговаривали и рассуждали между собою, и Сам, приблизившись, пошел с ними. Но глаза их были удержаны, так что они не узнали Его. Он же сказал им: о чем это вы, идя, рассуждаете между собою, и отчего вы печальны? Один из них, именем…

Он вспомнил другой грузовик, в котором трясся много лет назад по размазанной дороге. Вечерело; а с запада надвигалась тяжелая, налитая черным свинцом, туча. Попасть под ливень означало застрять в непролазной грязи на неопределенное время. Водитель чертыхался на чем свет и рвал рычаг с первой на вторую, со второй на первую и снова на вторую… Машина рычала, надсадно завывая на каждом ухабе, задний мост постоянно уводило то вправо, то влево, и Тополь не на шутку боялся, что вот-вот они перевернутся или скатятся под откос.

… Клеопа, сказал Ему в ответ: неужели Ты один из пришедших в Иерусалим не знаешь о происшедшем в нем в эти дни?

Дрожащими руками он запихнул жетоны в щель. Автомат снова ожил, предлагая начать игру. Тополь торопливо хлопнул по кнопке. Мысленно прочитал то самое заклинание, подержался за стул и выбрал ставку. Все отступило — остался только этот экран и мелькающие картинки. «Ну хотя бы три лодки, ну хотя бы три лодки…» — шептал Тополь. Q, K, J… Он раздраженно хлопнул по колену. Этот урод снова сожрал и не подавился. Надо попробовать Беллу.

Жетоны, заклинание, стул, кнопка, ставка, кнопка. Мелькание барабанов. «Звезда, звезда, звезда, приди… ну-ну-ну…» Полезли ненавистные груши, апельсины…

Как же так! Он видел сегодня во сне эти звезды. И тракторы видел. Они отчетливо подсказывали ставку.

Анатолий в негодовании пошарил в карманах. Ничего. Больше денег взять не откуда. Но он видел! Как они посмели его обмануть?! Он не виноват — сердце налилось горькой обидой — просто сегодня должен был выиграть, все говорило именно об этом.

«Ничего, ничего, сегодня не повезло, повезет завтра. Значит так: сначала сделать ставку по два, потом, чтобы разыграть тупую железяку, побольше, а потом…» Но жар азарта постепенно схлынул, уступая место совсем другим мыслям: ни завтра, ни послезавтра, ни потом не сорвать больше удачной игры. Тот раз был абсолютно случаен, больше такого не произойдет. Но все казалось, что, стоит отойти от автомата, как кто-то другой — просто так, походя — вырвет у судьбы заветные барабаны. Надо только еще немного поиграть, совсем немного…

Но жетонов больше не оставалось. Анатолий несколько раз обшарил все закоулки карманов, но, кроме раздавленных сигарет, ничего не обнаружил.

— Что, братан, не везет? — посочувствовал мужик за соседним автоматом.

Анатолий только махнул рукой и сполз со стула и пошел прочь, едва перебирая ногами.

— Постой, — могу помочь, если что, — догнал мужик.

— Не надо, — устало буркнул Анатолий, — не сегодня.

Он и правда ощущал нечеловеческое утомление, даже думать было лень.

— Ну смотри, а то я тут каждый день. Если что, спроси Хобота. Перетрем.

Анатолий автоматически кивнул. «Хобота, — повторил про себя последнее, что сказал мужик, — перетрем». И вышел из вокзала в декабрьский вечер. Ветер швырнул в лицо ошметок снега, и это немного привело в чувство. «… отправляется со второго пути», — прозвучало из окружающей реальности. Что-то там отправлялось куда-то со второго пути. Анатолий почти с изумлением подумал: неужели может быть еще что-то, кроме возможности отыграться, выиграть?.. И есть люди, которые живут без этого? Как, должно быть, невыразимо пресен их мирок.

О да, эти чувства за блестящими клавишами автомата, перед яркими мелькающими экранами, когда душа с невыразимой дрожью и трепетом взмывает над миром во время перебора барабанов и стремительно обрушивается после их остановки… — это не сравнить ни с чем, ни с женщинами, ни с алкоголем, ни с прочими заменителями истинного наслаждения и полноты существования. Любое удовольствие после того, как попробовал вкус настоящей, азартной игры, будет — будто вода из крана в сравнении с пьянящим нектаром. Игра, игра, игра! Игра губит и в то же время заставляет дышать глубже, она убивает, но и наполняет мир красками. Но потом… потом игра отступает. На душе так же пусто, как и в карманах. Жизнь теряет краски, становится наполненной ровно настолько, сколько в кулаке жетонов. И, если кулак пуст, перспектива дальнейшего существования сводится к прокручиванию шансов раздобыть денег в самом ближайшем будущем.

Но он давно залез в долги. Страшные, многотысячные. Никто не даст, не перезаймет. Остается ждать до зарплаты. А до зарплаты почти месяц, потому что последнюю получку проиграл в первый же день.

Все же он отыграется, обязательно словит куш. И тогда расплатится со всеми долгами, и сразу бросит играть. Ему надо только разок — всего разок — отыграться, доказать себе, Судьбе, Богу, черту… кому угодно, что он все-таки не проиграл; пойти наперекор, назло, поперек — и доказать. И еще — вновь испытать ошеломляющее чувство, когда вопреки всякой логике вдруг сыплется золотой дождь из жетонов и пронзительно пищит автомат.

— Ты опять играл, скотина такая?! — дома набросилась жена. — Ты нас скоро всех проиграешь. И меня, и себя, и сына! Ну ладно, себя не жалко, меня не жалко — так хоть сына пожалей!

«Опять… — раздраженно подумал Анатолий и без сил опустился на диван, — и как ей не надоедает каждый день одно и то же долдонить…»

Навалилась страшная усталость и апатия ко всем сказанным в мире словам. Не хотелось даже менять неудобной позы, в которой замер на диване. Заметил, что лежит в ботинках, ноги сразу показались вылитыми из свинца, но подниматься и расшнуровывать… нет, потом, потом… Сейчас полежать, просто полежать. «Отправляется со второго пути… со второго… Хобота. Перетрем… пути…» В голове моментально сложился план. И куда только усталость делась! Анатолий вскочил на ноги и нервно зашагал по комнате.

Конечно, надо спросить у Хобота! Почему же сразу не догадался?! Устал, наверное. Теперь — завтра. Да, это последний шанс, он так долго пребывал в полосе неудач, что просто по голой статистике должно повезти. Теперь-то уж точно повезет. Надо только распределить все деньги по начальным ставкам, чтоб обмануть черную полосу. А потом — как только удача начнется — сразу наращивать ставки. Даже если не будет джек-пота (а он будет!), то выигрыша как раз хватит, чтобы рассчитаться… Метод-то верный, надо просто работать с большим количеством заходов, постоянно чередуя величину ставок. Обычно на это никогда не хватает денег, только-только кажется, что брезжит тот самый заветный процент успеха, как заканчиваются жетоны. Но, если взять побольше сумму, разбить ее по маленьким долям и сразу, без отрыва бить и бить в одну точку, чередуя ставки, то верняк, сработает.

Чрезвычайное волнение овладело им, он стремительно зашагал по комнате.

— Разулся бы, изверг! — сказала жена, но он ее не слышал. Даже топота собственных шагов в тяжелых зимних ботинках не слышал. Жизнь снова обрела будущее и смысл для того, чтобы дожить до утра. Хотя нет, до вечера. Надо на работе появиться. Или опять Генку попросить, чтоб прикрыл, а самому после обеда смотаться? Это ж в последний раз. Уже завтра он будет в отыгрыше — и больше ни-ни. Да, надо так и сделать. А потом — точно, совершенно точно — не играть больше.

Хотя он и подозревал, что никакими «завтра» дело не ограничится, а также смутно пугала перспектива «больше ни-ни», возможность сорвать завтра куш затмила все остальное — и впереди, и уж тем более в настоящем.

Когда лег спать, сон все не шел. То машина за окном фарами достанет, то подушка выскальзывала, то начинал прокручивать варианты завтрашних ставок… Несколько раз выходил на лестницу покурить, заодно и освежить голову. Когда же почти перед самым рассветом удалось погрузиться в обрывочный тяжелый сон, то виделось, что будто он уже вошел в игровой зал, там бренчат автоматы, а потом барабаны завертелись с бешеной скоростью и выбили все одинаковые картинки. И вот уже звон монет был слышен. Но, когда Анатолий просыпался, то обнаруживал себя лежащим в полутемной комнате. Было досадно, что не смог захватить с собой из сна ни одного жетона, и что все это — вообще только сон.

В другой раз причудилось, будто наоборот — проигрался до копейки, совсем ничего не сорвал. И надо выходить из зала, потому что делать там больше нечего. Но по пробуждению радовался: ничего этого не было, на самом деле все только предстоит. А уж на этот раз он сорвет куш, точно сорвет. Не может не сорвать, ведь так давно удача не улыбалась.

Наверное, никогда еще не было такой кошмарной ночи. Он поднялся за полчаса до будильника, кое-как скомкал постель (жена давно спала в другой комнате) и без завтрака выбежал из квартиры. План действий давно созрел, но приходилось ждать еще несколько часов до его реализации. А все внутри так и свербило: ставки, отыгрыш, кнопки, барабаны… И надо всем этим спасительной добродетелью стоял Хобот — громадный добрый мужик в ондатровой шапке. Почему-то виделся он именно так, хотя Анатолий совершенно не запомнил, в шапке Хобот был или без.

И не дождался даже начала работы, из автомата наспех звякнул Генке, толком ничего не объяснив, а потом стремглав ринулся к вокзалам. Денег на троллейбус не было, так что пришлось сначала давиться у дверей, прячась за спинами пассажиров, а потом еще и ругаться с кондуктором. Пока ругался, тянул время, чтоб побольше проехать.

— Стыдно, — напоследок бросила ему в глаза контроллер, — взрослый молодой мужик, а как школьник себя ведешь. Стыдно!

В другое время он, может, и в самом деле устыдился, но в то утро впереди маячила одна только цель, ради нее Анатолий был готов, кажется, переступить через свой труп, а не только через какой-то там стыд.

Девять утра. На вокзале, как всегда, людно и суетно. В серо-белое небо устремились высоковольтные мачты, перекрытия, местами все еще горят огоньки. Как любил он в детстве вид вечерних вокзалов, когда много разноцветных огней. Но сейчас было не до детства и вообще — потом, все потом. Когда-нибудь можно будет и остановиться, снова полюбоваться огоньками из детства. Но это когда будет много денег и мало забот. Теперь же надо найти Хобота.

— Хобот?.. — переспросил скучавший у автоматов мужик и вдруг с подозрением уставился на Анатолия, — а он тебе зачем?

— Помочь обещал, деньгами.

— А, понял. Тогда жди пока, он сейчас по делам отъехал, потом как подскочит, я ему про тебя напомню. Жди пока, мужик.

— А скоро он будет?

— А он мне не докладывался. Когда будет, тогда и будет, — но потом более мягко добавил, — ну, через час должен подрулить.

Ладно, час Анатолий был готов подождать. В конце концов, если выдержал такую долгую ночь, то уж какой-то час перетерпеть — ерунда. Чтобы скоротать время, стал бродить перед автоматами, смотря, как играют другие. И всякий раз, когда казалось, что кому-то вот-вот выпадет заветная комбинация, у Анатолия останавливалось сердце: это же его выигрыш!.. Но разочарованный игрок матерился и продолжал торопливо опускать жетоны в прожорливую щель. Душа Анатолия оттаивала: пока везет не им.

— Ты меня искал?

Анатолий оглянулся и увидел вчерашнего мужика. Конечно, никакой не добродушный толстяк и не в ондатровой шапке, а напротив — хмурый, с припухшими глазами и небритый, остриженный «под ноль», в потертой дубленке.

— Привет, — как-то уж совсем идиотски расплылся в улыбке Анатолий.

Мужик тяжело смотрел, выжидал.

— Я это… по поводу вчерашнего. Ты… вы денег мне обещали. Не везет…

Хобот застыл с остекленевшими глазами, чего-то соображая, потом понимающе кивнул:

— Сколько?

— Десять тысяч. Баксов, — выдохнул Анатолий и сам испугался названной суммы.

Хобот оценивающе оглядел его:

— А сможешь отдать? А то смотри у меня…

— Смогу, смогу, — Анатолий закивал часто-часто, будто боялся, что Хобот не поверит, — вот отыграюсь — и сразу отдам.

— Че-е-е? — протянул мужик и всем телом подался вперед. — Какой «отыграюсь». Значит так, слушай сюда. Первая неделя без процентов, а потом — не обессудь, начнут тикать. Не отдашь — считай, что попал на большие проблемы. Да, ну и с джек-пота тогда поделись, не обидь, если что. Ну так что?..

— Беру, — выдохнул Анатолий, — беру.

Он испугался, что Хобот передумает. Тогда все планы и расчеты рушились в одночасье. И бессонная ночь сегодняшняя прошла напрасно.

— Ксиву давай, пока у нас побудет, не то, чтоб не доверяем, а мало ли, вдруг ноги решишь сделать.

— Да я… да вы что… — поторопился уверить всех в своей честности Анатолий.

— Не, ну мало ли, я не оскорбляю, просто бизнес — это бизнес. Сам понимаешь, не маленький.

Сколько раз после Анатолий прокручивал в голове этот момент. Не окажись у него с собой паспорта — все могло сложиться совсем иначе, не наступила бы череда событий… Но — совершенно неожиданно — паспорт нашелся во внутреннем кармане. И откуда только взялся? Никогда — он это помнил отчетливо — просто так не брал с собой никаких документов, а тут — сразу паспорт.

— Лады, — Хобот извлек из дубленки толстенный коричневый бумажник, и Анатолий понял, что мог бы попросить и больше: внутри плотными пачками спрессовались сотенные зеленые купюры. Столько денег он не видел ни до того, ни после. Для Хобота же носить с собой такую сумму, видимо, было в порядке вещей. Каково же истинное материальное положение этого человека — оставалось только догадываться. Скорее всего, Анатолий бы не ошибся, предположив, что Хобот и есть владелец игрового зала, причем, не одного.

Но ничего предполагать Анатолий уже не мог. Руки выплясывали крупную дрожь, когда держали новехонькие зеленые купюры. Будто только что из банка. Десять минут назад он был беднее церковного клопа, а теперь вдруг сделался богат, сказочно богат, нереально, фантастически, неправдоподобно богат. Столько полезного можно сделать, имея на руках такие деньги, сколько можно выиграть ставок, сколько вариантов прокрутить через барабаны. И теперь точно повезет, теперь уж совершенно точно! На самом деле, так все просто оказалось. Странно, отчего так не поступают все?..

И он запихнул в карман прожигавшие руки пачки денег, побежал в кассу за жетонами. Жизнь насыщалась сочными красками и ликовала переливами трелей из автоматов. Анатолий уже заприметил место. Он даже как-то раз там выиграл немного. Значит, место рыбное, счастливое.

Завертелись, закружились барабаны, сменяя картинки. Всякий раз, когда близился момент «выбрасывания» очередной «тройки», Анатолий отчаянно молил Судьбу, Бога, черта, кого угодно:

— Ну давай, ну давай же…

И сначала будто бы даже везло. После нескольких неудачных бросков выпало двойное совпадение. Весело зажурчал внизу поток жетонов. Анатолий мгновенно позабыл о всех своих методиках, которые тщательно разрабатывал накануне, и теперь яростно подбрасывал и подбрасывал жетоны в щель — как кочегар уголь в топку. После первого выигрыша последовала пауза, а затем — новая парная комбинация. Это окончательно лишило его разума. Он ничего не видел и почти ничего не чувствовал, действовал, кроме охватившего все его существо — азарта. Внешний мир упал куда-то назад, за мутную пелену, потерял цвет и объем. Теперь — только яркие барабаны, мелькающая выпуклость Баров. Три лодки, ему было нужно хотя бы три лодки…

Анатолий удваивал и утраивал ставки, бил по кнопке, молился, менял деньги на жетоны и закидывал их еще, еще, еще… В голове гудело, пищало, жужжало, в глазах мельтешило. А он закидывал жетоны и бил по кнопкам, закидывал и бил, закидывал и бил…

Немного опомнился только когда ощутил сильное давление в мочевом пузыре. Было совершенно невтерпеж. Но он выдерживал до последнего момента. Потом все же вскочил и побежал в туалет. Когда вернулся, все места уже были заняты. Чего и следовало ожидать.

Что же, можно было подождать, пока кто-нибудь покинет свой игровой пост. Он посмотрел на большие электронные часы под потолком.

И будто очнулся.

Десять вечера! Сколько же он просидел здесь?! Сколько же проиграл?! А он именно проиграл и отдавал себе в этом полный отчет. Пачка купюр заметно похудела, а за все время счастье улыбнулось лишь два раза. И он так и не использовал ни одного своего приема из намеченной стратегии. Все забыл!

Но ничего, это еще не конец. В кармане и за пазухой нащупывалась спасительная припухлость купюр. Завтра, теперь завтра. У него еще козырь в рукаве — неопробованная стратегия. И она не может не сработать, она просто обязана сработать. По всем логическим и математическим законам.

Ничего не чувствуя, опустошенный, Анатолий передвигал одеревеневшие от долгого сидения ноги, по привычке держа курс домой.

— Слышь ты, дерьмо навозное, ты кого обмануть решил?

Удар в нос опрокинул Анатолия в снег, последовало несколько пинков в ребра.

— Я не обмануть, — с трудом выдавил он, — я не обманывал, у меня нет столько сейчас.

— А я тебя и не спрашиваю, есть или нет.

Удар ноги прямо в зубы и — рот наполнился кровью. «Сейчас убьют, — подумал Анатолий, — нет, не убьют, а то денег своих не получат. А лучше бы и убили».

Резкий звонок в дверь посреди ночи.

— Ну кто там еще… — недовольно пробормотала сонная жена, — Толь, сходи, посмотри.

Но он уже знал, кто это. На ватных ногах подошел к дверному глазку. Двое молодых людей у самой двери, еще двое скучают на площадке.

— Слышь, открой по-хорошему, а то хату подпалим.

Он понял, что лучше все-таки открыть. Негнущимися пальцами взялся за задвижку. Пятеро крепких ребят ворвались внутрь. Удар в голову, в солнечное сплетение, пинок в голову… Когда очнулся, увидел страшное: растрепанная голая жена на полу, в чьей-то руке у самого носа — утюг.

— Ну что, вонючка, сам квартиру отпишешь или сначала помучиться хочешь?

На кухне с потолка свисают голые ноги, вытянутые женские голые ноги. Из-под халата. И совсем не качаются. На полу опрокинутый стул. Нет, это не она, это не ее лицо. У нее было совсем не такое, не вздутое и совсем не синее.

«Ублюдок, ты всех нас проиграл!» — стоит в ушах последнее, что он слышал от нее, уходя час назад.

Нет, стоп, не может быть, чтобы все. Так не бывает. Он все поправит. Он выиграет много денег и все поправит.

Что? Что теперь можно поправить?! Имей сейчас хоть миллион долларов — ничего нельзя исправить. «Ублюдок, ты всех нас проиграл!» «Ублюдок, ты всех нас проиграл!!» «Ублюдок, ты всех нас проиграл!!!»

Что теперь поправить?

«…всех проиграл!»

И ровное серое солнце стоит за тюлем на окне.

— Ты на Кордон, что ли? — угрюмый водила окинул Анатолия тяжелым взглядом и, не получив ответа, кивнул на кабину, — Шибче, а то затемно не успеем.

Позади остались сторожевые посты, злой проводник в кафешке на отшибе, часы ожидания под моросящим, изматывающим нервы дождем, шлагбаум, «КПП Парышев», солдат в тяжелом дождевике.

— Выбрось, — водитель кивнул на охотничье ружье Тополя, когда приближались к КПП.

— Почему? У меня и разрешение есть ведь…

— Выброси, все равно со стволом не пустят, а то и ксиву твою как следует пробивать начнут…

Второй раз просить не пришлось, Тополь выбросил двустволку в окно, даже из чехла вынимать не стал. Туда же, в грязь, полетели охотничий билет и коробка с патронами.

— Если нож есть, тоже. Вообще, все подозрительное лучше с глаз долой.

Пришлось избавиться и от ножа.

— Ничего, там разживешься.

И вот уже с час их трясло на размытых ухабах. Вечерело; а с запада надвигалась тяжелая, налитая черным свинцом, туча. Попасть под ливень означало застрять в непролазной грязи на неопределенное время. Водитель чертыхался на чем свет и рвал рычаг с первой на вторую, со второй на первую и снова на вторую… Машина рычала, надсадно завывая на каждом ухабе, задний мост постоянно уводило то вправо, то влево, и Тополь не на шутку боялся, что вот-вот они перевернутся или скатятся под откос. Но ничего, добрались. Как раз когда впереди показался поселок, с неба обрушился ливень.

— Ну, не мог минут пять подождать, — беззлобно выругался водитель, — приехали, Кордон. Придется и мне тут перекантоваться на ночь. Вон как дружно принялся.

Дождь и правда занялся не на шутку. Хлестало по капоту, оглушительно барабанило по крыше, стекла моментально залило, дворники не справлялись.

Кое-как подрулили к крайнему дому. Мотор заглох, но водитель не стал заводить снова, вытащил ключи и бросил в карман.

Тополь прыгнул в ледяную жижу, мгновенно залило ноги. «Черт, надо было сначала под ноги посмотреть». Водитель оглушительно хлопнул дверью, оба пригнувшись побежали к ближайшему дому. Стояла буквально стена из ливня, так что и тех секунд, что они хлюпали под открытым небом, хватило, чтобы вымокнуть насквозь.

Митин

Апрельское солнце выглянуло из-за деревьев напротив, осветило золотым аудиторию, легло ослепительными пятнами на полу. Пылинки, выхваченные лучами, отчетливо повисли в воздухе. Митину сразу сделалось душно и тесно, захотелось на улицу. Он посмотрел на часы. До окончания лекции оставалось сорок минут. Когда же это закончится! Вместо того, чтобы находиться сейчас в лаборатории и отслеживать процесс деления, он вынужден вдалбливать давно очевидные истины тупоголовым студентам, которым ведь ни малейшего дела нет до молекулярной биологии, а только бы на халяву получить росчерк в зачетке, а потом налить глаза винищем и потрахаться в своей общаге.

Он то ли с отвращением, то ли все-таки с любопытством посмотрел на толстые ноги, вылезавшие из-под короткой юбки. И этим обладательница столь сомнительного «достоинства» надеется кого-то соблазнить? Или в самом деле считает себя неотразимой и роковой. Наверняка между «парами» еще и курит, стыдливо пряча сигарету от прохожих.

Вспомнились слова Чехова о том, что учитель заканчивается тогда, когда на уроке начинает думать о котлетах. Интересно, что сказал Антон Павлович, когда б преподаватель на лекции думал о сексе со своей студенткой? Почему-то казалось, что в ужас не пришел бы, но выдал какой-нибудь лукавый афоризм.

А в общем, он прав, конечно. Если б не нужда в деньгах, вряд ли стоял теперь Митин перед скучающим стадом в душной аудитории. Но котлет хочется всем. А чтобы они были на столе, нужно их на что-то покупать.

Так или иначе, но в то самое время, когда Митин посматривал на часы, на другом конце города Михеев и Мартинсон (их троих еще иногда в шутку называли МММ — то есть, три «эм»: Митин, Михеев, Мартинсон), должно быть, начинали подсчет клеток, не поддавшихся разрушительному инстинкту деления. Да, они замахнулись на такого левиафана — на лекарство от рака. Уж сколько «нобелевок» было роздано, сколько трудов посвящено заветному средству, сколько копий сломано… А средство по-прежнему оставалось где-то там, за туманными горизонтами науки.

Вряд ли кто из НИИ в здравом уме взялся за бы за решение столь двусмысленного для собственной карьеры уравнения, но теперь случилось то, что случилось. Четыре года назад, в один из августовских дней, в кабинет протиснулся грузный Мартинсон. Едва отдышавшись, обливаясь потом, он буднично изложил суть своей теории. Даже не теория это была, а так, вольные мысли, которым наверняка время от времени отдается любой мыслящий человек. Но почему-то от этих, едва уловимых, похожих на дуновение ветерка, тянуло свежим, еще не изведанным, хотелось довериться интуиции, рискнуть…

Нет, конечно, не все прониклись новым «бредом» коллеги и поспешили побросать все свои дела, чтобы пуститься в поиски очередного Грааля. Более того, очень скоро в группе Мартинсона осталось, по выражению одного из коллег, «только три эм». В институте шутили относительно МММ, Мавроди и вообще, намекали на сомнительность всего предприятия. Тем более, чуда не произошло, результаты оказались предсказуемыми, а именно — нулевыми.

Таковыми они и оставались три года («Три года, три эм — по году на каждого из нас…» — размышлял потом Митин, позволяя себе предаваться мистическим спекуляциям), а потом внезапно… нет, пожалуй, все-таки далеко не внезапно, а напротив — очень даже ожидаемо — после трех лет упорнейших поисков и бессонных ночей у микроскопов, компьютеров и чашек стало впервые проявляться нечто, похожее на действительно реальный результат.

Когда человек выбирается из душного завала пещеры, до крови ногтями и зубами разрывая куски породы, то в лицо ему не сразу ударяет ослепительный солнечный свет истины, но сначала на какую-то долю секунды ощущается легкое дыхание свежего ветерка, в которое человек одновременно и боится поверить, и жаждет, чтобы это все-таки оказалось так. Но предстоит оставить на камнях еще немало пота и крови, прежде чем крохотный лучик протиснется сквозь едва заметное отверстие в до того монолитной стене завала.

Через три года им показалось, что они, наконец-то, почувствовали прикосновение этого ветерка.

А еще через три месяца работа снова уперлась в стену.

Руководство института категорично поставило условие: либо конкретные результаты в скором времени, либо нечего больше оттягивать средства на «столь сомнительное занятие». И тут Митин, в качестве бреда, предложил вернуться к электромагнитному облучению, но — теперь помещать образцы в ферритовые чашки. Терять было нечего, решили попробовать и сделали спецзаказ на несколько ферритовых сосудов. Когда же расшифровали результаты первых экспериментов, то были просто ошарашены: клетки хоть по-прежнему и делились бесконтрольно, все же общая тенденция нарушилась, а это означало, что нить снова нащупана. Правда, как связать прежнее свежее дуновение и ферриты Митина, никто не знал. Но все понимали: копать следует именно здесь.

Между собой новые сосуды прозвали чашками Митина.

— Ну что ж, — улыбался тот, — есть чашки Петри, так почему бы не быть и чашкам Митина.

Тем не менее, и после нескольких недель поисков до одури, до состояния мозгового оцепенения, продвижений — не было.

И тут рванула Зона.

Слухов ходило множество, самых разнообразных. В итоге большинство склонилось к более привычной версии: произошел самопроизвольный взрыв реактора, не выдержало Укрытие на ЧАЭС… Эту же тему усиленно муссировала и пресса. Но Митин — даже по тем немногочисленным и часто противоречивым свидетельствам, что просачивались сквозь глухую завесу секретности, — понял: Четвертый энергоблок на этот раз не при чем. Да и сам взрыв, судя по всему, произошел не на станции, а в нескольких километрах от нее. Впрочем, углубляться в эту тему он не собирался: своих дел хватало. Тем временем, вести с Украины стали поступать тревожные. Правительство ввело войска в прежнюю Зону отчуждения, была произведена повторная дезактивация некоторых объектов. А потом и вовсе выведены все гражданские лица, включая уцелевший обслуживающий персонал, что все это время томился в ожидании на приграничных КПП.

А потом поползли слухи о стремительных мутациях, аномальных образованиях, не известных доселе науке… Многие коллеги, инстинктом почуяв гранты, гонорары и открытия, записывались в исследовательский состав. Что-то подсказывало Митину, что спешить с этим не стоит. К тому же, работа над поиском лекарства снова прочно застыла на мертвой точке. Сказывалось урезание и без того нищенского финансирования, катастрофический недостаток людей, оборудования…

Первым не выдержал сам Мартинсон. Объявил всем, что скоро отбывает в Зону. Митин прекрасно понимал коллегу, но простить такого поступка — не мог. Руководитель группы покидает ее, предает свое дело, своих соратников — иначе Митин расценить поведение Мартинсона и не мог.

— Зона — тот же рак, — будто извиняясь, пытался объяснить Мартинсон, — да и мутации там, судя по всему, полезные для нашего дела, деление тканей по схожей схеме происходят, быть может, именно это и даст тот самый толчок… который…

Митин изобразил на доске примитивную схему, стал нудно раскрывать ее, ощущая почти ненависть к пестрой студенческой аудитории. Добро бы, не напрасно время тратил: помог кому-то в дальнейшем сделать важнейший шаг в науке. Но приходится не отдаваться всецело своей лаборатории, а напрасно разжевывать элементарную, и без того жидкую донельзя кашу. Потом впихивать ее в зажатые ленивые рты.

Хорошо еще, что экзамен у них принимать не придется. Это уж увольте — он сразу заявил ректору, когда подписывал контракт.

Словом, Мартинсон отбыл через несколько дней. Михеев тогда высказался в том духе, что «удрал с тонущего корабля». Корабль и правда тонул. Финансирование перекрыли почти до нуля, еще стали грозиться освобождением помещения, которое они заняли под лабораторию. Руководство можно было понять: который год люди занимаются поисками мифического зелья, которое оказалось не по зубам куда более крупным институтам, а результатов до сих пор никаких. И добро бы — имелся хоть какой-нибудь намек на подсказку, в каком направлении следует идти. Так нет же, они — уже только двое — снова стояли в тупике.

Несмотря на то, что Мартинсон обещал регулярно высылать результаты своих «зоновских» исследований, он — молчал, даже обычных писем не приходило, не только научных. Позже это молчание объяснилось просто: в целях секретности сотрудникам вообще запрещались всякие контакты с внешним миром на период контракта. В самом начале, когда про Зону было практически ничего не известно, секретность вокруг этого всего стояла железобетонно-бронированная. Это уже через несколько лет про Зону едва только порнофильмы не снимали (а, может, и снимали), а в первый год публика питалась исключительно слухами. Которые, впрочем, были не утешительнее действительности.

Потом в Зону двинулись первые сталкеры. Их существование власти, конечно, отрицали, даже давали официальное опровержение, да только когда процесс пошел, никого уже было не обмануть никакими официальными речами. И если когда-то ходили по улице пьяные и веселые молодые люди, агрессивно утверждавшие, что воевали то в Гудермесе, то брали Грозный, — то сейчас появились сталкеры, пришедшие из Зоны, с Чернобыля, а то и прямиком с ЧАЭС.

Настоящих же первопроходцев никто не видел.

И вот все настойчивее и настойчивее стали — сначала через «желтую» прессу, а затем и остальную — просачиваться слухи о неких необычных артефактах Зоны, которые якобы обладают едва ли не магическими действиями.[2]

И на фоне всего — упорное молчание Мартинсона.

А тут еще начали сбываться самые черные опасения Митина. Руководству надоела безрезультатная работа группы Митина, и, когда директор однажды утром вызвал к себе, стало понятно: все.

И напрасно Митин пытался — сначала спокойно, а потом с пеной у рта и цифрами в руках — доказать, что два человека всему НИИ погоды не сделают, что финансирование и так мизерное, что ни о каком оттягивании средств всерьез говорить не приходится, что работы все-таки идут, пусть и без ошеломительных быстрых результатов; ну а кто обещал, что будет ошеломительно и быстро… Целые корпорации бьются над поисками, а тут — два человека…

Тщетно. Помещение освободить в трехдневный срок, группу расформировать, результаты исследования сдать в архив.

Ну уж дудки. Не за тем Митин пахал четыре года, чтоб вот так запросто превратить результаты в архивную пыль. И чтобы потом, через много лет, какой-нибудь хлыщ случайно отыскал уникальные выкладки и, палец о палец не ударив, присвоил себе все изыскания? Ни в какой архив он ничего не сдал.

И правильно поступил.

Потому что вернулся Мартинсон. Он явился, заметно осунувшийся, похудевший килограммов на 50, какой-то нервный. На все расспросы отвечал уклончиво, а затем и вовсе заявил, что не собирается болтать лишнего, потому как дал подписку о неразглашении. Сказал только, что там «творится вовсе что-то несусветное», что все лекарства от рака, вместе взятые, ничего не стоят перед загадками Зоны. Тем не менее, весьма нахмурился, когда узнал, что группу расформировали.

— Ну это мы еще посмотрим, я там, знаете ли, тоже кое-с кем… — многозначительно показал пухлым пальцем вверх, взял мобильник и вышел в коридор.

Через полчаса Митин уже стоял перед ясными очами директора, а тот подписывал приказ о возобновлении финансирования.

— Можно было и сразу намекнуть, что вы с ним знакомы, — бросил директор напоследок, — а не поднимать сыр-бор.

Митин ничего не ответил. А Мартинсона про него не стал расспрашивать, понял, что все равно не ответит.

Но кроме нужных связей, Мартинсон привез и еще кое-что.

В субботу собрались отметить возвращение «блудного сталкера». Были самые близкие друзья, выпили, расспрашивали о Зоне, о тамошнем житье-бытье… Потом пели, потом снова пили, друг друга уважали, спорили… Словом, все как обычно. Ближе к ночи начали расходиться. Мартинсон, большой и шумный от выпитого, заказал всем такси (гонорар по контракту, видимо, весьма неплохой получил), затем отозвал Михеева и Митина в сторону:

— Давайте ко мне, там продолжим… Покажу что-то… — и заговорщически подмигнул, дескать, оно того стоит.

Когда выпили еще «по маленькой», уже у него на квартире, разговор снова естественным образом перекинулся на Зону.

— А я прав был, когда сравнивал ее с раком для всей Земли, — не без бахвальства заметил Мартинсон, — только рак — это не совсем то слово. Рак для человека — это всегда плохо. А в нашем случае имеются еще и побочные проявления, не всегда отрицательные.

Он пошел в другую комнату и через некоторое время вернулся с металлической коробкой. Загадочно постучал ногтем по ребристой крышке:

— Вот оно, вот что на самом деле требует изучения.

И открыл коробку.

Михеев разочарованно икнул, Митин выжидающе посмотрел на гордого товарища с коробкой.

Внутри они ожидали увидеть что угодно, но только не это. Маленький коричневатый кусок глины, обмотанный сухой травой. На фекалию больше похоже.

— И что это?..

— А вы про что подумали? Палец самого дьявола, что ли, ожидали увидеть?

— Ну, глина…

— Пальцем в небо! — расхохотался довольный Мартинсон, подсел поближе и продолжал, — только не спрашивайте, каким Макаром я его протащил, но именно это нам поможет, я просто уверен. Там у них не медицинская специализация, нужное оборудование еще заказывать надо. А у меня срок домой возвращаться подходил, так что все равно не успел бы. Вот и привез.

— Оттуда? — мотнул неопределенно головой Михеев.

— Именно, — кивнул Мартинсон.

— И что это все-таки?

— Да это ведь артефакт же! — удивился Мартинсон, будто поражаясь непролазной тупости коллег.

— О как… — теперь удивились Михеев с Митиным.

Серо-коричневый комочек нисколько не походил на яркие, блестящие, причудливых форм магические артефакты, какими их изображали СМИ. И уж точно перед ними сейчас был не сияющий магический кристалл, способный исполнять желания, снимать порчи и предсказывать будущее.

— Взять можно?..

— Ну да.

— А не радиоактивный?

— Бери, не бойся. Материнская аномалия у него была чистой.

— Сам добыл?..

— Врать не буду, хотя и хочу стать героем. Но нет, не сам. Купил. Самому туда соваться — самоубийство, чистой воды самоубийство.

— Позволь?.. — Митин взял артефакт.

Холодный, мягкий, и в самом деле похожий на глину. Внутри обрывки жухлой травы и камешки. Конечно, такой рекламировать не станут и на фоне чернобыльской трубы не покажут.

— Откуда он, с ЧАЭС?

Мартинсон заколыхался в смехе, радуясь неосведомленности коллег.

— Да какой там! На саму станцию вообще никто не суется, там уж год никто не был. Военные на вертолетах прорваться хотели — да так и сгинули. Но тщщщ… секретная информация. Я за нее подписку давал. Потом еще будто бы на танках хотели, но тоже никто не вернулся.

— Да что ж там такое творится-то?

— А вот это без бутылки точно не разберешься, — Мартинсон разлил всем по полной.

Выпили. Митин опасливо поглядывал на артефакт, лежащий теперь на газете между колбасой и килькой. Что-то зловещее таилось во всей его обыденности и невзрачности. Наверное, он меньше удивился, извлеки Мартинсон сияющий кристалл. Но именно в обыденности подчас скрывается самое страшное. А артефакта Митин боялся. Безотчетный страх перед неизвестным или что-то большее?

— А с чего ты взял, — спросил Михеев, — будто это не просто ком грязи из канавы тебе подсунули?

— Да нет, не ком грязи это…

И Мартинсон, взяв со стола остро отточенный нож, отер его от колбасного жира и на глазах пораженных коллег сделал глубокий разрез у себя на ладони.

— Ты рехнулся?!..

Кровь обильно потекла из раны, закапала на пол. У Митина мелькнула мысль: уж не двинулся ли Мартинсон умом, пока находился там…

Тот же тем временем взял артефакт и зажал в раненой руке. Ничего не происходило. Все молчали.

— И чего дальше? — не выдержал Михеев через минуту.

Вместо ответа Мартинсон разжал ладонь и вернул окровавленный артефакт в коробку.

Все невольно подались к разрезанной руке и…

Михеев раскрыл рот от удивления, Митин не поверил своим глазам и даже потрогал ладонь коллеги. Пореза не было. Только тоненькой ниточкой розовел едва приметный шрам. Глубокая рана затянулась буквально за минуту. Но невысохшие капли крови на полу и засохшие бурые разводы на ладони не позволяли усомниться в происходящем.

— Это же… это же… — Митин не нашел слов.

— Правильно, — торжествующе изрек Мартинсон, — это оно — чудо!

По словам Мартинсона, подобные образования в Зоне далеко не редкость, не то, чтобы на каждом углу залежами валялись, но за день вполне можно было насобирать с десяток. Правда, ценой за столь ценный урожай могла стать собственная жизнь. Артефакты не просто валялись на дороге, а находились внутри неких аномальных локальных областях с искаженной гравитацией. Дело осложнялось тем, что, пока артефакт пребывал в материнской аномалии, он практически всегда был невидим. Только случайность помогла выявить такие артефакты вообще. На вопрос же, чем опасна измененная гравитация, Мартинсон ответствовал просто:

— Разорвет на куски.

Тем не менее, в подробности он все же не вдавался. Отмахивался своей подпиской о неразглашении, а то и просто заявлял, что не знает. И было похоже на то, что не приукрашивал и не врал. Но косвенно подтвердил предположение Митина, что Четвертый энергоблок не причастен к образованию Зоны. На все же вопросы касательно инопланетной версии решительно отмахнулся:

— Хрень это все, это люди нагадили.

Сталкеров же он там не видел и даже не слышал о таких. Все замеры и забор материалов проводили сами ученые. Сам же Мартинсон, по его словам, из бункера вылезал редко, боялся. Всего пару-тройку раз за год углублялся примерно на полкилометра, но и того хватило с лихвой, чтоб «поседеть к черту от страха».

— Шагу не ступить без болтов. Бросишь — дальше пройдешь, поднимешь блот, снова бросишь, опять пару шажочков сделаешь. А то и болт вдруг в труху рассыплется. Только что летел — и вдруг нету его, только пшик — пыль.

Про мутации рассказывал. Нет, четырехголовых волков, о которых писали в газетах, не видел, но трупы громадных кабанов, поросших черной шерстью и якобы невероятной силы им привозили. И собаку-альбиноса однажды убитую приволокли. Собака совсем слепая, но, по словам очевидцев, абсолютно адекватно ориентируется в пространстве, даже аномалии порой обходит. Это как раз и заинтересовало. Высказывались даже предположения о телепатических способностях мутанта, но проводить опыты на трупе было не столь продуктивно, чем с живой особью.

Уже ближе к концу контракта им выдали прототипы детекторов, которые могли определять близость аномалии. Но как следует попользоваться ими Мартинсон не успел. Да и не хотел рисковать. За год в аномалиях погибло восемь ученых. И это только из его бункера. В соседних, говорят, не лучше дела обстояли. Конечно, можно было нанять вольных охотников за образцами, снабдив их новыми детекторами, только вряд ли кто-то из наемников будет сохранять тайну (сам Мартинсон вон, тоже не выдержал, немного лишку сболтнул, но только тщщщ…). Да и кто из них сможет точно определить, что действительно нужно для исследования, а что так, пустышка. Вот и продолжали ученые гибнуть в аномалиях.

— Это только временно, — сказал Михеев, — вот увидишь, скоро туда орды на заработки потянутся. Только клич кинуть. Слухи уже ведь были о сталкерах.

— Им там и дня не протянуть, — покачал головой Мартинсон, — станция там не при делах, а они не знают, с чем имеют дело, думают, что только с радиацией столкнутся. Хотя ты прав: долго Зоне в секретности не быть, думаю, через годик распечатают. Еще гляди, туристов снова водить будут.

— Не думаешь туда вернуться? — осторожно поинтересовался Митин. С одной стороны, ему самому ужас как стали интересны рассказы Мартинсона, с другой — он опасался, что группу снова закроют.

— Не-е-е… — замотал головой Мартинсон, — нечего мне больше в этой заднице делать. И никому не желаю там оказаться. И дожди там все время идут. А я ведь, ты знаешь, дождь терпеть не могу.

Образец № 1 — так про себя обозначили артефакт. И принялись изучать буквально на следующий день. Но…

Исследования эти практически ничего не давали, хотя действие его было налицо: регенерация живой ткани. Причем, практически моментальная. Даже самые страшные раны, нанесенные лабораторным крысам, он затягивал в течение пяти минут. Тем не менее, смертельные раны оставались таки смертельными и никого из животных оживить также не получалось. Не сращивал он и отрезанные конечности, хотя именно эта способность как будто бы должна была присутствовать.

Кроме регенеративного действия, артефакт не обладал никакими качествами. Интересно было, впрочем, что частички, легко отделяемые от основного куска, имели одинаковую силу воздействия, независимо от их размеров.

— Военные наверняка миллионы дали бы за столь чудодейственное средство от ран, — заметил Михеев.

После этого замечания Мартинсон стал прятать артефакт в сейф с кодовым замком.

Образец также не обладал радиоактивностью, как и заявлял Мартинсон в самом начале, так что первоначальная гипотеза о делении клеток, пусть и каким-то образом происходящем в нужном направлении, в результате облучения не подтвердилась.

Ничего не дали и рентгеновские снимки. Они нисколько не отличались от снимков обыкновенной глины, ради такого случая привезенной с загородного пруда самим Митиным.

При сильном нагревании, впрочем, артефакт напрочь терял все свои лечебные способности, не восстанавливались они даже после остывания. А вот заморозка до максимально доступных в лаборатории минус двухсот градусов никак на образец не действовала.

— Значит, — рассуждал Михеев, — дело тут не в самом молекулярном или атомарном строении, а скорее что-то химическое. Впрочем, точно мы это можем утверждать лишь после подробных спектральных анализов и молекулярных исследований.

— А провести мы их не можем… — удручался Митин.

Вариант с привлечением других лабораторий или даже институтов отпал сразу: шумихи в этом случае избежать бы не получилось, а Мартинсона по голове не погладили бы за незаконный вывоз артефакта…

Впрочем, кое-какие спектральные анализы все-таки провести удалось. Только они не пролили ни капли света на проблему. По химическому составу образец являл собой неравномерную смесь минералов и органических веществ, а попросту — грязи и травы. Точно такой же состав имел любой подобный ком, принесенный с улицы. Предположения же о неизвестных веществах, недоступных спектральному анализу в условиях лаборатории Мартинсона не представлялось возможным ни подтвердить, ни опровергнуть.

К тому же, поджимало время. Было абсолютно ясно, что рано или поздно подобный образец получат другие, куда лучше оснащенные лаборатории, вполне возможно, что правительственные, для которых не существует слов «дорого» и «невозможно достать». И тогда лавры первооткрывателей получит не МММ. Даже вполне вероятно, что такие исследования уже ведутся, под грифами «Строго… совершенно… хранить вечно…» Да и кто мог поручиться, что Образец № 1 обладал всем набором возможных свойств?

— Наверняка уже какой-нибудь урод в скафандре пилит камушек, который не только раны затягивает, а и руки-ноги прилепляет, — подосадовал как-то Михеев.

— Да уж, что-то мимо нас проходит, — задумчиво соглашался Мартинсон, — и ведь совсем рядом проходит, даже в глаза нам лезет. А мы не можем увидеть только потому, что у нас нет денег на очки.

— А твои связи? — ляпнул Митин, вспомнив, как буквально за полчаса решился вопрос с возобновлением работы группы.

— Не вариант. Лишние вопросы мне ни к чему. Могут догадаться, что не теми вещами занимаемся. Там тоже не лопухи сидят.

Михеева даже потянуло на мистику:

— А что если он берет энергию из параллельного измерения?.. А наши болезни туда же и уносит.

— Ну уж это ты совсем заврался, — усмехнулся Митин.

— Оно, конечно, все может быть, но только я был в Зоне, — сказал на это Мартинсон, — параллельными мирами там и не пахнет. Все научно, все по науке, что там творится. И все объяснить можно сугубо материально, без чертовщины. Я это нутром чую.

— А вдруг все-таки чертовщина, — не отступал Михеев, — а вдруг он и желания исполняет. Вот тогда желаю, чтобы прямо сейчас эта лампочка погасла!

Все невольно воззрились в потолок, на горевшую там лампу. Но та даже не мигнула.

— Ну хоть бы случайно перегорела, — развел руками Михеев, — а то так и вовсе не интересно.

Митин вспомнил этот забавный момент и не мог не улыбнуться.

Студенты зашевелились, по-своему среагировав на его улыбку.

— Таким образом, — предостерегающе повысил голос Митин, выдержал паузу и продолжил, — таким образом, мы можем убедиться в неоспоримости теории…

Да какого хрена он должен расписывать догмы, до которых любой мало-мальски мыслящий человек может добраться сам, будь у него хоть капля терпения. А вот выложить бы сейчас перед ними артефакт да и заставить объяснить его свойства — посмотрел бы тогда он на их самодовольные, всезнающие рожи… Да и для пущего эффекта пригрозить незачетом или несдачей экзамена. Вот это бы их расшевелило, заставило мозговые вещества быстрее работать.

Хотя, вряд ли заставило бы. Такие мажоры, что в институты идут за дипломом, а не ради науки, во все времена были и будут, и никакими угрозами их не искоренить.

Быстрее работать… Во все времена…

Что-то едва уловимо промелькнуло. Будто тень догадки, которую необходимо срочно ухватить за хвост, чтобы не упустить и вытащить на свет трепещущую живую мысль.

Ну конечно же! Позор им всем, всем троим. Они сами нисколько не лучше всех этих студентов вместе и по отдельности взятых. Простая идея, которую следовало бы проверить в первую очередь.

Хотя стоп, «чертовщиной» все же попахивает. Или нет, не такой уж и антинаучной. Но голову терять не след, они уже столько всего перепробовали, что и это может вполне оказаться очередной пустышкой. Скорее всего, так и будет, ведь не может же быть все так просто, все так на поверхности.

Но, несмотря на попытки успокоиться, все существо рвалось прямо вон из душной аудитории. Но еще целых десять минут. Еще долгих десять минут.

Да к черту!

— На сегодня все. В следующий раз пойдем дальше.

И пулей выскочил из аудитории, на ходу выдергивая из кармана мобильник и набирая номер Мартинсона.

— Я не уверен, но почему бы и нет…

Захлебываясь от нетерпения и быстрого шага, он сбивчиво объяснил суть своей теории, все больше и больше убеждаясь в ее справедливости.

— Да не может быть, — усомнился Мартинсон, — не знаю. Но проверить можно, попытка не пытка.

— Я уже в пути. Начинайте без меня. Скоро буду.

Маршрутка не подходила мучительно долго, а на самом деле прошло каких-то минуты три. Потом невыносимо медленно переключались светофоры, садились и выходили пассажиры. А в это время… Что происходило в это время в лаборатории? Несколько раз он проверял мобильник, но пропущенных звонков не было. В салоне стояла невыносимая духота, будто в парнике, ослепительно било солнце. Митин распахнул куртку, но все равно порядком вспотел. Наконец, маршрутка остановилась у НИИ.

Не обращая внимания ни на кого и ни на что, Митин влетел на четвертый этаж. В лаборатории спокойно сидел и потягивал чай Михеев.

— Разочарую, коллега, время течет так же ровно как внутри образца, так и за его пределами.

— Как… Что?.. — не понял Митин. — Да вы хоть что с ним делали-то?

— Секундомер совали… — растерянно произнес Михеев.

Митин застонал и опустился на стул. Нет, они положительно были нисколько не умнее студентов.

— Да вы что, всерьез думаете, что течение времени повлияет на скорость вращения шестеренок внутри этой вашей железяки?

Михеев, похоже, и сам уже понял оплошность.

— А где Мартинсон?

— Скоро будет. Отошел на минутку. Ага, вот и он.

Грузно в комнату втиснулся Мартинсон. Митин повторил высказывание насчет шестеренок в железяке.

— А что ты нам предлагаешь? — воззрился на него Мартинсон, — атомный секундомер заказать? Да я даже и примерно не знаю, сколько он стоит. Вот тогда точно все раскроется. «А зачем им для изобретения лекарства понадобился атомный хронометр? А что-то здесь мутно. А вот не потому ли, что их коллега не так давно вернулся сами знаете, откуда? А вот запрячем-ка мы всю их троицу святую сами знаете, куда».

— А ведь он прав, — покачал головой Михеев.

Митин и сам это понимал, но отказаться от столь заманчивой, безумной и, в то же время, красивой именно в своем безумстве идеи не хотелось. Он нервно зашагал по комнате.

— Значит так… Нет… Нет, ускорение времени здесь не при чем. Иначе мы имели бы дело с преждевременным старением кожи, ткани и вообще всего, чего касался образец. Наверняка, этот механизм запускается только когда клетка посылает сигнал тревоги. И действует, должно быть, именно на поврежденные клетки. А когда клетка выздоровеет или новые вырастут, то подается «отбой». А, как? Годится?

— Всякая гипотеза может оказаться фактом, — пожал плечами Мартинсон, — проверить мы все равно пока ничего не можем. Но логика здесь присутствует. Только ускорение времени… не знаю, не знаю. На грани фантастики все это.

— А мгновенное заживление вообще — не на грани ли фантастики?

— Может, просто каким-либо образом ускоряет процессы восстановления, без искажения времени? — предположил Михеев.

— Это уже было, — вздохнул Митин, — если помнишь, мы тогда никаких излучений не зарегистрировали. Клетка сигнал испускала, а образец в ответ молчал. Иначе как бы он ей посылал приказы на ускоренное восстановление. Это не с клеткой напрямую он взаимодействует, а именно через время. А мы видим из своего времени все, что происходит, а там оно ускоряется в этот момент…

— Да понятно, понятно, — перебил его Мартинсон. — Только как это проверить? А на голой теории можно показать все, что угодно.

— А так, стройно получается, — сказал Михеев, — артефакт заживляет раны, но не регенерирует конечности и не сращивает их, так как они никогда и не сращивались, пройди хоть сто лет. Зато то, что заложено в организме от природы, начинает происходить в ускоренном темпе.

— Даже если это и так, то разочарую, — отозвался Мартинсон, — в наших поисках лекарства это окажется нисколько не полезно. Скорее, наоборот.

— Метастазы распространятся мгновенно…

— Именно.

— Да нет же, он разгоняет только поврежденную клетку, а раковые — это совсем другое, с чего бы их ускорять.

— Тоже верно…

— Можно повредить саму опухолевую ткань и понаблюдать за дальнейшим делением.

— А вот это дельная мысль.

— То есть, если процесс их деления будет ускоряться…

— … значит, моя гипотеза имеет право на существование.

— Но от поиска лекарства в этом направлении, скорее всего, придется отказаться.

— Именно.

Через неделю лабораторная крыса с раком головного мозга была распята на лабораторном столе. Мартинсон сделал усыпляющий укол. Потом крысе сбрили шерсть на голове, осторожно провели трепанацию.

— Клетки опухоли совсем еще молодые, — Мартинсон осторожно делал надрезы на пораженном мозге, Митин производил видеозапись, Михеев ассистировал у стола, — наблюдается нейроэпителиальные злокачественные образования. Глиома в лобной трети. Проводится…

Митин почувствовал, как мелко дрожат руки, подумал, что нужно было взять штатив. Но тогда была бы ограниченность в ракурсах…

— …и внедрение Образца номер 1 на поврежденные ткани головного мозга.

Мартинсон пинцетом (руки дрожали и у него, но не так заметно, как у Митина) положил микроскопическую частичку артефакта прямо в рану.

Датчики, еще секунду назад показывающие равномерную картину состояния крысы, вдруг будто взбесились. Давление подскочило до критического, пульс участился до 2000, частота дыхания — до 250. Что-то несомненно происходило. Крыса заметалась в своих зажимах, приходя в себя, но вдруг мелко затрепетала всем тельцем, выгнулась, замерла, словно в столбняке, задрожала еще сильнее и — расслабленно обмякла. Пульс быстро угасал, дыхание упало до нуля. Сердце ее не билось.

Повисло молчание. Такой бурной реакции никто не ожидал.

— Что там? — наконец, прервал паузу Митин, облизал губы.

— Надо делать снимки, пока определенно ничего сказать не могу, — Мартинсон отодвинулся от стола, уступив место за увеличительным стеклом, — но все же стоит взглянуть.

Митин наклонился над трупиком и не поверил своим глазам. Вся черепная коробка крысы была заполнена кровавой массой. Он ожидал какого угодно, но только не такого результата. Что-то в его теории снова не срасталось. Но реакция Образца № 1 оказалась поразительной: мозг крысы был практически уничтожен.

— А наш дружок не так прост, — заметил Мартинсон, — я-то думал, что он только порезы латать может, а он вон каких дел натворил, с ним ухо востро держать надобно. Не ровен час…

— … а я теперь совершенно ничего не понимаю, — покачал головой Митин.

— Эксперимент завершен в 11 часов 52 минуты… — Мартинсон зачитал на камеру стандартный текст процедуры.

Впрочем, одно было совершенно ясно: в поисках лекарства от рака Образец № 1 ничем помочь не может. По крайней мере, на настоящем этапе.

Но всех троих уже, кажется, вовсе перестала интересовать работа в направлении лекарства, они давно переключились на разгадку чудесных свойств таинственного артефакта. Мартинсон однажды так прямо и заявил:

— Баста, никакого снадобья человечество от нас не получит. Мы раскроем загадку дьявола, который спрятался в этом комочке!

— Почему же сразу дьявола? — поинтересовался Михеев. — Вполне может быть, что это Господь направляет и…

— Если б ты бывал в тех местах, откуда родом этот образец, то вряд ли приплел сюда Господа, — перебил его Мартинсон.

После этих слов Михеев только головой покачал:

— Если над одним образцом столько бьемся и столько чудесного в нем запрятано, не представляю, что нашли бы, отправься мы туда специально за артефактами.

— Как хотите, — прогудел Мартинсон, — а я туда больше ни ногой.

— Может быть, еще кто-то со мной захочет…

— Стоп-стоп-стоп! — оборвал его Митин. — Ты хочешь все бросить и в Зону? А как же наша работа? Как же группа?

— Работа и группа никуда не денутся, — спокойно ответил Михеев, — на благо группы и стараемся. После возвращения у нас будет куча артефактов с самыми замечательными свойствами и вполне легально. Ручаюсь, загадок не на одну нашу группу и не на одну жизнь хватит.

Мартинсон усмехнулся:

— Не думаешь ли ты, что там только и делают, что ходят да артефакты собирают? Не все так просто, друг мой. Лучше не спрашивай, как мне удалось протащить хотя бы один образец через оцепление, а ты в облаках витаешь и хочешь припереть сюда целый вагон?

— А что, — пожал плечами Митин, — наглость города, говорят, берет. Сделаем запрос куда надо, что так мол и так — просим содействия в организации научной экспедиции с целью добычи образцов аномального происхождения… И все такое.

— Я думал, что ты просто наивен, а ты, братец, и вовсе дурень, — охладил его пыл Мартинсон, — за периметр не то, что артефакт, иголку не пронести. Даже одежду сжигали, чтоб не просочилось чего сюда, а за попытку протащить артефакт — расстрел на месте. Не шучу. Там, братец, законы военного времени.

— Ну а если по разрешению все-таки?

— Не дадут. И не пытайся даже. А то и чего неладное почуют, меня таскать начнут по всяким кругам ада.

— Да неужели же, — Михеев даже привскочил от возмущения, — неужели же никому ничего не надо, никому не интересно, что там творится и как вообще…

— Интересно, — сказал Мартинсон, — если так горишь желанием помочь человечеству — дуй научным добровольцем, будешь там в железных коробках сидеть посреди поля, артефакты изучать. Бог даст — живым вернешься. И даже не инвалидом.

— А чего это — инвалидом? — насторожился Михеев.

— А то. Руку или ногу вырвет запросто. И скажешь потом, что слава Богу, легко отделался.

— Да ну, а скафандры, детекторы, ты говорил, появились…

— Я тебя уговаривать не стану, я не Митин. Я себя помню: когда загорелся Зоной, из меня эту мысль каленым железом не выжечь было. Так вот и тебе ничего не скажу больше. Хочешь — давай, иди туда.

— Я, вообще-то, думал, мы все втроем туда двинем.

— Да, — всполошился Митин, — если уж и отправляться, то всем вместе. Уж там что-нибудь придумаем.

— Не-е-е, — протянул Мартинсон, — я пас, я пас. Я не самоубийца и не горю жаждой адреналина. Годы, знаете ли, не те уже.

Михеев, похоже, понял, что с этой стороны поддержки ждать не приходится, и перешел в наступление на Митина.

— Ну что, коллега, ветеран наш не желает больше возвращаться на поля былых сражений. Может, тряхнем стариной?

Митин вздохнул:

— Мне кажется, ветеран как раз прав.

— Так что, тоже пас?

— Ты хочешь, чтобы я тебе вот прямо сейчас выдал ответ: хочу ли я рисковать своей головой или еще не готов?

— Можно не прямо сейчас, можно подумать, — согласился Михеев.

— Вот наконец-то — рациональное зерно во всей твоей сегодняшней речи.

— Рациональнее некуда. Я согласен хоть сейчас, хоть не заходя домой — вот прямо в чем есть — туда.

— Не сомневаюсь. Только ты уже наверняка все обдумал, у тебя время было. А я не готов, как ты говоришь, не заходя домой.

— Так а чего ждать-то? Жену предупреждать не надо, с детьми прощаться тоже.

— Типун тебе. Скажешь тоже — прощаться.

— Ладно. А сколько тебе надо, чтоб решился?

— Или не решился, — поправил Митин.

— Думаю, ты все-таки не устоишь, — подмигнул Михеев, — такой шанс… А ты ученый до мозга костей. Сам подумай: когда еще выдастся случай? Пока там работы — поле невспаханное…

— … на котором тебя похоронят, — сыронизировал Мартинсон.

Михеев пропустил эти слова мимо ушей, но продолжил:

— Давай, давай, подадим запрос, нас двоих отправят скорее, чем меня одного. Все Нобелевки расхватают, пока думать будешь.

— А ты, гляжу, до Нобелевок охоч, — заметил Мартинсон.

Митин ничего не отвечал. Конечно, он в некоторой степени лукавил: уже не раз задумывался он над возможностью самому поехать в Зону и на месте увидеть все те чудеса, о которых рассказывал Мартинсон. Но, судя по этим же рассказам, место насколько интересное, настолько и опасное. Здравое чувство самосохранения вопило: «Стой! Что ты делаешь? Тебе не вернуться оттуда, как не возвращаются с войны!» Зуд ученого же приказывал: «Иди. Иди и не оглядывайся. Ты всю жизнь оглядывался на ученый совет, на кафедру… Пришла пора сделать решительный шаг и доказать всем, а себе — прежде всего — что ты способен на Поступок».

Дело, конечно, было не в открытии и премии, не в каком-то уникальном явлении, которое назовут его именем (хотя, какой-нибудь «эффект Митина-Михеева», а еще лучше — «Митина-Мартинсона-Михеева» — это звучит…). Честолюбивых планов у него почти не было. Главное — это все-таки попытаться сделать что-то свое, принять решение — и сделать так, как считаешь нужным. А потом забыть обо всем и по уши погрузиться в работу — самозабвенно, до последней клеточки себя. По крайней мере, ни от кого не придется прятаться, утаивать свои исследования. Да и возможностей на месте, наверняка, больше будет. Натурного материала, опять же, хватит с лихвой.

— Надо подумать, — сказал он, наконец, — с кондачка такие вопросы точно не решаются.

— Да что тут думать!.. — начал было Михеев, почувствовав победу.

— Надо подумать, — отрезал Митин и отвернулся к компьютеру, давая знать, что вопрос на сегодня исчерпан.

— Боги, боги, с кем я работаю! Я работаю с камикадзе, — Мартинсон картинно воздел руки к небу.

Конечно, он забыл, как сам рвался туда, в периметр, обнесенный колючей проволокой, и ничто на свете не смогло бы остановить его полтора года назад.

Митин не спал всю ночь. Ворочался и взвешивал все «за», все «против». Конечно, он понимал, что — сколько бы ни сложить на ту или иную чашу весов каких бы там ни было аргументов — все они вместе взятые не перевесят одного-единственного довода — надо. А ему в Зону именно было надо. Пока отчетливо не мог сказать даже себе, зачем. Но отчего-то имелась крепкая убежденность в необходимости участия в экспедиции. И можно было думать не одну ночь, пытаясь привести мысли к некоему разумному общему знаменателю, подытожить и вынести вердикт. Но Митин не стал делать ничего подобного. Он знал, что, если откажется, отступится на этот раз, то второго уже не случиться и потом он себе такого малодушия не простит.

Как бы там ни было, а уже через два дня Михеев воодушевленно писал служебное письмо на имя научного руководителя, где в красках расписал рвение послужить родной науке, необходимость изучения аномальных образований на территории зоны экологической катастрофы… Мартинсон только покачал головой, прочитав столь проникновенную цидулю. Ничего не сказал, положил бумагу на стол и пошел к столу — заваривать кофе.

— Завидуешь, небось? — съехидничал Михеев.

Мартинсон ничего не ответил.

А Митин видел, что за бравадой товарища стоит неуверенность в правильности этого поступка.

— Да ладно, пока можно и отказаться, бумага вот, только на нашем столе… — сказал он Михееву.

Тот встрепенулся:

— Ты о чем это? В попятную, что ли?

«А, может, и не сомневается», — подумал Митин.

Он стоял на пригорке, сгущались сумерки. Черные силуэты деревьев проглядывались сквозь плотный зеленоватый туман, закатное небо неестественно багровело пожаром. С веток свисали страшные ошметки черной паутины. А он пришел сюда за образцами, но обратной дороги не было, и он знал об этом, когда шел сюда. Но хотел увидеть все своими глазами, чтобы поверить. Это поле, настоящее поле артефактов. Студенистые вибрирующие комочки, тускло светящиеся изнутри мертвенным, землисто-серым.

Заработали включаемые по порядку приборы, засветились индикаторы. Митин принялся торопливо считывать показания. Нужно было успеть, они близко. Далеко оторваться не получилось, так что времени совсем мало.

Так, пятнадцать, тут пятьдесят. Здесь два-дробь-три, сем, еще раз семь. А вот это уже интересно: целых пятьдесят единиц…

И вдруг они появились. Рык и утробные хрипы послышались за спиной. Но надо успеть еще, еще хотя бы немного. Он так близко стоит к разгадке. Пусть об этом не узнает никто, пусть его растерзанный труп сохранит тайну этого поля, но сам он должен — знать.

Митин оглянулся. Из тумана в багровых отблесках неба медленно, враскачку, выходили они. Фигуры людей с хоботами. Бежать! Нет, все равно теперь никуда не скрыться. Надо продолжать работать.

И Митин пробудился — будто от толчка. В окно ровно светила луна. И нет никаких людей с хоботами, нет черного поля с тусклыми огоньками.

Нервы сдают. Слишком много он думает об этом. Еще немного ожидания — и наверняка откажется ото всей затеи.

А что там будет, там, в этой непонятной Зоне? Вдруг придется работать в точно таких же условиях, что видел во сне? Это же не научная работа получается, а боевые действия или фильм ужасов. Ночной кошмар — это просто ночной кошмар, но он наверняка сложился в мозге под влиянием мартинсоновских рассказов. Причудливо сложился, как и любой другой бред, и нет, конечно, там никаких с хоботами, но наверняка имеются куда более реальные и страшные вещи. После куска глины, на глазах заживляющей раны, можно поверить во что угодно.

Митин встал и, не включая света, вышел на кухню. Долго сидел там, задумчиво глядя в лунное небо.

Несмотря на то, что письмо было отправлено еще весной, через все канцелярские круги и чистилища оно прошло лишь к ноябрю. Михеев сначала как-то нервно ожидал ответа, потом рвал и метал, но в начале осени притих и по целым дням мог ни разу не упомянуть об ожидаемой поездке.

— Неужели отменили, не утвердили… — говорил иногда Митин, но тот либо делал вид, что не расслышал, либо разводил руками и уходил в курилку.

Тем временем, работа над изучением Образца, наконец-то, стала приносить первые плоды. Мартинсону, путем хитрых и весьма конспиративных комбинаций, удалось на несколько дней раздобыть атомный хронограф. Пусть не цезиево-лучевой, но и при помощи него удалось произвести необходимые замеры. Митин предполагал, что в момент «включения» артефакта, в пределах невидимого поля вокруг него ось времени изменяется, превращаясь в неупорядоченную и неоднородную линию. Отчасти он был прав. Хронометр действительно фиксировал разницу колебаний в месте действия артефакта по сравнению с внешней средой. Подтвердилось и то, что разница во времени исчезает по окончании лечебного эффекта после регенерации клеток.

Но, во-первых, это нисколько не приблизило к ответу на самый главный вопрос: почему изменяется время? Во-вторых, разница хоть и имела место, но была не настолько существенной, чтобы поврежденные клетки столь быстро регенерировались.

Собственно говоря, результаты опытов больше поставили в тупик, нежели что-либо подтвердили или опровергли. Версия Митина, с одной стороны, вроде бы, подтверждалась, с другой же — именно она, являясь базовой, и оказалась несостоятельной. Обескураженный, Митин неуверенно бормотал про несовершенную точность имеющегося оборудования…

— Брось, — сказал Мартинсон, — мы все прекрасно знаем, что дело не в этом. Столь очевидную разницу, будь она на самом деле, зафиксировал бы самый примитивный аппарат.

— Но что-то в этом, несомненно, есть. Направление, должно быть, выбрано верно… — не унимался Митин.

— Направление, может, и верно, только пока в этом направлении топать нам долго.

Топать не пришлось. В начале ноября пришла резолюция с положительным ответом на запрос о «разрешении посещении зоны экологической катастрофы и аномальной активности». Михеев, еще за день до того бродивший по институту мрачнее ноябрьского неба, встрепенулся, выпрямился, в нем пробудилась жажда деятельности: надо срочно что-то приготовить, завершить какие-то первоочередные дела; по нескольку раз переспрашивал Мартинсона, что лучше взять с собой на первое время, хотя тот уже давно все довольно обстоятельно рассказал. Михеев не мог сидеть без дела: суетился, спешил, рассуждал о необходимости грядущего предприятия, нервно шутил относительно будущих открытий и Нобелевок, которые вслед за этими открытиями последуют, без конца составлял какие-то списки, перечеркивал их, брался за новые… Словом, кипел.

Митин, напротив, сделался задумчив и медлителен. На самом деле, он всерьез испугался. «Что же я наделал, что же я наделал. Неужели это и правда я, я сам? Что теперь будет?..» — задавал себе без конца одни и те же вопросы. Он словно впал в оцепенение. Мыслей не было не только о предстоящей экспедиции, но и вообще мыслей сколько-нибудь связных. Вопросы, снова и снова задаваемые самому себе, оставались без внятного ответа; он просто тупо переспрашивал, но решения или выхода не искал. Да и какой здесь мог быть выход?

Отказаться — нет, на это Митин не пошел бы ни за что на свете. Скорее, согласился бы на внезапный пожар или собственную смерть; по сравнению с грядущей поездкой, такие исходы казались не столь уж и мрачными.

Да, он боялся. Причем, не столько неизвестности (Мартинсон давно и в подробностях рассказал о многом, что может ожидать в Зоне новичка), а как раз напротив — того, что было известно. Мутировавшие существа, аномальные зоны гравитации… Впрочем, все отчетливее проявлялся из глубин подсознания еще один страх: Зона не оправдает его ожиданий. Или сам он, Митин, не оправдает их. В самом деле, посещение Зоны — сродни вызову добровольцем в район боевых действий. На такое решаются раз в жизни. А что если там нечего окажется изучать? А что если там не будет необходимого оборудования, приборов, условий для полноценного научного исследования? В конце концов, во многом он согласился на эту авантюру для того, чтобы «легализоваться», не испытывать больше стеснения из-за вынужденной конспирации. А что если, в конце концов, сам он не окажется способным противостоять возникшим трудностям, не найдет в себе сил или, еще хуже, умения для решения возникших задач?

Здравомыслие все-таки постепенно включалось, и оно подсказывало: глупо бояться того, что еще не произошло, что от самого Митина пока не зависит ни в малейшей степени. Гораздо разумнее сейчас было бы сосредоточиться именно на организационных вопросах, как то: сколько пар шерстяных носков захватить, стоит ли брать средство от комаров, как быть насчет спичек, консервов, медикаментов, первостепенного научного оборудования… Да мало ли в чем может возникнуть нужда в первое время.

Мартинсон терпеливо наставлял, разъяснял и поучал, рассказывал. В конце концов, его терпение лопнуло:

— Ну мне что теперь, с вами, что ли, туда подаваться?! И за сиську вас там водить?

А в канун отъезда все трое изрядно напились. Провожали их всем отделом. Митин так потом и не вспомнил, как оказался на своей кровати.

Утро получилось скомканным. Предсказуемая тошнота, гул в голове и вообще — общее ощущение полного развала в организме — все это наложилось на сумбурные, поспешные сборы (он едва не проспал); ключи, всунутые в спешке в кулак соседке, нервно сигналящее такси внизу, неуемный треп похмелившегося Михеева на вокзале, смятое землистое лицо Мартинсона… И вот они уже в поезде, и вот плывут мимо столбы, стучат в голове колеса, качают вагон то ли тошнота, то ли стыки рельс.

Ехали сутки, но они показались, если не вечностью, то неделей — точно. На следующее утро Киеве их встретил какой-то сотрудник местного НИИ, которому поручили организовать отбытие в Зону.

— Саунькин, — коротко отрекомендовался он.

— Михеев.

— Митин.

— Ну что ж, милости, как говорится. Ну, сейчас прямо с корабля, как говорится, в Дитятки. Там инструктаж, одежду выдадут — и… того…

Никто не стал уточнять, что имел в виду сотрудник под этим «того». Митин исподтишка оглядел его. Невысокий, плотненький такой, синеватая щетина сквозь холеное лицо пробивается. На моложавом лице ни одной морщинки, хотя грустный взгляд постоянно обращен куда-то в сторону, вдаль, и невозможно поймать его. Но Саунькин не прятал глаза, как это делают провинившиеся или ушлые субъекты, он словно бы тосковал о чем-то, все время мысленно устремляясь… куда только устремляясь?

Сели в джип с эмблемой МЧС Украины на борту, Митин поинтересовался, далеко ли ехать. Выяснилось, что часа полтора.

— Это когда из Киева самого выберемся, — уточнил Саунькин.

— А ведь Зона всего в полутора часах езды от столицы, — задумчиво протянул Михеев, — и не боитесь вы тут?

— Кто боялись, давно уехали. Остальные живут, как и жили. Зона пока никого за периметром не тронула.

— Вот-вот, «пока», — подал голос до того молчавший водитель, — рано или поздно она и сюда придет, только тогда поздно будет колючкой отгораживаться.

— Почему это вдруг она — придет? — полюбопытствовал Михеев.

— А вы что, совсем не в курсе? Ну, москали… А еще приехали нашу Зону изучать.

Митин с Михеевым пропустили замечание про «москалей» мимо ушей.

— После каждого Выброса Зона растет. Есть там, где-то у Станции, каменюка, которая желания исполняет. Так вот после каждого желания случается Выброс. И за это Зона забирает себе новую территорию.

— Чушь какая-то, — не выдержал Митин, — какие желания? Какие каменюки? Там что, золотая рыбка или волшебная палочка, что ли…

— Сам ты рыбка, — передразнил водитель, — вот прибудешь, тогда увидишь. Отсюда все равно все не так кажется, как на самом деле.

— Не сомневаюсь даже, что у вас есть и знакомые знакомых, которые слышали через других знакомых, как их знакомые рассказывали знакомым их знакомых, будто бы один их незнакомый знакомый уже исполнил свое желание и теперь ездит на Мерседесе и катает блондинок на яхте по Мальдивам, — съязвил Михеев.

Саунькин прыснул.

— Ну-ну, вот посмотришь, посмотришь… — пообещал водитель, но больше за всю дорогу не сказал почти ничего.

— Уже фольклор местный процветает? — спросил Митин.

— О, тут целый пласт культурный, — хмыкнул Саунькин.

— Ну что ж, вот мы и приехали этот пласт копать.

— А из вас кто-то был уже там? — осведомился Михеев.

— Я был, — кивнул Саунькин.

— А мое дело возить вас туда-обратно, — буркнул водитель, словно бы извиняясь, и снова погрузился в молчание.

— Сколько же раз?

— Четыре раза. В первый раз — когда только-только вдарило. Нас тогда по тревоге собрали со всех концов Украины. Только за оцепление не пустили, сказали, что фон очень большой. Хотя какой там фон… — Саунькин махнул рукой.

— Ну, фон-то по-любому должен быть, — заметил Михеев.

— Фон там был и будет, но не так, чтобы даже в спецзащите не пропустить к Станции. Хотя… это даже не на самой Станции рвануло.

Выехали за город. Потянулись скучные ноябрьские пейзажи. Сквозь затонированное стекло джипа небо казалось еще мрачнее, словно грозным предчувствием нависло над миром. Всклокоченные обрывки туч чернели над бесцветной землей, над темным голым лесом по обеим краям дороги.

По мере удаления от Киева, машин на трассе становилось все меньше и меньше, а потом Митин вдруг понял, что они одни едут по совершенно пустынной дороге. Нет, вот навстречу заколыхался фарами военный грузовик.

— Скоро прибудем, — подал голос водитель.

«Скоро» — от этого слова сердце забилось чаще, внутри что-то рухнуло. Еще недавно Зона для них была почти легендой, сказочным Клондайком, полным тайн, которые следует разгадать, артефактов, которые нужно найти. А теперь — скоро. И все это — по-настоящему. Хотя не происходит ничего особенного. Только вот дорога пустынна. Да этот военный грузовик. Ох, нехорошо это — когда военные куда-то едут. Значит, дела и правда серьезные. Пусть бы МЧС, ООН… Но только не солдаты.

«Скоро» продлилось еще добрых полчаса, Митин даже почти совсем успокоился. За подъемом справа показался домик. Когда приблизились, увидели красно-белый шлагбаум. А еще увидели длинную бетонную стену с колючей проволокой поверху — совсем как в тюрьме. Стена углублялась куда-то в лес, по обе стороны дороги. Слева оказался второй домик, только скрытый деревьями. На обочине стоял одинокий БТР.

Но и тогда Митин не до конца осознал, что уже прибыли. Засмотрелся на БТР: он впервые видел настоящую боевую машину.

— Алло, приехали, — сказал Саунькин зазевавшемуся Митину прямо в лицо — как глухому. Тот машинально вылез из джипа.

«КПП Дитятки» — значилось красными буквами на желтой свежей табличке. Синяя железная дверь со звездой на каждой створке, предупреждения в духе «Стой. Приготовь документы». А так, с виду больше похоже на обычную войсковую часть, где изо дня в день отбывают срок тысячи молодых ребят, чем на «предбанник» таинственной Зоны. Ни вышек, ни пулеметов, которые отчего-то представлялись Митину раньше. Только забор, который, при желании, можно преодолеть в любом месте. Хотя, вполне возможно, что имеется видеонаблюдение.

Елочки вон даже растут.

— Так тебя ждать, или я поехал? — спросил водитель Саунькина.

«А ведь назад они уже поедут без нас», — возникла мысль у Митина.

— Погодь, — отозвался сотрудник, — вместе тогда поедем.

Так буднично это сказал, будто не черт знает, куда их привез, а на вокзал, на поезд, и сейчас они обнимутся напоследок — и каждый вернется к своим насущным делам.

Подошли к шлагбауму. Никакой охраны, даже часового не было. Саунькин нажал на кнопку звонка рядом со шлагбаумом. Из домика лениво вышел детина в военной форме, но без оружия. Неторопясь подошел к ним.

— Хто такі? Документи покажи.

— Зеленый код, — сказал Саунькин, протянув какую-то бумагу — семь-двадцать.

— А, ну тоді проході, - детина кивнул за шлагбаум и даже не взглянул на бумагу.

«Вот тебе и закрытая Зона, — с недоумением подумал Митин, — и чего тогда Мартинсон стращал?..»

Они прошли через ворота внутрь дворика. Митин ожидал увидеть здания бараков, служебных помещений… но ничего подобного за забором не оказалось. Все та же дорога, все тот же лес; на обочине — какие-то покосившиеся будки. Или вагончики — не понять.

— Там уже Зона? — спросил Михеев, махнув рукой в сторону дороги.

— Нет, ты что. Это только контрольно-дозиметрическая точка. Да тут никто и не останавливается обычно, измерять нечего. Вот когда оттуда — тогда бывает, что задерживают. А так — что толку.

— А зачем же он тогда тут стоит? — Митин кивнул в сторону домика.

— Порядок такой… Но мы уже в «тридцатке», ага.

— Хм, — протянул митин Митин, хотя ничего не понял.

— Здесь теперь как бы две Зоны. Одна — прежняя, послечернобыльская. Другая — свежая.

— А дальше что, пешком? — поинтересовался Михеев.

— Ага, тут недалеко, километра два.

— А на машине нельзя?

— Можно. Только он стоп-контроль не пройдет.

— Это мы что же, — изумился Митин, — мы в фонящей машине ехали?!

— Что? Нет, — улыбнулся Саунькин, — не поэтому. Но есть причины.

— Ну хоть так… А то я уж подумал, что джип того… из Зоны.

— Ну, уж мы не настолько самубийцы.

Они двинулись по пустынному шоссе. По краям — голый лес. Тихо, ни одной птицы не слышно. Вообще ни одного звука. Митин заметил, что ветви местами имеют не совсем обычную форму. Местами скручены, вывернуты кольцами.

«А ведь это уже — действие», — догадался Митин.

Стало снова не по себе. Они уже настолько близко подошли к Зоне, что, кажется, чувствуют ее дыхание. И эти ветки тому подтверждение. Неужели и правда совсем скоро окажутся там?

Михеев согнулся, то ли под тяжестью рюкзака, то ли просто смотрел под ноги. Митин снова исподтишка посмотрел на Саунькина. Тот шел бодро, прямо держа спину, весь будто воспрянул. Смотрел вперед.

— Хочется туда? — без намеков спросил его Митин.

Саунькин промолчал, только кивнул.

— И многих в Зону уже проводили? Все вернулись?

— Мы только ученых проводим и только до второго стопа. В саму Зону никого не доводилось еще.

— А первый стоп — это сзади?

— Ага.

— А третий есть?

— Нет, только два. На самом деле, конечно, одного хватило бы, но в регламентах прописано два, вот и держат два. Все равно, думаю, лишне не будет. Народ всяко лишний раз подумает, пока между ними пойдет. Вдруг, у кого хватит ума вернуться.

— Есть те, кто передумал?

— Из вашего брата, надо сказать, нет. Все шли нормально, никто не струсил. У других, говорят, бывало. А про нелегалов, конечно, не знаю.

— А ты, выходит, типа Харон, — встрял Михеев.

— Ага, мне такое сравнение тоже приходило в голову. А там вроде как берег мертвых выходит, а сзади — живых.

«Утешил, — подумал Митин, — берег мертвых…»

— Ничего, мужики, не переживай, — словно угадав его мысли, подмигнул Саунькин, — главное, никуда не суйтесь. Там сейчас уже жить вполне можно, не то, что в первое время.

— У нас коллега там был, в самое как раз первое время. Мартинсон, полный такой мужик. Может, помнишь? Но больше — говорит — туда ни ногой. Отказался нам компанию составить вот.

— Нет, не припомню. Всех упомнишь разве.

— Ну да…

Впереди послышался неясный рокот моторов, а потом из-за подъема показался второй шлагбаум. Только теперь все было всерьез — это стало понятно по силуэтам военной техники на обочине. Ворот уже не было, а в лес углублялся точно такой же забор, как на предыдущем КПП, только с вышками. Что-то Митину подсказывало, что с этих вышек всю троицу уже взяли на прицел.

Сердце забилось чаще, ноги сразу стали деревянными и плохо сгибаться в коленях.

Подошли к шлагбауму. Там уже проверяли какой-то мерседесовский микроавтобус. Видимо, уже давно, потому что никто их по дороге не обгонял. Водитель о чем-то спорил с одутловатым часовым. Поодаль скучали солдаты в полном боевом снаряжении.

— Ничего не знаю, вези обратно, — говорил тот, лениво просматривая какие-то бумаги.

— Да мне лучше их прямо здесь бросить и сказать, что украли, чем назад переть! — восклицал водитель.

— Дело твое.

— Да черт… — водитель наклонился и что-то бормотнул часовому.

— Ну пошли, проверим, — сказал тот, и оба поднялись в будку над шлагбаумом.

Через несколько минут вышли, охранник уже потерял всякий интерес к Мерседесу и направился ко всей троице. Водитель же торопливо выруливал микроавтобус.

— Добрый день, — сказал Михеев.

Митин просто кивнул. Саунькин ничего не сказал, молча поднес документы.

Охранник долго изучал, перелистывал бумаги. Потом вернул назад. Проверил документы у Митина с Михеевым. Видимо, был несколько разочарован, что все оказалось в порядке.

— Вещи, запрещенные к ввозу, оружие, боеприпасы, наркотические вещества имеем?

— Нет.

— Нет, мы из института.

— Вещи к досмотру приготовить.

— Это что же, — возмутился Митин, — все сейчас потрошить?

Военный молча выжидал.

— Там же приборы, оборудование…

В ответ — все то же молчание.

— Черт с тобой, — Митин злобно начал скидывать рюкзак.

— Постой… — Саунькин пошел в сторону будки. Часовой за ним.

— Чего это? — спросил Михеев, хотя и так было ясно, чего.

— Надо ему потом вернуть. Сколько только, интересно…

Минуты через три показался Саунькин.

— Сколько с нас? — без обиняков поинтересовался Михеев.

— Две, — вполголоса ответил сотрудник.

— Чего две? — не понял Митин.

— Тысячи. Рублей.

— Блин… Мироеды хреновы, неплохо устроились. И со всех так, что ли?

— Ну… почти.

— Уроды.

— Уроды. Зато не придерутся. А то б еще на часа полтора тут застряли, как пить дать.

Они прошли через шлагбаум, расплатились с Саунькиным.

— Ну что, мужики, удачи вам там, — подал тот каждому руку. — Если это… Доведется такого сталкера увидеть — Фотографа — то привет ему передавайте.

— Ладно, запомним. Фотографа.

— Ну, бывай, мужики.

И сотрудник бодро зашагал назад.

Отчего-то Митину представлялось иначе — как они въедут в Зону. Как именно — он не знал, но уж точно не таким образом. Где карантин, где всякие шлюзы, где инструктаж? И вообще, куда им теперь?..

— Надо бы начальство тут какое-нибудь найти, — сделал предположение Михеев, — лично я не представляю, что делать дальше.

— Неужели не предупредили?

— Как видишь…

— Эй, наука! — послышался чей-то хриплый голос.

У развалившегося УАЗика без верха стоял высокий человек в странной одежде болотного цвета. То ли рыбацкий плащ, почти до пят, то ли накидка. Через плечо противогазная сумка, за спиной — короткоствольный автомат.

— Вы, что ли, ученые будете? — спросил человек, когда они подошли ближе.

— Должно быть мы. А Вы за нами?

— Если вы, тогда за вами. Приказано доставить в целости.

— А что, больше ничего не будет? — поинтересовался Митин.

— В каком таком смысле?

— Ну, инструктаж там, еще что-то… Карантинные мероприятия…

— А вы что, чумные, чтоб вас карантинить? — рассмеялся человек.

— И куда теперь?

— В лабу вас определим, куда ж еще. К какой приписали?

— Да ни к какой еще. Ничего не сказали.

— А, ну тогда еще распределят. Тогда сначала к Басмачу.

— К кому-кому?

— Басманов. Басмач.

— А он кто?

— Да тоже наука какая-то, я в этом не разбираюсь и вникать не хочу. Мое дело короткое: привез, отвез, принес, подстрелил. И все дела.

— И часто стреляют? — насторожился Михеев.

— Ну, как сказать. У вашего брата сейчас особенно никто не шурует, а так бывает, что зомби захаживают. И откуда только берутся, черт их дери.

— Чего? Кто захаживает? — не поверил своим ушам Митин.

— А-а, потом сами увидите. Давай в машину, — человек махнул рукой и сам запрыгнул за руль. Автомат при этом не снял — заметил Митин.

УАЗик затрещал мотором, сразу завоняло чем-то горелым. Митин с любопытством осматривался. Вроде бы, самое обычное место, дорога через лес. А ведь здесь — уже Зона. Но — ничего зловещего, ничего таинственного.

— А кстати, я Андрюха.

— Митин.

— Михеев.

— О как, ну ладно. Тогда я Толмачев.

Машина уже грохотала по дороге. И без того было не тепло, а в открытой кабине ветер теперь продирал ледяным до костей.

— А Фотографа — не знаешь такого? — поинтересовался Митин.

— А что он вам?

— Да вот, человек один просил привет передать, если увидим.

— Это тот, что из института?

— Ага. Вы его знаете?

— Кто ж его не знает. Возит сюда вашу братию. И сам в здешних краях бывал по первости.

— А Фотограф — это кто такой ему?

Из-за грохота во всей машине и шума ветра приходилось говорить довольно громко, почти переходя на крик.

— Они вместе сюда пришли, в первых группах еще. И с ними этот Фотограф был. Я его не видел, потом рассказывали, долго про него говорили после. Кто у них он там был… слово забыл. Вроде как врач, операции делает, только не врач.

— Оператор! — подсказал Михеев.

— Ага, он.

— Ну да…

— Вот он там все у них снимал, везде ходил. А потом пошел кровососа снимать и сгинул. Искали два дня. Понятно, что ничего не нашли. Даже трупа.

— Кого-кого пошел снимать?

— Ладно, долго рассказывать, там вам на месте все расскажут. Хотя не знаю, неужели вам про кровососа никто не говорил?

— У нас тут коллега год назад уже работал. Рассказывал много чего. Но про это как-то не знаю, не слышал.

— Да как же, — встрял Михеев, — говорил. Только он много чего говорил. А еще больше помалкивал. Секретность блюдил, чтоб его с его секретностью…

— А, ну да, возможно, что год назад он просто никого и не видел. Блин, уважаю тех парней, кто сюда первыми приходили. Мужики настоящие. Вашего брата там тоже по аномалиям много пропало. Теперь-то полегче, скафандры дадут, снарягу всякую. Это вот нам, вольным, ничего спецом не полагается. А вам теперь — хоть самому кровососу в жопу лезь. С оружием знакомы?

— Нет, не доводилось. А надо?

— Это плохо. Это плохо. А то как же не надо! Первое дело тут — ствол иметь. Вам, скорее всего, пукалки какие-нибудь дадут. На собак разве что сгодится. А так, лучше бы сразу потяжелее чего взять. Могу, кстати, поспособствовать.

— Ладно, потом разберемся.

Выглянуло солнце, и остатки листвы на деревьях зазолотились на фоне холодной синевы небесных островков.

Затрещала рация. Толмачев взял переговорник.

— Да, я тут, я к Басмачу еду.

Рация в ответ что-то прохрипела.

— Экологию везу. На обратном пути тогда подскачу.

— Хр-ххр…

— Все понял, отбой.

— Хр-хр-ххр-хрр…

— Да пошел ты, — сказал водитель и вернул переговорник на место.

Машина не снижая скорости съехала с шоссе на лесную дорогу, затрясло сильнее, но недолго, уже через минуту они остановились у ветхого кирпичного строения с выбитыми окнами. Почти у самой двери в железной бочке горел костер, вокруг которого оживленно о чем-то переговаривались несколько человек с автоматами и в камуфляже, потом все дружно расхохотались.

— Ну и жопа тут… — пробормотал Михеев.

— Понятно, что не на курорт прибыли, — усмехнулся Толмачев, — только это еще не жопа, это как раз и есть курорт.

— Да уж…

— Эй, братва, к Басмачу вот приехали, новенькие!

От костра поднялся тощий, как кол, парень в синем камуфляже. Нос у парня был свернут набок.

— Ну ладно, наука, бывай, удачи!

И УАЗик, взревев, развернулся, вздымая клубы выхлопа и пыли.

— Документы надо? — спросил Михеев у подошедшего.

— Не, если сюда пропустили, значит, все в поряде.

— Да тут, похоже, всех пропускают, — заметил Митин, — сами видели.

— Всех да не всех. И вообще, не мое дело с вами возиться. Направо там дверь вторую увидите с черепом. Вот там Басмач и сидит. Найдете небось.

И он пошел обратно к костру.

— Порядки тут… — пробурчал Михеев.

Они вошли внутрь. Темный, захламленный коробками и бумагой на полу, коридор. Где-то в глубине тускло мигает лампочка. Справа точно была дверь с желтой табличкой «Не влезай, убьет!» И черным черепом.

— Юмор, однако, — усмехнулся Митин.

Постучались. Никто не ответил. Тогда Михеев толкнул дверь. За ней оказалась довольно светлая комната с застекленными окнами и электрическим обогревателем посередине. Весь пол завален разбросанными бумагами, желтыми газетами. У стены — стол, за столом осовелый мужик с измятым небритым лицом. При виде незнакомых людей даже не попытался убрать со стола бутылку водки.

— Вы Басмачев? — осведомился Михеев.

— Басманов, — равнодушно поправил мужик, — ну, вы кто сами?

— Из НИИ… — начал было Митин.

— А, да-да, — Басманов махнул рукой, чтоб не продолжал, — звонили насчет вас. Значит так, ребятки. Если ссыкотно, то можете сразу назад, а если погуляли здесь и не передумали еще, то будем определяться.

— Будем, — сказал Митин, — не зассали.

— Ну и славно. Тогда опрокинем за это дело.

И Басманов выплеснул в рот содержимое налитого до того стакана. Крякнул, довольно потер лицо.

— Значит так, ребятки. Прибыли вы в полную, еще очень даже интеллигентно выражаясь, жопу. Причем, вроде как добровольцами. А это значит, что дураки.

— Это как же… — возмутился было Михеев.

— Стоп, не перебивать покуда, — поднял палец Басманов, — не перебивать. Итак, дураки. Оба. Значит, еще не знаете, что вас тут ожидает и насколько тут дырка и в которой жопе. Отговаривать не буду, бесполезно, насколько понимаю. Но предостеречь должен. Инструктировать вас другие будут, потом сами пообтешетесь, ума-разума наберетесь, пока же вот что скажу вам, ребятки. Не суйте свои носы ни в какие непотребные места.

— Жопы, — подсказал Михеев.

— Да. Именно, — кивнул Басманов и налил в стакан, — но совать придется в любом случае, затем сюда и приехали. Только не первое время. До вас тут многие бывали, не все своим ходом назад возвращались. Иных и трупов не находили. Так что первое время не лезьте, куда не следует. Ну а сейчас — за прибытие!

И он опрокинул стакан в рот.

— Угощайтесь, — кивнул на остатки в бутылке.

— Не, мы потом уж как-нибудь, — отказался Михеев.

— Ну, хозяин барин. Только, конечно, не злоупотребляйте там. Многие по этому делу кишки в Каруселях оставили.

— Так нам куда? — поинтересовался Митин, видя, что инструктаж исчерпан.

— В «пятерку» вас, там как раз недавно отбыла группа, просили, если что, прислать.

— А что там, в этой «пятерке»? — спросил Михеев.

— Лаборатория, мил человек. Не ваш НИИ, конечно, но работы хватит.

Митин подумал, что происходит именно то, чего он как раз и опасался: нищета полевых лабораторий, пьянство сотрудников… Но, в конце концов, отсюда в любой момент успеет отбыть, если увидит, что дело того не стоит. Только нехорошее предчувствие уже свербило.

На улице раздался дружный жизнерадостный гогот.

— Так, пешком дойдете, тут недалеко. На машине туда все равно не добраться. Выйдете во двор, там ребятам скажете, что я велел… А хотя, нет, эти черти так не пойдут, — Басманов приподнялся над столом и едва не упал, но вовремя схватился за стул. Едва держась на ногах, вывалился из-за стола и извлек из соседнего шкафа бутылку водки, — Пошли вместе.

Они вышли на улицу.

— Кто в «пятерку» отведет? — зычно спросил Басманов, обращаясь к толпе у бочке.

— А сколько дашь? — раздался голос в ответ.

— Пузырь, с тебя хватит.

— Тогда два.

— Морда треснет. Потом кто будет на посту опять дрыхнуть?

— Хрен с тобой, давай за два, уговорил, — с земли поднялся все тот же человек в синем камуфляже с переломанным носом.

— Черти безрогие, — беззлобно плюнул Басманов и исчез в двери. Вернулся со второй бутылкой. — Только если кровосос тебя бухого за жопу схватит — сам виноват.

— Какие тут кровососы, не на Янтаре, поди.

— На Янтаре ты бы так глотку не драл, а шепотом «Отче наш» читал бы и подтирался, в кустиках отсиживаясь.

— Давай уже, — рассмеялся тот в камуфляже, сунул бутылки в мешок и махнул Митину с Михеевым, — пошли, ученые-моченые.

«И откуда у них такое презрение к людям, которые чего-то достигли своим умом? — подумал Митин, — сами ничем, кроме водки да баб, в свое время не интересовались, легко жили, мозги не напрягали. А теперь — будто бы мы ниже на ступеньку стоим, а не они, которые ни черта не знают, даже таблицу умножения с трудом вспоминают. Быдло. А ведь это на самом деле — все из зависти и осознания собственной неполноценности. Машину научиться ремонтировать можно, и даже дом срубить. А им и школьный закон Бойля-Мариотта не по зубам будет».

Новый проводник, похоже, и правда не был озабочен физическими законами бытия. Как только они вошли в лес, сразу скинул мешок и, звонко откупорив бутылку, забулькал ее содержимым в горло.

— Радиацию выводим, выводись, радиация, — весело мотнул он головой, отпив добрую половину.

Митин хотел было заметить, что выводят радиацию красным вином и что обычно употребляют для этих целей «до», а не «после», а он уж наверняка успел тут нахвататься частиц… Но вдруг отчетливо понял всю нелепость своих наставлений и промолчал.

«А, может, и правда такие, как я, к жизни неприспособленны. Собрался же, в самом деле, вот этому лекцию читать…»

«Вот этот» тем временем, довольно покрякивая и пошатываясь, вышагивал напролом через сухой бурелом. Митин с Михеевым едва поспевали за ним, изодрав руки и лицо вкровь.

— Ну ты потише двигал бы, — заметил Михеев, — не все ведь одеты, как ты.

— А тебе кто не велел как следует одеваться? Небось знал, что не за грибами пошел, — сплюнул парень, — а вот грибов тут этой осенью было — завались. Мы их кому только не продавали. Даже в Москву, говорят, повезли их торговать. Дурики, грибники хреновы. Из Зоны грибы!

— А совесть того, не замучает? — поинтересовался Михеев. — Людей травить.

— Ты что, шалупонь, — проводник вдруг резко развернулся и приставил к горлу Михеева нож, — меня совести учить надумал? Да я вас сейчас обоих порежу нахрен и скажу, что мутанты сховали. И ничего мне за это не будет.

— Да ладно, ладно… — примирительно пробормотал Михеев.

Митин отвернулся: что он мог сделать?

— Вот и не бухти, — парень вернул нож за пояс и зашагал еще быстрее.

Митин подумал, что вот бы сейчас ему самому в спину ножик и воткнуть бы…

Впрочем, скоро они вышли на едва заметную, но все же протоптанную тропинку, двигаться стало легче. А затем оказались перед странным металлическим сооружением пирамидальной формы, размером примерно с дом. Только вершины у пирамиды не было, там располагалась плоская площадка, на которой одиноко торчал пулемет. Как и многое в этот день, Митин видел пулемет впервые, а потому задрал голову с неподдельным интересом.

— Стой! Куда? — на площадке возник человек.

— Мы ученые, Басмач определил в «пятерку».

— А, ну тогда позвоните там, откроют, — отозвался человек и снова исчез.

У двери точно была облупившаяся кнопка, прямо над решеткой небольшого громкоговорителя. Митин нажал на всякий случай два раза. Захрипел громкоговоритель:

— Кто такие? Цель визита.

Митин наклонился и проговорил прямо в решетку:

— Два биолога, Басманов сказал, что в «пятерку» нам надо.

Что-то в двери грохнуло, она заметно отошла в сторону.

— Проходи, — сказали из решетки.

Митин толкнул дверь ногой, та неохотно и с довольно противным скрипом поддалась. Они вошли в сумрачный железный коридор, хотя внутри, кажется, было просторнее, чем ожидал Митин. Только света не хватало. Единственная лампа под потолком явно не справлялась со своей задачей.

— Ну и куда теперь? — задал Митин риторический вопрос.

— Должно быть, вперед, — и Михеев зашагал по коридору.

Впереди раздались шаги, навстречу вышло два человека в оранжевых комбинезонах.

— День добрый, — ринулся к ним Михеев, — мы только что прибыли…

— По всем вопросам к Бахтину, там дальше, на двери написано, — махнул рукой один из носителей оранжевого одеяния, — извини, братишка, недосуг пока.

И оба торопливо прошли мимо, на ходу пощелкивая какими-то приборами.

— Ну, к Бахтину, так к Бахтину, — пожал плечами Михеев.

А Митину они понравились. То ли оттого, что после грубого проводника и пьяного Басмача кто-то сказал «братишка» и извинился, то ли потому, что эти двое были трезвы и деловиты. По крайней мере, не слоняются без дела.

Бахтина долго искать не пришлось. Одна из железных дверей была приоткрыта, оттуда кто-то напевал негромким, но приятным басом.

— О, — показал на дверь Михеев, — Бахтин — написано.

Осторожно поскреблись по железу — вроде как постучались. У огромного гудящего аппарата склонился высокий человек и что-то записывал в блокнот, при этом напевая. Несмотря на шум и собственный голос, человек их услышал:

— Ага, это вы, значит. Ну что ж, милости прошу, — и широким жестом указал на стол в углу. Я Бахтин. Владислав.

Митин с Михеевым тоже назвались.

Митин решил, что, если сейчас будет предлагать водку, нужно завтра же сваливать отсюда.

— А вы кто такие будете по специальности? — поинтересовался Бахтин.

— Биологи. Больше по медицине в последнее время.

— Как так биологи? — удивился Бахтин. — У нас же тут экология.

Митин развел руками:

— Куда направили, туда мы и пришли.

— А кто направлял вас?

— Басмач… то есть, Басманов.

— Ага, ясно. Давно пора гнать взашей этого алкаша.

«Что верно, то верно», — подумал Митин, а вслух сказал:

— А что, у вас тут экопост какой-нибудь?

— Да нет, какой там. Просто у нас лаборатории по специальностям разделены. Есть еще быстрого развертывания, но они уже месяца три без дела. И хорошо. А есть универсальные. Но, насколько я знаю, биология пока нигде не требовалась. Странно, что вас вообще прислали… Странно.

— Мы подали заявку, нам разрешили. И вот мы здесь.

— О, добровольцы-энтузиасты!

— Вроде того, выходит.

— Тогда ясно, неплановые, значит. Ну ладно, пришли — так пришли, — Бахтин хлопнул себя по бедрам. «Сейчас наливать будет», — подумал Митин.

Но тот попросил документы и стал вбивать что-то в ноутбук.

Митину здесь начинало нравиться больше и больше. И даже прежнего страха перед Зоной больше не было.

— Левее подавай, левее, — в шлемофоне голос Михеева был почти неузнаваем.

— Да черт, никак не поймаю… Нос чешется… Хоть бы чесалку, как у космонавтов, придумали.

У Митина и правда нестерпимо чесался нос. В скафандре было жарко, пот ручьями лил по лицу, противно липла к телу сырая одежда.

Уже месяц они пытались поймать этот артефакт. Аномалия, казалось бы, самая заурядная. Жарка. Но замеры показывали внутри непонятные блуждающие всплески излучения. Порой они были абсолютно хаотичными, порой казались живыми, реагировали даже на приказы: вперед, вправо, назад, стоп… Это Михееву в голову пришла такая безумная идея: приказывать аномалии, и они тогда все чуть с ума не сошли, когда та вдруг начала подчиняться. Кроме того, эта Жарка никак не реагировала на Выбросы. По крайней мере, два уже пережила и никоим образом не изменилась. Одно это было не совсем обычным. Аномалии, обладающие постоянным полем, конечно, в Зоне имелись, но эта — со своими всплесками… Тем не менее, артефакта рождать так и не собиралась. Митин предположил, что блуждающие всплески — это и есть артефакты, пусть сгенерированные не совсем обычным способом, оттого и датчики не показывали никаких образований. Проверить догадку можно было только одним способом: самому влезть в огнедышащее жерло. Не в самый центр, конечно, но в областях с наименьшим действием вполне покопаться было можно. Бахтин тогда за голову схватился:

— Да вы что?! В аномалии лезут либо совсем конченные, либо пьяные. И знают, зачем лезут. А вы даже понятия не имеете, что ищете.

Тем не менее, спецснаряжение выдал.

В «глотку черту» полез сам Митин. Михеев страховал с прибором измерения поля и подсказывал, куда идти. Если обычный детектор снаружи не улавливал никаких уплотнений, оставался только один способ: искать эти уплотнения и образования, находясь непосредственно внутри аномалии. Все здесь приходилось постигать и проверять на практике, в полевых условиях; времени на гипотезы и прочую теорию порой не оставалось совершенно: объект исследования мог, например, в любой момент исчезнуть или поменять свои свойства. А могли и просто спереть. Как это было с Корнем — красивейшее образование, даже не в аномалии лежал. Растет себе дерево, а у него один из оголенных участков корня бледно так светится, фосфорирует. Больше такого Митин нигде потом не видел. А просто срубить и взять побоялись: мало ли чего… Пока бегали за измерителями — корня того и след простыл. Видимо, какой-то сталкер срезал. Хотя, как умудрился — тоже вопрос. Корень довольно толстый, твердый, как железо, а по Зоне сталкеры с топорами не ходят. Мог и из подствольника, например, шарахнуть, но следов взрыва не было. Так и остались загадкой — и сам Корень, и его исчезновение.

— Левее… Стоп. Ну что там?

Митин повел детектором вокруг себя. Приборчик разрывался от писка, показания зашкаливали и показывали не весть что: еще бы, конструкторам и в голову не приходило, что кто-то вздумает влезать внутрь аномалии, тогда как обычному человеку полагалось при малейшем писке отойти как можно дальше и благодарить детектор за то, что не дал вляпаться в аномальную зону. Экран светился зеленым, луч исправно прочерчивал сканируемую область, но заветных пятнышек на радаре по-прежнему не высвечивалось.

— Ничего, пусто.

— Тогда стой пока, сейчас прощупаю, где еще можно.

Михеев на минуту умолк. Несмотря на замкнутую систему дыхания, легкие обдавало горячим, вокруг мельтешили белые искры, то и дело из трещин в земле с шумом вырывались столбы огня. Порой из-за раскаленного марева невозможно было рассмотреть ничего даже в двух шагах от себя; впрочем, смотреть особенно не на что, все, что здесь когда-то было, давно сгорело и рассыпалось в пепел. Только выжженная земля, вся в крупных трещинах и разломах, раскаленные камни. Даже в самых слабых областях температура держалась на отметке плюс восемьдесят, сколько же тогда было в центре… Если б не скафандр и не Капля в подсумке…

— Так, давай на десять направо, там метровая площадка есть свободная, — прошумело в шлемофоне.

Митин сориентировался по детектору и двинулся в указанном направлении.

— Стоп.

Он сразу остановился, как вкопанный.

— Что здесь? Опять пусто?

— Да, ничего. А что с импульсами?

— Сегодня наша малышка молчит, никаких признаков.

— Ну так поприказывай ей, что ли…

— А я что, дурак, что ли, не пробовал? Молчит, черт ее задери.

— Тогда наверняка ничего сегодня не обнаружим.

Пот крупными каплями скатывался с бровей, нос зудел — будто разрывался изнутри чем-то живым. Представилось, как оттуда, из-под кожи, старается вылезть какое-то насекомое, острыми жвалами разгрызает плоть… Лучше б не представлял. Зачесалось совсем уж зверски, прямо раздирало. От этого накатывало раздражение, хотелось плюнуть на все, сбросить этот чертов скафандр и раздирать, раздирать ногтями кожу — до самого мяса, или побежать к Михееву, прямо через всю аномалию. До него — рукой подать, каких-нибудь метров десять, а идти будешь еще добрую четверть часа.

— Если артефакты там рождались, то никуда же они не делись, — захрипел голос Михеева, — не схабарили же их.

— А черт их знает, вдруг какой-то сталкер ночью приперся и стащил все.

— Ну уж…

— Да знаю, знаю, что никуда не могли деться. Но очень уж эта аномалия… не такая, как все. Может, она их рождает, а потом и растворяет.

— Все возможно. Так что придется ждать импульсов.

— И сколько ждать прикажешь? У меня воздуха на час, не больше.

— Тогда еще минут пятнадцать — и назад.

— И тут торчать, что ли, до нового сигнала?

— Жучок поставим. А там хоть посреди ночи просигналит — сразу сюда.

— Посреди ночи тебя никто сюда не проведет.

— Как твой нос, кстати?

— Ох, не говори, я его отрежу, когда вернусь.

— А ты красиво смотришься отсюда: горишь весь…

— Кончай. Куда идти?

— В метре от тебя есть еще островок, но между вами плотно очень, не проскочишь.

— Никак?

— Никак. Прыгать не вздумай: сгоришь сразу.

— Ясно, не дурак.

Митин еще раз повел детектором. Нет, ничего не нарушало ровного свечения радара. Видимо, придется ждать появления импульсов.

— Тогда ставлю жучка и возвращаюсь.

— Добро.

Митин извлек из сумки сканер в жаростойком корпусе. Выдвинул антенну. Загорелась лампочка активации. Теперь, если аномалия родит артефакт, прибор сразу же сообщит на пульт. Ну а там — дело техники.

— Вот так… — пропыхтел Митин, установив сканер между двух камней, — теперь веди меня назад.

Минут через двадцать он сделал шаг из аномалии.

— Ну, мужики, я такого еще никогда не видел! — восхитился проводник, — чтоб в Жарку своими ногами…

А Митину было не до восхищения. Как только оказался в безопасности, скинул шлем и долго-долго чесал, тер, драл, раздирал, до крови — свой нос.

Сканер сработал через несколько дней, под утро, часа в четыре. Дежурный разбудил Митина, а тот Михеева:

— Ожила наша Жарка, пора навестить.

— Проснулась, блин, не могла еще часика два подождать. Сама несколько дней дрыхла, теперь другим поспать не дает.

— Это точно…

Разбудили Толика. Тот сразу схватился за голову:

— Ой, башка моя, башка-а-а…

— Нечего стонать, похмелим. Но потом. А сейчас надо опять в ту Жарку.

— Ну раз потом — так потом, — простонал Толик, сползая с лежанки, — ради того, чтоб посмотреть еще раз, как живой человек в аномалию лезет, я согласен и на потом.

— Давай, туда еще дотопать надо.

Пока собирали снаряжение, укладывали жароустойчивый комбинезон, Толик успел где-то перехватить свой «завтрак».

— Ты нас не заведешь часом куда-нибудь, — засомневался Митин.

— Если заведу, то можете меня уволить, — усмехнулся Толик.

— Давно пора, — сказал Михеев. Беззлобно, впрочем. Бородавка был хорошим проводником, хотя, конечно, и водилась за ним слабость к спиртному, но обязанности свои всегда выполнял на «отлично».

Майское утро приятно наполнило грудь прохладным цветочным запахом. Митин невольно замер, вдыхая его свежесть:

— Хорошо…

— Подышим, еще подышим, — пообещал Михеев, — надо идти. Завтра встанем с утра пораньше и подышим вместе.

— Ну нет уж, завтра я буду отсыпаться, — сказал Митин, на ходу проверяя табельный пистолет.

— Да, весна… — не смог удержаться от восхищения и Толик, — а вот я, пожалуй, завтра подышу. И на Охладитель теперь бы с удочкой…

— Сомов собой кормить? — усмехнулся Михеев.

— Там не удочка, там из подствольника их впору, — сказал Митин.

— Ну, это я так, размечтался, вообразил себе, конечно… — улыбнулся Толик, — часто вот так думаю: накопить вот так тут деньжаток — и свой домик на бережку купить.

Они шли в утренней полутьме, вдыхая цветочный запах и вслушиваясь в шорохи ветра. Полкилометра можно было идти, не напрягаться: дорога чистая. А вот дальше…

— Стоп! — Толик поднял руку, его автомат был уже на боевом взводе.

Митину тоже показалось, будто в темной листве что-то мелькнуло. Он выхватил пистолет, но Толик уже полоснул по зарослям из автомата. Кто-то отчаянно заверещал, со страшным шумом пронесся прочь, ломая ветки.

— Вот так-то, — удовлетворенно сказал Толик и вернул автомат на предохранитель.

— Кысь, — заметил Михеев.

— Хорошо, что одна, а то вот так налетят всей стаей…

— Кыси — и в стаи? Где это видано, — усомнился Митин.

— Существуют же львиные прайды, — возразил Михеев, — тоже кошки, между прочим.

— Пока тут болтаем, Жарка нас не дождется, — Митин поудобнее перехватил чехол с комбинезоном.

Толик еще несколько секунд прислушивался к шороху листьев, а потом побежал догонять ушедших вперед ученых.

Остаток пути проделали без приключений. Когда подходили к Жарке, совсем рассвело. Аномалия еще издали будто приветствовала людей, вздымая огненные колонны. А, может, угрожала.

— Потрясающе… — не удержался Митин.

— Что-то она сегодня разыгралась, — заметил Михеев.

— Да… Может, импульсы?

— Может.

Они подошли к выжженной площадке метров десять в поперечнике. Кажется, здесь можно было переждать самую морозную зимнюю ночь — настолько жарко дышала аномалия. Митин начал натягивать защитный костюм.

— Жабры заправил? — поинтересовался на всякий случай Михеев.

Митин молча кивнул. Он теперь был сосредоточен, даже хмур. Толик же, напротив, с беспечным любопытством наблюдал за приготовлениями, сидя на корточках. Михеев раскладывал приборы.

— Есть импульсы, — сообщил он.

— Мощные?

— Нормальные. Бегают. Если там что-то есть, оно к тебе само прибежит, далеко отходить не придется.

— Если что-то есть… — машинально протянул Митин.

— Слушайте, — вдруг заволновался Толик и даже вскочил, — а если это полтеры внутри шуруют? Они же тоже, говорят, как молнии шаровые, летают…

— Не говори ерунды, какие полтергейсты в Жарке? — сказал Михеев.

— Ну, сами тогда смотрите…

И Бородавка снова принял созерцательную позу на корточках.

Митин тем временем натянул комбинезон, захлопнул стекло на шлеме, включил детектор.

— Дышишь как? — спросил Михеев. Новые скафандры автоматически включали систему автономного дыхания при закрытии шлема, но уточнить было не лишним.

— Нормально. Слышимость?

— В порядке.

— Ну, ни пуха!

— Иди ты к черту.

И Митин стал входить в аномалию.

Как и в прошлый раз, сначала немного повело в сторону, зашатало, но система стабилизации сработала на «отлично». Вокруг зароились искры, воздух со всех сторон окрасился багровым. По всем мыслимым законам физики, ни одно живое существо не могло войти внутрь аномальной зоны и уж тем более пробыть там добрых часа полтора. Будь ученый без защитного снаряжения — его тело, мгновенно охваченное пламенем, уже корежилось бы в страшных конвульсиях, а в следующую секунду останки повело бы в разные стороны, швырнуло в самые языки пламени, завертело в струях гравитации, еще через полминуты обугленные, выжженные насквозь кости болтало по растрескавшейся земле, а затем рассыпало в бурый пепел, гравитацией выбросило наружу, ветром разметало по округе. И — будто не было человека. Совсем. В Зоне люди порой исчезают бесследно.

— Отлично. Вошел. Куда теперь?

— Шаг влево, — затрещало в шлемофоне.

Митин сделал шаг.

— Стоп. Теперь на пять вправо, вперед. Стоп. Идет импульс. Жди.

Митин вперился в прибор и внутренне напрягся. Если сейчас детектор не покажет артефакта — все старания насмарку. Конечно, будут потом и другие предположения, но всегда жаль отвергать стройную, красивую версию, которая может объяснить если не все, то многое…

— Идет, идет, жди. Что-нибудь видишь?

— Нет. Ничего.

— Идет, идет! Прямо на тебя!

И тут Митин увидел. Впереди полукругом выстроились и плясали маленькие тусклые огоньки. Но это были не искры — он сразу понял. Пригляделся: где-то он уже это видел, где-то уже видел… И вспомнил: сон. Давно уже, даже задолго до поездки в Зону, однажды приснилось поле из таки же тусклых огоньков-комочков. И еще там были существа с хоботами…

Нехорошее предчувствие сжало грудь. Митин понял, что сейчас должно что-то произойти. Но он стоял, наблюдал за этими вытанцовывающими комочками, они гипнотизировали его, не давали пошевелиться.

— … видишь? Они вокруг тебя, — внезапно прорвался голос Михеева — словно в сон из реального мира.

— Да, я вижу. Здесь огни, — сказал Митин и посмотрел на детектор. Прибор показывал россыпь артефактов, точно в местоположениях огоньков.

— Что за огни? Какие огни?

— Не знаю, это артефакты. Они движутся, как живые.

— Попробую им приказать. Если это и есть наши импульсы, то они отзовутся.

Михеев умолк, а огоньки вдруг завибрировали сильнее, а затем собрались в единую шевелящуюся кучу.

— Ты велел им собраться?

— Да. Работает? Работает?!

— Да.

— Не может быть. Что, что ты видишь?!

— Это потрясающе. Жаль, сюда камеру не пронести, ты бы увидел сам…

Огоньки мерцали тускло-землистым оттенком, ритмично колыхались, будто дышали, изредка вздрагивали, как от прикосновения.

— Если бы я сошел с ума, я бы подумал, что они живые, — сказал Митин.

— Вот мы и посмотрим. Сейчас подгоню к тебе, попробуй взять одного.

— Только не переусердствуй. А то боюсь, набросятся.

— Немного придвину, совсем немного. Ты стой на месте, никуда, у тебя впереди сильное поле.

— Понял.

Сзади затрещало. Митин не сразу понял, что это автоматная очередь. Раздались крики, потом в спину ударило раскаленным, обожгло, перехватило дыхание, опрокинуло на землю. Ногу повело в сторону, словно что-то ее затягивало, затягивало… Остатками сознания Митин понял, что это аномалия тянет внутрь, из последних сил отвел ногу назад. А потом уже ничего не помнил.

Пришел в себя от резкой боли во всем теле. Горело буквально все тело, будто было без кожи. Митин попытался встать, но перехватило дыхание, рот моментально наполнился кровью. Перед глазами плыло огненное марево, воздуха не хватало. Он все еще лежал в аномалии, и только остатки воздуха в баллонах поддерживали жизнь, хотя дышать, кажется, было совершенно невозможно, раскаленный воздух обжигал легкие, нос, горло… Но нужно было во что бы то ни стало подняться и выбраться. Подняться и выбраться.

— Эээй… — выдохнул он, но тут же захлебнулся новым сгустком крови.

В шлемофоне было тихо. Что-то случилось снаружи, на помощь рассчитывать не приходится. Только на самого себя.

Подняться и выбраться.

Он все же приподнялся на четвереньки и сделал первый ползок. Кожу обожгло пронзительной болью до самого мяса, но закричать не получилось: не хватало воздуха. Оставалось стиснуть зубы и продолжать сантиметр за сантиметром преодолевать те несколько метров, что отделяли от границы аномалии.

Так, теперь немного левее, в прошлый раз было на десять вправо, значит теперь… Нет, было на пять вправо. Или все-таки на десять? Нет, на пять, точно на пять. Теперь влево надо. Надо подняться и выбраться.

Из носа выплеснулся порядочный сгусток крови, Митин закашлялся. Что-то захрипело, захлюпало в легких, ближе к спине. Он помнил, что стреляли. Значит, там сейчас пуля. Лучше бы сразу уж…

Нет, нельзя так говорить. И думать нельзя, иначе не доползти. Доползти и выбраться. Доползти. И выбраться.

Теперь надо вправо. Совсем немного вправо. Если еще жив, значит, он все правильно делает. Пока правильно.

Осталось несколько сантиметров.

Как же невыносимо болит внутри.

Как прожигает кожу.

Дышать.

Дышать.

Дышать нечем.

Но, когда глаза окончательно застило горячим маревом, он перевалился через выжженную границу, ватными пальцами вслепую откупорил шлем. Холодный воздух охватил опаленное лицо, забился в разорванные легкие. Митин снова закричал, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Он едва не потерял сознание, но усилием воли заставил себя вернуться в реальность, понимая, что может больше не очнуться. Сквозь огненный туман увидел два тела, распластанные на траве, — Михеев и Толик. Обломки оборудования. Только бы КПК уцелел.

Превозмогая невыносимую боль, Митин кое-как дополз до тела Михеева. В кармане у того нащупал наладонник и включил общую экстренную.

Он лежит на животе. Качаются перед глазами чьи-то ноги. Тело по-прежнему горит, но уже не так невыносимо. Шевелиться лень. Ноги рядом все время качаются и качаются. Его куда-то несут на куске брезента. Скафандра уже нет, но так не хочется шевелиться, чтобы осмотреть свое тело.

— Лежи, лежи, — незнакомый голос, — теперь будешь жить.

— А как…

Но горло будто петлей перехватывает, под лопатку врезается раскаленный лом.

— Сейчас подремонтируем, будешь новее прежнего, — это голос Сергеича — хирурга. Если Сергеич, то все хорошо, этот на ноги и труп поставит. Оголенную спину то холодит, то охватывает кипятком. Что-то там, на спине, сейчас делают. Снова приходят в голову мысли о Михееве и Толике. Но больше он спрашивать не решается, иначе опять потеряет сознание от боли.

— Не засыпает…

— Коли еще.

— Выдержит?

— Должен. Сердце молодое.

Кажется, велят в таких случаях считать до десяти.

— Один, два… — одними губами начинает считать Митин, — пять, шесть, восе… шесть, два, ше…

Все тело туго перебинтовано, противно пахнет. Боль теперь тупая, ноющая. Должно быть, накачали анальгетиками. Ничего, это хорошо. Боль можно перетерпеть, можно подумать о чем-то другом — и тогда на какое-то время почти не больно.

Так, что было? Он видел эти огоньки в аномалии, потом раздались выстрелы. Потом его ранило. В спину. Михеев и Толик — что с ними? И спросить не у кого.

Митин попробовал приподняться, но тугие повязки сдавили тело, кожу снова пронизала жгучая боль, охватил озноб. Он едва слышно застонал. Но никто не появился. Митин один в палате — маленькой комнатке с низким выбеленным потолком. Сбоку возвышается капельница, но шланги болтаются отдельно, стало быть, пока не капают. Очень тоскливо и неудобно лежать в одной позе, смотреть лишь в потолок. Окно, должно быть, за спиной. Надо будет попросить, чтоб передвинули кровать — хотя бы на облака можно будет смотреть, прикидывать, на что те похожи.

А стены тут старые, облупившиеся. Наполовину выкрашенные синим. Сверху — белый потолок. Типичная советская больничка, это не современная клиника, нет. Напротив ног впереди — желтая дверь. Когда-нибудь она распахнется, впуская вестника снаружи, вестника определенности: что вообще было, что с Михеевым и Толиком.

Он лежал и лежал, прислушивался к пульсирующей боли в разных участках своего тела. Черт, когда же принесут новую дозу анальгетика? Стал рассматривать тени и выпуклости на стенах. Некоторые напоминали горы, некоторые — причудливые растения, были и похожие на лица — удивленные, с раскрытыми ртами, зажмуренные, страшные. Неудивительно, что многие начинают видеть лики Христа и святых во всех этих бесформенных пятнах. При желании, там можно узреть все, что угодно. Религиозный человек непременно увидит что-то из Писания. Человеческий мозг вообще настроен так, чтобы отыскивать лица в любом бесформенном образовании. Говорят, это помогает адаптироваться к незнакомой ситуации. Забавно: где только не видели лик Христа — и на блинчиках, и коре деревьев, и на пыльных пятнах… А что-то Христа больше не сделалось, и мир по-прежнему продолжает творить зло. Прежде на месте проявившихся ликов возводили храмы, а теперь выкладывают «фотки» с ликами в Интернет, на всеобщую потеху. Но верно и то, что святые лики на блинчиках не остановят пулю, летящую в грязную беженку.

Подумал про пулю — и под лопаткой резануло. Нет, надо про что-то другое думать.

Начал считать до тысячи, потом дошел до двух тысяч, до трех. Затем мысли стали путаться, числа сбиваться. Потянуло в сон, но он подумал, что, если выспится теперь, то проведет долгую тоскливую ночь без сна, и усилием воли стряхнул дремоту, продолжил счет. Когда дошел почти до десяти тысяч, дверь в ногах заскрипела, приоткрылась.

Возникла медсестра в непостижимо коротком халате и, кажется, без юбки. Митина всегда интересовало: зачем они так делают? Хотя бы брюки надевали, что ли. Или нарочно больных дразнят…

Впрочем, боль была такая, что никакого возбуждения или хотя бы волнения он не почувствовал.

— Да вы очнулись уже, — она не без удивления приподняла подведенные брови, — у нас с такими ранами неделю без сознания лежат.

— А что у меня… — тут Митин закашлялся, внутри захрипело, забулькало, и он не договорил.

— Вот доктор придет на осмотр, с ним и побеседуете.

— Когда… — только сумел просипеть Митин.

— Только завтра, теперь завтра утром.

Больница вполне соответствовала советским стандартам как внешне, так и по организации деятельности. Впрочем, важно было не это.

— А с… — он сглотнул комок тесного воздуха, — остальными что?

— Я ничего не знаю, я только вам укольчик сейчас сделаю, чтобы вы поспали. Завтра обо всем и поговорите с Азамом Юсуповичем.

Митин понял, что пока ничего узнать не получится. Только попросил двойную дозу снотворного, но медсестра посетовала на строгую подотчетность медикаментов и сделала только один укол. Ушла. А он еще с полчаса лежал, совершенно без мыслей, без движения. Как-то незаметно провалился в тяжелый сон — как будто оглушили.

Проснулся среди ночи. Даже не мог посмотреть, который час. Голова гудела, во рту словно провели наждаком, хотелось пить. «Хоть бы бутылку с водой догадались поставить, — подумал он, — а то придется будить дежурного. Хотя, вряд ли кто услышит. А и услышит — никто не поднимется. Придется до утра терпеть». Потом подумал, как будет ходить в туалет. Ни катетера, ни утки.

«Вот обгажу им все простыни — пусть в следующий раз сами думают».

С такой мыслью снова упал в забытье без сновидений.

— Рома, Ромочка… — кто-то тряс его за плечо.

Митин приоткрыл глаза. Совершенно незнакомое женское лицо. Откуда она знает его имя? Ах да, он же в больнице, а в карте все и написано. Только ласковость эта ни к чему, лишне как-то.

В ответ он только простонал, давая понять, что слышит.

— Сейчас Вас доктор смотреть будет.

Ага, значит, этот Юсуп сподобился таки снизойти до рядового больного.

В эту минуту вошел невысокий, пожилой плотный мужчина с заметной проседью в угольно-черных волосах. Почему-то всем своим видом сразу располагал к себе.

— Ага, — приветливо кивнул Митину, — мне сказали, что вчера в себя пришли, это хорошо, это хорошо.

— Я все еще в Зоне? — Митин едва разлепил растрескавшиеся губы и добавил. — Пить дайте.

— Юля, воды принесите.

Медсестра продефилировала по палате в сторону двери. На этой хотя бы юбка была, только такого размера, что мало отличалась от пояса. Только и могут, что жопой вилять, а о себе мнения такого — будто и правда модели. А на деле — дальше медсестер с обоссанными утками не годились никуда. И желание быть красивой тут не при чем, это вызов. Только кому и зачем? Голыми ногами больным людям, которым самим до себя только и есть дела? Или надеются при помощи этих ног продвинуться дальше утконоски?

— Нет, не в Зоне, в госпитале, в Киеве. А меня зовут Азам Юсупович, — голос у врача был низкий, бархатистый.

— А зачем в госпитале? Я же не военный.

— Не военный госпиталь, а для Зоны специально, — пояснил доктор, — впрочем, это не важно. Важно то, что…

— С остальными что? — перебил его Митин.

— Ваш коллега погиб. Сожалею, — прямо ответил врач. Видимо, не раз приходилось ему давать подобные ответы.

— А Толик?

— Ваш проводник жив, он здесь находится, только в другом крыле. Если хотите…

Митин только помотал головой. Значит, Сережка погиб. Умер. Интересно, только теперь подумал о нем по имени. А то все Михеев да Михеев.

— Кто стрелял в нас?

— Не знаю, меня это не интересовало. Вас доставили в ужасном состоянии. Ожоги, пулевое ранение в легкое. Нужно было спасать, а не расследование проводить.

— Да, вы правы… Скоро я поднимусь?

— Пока сказать трудно, но месяца два у нас точно отдохнете. Как перевязка? Сильно болит? Не слишком туго?

— Нормально. Скажите, чтоб двойную дозу снотворного кололи. Скучно тут. И болит все. Болит все.

— Хорошо, — неожиданно согласился доктор, и Митин понял, что ничего тот не скажет. А спорить бесполезно.

Пришла медсестра со стаканом воды. Митин приподнялся, в тело будто впились бритвы, но он не обращал на боль внимания, жадно осушил пересохшим ртом весь стакан.

— Еще…

— Принесите бутылку, литра три. У вас есть такая большая, пластиковая, например?

— Найдем, Азам Юсупович.

— Вот и славно.

— И давно я тут?

— Две недели почти. Вас едва-едва успели вытащить. Часом позже — и лежали бы Вы сейчас не здесь.

Две недели! Митин на самом деле ужаснулся. А ведь кажется, что все случилось только вчера. Две недели выпало просто так. То-то странно ощущать волосы под носом. Должно быть, целая борода образовалась теперь.

— Когда смогу встать?

— А Вы куда-то торопитесь? — ласково улыбнулся Азам Юсупович. — На Вашем месте я бы Бога благодарил, что вообще сейчас в мягкой постели и в полнейшей безопасности.

— И Вас.

— Что меня? — не понял врач.

— И Вас благодарить нужно.

— Ну… — Азам Юсупович довольно мотнул головой, — работа такая.

Принесли воду. Митин припал к горлышку и пил, пил, пил, впитывал каждой клеточкой высохшего рта — воду. Наконец, отвалился в сторону, наполовину опустошив бутылку, булькая переполненным желудком.

— Черт, вот теперь можно жить…

— И нужно жить, — подхватил доктор, — ну, а теперь посмотрим Ваши ноги.

Лето прошло в бинтах. От постоянных перевязок начала отслаиваться кожа. «Это хорошо, — говорил Азам Юсупович, — новая вырастет. Прежняя все равно никуда не годилась». И это было правдой. Покрасневшая, шелушащаяся, она отваливалась кусками. Бывали ночи, когда Митин от боли не мог сомкнуть глаз ни на секунду. Но случались и редкие дни, когда боль отступала, чувствовался прилив бодрости. И тогда хотелось поскорее выбраться из этих выкрашенных в синее стен, сбросить сдавливающие тело повязки, как следует отмыться — и прочь отсюда, на свободу, домой.

Но практически все лето не разрешали даже бриться: обожженная кожа восстанавливалась медленно. Тем не менее, Митин давно ходил без костылей, стараясь не обращать внимания на боль, каждый день совершал прогулки — сначала по больничному коридору, потом выбрался и в больничный дворик. Смотрел, как теряют краски августовские листья, как постепенно обрастают красно-желтым ковром дорожки. Однажды мимо больницы прошла ватага ребятишек с ранцами и цветами, и Митин понял, что наступила осень. А он даже не смотрел в календарь, чтобы не испугаться проведенным тут неделям.

Странно, но думать об огнях в аномалии, об артефактах и образцах здесь — не хотелось. А он и не заставлял себя. Было сонно и почти безмятежно. Он даже подумывал над тем, как бы оставаться в больнице подольше.

Но однажды повязки сняли, а новых не приготовили.

— Теперь будешь просто так ходить, — сказала медсестра на перевязке.

Стало ясно: до выписки осталось совсем немного.

Наверху серые стаи кружились в ледяной синеве, а внизу задумчиво шуршали опавшие листья. Нужно было принимать решение, но Митин все медлил. Здесь так спокойно и можно неспешно жить размеренным существованием больничного быта. Он уже знал, какое примет решение, но боялся признаться себе и каждый день оттягивал решающий момент, когда нужно будет приводить веские причины и доказывать своей второй половине, что имела отношение к разуму, правильность принятого решения.

— К черту все, — сказал он однажды вечером громко и вслух, — к черту доводы и расчеты. Я просто это сделаю.

Курившие неподалеку мужики с удивлением посмотрели на него, а он поднялся со скамейки и твердо пошел в свою палату. Этим вечером Митин так же твердо решил: он вернется в Зону.

Это было не какое-то спонтанное решение, принятое однажды под действием чувственного порыва, но и не холодным расчетом; просто он знал, что по-другому не будет, и подчинялся неизбежному.

— Я не хочу ничего доказывать, я просто это делаю, — говорил Митин знакомому сталкеру, который изредка заглядывал к нему в палату.

Сталкер понимающе кивал головой, доставал папиросу и курил в открытое окно. Вдвоем они молчали, но понимали мысли друг друга лучше, чем если бы доверяли словам самое сокровенное. Безмолвный собеседник Митина сам каким-то чудом едва спасся от кровососа. Когда тварь уже прижала жертву к земле, вонзила щупальца, подоспела группа «тяжелых» и отбила жертву. На память сталкеру осталась дюжина грубых рубцов на груди; и голова самого кровососа.

— Сам туда не вернешься?

Сталкер медленно качал головой:

— Два раза судьбу не испытывают.

— Я не испытываю. Просто не знаю… и не тянет туда даже. Это не то… Просто знаю: мне там нужно быть. Понимаешь, нужно.

Сталкер понимал.

Несколько раз заглядывал Толик. Весьма обрадовался, когда узнал, что Митин возвращается в лабораторию.

— Ты потом на старое место? — поинтересовался Митин.

— Да, у меня без вариантов.

А потом того сталкера — собеседника Митина — выписали. В последний вечер тот был так же молчалив, но, пожимая на прощанье руку, сказал:

— А знаешь, не возвращайся туда.

Митин неопределенно повел плечом.

— Нет, ты не понял, — сталкер не отпускал руки Митина и твердо смотрел ему в глаза, чего никогда до того не случалось, — Ты не понял. Ты не вернешься. Я вижу. Я видел многих, которые навсегда остались там. Ты тоже останешься.

— Возможно. Но я буду осторожен.

— Хорошо. Только вспомни, если что: судьбу не испытывают два раза. Она этого не любит.

Через несколько недель, находясь на КПП Лелев, Митин почему-то вспомнил тот самый вечер и слова сталкера. Даже показалось, будто повеяло прохладой из открытого больничного окна. Но это был сквозняк из неприкрытой двери автобуса. Стояли уже полтора часа, никак не давали «добро» на въезд, что-то не в порядке с путевками. Митин вспомнил, как легко пропустили их в первый раз. Что-то изменилось в Зоне за это время, или всего-навсего дежурный дотошный попался?

— Совсем близко, — сказал сосед Митина, ни к кому не обращаясь.

— Что? — машинально переспросил тот.

— Станция совсем близко.

— Да…

— На пол, живо! На пол! И не высовываться! — в автобус ворвался человек в военной форме и противогазе.

— А что?.. — начал кто-то вопрос, но тут совсем рядом полоснуло очередью, и все, кто был в салоне, без лишних разговоров попадали на пол.

— Накаркал, — сказал сосед.

Митин посмотрел на его побелевшее лицо и поймал себя на том, что нисколько не боится. Тогда почему он лежит? Все правильно: чтобы сохранить сою жизнь. А еще — чтобы не мешать военным. Что это: нападение?

Со стороны шлагбаума застучало с сухим металлическим отзвуком. Митин понял, что это пулемет. Потом рявкнул мотор, завибрировала земля. Но, кроме грязного пола автобуса, он ничего не видел. Нет, только не скотом, покорно привезенным на убой.

Митин поднялся.

— Ты что? — окликнул его сосед.

Ученый только отмахнулся.

У открытого шлагбаума с обеих сторон дороги сгрудились вооруженные солдаты, а мимо них, тарахтя моторами, проходили замызганные БТР. Это от их тяжелого хода вибрировала земля. Митин насчитал шесть штук. Солдаты на ходу прыгали на броню, и машины набирали скорость, уходили дальше, туда, где чернел лес. Некоторые уже начинали вести огонь из спаренных пулеметов. Со стороны леса накатывали звуки перестрелки.

«Не испытывать судьбу два раза», — опять вспомнились слова сталкера. Наверное, стоило бы снова лечь и вжать себя в пол. Только тонкая автобусная стена не спасет от пули. Могут добрую половину положить одной очередью, не говоря уж о том, если в салон залетит граната.

— Пошли! — прокричал Митин прямо в побелевшее лицо соседа.

Тот вытаращил бессмысленные глаза и только мотал головой. Совсем близко грохнуло, в окне справа вырос черный дымовой столб, посыпались стекла.

— Поубивают всех, надо выходить! — закричал Митин на весь автобус. Но никто не пошевелился, только спины бугрились на полу.

— Ну и черт с вами, как хотите, — Митин побежал прямо по спинам, оказался на улице и кинулся за кирпичную стену какого-то строения. Оглянулся на автобус. Тот стоял на хорошо простреливаемом месте, прямо по центру дороги. Эх, водила, хоть бы за укрытие отогнал.

«А что если испытать, — мелькнуло в голове, — Все равно ведь всех положат».

Но он так и не мог собраться в решимость — оторвать себя от стены и пробежать этот десяток метра по открытому пространству.

«Да и ключи теперь наверняка у шофера. И что я — они сами отказались уходить».

А впереди грохотало, выстрелы теперь слились в беспорядочную трескотню и стук. Совсем близко от автобуса брызнули обломки асфальта — туда легла очередь. Подбежал, такой неуклюжий в своем защитном снаряжении, снайпер; якут ли, казах или кореец — сквозь прорезь в маске только узкие глаза видно. Подбежал, даже не взглянул на Митина, проверил винтовку, лег на асфальт и замер. Сделал два выстрела, поднялся и затрусил на противоположную сторону дороги.

«А место ведь пристрелянное, сейчас сюда по снайперу долбанут», — вдруг понял Митин. Он отбежал подальше и улегся за деревом. И вовремя: как раз в том самом месте, где только что стоял ученый, вспыхнул багровый язык пламени. Затем точно такой же возник немного поодаль, за ним еще…

— Вылезай! — заорал Митин, но что он теперь мог поделать…

В следующую секунду новый язык полыхнул у самой двери автобуса, потом грохнуло так, что земля под животом задрожала. Черно-красный гриб вздулся из капота, тяжелую машину опрокинуло, отбросило на несколько метров и опустило на смявшуюся крышу. Из салона змеились языки темного пламени.

Митин в бессилии хлопнул кулаком по земле. Что, что он мог сделать?! Нет, он мог. Он мог, мог попытаться отогнать автобус прочь от этого места. Но испугался. А кто бы не испугался?

Снайпер, видимо, снова сменил позицию и теперь вовсе исчез из вида. Откуда его только вынесло. Не иначе как черти принесли.

Митин лежал на ледяной земле и прислушивался. Бой то приближался, то откатывался дальше, но не стихал. Нападение совершили явно не рядовые бандиты — те никогда не попрут на военный КПП, будь хоть до невменяемости накачанные наркотой. И что вообще нужно нападавшим? И зачем у того дерева такие черные ветки? И БТРы наверняка ведь неспроста ввели?.. Вопросы лишь на секунду возникали в разгоряченной голове, а потом бесследно исчезали, не требуя ответа. В висках тяжело стучал пульс, в животе свернулся страх, мысли путались.

Над ним пробежали ноги в тяжелых армейских ботинках. Много ног. Вдруг чьи-то сильные руки подняли над землей, в лицо дохнуло перегаром:

— Ти хто? Що тут робиш?

— Что? — не понял Митин.

— Що розлігся? Рухай звідси. Застрелять!

Последнее слово резануло по нервам. От него отдавало болью и страхом. «Застрелят…»

— А куда?..

— Там в казарми… А!.. — солдат махнул рукой и побежал догонять товарищей.

Митин ясно понял, что и правда нужно спрятаться. Заварушка, видимо, оказалась намного серьезней, чем предполагалось. Вот и дополнительные силы стягивают. Вертолетов еще не хватает… Сейчас ракетами всех поразметало бы — и своих, и чужих.

На какое-то время вернулась четкость мыслей и расчет. Он обогнул бетонную стену и, пригнувшись, стараясь постоянно находиться за какими-нибудь укрытиями, затрусил на полусогнутых по дворику КПП. Где находятся казармы, он не знал, но побежал в сторону длинных одноэтажных строений. По крайней мере, хоть какую-то охрану там можно было найти. Несколько раз у самого уха взвизгнуло, щелкнуло о стену, обдало кирпичной крошкой. Были ли пули случайны или стреляли прицельно, Митин тогда не думал — он просто бежал, передвигал ногами, хватал ледяной воздух пересохшим ртом — и бежал. Только когда засел за баррикаду из мешков, всем телом почувствовал расслабленную холодную дрожь страха: его ведь только что едва не убило…

И что он тут делает, ученый, который приехал во вполне мирную зону экологического бедствия, со вполне миролюбивыми и благими намерениями — помочь разобраться в происходящем здесь, найти, наконец, выход, чтобы всем, всем стало лучше? А вместо этого неизвестные ублюдки ловят его на прицел и спускают курок, чтобы — убить. За что? У него даже оружия нет. Он приехал с целью помочь, но вынужден, будто на войне, пригибаться от пуль, смотреть на взрывы и слушать стрельбу, прятаться за баррикадами.

По дороге, дыша солярным дымом, прогудело еще две бронемашины. Сбоку бежали громадные мужики в неизвестной Митину форме. Землисто-стальной камуфляж, вместо лиц — тонированные стекла забрал. Никаких знаков отличий, никаких шевронов или нашивок. И от этого сделалось совсем не по себе. Если уж таких начинают задействовать… С другой стороны, возросла уверенность, что скоро все закончится, надо только пересидеть и немного подождать.

Топот тяжелых ног и гул моторов удалился, бой начал заметно откатываться. И с каждой минутой все дальше. Должно быть, эти новые бойцы, в самом деле, сыграли свою решающую роль.

Когда выстрелы отдалились настолько, что лишь эхом изредка отдавались в лесу, Митин поднялся из-за баррикады. Он двинулся обратно по направлению к КПП, решил дождаться того, кто решит его дальнейшую судьбу здесь. Вся группа в автобусе погибла — в этом не могло быть сомнений, в полыхающем жерле никто не мог выжить. Митин хотел подойти и удостовериться в этом, но не решился осматривать обгоревшие останки. Да и со стороны автобуса шел такой тошнотворный сладкий запах горелого мяса, что, когда порывы ветра приносили обрывки черного дыма в сторону КПП, Митин невольно зажимал нос.

Но его все-таки вырвало. Скрученный в жгут желудок до последней капли выдавил из себя все содержимое, но еще некоторое время приторный дым заставлял живот содрогаться в конвульсиях: Митин понял, что так пахнет человеческое сало.

Когда спазмы утихли, ученый поднялся в здание КПП. Внутри посреди вороха бумаг в луже крови лежал труп в форме военного чина. Через разбитые стекла прорывался ледяной ветер. Смотреть на мертвеца ученому не хотелось, он вышел обратно на улицу и опустился на ступеньку. Было тихо. Подумалось, что лучшего момента для какого-нибудь нелегального проникновения в Зону, пожалуй, не найти. Вполне возможно, что это и был отвлекающий маневр для отвлечения основных сил. Но дорога с обеих сторон оставалась пустынной. Мелькнула мысль: сесть в брошенный УАЗик и одному рвануть по дороге. А что потом? Пребывать на нелегальном положении — зачем?

Потом он увидел труп в кустах, на противоположной стороне дороги. Точнее, только ноги. Остальная часть тела скрылась за кустарником. Зачем-то поднялся и подошел к мертвецу. Тот лежал, уткнувшись лицом в серую листву. Под головой блестела черно-бурая лужа. Митин брезгливо передернулся и вернулся на свою ступеньку. Пока сидел, заметил еще три трупа. Но подниматься было лень. Да и незачем.

Время шло — несколько минут или час — было не понятно, а часы на руке почему-то остановились. Впрочем, спешить все равно было некуда. Только вот слишком холодно. Начинали густеть сумерки.

А что, если весь состав КПП перебит, и кто знает, сколько еще ждать придется…

Но словно в ответ, со стороны леса послышался мерный рокот моторов, затем небо осветилось фарами приближавшегося транспорта. Еще через несколько минут на дороге показалось три БТРа. Броню со всех сторон черными гроздьями облепили солдаты.

Митин подождал, когда машины поравняются с ним, и только тогда встал в полный рост. Его заметили, сразу несколько стволов уставились в его сторону.

— Кто такой?

Митин поднял руки, но невысоко, а так, просто чтобы были видны ладони.

— Митин. Роман. Ученый. Прибыл с группой вон…

И кивнул в сторону почти дотла догоревшего автобуса.

— А сам чего ж не сдох?

— Я выбежал, сидел сначала за стеной вон той, потом за мешками, там вон сидел… — Митин старался придать своему голосу как можно больше спокойствия, чтобы не нервировать разгоряченных после недавнего боя солдат. Не ровен час: кто-нибудь не выдержит — да и спустит курок. Просто так, для очистки совести нажмет на спуск… Им сейчас это сделать — раз плюнуть.

— Документы?

— А как же… — и он потянулся в карман.

— Стой, не шевелись, урод.

Митин одернул руку. Они подумали, чтоб у него там оружие. Впрочем, и их понять можно. А под дулами стоять все-таки страшно. Вот сейчас чей-нибудь скрюченный осенним холодом палец не выдержит — и надавит на спуск. Поэтому надо двигаться плавней, говорить спокойнее.

С брони спрыгнул один солдат, направился к ученому.

— Руки вытянул! Руки в гору, шибче!

Митин задрал руки. Грубые ладони охлопали его со всех сторон. Вытащили документы.

— Все нормуль, — махнул рукой солдат, — это те самые, что застряли тогда с путевками.

Митин не стал уточнять, что означает «те самые».

— Манатки там, как я понимаю, остались? — солдат махнул в сторону автобуса. Точнее, того, что от него осталось.

— Ну да, все там, в мешках. Руки-то хоть теперь опустить можно?

— Можно.

— Мне теперь куда?

— А хрен тебя знает. Топай, куда надо тебе.

— Да куда он в Зону-то на ночь глядя? — раздался голос с БТРа.

— А нам он здесь с какого припеку? Тут теперь со своим бы дерьмом разобраться надо. Если хочешь, вези его сам до точки.

— На хер он мне нужен…

— Ага, вот и мне. Топай, давай.

И сильный тычок едва не опрокинул Митина на землю.

Стоило ли тогда ждать, чтобы просто отмахнулись?

— Хоть машину разрешите взять, — сказал ученый.

— Хрен с тобой, бери. Только чтоб завтра с утра вернул.

— Да верну, не боись, — угрюмо ответил Митин, а про себя подумал: «Хрен я тебе теперь чего верну. Сам будешь за свои колеса ответ перед начальством держать. Хоть бы переночевать пустили. Уроды солдафонские».

Он пошел к УАЗику, приткнувшемуся на обочине. На полдороги сообразил, что нет ключей. Вернулся. Военные уже рассыпались по территории КПП, принялись за осмотр. Кто-то поправлял шлагбаум, кто-то затаскивал трупы в казарму. Здоровенный детина заметил Митина.

— Ты еще здесь?

— Ключи…

— Хрен знает, где ключи. Там поищи, — и детина неопределенно махнул в сторону КПП.

Ученый прошел в то самое здание с трупом. Мертвеца убрать еще не успели. В сумерках рассмотреть что-то было довольно трудно, но ключи — по виду как раз автомобильные — отыскались как-то сразу. Когда возвращался к машине, решил, что, если ключи не подойдут, то попробует перемкнуть провода, хотя понятия не имел, какие именно нужно будет замыкать. Но только не обратно к этим воякам.

Изо всей связки в замок вошли лишь предпоследние. Митин несказанно обрадовался, повернул ключ. Мотор радостно заурчал, ожили стрелки приборов. Славно: бак почти полностью заправлен, хоть с этой стороны подвоха ждать не придется. Рыкнула передача. Какие здесь тугие педали, однако…

По давно неремонтируемой дороге руль едва не выбивало из рук; к тому же, единственная уцелевшая фара слишком плохо освещала путь, так что приходилось держать скорость не больше сорока-пятидесяти. Куда ехать, Митин примерно знал: успел ознакомиться с картой еще в госпитале. Километрах в десяти должен быть первичный пункт сбора, нужно только не прозевать поворот на просеку. А там уж и рукой подать. Но километры шли, а поворота до сих пор не было видно. То ли все-таки пропустил, то ли карта врала. Митин даже начал не на шутку беспокоиться, как слева в свете фар возник черный провал между стволами. Вот и поворот, кажется.

Повернул налево, поймал себя на том, что не забыл включил поворотник. Эта деталь даже позабавила его. На секунду он отвлекся от дороги, а в следующий миг машину уже вывернуло поперек колеи, все закружилось, раздался грохот.

Митин испугался только когда уже вращение прекратилось. Сразу понял: перевернулся. Как по грязи вылетают с трассы — он знал не понаслышке, когда-то, еще в автошколе, они с инструктором ехали по грязной колее… Потом целый час выталкивали «Пятерку» на более-менее сухой участок. О Боже, как же давно это все было — словно и не с ним вовсе.

Но воспоминание мелькнуло — и мигом уступило место реальности, в которой Митин с разбитым носом лежал в опрокинутой машине. Двигатель не заглох, но звук его раздавался будто откуда-то из-под ваты. Оглушило — понял ученый. Кое-как выкарабкался наружу. УАЗик лежал на боку, метрах в пяти от колеи. Колеса вращались в пустоте, разбрызгивая ошметки грязи.

Неужели он и в самом деле не справился с управлением? Дорога-то вполне себе ровная была…

В голове гудело, молотом отдавался пульс в висках. Во рту соленым ныли разбитые зубы, ломило нос… Ученый сполз на землю, накатил приступ тошноты. Если бы в желудке что-нибудь оставалось, то непременно вырвало бы. Но от рвотных потуг голова затрещала еще больше. Митин двинулся к просеке, его мотало в разные стороны.

И тут из темноты, не так далеко, раздалось невнятное бормотание, похожее на человеческое, но, в то же время, имевшее к разумной речи весьма отдаленное отношение. Даже прислушавшись, невозможно было разобрать ни единого слова, какой-то набор букв, звуков — будто бы говорили на непонятном языке.

— Эй, — негромко позвал Митин.

Бормотание оставалось таким же ровным, как и прежде.

— Hi, — повторил он по-английски, — hallo…

Ничего не изменилось?

— Sprechen Sie Deutsch? Parlez-vous franзais?

И вдруг до него дошло: ну какое может быть «franзais» в темном лесу, в Зоне?! Интеллигентские привычки… То, что бормотало сейчас из тьмы, могло оказаться не человеком, а… а кем угодно. Ему показалось даже, что оттуда послышался едва различимый хруст веток: бормотавший приближался к ученому.

Митин вскрикнул и помчался по просеке, но что-то лопнуло в затылке, резануло в глаза — и он, как подкошенный, упал ничком в грязь.

Несколько секунд вообще не соображал, где находится, только смотрел на черные вершины деревьев. Потом, как во сне, услышал приближающийся топот. Размеренный, неспешный. Но теперь уже без бормотания. Шагавшего Митин не видел, но от этого было еще страшнее. Инстинктивно он потянулся к поясу, но кобуры там, конечно же, не оказалось: табельное еще не успел получить. Губы сами собой разжались, но крика не получилось, только немое мычание потянулось из горла. Совсем рядом хрустнуло, затем почти над головой послышался глухой голос и на фоне черно-синего неба возникло мертвенное сморщенное лицо. Оно было словно надето на почти лысый череп, приплюснутый спереди; старческое, абсолютно бесцветное. Вместо губ по краям черной прорези шевелились складки и морщины. Глаза в бессмысленной злобе уставились прямо в Митина.

— Ты кто? Тебе что надо?! — взвизгнул ученый. Лицо начало опускаться.

Митин понял, что сейчас произойдет что-то страшное. Мозг отказывался верить в происходящее и из последних сил цеплялся за какое-нибудь разумное объяснение: зомби, самосел, снорк, просто сумасшедший сталкер?.. Но это не было похоже ни на что. Лицо же тем временем опустилось совсем близко, из морщинистой ротовой прорези сильно воняло гнилью. Редкие желтоватые волосики на макушке не могли скрыть бугристого черепа, обтянутого пятнистым пергаментом кожи.

Страх вернул Митину прежнюю способность двигаться — словно пелена спала. Он по-змеиному вывернулся из-под приближавшегося лица и отбежал на четвереньках. Оглянуться было страшно, но ученый переборол страх и на секунду бросил взгляд в ту сторону. Потом он еще долго вспоминал эту самую секунду.

Отвратительный, пузатый и нагой старик карликового роста свирепо смотрел прямо в глаза Митину, что-то неразборчиво бормотал — будто проклятия. И все это — на фоне почти ночного неба, на котором начинала светлеть полная луна.

В голове продолжало гудеть, но ноги слушались. Митин рванул все свое тело — вперед. Карлик остался далеко позади, но еще долго казалось, что за спиной звучат бубнящие звуки. Впереди качалась освещенная луной дорога, глаза начинала заливать горячая пелена, воздуха не хватало. Кажется, он бежал целую вечность. И только когда внезапно отказали ноги, Митин опрокинулся навзничь, покатился, больно обдирая кожу о замерзшую землю.

Где-то завыл слепыш, ему из глубины леса откликнулся другой, нужно было вставать и двигаться к базе, чтобы звери не успели почувствовать его запах, но сил не было. Он лежал, жадно задыхаясь ледяным воздухом. Кажется, даже если б прямо сейчас сзади снова послышались те страшные бормотания, ученый не смог пошевелиться: тело просто отказывалось подчиняться.

Так пролежал он довольно долго, ни о чем не думал, ничего не чувствовал. Гудело во всем теле, било пульсом в виски. Но вот сердце успокоилось, мышцы понемногу наливались силой, возвращалась способность внятно мыслить. Надо было подниматься, идти. Тот старик вполне мог продолжать преследование; да и мутанты выходили на ночную охоту.

Шатаясь, Митин побрел вдоль просеки, стараясь держаться под прикрытием деревьев. Свернул с пути лишь дважды: когда увидел в свете луны хоровод листьев и выгнутые сучья: аномалия. Пришлось обходить ее довольно большим крюком, метров двести. И еще раз свернул, когда заметил, что идет по мху. Помнил: мох лучше всего впитывает радиацию. А дозиметры остались в автобусе…

Наконец, впереди в небе замаячил отсвет наружного освещения на базе. А через несколько минут — словно свет в конце тоннеля — и сами ее огни. Митин хотел прибавить шагу, но ноги все еще плохо слушались, и он едва не упал. Впрочем, это было бы уже не важно: он многое прожил сегодня и добрался бы до заветных железных дверей, хоть ползком.

«В триллере за мной полагалось бы гнаться какой-нибудь нечисти, а впереди кричали бы товарищи, подбадривая… — подумалось вдруг и, кажется, совершенно не к месту, — …а потом из последних сил я бы, облитый кровью, упал на железный пол, а за мной грохнула бы тяжелая дверь. А тварь осталась бы там, ревущая, свирепая. Так что не все так плохо. Мне нужно всего лишь дойти. Просто дойти. Ногами. Шаг за шагом. И пока я это думал, еще на несколько метров стал ближе».

Огни становились ярче, потом послышались негромкие голоса. После звуков ночного леса они ласкали слух.

— Эй, — сказал Митин, но его вряд ли кто-то услышал.

Только когда подошел совсем близко, кто-то из охраны заметил его и вскинул оружие. Ученый махнул рукой:

— Да свой я, свой…

Через полчаса он уже сидел в медблоке и, разогретый кружкой спирта и галетами, слушал болтовню медика, изголодавшегося по новому человеку, смотрел на железный пол и вентиляционную решетку в нем. Электрический свет тепло ложился под ноги, мягко струились вытянутые тени. Митин с наслаждением впитывал тепло, слова медика, солоноватый вкус галет… Ну, что он мог почувствовать и сказать еще? Только то, что:

— Ну вот, я и дома.

* * *

И приблизились они к тому селению, в которое шли; и Он показывал им вид, что хочет идти далее.

Тополь отошел от грузовика. Нехорошее предчувствие засвербило в груди. Что-то сейчас должно было случиться, вот прямо сейчас. Он замер, чтобы не пропустить опасность, но ничего не происходило. Только сердце стучало чаще обычного. Нет, он не боялся, пребывание в Зоне никого не излечивало от страха — от него вообще невозможно излечиться, но чувство нарастающей безотчетной тревоги постепенно овладевало всем его существом. В пальцах появилась неприятная слабость, задрожали колени. Потом во рту появился слабый металлический привкус, к горлу подступил комок тошноты.

Тополя вырвало, но из пустого желудка выдавилось лишь несколько капель кислоты. Он понял, что предчувствие не обмануло: все-таки случилось. Напрасно он подходил к этому грузовику. Даже если тот и не участвовал в ликвидации, все равно попал под первую волну. Но как же, черт возьми, быстро все проявилось. А казалось, что лучевая развивается долго…

Все правильно, все так и должно быть. Голые женские ноги болтаются на кухне. Тошнота и привкус на языке. За все приходится платить и никуда от этого не уйти. Жаль только, что до схрона так и не добрался. И про артефакт новый теперь узнать ничего не доведется. А знатно он стоит, должно быть.

Тополю показалось, будто из тумана кто-то шепотом окликнул его по имени. Это уже бред — понял он и тряхнул головой, чтоб сбросить наваждение. Но шепот повторился, теперь совсем рядом. Нет, не по имени. Слов совершенно не разобрать.

А что терять? После уже увиденного удивляться нечему. А вдруг там спасение?

И он пошел на шепот. Но тот словно ускользал. Казалось, что звучит совсем близко, почти у самого уха, но, в то же время, будто бы из тумана. И не понять: то ли женский голос, то ли мужской. Шепот настораживал, заставлял следовать за собой, но, если не вслушиваться, то даже убаюкивал. Словно бы успокаивал: ложись, расслабься, твой путь завершен.

А в ногах и правда было томно и тягостно. Каждый шаг начал даваться с неимоверным трудом, будто сам туман вдруг сделался вязким, как кисель. Тополь опустился на землю, исчезло всякое желание совершать любые движения, даже глазами не хотелось шевелить.

И полная тишина. Тишина в Зоне бывает редко. И вот — тишина. И только сердце часто отбивает пульс в ушах, а потом из тумана снова начинает шептать, нашептывать, перешептывать.

А почти в двух шагах вдруг оказалась громадная трещина в земле. И как он ее не заметил? Из разлома явственно пышет жаром. И к гадалке не ходи, ясно, что аномалия.

Тополь машинально катнул внутрь трещины камешек. Мгновенно хлопнуло, обдало раскаленной волной, взметнулся вверх сноп искр и белого пламени. Тополь упал, откатился в сторону, в этот миг в глазах потемнело и поплыло, все завертелось и провалилось куда-то вниз.

И вдруг он снова стоял перед тем грузовиком, отдирал заклинившую дверь. Но пришел в себя и отпрыгнул, как ошпаренный.

Из-за грузовика медленно выползала чернолицая женщина в ночной рубашке. Голова неестественно опрокинута назад, на шее заплыл толстый багровый след. Вспомнилась жена, но это была не она, совсем не она.

Тополь отпрянул, бросился прочь, но ноги отказали. Он рухнул лицом в дорожную пыль и пополз на четвереньках, боясь оглянуться. А из тумана снова зашептало.

— Прочь, прочь, заклинаю тебя! — завопил Тополь. — Именем Господа заклинаю!

Он и сам не знал, почему из него вырывались такие слова. Знай он хотя бы одну молитву, прочел бы ее. Все было так неестественно, но оно было. И он боялся, что женщина с черным лицом настигнет его. И только когда в лицо снова полыхнуло, понял, что на этот раз разлома он не заметил.

— Ну вот, оклемался, — сверху возникло лицо, знакомое такое. Митин. Откуда он здесь?

— Ты как тут… оказался? — спекшиеся губы едва шевелились.

— Вот хотел бы я это знать, хотел бы знать, — ответил Митин и исчез из поля зрения.

— Ну что он там? — тоже поразительно знакомый голос. Клещ!

— Очухался, а то я уж подумал, как с Капитаном будет.

Капитан… Что такое — капитан? Ах да, Капитан.

И разом сознание вернулось сполна.

Но как же ночь в деревне? И взрыв? И грузовик?

Бред? Последнее, что было, и правда весьма смахивает на глюки, но все происходило так реально. Хотя, должно быть, все глюки такие, иначе никто бы их и не распознал.

— Я бредил?

— Ты? Нет, не бредил, — снова возникло лицо Митина, — лежал, сырой, как мышь, без сознания. Температура была. Да и теперь, наверное, есть. Как себя чувствуешь?

— Да как… да хреново.

Самочувствие действительно было далеко не из лучших. Ломило буквально все кости, голова раскалывалась ото лба до затылка, во рту ощущался горький металлический привкус, сильно знобило.

— И долго я так?

— Да нет, несколько часов. Сейчас вот за полдень перевалило, а поймали мы тебя утром.

— Поймали?

— Ага, носился по полю, как чумной. Клещ боялся за тобой бежать, не хотел в аномалию попасть, но пришлось. Насилу догнали, свалили. Ты совсем без памяти был, однако брыкался.

— Черт… А так все ясно было…

— Что именно?

— Глюки словил. Тот самый взрыв видел. Станцию не видел. И будто в прошлом вообще оказался. Вот этот самый хутор видел, только как он до взрыва еще был. Тут и люди еще были. И в этом сарае скотина была. А потом… Хотя, бред все, ерунда.

Тополь закрыл глаза. Говорить больше не хотелось.

Митин хотел было еще что-то спросить, но махнул рукой и отошел.

— Ладно, отдыхай.

— Что с ним? — Клещ видно перепугался не на шутку после рассказа Митина про Капитана.

— Не знаю, не знаю… — Митин покачал головой, — могла быть инфекция. Или простуда обычная. Хотя нет, на простуду не похоже, туплю. С простудой по полям не носятся. Может, от собак в рану что попало. А черт, все может быть. Только антибиотиков все равно нет.

— А если как Капитана вашего?..

— Тогда, боюсь, выбора у нас не будет…

— Думаю, он и сам не захотел бы такой хреновиной стать.

— Думаю, да… Но прогнозов пока делать не будем.

— Да какие прогнозы. Надо думать, как отсюда валить. Вот и все прогнозы.

— Вот теперь с ним свалишь, как же…

— Может, того… — Клещ перешел на шепот, — тут его, пусть себе лежит. Оклемается, сам выберется.

— Даже и не думай.

— Да все равно мы здесь долго не протянем, а с ним и подавно. Ты вон тоже, едва на ногах стоишь. Вдвоем свалитесь, а мне за вами сиделкой устраивайся, да?

— Знаешь чего, — Митин рванул Клеща за ворот и притянул к себе, — если так торопишься, то иди, топай. Никто тебя не держит. Своего кореша тоже бросил…

— Да ладно, ладно, — Клещ оторвался от ученого, — Надо же варианты проиграть, мало ли что.

— Тут у нас вариантов мало. Он, в отличие от меня и, думаю, что и от тебя тоже, Зону прекрасно знает. Придется ждать. Одни мы можем и не дойти.

— Да куда ни иди — один хрен, сюда же вернешься.

— Есть у меня одна догадка. Но проверять ее… не знаю. Опасно это.

— Колись, не у прокурора. Чего за догадка-то такая?

Митин покачал головой:

— А вдруг неверная. Вполне возможно, что есть еще выход.

— Ну ладно, жуй пока сопли, а воды у нас все-таки нет и не предвидится.

— Дождевая есть.

— И надолго ее хватит, что ли? А жрачка?

— Ворон настреляем.

— Еще воробьев скажи хавать, ага.

— И воробьев жрать будешь. И вообще, если не нравится что-то — вот тебе дорога. Топай. А я буду ждать, пока Тополь не выздоровеет.

Клещ отошел, что-то бормоча под нос, Митин его уже не слушал. Безусловно, доля правды была в словах Клеща: долго на дождевой воде да воронах здесь продержаться вряд ли получится. А Тополь ослаб настолько, что не мог не то, что передвигаться самостоятельно, а и просто подняться на ноги. Даже сам Митин себя чувствовал теперь куда лучше, хотя недавние раны по-прежнему болели и кровоточили.

А собаки могли появиться снова в любой момент. И не только собаки.

В то же время, очевидным было и то, что куда-то идти отсюда обычным путем — ногами, по дороге — бесполезно. Уже несколько попыток закончились неудачно. Надо было искать другой выход. И он зрел в голове у Митина. Сферы — вот разгадка и ключ ко всему. В них бесследно исчезают предметы, они настолько нетипичны для Зоны, что явно появились здесь неспроста. Но проверить догадку можно было лишь на собственной попытке.

Тем временем, желудок требовал своего. Митин подошел к Клещу:

— Пойдем, ворон, что ли, добудем.

Тот сморщился, как отжатая губка:

— Ну каких ворон, братень. Ну можно же кабанчика, например, уговорить. Я б даже собачатиной не побрезговал.

— Пошли, собачатина. Не хуже меня знаешь, что кабаны фонят.

— Знаю, знаю, как говаривал Бурундук, здесь шашлык — это твое последнее блюдо, которое ты попробуешь.

— Кто такой Бурундук?

— А, не важно. Кореш один был. Потом разбежались, как долговцы беспредел устроили.

— А с чего бы им беспредел устраивать? Они же простых сталкеров не трогают. Только со свободовцами, вроде как…

— То-то и дело, что вроде как. Ты знаешь, какие это звери на самом деле. Могут ни за что честного сталкера разуть-раздеть, как последнего лоха.

— За мародерство у них расстреливают ведь.

— Не знаю, не знаю, кого и за что там у них к стенке ставят, а только шли мы с Бурундуком, беды не знали, а тут они — раз из-за кустов. Гони, — говорят, — хабар на кон, а то всех нахрен положим прямо сейчас.

Митин сильно засомневался в правдивости рассказа, но промолчал.

— А мы сделали вид, что мешки развязываем, а сами раз — и в разные стороны. Они, конечно, за нами. Но стрелять не стали. Я ушел, а про Бурундучье так с тех пор ничего не слышал.

— В любом стаде своя паршивая овца заводится, — сказал Митин, — пошли за воронами.

— Грязная птица — ворона. Чмошная какая-то.

— Все равно же мясо.

Тополь понимал, что едва ли сможет даже подняться самостоятельно, не говоря уж о том, чтоб пойти вместе со всеми и снова искать выход. Он снова пришел в себя и слышал, как Митин с Клещом куда-то ушли и подумал, что его оставили одного.

«Все правильно, все так и должно быть, — подумал Тополь, — из-за больного сгнивать тут им не резонно. Однако же, жалко, что все так вышло. Все-таки нахватался частиц, по глупости нахватался. Вот и забредил».

Совсем рядом кто-то прошептал на ухо.

— А? — Тополь приоткрыл глаза.

Но никого не было. Тем не менее, шепот звучал. Отчетливо, хотя слов и не разобрать.

Тополь поднялся на локте. Было пусто и солнечно.

— Пыушвшввшвшвшшш…

Это не могло быть бредом, настолько явственно слышался голос. Тополь потянулся к автомату, слабыми пальцами придвинул оружие к себе.

— Выходи, кто здесь, — сказал он снова и едва узнал свой собственный голос.

Шепот на минуту прервался, Тополь опустил голову на землю, грудь его высоко и прерывисто вздымалась, на лице выступили крупные градины пота.

И снова зашептало.

— Да чтоб тебя… — простонал Тополь и покатился по земле, зажимая уши. Но шептание проникало и через плотно прижатые ладони.

«Ладно, пусть себе шепчет, — решил он и откинулся на спину, — это все-таки глюк. Просто глюк и бред. Этого ведь ничего нет на самом деле, ничего нет. Надо только полежать. И пусть себе шепчет. А потом я поднимусь. Я поднимусь и пойду. Я смогу. Я скажу себе: встань и иди, поднимайся и иди».

Сердце билось быстро-быстро, Тополь дышал глубоко и часто, но воздуха все равно не хватало. Словно бы кто-то высосал весь кислород.

Потом где-то вдалеке хлопнуло несколько выстрелов. Тополь отогнал надвигавшийся сон и отполз к стене сарая: имея точку опоры было легче отстреливаться. Но прошли минуты, а в проеме никто не появлялся. Стрелявшие, видимо, прошли своей дорогой. И шепот исчез. Подумалось: раз где-то стреляли люди, они должны знать выход из этого заколдованного места. Но встать не было сил.

— Но не факт, — сказал он себе одними губами, — они могли сюда попасть, как и я…

Вспомнил об оставленных схронах, до которых так и не добрался. Потом о своем трофее — невиданном артефакте. Дорогая штука. Очень дорогая. Эти люди могли придти сюда и отобрать его. Нет, не надо искать их. А когда он отсюда выберется, сразу пойдет к ученым, они хорошо платят за всякую неопознанную ерунду. Денег он стоит немалых — это точно. У Тополя был нюх на такие вещи. Никакие его схроны, все вместе взятые, не стоят и тысячной доли этого артефакта. Вот только бы выбраться. И только бы не отобрали.

Снаружи послышались шаги. Тополь понял, что пришли за артефактом. Поднял автомат и снял с предохранителя, готовясь пустить очередь в первого, кто покажется в проеме.

— Только бы не отобрали, только бы не отобрали… — шевелил он одними губами, а ослабевший палец дрожал на спуске, — заклинаю, что бы ни случилось. Пусть артефакт останется навсегда при мне. Пусть останется… Что бы ни случилось…

И тут в двери показался Митин. Тополь сразу узнал его по комбинезону. В руке у него свисала убитая ворона.

— Тьфу ты… — Тополь опустил дуло и расслабленно отвалился на землю.

— Дичь! — провозгласил Митин. Он явно гордился добычей. Еще бы: самому подстрелить шуструю птицу. Прежде это проделывал только Тополь.

У Митина вдруг за плечами на секунду выросли крылья. Большие, серые. Ученый взмахнул ими — и крылья пропали. И вновь шепот зазвучал.

— Вушвшвшвшвшшш… ушушувушвушвшвшвшшшш…

— Вы ничего не слышите? — на всякий случай спросил Тополь, хотя и так было ясно: продолжается бред.

— Что мы должны слышать? — Митин насторожился.

— Шепчет кто-то…

— Нет, шепота мы не слышим, — покачал головой ученый.

— Да ты глюки уже стал ловить, — сказал Клещ. — Больнички поблизости нет, так что придется отлеживаться.

— Когда стреляли, — Тополь облизал потрескавшиеся бесцветные губы, — когда вы там стреляли, я подумал, что это другие кто пришли. Хотел у них дорогу отсюда выведать. Если бы они сюда пришли. А это вы были.

— А это мы, — подтвердил Митин, — сейчас дичь приготовим. Только одну снять удалось, остальные разлетелись.

Но при виде слипшихся окровавленных перьев Тополя вдруг стошнило. Желудок скрутило тугим узлом, но лишь пена, смешанная с желудочным соком, выдавилсь наружу. Прошло еще несколько спазмов, прежде чем все успокоилось.

— Ты прям аппетит портишь, — заметил Клещ то ли в шутку, то ли всерьез, — если рыгать приспичит — то давай на улицу.

Тополь ничего не ответил, он без сил лежал на земле.

«Неужели лучевая? Все симптомы будто бы совпадают. Но разве возможно, чтобы так быстро? А что тут вообще невозможно-то?..»

Он закрыл глаза. Так было будто бы легче. Тошнота отступила, но во всех конечностях такая слабость, что пальцем пошевелить невозможно. А в ушах шепчет и шепчет.

Потом губ коснулось что-то прохладное. Тополь приоткрыл глаза. Это Митин поднес фляжку с водой. Только бы ночью снова дождь пошел, можно будет еще набрать. А впрочем, плевать. Он припал к горлышку, ловя и впитывая каждой трещинкой на губах вкусную влагу. Даже шепот отступил, сделался приглушенней. А прохладный поток лился из темноты закрытых глаз, лился…

И тут поток иссяк.

— Ну, пока хватит, — Митин завинтил фляжку.

— Еще… немного… — выдавил Тополь.

— Не давай, все равно сблюет, — сказал Клещ.

— Помолчи, — оборвал Митин, — вот когда сам будешь так валяться, посмотрю, на тебя.

- Если я буду так валяться, то сразу меня мочкани.

— Все вы так говорите, пока по твердой земле ходите. Небось не так храбрился, когда твоего друга собаки рвали.

Клещ осекся, махнул рукой, повернулся и вышел на улицу. Тополь снова закрыл глаза. Вода немного оживила мысли и вообще — даже дышать стало легче.

— Если завтра… если не поднимусь, тогда без меня идите.

— Ты поднимешься. Да и без тебя мы недалеко уйдем. Ты Зону знаешь.

Тополь едва заметно покачал головой:

— Без меня. Долго тут не протянете. А здесь не просто Зона, тут какое-то другое место, даже я могу облажаться…

— Ладно, ночь перекантуемся как-нибудь. Ничего.

* * *

Пошел мелкий снег. Ветер завыл; сделалась метель.

(А. Пушкин «Капитанская дочка».)

Ледяной ветер резко ударил из темноты, перехватил дыхание, сразу пробрал до самых костей. Черт, в такую погоду гулять только. Тем более, с девушкой.

Я шел и осознавал всю тщетность сегодняшней попытки. Впрочем, все равно ничего не потеряю, даже если не найду ее дом этим вечером, всегда можно будет придумать отговорку про плохую погоду. Она и правда премерзкая. Для полного набора только дождя не хватает. Мелкого, колючего. Тогда бы точно сегодня не пошел никуда. Но я так долго был один, что на самом деле плевать на пронизывающий ветер, это не самое плохое, что может случиться на пути к ней.

Хотя, могла бы и точно сказать улицу и номер дома. Никогда не поверю, что не помнит номер своего дома. Что-то либо мудрит, либо выделывается, хочет проверить… Это их, дамские заморочки. А вот не пойти никуда сегодня — и пусть ожидает. Наверняка ожидает. Но ни сегодня не пойти, ни завтра — вообще никогда, пока не бросит свои замашки.

Нет, мне действительно перестала нравиться эта затея с поисками вслепую.

— Захочешь — найдешь, — эти ее слова резанули ухо сегодня днем. Впрочем, если б не хотела, то и вовсе ничего не сказала. А так — «напротив толстого дерева, там, где еще детская качалка стоит…» Ну, главное, что улицу знаю, а уж качалку найти во дворе — дело техники. Только вот холодно, зверски холодно.

Я плотнее запахнул куртку. Ноябрь. Скоро здесь повсюду будет лежать снег. Быть может, я буду теперь каждый вечер ходить по этой самой дороге, сначала по пластилиновой мерзлой грязи, а потом — по хрумкающему снегу. Вот, буду видеть этот фонарь и его желтый колпак, но тогда уже у меня будет девчонка, мы будем вместе, а я буду, всякий раз, проходя здесь, смотреть на этот колпак, вспоминать сегодняшний ледяной вечер. Как бы хотелось, чтоб именно так все и было.

Замечтавшись, я не заметил, как едва не прошел нужную улицу, но вовремя заметил табличку и свернул налево. Впереди было темно, только несколько фонарей стояло нестройным рядом. Как же она здесь ходит каждый вечер? Даже мне не по себе. Привыкла, должно быть. Черт, номера домов не видно совсем. Впрочем, на что они мне? Номер-то я как раз и не знаю.

Оставался один метод: заходить в каждый двор и искать там ориентиры в виде дерева и детской качалки. Переступая через замерзшие лужи и собственный страх, я нырнул во тьму первого двора. Как в колодец. Но со временем в свете окон начал кое-что различать. Нет, это не тот двор. Здесь даже детской площадки не видно. А ведь могла бы хоть примерно указать, какой именно по счету двор, с какой стороны… Нет, она просто не захотела, чтоб я пришел. Не только сегодня, а вообще. В самом деле, это же смешно: подойти на перемене и предложить встречаться. Неуклюже вышло, вовсе не круто. Только в американских фильмах герои самоуверенно подваливают к блондинкам и выдают эффектную фразу. А я за последние несколько ночей подобных фраз перебрал в голове десятки — ни одна не подходит. И вроде бы, нормально все, но как представишь, что будешь говорить это… Сразу становится ясно: идиотизм. Наконец, что-то в голову пришло, более-менее подходящее, даже продумал варианты возможных ответов. А как начал знакомиться…

— Люд… Э-э-э…

И горло ссохлось наждаком, и губы стали такими толстыми, неповоротливыми, слиплись слизью…

Впрочем, ничего, познакомились. Я даже пошутил однажды, она улыбнулась. Показалось, что не из вежливости. Но все равно как-то неуклюже получилось, не так, как задумывалось. Совсем не так. Впрочем, у меня еще будет время исправить это первое впечатление о себе. Ведь она дала шанс. Не хотела бы — и вовсе не стала заговаривать со мной.

Еще один двор был осмотрен безрезультатно, потом еще. Вот и дождь моросить начал. В свете фонарей он казался жидким огнем, лившимся с неба, но угасавшим, не касаясь земли.

Черт, однако, совсем невмоготу терпеть такой собачий холод.

Я решил, что так и быть, еще три двора обойду; если ничего похожего не отыщу — двину домой. С лиловым носом и сырым, как мышь, представать перед ней тоже не резон. Себя нужно преподносить в товарном виде.

Даже как-то легко стало после такого решения, даже вдруг захотел, чтоб в этих трех дворах ничего и не оказалось…

Но во втором — и я почувствовал некоторое разочарование — раскинулось блестевшими от дождя и света из окон массивное дерево. Неподалеку чернели и качели. Неужели оно самое и есть? А вдруг обманула и дала адрес какого-нибудь жлоба; так, для прикола, чтоб назавтра посмеяться, глядя на мой расквашенный нос и синяк под глазом… Да нет, она не такая.

Я шагнул в глубину двора. Показалось, что у самого подъезда зашевелились тени, кто-то пошептался. Остановился и внимательнее всмотрелся в черный прямоугольник двери. Не похоже, чтоб там кто-то скрывался. И я снова пошел вперед. Через минуту уже топтался на втором этаже у двери с нужным номером.

Черт, зеркало не взял. Наверняка выгляжу сейчас не лучшим образом. Впрочем, плевать. Пусть почувствует угрызения совести за то, что заставила таскаться по такой погоде без адреса. Ну а не почувствует — на фига такая нужна. И я нажал на кнопку звонка. В недрах квартиры затрещало. Сердце застучало быстрее. Послышались тихие шаги, щелкнул замок.

Там стояла она. Я едва не вскрикнул от радости.

— Ты что, в такую погоду гулять собрался? — вытаращилась на меня Людка.

В самом деле, придти-то я пришел, но вот не подумал о том, что придется ходить с ней по улице… Впрочем, все-таки думал, да недодумал до конца. Ставил перед собой целью найти адрес и только.

— А все-таки я нашел тебя, — улыбнулся я.

— А что меня искать?

— Ну, ты же адреса точного не дала…

— А, ну это да…

Мы стояли. Она в дверях, я на лестничной площадке.

— Ну что, мне домой тогда?

Она пожала плечами, но, видимо, сама застеснялась своего жеста. Сказала:

— Не стоило же в такую погоду…

— Да я понял. Я просто хотел твой двор найти. Дерево, качалка детская… Теперь нашел. Когда теперь? То есть, когда теперь можно зайти?

— Сегодня точно уже не получится ведь.

— А завтра?

— Давай по погоде.

— Ладно. Тогда во сколько примерно?

— Ну… давай, как сегодня.

— Хорошо, как сегодня. В семь буду.

— Ага.

— Пока, — я постарался улыбнуться как можно шире. Получилось будто бы резиново. Или только так показалось?

— Ну, пока.

— Давай…

Я постучал ботинками вниз по лестнице и слышал, как захлопнулась наверху дверь. Плевать на ветер, холод, дождь — я нашел ее, я, наконец, обрел ее! Пусть сегодня ничего не сложилось, но ведь и правда: погода не для прогулок.

Но тут новая мысль пришла в голову: а что бы сказала мама по этому поводу?..

И простой ответ поразил до такой степени, что я сразу остановился посреди улицы.

— А почему она тебя домой не пригласила? Видит, что ты мокрый, холодный, — могла бы и чаем напоить, и обсушить. Нет, сынок, не нужен ты ей.

Действительно, могла бы и пригласить, и напоить. Неужели не нужен? Тогда зачем сегодня просто не ушла по коридору, а остановилась и поддержала разговор? И зачем адрес, пусть и неполный, но все-таки дала? Что-то здесь не срастается, в чем-то подвох, но даже не понятно, с какой именно стороны.

Впрочем, через некоторое время я успокоился и снова двинулся по промозглой темной улице, решив, что делать выводы после одного мимолетного и, тем более, первого раза, рановато. Впереди, возможно, еще много разов. И удачных, и не очень. Будет время все обдумать, все решить.

— Пацан, дай папироску, — из подъезда вывалился мужик, пьяный настолько, что едва держался на подкашивающихся ногах.

Все похолодело. Да и сигареты у меня не было. Да и это у них у всех повод такой — я знаю.

Ничего не ответив, я опмертью бросился сквозь дождь, исхлестывая лужами штанины.

— Ну придешь ты ко мне в армию… — донеслось далеко сзади.

Но я бежал еще минут пять, не оглядываясь. Только когда дыхание перехватило настолько, что из груди стали вырываться хрипы, перешел на обычный шаг. Оглянулся. Никого, конечно, не было. Он пьяный, наверняка не смог бы догнать, но с ним могли быть дружки, с которыми выпивал. Так что все равно благоразумно поступил. К черту самоуважение, зато сейчас просто иду по улице, а не валяюсь избитый в грязи и без куртки. Но ходить теперь тут придется часто, так что надо что-нибудь придумать. Санек про «качалку» в подвале больницы что-то говорил. Завтра же расспрошу подробнее. Мышцы всегда поднакачать не помешает.

Остаток пути до остановки проделал просто скорым шагом, вымок, конечно, до самой последней пуговицы на штанах. Сменил одежду и юркнул к себе в комнату. Внутри все ликовало. Перед глазами стояло — ее лицо. И как она мне сегодня отвечала. И как я ей отвечал. И как в глаза смотрела. Ничего, я еще перевалю ситуацию в свою сторону.

Эх, черт, умел бы я целоваться! Тогда бы просто подтянул ее к себе, там, в подъезде, как это делают в фильмах, опрокинул на руку — и заткнул бы рот долгим страстным поцелуем, не давая ничего сказать и возразить.

У кого бы узнать, как вообще целоваться надо? А то, если дело до этого дойдет, сразу будет видно, что лох. Не зря же девчонки промеж друг друга обсуждают парней:

— А он целуется классно…

— Нет, он целоваться не умеет. Лезет, как телок слюнявый.

Ладно, разберемся.

Утро случилось скомканным. На улице хмурилось дождем. Болело горло, кости подламывало. Я едва не проспал в училище.

Но сама мысль о том, что теперь у меня есть девушка, заставила воспрянуть, не заметив ни дождя, ни недомогания. Едва ли ошибусь, если назову то утро одним из самых счастливых утр в моей жизни. Впереди, все впереди!

Я натянул запасные брюки (вчерашние безнадежно вымокли), с досадой отметил, что ботинки до конца не высохли. Вчера вечером поленился подвинуть ближе к батарее — теперь придется шлепать во влажных. Но хотя бы куртка была как новая: вчерашняя дождевая ванная пошла ей только на пользу: сияла первозданной чистотой.

Кое-как закинувшись чаем и булкой, побежал на троллейбус. По дороге меня с ног до головы окатил лужей тонированный джип, на бешеной скорости промчался дальше, а я остался стоять, облеванный ледяной жижей. Бежать назад? Но сообразил, что запасных брюк все равно нет. И на куртке теперь красовались грязные пятнистые разводы. Совсем пропустить занятия и посвятить день отстирыванию?

И что за уроды катили в той тачке? Им и задавить человека — что кошку переехать. Притормозят на секунду, проверить, не отскочил ли колпак от колеса, — и дальше своей дорогой. А если жив останешься — тебя же и обвинят, на счетчик поставят за помятый бампер. Говорить с ними — все равно, что с пеньком трухлявым, червивым. Его можно только выкорчевать к черту и растоптать, чтоб не распространял заразу и червие; все равно больше не дерево. И таких надо тоже — давить и топтать, сжигать прямо в их джипах. Тогда же, стоя перед лужей, подумал вот что: как-то я размышлял о том, чтоб формировать расстрельные дома, в которые приходили бы деклассированные элементы, дабы прекратить свои мучения и избавить общество от своего присутствия. Вот точно такие же дома нужно открывать и для подобных уродов. Вытаскивать их из тонированных тачек и многоэтажных дворцов — и туда же, голубчиков. Своим ходом они ведь не пойдут, захотят и дальше отравлять жизнь нормальным людям, чтоб ощущать свое превосходство, оттенять собственное величие. Ну а не пойдут — по законам военного времени, расстрел на месте.

Интересно выходит. Недостойны жизни как самые низы, так и самые верхи этого общества?

Представилась картина: на окраинах городов под набрякшим болотным небом стоят расстрельные заводы, выросшие и окрепшие за годы и годы существования. Все давно отлажено, механизм очищения работает, как часы. Никого уже не надо привозить насильно, все сознательно идут в круглосуточно открытые ворота. Тянутся, тянутся серые массы людей. Дымят трубы крематориев, гудят насосы, качающие воду к охладителям и смывателям человеческой крови.

— Вы сегодня расстреливаетесь? — спрашивает вполголоса изможденная женщина своего соседа по очереди.

— Еще не знаю, — отвечает тот, — говорят, там могут на ночь определить в палату, если поток большой. Да не переживайте, до завтрашнего вечера убьют, это у них не долго.

— Да уж поскорей бы… — вздыхает женщина.

— А я своей дочери говорю, — встревает в разговор другая, — пойдем вместе расстреливаться, пойдем, говорю, дуреха. А она: не пойду пока, мам. Потом как-нибудь. Все потом да потом. Ну, я собралась — да и пошла одна. Чего ж еще ждать.

— Мы пойдем сегодня куда-нибудь? — послышался раздраженный голос за спиной. Какой-то дядька в светлой куртке готовился переходить улицу, а я преграждал ему дорогу.

Вот бы его — да по светлой куртчонке… Небось не так заговорил бы.

Пришлось в училище ехать в исхлюстанном виде. Брюки кое-как затер в туалете под краном, а вот куртка требовала самой настоящей стирки. С досадой подумал, что сегодня свидания с Людкой не получится. А я ведь хотел на перемене как-нибудь подойти… Но не в грязных же штанах.

Чтоб те черти на джипе перевернулись тысячу раз!

Но все-таки на переменах крутился в коридоре в надежде хоть краем глаза увидеть Люду или даже чтоб она меня увидела… Нет, не увидела. Я вовремя спрятался за колонну. Все-таки она симпатичная. Не эталонно прекрасна — мне никогда такая красота не нравилась — а именно симпатичная. Мне симпатична. И ее короткие белые волосы, припухлость щек и губ; и квадратные очки в тонкой оправе, и плащ светлый… Все так идет ей.

А ведь я до сих пор не знаю даже ее фамилии. Впрочем, что мне фамилия. Ну, будет какая-нибудь Рябушкина или Колдыкина. И что?..

Или нет. Фамилия придает девушке еще больше сексуальности и привлекательности. Все эти красотки в журналах абсолютно не привлекают к себе как раз, наверное, оттого, что не имеют ни имени, ни фамилии. Они — только картинка.

А вот Макар, наверное, подошел бы к ней на перемене. Уверенный в себе, высокий и красивый, он не обратил бы внимания и на заляпанные штаны. Уж он-то что-нибудь сказал бы — красивое, сочное, крутое. Всем девушкам такие нравятся. А потом они, эти уверенные в да красивые, выбрасывают их, как использованные тряпки. Я бы таких уверенных расстреливал. Или встречал бы в темных переулках и лично ставил к сырой кирпичной стенке.

И Макара бы поставил. Пусть только попробует не встать.

Да нет же, просто расстрел для них — слишком легко. Надо стрелять не в голову, а в пах, чтобы потом всю отпущенную жизнь мучились от невозможности применить свою красоту и уверенность.

Вспомнил, как недавно этот Макар пер на меня по коридору. Я не успел отпрянуть — и мы столкнулись плечами. В тот же день он подозвал меня, стоя в окружении трех девчонок.

— Эй ты, хер в тельняшке.

И он знал мое имя, точно знал. Я подошел. Да, я подошел, хотя следовало бы возмутиться, ответить что-то дерзкое и мускулистое, что обычно говорят в таких случаях герои боевиков. Но я просто подошел.

— Говорят, что ты толкнул меня сегодня.

— Прошу прощения, — сразу отозвался я.

— Иди отсюда.

Такие будут утверждать свою силу только за счет слабых. Они трусливы. И сами не имеют такой силы, чтоб возвышаться через победы над теми, кто сильнее их. Вместо этого они будут раз за разом унижать слабых. Но на самом деле, это точно то же самое, что мнить себя великаном, убивая мух. Дословно точно то же самое. И выходит, что я… Ну да, я — муха. Но и Макар не великан.

Что в них находят девушки? Хамство никогда не выглядит привлекательным. Стало быть, шалавы, которые окружают Макара, — сами недалеко ушли от него. То ли пятак к пятаку, то ли в силу своей женской ничтожности жмутся к сильным и агрессивным самцам. Не удивлюсь, если Макар поступил в училище через блат.

А к Людке я на перемене так и не подошел. Даже с каким-то облегчением решил, что в грязных штанах подходить все равно неприлично. Но запасных дома нет, так что и вечером поход к ней откладывается. Но уж завтра… Да, завтра! Сегодня обязательно вычищу брюки, пусть бы и придется застирывать всю ночь самому. Заодно будет время продумать все до завтрашнего вечера. Куда пойти, о чем говорить… Сделалось легко и даже почти весело от этого решения. Ничего, сегодня она потерпит, сегодня еще ничего не начнется. Все будет завтра.

Какое на самом деле сладкое слово это — «завтра»…

Потом увидел, как она беседует с незнакомым мне парнем. Настроение сразу упало ниже нуля. Разболелась голова, неприятно засвербило под сердцем. Почему я все-таки не подошел? Теперь она нашла себе другого? Да нет, не может быть, чтобы так быстро. А как же я? Она меня не отвергала вчера, значит, должна ждать.

Но сегодня я никуда не пойду. Точно не пойду. Чтобы становиться в ее глазах чучелом в грязных штанах?

На семинаре от дурного настроения и нечего делать я нарисовал человека, положившего голову на плаху. Потом подумал — и изобразил палача над ним. Уже почти опустившего топор. Еще миг — и тяжелое лезвие со стуком отделит голову от шеи. Но пока до тела казнимого остался сантиметр-другой, тот еще жив, еще видит что-то и дышит. И он знает, что сейчас, вот-вот… умрет. Страх парализовал его мысли, или напротив: он еще что-то думает. Может, до самого последнего момента не верит, что оно случится. Даже когда его подводили к плахе — и он видел ее — этот разбухший, окровавленный обрубок дерева, на котором уже неоднократно лишали жизни. И почему именно для него должны делать исключение и не отрубить голову точно так же, как отрубали его предшественникам? Но он надеялся, что сейчас уже скачет гонец с помилованием, что можно потянуть время, что, может быть, у вестника лошадь захромала, или дорогу преградило упавшее дерево…

И он растягивал время, а толпа стала недовольно гудеть, и тогда палач схватил его своими мощными волосатыми ручищами за ворот рубахи, опрокинул на окровавленный пень. Рубаха треснула, обнажив торс. Осужденного охватил ужас. Он уже не думал ни о чем. Совсем. Не мог думать. Только распахнутыми глазами в последний раз смотрел на мир, не видел море людей на площади, но лишь яркий белый свет и небо. Грубая ладонь наклонила его голову ниже, чтобы сподручнее было отрубить. Шаги палача отдалились от плахи. И вот пауза. Пауза. Пауза.

Я почувствовал, как в штанах все напряглось. Так томительно-сладостно убивать на рисунках. В следующий раз покажу, как топор уже врезался в шею и кровь брызнула во все стороны. Михея нарисую. А себя — палачом. И у расстрельной стены его изображу.

Как же все-таки упоительно работать в тех расстрельных комбинатах. Хорошо проветриваемое, холодное помещение, все в кафеле, как в ванной. Постоянно струится вода, смывая кровь, обмывая трупы. Людей заводят группами по десять человек, раздевают догола. Они прикрывают стыд, но что теперь в том толку. Жмутся, им холодно, им страшно. Но — так надо. Иначе никак. И ничего они больше сделать не в силах. Расстрельная машина схватила, зажевала, поволокла через свои шестеренки. Люди теперь даже не люди. Даже не известно, кто они. Так, материал для работы. Они не принадлежат и сами себе.

Перед тем, как эта десятка вошла в комнату, из соседних дверей выволокли тележки с голыми обмытыми трупами. Крови уже нет, трупы лежат гладкие, бесцветные, только дырочки и борозды в телах. И стоящие наверняка знают, что через пять минут точно так же вынесут и их. Пока еще шевелятся руки, передвигаются ноги, подчиняясь своим владельцам. Но лишь отчасти подчиняясь: ведут туловища не по свободной воле, но куда прикажут.

Вот зажглась зеленая лампа над железной дверью. Это значит — надо заходить. И они покорно заходят, зная, что никогда больше не выйдут отсюда.

Комната — полутемная и просторная, холодно, журчит вода. На испещренной кафельно-бетонной стене надпись: «Становись лицом к стене». Крови уже нет, только розоватые лужицы кое-где подрагивают. А с противоположной стороны — оружейная щель, типа дота. Расстрельной команде предлагается оружие на выбор: кому что удобнее. Но напрасно всматриваться в щель. Там темно, ни малейшего шевеления не заметно.

Люди строятся у стены, как и велено — спиной к доту. Покорно ждут. Последнее, что они видят, — сколотый кафель. Сзади сначала раздается гудок, потом грохот, треск. Резкая боль на мгновение пронзает спину.

И тут я поймал себя на том, что вижу все происходящее от лица одного из расстреливаемых. Я не по ту сторону щели, а сам — жертва. Выходит, я никуда не сгодился, ничего больше в жизни не достигну, так что остается лишь одно: собираться в расстрельный дом. И это я сам себе определил.

Нет, не так. Я же сам придумал все это. Так что никак не могу становиться у той стены. Я буду расслабленно курить у щели, отирая приклад винтовки. Сегодня выбрал себе винтовку: вчера от пулеметной отдачи руки долго тряслись. Загрохотала дверь: вводят новый материал. Голые тела шевелятся, белыми червями копошатся конечности. Послушно встают у стены, им даже не надо приказывать. Звучит гудок — сигнал приступить.

Я гашу окурок, вскидываю винтовку и выбираю цель прямо напротив себя. Белое, бесполое тело стоит голой задницей ко мне. Навести дуло и совместить мушку со спиной — дело одной секунды. Рядом уже трещат выстрелы: коллеги приступили. Я давлю на спусковой крючок. Тело впереди моментально падает бесформенным мешком. Перевожу дуло вниз, стреляю несколько раз в голый комок — для проверки. Теперь все.

Прозвучал звонок. Записав домашнее задание, я вышел из кабинета. Последний урок. Можно двигать домой и постираться, а можно пойти на кружок информатики. Два раза в неделю он проходит, и всякий раз я его с нетерпением ожидаю. Ну а постираться — постирушки можно оставить на вечер, до утра высохнет, а сегодня все равно никуда пойти не получится. Штаны же испачканы не очень заметно, если сесть за стол, то и вовсе никто ничего не увидит.

С такими мыслями я вошел в компьютерный класс. Там уже сидело три человека, двух я знал: братья, оба сироты, из детдома. Упорно занимаются компьютерами, им учитель даже свои какие-то книги толстые дает. Наверняка поставили себе целью выучиться на программистов, чтобы подняться в этой жизни. Надеяться им не на кого, только друг на друга и на свои мозги. Признаться, я завидовал их упорству и втайне уважал. Но сам себя не мог заставить с таким же усердием заняться компьютерами. Как-то попросил у одного из них пролистать очередную толстую книгу. Ничего не понял. Графики какие-то, команды, совершенно мне не знакомые. «Программирование графической системы Windows» — значилось в оглавлении. До сих пор считая себя далеко не профаном в компьютерной области, я моментально почувствовал собственное скудоумие. Как же много предстояло изучить, чтобы понять хотя бы толику того, что знали эти два брата, на которых прежде я смотрел с некоторого высока.

Прошел к свободной машине в углу. Не любил никогда сидеть в центре, когда и справа, и слева кто-то находится. А тут ото всех отвернешься — и сам по себе. Расписался в журнале. Нажал на кнопки питания. Итак, теперь целый час в моем распоряжении. Кружок-то как таковой и не ведется, можно заниматься чем угодно. Иногда, правда, на препода накатывало: запретит играть и игрушки все поудаляет. Но через неделю игры волшебным образом возникали вновь, а информатик не обращал на них никакого внимания.

Синие панели Нортона. Ага, директория GAMES на месте, значит, сегодня можно продолжить в «Принца». А вот и он. Пошла заставка. В прошлый раз завис в подземельях, а кто-то уже играл — я видел — во дворце. Интересно, долго туда еще добираться?

Прыжок, прыжок… Стоп, вот тут должна быть педаль, она захлопывает решетку, потом заколебешься в обход идти. Полный назад! Успел, не нажал на педаль.

В какой-то момент исчезло все. И сам компьютер, и стол под ним, и стены класса пропали. Я был сам тем принцем, спешащим на выручку своей принцессе — по темным каменным коридорам подземелья. Каждый камешек в стене стал реален, они ведь все разные — камни. Вот этот с трещинкой, этот положен немного криво. По ту сторону монитора творится самая настоящая жизнь, там все взаправду. И маленький человечек, прыгающий через смертоносные ловушки, выпивающий кувшины, — он на самом деле ведь хочет жить и добраться до своей любимой. Я лишь помогаю ему в этом. Он все чувствует, ему в самом деле больно падать с высоты и страшно, когда впереди возникает стражник. И он…

Чья-то рука грубо опустилась на мое плечо. Я не сразу понял, что это произошло, поднял голову. Надо мной навис детина с четвертого курса. Имени его я не знал, но всегда побаивался: такой здоровый, рябая морда будто из кирпича выдолблена и кирпича же просит.

Детина молча показал мне на выход. Вокруг было много свободных мест, по крайней мере, половина класса пустовала.

— Да вон же, полно места… — вяло запротестовал я.

— Ты это что, мне возражаешь? — спокойно вопросил этот здоровый гад.

— Ну я сейчас сохранюсь…

— Пошел отсюда, — он пребольно схватил меня за ухо и оттащил вместе со стулом. Девчонки за соседним компьютером захихикали. Вслед за тем в зад мне вонзился острый пинок, так что я отлетел на седину класса.

— И чтоб я тебя больше тут вообще не видел. Я тебе запретил.

Я молча побрел к выходу. Лицо пылало.

— Нет, ты понял? — донесся голос, будто из ваты.

Я был уже у двери.

— Нет, я не слышу. Ты понял?

Приблизились шаги, но я уже выскользнул в коридор. Вспомнил, что забыл сумку. Но вернуться не было никакой возможности. Захлопнул дверь, но она сразу распахнулась, детина возвышался надо мной как минимум на две головы. В бок мне ощутимо ткнулся здоровенный кулак.

— Что молчишь, когда с тобой разговаривают старшие?

Я сделал попытку уйти, но каменная ручища держала меня за воротник.

— Нет, я не понял, ты что, не понял?

— Я понял.

— Скажи: я понял. Громко.

— Да понял я, понял. Там моя сумка осталась. Можно я ее возьму?

— Нельзя. Пшел отсюда!

И я отлетел к лестнице.

— Мне уроки делать… — промямлил я.

— Нет, я вижу, ты борзый. Ты борзый?

— Нет, я не борзой. Мне уроки делать надо, а без сумки…

Новый тычок в ребро перехватил дыхание. Ноги предательски ослабели, я понял, что могу напустить в штаны, если это сейчас не закончится. Почувствовал на глазах невольные слезы. От обиды и бессилия. Что ему надо от меня? Я ведь его не трогал.

Меня приподняло над полом, поставило на ноги.

— Ты меня теперь обидел ведь…

— Да я чем обидел-то?..

— Ты меня обидел.

— Я прошу прощения, — выдавил я, желая только одного: чтобы это все поскорее закончилось.

— Не так, не вижу раскаяния в голосе.

— Ну прости меня, пожалуйста, — из глаз хлынули самые настоящие слезы, — я больше так не буду, я правда не хотел…

— Вот, теперь вижу. Иди, гуляй.

И хватка ослабла.

Не поднимая глаз, я быстро прошел в туалет. Холодная вода немного успокоила. Но было гадко, обидно и тошно. Я ничего не сделал плохого, тогда зачем меня только что лишили моего увлечения, хоть немного радости было, а теперь и вовсе ничего не осталось. И сумка с учебниками там осталась. И девчонки видели мое унижение. Да что за день-то такой?! Я поднял глаза к зеркалу. На меня смотрела заплаканная нескладная рожа, изуродованная угрями и оспинами. Сальные волосы липкими полосами обрамляли прыщавый лоб, некоторые прыщи созрели настолько, что побелели; красные, опухшие щелочки глаз. С отвращением смотрел в зеркало, понимая, что это — и есть я. Да, я на самом деле так выгляжу. Без прикрас. И каждый прыщ прекрасно виден всем. И грязь под ногтями наверняка заметна, как ни скрывай ее, пряча руки в карманах или под партой. И несколько длинных волос на подбородке — противно они смотрятся. Я никогда не обращал особенного внимания на волосы на лице, но в тот момент увидел себя как бы со стороны. Мерзко. И на что я только надеялся, когда шел вчера к Людке? Она никогда не выберет меня. Я трус, не могу даже за себя постоять. Я урод, весь в зудящих прыщах. Я слабак, никогда не подниму руку на обидчика. И зачем мне к ней ходить вообще? Все впустую, ничего у меня с ней не получится. И на что я только мог надеяться?

А дома было все то же. Нудная мать, упреки насчет заляпанной куртки…

— Ты совсем мать не бережешь, я все руки себе в кровь истерла, а тебе только мазать и мазать!..

Ничего доказать про тот джип было абсолютно невозможно. Про то же, что оставил сумку в училище, я и подавно предпочел умолчать.

Дома сидеть было совершенно невыносимо. Четыре тесные стены комнаты, скудный свет настольной лампы, скомканная постель. Я плюхнулся на одеяло. За окном выл осенний ветер и хотелось завыть вместе с ним. Начинала ныть голова. Не болеть, а именно ныть — нудно, в висках. А мог бы сейчас пойти к Людке. Но на что я ей? Ей нужен такой, как Макар, — наглый, красивый и сильный. При деньгах. А я что? У меня даже нет приличной одежды, чтобы надеть на встречу. (Слово «свидание» не проговаривалось у меня даже мысленно.)

И теперь в довершение всего — этот урод с четвертого курса. Надо же, так вляпаться на совершенно ровном месте. А ведь думал: идти или не идти на этот кружок. Если бы не пошел, ничего бы и не было. Ждал бы завтрашнего дня, когда постирается одежда, готовился к урокам… А ведь в каком-нибудь параллельном мире сейчас такой же я так и делаю, я там выбрал пойти домой, а не в компьютерный класс. И завтра у меня будет встреча с Людкой. И уроки я все сделал уже.

Я лежал, смотрел в бугристый потолок, на свисающие оттуда рожи с раскрытыми ртами и ни о чем не думал. Совсем ни о чем. Перевел взгляд на плакат с Ван Даммом. Hard Target. Он там длинноволосый, вскинул пистолет у полицейской машины с раздолбанными мигалками и держит какую-то раненую девушку. Я не смотрел этот фильм, только однажды на рынке отрывок видел. Ван Дамм был великолепен. Дрался на улице, в плаще, потом отдал сумку девушке. Это как раз из того фильма. Только вряд ли я его посмотрю. Про то, чтоб купить видеомагнитофон, и речи не может быть. Но выход есть. Наверняка он где-то есть. Но я хожу около него, как слепой в ослепительно освещенной комнате, и не вижу. А в другом измерении мой двойник уже давно увидел, сидит сейчас с Людкой и смотрит Hard Target.

Стало трудно дышать. По-прежнему ныла голова. Уснуть бы сейчас, чтоб поскорее прошел этот вечер. А что потом? Снова тусклое утро, поход в училище с невыученными уроками, точно такой же вечер…

Вечер. Вечером завтра я хотел пойти к Людке. А вот возьму и пойду. И буду веселым, находчивым, пусть не таким наглым и красивым, как Макар, но и у меня ведь есть шанс. Кто же мешает мне его использовать? Ведь он существует — один из ста, один из тысячи. Так почему же он не будем моим? Наверняка многие неудачи в жизни других были именно оттого, что они плевали на этот единственный шанс. Побоялись, поленились его использовать или просто не увидели. А я — увидел. А я — использую. Зато потом смогу сказать себе: «Я сделал все возможное. Эта неудача не на моей совести».

А вдруг да и получится?! И тогда завтра, ровно в это же время, я буду уже гулять с Людкой по улице, что-то говорить ей. Что говорить? Ничего не лезет в голову. О чем говорить? Не важно, впрочем. Там найдется тема.

Новая мысль так поразила своей простотой и, в то же время, безотказностью в исполнении, что я даже вскочил с постели. И куда только ломота в висках пропала? И тяжесть в груди исчезла. Да, я, несомненно, сделаю это.

Сразу захотелось действовать, что-то совершать. Что угодно, только не сидеть на месте. Я осмотрел комнату. Нет, пожалуй, что сегодня все равно ничего уже не сделать. Если только из имеющихся учебников к завтрашнему дню что-нибудь выучить. В самом деле, половину уроков можно и из того, что есть. А завтра утром пораньше пойду в кабинет информатики, заберу сумку и, может быть, успею доделать остальное.

Вот он — выход, около которого ходишь в яркой комнате, но не хочешь открыть глаза. А когда открываешь, то до цели, оказывается, необходимо сделать всего несколько шагов. И нужно приложить всего-то ничего усилий, чтобы приоткрыть глаза. Комната и так уже ярко освещена.

И вот снова вечер. Позади все передряги прошедшего дня. Слава Богу, обошлось малой кровью: отвечать не вызвали, невыученное отразилось лишь потраченными нервами. Четверокурсного детину я не видел весь день, но, должно быть, лишь оттого, что старательно скрывался на переменах по кабинетам. Людку тоже не видел. От меня не было ни слуху ни духу больше суток. Это много. Я боялся, что она может попросту забыть обо мне. На самом деле, я и сам уже начинал немного отвыкать от нее. Подумал, что через неделю могу и вовсе забыть. Что ж, это будет неплохой вариант, если ничего не получится. Очередной удар по самолюбию — не больше.

Но на часах без пяти шесть, надо собираться. Ветер не такой сильный, как вчера, даже дождь, моросивший весь день, прекратился. Поскорей бы выпал снег, тогда грязи бояться не нужно будет.

Я сидел в своей комнате и оглядывал ее — будто совершенно новыми глазами. Еще вчера я находился здесь же, на этом самом месте. Но как изменилось все. Даже Ван Дамм будто бы совсем другой. А буквально через час я буду уже с Людкой.

Даже дух перехватило, сладко-сладко зажало грудь, опустилось в живот. Приятно так. Я подумал, что общение с девушкой — как наркотик — стоит раз попробовать и потом будет на хватать постоянно. Даже вчера… нет, позавчера, всего-то ничего поболтали, постояли — а какой заряд, какие ощущения. И хочется, чтоб это повторялось, повторялось, повторялось… И сегодня — так и будет.

Но требовалось вставать, а я все медлил. Не хотелось разрушать таинственную атмосферу ожидания в этой полутемной комнате. Хотя я и знал, что потом будет только лучше. Будет по-другому и лучше. Но что-то подсказывало, что вот этого момента, наполненного неясным предчувствием, сладким щемлением в груди, уже не будет, не повторится это.

Стрелка коснулась двенадцати. Ровно шесть. Пора.

Я поднялся и пошел в ванную чистить зубы.

Было нетепло, воздух обжигал горло и с густым паром вываливался наружу. Но ни дождя, ни ветра. Асфальт покрылся тонкой ледяной коркой и красиво блестел в оранжевом свете фонарей. На фоне абсолютно черного неба теплились огни многоэтажек. Было легко и радостно, я летел по вечерней улице, вдыхая свежесть морозного осеннего вечера. Почему-то казалось, что все неудачи теперь остались в прошлом, что-то переломилось в жизни, перешло на новый виток. Теперь все будет получаться легко и непринужденно. Стоит только взяться — как все и получится.

И проплывающие за окном троллейбуса огни — они такие праздничные. Совсем как на Новый год. Хотя нет, это совсем другое. Что-то совсем другое. Такого прежде не было со мной. Это любовь? Кажется, пока нет. Просто радостно от предстоящей встречи.

Не хотелось копаться в себе и разрушать атмосферу таинственного вечера.

Когда же вышел из троллейбуса, на душе вдруг засвербило. Я даже замедлил шаг. А вдруг не ждет? А вдруг у нее другие планы на вечер? И что я скажу? А вдруг она скажет, что сегодня слишком холодно? Или вовсе ее дома не будет?

Хотя к черту. Слишком много «если». Самое худшее, что может произойти, — это встреча ее целующейся с парнем. Но тогда можно будет просто уйти.

Снова голова заболела. Вдруг и правда увижу?

Да ладно, не увижу никого. Она сейчас сидит в комнате и меня ждет. Я же обещал зайти, когда погода наладится. А вчера был ветер и дождь, так что у меня законная причина не приходить имелась. Сегодня же слово свое сдержу — приду. Вот она и ждет меня. Сидит в своей комнате на кровати и ждет.

И сразу снова сделалось легко. Да, конечно же ждет. Не может не ждать. Я же обещал, и она про это знает.

Снова подворотни, темные переулки. Но дорога была знакома, я даже почти не боялся. В самом деле, что может случиться, если впереди ждет девчонка? Только у самого подъезда немного замедлил шаг. Сердце билось чаще, голову будто в кипяток опустили. Что я скажу сейчас? А если все-таки дома не будет?

Но сам все шел и шел вперед. Поднялся по лестнице. Вот ее квартира. Теперь нужно нажать на кнопку звонка. И потом пути назад уже не будет.

Да что я, в самом деле! Зачем же пришел сюда, как не за этим! Когда нажимал на кнопку, увидел, как дрожит палец.

С той стороны послышались шаги. Сразу понятно, что не мужские. Заскрежетал замок. Я принял более удобную позу, переступил с ноги на ногу.

Это она. В темно-зеленом халате.

— Приве-е-ет…

— Добрый вечер.

Она удивилась. Значит, все-таки не ждала. Это я себе возомнил, будто сидит и ждет, а она, должно быть, обо мне и думать забыла. Сразу охватило равнодушие, даже апатия ко всему происходящему. Захотелось только чтобы это все поскорее закончилось.

— Вот, я обещал зайти. Как погода исправится. Вот… пришел…

Пересохший язык едва ворочался, во рту появился неприятный привкус, хотя зубы чистил совсем недавно.

— Да холодно там, наверное.

— Ну так… не очень тепло. Но жить можно, — я натянуто усмехнулся. Вроде как пошутил. Шутка-то кривая какая-то вышла. Макар наверняка сейчас выдал бы фразу, достойную фильма. Но мне абсолютно ничего не приходило в голову, совершенно не приходило. Голова вообще пустая была. Некстати вспомнилось свое вчерашнее отражение в зеркале. Я сейчас такой же перед ней и стою, прыщавый и нескладный.

— Ладно, подожди минутку, я сейчас.

И дверь закрылась.

Я не верил свои ушам. Она «сейчас»! Она выйдет ко мне. Она не стала отговариваться и выдумывать отмазки. Да хоть не минутку, да хоть полчаса ждать буду, хоть час целый!

Я отошел к окну на лестничной площадке. Обледенелые ветви дерева напротив блестят в желтом электрическом свете. Небо — абсолютно черное. Какой красивый вид.

Куда мы сейчас пойдем? У меня нет денег даже на кино.

Сзади снова зазвучал замок. Она появилась. В светлом коротком плаще. Он так ей к лицу. Я невольно залюбовался.

— Куда-нибудь пойдем? — спросил я и сам понял всю глупость вопроса: это же я должен был предлагать и вообще, заранее продумать план сегодняшнего вечера.

— Да нет, давай просто тут постоим. Я маме сказала, что ненадолго, на полчасика вышла к подруге.

А вот это новость. Что значит «к подруге»? Хотя… может, не хочет лишних расспросов пока, домыслов… Но полчаса — это мало, конечно. Я рассчитывал часа на два. Впрочем, ладно, главное начать, а потом уж посмотрим. Да и мне сегодня легче: не придется показывать свою финансовую несостоятельность.

— А что, часто вот так к подруге ходишь? — поинтересовался я, просто чтобы что-то спросить.

— Вот так не часто, — с какой-то будто обидой ответила она, — а вообще, хожу иногда. Она тут рядом совсем живет.

Черт, что-то я не то ляпнул. А больше ничего в голову, как назло, не приходило. Ну совсем ничего. Зря я пронадеялся на вдохновение, в следующий раз нужно будет в голове сразу несколько тем держать, заранее приготовить. Если он будет, следующий раз. После такого «интересного» общения она может и не согласиться на следующую встречу. И как это в кино все здорово находят, что сказать в тот или иной момент? А тут стоишь, как идиот, и не слова выдавить путного не можешь.

Я начинал всерьез злиться на себя. Пауза начинала затягиваться.

— А это дерево с историей, — Люда первой прервала молчание.

— Да? С какой же?

— У него еще мой папа назначал свидание моей маме. А потом они поженились и фотки были рядом с этим деревом. Я видела.

— Да… Интересно. Теперь вот мы тут стоим.

— Да…

— Счастливо дерево, должно быть.

— Почему оно счастливое?

— Ну, счастье людям приносит.

— Наверное. Тут иногда алкаши водку свою пьют, он оно им ничего не приносит.

— Так то водка, а то… совсем другое.

— Может быть.

— Наверное, его посадил очень добрый человек. Вот от него энергия хорошая и передается людям. Вот прикинь, что была бы такая легенда. Молодой человек посадил это дерево в память о своей погибшей девушке. А душа ее в дерево переселилась. И с тех пор помогает людям встретиться.

— На какой-то ужастик похоже.

— Почему это?

— Душа, в дерево… А вдруг она мстить будет.

— За что же?

— Просто… Что она несчастлива, а другие счастливы наоборот.

Я посмотрел на обледенелые блестящие ветви. Они зашевелились, наверху раздался негромкий звук ломающихся льдинок. Будто шепот, будто дерево с нами разговаривало. Льдинки осыпались серебряным дождем в свете окон.

— Не все завистливы. Если человек светлый и добрый, он будет помогать другим. Все равно будет. Даже если у самого ничего не получилось.

— А ты бы стал помогать, если б жил в этом дереве?

— Что я, детел, что ли? В дереве жить…

Это я так пошутить хотел. Но вся атмосфера сразу пропала. Теперь это было просто большое дерево, сосульки осыпались с веток, падали на асфальт.

— Может, в кино в следующий раз сходим?

Зачем я это сказал? Теперь придется доставать денег.

— Можно, если хочешь.

— А ты не хочешь? Не любишь кино?

— Почему же, люблю. Только там сейчас нечего особенно смотреть.

— Бывает, и хорошее показывают. А ты что любишь смотреть?

— Фантастику, ужастики.

— О-о-о…

— А что, я должна любить обязательно сериалы, слезы, про любовь-морковь?

— Да нет. Мне тоже фантастика с ужастиками нравится.

— А боевики идиотские все-таки больше, да?

— Больше, да, — я пропустил мимо ушей слово «идиотские», — иногда бывают и хорошие. «Трудная мишень, например».

— А, про то, как там за людьми охотились, этот?

— Да… Ага, он.

И зачем я соврал? Я же не смотрел, сейчас может начать расспрашивать…

— Там Ван Дамм с длинными волосами, очень стильно смотрится.

— Не знаю, мне длинные волосы не нравятся.

— У парней или вообще не нравятся?

— У парней. И еще бороды не люблю.

— А бороды чем не угодили?

— Не знаю, не нравятся и все. Особенно бородки, как у Титомира.

— А я думал, что это наоборот очень классно.

— Для кого-то и классно. У меня подружка от него тащится.

— От Титомира?

— Ага. А тебе какие девушки нравятся?

Я не знал, что ответить. Как-то до того не задавал себе такого вопроса. А что бы ответили в кино?..

— Красивые нравятся. Как ты.

— Ого, — она заулыбалась, — я уже стала красивой?

— Ты и всегда была красивой. Самой красивой.

Приятно защемило в сердце. Делать комплименты — это так здорово. Хотелось говорить и говорить, еще и еще… И наблюдать за ее реакцией. Но стеснение помешало. Я не мог из себя выдавить ни один из стандартных комплиментов, что знал из фильмов или из книг. Казалось, что все они прозвучат фальшиво, мне будет потом крайне неловко. Как минуту назад с этим деревом…

— Я в детстве такой тощей была, меня так бабушка и звала: спичка.

— Лучше было, если б звали «бревно»?

Она рассмеялась. Я подумал, что пошутил довольно удачно. Наркотик — общение с девушкой — впрыскивался в кровь лошадиными дозами. И еще — незнакомое до того — ощущение появилось. Тихое, уверенное в себе счастье. Все будет теперь хорошо, все будет прекрасно. Вот я скоро пойду домой, там буду вспоминать этот вечер, потом лягу спать, утром снова училище, я подойду к Люде на перемене, обязательно подойду, мы договоримся о новой встрече. И снова этот вечер повторится… Все отныне будет так хорошо.

— Ой, ну я, наверное, пойду, — Люда посмотрела на часы.

— Уже?

Я был в самом деле разочарован. Так быстро прошло полчаса, будто пять минут. И хотелось продлить вечер — хотя бы на минуту.

Но она была уже у двери подъезда.

— Пока, — сказал я.

— Ага, — она махнула рукой и исчезла.

Я медленно двинулся по дороге. Вдруг остановился. Балда! Я же должен был ее проводить до двери! Как неловко получилось. И на завтра не договорился…

Стоп! Она ведь и сама не предложила. И не сказала что-нибудь вроде «до завтра» или «до скорого», или «еще увидимся». Она просто ушла.

Я ей не понравился? Да нет же, тогда бы совсем не вышла, отговорку выдумала про занятость, про плохую погоду, про… Про что угодно.

— Но полчаса только отстояла, не стала продлевать время. Полчаса — и домой.

— Ну да, а то мать будет вопросами доставать. Или вообще подруге позвонит, а та скажет, что ее нет у нее.

— Получилось первое… ну да, свидание? Это было свидание, самое настоящее.

— Оно было. Пока это главное. А первый блин всегда комом. Не все сразу, не все должно получаться сразу.

— Но ведь на завтра не стала уточнять…

— А ты сам должен был. Она, может, от тебя этого и ждала. Ты сам, ты первый, а не она, она же девушка.

Да, я не додумался до столь простого и очевидного. Прощание получилось скомканным и уж конечно не как в кино: с красивой музыкой, поцелуями. Да и самих поцелуев не было. Я и вовсе целоваться не умею, ни разу не пробовал. Я даже за руку ее не взял ни разу сегодня. Но это ничего, все впереди. Надо действовать осторожно, чтобы не наломать дров второпях. От меня можно ожидать неуклюжести. Как же неловко вышло сегодня два раза: с деревом этим и «вот так к подруге не хожу». Одно неаккуратное движение — и все разладится.

Но хотелось, в то же время, походить на этих уверенных в себе киногероев, на Макара. Выдавать не задумываясь смачные фразы, красивые замечания. Мне всегда казалось, что я смогу не хуже — нужен лишь повод. А оказалось, что я вообще ни на что не способен. Уж на киношного серцееда сегодня был точно мало похож.

Но, несмотря на самобичевание, весь вечер был наполнен свежестью и полетом. Я легко перепрыгивал через лужи, подернутые хрусткой коркой, стремительно шагал дальше. Даже поймал себя на том, что напеваю вслух, чего со мной давно не было. Кажется, в детстве только напевал. Когда еще отец был с нами.

Но к черту его, папашу этого. Пусть сам живет, как себе знает. Теперь он мне не нужен. Теперь у меня есть Люда. Надо лишь не упустить ее. А как тут не упустишь? Нужно показать себя со всех сторон, идеальным показаться надо. Чтоб и умный был, и беседу о глубоком и философском мог поддержать, и, в то же время, остроумный, а также страстный и опытный любовник.

А у меня на самом деле нет ни того, ни другого, ни третьего.

Я даже целоваться не умею. Вот взять бы ее перед прощанием сегодня, притянуть к себе за руку — и залепить рот жарким, сочным поцелуем. Во многих фильмах так бывает. И еще перед этим выдать:

— Помолчи, крошка!

Но что я могу сделать, если не умею? Занудно разговаривать о деревьях?

В свою комнату я просочился незаметно. Мать разрешила только до девяти, но еще и восьми не было. Все равно не хотелось разрушать сегодняшнюю атмосферу лишними вопросами да замечаниями. Потом опять вздохнет и выдаст:

— Не доведут они тебя до добра, девки твои. Ты мать послушай, мать жизнь прожила, она плохого не посоветует. А девка — это чужая. У них только одно на уме…

И все в таком духе.

Она так говорила всегда, когда, по ее мнению, я начинал «дружить» с девчонкой. Уж о том, чтоб привести кого-то и познакомить — совершенно речи не могло быть. Однажды сгоряча мать так и сказала:

— Чтоб никаких шалав в моем доме не было! На улице ходите. А ты уроки выучил?

Я раскинулся на постели, смотрел в потолок. Как же хорошо и светло на самом деле! Хочется подпрыгнуть и закричать, запеть, обнять весь мир…

— Куда с ногами на кровать? Переодевайся в домашнее, что в новом во всем разлегся, а потом я стирай на тебя, не настираешься, — вошла мама. — Все штаны опять исхлюстал, я тебе новые покупать не буду. Сам иди работай, тогда и покупай себе, что хочешь. А пока в моем доме живешь…

— Ладно, сейчас переоденусь.

— Иди есть, руки вымой сначала. А то кто вас знает, за что вы там друг у друга брались.

Меня передернуло, но я предпочел промолчать. Молча же вымыл руки и налил суп. Ел и смотрел на себя в боковое зеркало. Теперь там был не такой уж урод. Прыщей много, но это не уродует. Волосы помыть, конечно, не помешает, но сегодня был в шапке, так что и не видно. А вот если в кино, там шапку снимать придется. Но в зале будет темно, не увидит никто. Эх, кино — теперь деньги придется выпрашивать у матери. И надо это сделать до завтрашнего вечера. Заодно узнаю, что там идет сейчас. Если фантастика, то хорошо.

В ту ночь я впервые за долгое время засыпал безмятежно. Ровные мысли о хорошем текли на фоне картин прошедшего вечера. Фонари, блеск ветвей, светлый плащ, Люда…

Собирая утром сумку, я все время силился объяснить себе: да, теперь у меня есть девушка; да, она красива; да, она не хуже других и даже лучше; да, она выбрала именно меня; да, сегодня мы снова увидимся.

Но не верилось в это. Она — и я… Какой же подвох скрыт в этом? Я пристально смотрелся в зеркало, пытаясь разглядеть в отражении то, что могло бы понравиться Люде. Наверное, что-то во мне все-таки есть, чего я не могу увидеть ее глазами. Но ведь я не урод на самом деле. Нет, точно же не урод. Но и не красавец. Тогда почему она выбрала меня? Ведь на переменах к ней подходил и Макар, и пацаны, куда симпатичнее меня.

И просыпалась скрытая гордость. Я уверенно шел по улице, безбоязненно встречаясь взглядами со встречными девчонками. Показалось даже, что некоторые смотрели на меня с интересом.

Когда входил в училище, прямо в вестибюле увидел — ее. Стояла с подругами, те как всегда, о чем-то весело галдели. Я нарочно прошел совсем рядом, чтобы меня заметили. Она заметила. И тут я оказался в легком смятении. По сценарию, теперь надо было выдать какую-нибудь смачную, оригинальную фразу. Но ничего, кроме банального «привет», из меня не выдавилось. Да и голос прозвучал глухо, сипло.

Она мельком оглянулась:

— Привет.

И опять со своими подругами.

Обескураженный, я пошел на второй этаж. Не такой встречи ожидал я. Ничего конкретного, но только не такого. Будто бы я обычный знакомый, как будто мы не стояли вчера под звенящим в осенней прохладе деревом.

А, может, и правда я для нее ничего не значу? Мы знакомы всего несколько дней. Кто я для нее? Обычный ухажер, коих она знавала уже не меньше десятка. А чем я могу зацепить ее, выделиться из этой массы? Я и целоваться не умею. Да и просто обнять — как это сделать?

Ноющая боль вновь поселилась в висках и не отпускала все первое занятие; пока учитель писал на доске формулы, диктовал доказательства, я смотрел на холодные тучи в землистом небе и сырую крышу корпуса напротив. Потом пошел снег. Мелкий, редкий. Он медленно покрывал крышу, быстро таял, но ложились новые снежинки, и скоро вся крыша была накрыта тонкой белой пеленой.

Вот и снег.

И небо как-то заметно посветлело, уже казалось не таким ледяным и тяжелым.

Я вернулся к записям на доске. Вектор альфа, вектор бета… Почему они идут в эти стороны? Зачем тут коллинеарность?.. Ничего не понял, придется дома опять до головной боли разбираться самому.

Ничего, у меня еще есть шанс. Если она меня не оттолкнула сразу, то есть надежда. А в самом деле: что такое для нее один вечер? Она меня и знает всего несколько дней — так почему же я должен стать для нее чем-то особенным и значимым? Будь мы вместе полгода — тогда о чем-то можно было говорить всерьез. А пока: что я за фрукт такой на ее пути повстречался, что хочу от нее и зачем приходил эти два вечера. Надо сначала попасть в «круг доверенных», а потом уж раскатывать губу на что-то большее. Нужно действовать по плану, по плану завоевывать. Она того стоит, она вообще — не такая обычная, чтоб к ней можно было просто так подвалить и…

Звонок. День только-только начался. Какой же впереди долгий день! Но будет сегодняшний вечер, и я снова пойду к ней, той самой дорогой, буду видеть те же огни фонарей, и те же ветви будут блестеть ледяными изгибами в свете окон. Будет так хорошо.

Этот день я прожил с ощущением ожидания. Иногда набрасывал в тетради силуэт дерева, под ним — девушка в плаще. И луна сверху. Такая большая, с глубокими распахнутыми глазами.

По пути домой специально сделал крюк к кинотеатру. «Горец-2» с Ламбертом. Это все, что из фантастики. На самом деле, сам давно мечтал посмотреть. Видел рекламу по телевизору, фильм должен быть хорошим. Молнии, Ламберт с мечом, рядом — Шон Коннери. Я и первую-то часть не смотрел. Впрочем, не важно.

Оставшееся время до дома обдумывал, как бы выпросить у мамы денег. Она с работы придет только в пять, оставшееся время надо провести за книгами. Зато потом весь вечер мой будет. Разогрел суп, прямо за обеденным столом проштудировал историю. Вроде бы, выучил. Решил, что перед уроком повторю еще. Потом суп, потом математика. Векторы эти…

Когда оторвал взгляд от учебника, начинало смеркаться. Половина пятого. Скоро мама придет. Зато с геометрией разобрался. Теперь бы за полчаса русский сделать, потом деньги просить, потом в шесть начну собираться.

Сладко защемило внутри. Скоро, скоро я ее опять увижу. Всего полтора часа — и наступит снова волшебное время.

За окном зажглись фонари, в их золотистом свете мелко роились снежинки. Небо заметно потемнело. Снег светлыми островками лежал во дворе. А предстояло еще сделать домашку по русскому, экономике и информатике.

Усилием воли оторвал себя от окна и усадил за стол. Всего-то одно упражнение выполнить — ерунда. Надо было включить свет, но не хотелось разрушать таинственную ауру золотисто-снежного вечера. Так все и написал в полутьме. Потом защелкал дверной замок. Мама пришла.

По недовольному сопению и по тому, каким раздраженным был звук бросаемой обуви в прихожей, понял: сегодня с просьбами лучше не соваться. Будут исторгнуты тонны нотаций, стенаний и упреков, а денег все равно не получу. И что за родители у меня такие! Один и вовсе уродом стал, другая из доброй, ласковой женщины превратилась в брюзгливую тощую старуху, которая с утра до вечера только и занята тем, что высматривает свои морщины в зеркале, выщипывает седые волосы и без конца сетует на жизнь, упрекает «этого козлину безрогого» за «искалеченные годы» и выдает уроки жизни, но все больше правилами избитыми, нудными до ломоты лобной.

А у других родители не только на кино, но и просто — каждый день — по нескольку тысяч выдают. И тратят они тысячи эти без отчетов и упреков. А тут ботинки зимние из кожзама купит — и обязательно выскажет:

— Вот мать-то тебе плохая. А мать тебе всех ближе, никто тебе не нужен, кроме матери. Никто о тебе не позаботится. Мать тебе все дала, мать тебе жизнь дала. А ты мать и не ценишь.

Будто я виноват, что не могу пока зарабатывать. И будто бы я просил себя появлять на этот свет, чтобы потом меня попрекали каждой необходимой покупкой. И отдал бы назад эти ботинки, не ударь ранние морозы.

Так что какое уж тут кино.

— Чего в темноте сидишь, глаза ломаешь, — она заглянула в комнату, — а матери потом с тобой по операциям да глазным врачам мыкайся.

И сама зажгла свет. За окном сразу почернело. С той стороны на меня смотрел чувак со слипшимися волосами. Опять голову не вымыл. Но сегодня уж не успею. Теперь завтра. До шести надо бы с остальными уроками разделаться. Экономика, информатика.

И как же медленно течет время. «Альтернативная стоимость». Читал, учил — а только-то двадцать минут прошло. Если просто посидеть еще немного и попялиться в стену, то будет убито еще две-три. Но это — только две-три минуты из оставшихся тридцати пяти.

А если начать собираться уже сейчас и выйти пораньше? Тогда и все случится раньше: и встреча, и то дерево, и ее плащ…

Нет, не стоит. Вдруг она ждет меня ко вчерашнему времени, а я припрусь раньше. Не успеет накраситься, привести себя в порядок и вообще… нет, не нужно ставить в неловкое положение человека. Тем более, что впереди информатика. Хоть ничего сложного и велик соблазн оставить на потом, по приходе домой, лучше все-таки собрать волю воедино — и сделать одну-единственную оставшуюся домашку. Заодно и время убьется.

«Работа с панелями Norton Commander». Убрать одну, появить другую, убрать все… Зачем это учить, когда и так все это знаю? За последнее время уже Windows 3.1 вдоль и поперек излазил, а тут все еще на Нортоне толкутся. Когда у меня свой компьютер будет, обязательно все-все-все изучу. И в «Принце» — до самого последнего уголка все лабиринты проверю. На кружке-то теперь, наверное, не получится. Там этот урод с четвертого курса.

Так, теперь «горячие сочетания». Завтра Василич будет говорить:

— Сохранение файла. Убрать правую панель. Перейти в директорию МОИДОК~…

Ты сиди и нажимай нужные кнопки. Не уложишься в пять секунд — балл минус из пяти. Как только кто-то обнулит свои баллы — тест закончен. Так что двойка у кого-то будет по-любому. Только не у меня. Я вообще ниже четверки никогда не получал за информатику. Если б свой компьютер был — так и вовсе в круглых отличниках ходил. И наверняка уж сам программы свои писал бы.

Однако, уже без десяти. Скоро, совсем скоро собираться можно будет. Вот и за окном темно. Пока можно просто прилечь. Меньше, чем через час, увижу ее. Снова увижу. Она меня ждет, не может не ждать. Я же не просто так вчера пришел — понимать должна.

Или не понимает? Пришел вот просто от нечего делать, постоять, время убить. Или у нее таких каждый вечер приходит…

Да нет же, что-то я совсем начал в мрачных тонах все видеть. Кстати, так и не придумал темы для беседы. Весь день собирался с мыслями. Но ничего не собралось. О «Горце» можно немного поболтать. Предложить сходить вместе. А то вдруг она уже смотрела и не захочет со мной пойти? Только что о «Горце»? Я же не смотрел даже первую часть, совершенно не представляю, о чем там. На мечах дерутся в молниях — это видел в рекламе. И только. Да и тема какая-то не очень подходящая для свидания. Нужно показать себя умным, мудрым, но и дать понять, что не просто так к ней хожу, не всего лишь время провести.

Да, сегодня надо во что бы то ни стало прикоснуться к ней. Просто так, невзначай. За руку взять для начала. Обнимать пока не буду, а то скажет: и этот сразу тискаться лезет…

И тут поймал себя на словах «и этот». Значит, все-таки у нее таких, как я, и даже лучше — много бывало? Отчего я так решил — и сам не знаю, но почему-то в этом у меня не оставалось сомнений. Значит, надо показать себя с самой выгодной стороны, чтобы отличаться ото всяких «и этих». Но как? Как? Я не красивый нахал, как Макар; и не здоровенный качок, как та дрянь с четвертого курса. И денег у меня нет — даже на кино. Я не умею выдавать все эти глубокомысленные остроты, как это происходит в фильмах. И целоваться не умею. Так чем выделяться собрался? А будешь неинтересен — она уйдет к другому, который обладает и тем, и этим, и другими вещами, вместе взятыми.

Но в том-то и дело, что я понятия не имел, с какой такой выгодной стороны можно себя преподнести. Во мне же нет абсолютно ничего особенного.

Часы показывали шесть, а я все еще лежал и не решался вставать. В самом деле, что я задумал, на какой кусок рот свой раскрыл. Кусок не по себе выбрал. Ничего все равно не получится, останется лишь осадок, когда все закончится.

И вчерашний вечер уже не казался таким сказочным и таинственным, до безобразия ясно я видел всю нелепость своего вчерашнего поведения, и густая краска стыда заливала лицо. Все бред, все нелепица, ничего у меня не получится и получиться не может. Все это я ерунду затеял.

Но был уже седьмой час и надо было вставать. Я подумал, что сегодня сходить все равно надо бы. Хотя бы чтоб утвердиться в собственной несостоятельности. Если сегодня все будет так же нелепо, как и вчера, нечего и думать ни о каком продолжении. Просто перестану ходить — и все.

Даже как-то легко сделалось от такого решения. Не надо больше бояться того, что ничего не получится, я и сам все завершу в скором времени.

Через четверть часа я уже хлюпал по грязному снежному киселю к остановке. Еще через полчаса подходил к подъезду. Через пять минут видел перед собой ее маму, которая сообщила:

— Люда к подружке на День рождения пошла.

Я даже сначала не понял смысла сказанного: как это пошла, куда пошла… А затем до безобразия стало ясно: меня она не ждала и ждать не собиралась.

Вот и все.

Оглушенный, я снова оказался на улице и некоторое время просто стоял, ни о чем не думая. Только фраза в ушах: «… к подружке пошла», «… к подружке пошла»… Да как это вообще может быть?! Или просто не захотела ко мне выходить, а выслала свою маму? Очень на вранье смахивает. В голове начинало проясняться. Собственно, ничего же не произошло. На самом деле, разве Людка не имеет права сходить на День рождения? Ведь и я не догадался о следующей встрече договориться, вот она и подумала, что я не приду. И в самом деле: появлюсь я или не появлюсь… а тут подруга приглашает. Подруга же, а не кто-нибудь. Как ей откажешь? Так что я сам тут виноват: надо было вчера о следующей встрече договариваться, может, она бы тогда и предупредила, что на День рождения пойдет. Вдруг и вместе сходили бы…

Хотя нет, я бы все равно не пошел. Стеснительность — не самое лучшее качество человека; хотя ее часто и путают со скромностью, это все же совершенно разные вещи.

Да, ничего особенного не случилось: она меня не отвергла, а в остальном виноват я сам. Если только, конечно, не наврала. Но в это верить совершенно не хотелось. Это значило бы, что она не только не хочет меня видеть, но и начинает активно избегать меня, прятаться. Вчера попробовала побыть со мной, не понравилось, сегодня и вовсе не захотела. И как тогда понимать этот поступок? Теперь не приходить совсем или… Нет бы просто выйти и сказать:

— Не приходи ко мне. Я не хочу тебя видеть.

Так нет же, будет ходить кругами, намеки выдавать, очевидные лишь для нее…

К препаршивому настроению добавилась головная боль. Я снял шапку, чтоб охладиться. Немного полегчало, но лишь немного. Зато в грудь будто камней наложили. Трудно дышать, воздуха не хватает. Надо бы вздохнуть, расправить грудь… но под сердцем такая боль, что можно лишь понемногу.

— Сука!

С досады я пнул фонарный столб.

— Ты чего расхулиганился? Ты чего расхулиганился?! — послышался грозный женский голос. Дворничиха какая-то.

Я смущенно спрятал голову за воротник и поспешил пройти мимо.

— Вот в милицию отведу, расхулиганился тут, ходит…

Какой-нибудь Макар сейчас в ответ выдал бы что-то вроде:

— Отвянь, костлявая.

Или:

— Отвали со своей лопатой, а то черенок в жопу засуну.

Но у меня язык не поворачивался даже для хоть какого-нибудь ответа. Торопливо перебирая ногами, я поспешил прочь. Ко всем прочим неприятностям сегодняшнего вечера прибавилась встреча с этой дворничихой. Ничего особенного для иного человека, но не для меня. Неприятнейший осадок остался и теперь, я знал, продержится остаток дня.

Вечер был кислый и нудный. Ныла голова, я постоянно возвращался к тому моменту, когда дверь открыла ее мать, а я стоял с раскрытым ртом и не знал, что сказать.

— Люда на День рождения к подружке пошла.

Меня не дождалась, на меня просто наплевала. Не нужен ей был вчерашний вечер, ничего особенного она в нем не увидела, ничего не чувствовала из того, что ощущал я. Девки все такие. Только и думают, как бы мозги покрутить. Если не понравился — так и скажи сразу, а не делай вид, что не понимаешь, чего от тебя хотят. Ухаживания принимают, но до определенного момента лишь. Потом принимаются тебе мозг выкручивать.

Да и я хорош. Не догадался вчера договориться о следующей встрече. И все моя неповоротливость, моя стеснительность. Откуда я такой взялся! Ведь все люди — как люди, могут и на свидание пригласить, и знают, о чем поговорить, и уж конечно не забудут назначить следующее свидание. Только я — идиот сведенный. И в самом деле: кому я такой нужен? Успех в жизни будут иметь наглые красивые Макары, а такие, как я, — всегда лежать на диванах, жалеть себя и мечтать.

Незаметно для себя уснул. Проснулся глубокой ночью, фонарь за окном бил прямо в глаза. Я долго ворочался с одного бока на другой, светил фонарь, чем-то воняла подушка. Мысли дергано роились в ноющей голове — все больше о Людке. Она-то теперь спит беззаботно, повеселилась и не знает, что столько грусти принесла мне. А если б знала, то все равно пошла бы?

До самого утра я не смог ответить на этот вопрос. Порой думалось, что обязательно пошла, чтоб показать свою значимость и потрепать нервы; но через несколько минут сам себя убеждал в обратном. Мне казалось, что это была одна из самых трудных ночей в жизни. Но, в конце концов, измотанный терзаниями, я провалился в болезненный сон. Приснилось, что мы снова вместе, идем по желтой от фонарного света и опавших листьев улице, я весел и находчив, непринужденно рассказываю интересную историю. Все недоразумения позади, никто ни на кого не в обиде.

И вдруг твердая реальность. Мамин голос снаружи сна:

— Ты проспишь сейчас.

И пропала улица, исчезла Люда, а я оказался в предрассветной тьме своей комнаты. Нужно было вставать и начинать нудную жизнь в новом утре.

Всю первую часть дня я только и думал о том, нужно ли выговаривать ей про вчерашний ее поступок или не показывать вида. И еще: стоит ли сегодня идти вообще? Но и до того момента, когда снова оказался дома, не смог решить эти вопросы. Саму Людку в училище не видел, нарочно скрываясь от нее в классе. Боялся, что столкнусь с ней утром в вестибюле, поэтому торопливо прошмыгнул к лестнице, опустив глаза. Что бы я сказал ей, случись встреча? Думаю, кроме обычного «привета», ничего выдавить из себя не смог бы. Да и то — с трудом. Для меня и это было трудно. Чертова стеснительность. Откуда она только берется в людях?

И близился вечер, и нужно было что-то решать. Пойти или не пойти — конечно, пойти. Иного выхода попросту нет. Если не пойду, рискую быть забытым. Я и был-то у нее всего только вечер. Что этот единственный вечер может значить для нее? Или подумает, что не нужна мне. Так что ответ один: идти. Но спрашивать ли про вчерашнее?..

Над этим я думал до самого последнего момента, пока не оказался у двери. И вот, стоя с уже занесенной для звонка рукой, я вдруг отчетливо понял: да какая, в конце концов, разница, ушла она вчера куда-то или не ушла; помнит обо мне, ждет ли меня. Все это, в конечном счете, не имеет абсолютно никакого значения. Важно лишь то, что сейчас я увижу ее, буквально через минуту мы снова будем стоять друг против друга и о чем-то болтать. Прошлое осталось там, за этим мгновением, есть то, что совершается в настоящую минуту и важно только то, что будет потом. А все в моих руках. Я могу разорвать или испортить наши отношения, а могу направить их в нужное русло, развить и — в конечном итоге — получить желаемое.

Все это пронеслось в голове буквально за ту долю секунды, пока я подносил палец ко звонку, и в тот момент, когда с той стороны двери прозвенело, уже понимал, как себя нужно вести.

Напряженные секунды осторожного ожидания.

И вот — снова шаги. Ее шаги — теперь я стал узнавать их.

Люда. Такая же красивая, в свитере, в джинсах. Специально теплее оделась, чтобы быть наготове? Или просто…

— Привет.

— Привет. Я сейчас.

— Ага…

И будто не было никаких обид, бессонной ночи, тягостных раздумий. Я уже все простил и, кажется, был готов раз пережить еще сто таких ночей и передумать тысячи самых мрачных мыслей — лишь для того, чтобы вновь радостно защемило в груди от этого негромкого «Привет. Я сейчас…»

И ни слова в упрек, ни единым намеком — решил я для себя. В конце концов, ничего не важно, имеет значение только то, что: «Я сейчас».

Еще несколько минут трепетного ожидания. А я снова даже темы не придумал. Сейчас будем просто молчать, ей станет скучно. Надо бы срочно какую-то тему!

Замок затрещал, она вышла. Не в плаще, в ярко-красной куртке. Но так было даже лучше. Я на секунду замер в искреннем восхищении.

— А я вчера заходил, — вырвалось у меня.

Что я ляпнул! Ведь не собирался поднимать ту тему.

— Знаю, мама сказала.

Спокойно так сказала. У меня отлегло от сердца: почему-то ожидал, что реакция будет более бурной.

— Наташка с Олькой пришли вчера, потащили к Людке, я и не собиралась, а они «Пойдем» да «пойдем…». Там ничего хорошего-то и не было, можно было б и не ходить.

— На днюхе всегда что-нибудь хорошее есть.

— Не, там правда ничего не было. Так, посидели и разошлись.

— Кислая какая-то днюха получилась, если просто посидели и просто разошлись.

— Ну а что еще? Олька говорит: «Пошли на дискотеку», а у Людки горло разболелось, она почти весь вечер сипела и чаем горячим отпаивалась.

— А, ну тогда понятно: какой же праздник больному человеку…

— Ну да, наверное.

— Ангина у нее?

— Горло. Не знаю… наверное.

— Да, погода вон какая. Заболеть недолго.

— Ага.

Ну вот, начались разговоры о погоде. Самые скучные и самые бестолковые темы сами собой лезут в голову, а интересного — ничего.

— Тут постоим или на улицу выйдем? — спросил я.

— Как хочешь. Хотя, давай пройдемся. Пахнет тут чем-то…

В самом деле, в подъезде стоял сладковатый запах то ли мочи, то ли протухшего пива. Временами подобный «аромат» появлялся и у нас. Тогда вечно подвыпившая тетя Поля с матюками вымывала что-то из углов, все сочувствовали, качали головами, но помогать ей никто не спешил.

— А ты хотела бы что-то изменить в своей жизни?

Мы шли в морозном воздухе, оранжевый свет выхватывал куски подтопленного снега, наши шаги отчетливо звучали тишине. Только где-то вдали шумел большой город.

— Не знаю… Даже не думала об этом. А ты?

— Я?.. Не знаю… впрочем, нет, знаю. Думаю, что каждый человек что-нибудь всегда хотел бы изменить. Так не бывает, чтоб все идеально шло.

— У меня, наверное, идеально. Я ничего не хочу менять.

— Тогда ты должна быть счастлива. Ты счастлива?

— Не знаю. Просто живу и не думаю об этом.

— А вдруг в этом и есть счастье: не думать о нем.

— О счастье?

— Да.

— Животные не думают. Они счастливы?

— Откуда ж мы знаем, о чем думают животные…

— Да не думают они ни о чем. Моя кошка ни о чем не думает, только как бы ей поцарапаться да пожрать.

Я неопределенно хмыкнул. Поддержать разговор о кошках было нечем.

— А у тебя живет кто-нибудь?

— Нет, никого нет. Я б собаку хотел, наверное. Но с ней возни много.

— А как же. Мы в ответе за тех, кого приручили.

Ну не мог же я, в самом деле, сказать, что собаку не разрешает заводить мама.

— Почему вы всегда собак хотите?

— Кто — вы?

— Ну вы, пацаны.

— Не знаю. Кошки как-то для вас больше, а собака — ну… это собака.

— А что ж такого в кошке, что ее только девушки хотят?

— Ничего. Должно быть, кому как. Но собака — это… мужественно и вообще…

— Как будто на границе с ней служить будешь, — посмеялась она.

— У нас дед на границе служил. Он и сейчас жив, в деревне только. Раньше собака с ним жила, с которой он служил. Туманом звали. Телок такой, только деда и слушался.

— Чем же его прокормить можно?

— Не знаю, дед его отходами какими-то кормил всегда. Говорил, что военные собаки ко всему привыкшие, что Туману ведро в день нужно всякой… фигни, короче. Вот так отходами его и кормил.

— А потом умер? Туман-то этот.

— Ну да. Лет восемь, наверное, прожил у деда. Потом умер.

— От старости?

— Наверное. Только деда и слушался. Без команды шага не сделает, если нельзя. На кошек вообще внимания не обращал. Дед говорил, что на границе их специально такими делали, чтобы не могли кошачьим запахом отвлечь или с толку сбить. Мы тогда еще совсем маленькими были, сидели у дома. И Туман с нами. Мимо машина ехала, мы ему кричим: «Фас, фас, Туман!» А он просто сидит и даже ухом не повел. И тут дед что-то себе под нос пробубнил — и Тумана того, как ветром сдуло. За машиной побежал, залаял.

— Вот как… интересно…

— Ага, мы даже не поняли, что он пробубнил, ничего не разобрать было. Но точно не «Фас!» никакой.

«Надо бы ее за руку хотя бы взять, — мелькнула мысль, — а то скажет, что тюфяк боязливый. Не то, что поцеловать, даже обнять не может». Но, как ни заставлял себя сделать это, рука все не вытаскивалась из кармана. Сначала я давал себе задание: вот дойдем до того фонаря — и я сделаю это. Или: ну ладно, сейчас до этого дерева — я вынимаю руку из кармана, а потом до того столба — и я беру ее руку в свою… Но мы проходили и то дерево, и следующее, и фонари — а я так не осмелился. О том же, чтоб обнять за талию… об этом я даже не помышлял.

А, в общем, обычная болтовня у нас была. Незатейливая, ни к чему не обязывающая. Я даже забыл, что буквально с час назад бесился от ревности и почти ненавидел ее. Теперь же мы шли рука об руку, разговор плавно переливался из одной темы в другую, цеплялся за ничего не значащие детали и перетекал совсем в другое русло. С Людой было абсолютно спокойно и комфортно. Просто идти, говорить, слышать ее голос… Ничего не нужно было, достаточно того, что она рядом.

Потом пошли по той же дороге обратно. Было понятно, что, когда дойдем до ее дома, придется прощаться. И с каждым шагом этот момент приближался.

Но ведь будет еще и день завтрашний, и ровно через двадцать четыре часа мы будем точно так же идти по этой же самой дороге.

Как только я подумал об этом, снова сделалось легко и даже весело.

Ну а то, что не обнял сегодня… ладно, оставим это на завтра. Не все сразу. Сегодня — главное — что не разругались, что вечер прошел просто замечательно. А ведь могли бы и совсем поругаться, если б я стал… Хотя, что об этом думать! Этого ведь не случилось — и хорошо.

Минут через пятнадцать я по той же дороге летел домой и чувствовал себя — будто на крыльях. Волшебное слово «завтра» стучало, пело во мне. Она сказала:

— До завтра.

И больше ничего не надо. Она это сама сказала, первая. Значит, думает продолжать со мной, несмотря ни на что. Ни на спекшиеся волосы, прыщи, дешевую одежду. Что-то во мне, несомненно, есть такое, на что она обратила внимание, что рассмотрела сквозь толщину невзрачной наружности.

И я летел по прогнившему снегу, влет перепрыгивал лужи, что-то напевал. Завтра — это значит, уже меньше, чем через сутки; завтра — это значит, что сегодняшний вечер уже позади, а ночь я просплю, а утро и день пройдут незаметно, потому что в училище, а потом снова наступит вечер. Так что это случится совсем скоро: мы увидимся, я буду снова идти рядом с Людкой, слышать ее голос… И завтра, да, завтра — возьму ее за руку. И тогда будет многое понятно. Но она не отдернет свою, я точно знаю: не отдернет.

Не отдернула. Правда, сделал я это только через день, а в назначенный вечер так и не решился.

И пошли дни, наполненные легкостью, снегом и новыми ощущениями. Каждый день приносил что-то новое в мое существование; какой же пресной и скучной казалась вся предыдущая жизнь. Как же можно было жить до нашей встречи? Человек, живущий без любви, подобен роботу. Он не дышит полной грудью и не видит окружающий мир во всем богатстве красок и впечатлений. Кровь, текущая в жилах, в это время бесцветна и холодна, а мозг пребывает в полусонном состоянии, даже каком-то замороженном, когда ничто не способно придать толчок и вывести на совершенно новую идею или мысль. Уж я-то знал, о чем рассуждал тогда: ведь помнил, прекрасно помнил и не желал помнить, но и забывать себе не давал о том, каким я был до этого. И всякое утро, смотрясь в зеркало, напоминал себе о той, прошлой жизни, благодарил судьбу за то, что она дала мне Людку — такую необыкновенную, такую… такую… такую девушку.

Да, у меня была своя девушка. Должно быть, именно поэтому я начал чувствовать себя увереннее, когда шел по улице, сидел на занятиях… Как-то — помню, что это было у гастронома, — поймал себя на том, что шагаю с высоко поднятым подбородком. Прежде стремился втянуть голову в плечи и поглубже, чтоб не заметили, не обратили внимания… Неужели так может изменить человека одна, только одна встреча с одним и только одним человеком? Любовь обычно связывают с весной, она же случается в любое время года. У меня все началось осенью, а закрутилось в снежном вихре — зимой.

Белые, белые дни, погруженные в снег. Небо над ним — такое же белое, молочное. И все кругом — такое белое, светлое, ватное, будто не в реальном мире. И все происходящее со мной — нереальное, зыбкое.

Иногда под золотистыми фонарями крупными хлопьями вниз плавно кружился снег. Звуки отдаленного города вязли в сугробах, а снег все опускался и опускался. И дерево у ее дома превратилось в пушистую сказочную поросль.

Что бы ни происходило в течение дня, каким бы трудным он ни казался — я знал, что наступит вечер, что мы будем идти под черно-золотым небом и смотреть на пушистые сугробы. Вряд ли что-то еще придало бы сил больше, чем уверенность в том, что сегодняшний вечер — случится.

Но иногда казалось, что все идет слишком уж замечательно и безмятежно. За это потом придется расплачиваться — думал я. Так не бывает, и хорошее в моей жизни не останется безнаказанным. Как, когда и что именно случится — не дано знать, но в том, что когда-нибудь случится, — я нисколько не сомневался.

А потом приходила снова спокойная уверенность в сегодняшнем вечере и вообще — в будущем. Впереди — только все самое светлое и хорошее. Ничего плохого попросту не может случиться, когда у нас есть этот вечер.

Так прошла зима. Начал чаще дуть пронизывающий ветер, приносящий с собой нечто мелкое, мокрое и мерзкое — вместо былого белого и пушистого. Потом снег начал стремительно гнить, обнажая черные куски дырявого асфальта. Стоило пройти по улице хотя бы немного — и промокшие ноги были обеспечены. Противно скрипело между пальцев, окутанных шерстяными носками. И к Люде я выходил уже не в волшебную черно-бело-золотистую ночь, но в рыхлые, как и разлагавшийся вокруг снег, сумерки; и отовсюду несло сырой весной.

Зимняя сказка прошла — я чувствовал это, но ничего невозможно было с этим поделать. Иногда говорил себе, что наступит еще одна зима, и тогда, все можно повторить… но прекрасно понимал, что второй раз в те же ощущения окунуться не получится, как бы ни пытался. Декорации те же, да пьеса другая. Роли те же, да актеры изменились. Но как же хотелось вернуть первые волшебные дни поздней осени и сказочные зимние вечера! Тогда все было в первый раз, все было незабываемо, неповторимо, трогательно, чисто, как тот снег, и бесконечно, как черное небо над желтыми фонарями.

Куда все ушло? Почему все уходит?

А в иные дни казалось, что на самом деле все расчудесно, что мы просто перешли на новый виток. И будет, будет, все еще будет. Так же прекрасно и совершенно, только… только немного иначе.

Но, то ли неуютная весна подействовала, то ли ощущения поистерлись, только однажды я понял… что не хочу идти к ней!

И это было — как удар по голове. Оглушительно и сразу. Я даже не успел обмануть себя — так быстро все стало ясно.

Нет, я по-прежнему любил Людку и рвался к ней всем, что у меня было внутри. Но не хотелось снова и снова выходить из дома, проделывать тот же путь до ее дома, ходить с ней по одним и тем же местам, говорить… Со страхом подумал, что могу разлюбить. И стало жалко — ее себя, наши зимние дни, проведенные вместе. Почему так глупо устроено все? Почему люди не могут все время любить то, что и в самом деле любят? До слез жалко. Что сделано не так?

И тут стало понятно, что все не так. Я ни разу не поцеловал ее. Прошло столько месяцев, а я — так и не поцеловал. За руки — это хорошо, обнимать — это замечательно. Потом же неизбежно требуется больше и глубже. И наверняка поцелуй исправил бы все. По крайней мере, еще на пару месяцев. Но как же это сделать?! Как люди вообще — целуются? Почему у всех получается сразу и само собой, а у меня…

Да, я стыдливо тренировался на подушке. Но, когда представлял то же самое с Людкиными губами — все выходило совсем не так. Там же нужно еще и языком что-то делать, и губами… Так что уж говорить о том, чтоб осуществить натренированное в реальности! Были, были моменты, когда мы смотрели без отрыва друг другу в глаза. И оставалось преодолеть эти несколько сантиметров…

Но невидимый барьер — непреодолимый физически, будто проход сквозь бетонную стену, — плотно вставал между нами. Я не боялся поцелуя, я боялся своего неумения. Она поймет это, и насколько же я буду жалок тогда!

Однажды я не пошел к ней. Просто примерно за час до выхода решил, что сегодня не пойду. Было физически невыносимо снова перемещаться по той же улице, месить ногами снежную жижу, подходить к осточертелой двери… И какое же испытал облегчение, когда принял это решение. Даже дышать легче стало. Смотрел телевизор и, когда часы показали время выхода, я не встал от экрана. Прошло еще пятнадцать минут и еще полчаса, а я сидел и смотрел телевизор. Потом ушел в свою комнату и читал что-то. Когда же посмотрел на часы, они показывали почти девять. И было так свободно. Я пойду завтра, обязательно пойду. Но сегодня мне надо отдохнуть. Скажу, что живот болел или что-нибудь выдумаю еще. Ну не хочу я сегодня никуда идти, ну просто не хочу!

— Ты не пойдешь туда? — спросила мама, заглянув ко мне. — Поругались? — последнее прозвучало даже с какой-то радостной надеждой.

— Нет, мам, мы не поругались. Сегодня… она просто уехала к тетке, что ли. Или к кому-то там у них еще…

— Ну, ничего, и дома надо побыть. А то дом совсем забыл. Подруги еще будут, а мать у тебя одна. А подруги хвостом раз — и нет их. А мать тебя никогда не бросит и плохого не посоветует. Ты мать слушайся.

Ну, понесло ее на старые песни. Пришлось выслушивать. Тем не менее, на душе было гораздо легче, чем, например, вчера вечером, когда нужно было собираться, идти…

Но, когда уже ложился спать, стало жалко Людку: она меня ждала весь вечер; у окна, наверное, просидела, прислушивалась к шагам в подъезде… И я вот так поступил… Но успокоил свою совесть тем, что решил: завтра пойду во что бы то ни стало и чем-нибудь искуплю свою вину. Чем именно — пока не знал, но уснул именно с этими мыслями. И в то же время было что-то приятное в том, что заставил ее страдать.

С тем я проснулся. К уже, казалось бы, привычному утру примешалось новое ощущение, неуловимое, но такое притягательное. Она вчера страдала и страдала из-за меня. Значит, я что-то значу в ее жизни.

Но уже в троллейбусе подумалось: а вдруг не страдала? А что если ей тоже было приятно, что я не явился? Странно: отчего мне не пришло в голову сразу. Если надоело мне, то почему не может надоесть и ей? Если я был рад вчера остаться дома, то почему так же радостно не может быть и ей? А это нехорошо. Чего доброго, совсем отвыкнет от меня и разлюбит.

Вспомнились всякие рассказы о том, как мужья уезжали в командировки, а жены… Или как парни уходили в армию, а их девушки…

Захотелось немедленно видеть ее, чтобы узнать про реакцию на мое вчерашнее отсутствие. Но троллейбус плелся, казалось, целую вечность. А потом еще в училище Людку я так и не увидел. Будто невзначай, прошел мимо кабинета, в котором ее группа должна была быть по расписанию, но в дверной проем увидел совсем других людей. Так и просидел весь день в тревожном неведении.

Иногда мы встречались на переменах недалеко от лестницы, а потом это стало даже нашим почти обычным местом для встреч. Я несколько раз ходил туда, но, кроме пустой стены, не видел ничего. Вконец встревоженный, весь путь до дома только и думал о возможных причинах… Но признаваться в том, что настоящая причина — я, не хотелось. Я даже начал себя ругать за вчерашнюю слабость. А потом подумалось, что теперь прекрасно понимаю семейные пары, прожившие бок о бок годами. Если мне за полгода так пришлось, то что будет лет через пять-шесть! А ведь женятся на всю жизнь!

Неужели все так скучно и тоскливо? Неужели все обречены на такое? Неудивительно, что потом изменяют. И, кажется, я уже не осуждаю подобные измены.

А если приемся я, и она будет изменять?

Такое вполне возможно, если учитывать, что в последнее время наши отношения не отличались разнообразием. Если уж мне надоело…

И будто пелена спала: на этот раз стало совершенно очевидно, что и я надоел ей. И вчера она — так же была рада. А ведь во всем только я и виноват. Ну не будет же она, в самом деле, лезть целоваться первой. А я — а что я? А я не умею. Только и всего.

Надо будет сегодня, обязательно сегодня — исправить ситуацию. Иначе я потеряю ее навсегда. И больше никаких причин, чтоб не ходить. Теперь — каждый вечер! И надо быть веселым и умным, страстным и умелым, невозмутимым и чувственным. Всем этим придется быть, чтобы не наскучить, чтобы она поняла, что я — это самое лучшее и нужное, что только может произойти в ее жизни.

Только как, как это все осуществить? Ведь я даже целоваться не умею. Практически до восемнадцати лет дожил — а ни разу так и не поцеловался. Почему же у других уже давно все было? Почему до сих пор не случилось у меня?

Ответ я подозревал, но он казался мне мерзким и предательским. Предательским по отношению… к маме.

И я старательно отбрасывал этот вариант. Должно быть, есть еще причины, не такие поверхностные, а оттого более существенные. Но что толку до них докапываться, если все, что могло привести к существующему порядку вещей, уже минуло? Нужно не искать виноватых, а думать, как разрешить ситуацию в настоящем. Как мне думалось, это и есть единственно верный выход. Когда обожжешься, бесполезно винить утюг, надо лечить ожог. Но получается, что и о включенном утюге впоследствии не забывать. Следовательно, покопаться все же придется. Но тогда неизбежен тот грязный и предательский вывод… И решение: уйти от мамы и начать жить одному.

Покинуть ее? Со всеми проблемами оставить в одиночестве?

А куда идти? К тридцати годам, несомненно, будет своя квартира, работа самодостаточная. Но — это будет лишь к тридцати. А как быть до того момента?

И упрямая решимость возникла во мне: с сегодняшнего дня я буду делать так, чтобы все изменилось. И начну с того, что поцелую ее. Не завтра, не когда наступит «подходящий» момент, а — именно сегодня. И к черту стеснительность и страхи. Все когда-то целуются в первый раз. Если это происходит у всех, то случится и со мной, ничего ужасного не произойдет.

А потом… потом должен случиться новый вдох в наши отношения. И я ни за что не упущу ее.

Когда пришло время собираться, я особенно тщательно вычистил зубы и язык.

— Я вчера приболел что-то. Ноги, наверное, промочил.

И шмыгнул носом.

Мы стояли на лестничном пролете. Люда, вроде бы, не обиделась на вчерашнее, но и особенной радости от моего «внезапного» появления не читалось. Если бы не мой «прогул» вчера, вполне все сошло бы за обычный вечер. Но… будто бы что-то все-таки было не то. Неуловимое. Это нельзя обосновать конкретными словами, это просто чувствовалось. Взгляд вбок, немного не та интонация, напряженная поза.

— А я тебя сегодня в училище не видел.

— Искал, что ли?

И как-то это насмешливо прозвучало. Или только показалось?

Хотел сказать: «Да нет, просто…» Но вместо этого вдруг посмотрел ей прямо в глаза и выбросил:

— Да, искал.

— Вот, я тут. Можно теперь не искать.

На нее и прежде находили порой подобные настроения: когда будто бы все в порядке, но чувствуешь себя словно виноватым, словно постоянно что-то делаешь не то, либо вовсе делать ничего не нужно. А спрашивать напрямик бесполезно. «Все так, все в порядке, с чего ты взял, все замечательно…»

Подумал, что сегодня поцеловать не получится. Не тот момент. Или это все мои отговорки? Ладно, посмотрим, как будет сегодня дальше. Но от былого приподнято-решительного настроя не осталось и следа. И вообще, с наступлением весны все разваливалось на глазах — как тот снег, гниющий у подъезда. А я только смотрел на это и не мог ничего поделать.

— Я пойду, — вдруг сказала она. Я не верил своим ушам. Как это «пойду»! Я же только пришел, впереди еще три часа нашего времени! Признаться, от такого удара не нашелся, что ответить. Она, видимо, поняла мое молчание по-своему.

— Уроков на завтра много задано, реферат там еще уже неделю недоделан.

— Ладно. Пока.

Я развернулся и пошел прочь. Глупо, конечно. Но обида душила меня и ослепляла — почти физически.

Будто не могла свой реферат сделать раньше! И прежде никогда не жаловалась, что уроков много. Припомнился даже момент, из тех, первых дней, когда она со смехом сообщила, что прогуляла со мной весь вечер и забыла сделать русский. И только когда тетради сдавали, вспомнила.

Такая тоска навалилась сразу. Я остановился посреди улицы и поднял голову. Черное небо. Захотелось завыть в него, как в бесконечность, чтобы выпустить всю тоску и обиду в эту черноту.

И куда все ушло? Почему все проходит, оставляя только тоску по минувшему? Что-то явно не так в этом мире, не так устроен человек. Все неправильно. Все ложь.

Что бы я ни делал сегодня — все будет глупо.

Но зачем я вот так сразу ушел? Можно было расстаться по-хорошему.

Стоп. Я сам только что подумал это слово — «расстаться». Как это расстаться? Почему сразу расстаться? Еще же ничего не потеряно, мы не поругались, ничего особенного не произошло.

Почему все так криво сошлось в одном дне? Я не пришел — ну могу же я приболеть немного! И тут она сразу что-то… закапризничала. Связано это все или только совпадение? А вдруг…

Она сидит и ждет звонка в дверь. Меня нет. Минутная стрелка так медленно переваливает за цифры. Я должен был появиться еще полчаса назад, но я в это время смотрю телевизор и радуюсь, что не пошел. А она сидит и смотрит на свои часы в виде мишки; я бывал у нее в комнате, знаю эти часы. А меня нет уже час. Ей муторно и тоскливо, она вдруг встает, выходит из комнаты, одевается. Выходит на улицу и стоит, решая: идти ко мне или к подруге. Выбирает последнее.

А там — гулянка или какое-то празднование. Или что там у них может быть еще. И к ней подваливает смазливый, наглый хлыщ, сыплет сальные комплименты, едва прикрывая их маской галантности. Он, конечно, не будет долго раздумывать, прежде, чем обнять за талию, потрогать, поцеловать. Лезет к ней своим сочным ртом, пропахшим спиртом, она послушно отвечает. Потом они лапаются на диване.

Картина эта настолько живо и ярко представилась, что я вдруг даже не засомневался: все так и было, все именно так и произошло. И теперь пошел я к черту со своими проникновенными рассказами, рассуждениями, помятыми рублями, потрепанной курткой и робкими держаниями за руку. Теперь у нее есть самец, который и денег даст, и приласкает, куда следует.

Дома сидеть тошно. Такие тесные стены, такой душный электрический свет. Ничего уже нельзя изменить, ничего невозможно сделать. А как хорошо было зимой, когда все только начиналось. Ее куртка красная, и снег еще не выпал, и дерево у ее подъезда, и потом снег — такой пушистый в ее волосах. Ожидание вечера внутри молочно белого дня. Необыкновенные, волшебные дни.

Жгучий комок застрял в горле, грудь перехватила обида. Я заревел, как маленький. Беззвучно, горько и безутешно. Слезы текли жирным потоком, и ничто не могло их остановить, но с каждой секундой становилось легче. Потом, вроде бы, совсем отпустило. Только голова разболелась.

Что же, теперь ничего не вернуть, но можно исправить. Во-первых, все-таки завтра пойду к ней, а уж там — что будет. Первым больше не буду уходить и причиной расставания не стану. Если не нужен — пусть сама об этом скажет, первой. И пусть это ей трудно будет, а не перекладывает все на меня.

По крайней мере, появилась хотя бы какая-то конкретика в будущих действиях. Это куда лучше неопределенности.

Не сказать, чтоб настроение улучшилось, но стало гораздо спокойнее: теперь я знал, что следует делать. Правда, как себя вести завтра, что говорить в первые моменты встречи и вообще… Мы же никогда до того не ругались. Что же, это будет первый опыт. Нельзя, чтобы всегда все было замечательно, и даже удивительно, как это мы так долго умудрились не поссориться ни разу.

И все же… все же не верилось, что мы умудрились поругаться. И, главное, на ровном месте. Ну ладно, я не пришел вчера. Но могу же, в конце концов, и в самом деле, приболеть! Я же не к другой девушке пошел, а просто дома провел вечер. Лучше было б, скажи напрямик ей о том, что надоело ходить каждый вечер? Она тоже ведь однажды не появилась, тогда, в самом начале. И ее даже дома в тот вечер не было. И я не стал выпендриваться, обижаться, губы надувать… Хотя мог бы и имел, надо сказать, на это полное право.

Незаметно проскользнул в ванную: нельзя, чтобы мама видела мои слезы; и долго-долго умывался, стараясь холодной водой смыть воспаленные следы на глазах. И вообще — приятно охлаждало, возвращало к жизни. А из зеркала смотрел идиот с опухшими красными глазами, который недавно решил обнаглеть и едва не потерял из-за этого свою девушку. Впрочем, еще не известно, как впереди все сложится. Вдруг и в самом деле — потерял? Да нет же, и в самом деле: пока ничего не известно.

Думал, что долго не усну, приготовился ворочаться на комковатой подушке и закрываться от фонаря за окном, но забылся на удивление быстро: должно быть, нервы не выдержали напряжения. Что-то даже снилось, но что — к утру уже не помнил.

— Ты сегодня будешь просыпаться? — над головой мамин голос.

Утро какое-то… окончательно разбитое. Не выспался совсем, глаза опухли, штормит, подташнивает. Но нужно тащиться в ванную, из ванной на кухню, в комнату…

А, может, и правда: ну ее к черту, эту Людку? Пусть себе другим мозги пудрит. А то: «У меня уроков много». Уроков у нее много. Дура. Жил без нее и дальше как-нибудь проживу, встречу еще кого-нибудь. Если с ней получилось, значит, я не окончательно потерян, с другими, значит, тоже получится, надо только поискать. А с Людкой что? Неужели все? Глупо, совсем глупо выходит. Не может быть, мы так долго были вместе, так много вместе прошли и прочувствовали, а теперь сразу все перечеркнуть. Совсем глупо получается. Мы не выбросим вещь, на которую долго копили, но готовы так легко отказаться от человека?

Потом снова к горлу подступило. Чтобы не показывать слезы, поскорее ушел к себе. Нужно было еще пережить предстоящий день в училище.

На переменах я ни разу не вышел из класса, благо переходов в другой кабинет было только два. Опустил голову вниз — и быстро проходил по коридору. Боялся увидеть Людку. До самого окончания учебного дня так и не решил, что сказать ей вечером. Не решил и потом, когда пытался делать домашнее задание; и когда собирался — тоже не решил. Вышел на улицу, изморось приятно охватывала лицо, а я все не решил.

Вспомнилось, как шел по этому же маршруту осенью, в самый первый или второй день. Тогда было почти так же, только осень стояла. Или это когда изморось была? Не в тот день? Детали уже замыливаться начали, но в деталях ли дело?

Звонок. Шаги за дверью. Шаги ее, я их сразу узнаю. Взгляд у нее такой… распахнутый. Не ожидала меня увидеть или… кого-нибудь еще ждала?

— Я боялась, что ты не придешь.

И больше ничего не надо.

Звонок. И ее шаги. Взгляд полусонный. Едва не зевает.

— Привет, а я что-то устала, спать прилегла вот.

— И тут я тебя разбудил?

— Да не… не разбудил, я уже проснулась, вставать собиралась.

— Сегодня выйдешь или опять задали много?

— Сейчас…

И вот я снова стоял в таком знакомом подъезде, каждая трещинка в стене которого стала такой родной. Иногда мы стояли вот тот, у окна, когда погода подводила; иногда… Нет, чтобы снова не заплакать, вспоминать ничего не нужно. Сейчас она выйдет — и все снова у нас будет.

И она вышла. А на лице косметика. Как я этого сразу не заметил? Думаю, спать бы она в макияже не стала. Меня ждала все-таки, а теперь вот равнодушия напустила? Черт их разберет, девок этих. Ничего не могут сделать прямо, все с каким-то вывертом. А, может, и спят они в косметике. Просто так ведь прилегла, ненадолго. Не смывать же.

— Что нового? — задала она свой обычный вопрос.

— Да ничего, Земля опять вертится, — мой обычный ответ.

И вроде бы, все было, как всегда, но одновременно с этим чувствовалось, что теперь не будет, как всегда. Нужно что-то сделать, чтобы вытащить нас из давно накатанной колеи, в которой мы забуксовали…

— А помнишь, мы тут шли, осенью еще. И тогда тоже снег был, почти такой же, мало снега еще было. И фонари такие же светили.

— Да…

И что я болтаю? О фонарях каких-то. Ее не расшевелить ни «нашим» снегом, ни «нашими» фонарями. Быть может, у нее совсем другие воспоминания внутри.

— А ты что вспоминаешь?

— Что я вспоминаю?

— То, что с нами связано. Я вот снег, фонари, дорогу к тебе…

Люда слегка усмехнулась.

— Что?..

— Да так…

— А что все-таки? — я взял ее за руку. Не одернула.

— Просто когда ты сначала приходил, мама говорила, что, если что, чтоб я от дома далеко не отходила и орала на весь двор.

— Что, если что? А-а-а…

— Ага-а-а…

Я тоже усмехнулся. Действительно, забавно.

— А сейчас так не говорит уже?

— Не, ты ей понравился, когда еще она тебя в первый раз увидела.

— Правда?

— Да, сказала, что ты неизбалованный и будешь добиваться всего сам.

— Правильно сказала, в общем…

— Я тоже так думаю.

— Это вроде как комплимент даже?

— Комплимент, комплимент, неизбалованный ты мой.

И Люда в шутку натянула мне шапку по самые уши.

А я… Что я? А я был теперь счастлив.

И — теперь будто бы все было так, как мне хотелось. Она снова была со мной, а я с ней. Но… что-то продолжало грызть и разрушать меня изнутри. Уже на следующий день я снова ощутил едва ли не физическое отвращение и к той дороге, по которой нужно было идти вечером, и к Людке. Но, помня свое состояние еще сутки назад, я отбросил даже мысль о том, чтоб не пойти. Пришлось пересилить себя и буквально потащиться — шаг за шагом — по ненавистной раскисшей дороге. Фонарей уже не было: темнело теперь позже; исчезла и загадочная сказка, все стало цвета понедельника.

Еще какое-то время я надеялся, что все изменится, когда выйдет она. Но Люда вышла — и стало еще хуже. Я почти с отвращением смотрел на ее раззявленный при смехе рот, расставленные зубы… «Старуха Изергиль», — отчего-то пришло на ум. Захотелось сделать ей что-то очень неприятное, даже доставить физическую боль.

И это было невыносимо. Днем я судорожно искал поводы, чтобы не пойти, а вечером безвыходно собирался и плелся по осточертевшей дороге, и мы шатались по одному и тому же маршруту. Я чувствовал себя подлецом, когда с завистью смотрел на других девушек, но ничего не мог поделать с собой: меня тянуло к ним, а к Людке я чувствовал отвращение. Несколько раз порывался предложить какое-то время побыть раздельно, но… но как такое скажешь? Она не поймет. Как не понял бы и я сам, предложи она такое. Это должно было чем-то закончиться. Рано или поздно.

Так прошла весна. Развязка наступила в то самое страшное и жаркое лето. В июне. Плавился асфальт, раскаленная листва, покрытая пыльной пудрой, мертвенно застыла на деревьях, а между каменных стен бродили потные люди — с теплой водой, твердым мороженым и ледяным пивом. Термометр редко показывал ниже тридцати, даже вечер не приносил ожидаемого облегчения, душил спертым воздухом. По телевизору говорили, что это временно, что вот-вот должны встретиться какие-то циклоны, открыть приток воздуху с севера… Но это мало утешало, когда за окном пылала атмосфера.

Но сессия не ждала погоды. Приходилось высиживать душными сутками у распахнутого окна и вгонять в себя всю заумную писанину учебников и конспектов. С другой стороны, я был почти счастлив тем, что не требовалось идти к Людке. Она тоже готовилась. Мы сдавали в разные дни, так что я был практически не в курсе ее экзаменационных дел, сам же сдавал все более-менее успешно: пока без троек. А однажды ночью я оторвался от книг, случайно посмотрел в распахнутое окно — и замер.

Стояла полная луна, ее ровный белый свет ложился на деревья и превращал листву в снеговые шапки. Совсем так, как было зимой. Фонари точно так же светили, как тогда. И стало пронзительно тоскливо и жалко до боли в груди: себя жалко, Люду, минувшие белые вечера, которых не вернуть теперь никогда, снег на деревьях жалко: он больше не станет прежним; маму жалко: отчего ей так не повезло в жизни… А я — что я мог сделать, чтобы исправить ситуацию? Я даже сам себя не сумел сделать счастливым. Впереди что-то уже подступило, что-то должно случиться — это ощущалось почти физически, стояло в раскаленном воздухе. Но я ничего не мог предпринять, оставалось лишь ждать, подчиняясь неизбежному. А оно не подкрадывалось, нет: неумолимо надвигалось — громадное, невидимое, но более чем реальное. Во всем уже чувствовалась вибрация от его приближения, но когда именно накатит, накроет и раздавит — было совершенно не ясно.

— Я на неделю к родным поеду.

Мы стояли у ее подъезда, и вечер дышал дневной духотой.

— Ну что ж, придется немного поскучать.

Я притворился, что расстроен. Впрочем, что-то и в самом деле кольнуло, едва заметно.

— Немного?..

— Нет, на самом деле, я буду очень много скучать, скучать… и умру.

Я шутливо сделал вид, что уже умер: склонил голову набок и глаза закрыл.

— Болтун! — Люда шлепнула меня по руке, — небось сразу по девкам побежишь.

— Ой, побегу… — ответил я в тон.

Потом пришлось изображать ухудшение настроения и грусть перед расставанием на неделю. Я едва сдерживался, чтобы не убежать поскорее домой. Так хотелось снова почувствовать себя свободным! И в тот вечер я действительно был свободен: от экзаменов (наконец-то сдал!), от необходимости каждый вечер таскать себя к троллейбусу, а потом к ее дому… Главное, я целую неделю принадлежал только себе! И утром было незабываемое чувство, когда весь предстоящий день принадлежит — только тебе — с самого начала до самого следующего утра.

Я даже со вкусом прогулялся по городу, походил по парку, завернул в комиссионный магазин, там с привычной тоской посмотрел на видеоплейер AKAI, потом побывал в торговом доме. В компьютерном отделе прилип к ослепительным кубам системных блоков и мониторов. Все ждал, когда какой-нибудь из них включат, чтобы хоть с витрины погрузиться в волшебство виртуального мира. Увы, не включили.

А когда вышел на улицу, над мягким асфальтом снова густилось жаркое марево, душно гудели машины, текли в разные стороны людские толпы. Захотелось оказаться дома, у открытого окна, чтобы никто не толкал своим распаренным телом, не обдавал перегаром из выхлопных труб.

Возвращаться пришлось в переполненном троллейбусе. К тому же, попали в небольшой затор. Духотища стояла невыносимая, открыли все окна и люки, но в стоящей машине свежее стало не намного. Только когда снова двинулись, почувствовался приток кислорода.

Я смотрел на сальные, кирпичного цвета лица вокруг и, кажется, все пытался сообразить: а действительно ли это люди? И точно ли в каждом из этих лиц скрывается индивидуальность и Вселенная?

Снова вспомнилось о расстрельных заводах. Как же давно меня не посещали подобные мысли. А сейчас вот взял бы — и расстрелял все, что наполняет троллейбус.

Сам не знаю, откуда вдруг возникло такое желание, но захотелось сделать им больно, но чтобы очень больно. А потом — лишить жизни. К каждому подходить, закидывать голову за волосы — и протыкать гвоздем горло. И смотреть, как со свистом выходит, пузырится кровью воздух.

— Ты выходишь? — услышал над собой почти крик.

И мгновенно пришел в себя. Я снова стоял в троллейбусе, снаружи плыл город, задушенный жарой.

А дома вдруг нахлынула какая-то глубокая пустота. Внезапно накатившей свободой распоряжаться не хотелось. Из распахнутого окна натужно гудело и лишь едва-едва тянуло воздухом. Я с отвращением понюхал у себя под мышками. Хотел пойти под душ, но вместо этого лег на кровать и замер.

Я точно такой же, как и все они, ехавшие в троллейбусе. Я так же потею и жажду прохлады, хочу пить, и у меня так же краснеет и лоснится лицо. Из дырок в коже выдавливается вода вперемешку с салом. Так отчего я решил, что могу взять гвоздь и тыкать им в горло? Ведь совершенно точно знаю, что не сумею дать отпор даже малолеткам, если те подкатят с требованием отдать им деньги или часы. Скорее всего, униженно стану умолять не трогать лицо или что-то в этом роде… Так что уж скорее они всей толпой завалятся в троллейбус и начнут потрошить покорный народ, а мы все — мы будем молча наблюдать и ждать своей очереди на смерть, а, когда приблизится наша участь, униженно замолим о пощаде, а через минуту покорно умрем, отдав им все, что у нас есть, вместе с достоинством.

Полуденная пустота расширялась, охватывая собой поначалу пространство вокруг дивана, потом комнату, а затем принялась пожирать весь город. Какие-то люди наполнили комнату, они бестолково шумели, перебивали друг друга, что-то доказывали… И вдруг все умолкли. Ушли.

Я проспал часа два. Ломило голову, хотелось пить. По привычке посмотрел на часы: до Людки осталось… какая Людка, она же уехала.

И весь вечер ощущалась эта пустота. То ли оттого, что прежде вся пустота была заполнена встречами с Людой, а потом экзаменами, то ли духота тому виной, только не хотелось ничего делать, только лежать и даже не шевелиться. Бугры на потолке складывались в невероятные рисунки, приобретали замысловатые формы. Подумалось, что неплохо было бы повторить их на бумаге, но для этого требовалось подниматься, искать карандаши, бумагу, рисовать…

До вечера воскресенья, когда приедет Люда, осталось ровно пять таких же пустых вечеров. А что потом? Снова отвращение от встреч? Я же сам хотел предложить отдохнуть друг от друга. Теперь такая возможность неожиданно представилась. Так чем же я недоволен?

Потянулась неделя — с пустыми пыльными днями. В четверг я даже прошел по «своему» маршруту, будто бы шел к Люде, и впитывал странные, новые для себя ощущения. Я знал, что этот путь никуда не приведет, но шел дальше, до самого подъезда. Представил, как сейчас открою дверь подъезда, поднимусь по лестнице, нажму на кнопку звонка… Откроет она.

И вдруг в самом деле захотелось, чтоб она открыла, чтоб увидеть ее лицо, белокурые волосы, услышать голос… Но было только недалеко за полдень, этого в любом случае произойти не могло.

Потом закралось осторожное подозрение: а вдруг она никуда не уезжала? А эту неделю хочет посвятить встречам с другим? Может быть, чтобы разобраться, кто ей больше нужен, может быть, еще для чего-то. А если позвонить прямо сейчас, то она откроет — и все будет ясно. Что сказать ей? Скажу, что очень соскучился. И посмотрю на ее реакцию. По первым секундам все будет ясно.

Вот сейчас поднимусь и позвоню.

Но еще некоторое время топтался у подъезда в нерешительности.

Наконец, решил, что, если не сделаю этого теперь, то остаток дня и все последующее время промучаюсь в ревности, подозрениях и своих домыслах. Быстро, чтобы не дать себе передумать, поднялся, у двери глубоко вдохнул — и резко вдавил кнопку звонка.

За дверью стояла тишина. С одной стороны, хороший признак, с другой, если бы сейчас открыла, например, ее мама и сообщила, что Люда уехала, абсолютно все подозрения превратились в дым и рассеялись окончательно.

Я позвонил еще два раза — резко, быстро. Тишина. Только сверху кто-то начал спускаться. Отчего-то не захотелось встречаться с тем, кто сейчас шел по лестнице. Я быстро выскользнул на улицу и чувствовал себя немного преступником: посмел засомневаться в честности своей девушки и даже начал проверять ее. Нехорошо, нехорошо, что-то гадкое есть в этом.

Пятница же была прожита по часам. Да, я буквально считал часы до окончания этого дня. Когда проходило сорок минут, говорил себе, что еще один час почти прожит. И таких часов еще… Потом начал отсчитывать до того самого момента, когда потребуется собираться к Люде. Тридцать четыре часа. А когда-то будет тридцать четыре минуты, а потом и тридцать четыре секунды — но уже до нашей встречи. Я тогда буду, наверное, счастлив, и плевать, что после снова наступит прежнее отвращение. Сейчас я хочу увидеть ее, услышать, почувствовать рядом. А что случится потом — на данный момент это не важно.

В субботу утром проснулся рано, в половине седьмого, и было необыкновенно радостное осознание того, что завтра мы наконец-то увидимся снова. Прошла эта неделя, такая пустая, пыльная и бестолковая, теперь что-то будет впереди.

Пошел на кухню, начал резать батон, но руки отчего-то так сильно тряслись, что порезался. Глубоко. Кровь багровой кляксой быстро растеклась по доске, начала заливать стол. А я смотрел на нее, словно завороженный, и даже не замечал боли: так красиво блестел блик от окна в красном сгустке… Потом опомнился, суну руку под кран. Сразу сделалось больно. Очень. Но потом холодная вода немного успокоила.

Когда вернулся к столу, кровь там уже загустела. Сам не зная, зачем, я наклонился и стал лизать солоноватую, смолянистую жидкость. Никаких особенных ощущений. Но я вылизал все без остатка, потом осмотрелся: мама не видела.

Потом весь остаток дня бесцельно бродил по городу, чтобы хоть как-то убить время. Пока шатался по пыли и жаре, измотался порядком, зато, придя домой, едва держался на ногах. Не дожидаясь ужина — упал в постель, так и уснул, даже не раздеваясь.

Зато проснулся в четвертом часу утра и до самого рассвета ворочался. После вчерашних хождений болели ноги. Когда же в комнате стало достаточно светло, а небо подернулось голубым, сел у распахнутого окна и долго смотрел на то, как просыпается город. В то утро было необыкновенное ощущение обновления — будто свежесть нового дня сняла всю шелуху, что мешала еще вчера. Хотелось сделаться новым, как этот день, и пребывать в таком состоянии до самого следующего утра. А назавтра подняться точно так же — до зари — и снова стать новым.

Потом со стороны востока редкие облака тронуло розово-золотистым, а через некоторое время выплыло и солнце, но к его появлению город уже шумел вовсю и не заметил этого магического момента. Я же, сидя у своего окна, решил теперь каждое утро вот так встречать новый день.

Тем более, что уже сегодня приезжала Люда.

Но сначала требовалось прожить долгих одиннадцать часов. Что-то делать в это время, о чем-то думать — в общем, как-то просуществовать внутри этих шестистах шестидесяти минутах. Сначала хотел, как и вчера, побродить по городу, но ноги ныли так, что эту мысль пришлось отбросить. Так и прошел день: сидел дома, а снаружи, до тошноты медленно, шли минуты. Но потом как-то сразу подступило время, когда стало нужно собираться, выходить… Я почти судорожно принялся одеваться. Почему-то представлял себе, что все будет происходить поздним вечером, на самом же деле стоял белый день, даже духота не сошла. Как много было времени перед этим моментом, и вот теперь он наступил. Но, кроме смятения, я ничего не чувствовал. Много раз, сидя вечером с кружкой растворимого кофе у телевизора, глядя на оранжевый отблеск уходящего солнца, представлял себе, как начну собираться, как выйду из дома, двинусь к остановке… потом буду подниматься по лестнице. А потом — увижу ее. А теперь все происходит на самом деле, но как-то неуклюже, даже скучно, и совсем ведь не так это должно было быть. Нет ни трепетного настроения, ни радости предвкушения. Вместо этого — обыденность в душных лучах вечернего солнца.

Шел по знакомой дороге и пытался настроиться на нужную волну, но ничего, кроме какой-то дурацкой мелодии из рекламы, внутри не звучало. Подумалось, что вот она, снова наступает — обыденность. Но нет, это было что-то другое. Я был даже взволнован, почти как в первый раз. Но почему? Мы не виделись только неделю, не такой уж и большой срок. Разве что-то особенно изменилось?

Изменилось. Это стало ясно с самой первой минуты, когда она показалась из двери.

— Сейчас, — коротко бросила. И что-то не то было в этом.

И потом, когда я пытался взять ее за руку, придвинуть к себе — она едва заметно отстранялась. Но все-таки отстранялась.

Что все-таки произошло?

— Все в порядке? — задал я вопрос, внимательно смотря ей в глаза.

— Да, конечно, все хорошо, — ответила, глядя куда-то за мою спину.

— Ладно.

— Ладно.

Появилось желание завыть и убежать отсюда — все равно, куда, — только бы прочь. Господи, да что с ней такое случилось! Всего неделя — а передо мной совсем другой человек. Первое, что пришло в голову: появился другой. Иного объяснения и быть не могло. Интересно, что бы сказала она, начни я себя вести подобным образом?

— Как поездка прошла?

— Хорошо.

И снова повисла пауза.

— И это все, что ты мне скажешь после того, как мы не виделись неделю?

— Ну, давай еще все дни посчитаем…

А вот такого сарказма от нее точно не ожидал. Это было почти как удар под дых. Я же считал не только дни, но и часы. Но признаться ей в этом теперь — все равно, что раздеться посреди толпы. И я совершенно не понимал, как себя вести дальше: чувствовал, что любое мое движение будет принято либо с усмешкой, либо равнодушно, либо — что еще хуже — иронично. Наверное, требовалось сразу расставить все точки, спросить напрямик, появился ли у нее кто-то, но что если она ответит утвердительно… Хотя, вряд ли она ответит вообще.

Хотел сказать что-нибудь лиричное, но буквально кожей ощутил: не стоит, не к месту. Наверное, можно было бы просто повернуться и уйти, но я уже однажды делал так, потом будут угрызения совести и долгая ночь. А она снова останется будто бы не при чем.

Молчание затягивалось, у меня не было ни малейшего желания поддерживать беседу. Наконец, она сказала:

— Голова болит. После дороги, наверное.

Идиот! У человека просто болит голова, а я уже успел раздуть вселенскую трагедию. Она ко мне с больной головой вышла, а я — эгоист — только о себе думал. Как же хорошо, что не стал изображать истерик и сцен ревности. Зато теперь все встало на свои места.

— Ну, я тогда пойду, наверное, ты отдыхай.

— Да, я пойду… я и правда устала сегодня.

Встреча прошла совсем не так, как ожидалось. Но что делать: и голова может заболеть у всякого.

А все же нехорошее подозрение украдкой скреблось в душу: а вдруг обманывает?

Домой возвращался далеко засветло, кажется, так было впервые. Но, в конце концов, впереди была бесконечность, сегодняшний вечер в таких масштабах не решал ничего. Завтра будет новый день, я вновь пойду по этой же дороге…

И вдруг ощутил себя таким одиноким, брошенным и забытым. Все, что переживаю и думаю, навсегда останется только во мне. Никто никогда не узнает, что я когда-то шел вот так, внутри душного вечера, смотрел на уходящее пыльное солнце, думал о Люде, а вот сегодня у нас встреча не удалась. Но никто не снимет об этом фильм и книгу не напишет, так и останутся мои чувства и переживания — во мне.

И снова в наэлектризованном воздухе, как тогда, лунной ночью, почувствовалось что-то громадное, близкое и неумолимое. Оно скоро случится — и тогда все изменится.

Когда на следующий вечер шел к ней, был готов ко всему. Отчего-то казалось, что ее не окажется дома. Но, когда после непродолжительной паузы, за дверью послышались знакомые шаги, с облегчением выдохнул.

И снова она была будто бы прежней. И, в то же время, оставался след вчерашней скомканности.

— Как голова? — первым делом поинтересовался я.

— Не болит, вчера, как ты ушел, таблетку выпила и сразу спать легла.

— Ну вот и хорошо.

Я смотрел на нее: короткое платье, грудь поднимается в неглубоком вырезе, кожа вся в пупырышках, загорелая. Перехватила мой взгляд и едва заметно улыбнулась.

— Мы завтра с девчонками договорились сессию отметить. Пойдешь?

— Поздновато что-то — сессию…

— А вот мы решили завтра. Как раз и я приехала. Мы с мамой телек смотрели вчера, а тут Наташка звонит как раз, уже час ночи, а ей не спится. Давай — говорит — замутим, тебя там только не хватает. Ну, замутим, так замутим.

— А без тебя, значит, не начинали?

— Как можно! Без меня ничего никогда не начинают!

— И где отмечать будете?

— В кафешке, скинемся на всех — и пир закатим.

Я сразу понял, что не пойду: «скинемся» — это значит, что и мечтать нечего. Мама не даст ни копейки, снова начнет нудеть про нищету, про «губы-зубы в кровь испекаю, а ты тут на своих шалав…». Да и в самом деле, не дело это: просить у мамы денег на свидание. До того мы каким-то образом обходились без денег, я и сам удивлялся: Люда никогда ничего не просила, а я, впрочем, и не предлагал.

— А еще кто пойдет?

— Не знаю, кого они пригласят. А я тебя приглашаю, — и заманчиво так улыбнулась.

— А если я не пойду?

Улыбка сразу сошла с ее губ.

— Почему не пойдешь?

— Не хочу, не люблю я по кабакам ходить.

— Это не кабак, во-первых, а кафе обычное. А во-вторых, это я тебя зову, неужели и со мной не пойдешь?

Как ей объяснить про деньги? Совершенно невозможно. Мы даже в кино из-за этого крайне редко ходили.

— Давай не пойдем никуда, не хочу я…

— Ты хочешь мне вечер испортить? — и голос ее прозвучал далеко не в прежнем, капризно-шутливом тоне.

Наверное, другой на моем месте твердо сказал:

— Мы никуда не пойдем.

И точка.

И она бы послушалась его, чувствуя силу и власть.

— Ну, я просто не люблю все эти места…

— Как хочешь, — Люда умолкла и отвернулась. Я стоял, чувствуя себя окончательно раздавленным. Хотелось что-нибудь сделать: обнять, поцеловать, попросить прощения, упасть на колени, в конце концов… Хоть что-нибудь — только бы не было этого молчания. Видимо, она этого и ждала, тогда бы инцидент был исчерпан. Я же не мог пересилить себя и подойти, просто подойти ближе.

Пауза катастрофически затягивалась.

Я смотрел на ее затылок, растущие из кожи желтые волосы. Плечи и шея едва заметно шевелились в такт дыханию. Она — дышит. Она такая же живая, как и я; точно так же сейчас что-то видит из своих глаз, что-то ощущает, думает… Но почему же категорически не может понять так, как понимаю этот мир я? А внутри головы сейчас, всего в сантиметре от волос, под черепной костью, находится мозг, который и приказывает ей мучить меня, ставить в неудобные положения. И глаза в дырках лежат, привязанные к мозгу жгутиками. А еще в голове есть дырки — уши.

Люда повернулась ко мне, и я вдруг не узнал ее. Увидел существо с натянутой на головной отросток кожей, на нем — пара отверстий, внутри которых вращаются темные шары. С трудом вспомнил, что это называется — глаза. И сразу все вернулось: передо мной вновь стояла Люда. Но пережитое только что впечатление было настолько сильным, что, кажется, я имел странный вид.

— Ты что?

Она смотрела на меня почти со страхом.

— Что? — я сделал вид, что не понимаю, о чем речь.

— У тебя вид только что был такой…

— Какой же?

— Ладно, проехали.

— Проехали, — сразу согласился я.

— Хорошо, не хочешь если, то не ходи. А ты не против, если я пойду?

— Да нет, не против.

— «Да нет, не против» или «нет, не против?»

Это начинало немного действовать на нервы. Но и запретить я ей не мог.

— Нет, я не против.

— Вот и хорошо.

— Видишь ли… — я осторожно подбирал слова, — мне на самом деле все равно, где ты будешь, потому что я знаю, что…

— Постой, как это тебе все равно, где я буду?

— Да нет, же, ты не…

— Нет-нет, ты сам только что сказал: мне все равно, где ты будешь.

— Да нет же, совсем не про то.

Я уже пожалел, что начал этот разговор. Захотелось плюнуть и уйти.

— Я в том смысле, что доверяю тебе.

Как же это пафосно прозвучало!

— Хорошо, я поняла.

Почему у нас в последнее время постоянно возникают какие-то трудности? Неужели нельзя, чтобы было как прежде? А теперь — то одно, то другое…

Остаток вечера прополз скомкано, и я был весьма рад, когда нужно было прощаться. В который раз — больше по привычке — подумал о том, что мог бы вот сейчас поцеловать на прощание. Если б умел. И снова решил сделать это в следующий раз. Теперь уже послезавтра. Но этим вечером — знал точно — меня начнет душить ревность. Что же будет завтра — про то лучше было заранее и не думать.

А что если… что если… взять деньги у мамы и пойти?

Мысль была весьма заманчивой, но я в ужасе отшатнулся от нее: как можно обобрать мать, которая и так каждую копейку на меня тратит, а достается ей это очень трудно: все дни на работе, приходит поздно, уходит рано. И вдруг я — пусть и ради Люды — возьму у нее с таким трудом заработанные копейки. Она, может, себе что-нибудь летом хотела купить, а тут я… Нет, это совершенно невозможно!

Наступило новое утро, солнце я опять упустил: почти половину ночи ворочался в постели, обдумывая свое положение с Людкой. То казалось, что ничего особенного не происходит, надо только переждать этот скомканный момент и не обращать внимания; то — напротив — мнилось, будто это начало конца, мы вплотную подошли к той точке, когда нужно или расстаться, или совершить нечто такое, что поможет возродить отношения. Но и без того было не очень хорошо, а теперь это их посещение кафешки… Я не могу запретить ей ходить туда, куда хочет она, нельзя человека лишать свободы; да и какое я имею на это право. Но и отпускать… о, я помнил все эти рассказы однокурсников про гулящих баб, за которыми только и нужен — глаз да глаз, иначе они чувствуют слабость парня и начинают изменять. Мне же хотелось строить отношения на всецелом доверии и уважении. И потом, если человек любит тебя, он все поймет и не станет делать ничего предосудительного. Ну а если не любит — какой тогда вообще во всем смысл?

Несколько раз вставал и садился у окна, смотрел на ночной город. Холодный воздух немного успокаивал, начинало даже клонить в сон. Но, стоило вернуться в постель, мысли продолжали вылезать из самых закоулков мозга. И не было никаких сил запихнуть их обратно.

Только часа в три вдруг забылся. Но сон не снял усталости, проснулся я совсем разбитым. Ныла голова, ломило почти все тело.

Но почему я решил, что Людка должна изменить мне сегодня вечером? Она просто посидит с друзьями, они пойдут по домам.

Но воображение рисовало совсем другие картины: вот он ее лапает за столиком, вот они потом всей пьяной компанией идут поперек улиц, потом он зовет ее к себе домой, она соглашается…

И тут поймал себя на том, что бормочу нечто невразумительное. Это говорил не я, а какая-то часть меня, которую я не контролировал в себе. Это так же, как вдруг обнаружить себя, бесцельно катающим хлебные катышки за столом, хотя буквально минуту назад мог бы поклясться, что не делал ничего подобного.

— Я убью ее, убью ее… — бормотал я вполголоса, — ее убью ее…

Откуда вдруг взялась эта фраза, я и сам не знал: ни о чем подобном не помышлял никогда, даже во времена самых черных раздумий.

Шли долгие часы, время близилось к их предполагаемому походу в кафе. Я бродил по дому, словно оглушенный.

— Сегодня не пойдешь? — с надеждой спросила мама.

Я не расслышал вопроса, она повторила.

— Не, — только мотнул я головой, не в силах выдавить больше ни слова.

— Ну и правильно… — донеслось до мозга только начало фразы, снова все погрузилось в какой-то сумбурный туман.

Было девять вечера, я сидел перед телевизором, но ничего не видел, мама возилась на кухне. Смеркалось. Жара спала, уступив место духоте. И тут — будто сработал какой-то переключатель: стало сразу понятно, что нужно делать. Через пятнадцать минут я уже держал путь к той самой кафешке.

Не доходя до самого здания, перешел на противоположную сторону улицы и занял выжидательную позицию за деревом. Отчего-то казалось, что они скоро появятся, но был готов ждать сколько угодно.

Мимо проходили люди, кто по делам, кто просто так. Праздно шатавшихся было больше. Я смотрел на них с завистью: они могли себе позволить пройтись парами по вечерней прохладе, выпить пива, купить мороженого… ведь у них есть деньги. Я же вынужден позорно прятаться за этим деревом и стыдливо подсматривать за своей девушкой, только потому, что денег у меня — нет.

Не знаю, сколько пришлось ждать, только стало совсем темно. За окрашенными окнами кафе играла музыка, мигали огни, но ничего увидеть было нельзя. Несколько раз я порывался пройти внутрь, чтобы удостовериться во всем на месте, и даже дал себе слово, что, если она там одна, то пойду домой и назавтра не подам ни малейшего вида. Но всякий раз, решительно выходя из-за ствола и дойдя до середины улицы, трусливо возвращался к своему укрытию.

И вдруг они вывалились. Я даже не понял сначала, что это они, но потом заметил девчонку из их группы, которую несколько раз видел рядом с Людкой на переменах. Шумная, разряженная компания, и повалили по улице — совсем так же, как было в моем представлении. И судорожно искал Людку глазами. И почти сразу увидел. В красной куртке, черных джинсах, ярко-желтые волосы пострижены едва ли не до самых ушей. Как же вульгарно. И хохотала во весь жирный, раскрашенный.

Да она пьяна — дошло до меня.

И это буквально оглушило. До этого момента я даже не видел ее курящей, хотя знал, что почти все девки в ее группе курят. И радовался, что моя — не такая.

Первое, что хотел сделать, — броситься к ним, растолкать, раскидать в стороны, схватить за руку мою Людмилку и забрать ее от этих… подальше. Но — они продолжали удаляться, а я все стоял и смотрел им в спины. Когда же вся группа скрылась за углом, я тихонько проскользнул следом, так и не решившись приблизиться в открытую.

Они не ушли далеко, медленно двигались по улице — пьяные, счастливые. Первоначальный гнев прошел, теперь я продолжал осторожно следить, прячась то за скамейками, то за деревьями. Потом они уселись на скамейке в парке, я насчитал пять девок и пять парней. Значит, каждый был с парой. И Людка — тоже. Только вот с кем она — этого я никак не мог понять. Возможно, никого постоянного, а просто так, для компании. Ну что же, я сам виноват, что не пошел.

А что, если сейчас показаться, сделать вид, будто случайно проходил мимо?

Нет, это будет выглядеть именно так, как и есть на самом деле, а на самом деле я — следил за ней. Будет гадко, стыдно. К тому же, начнет меня высмеивать перед другими… И этого я точно не вынесу.

Решил, что будет мудрее дождаться окончания посиделок, когда вся компания начнет расходиться. Тогда точно будет ясно, с кем она, что у нее с ним. Вполне возможно, что это просто молодой человек на один вечер, чтобы не было скучно. Это еще можно понять, кое-как, наверное, и простить. Или… Но о таком исходе я пока старался не думать.

Время шло, они, кажется, и не думали расходиться. Более того, кажется, расположились в парке надолго. Даже кого-то из парней послали за вином, и через некоторое время он вернулся с пакетом. Все дружно загоготали.

Было темно, а в этом районе парка фонари не светили, поэтому я сначала с трудом различал Людку, а после вся группа слилась в одно шевелящееся хохочущее пятно. Но имелся в этом и плюс: меня, сидящего за кустом, также нелегко было заметить.

А они все пили, хохотали, курили… Изредка кто-нибудь отбегал в сторону. По нужде — понял я. Должно быть, и моя Людка точно так же раскорячилась однажды. Практически при всех.

Потом внезапно вся масса повалилась по дорожке. И снова шли неторопливо, враскачку. Я сумел подобраться ближе, чтобы различить Людку. И увидел ее под руку с каким-то уродом. Меня даже затошнило от ненависти — к ней, к нему, ко всей этой пьянющей ораве, к этому вечеру, к себе… Ноги ослабли, я едва не упал прямо в траву, но лишь каким-то чудом справился. И это был конец.

Конец всему, чем я жил последние месяцы. Тому волшебному первому вечеру, инею на ветках и на окнах троллейбуса, свету из окон ее подъезда, лестнице, на которой мы простояли не один зимний вечер, мыслям по дороге туда и обратно, мечтам под черным небом, нерешительности перед ощущением ее ладони в своей, морозному пару в такт друг другу, пушистым снежинкам во всем мире, красному закатному солнцу, стрелкам часов в ожидании встречи… В одну секунду наступил конец всему этому.

А мысли потом вдруг куда-то испарились. Осталась пустота и безразличие ко всему. Потому что теперь не было смысла ни в чем, так зачем же видеть и чувствовать?

Примерно через час бесцельного шатания по городу, все начали разбредаться по домам. Все это время я тряпичной куклой следовал за ними. Мыслей почти не было, я даже не мог до конца продумать происходившее, реальности не существовало, пространство сжалось до точки — в центре которой шли они.

Наверное, понимал, что теперь, когда Людка была уличена, в дальнейшей слежке просто не было смысла, но я продолжал идти, с каким-то мазохистским наслаждением упиваясь ее изменой.

Они начали прощаться. Возможно, если б просто разошлись, все еще можно было объяснить и исправить, но на фоне окна я увидел, как соединяются их головы. И долго-долго не отрывались.

Что же, значит, теперь точно ничего не осталось. И терять уже нечего. Но все-таки… как это могло случиться? Я все еще не мог поверить в происходящее, этот вечер вообще казался каким-то вязким сном, из которого очень трудно выбраться, но на самом деле — это все-таки сон. И вот скоро наступит утро. И жизнь обретет прежние, привычные формы.

Но вслед за этим наступало ясное понимание: не сон. И никогда теперь не вернуться к прежнему. Силуэты их голов были тому подтверждением.

Что мне оставалось делать? Здесь — ничего.

Завтра я приду, будто ни в чем не бывало, и посмотрю на ее поведение.

Уже собирался уходить, но заметил, что они расстаются. Что-то шептали друг другу. Далеко, не расслышал…

Что-то заставило замереть в своем укрытии и не шевелиться: то ли желание выпить горечь сегодняшнего вечера до самого дна, то ли все еще надеялся… на что?

И он удалился, а Людка еще некоторое время стояла у подъезда и смотрела ему вслед. Потом тихо рассмеялась. В тишине этот смех больно разрезал мне грудь, я не выдержал — и шагнул в светлое пятно у подъезда.

Сначала были ее расширенные глаза, потом прищур. Меня трясло, в голове все смешалось, какие-то обрывки слов пытались сорваться с одеревенелого языка и не находили выхода.

И тут она снова рассмеялась. Расхохоталась. Смотрела мне в глаза — и буквально покатывалась со смеха. Перед ней стоял тот, кем я и был всегда: взъерошенный прыщавый неудачник с немытыми волосами, который даже целоваться не научился.

Все вдруг застило кровавым туманом, поплыло, закружилось, начало отступать далеко-далеко, земля зашаталась, а среди всего этого — стояла эта сука и хохотала, хохотала. Сука, сука, сука!

— Сука, сука! — осознал я себя, зажавшим чьи-то волосы и методично бившим чем-то о металлическую ограду у клумбы. Голова, кажется, была Людкиной, и между пальцев — тепло, липко.

В ужасе отбросил страшную голову. Что это? Откуда это?

А потом сразу: я избил Людку. Что с ней? Надо домой, в больницу. Позвонить мамашке сейчас и сказать, что нашел ее такой только что. Надо что-то, надо как-то помочь ей.

Нет, не надо. Она потом всем расскажет. Да она хоть… она живая?

Вдруг сделалось жутко темно, совсем ничего не видно. Только светлые волосы, выпачканные бордовой жижей. Надо было перевернуть голову, посмотреть дыхание, но я все не решался. Наконец, протянул вперед свою неестественно длинную руку, долго-долго тянулся, но все-таки дотронулся до ее головы, а потом еще целую вечность переворачивал.

И это сделал я.

Бежал, не разбирая дороги, не оглядываясь, без мыслей. В раскаленном мозгу лишь бестолково колотилась какая-то попсовая песенка: «Там-дари-дам… дари-дам… дари-дам…» И постоянно вспоминались эти ее глаза — остекленевшие, а на расколотом лбу — черная вмятина, будто лоб был из воска.

Но потом начали проступать мысли. Постепенно связывались воедино. Захотелось вернуться, чтобы удостовериться во всем еще раз. А вдруг она на самом деле жива и все можно поправить? Лежит там сейчас и стонет. Что если мне просто показалось. Перепугался — вот и показалось. Если и не показалось, надо было оттащить ее, чтобы как-то… не сразу нашли, что ли. И я там наследил. И вообще, нужно все осмотреть.

Даже остановился и хотел в самом деле вернуться.

А вдруг ее уже нашли? Теперь там толпа, мама ее плачет… Мое появление будет весьма подозрительным.

Нет-нет, я ничего не знаю, я был дома, мы сегодня с ней не встречались. Так, это хорошо, это все знают, что не встречались. Ее все видели с тем, вот с него весь спрос и будет. А я дома был. Надо только что-нибудь для мамы придумать, она меня дома не видела. Ничего, что-нибудь придумается. Я буду в своей комнате или в туалете и скажу, что был в ванной. Для мамы что-нибудь придумается.

Снова побежал — домой: нужно было вернуться как можно скорее. Когда открывал дверь, долго не мог попасть ключом в скважину: руки трясло в крупной частой дрожи; но голова немного прояснилась, по крайней мере, я мог более-менее связно мыслить.

Осторожно приоткрыл дверь и протиснулся в проем, так же осторожно закрыл. Щелкнул замок. Я вздрогнул. Из маминой комнаты звучал телевизор. Кажется, щелчка она не слышала — это главное.

Сколько же времени прошло с момента моего отсутствия. В полумраке едва заметно высвечивался циферблат настенных часов в коридоре. Половина одиннадцатого. Мама, без сомнения, хватилась меня. Что ей сказать? Как убедить, что все это время был дома? В ванной был? Она наверняка уже заходила туда, по крайней мере, в туалет. Спал? И у меня была в комнате, а меня там не было. Что же делать? Что же делать? Почувствовал, как понемногу снова охватывает паника. Голова опять загудела, ничего не приходило на ум. Проскользнул к себе, переоделся. Свет не включал, не хотелось ничего и никого видеть. Сердце стучало отбойным молотком, в висках ломило. Комната стала такой тесной, незнакомой. Вот тут, кажется, я сидел только вчера и смотрел на ночное небо, стол был точно такой же, стены — те же, но теперь совсем другие. Все такое бестолковое и неуютное.

— Ты что не ложишься? — от неожиданности я вздрогнул. В лицо ударил свет из коридора: в двери показалось мамино лицо.

— Да я… — просипело из меня, — уже спал. Опять вот… проснулся.

— А, ложись давай, поздно уже. Я за телевизором задремала, мог бы и разбудить.

И все снова погрузилось в полумрак.

Значит, она не видела, как я уходил. Это намного все упрощает. Я был дома, я ничего не знаю. Надо придумать, что делал, когда ко мне придут и начнут спрашивать. Надо сделать удивление и горе.

Но они придут только завтра, а сегодня у меня еще вся ночь, можно все продумать. Все будет указывать на того, ее видели в последний раз с ним.

Что я упустил? Что я еще упустил?

Кровь. На одежде должна быть кровь. Пусть немного, несколько капель. Но у них наверняка есть всякие экспертизы и прочие вещи для подобных дел.

Я схватил одежду и принялся сантиметр за сантиметром осматривать ее. Несколько подозрительных капель старательно затер слюной. Потом представилось, что это Людкина кровь. Мертвая Людкина кровь.

Что там теперь творится? Ее уже нашли или все еще лежит там, у ограды. Ее тело… еще два часа назад оно смеялось, чему-то радовалось, говорило, обнимало, ходило на ногах… Теперь же больше никогда ничего не сделает оно. Теперь будет только лежать. Сначала на холодном столе в морге, потом дома, потом в гробу, будет понемногу гнить. И те губы, о которых я думал, которые представлял в своих мечтах, потом провалятся, высохнут. Я никогда не целовал их, так пусть же они тоже больше никого не поцелуют. Во всем виновата — она сама. Если бы не начинала крутить с этим, ничего бы и не было.

О Господи! Как же было хорошо еще вчера, еще сегодня утром было все хорошо. Ну, промучился бы я немного от ревности, поистязал бы себя мыслями — а завтра, уже завтра вечером — снова пошел к ней, по знакомой дороге. А теперь — никогда теперь, никогда… И из горла выкатились глухие рыдания. Зачем она так поступила, зачем я так сделал? Теперь ничего, ничего не исправить. Можно было бы просто расстаться, ну а вот так-то — зачем?!

Потом немного отпустило. Но мысленно я снова и снова возвращался к тому моменту, когда вышел к ней, когда она начала хохотать. Что же я сделал, что же я сделал. Если бы только можно было вернуться туда и поступить по-другому!

Лежал без движения, лицом вниз.

А что, если во всем признаться. Мне еще нет восемнадцати, на почве ревности. Дадут условно.

Нет, не условно. За такое не условно. Для несовершеннолетних отправят, там еще хуже, говорят.

Нет, нет, пока все в мою пользу. Я могу выкрутиться, ничто на меня не указывает, я ничего не знаю. Ничего не делал, ничего не знаю, ничего не знаю…

И потом я был в бетонном кабинете у следователя. Как только он начал спрашивать, я вдруг расплакался и сразу все стал рассказывать. Лица следователя не видел, точнее, не рассмотрел: оно было каким-то размытым, совсем без очертаний. А я все рассказывал и рассказывал.

Увидел перед лицом подушку. Совсем светло. И кабинет был только во сне. Может, и все, что было вчера, — тоже только сон?

Нет, не сон. И теперь ее точно нашли, теперь там что-то творится! И скоро придут ко мне. Это я, я, я натворил такое! Они в любом случае выйдут на меня. Стоит только уцепиться за ниточку — потом размотают, а там все указывает на меня.

Нет, все указывает на того, с кем она вчера стояла. А я не при чем, я ничего не знаю. Я просто спал.

Захотелось удрать, убежать — далеко, забиться в какую-нибудь глухомань, чтобы никто не знал меня там, чтобы никто не нашел. Даже вчера еще никто не знал о моем преступлении, а теперь уж совершенно точно знают, будут искать. Уже начали искать. Возможно, уже теперь идут ко мне, едут ко мне. Я каждый день был с ней, так что буду первым под подозрением. Но надо вести себя естественно. Потом уставиться на следователя удивленными глазами и не поверить тому, что он сообщит. А потом уже все спишут на волнение.

А я правильно поступил. Она предала все, что было у нас. Туда ей и дорога. Как она могла — стоять и целоваться с другим в первый же вечер, зачеркнув все, все, все. Так ей и надо. Больше никогда и никому не будет выкручивать мозги.

Холодная уверенность в собственной правоте вдруг настолько плотно поселилась внутри, что я стал совершенно спокоен. Проснулась мама, я отвечал ей ровным, обыденным голосом. И даже почти не вздрогнул, когда раздался звонок в дверь.

Они говорили и говорили. Я стоял, как в тумане, все плыло. Если бы заранее не продумал, они бы меня сбили с толку. Но я стоял на своем: ничего не знаю, был дома, вчера не встречались, она с подругами собиралась отпраздновать сессию, у меня не было денег (врать надо было как можно меньше), я не пошел, был дома, ничего не знаю, лег спать, никуда не ходил.

— Да он со мной вчера весь вечер был, я же тоже дома была.

— Мы и у вас потом показания снимем, не спешите.

— Дома он был, дома.

Значит, она все-таки мертва. Мертва. Мертвая лежит. И сделал ее такой я. Час назад это было еще не точно, все могло случиться. А теперь — уже точно мертвая.

— Так с кем Людмила собиралась сессию отмечать?..

— С подругами своими, я не особенно их знаю.

— Это ты! — вдруг налетела растрепанная черная женщина, — это ты ее убил! Доченьку мою!

Ее оттащили, она продолжала метаться, пока не вывели наружу.

— Я ничего не делал…

И вдруг заплакал, неожиданно для себя.

— Я любил ее, я бы никогда ничего ей не сделал.

И опустился на пол.

Притворяться не пришлось, меня и в самом деле душили слезы.

Когда ушли, стало пусто. Мыслей никаких, ничего не чувствовалось. Мама молчала, стояла в дверном проеме. Мне тоже говорить не хотелось.

В молчании прошло пустое утро, потом был долгий, такой же безмолвный и неуютный день. А еще сутки назад в это самое время она была жива, ходила, говорила, мысли какие-то у нее насчет вечера были…

Часов в девять снова прозвучал звонок в дверь.

— Кто это? — спросила мама, не открывая.

— Пусти меня к своему выродку, я его тоже убью! — завизжали с той стороны.

— Я милицию вызываю!

— Пусти меня к нему!

И в дверь яростно загрохотали.

— Милиция! Милиция! Вызовите милицию! — закричала мама на весь подъезд.

Через некоторое время приехал наряд, ее забрали.

— Вы и нас поймите, — объяснял потом молодой патрульный, — мы в курсе, что у вас тут произошло, так что как с ней быть… не на сутки же сажать, в самом деле. Но, если еще раз придет, тогда уж после похорон, будем разбираться.

Конечно, в эту ночь мы не спали. Слышно было, как ворочается в постели мама, как тихо всхлипывала, что-то бормотала. Потом вдруг дверь открылась.

— А я говорила, что тебя до добра эта проститутка не доведет! — безо всякого предупреждения начала мама, — а ты мать не слушал, вот и получил. Теперь они тебя посадят, а мне потом с тобой всю жизнь мучайся и передачки таскай. Если еще не расстреляют. Теперь на тебя все повесят. Почки отобьют, сам во всем признаешься, что делал и чего не делал.

Я зарылся головой в подушку, но слова все равно достигали ушей.

— Папаня твой бесстыжий меня по миру пустил, старухой раньше времени сделал, теперь и ты туда же со своими проститутками. Она теперь в гробу, а тебе за нее сидеть. И что вы мать не слушаетесь, и что вы надо мной все издеваетесь.

Послышались рыдания в голос.

Было невыносимо. Захотелось вскочить и в одних трусах убежать на улицу, чтоб не слышать надсадных рыданий и упреков. А еще ясная и внезапная мысль засела: расстреляют. А я хотел все рассказать и надеялся на условное. А ведь и правда: за такое — расстрел. Меня ведь расстреляют. Меня! Поведут куда-то там, будут идти сзади, и только шаги за спиной, а потом… Это будет на самом деле и со мной.

Что я натворил! Что я теперь наделал! Этого не должно было произойти, это все неправильно! Я же не такой, меня не за что расстреливать. И вообще — я не виноват, это все она, она, она. Если б она не делала всего этого вчера вечером, ничего не случилось. Во всем только она виновата, а меня расстреливать не за что. А если виновата она, то и смерть приняла заслуженно.

Мама еще долго причитала, но я слушал ее теперь почти равнодушно: моей вины в ее слезах не было. А кто виноват — та сейчас лежит где-нибудь на ледяном столе в морге под простыней. Теперь уж ничего не поделать, что совершено, то не вернуть и не исправить. Людку не вернуть.

А потом в глазах она встала — живая, под фонарями, снег спускается на ее голову. Она улыбается, счастливая тому, что со мной рядом. И как это — теперь ее нет и никогда больше не будет?

Что же она натворила! Как могла?

* * *

Первое время я очень боялся. Было абсолютно ясно, что рано или поздно они вычислят меня, это всего лишь вопрос времени. Как показывали в фильмах и криминальных хрониках, стоит только выйти на подозреваемого, остальное — дело техники. Перекрестные допросы, уличения на мелочах…

Две ночи подряд я не спал вовсе. Все казалось, что сейчас на лестнице зазвучат шаги: за мной.

Вряд ли найдется что-то хуже бессонной ночи для подозреваемого. Свет от фонаря напротив нестерпимо бьет в глаза, скомканная подушка буграми впивается в уши, затылок… в комнате душно, одеяло мешает.

С утра было не лучше.

Тянулись дни — какие-то тесные и плоские, абсолютно бесцветные и длинные-длинные. Никуда не скрыться от мыслей и постоянного страха. Прошло лето, но страх только притуплялся на время, прорываясь затем настоящим ужасом. Весь день, сидя в училище, я только и ждал, что вот-вот откроется дверь — и в класс зайдут люди в форме. И я тогда расплачусь, и признаюсь во всем.

Когда мы занимались в аудитории на первом этаже, я не сводил взгляд с окна: не покажется ли машина с «мигалками» на крыше…

Самый же кошмар начинался ближе к вечеру. Я поминутно вслушивался в звуки моторов снаружи, с трясущимися руками и пересохшим ртом подбегал к окну, если слышал, как какая-нибудь машина подъезжает слишком близко к дому. Наверное, если б увидел «мигалки», моментально лишился бы чувств.

И шаги на лестнице. Хлопок двери внизу. Шаги поднимаются. Сердце отчаянно бьется, потом — замирает и обрушивается в пятки, если кто-то остановился на нашем пролете. Если придется прыгать из окна — переломаю себе все на свете. Но иного выхода нет. А далеко ли я уйду — переломанный?

Уж скорей бы что-нибудь там у них решилось! Пришел бы тот дядька в погонах и сказал, что «нашли». Или вообще… хоть что-нибудь сказал.

Но кого они могут «найти»? Меня. Больше некого. Какие-нибудь микроанализы, частички кожи, волос… Кто-нибудь обязательно видел меня из соседей, прохожих… Да уж и арестовывать пришли бы — скорее.

На третью ночь удалось забыться. Но снилось, конечно же, задержание. В моей комнате собралась куча людей, половина из них — менты. Что-то писали, что-то говорили, некоторые ругали меня. Мама криком кричала в соседней комнате. Иногда оттуда доносились обрывки ее визга:

— … не сын мне больше… не мать… ночей не спала… сама убью!

Потом мать Людки набросилась на меня с кулаками и начала возить за волосы по полу. Черная, растрепанная, она вдруг сделалась такой огромной, что доставала головой до потолка. Я не пытался отбиваться, только что-то лепетал в свое оправдание, а язык не слушался, вместо крика из горла вываливались только немые обрывки стонов…

— Ты что, проснись, — мама тормошила меня за плечо.

— А?..

Я по-прежнему был в своей комнате и не сразу понял, куда пропали все люди, куда исчезла Людкина мать. На часах половина четвертого.

— Кошмар приснился?

— Да… — я сглотнул сухое горло, — ерунда какая-то.

— Она?

— Да.

— Мне твой отец тоже часто одно время снился, я даже подумала, не подох ли. Но такие твари не подыхают, они еще долго живут и всем нервы портят.

Я пошел в ванную.

Людка. Еще недавно была живая, смеялась и разговаривала со мной. Она жила и о чем-то мечтала, чего-то хотела добиться. А я… И сейчас она была бы жива. Возможно, мы были бы вместе, помирились.

Что же я наделал, что же я наделал!

Потом холодная вода немного успокоила. Я смотрел на свое отражение в зеркале и пытался понять: я ли это совершил… или, может, кто-то другой, кто был во мне, управлял моим телом, в тот вечер двигал рукой, бил голову Людки… И она шевелилась подо мной, наверное, пыталась вырваться, сопела, мычала…

Член начал медленно подниматься. Как в те моменты, когда я представлял расправу над своими обидчиками у подъезда.

И пусть. Так ей и надо. Нечего было хохотать надо мной. Пусть там теперь ее в аду черти трахают! Да, так ей и надо. А я — я никому теперь не дам надо мной смеяться, отныне всех ожидает такая же участь. И не допущу, чтобы сломалась моя жизнь из-за какой-то шалавы. Ничего не знаю, никого не трогал, в тот вечер ее даже не видел. И мать ее знает, что я ее не застал дома. Так что никто ничего мне предъявить не сможет. И я буду жить. А эту — пусть на том свете в жопу вилами имеют. Во все дыры. Она хотела мужика — так пусть теперь получит до конца света своего мужика — горячего, яростного. Она ведь хотела погорячее? В аду — куда ж горячее.

И сразу будто бы исчез страх. Появилась даже уверенность: меня никогда не вычислят. Все поварится, побурлит — и уляжется.

Но нервы все же помотали. Как и предполагал, милиция от меня не отстала. Однажды какой-то в форме приходил прямо в училище, я подумал тогда, что сбываются самые кошмарные представления; во второй раз уже домой, какой-то другой мент, тоже в форме. Я продолжал стоять на своем. Не видел, не знаю, не в курсе. Они все записывали в черную папку; потом я ставил свою подпись. Сначала еще искал во всех этих вопросах некий скрытый подвох; как и в самый первый раз, долгое после допроса прокручивал ответы: не попался ли на чем, не упустил ли чего, пусть и самого очевидного? Вполне могло случиться, что, зациклившись на глубоких деталях, я оставил без внимания что-то поверхностное, но оттого и самое ясное, яркое.

Но ничего подозрительного не припомнил ни с первого, ни со второго взгляда. Порой казалось даже, что все эти вопросы были скорее для проформы, чем действительно в помощь раскрытию. После последнего допроса прошла неделя, потом еще одна. Меня больше не беспокоили, никуда не вызывали. Я подумал, что, если б действительно подозревали, взяли подписку о невыезде или что-то в этом роде. Вместо этого — полная тишина. Порой именно она и сводила с ума: я не знал, что известно ментам, как далеко или близко они подошли ко мне. Быть может, как раз в тот момент, когда я открываю дверь в квартиру, чья-нибудь важная рука уже подписывает ордер на арест — мой арест. Или даже наряд едет — за мной едет. И через полчаса они будут здесь.

Но проходили полчаса и другие полчаса, час, два… Никто не стучался, никто не звонил. И вдруг — шаги. У самой входной двери. Сердце прыгало к самому горлу, а потом проваливалось вниз. Но прошли выше этажом.

Я посмотрел на свои руки. Они тряслись мелкой дрожью. Что же будет, если и в самом деле придут?

Но ведь были уже. Пусть и не задерживали, а только вопросы задавали, но все равно: милиция же. Но я, кажется, держался вполне спокойно. Ну да, волновался. Но ведь я убит горем, испытал шок и все такое — вполне объяснимо. И откуда только силы для самообладания взялись?

А потом как-то вдруг все прекратилось. Никто не приходил. Однажды мама пришла раньше обычного и с волнением сообщила, что была в милиции, что нашли того, кто это сделал. Я не стал расспрашивать, и без того знал, кого нашли. А ему не надо было лапать чужую девушку. Впредь будет умнее. Поделом уроду.

Не сразу, но дошло, что теперь-то я — свободен. Ото всего: от раздавленных, наполненных ужасом ночей, от постоянных ожиданий звонка в дверь, от необходимости напряженно продумывать свои слова… Теперь все позади. Можно продолжать жить. Почти так же, как прежде. И теперь снова появилось самое главное — будущее. Пусть и не такое светлое и яркое, но оно было, со временем — я надеялся — очистится и заблистает ярко. Потребуется время, чтобы забыть все, но если это лишь вопрос времени, то нужно набраться терпения и жить, ждать.

И я бы переждал. Если б не ее мать. После суда она отчего-то вдруг окончательно уверилась в том, что именно я и совершил все над ее Людкой. Не помогли ни доводы следствия, ни сам приговор: пятнадцать лет. В суд я не ходил, мама обо всем рассказала. Но тот так и не признался ни в чем. И Людкина мать ему верила.

Она принялась преследовать меня буквально везде. В первый раз подкараулила у самого дома, когда я утром выходил на остановку. Вцепилась в лицо и хотела вырвать глаза. Так и орала: «Я вырву тебе твои бесстыжие зеньки!» Потом было два раза вечером, когда я возвращался. Вызывали патруль, те лениво пообещали разобраться, но, видимо, только пообещали, потому что уже на следующий день эта стерва притащилась в училище и устроила истерику прямо на занятии. Сначала все наблюдали просто с любопытством, никто даже ее отодрать от меня не пытался; только когда она сняла сапог и стала бить меня каблуком по голове, — опомнились.

В больнице я провел немного, два дня. Просто понаблюдали, нет ли сотрясения, и отпустили. Мама настаивала на охране моей палаты, но мент только усмехнулся:

— Мы не в Америке.

Так что мама сама дежурила в приемном покое двое суток. Врачи разрешили.

Потом на неделю стало тихо. Я даже подумал, что ее либо окончательно урезонили, либо вообще посадили: нападение и побои все-таки. Но последующие события показали, что все обстояло совсем не так.

Я только сошел с троллейбуса и направлялся в сторону дома, как услышал сзади пришлепывающие шаги. Шел довольно неслабый ледяной дождь, поэтому оглядываться не хотелось. И тут спину пронзила резкая боль. Я упал в грязь, чьи-то руки плотно вдавливали меня в лужу. Потом еще удар, острее и больнее прежнего. И это последнее, что чувствовал я тогда.

— Теперь ее точно посадят, — мама сидела у койки и гладила меня по воспаленному лбу, — подполковник сказал, что это уже за всякие границы выходит.

На этот раз в больнице я пробыл полтора месяца. Врачи сказали, что только благодаря чуду и толстой куртке нож не достал до легкого, а застрял в ребре.

Людкиной матери дали год. И только. Мама рассказывала, что на суде она кричала, что все равно найдет меня и через год отомстит за свою дочь. И не было никаких сомнений в том, что так и будет. Оставалось лишь ждать, когда пройдет этот год. А потом… Тогда мама предложила уехать, на свою родину, на Украину. Там у нас даже жили какие-то родственники, о которых я прежде слышал, но никогда не придавал этому факту особенного значения.

— И никому не скажем. Я даже на работе никому не скажу, куда поеду. Эта нас теперь нигде не найдет.

В самом конце февраля мы уже сидели в купе, все вещи были отправлены контейнером на новое место, а поезд со стуком с каждой секундой уносил нас — прочь от прежней жизни, от квартиры, где я провел всю свою жизнь, которую теперь продали совсем чужим людям, от моей комнаты, в которой прошли такие странные, такие радостные, такие тяжелые дни и вечера… ото всего знакомого, теплого и привычного. Впереди было что-то; несомненно, оно было. Но пока это оставалось лишь в неясном будущем, там, за семафорными огнями, размытыми февральским туманом.

* * *

Тополь лежал с закрытыми глазами, чувствовал, как кружится, кружится его тело на полу сарая. Из воздуха снова стали выкачивать кислород, разболелась голова. Сначала тупо, едва заметно, но постепенно боль из простого нытья превратилась в раскаленный штырь, который вонзили в затылок, а вышел он изо лба. Да так и остался торчать. И каждое движение отдавалось во всем черепе. И снова зашептало. Но теперь — будто бы изнутри головы. Тополь уже не сомневался, что галлюцинация. Слов по-прежнему не разобрать, но звучало угрожающе. Его обещали убить — это было ясно и безо всяких слов. И никуда не убежать, никуда не деться от этого шепота.

Тело поплыло, голову окружило глухой ватой, и ни один звук не проникал снаружи. Только шепот внутри головы, только этот шепот. И даже не пошевелиться, и глаз не открыть — тело не слушалось, будто находясь в вязком, глухом коконе.

Потом вдруг немного отпустило. Даже можно было открыть глаза.

Костер качался где-то вдали, вокруг темно, грохочет что-то, шумит. Это ливень, ливень шепчет. Вот лежат люди. Они устали. Их надо похоронить, они так устали жить. А снаружи теперь много воды. Она успокоит и охладит. Нужно всего лишь встать и идти.

Тополь приподнялся и на несгибающихся ногах зашатался к выходу. Никто не остановил его: всех свалил сон.

На улице лило. Ветер рвал деревья, небо с треском прорезали белые жилы молний, выхватывая на мгновение мертвый поселок из темноты.

Тополь сделал несколько шагов, не удержался в грязевом потоке, упал. Ледяной ливень хлестал по лицу, но не приводил в чувство. Через некоторое время Тополь все же приподнялся и на четвереньках пополз из деревни: отчего-то казалось, что именно там и будет спасение. Прогрохотала очередная вспышка, осветив вытянутую человеческую фигуру на холме.

Тополь замер, всматриваясь в фигуру. Что-то знакомое было в ней. Но глухая ночь снова поглотила все вокруг. Тополь пополз к холму, в голове уже не просто шептало, а оглушительно шипело, свистело, кипело. Он достиг холма и едва вскарабкался по скользкому склону. То, что показалось человеком, было длинным высохшим деревом, одиноко вытянувшимся на вершине. Натужно скрипели ветви, трещало внутри высохшего ствола.

— Чего же ты ждешь? — послышался сзади голос.

Тополь оглянулся. Молния осветила совершенно черный силуэт сталкера, тот будто весь состоял из одной сплошной черноты. Ни складок одежды, ни черт лица.

— А что я… могу? — выдавил Тополь, задыхаясь.

— Прежде не смог, теперь же пришло время, — голос черного был глухим, но отчетливо слышался сквозь треск грозы, звучал будто внутри головы Тополя.

— Ты кто?

— Теперь важно только, кто ты.

И в грязь упала толстая веревка.

Тополь поднял ее, на конце болталась туго скрученная петля. Он поднял голову, черный безмолвно стоял. Натужно продолжало скрипеть дерево.

— А я не буду. Я не буду, не буду, не буду.

— А что у тебя осталось кроме?

Митин некоторое время на хотел открывать глаза. Свет пробивался сквозь прикрытые веки, но так не хотелось оказаться в реальности. Только что он сидел на скамейке в осеннем парке и слушал шорох листьев под ногами редких прохожих. Ослепительно синее небо висело над головой, было не по-осеннему тепло. Куда-то ушел Мартинсон, а Митин ждал его здесь. Но вокруг стояла такая чудесная погода, что ужасно не хотелось, чтобы Мартинсон возвращался. Тогда пришлось бы подниматься, куда-то идти…

Потом это все стало растворяться, Митин понял, что просыпается, но ничего не мог поделать. Он чувствовал, что возвращается в не очень хорошее место, где не будет этого парка и этой звенящей синевы.

И вот он снова здесь. И нет никакой возможности вернуться обратно. Никогда не вернется он на ту скамейку и не будет безмятежно слушать листья.

— Куда кореш твой утек? — послышался голос Клеща.

— Что? Какой кореш?

Но уже понимал, что Тополь пропал.

— А что ты меня спрашиваешь? Ты должен был дежурить. Уснул, гад?!

— Сам ты уснул, — огрызнулся Клещ, — а я обход делал. А как пришел — так и нет его. А только что тут был.

Митин резко поднялся. Сна как не бывало. На улице нудно поливало дождем, из дверного проема тянуло холодом.

Место Тополя было пусто. Но оружие лежало тут.

— В самом деле, куда это его понесло…

— В сортир, наверное. Без автомата ведь пошел.

— Значит, придет скоро.

— Ходить может — значит, когти отсюда рвем сегодня же. Мазы нет больше тут рассиживаться.

Митин ничего не ответил. Уходить, конечно, надо было, но куда? Этот вопрос так и оставался нерешенным. Снова бродить по окрестностям, чтобы опять и опять возвращаться в поселок? И эти сферы. Что-то подсказывало, что решение скрыто именно в них. Неспроста они здесь понавтыканы. Но проверить можно лишь одним способом. И только один раз.

Клещ подбросил хвороста в угасающий костер.

— И льет, и льет…

— Да…

— Зато вода будет.

— Зато вода.

Минуты шли, но Тополь не возвращался.

— Да что-то с ним случилось ведь, — Митин решительно поднялся и взял автомат.

— Понос продрал, вот и случилось. Или рыгает где-нибудь под кустом.

— Да пошел ты.

Митин вышел под дождь и огляделся, пытаясь угадать, в какую сторону мог направиться Тополь. Долго гадать, впрочем, не пришлось. На возвышенности, на фоне грязного неба отчетливо чернел силуэт кривого дерева, а на нем…

— Ах ты, чтоб тебя!

Митин рванул вперед, поскользнулся, едва не упал, отбросил автомат и, с трудом выдирая ноги из грязи, побежал к холму. Клещ удивленно выглянул из сарая, сплюнул и нехотя пошел туда же.

Ветер раскачивал рассохшиеся ветки, но, кроме из скрипа, с той стороны слышалось еще что-то. Митин бежал; раскачиваясь, приближался мертвый Тополь; и смутный страх начинал охватывать ученого. Нет, он не боялся мертвецов, но и сам не мог бы сказать, отчего вдруг нахлынул страх.

— А ведь он шепчет нам что-то… — за спиной стоял мертвенно бледный Клещ, распахнутыми глазами впившись в ту сторону.

Митин прислушался. Действительно, от трупа будто бы слышался неясный голос, неразборчивый и ровный. Но Тополь висел лицом к ним, так что было отчетливо видно, как не шевелится его полураскрытый рот.

— Я не пойду туда, — Клещ начал медленно отступать вниз по склону.

— Надо же его снять.

— Я не пойду туда, он там разговаривает…

— Не говори ерунды.

Митин сделал еще несколько шагов вперед, но вдруг пронзительный ужас охватил его. Непонятный, беспричинный ужас. На миг ученому показалось, что мертвец начал открывать глаза. Ветер качнул труп.

Не помня себя, Митин побежал прочь. А голос сзади нашептывал невнятные слова. Все вокруг слилось в один тугой комок, время вязко стекало с ног, едва передвигавшихся в грязном киселе. И Тополь там уже открыл глаза. Митин не видел, но отчего-то точно был уверен: уже открыл. И смотрит в спину.

Потом, словно из бесконечности, возник знакомый сарай. Клещ сидел у стены, тяжело хватая ртом воздух.

— Совсем хрень какая-то… — просипел он, — уж меня жмурами точняк на шугняк не посадишь, а этот… Он и не жмур ни хрена.

Митин опустился рядом. Раны от укусов снова начали кровоточить, вернулась прежняя тошнотворная слабость.

— Базар такой. Линяем. Я больше тут не останусь. И в хате этой не останусь, он тут — Клещ указал на место, где еще вчера лежал Тополь, — был. Еще вернуться надумает.

— Да не городи ты, — Митин немного начал приходить в себя, — никто не вернется. А что-то там такое было… Только что?

— А мне по хер, чего там было. Я слышал, как он со мной разговаривал. Я валю, а ты как хочешь.

— Да вали, — Митину Клещ вдруг до смерти надоел, — только и слышно от тебя: валить да валить. И куда ты отвалишь? Опять сюда же придешь.

— Не приду! А вот возьму и не приду! Уж лучше в лес пойду и там буду сидеть, а сюда хрен вернусь.

— Я думаю, что те сферы все-таки нас выведут назад.

— Ну и шпарь! А я в аномалию сам не полезу.

— Да не видно разве?! Можно тут кругами хоть всю жизнь ходить, толку не будет. Ну, в лес иди. Там от тебя мутанты и костей не оставят. Одних собак здесь развелось вон сколько.

— Да подыхать тут, что ли?!

— Не подыхать. Не подыхать. Думать надо, думать.

— И думай. Тебе по званию думать положено. Больно долго ты думаешь, никак не придумаешь.

— Ладно, — Митин медленно поднялся и начал затаптывать костер. — Нечего рассиживаться. Тополя все равно не вернуть. Что на него нашло, мы никогда не узнаем. Может быть, из-за нас и повесился, не хотел нас собой сковывать.

— Или крыша поехала. Или мучиться надоело.

— Или так.

— Да ты далеко не уйдешь, зырни на себя, опять в кровище весь.

— Надо сейчас, пока под дождем аномалии хоть какие-то видно. Да и зверье некоторое по норам сидит. И вообще, здесь детский сад заканчивается. Сферы эти, Зазеркалье, лужа, Тополь… Очень уж много радостей для одного места.

Клещ засуетился, проверяя снаряжение.

Они вышли, Митин боялся посмотреть в сторону холма, но не удержался. Дерево с повешенным Тополем по-прежнему чернело под разорванными тучами. Или все-таки попробовать еще раз снять? Но вспомнилось недавно пережитое. Нет, даже подумать страшно, не то, что возвращаться.

— В лес пойдем, откуда вас тогда собаки гнали.

— Прямо на собак?

— Ты предлагаешь опять по кругу ходить?

Клещ ничего не ответил.

Хотя Митин не особенно верил в успех очередной попытки, решил все же, что проверить будет нелишним. Для себя, впрочем, решил, что, если до вечера не будет найден выход, то пойдет к сферам. Клеща за собой тянуть не будет. Вдруг и сфера — ошибка. А заставлять идти на гибель никого он не собирался.

Дождь усилился, идти по жиже стало совершенно невозможно, но они все же шли — медленно выдирая ноги из грязевой каши и вновь погружаясь в нее. Часа через полтора в дождевой пелене проявилась серая стена леса. К тому времени оба вымокли насквозь и совершенно выбились из сил.

— Все, в лесу привал сделаем, — тяжело дыша, сказал Митин.

Клещ не возражал.

Но только через полчаса они достигли перелеска. Под деревьями ливень бил не так сильно, но пришлось потратить немало времени на поиски более-менее сухого места для костра. Наконец, кое-как развели огонь. Молчали. На разговоры сил не осталось совершенно. Митин отвалился на спину, тяжелое дыхание с надсадным хрипом вырывалось из натруженных легких.

— Покемарить бы, — наконец, предложил Клещ.

— Спи пока, через час разбужу.

— Ага, но только чтоб через час точняк.

— Да разбужу, разбужу, нам еще тут плутать долго.

Клещ свернулся у костра, через минуту дыхание его успокоилось. Митин не без зависти посмотрел на него. Вот бы тоже выспаться, вытянуть ноги, закрыть глаза и попробовать ощутить себя в полной безопасности. Вспомнились мрачные железные стены лабораторного бункера. Нет, никогда, никогда не надо упрекать судьбу за то, что не дает того, что хочется. Порой единственное, что нужно, — это чувство сытости и безопасности. За стенами бункера пусть бушуют аномалии и рыскают мутанты, внутри же все спокойно, тепло, у дверей охрана позаботится о безопасности, кодовые замки не пропустят внутрь ни одного врага. Можно спокойно лечь на мягкую кушетку и вытянуться в полный рост. Ни справа, ни слева, ни сзади не подкрадется хищник и не упрется внезапно в висок дуло бандитского пистолета.

А потом можно будет заняться и наукой. Так много осталось недоделанного, горы и горы незавершенных дел, нерешенных вопросов. Получится ли когда-нибудь найти ответы хотя бы на половину из них?

— На половину, предположим, получится, — прошептал Митин вслух, — но не больше.

И спохватился. Все чаще и чаще в последнее время он разговаривал сам с собой. Признак крайней увлеченности или крайнего одиночества.

Впрочем, кому это все надо?

— … это все надо?..

Вместо того, чтобы бросить все силы на исследование Зоны, в кабинетах делят «зонные» деньги, урывают куски посочнее. А потом привозят устаревшее оборудование, поношенные скафандры, которые по накладным проходят как «нулевые». И тонны бумаг заставляют писать. Тонны, тонны… Сколько же деревьев сгубили, сколько рек убили бумажно-целлюлозные комбинаты за годы и годы бюрократического произвола! И не видно этому конца-края. С трибун призывают к искоренению бюрократии, а на деле — все туже и туже затягиваются болты бумажноволокитной машины. И такие отчеты, и сякие отчеты, графики, таблицы, отчеты, таблицы, отчеты, отчеты, отчеты… И всем невтерпеж, все с пометками «срочно!!!», «немедленно!!!», «до 15.00»… Лучше бы это время, потраченное на написание очередного бумажного очковтирательства, употребить на пользу реального дела. Нет же, даже на, казалось бы, совершенно необходимейшее в условиях Зоны ношение табельного оружия — сотни бумаг извести надобно. И уж не приведи Господь тебя выстрелить в минуту опасности! Каждый патрон — он подотчетный, на него государство деньги выделило. Изволь отписать подробнейшим образом, как, когда, при каких обстоятельствах был произведен выстрел. И гильзу приложить не забудь. Иначе:

— Растрата государственного имущества! Не позволю! Мухлюете тут у меня за спиной, патронами торгуете!.. Я вас всех на чистую воду!..

А сами из военных частей гранатометы грузовиками вывозят.

А вот как-то забыл он, Митин, очередную депешу «срочно» отправить (ну, просто забыл, может же быть и такое); так никто до си пор и не хватился этой бумажки. Не обрушились ни кары начальственные, ни гнев кабинетный. Будто и не было ничего.

— И к чему тогда «срочно» писали…

Но ни одна бумага в мире не поможет им теперь. Никакая резолюция, никакой приказ не спасут от притаившегося за деревьями кабана и не укажут расположение какой-нибудь Карусели. «Если я когда-нибудь снова окажусь в своем бункере, то в жизни не напишу ни одной бесполезной бумажки, — подумал Митин, — и пусть там хоть сто начальников надо мной выплясывают. Работать надо, работать по-настоящему, а не на бумажках своих сидеть. Буду работать, буду искать. Искать, искать и искать. Дни и недели, может, даже месяцы потратил на написание пустых отчетов. А цель, ради которой остался здесь, по-прежнему не достигнута. Хочу знать все, постичь все, узнать о Зоне все. Да-да-да, именно — все. И пусть бы на это пришлось потратить целую жизнь. Или свихнуться».

Но только это все потом, потом. Сначала нужно выбраться из этого заколдованного места. Подумалось, что можно было бы неплохую диссертацию написать о Зазеркалье. Уж кто как не побывавший здесь, может описать все.

На минуту даже захотелось остаться здесь, побродить, присмотреться… Но только на минуту. Воды нет, пищи нет, приборов нет, патронов мало. Какие уж тут исследования? Но во второй раз сюда попасть вряд ли возможно, истопчи потом хоть всю оставшуюся жизнь Зону вдоль и поперек.

Митин поймал себя на мысли, что нисколько не сомневается в том, что выберется отсюда. В самом деле, он уже начал строить планы… Хотя на самом деле все еще сидит под проливным дождем в лесу, рядом с чадящим сырыми дровами костром, продрогший и голодный. И буквально несколько часов назад повесился его товарищ. А впереди…

Он тряхнул головой, отбрасывая ненужные мысли. Показалось, что среди деревьев что-то мелькнуло, отчетливо хрустнула сухая ветка. Митин перехватил автомат. Если в Зоне что-то почудилось, девяносто из ста, что неспроста.

Осторожно толкнул Клеща. Тот моментально вскинул голову. Митин приложил палец к губам. Клещ кивнул, потянулся к своему оружию. Минуты две прошло в настороженном ожидании.

— Что было-то? — шепотом спросил Клещ.

— Что-то… не знаю. Что-то там было, — тоже прошептал ученый.

— Приглючилось?

Митин покачал головой. Тень могла и почудиться, но был еще и хруст… Таких совпадений не бывает.

Мерно шумел дождь, ветви раскачивались, гудели, скрипели.

— Ч-ч-черт его знает… — произнес ученый.

И тут глухой рык прозвучал в деревьях. Оба вскочили на ноги и… у Митина ослабли ноги от увиденного.

Прямо на них шатаясь выходил из зарослей черный, прогнивший человек. Именно прогнивший: лоскуты кожи клочьями свисали с лица, обнажая вареные мышцы и кости черепа; вытекшие глазницы были наполнены земляной кашей; вместо одежды болталась непонятная рванина, только противогазная сумка через плечо выдавала в качавшемся существе бывшего сталкера. Булькающий хрип снова вырвался из его раззявленного рта, оттуда же стала вытекать густая черная жидкость.

— Чтоб… твою… — Клещ первым взял себя в руки и прицельным выстрелом влепил пулю прямо в рот существу. Черная жижа брызнула во все стороны, но оно продолжало надвигаться. Тут опомнился и Митин. Трясущимися руками перехватил автомат и не целясь выпустил длинную очередь. Пули врезались в черное тело, вырывая целые куски, но существо только дергалось, продолжая приближаться.

— Это ж зомбак, ты куда шмаляешь-то?! — закричал Клещ и двумя точными выстрелами размозжил черную голову.

Существо остановилось и рухнуло навзничь.

— Гад, — Клещ сплюнул сквозь зубы, — И ты тоже, чего очканул? Зомбей никогда не видел? У вас их на Янтаре толпы обитают.

— Да это что-то… Не такой… Не ожидал просто, — начал оправдываться Митин, но сзади громко треснуло, он оглянулся и увидел еще двух, бредущих враскачку.

Такие же черные, землистые, и дождь грязной жижей стекал по их разложившимся телам.

Клещ выстрелил одиночными, ученый очередью. Гнилые головы разлетелись спелыми арбузами, хлынул земляной кисель вперемешку с белыми червями.

— От так вот, от так вас! — расхохотался Клещ. — От дяди Паши не уйдешь!

— Пошли отсюда, — сказал Митин, повернулся и к ужасу своему увидел, как поднимается с земли тот, первый. С обломками головы, обвисшими плетями конвульсирующих рук.

— Это что за хрень… — промычал Клещ, широко раскрытыми глазами глядя на приближающегося мертвеца, — я ж тебя ушлепал. Рвем отсюда, рвем!

И первым рванул прочь. Митин побежал за ним, краем глаза успел заметить, как поднимаются и те двое. Один и вовсе без головы.

Мокрые ветки больно хлестали лицо, ноги скользили по раскисшей земле. Он отер сырое лицо и увидел на ладони жирное кровавое пятно. Открывались прежние раны. Ученый задыхался, перешел на шаг. Потом и вовсе остановился. Клещ убежал далеко вперед.

— Эй… — слабо позвал Митин, но тот не вернулся. Ученый прислонился к стволу и опустился на землю. Они рано или поздно придут сюда. И нужно их встретить стоя. Митин поднялся и приготовил автомат. Но среди деревьев не было ни малейшего шевеления, никакого шума. Только дождь поливал, ветер гудел где-то наверху.

Тут кто-то тронул его за плечо. Он резко повернулся. Клещ.

— Черт, это ты…

— Ты чего… — начал было Клещ, но, увидев окровавленного Митина, только присвистнул.

— Это не зомби, — просипел Митин.

— Да уж вижу теперь. Башку ему оторвешь, он и без башки пойдет. Чем же он жрать нас будет, а?

И Клещ нервно хохотнул.

— Не найдут нас. Оторвались.

— Не бзди. Идем.

— Стой. Мешок забыли там.

— Ах ты… — Клещ сплюнул и даже ногой топнул с досады. — Теперь либо туда возвращаться, либо пустыми дальше. Башка твоя яйцеголовая, замочил бы тебя, гниду!

— Сам ты тоже драпанул, не вспомнил.

— Ладно, порожняк базар, — махнул рукой Клещ, — вернемся или что?..

— Надо бы вернуться. Может, ушли.

— Или как раз сюда путь держат.

— Они медленно ходят, можно легко оторваться. Главное, то место найти.

Они медленно двинулись назад. Поминутно останавливались, настороженно всматриваясь вглубь леса. Потом впереди возник водяной вихрь, метра три в поперечнике. Дождевые капли затягивало внутрь невидимой воронки и закручивало там со страшной силой.

— Вот и детектора не нужно, — заметил Митин.

— А могло бы уже потроха по веткам раскидать, — заметил Клещ.

— А ведь ее здесь не было…

— Когда драпали, не заметили.

— Такое не заметишь, как же.

Обошли аномалию, осторожно пошли дальше. Но с каждой минутой становилось ясно: здесь они впервые. Потом уперлись в стену из Электр. Еще издали был слышен их оглушительный треск, а, когда подошли ближе, между деревьев стали отчетливо вырисовываться бело-голубые щупальца. Дальше приближаться было опасно: разряд по мокрой земле передавался на достаточно большие расстояния.

— Пришли… — подытожил Митин.

О том, чтоб пройти здесь, не могло быть и речи. Электрические разряды плотной стеной окутали весь участок леса впереди.

— Обойдем? — предложил Клещ.

— Попробовать-то можно, конечно… — в голосе Митина звучало серьезное сомнение.

Но и через час пути электрическая стена не показала ни малейшей бреши. Ученый совсем выбился из сил; бледный, тяжело дыша, плюхнулся на сырую траву. Клещ был не в лучшем состоянии.

— Нет тут хода. И вещи потеряли. Теперь не найдем.

Клещ промолчал, было видно, что он измотан настолько, что не в состоянии произнести ни слова. Какое-то время оба лежали без движения. Потом Митину снова показалось, что в глубине леса раздался звук, отличный от монотонного шума дождя. Клещ тоже его услышал.

— Ша… — он навел автомат в сторону подозрительного звука.

— Снова эти?..

Клещ ничего не ответил и вдруг что-то увидел, сделал несколько одиночных выстрелов. Между деревьев заметалась большая тень, раздался пронзительный визг плоти. Потом — удаляющийся топот нескольких ног.

— Цельная кодла приперлась, — усмехнулся Клещ.

— Плоти в лесу? — удивился Митин. — Они же всегда на открытых участках пасутся.

— Это тебе в твоей ученой академии впаривают пусть, а я своим зенькам верю.

— Вдруг новый вид какой-нибудь. Лесные плоти…

— Сходи да зырни. Одну завалил.

«А что, — подумал Митин, — вдруг и правда новый подвид? Хоть никто и не поверит, а для себя хотя бы буду знать, что их видел».

Он осторожно пошел в сторону почти совсем стихшего топота. Впереди в конвульсиях подрагивала огромная коричневая туша. Ученый обошел тело со спины: даже тяжело раненая, плоть могла причинить увечья.

Нет, по виду была самая обыкновенная плоть. Стада таких бродят по всей Зоне, и количество их только растет. Когда-то это были обычные домашние свиньи, разбежавшиеся из брошенных человеком подсобных хозяйств и ферм. Большинство погибло от радиомутаций, некоторые же не только выжили, но и трансформировались в нечто, очень отдаленно напоминающее своего домашнего предка, но обладающее неимоверным запасом живучести и всеядности. Прежде думали, что питаются они исключительно растительностью, но очевидцы утверждали, что не гнушаются плоти и живностью. Вскрытие желудка добытых экземпляров подтвердило: пищеварительная система плотей предназначена как для переваривания растительной, так и животной пищи. Растительной, правда, в большей мере. Также до сегодняшнего дня утверждалось, будто плоти обитают исключительно на открытых местностях, максимум — в редколесье, так как из-за своих впечатляющих габаритов не способны передвигаться между деревьями. Но сейчас лежащий прямо перед ученым агонизирующий труп опровергал и это.

«Как жаль, — подумал Митин, — никто не увидит и не поверит. Им будет спокойнее жить в своих уютных, доказанных теориях, чем пересматривать диссертации и разрушать свои карьеры. А ведь не докажешь, не докажешь…»

Но размышления прервал глухой рык из зарослей. Вслед за тем перед Митиным возник черный гниющий труп. Ученый вскрикнул от неожиданности и что есть сил побежал назад, но поскользнулся на сырой траве. Мертвец шатаясь начал неуверенное преследование, но точные выстрелы Клеща остановили его. Из простреленных глазниц хлынула густая масса. Митин едва увернулся от рухнувшего навзничь тела. Зомби еще только поднимался, а ученый уже был далеко.

— Они чуют нас, чуют…

— Или их тут целый лес, — заметил Клещ.

От такого предположения ученого пробрало дрожью до самых костей. В самом деле, что если и правда…

— Да откуда они взялись-то такие?!

— Главное, как их замочить, не понятно.

— В том-то и сила их, что нельзя замочить. Если только на куски разорвать.

— Гранат у меня нема.

Тем временем, мертвец почувствовал свежее мясо подстреленной плоти, наклонился над ней и принялся жрать. Даже на приличном расстоянии слышались чавканье и хруст отрываемых от костей сухожилий. Потом из-за деревьев начали выползать новые мертвяки. Один уродливее другого. Было видно, что некоторые провели в земле не по одному месяцу. Лохмотья, некогда бывшие одеждой, спадали и обнажали отслаивающееся с желтых костей серое студенистое мясо; у некоторых вовсе отсутствовала кожа, голые жилы и мышцы шевелились при каждом движении; иные были вовсе без внутренностей, и проглатываемое мясо вываливалось на траву. Вся эта гниющая смердящая толпа окружила мертвую плоть и копошилась над тушей, отпихивала друг друга, шевелилась, будто клубок червей, рычала и чавкала пожираемым мясом.

Клеща вывернуло.

— Двинули, чего на это зырить, — сказал он.

Стараясь не шуметь, они пошли в противоположную сторону. Когда звуки отвратительной трапезы остались далеко позади, не сговариваясь, побежали. Ослабевший Митин начал отставать.

— Помедленнее давай… — едва выдавил он.

— Шевели батонами, курва! Сховают нас за милую душу!

— Не сховают, мы… оторвались… уже…

— Да их тут цельный лес кишмя кишит, точняк тебе говорю.

— Не может… такого… быть…

— Может, не может, — разозлился Клещ, но все же остановился. — Ладно, привал, но, если тебе мозги жрать будут, я не при делах, рву когти моментом.

— Ладно… Дай только… передохнуть.

В просвете между деревьями виднелась поляна. До боли знакомая. А дальше — поле. Ученый простонал и без слов опустился на траву.

— Ты что, копыта двинуть тут решил?

— Опять… — выдавил Митин и безвольно закрыл глаза.

— Что опять?

— Туда же и пришли, — сказал ученый, не открывая глаз.

Клещ некоторое время всматривался вперед, потом, будто не веря свои глазам, побежал в сторону поляны, вернулся назад, упал на землю и принялся в молчаливой ярости колотить землю кулаками. Митин хрипел, не в силах даже открыть глаз, Клещ молча разбивал кулаки в кровь. Дождь усилился, перерастая в глухой темный ливень. Небо почернело и вдруг будто разрезалось напополам острой длинной вспышкой, грохнул и прокатился по вершинам деревьев грозовой удар.

Митин поднялся, глаза его были полны какой-то обреченной решительностью.

— Я к тому жмурику в сарай больше не пойду, — проговорил Клещ.

Ученый ничего не ответил и медленно пошел вперед.

— Ты куда?

Митин молча удалялся.

— Куда ты?! — повторно окликнул его Клещ, но сам с места не двинулся. — Ну и вали себе к корешу своему дохлому. Авось и тебя за собой потащит!

Митин вдруг остановился и посмотрел на Клеща исподлобья.

— Ты ведь все равно туда не войдешь, — глухо произнес он.

— Куда не войду?

Черное небо вновь раскололось напополам.

— Туда… В тот шар.

— Ого, куда ты махнул!.. Да чтоб я сам себя в аномалию запихнул!..

Митин, словно бы удовлетворенно, промолчал и пошел дальше. Скоро его фигуру было едва различить за грохочущей стеной ливня.

— Стой! — крикнул Клещ. — Стой, петушара!

Он рванул за ученым. Когда догнал, тот, тяжело дыша, но уверенно шагал по полю, устремив пронзительный взгляд перед собой. Клещ посеменил рядом, едва выдирая ноги из тугой грязевой каши.

— Ты что, ты в натуре решил себя угробить? Нет, ну ты мне скажи, раз ты пацан, а не дешевка: я решил себя угробить. Нет, ты раз решил кинуться, то так и скажи. Я уж дальше сам за себя кумекать буду, а если хочешь по наутре соскочить отсюда, то тоже так и скажи. А то один в петлю, другой в аномалию… Если вы, ребята, просто с шариков слетели, то расклад один, а если…

Митин ничего не отвечал. Шел и шел, даже под ноги не смотрел, только вперед.

* * *

Шел домой поздно, с непривычки заблудился в новом городе, и, сколько ни спрашивал дорогу, никто из прохожих толково не смог объяснить дороги. Порядком стемнело, я продрог и еще добрых полчаса блуждал в районе какой-то церкви, пока не наткнулся на эту.

Сидела, глубоко втиснувшись в скамейку, неподалеку от фонаря, и свет выхватывал ее короткие желтые волосы.

Людка вернулась — я даже вздрогнул.

Нет, конечно, это была не она. Похожа просто очень. По застывшей позе и оцепенению было понятно, что пьяна не в меру. Я подошел ближе.

Если смотреть сверху, то вылитая Людка. Не знаю, как я набрался смелости и поднял ей голову. Нет, сходство только в волосах. Лицом совсем не похожа: вызывающе выкрашена, закрытые глаза провалились в черные разводы туши. Сильно разило алкоголем, к губе прилип опаленный сигаретный фильтр.

Первое впечатление — омерзение. Захотелось выбросить эту раскрашенную голову в кусты, чтобы только никто больше не видел такого зрелища. Тут ее глаза разлепились.

— Опа-а-а, — вяло протянула, — а где Гена?

— Какой Гена? — переспросил я от неожиданности.

— А-а-а… ты не Гена, ты знаешь, кто такой Гена? Он… он… вот такой мужик, — и пьяно икнула, — вы никто его не стоите, никто. Понятно вам?

Какой-то там Гена, который опоил ее, оттрахал в кустах и бросил здесь же, на скамейке, был для нее идеалом мужика. А не те хорошие, добрые парни, что мечтают о настоящей девушке, но должны проводить дни в одиночестве только потому, что не хотят иметь таких вот привокзальных шмар.

Ненависть — глухая и упругая — подкатила, подняла мою руку — и ударила по раздристанной пьяной морде.

— Ты че-е-е, ка-а-азе-е-ел…

Точно такая же однажды июньским душным вечером плюнула в наши белоснежные дни и выбрала того, кто напоит ее халявным алкоголем.

Я ударил еще раз. Потом пнул голову ногой и увидел, как вылетел кровавый ошметок. Эта пьянь либо ничего не соображала, либо испугалась, но не издавала ни звука. Тогда я схватил ее за волосы и потащил в кусты, подальше от фонарей. Было недалеко, но она едва проделала и этот путь: настолько была пьяна. В зарослях я дал ей упасть, пнул еще раз, не очень сильно, просто чтобы дать понять, кто тут хозяин. Она оказалась понятливой: молча ждала, когда все закончится.

Я достал член и стал тыкать ей в рот. Впервые удовлетворял не сам себя. И это само по себе заводило. Губы сжимались на головке, потом рот охватывал весь ствол, снова сжимались… И тут я кончил. В глазах потемнело, я даже потерял равновесие.

— Ну ты блин, — послышалось откуда-то снизу, — глотать я не договаривалась, за это еще пятерку.

Эта дура еще заикалась о деньгах! Я опять ударил, уже сильнее. Она покатилась по траве, заверещала. Сейчас кто-нибудь пройдет мимо и услышит.

Налетел, опрокинул на спину и стал топтать лицо ногами, чтобы только замолчала. В какой-то момент под пяткой раздался слабый хруст, и я понял, что случилось страшное. Я медленно оторвал ногу.

Поначалу показалось, что ничего особенного, просто крови много. Но она уже не кричала, только хрипела и булькала чем-то. Изо рта пузырилось черное.

Я наклонился ближе. Зубы выбиты, нос свернут набок. Потом из головы что-то выкатилось, повисло на ниточке. Я присмотрелся: глаз. Какой же он, оказывается, большой и круглый. И глупо как-то вытаращен. Если прикоснуться пальцем, то очень мягкий. А если надавить сильнее… по пальцу потекло теплое.

Я убил?

Нет, она еще дышала, тяжело, с хрипами и рывками, но все-таки дышала. И в моей власти было: либо продолжить ее мучения, либо моментально прекратить, или же помиловать. Меня буквально трясло от осознания своего могущества. Но решать нужно было быстро: район хоть и малолюдный, но в любой момент кто-нибудь мог появиться.

— Жить хочешь? — наклонился я над ней.

Вместо ответа слышались лишь хрипы кровавых пузырей. Ответа вряд ли добиться. Тогда я решил использовать момент по полной. Расстегнул ей джинсы и спустил до колен вместе с трусами. Жирная щель, обильно заросшая светлыми волосами, открылась мне. Я потрогал ее. Впервые ощущал на пальцах женские органы; внутри было тепло и немного влажно. Засунул руку глубже и почувствовал, что хочу расширить — еще, еще… Хрустнуло. У нее разорвалось влагалище, по рукам потекла кровь. Я отдернулся, боясь, что запачкаюсь. Она слабо застонала.

— Сейчас, сейчас, уже скоро, — приговаривал я, доставая член. Все плыло в горячем тумане. Руки тряслись. Да и сам я дрожал всем телом, предвкушая неизбежное.

Когда кончил, она еще жила. Но мне стало невыразимо страшно: теперь точно найдут. Нужно было действовать быстро, но я долго искал подходящий предмет, пока не наткнулся на какой-то железный прут. То ли арматурина, то ли еще что-то…

Приставил прут к горлу и налег всем телом. Она захрипела, засвистела, забулькала. Кровь тугим фонтанчиком брызнула вверх, но я успел отпрянуть. Удовольствия уже не было, только страх. Чтобы удостовериться, что все кончено, проткнул тело несколько раз. Она дрогнула — будто пробежал ток — и вытянулась. Теперь все.

А пусть теперь не пьянствует, с кем не надо, и вообще — ведет себя хорошо.

Я быстро удалялся от парка по пустынной улице. Кажется, никто меня не видел. Еще несколько минут — и никогда меня даже не заподозрят. Если только…

Я остановился и при свете фонаря придирчиво осмотрел одежду. Кроме налипших на ботинки комков грязи с листьями, ничего подозрительного. Но комки не улика. Крови нет. Значит, все в порядке.

Светофоры уже начали мигать желтым, когда я, наконец, вышел на знакомую улицу. Теперь до дома оставалось не больше получаса ходьбы. Похоже, даже троллейбусы перестали ходить. Мама теперь волнуется. Но я ей все объясню, она поймет: и сама признавалась, что уже успела забыть многие места.

А ведь я подвел маму: она же специально бросила все и приехала сюда со мной. А я снова… нет, больше никогда, никогда. Это вышло случайно, а больше я никогда. Никогда больше!

Дверь открыл своим ключом. И с самого порога — испуганные глаза мамы.

— Ты где шатаешься? Я уж все обзвонила, тебя нигде нет! Ночь уже давно!

— Да я заблудился. Хотел пешком пройтись и заблудился. Ничего не понятно, куда идти. Никто толком ничего не скажет…

— Да ты пил, что ли? — мама уставилась на меня пристально.

— Кто? Я же не пью, ты что!

— Какой-то… не такой ты, — ее взгляд сделался острым, подозрительным.

— Устал, продрог, наверное. Холод ведь какой!

Кажется, объяснение ее удовлетворило.

— Иди чай горячий пей, суп разогрей.

И ушла. Я постоял в прихожей. Потом прошел на кухню. Включил свет. Было все точно так же, как прежде. Совершенно ничего не изменилось. А если выключить свет, то кухня обретает новые черты. Знакомое превращается в зыбкое и неизвестное. Но стоит опять включить…

— Ты что там светом балуешься? — раздался мамин голос.

— Да ничего, я так… Показалось, что лампа странно заморгала.

Нет, лучше все-таки со светом.

* * *

В эту ночь она опять мне приснилась. Белокурая крашеная стерва в черных джинсах. Нахально так стояла на автобусной остановке, курила длинную сигарету и томно смотрела вдаль.

Сука!

Я подошел к ней сзади, но она даже не заметила меня, не обратила на меня ни малейшей частички своего драгоценного внимания. Руки сами собой поднялись к ее шее. Все тело охватило злобное, но приятное возбуждение. Сейчас она увидит, сейчас она поймет, кто перед ней…

И, конечно, проснулся. Член стоял, чего при обычных пробуждениях не случалось. Наверное, во сне я неосознанно его трогал, потому что правая рука лежала рядом.

Да, это опять должно случиться, я не успокоюсь, пока не найду ее. Радостное, тревожное чувство предвкушения замерло в груди. Сегодня или завтра, или пусть послезавтра, но они узнают обо мне, будут думать обо мне, заметят — меня.

Перед глазами встали распахнутые глаза прошлой сучки. Размазанная тушь, изорванные губы кроваво булькают словами пощады… О, это сладкое состояние — знать, что я через минуту могу прекратить ее существование, что ей сейчас плохо, больно и страшно, а я — по ту сторону, мне нисколько не жаль, мне хорошо, мне подвластна сама смерть.

А потом она уже лежит в траве, не двигается. Мертвая. Умерла. Лежит и не шевелится. Она — просто тело, которое не может ничего сделать. Зато я могу сотворить все, что только захочу. Снять трусы, полапать грудь, раздеть, ударить, порвать уши. Мягкий такой живот был у нее, загорелый. Наверняка долго валялась на югах своих, шалавливо показывала себя местным мужикам. Да и загорала только для того, чтоб ее трахнули поскорее, чтоб приятнее было ее трахать, стерву.

А вот теперь не шевелится. Только что вырывалась и просила, унижалась, надеялась и хотела жить. Но уже нет в этом теле ни мыслей, ни надежды. И это сделал — я. Я могу лишить надежды и мыслей.

Больше я не мог спокойно лежать. Внутри кипело и радостно напряглось. Душа зудела и требовала успокоения.

Было совсем раннее утро, шесть часов. Стараясь не разбудить мать, я осторожно выскользнул из квартиры, даже не умывшись. Не хотелось сбивать возникший торжественно-беспокойный настрой. Сентябрьский воздух приятно охватил лицо, я поежился: прохладно. С полчаса просто шел по улице, по прямой, совершенно без цели, потом сел в первый попутный троллейбус. Заспанный кондуктор посмотрела на проездной и кивнула: езжай, мол. Внутри было теплее, так что я даже расстегнул куртку, но не совсем, чтоб не было заметно ножа. Несколько человек безучастно качались в такт движению. Троллейбус то и дело дергался, так что меня это стало раздражать, это нарушало трепетное предчувствие.

Я вышел на следующей остановке и обнаружил себя у автовокзала. Сразу припомнился сон: автобусная остановка, автовокзал… Так предначертано. Дрожь внутри усилилась, передаваясь ногам, так что я даже присел на скамейку, чтобы не упасть; потом почувствовал слабость в животе. Неужели это все-таки случится сегодня? Наконец-то, случится…

Ноги сами выпрямились и повлекли к перрону. Было не людно, но и в столь ранний час кому-то куда-то надо было ехать. Людям всегда надо куда-то ехать, у них постоянно имеются всякие дела, желания и цели, за которыми надо тащиться в то или иное место. В городе снуют средства передвижения, набитые до отказа живыми телами. Неужели всем все время куда-то требуется попасть? А мне? Так ли это нужно?

Нужно. Чтобы не поймали, чтобы не подумали, что я живу здесь.

План возник мгновенно. До вечера успею вернуться окольными маршрутами. Сегодня воскресенье, а потому на работе не хватятся. А матери совру что-нибудь, ей все равно плевать.

Можно в Богуслав, а можно в Вышгород. Нет, Вышгород слишком близко. Тогда Богуслав? Или… Мысли сразу спутались, голову охватило вязким горячим туманом.

Купил билет до Богуслава. Стоял на перроне и все ждал, что вот-вот появится она. Почему-то твердо был уверен, что все будет, как в том сне. Но ее все не было. Подошел автобус. Я прошел на свое место, опустив глаза. Почему-то не хотелось видеть лица. Плотные, обтянутые кожей, с дырками, ведущими прямо внутрь организмов. Мы тронулись. Рядом сидел какой-то рыболов или дачник, весь в удочках, корзинках, пакетах… По счастью, он не пытался завязать разговор, вряд ли я ответил бы ему что-то адекватное. Мысли то бессвязно роились, возникая из тревожного горячего тумана, то исчезали совсем, уступая место вязкой апатии. То ли я просто задремал, то ли стерлось ощущение времени. Но вдруг автобус остановился и все начали выходить. Я непонимающе осмотрелся. Уже приехали. Не может быть, что-то уж совсем быстро.

Не имея ни малейшего представления, куда идти, я сначала постоял у низкого здания автовокзала, будто вдавленного в асфальт, потом бесцельно двинулся вперед. Низкие дома, засыпанные мусором улицы… Вышел на какой-то подвесной мост и медленно побрел по нему. На другом конце стояла парочка и целовалась. Я замедлил шаг и остановился: это была она. И она обнимала другого, хлыща в кожанке, который ее наверняка трахал во все дыры, а она валялась под ним, расширив ноги. Сволочь поганая. Не меня выбрала, а этого урода, мачо долбанного на голову, но с большим членом, который может долго стоять и удовлетворять ее.

Я остановился поодаль и облокотился на перила. Внизу в серой воде медленно проплывали желтые листья. Это хорошо, что вода. Будет, где скрыть ее потом, когда все закончится.

Снова нахлынуло волнение. Ослабевшие пальцы мелко задрожали, нащупывая во внутреннем кармане твердое короткое лезвие.

Все планы портил этот в кожанке, но избавиться от него не было совершенно никакой возможности. Только выжидать, как зверь в своей засаде. И как можно столько долго целоваться? Какой у нее язык на вкус? Теплый, мокрый, упругий… Солоноватая густая кровь. Дракула бы позавидовал мне сейчас. Ведь у него не было ее.

Я и правда ощутил привкус крови: сам себе прокусил язык. Было больно, но в то же время приятно. В штанах зашевелилось. Но еще не время, еще не время… Только яркие листья в тусклой воде, ее желтые волосы, такие же, как эти листья. Они поплывут и разметаются красиво. Красиво. Красиво…

Я подумал, что получился бы неплохой кадр, будь у меня фотоаппарат. Надо бы в следующий раз прихватить свою мыльницу. В проявку такое не отдашь, придется возиться самому. Но искусство требует своих жертв.

Вдруг они стали расходиться. Это было весьма удачно для меня. Пососались на прощанье и этот хрен в коже стал стремительно удаляться. Несколько раз оглянулся, поднимая руку, она стояла и тоже ему махала. Будто навсегда прощались.

А ведь навсегда.

Она прошла мимо меня и даже не удостоила своим взглядом. Конечно, несимпатичный лошок в истертой китайской куртке, с немытыми волосами. Не то, что тот самодовольный и уверенный в себе урод.

И потом удача улыбнулась мне во второй раз. Вместо того, чтобы пойти в город, она стала спускаться вниз, к воде. Я осторожно подходил сзади. Ничего вокруг не было, только ее рука, в красном рукаве куртки, только черные джинсы, обтягивающие мясистые бедра. Короткие желтые волосы. Она сидит у воды и перебирает опавшие листья. Только что она давала себя трогать везде, но не мне, а другому.

Дикая ненависть охватила все мое существо. Как же я ненавижу вас всех, шалав, знающих себе цену!

Я бросился на нее, она услышала шум и оглянулась. Но сделать ничего не успела, я опрокинул ее и вдавил в землю. Она шевелилась подо мной, я услышал «уйди, козел». Это ведь я, я был для нее козлом!

Бешенство так и вскипело в груди. Она же нисколько не раскаивается и даже перед смертью не раскаивается, она думает, что ее хотят, что ее просто хотят, потому что ее должны все хотеть, потому что по-другому не может быть, по-другому она не мыслит. Все, все должны ее хотеть. И поклоняться ей.

Только не я. Я вне ее власти. Я сам — власть над ней.

— Сука грязная! — и мой кулак врезался ей в нос. На костяшках почувствовался сладкий хруст ломаемых хрящей. Еще удар, кровь полилась из обеих ноздрей, слаба на нос баба оказалась.

Я схватил ее за горло и стал сжимать, сжимать ладони. Она дрожала, билась и хрипела подо мной. Я сидел сверху, придавив ее к земле, но она сучила ногами, пыталась вырваться. В какой-то момент ей это почти удалось, я испугался, что сейчас освободится и убежит. Я несколько раз ударил ее головой о землю. Гулкие удары, будто что-то пустое билось. Ее жизнь уходила из нее, но входила в меня через мои руки. Я прямо чувствовал прилив энергии в ладонях и продолжал сжимать их крепче, еще крепче, пока не почувствовал, как подо мной обмякло. Только теперь заметил, что сука исцарапала мне все руки. Сволочь, и ногти отрастила, намазала, чтоб ее заметили, чтоб трахали, стерву. Чтоб самцы ее замечали, а она их выбирала, мразь.

— Мразь!

Я достал вставший член и сунул ей в расслабленный рот.

— Вот тебе, теперь у меня соси.

Кажется, он была еще жива, по крайней мере, теплая. Несмотря на то, что я помогал себе руками, кончить в рот не удалось. Тогда я спустил с нее джинсы. Ляжки были жирные, целлюлитные, несмотря на стройные ноги. Между бедер — бледная щель, обросшая коричневыми волосами. Я сунул туда палец. Тепло. Потом лег сверху и запихнул член. Задница мягкая, как студень.

Раз-два — и сразу кончил внутрь. Теперь не залетит все равно.

Накатило расслабление, не хотелось двигаться. Я лежал на ней и отдыхал. Потом прислушался: сердце подо мной билось. Значит, и в самом деле все еще жива.

Убивать не хотелось. Я уже почти не чувствовал ненависти к ней. Но она могла опознать меня, так что надо было сделать все надежнее.

Я взял нож и прислонил лезвие к ее горлу. Вот, сейчас она умрет, но об этом даже не подозревает. Лучше бы подозревала — так приятнее. Даже теперь ей в падлу сделать мне приятно. Злоба снова начинала растекаться по жилам.

— Дрянь!

И лезвие с хрустом рассекло шею. Кровь толчками стала выплескиваться через порез, вздуваться багровыми пузырями. Теперь все, не выживет. Но для верности можно проверить.

Удар ножом в оголенный живот. Еще, еще, еще. Кровь полилась по неестественно белому телу, но теперь выходила не ритмично, а вытекала вяло и расслабленно. Интересно посмотреть, какие у нее кишки там внутри, срала ли она сегодня.

Что же я делаю?! На открытом-то месте. Меня сто раз могли заметить. Потом как-нибудь кишки и все прочее, потом. Сейчас надо от следов избавляться. Так, крови на одежде нет, кажется. Или просто не вижу? Нет, все-таки нет ничего. Что еще? Что еще? Так, к ногам что-нибудь потяжелее.

Я совсем стащил с нее джинсы и обвязал вокруг ног штанины. По счастью, берег был усыпан разноразмерными валунами. Привязал другой конец джинсов к подходящему камню и покатил тело к воде. Пришлось намочить ноги, чтобы закатить труп подальше. Ничего, всплывет не скоро. Так, теперь на берегу. Что на берегу? Ага, листьями забросать кровь и вообще следы. Вымыть руки, ополоснуть лицо. Теперь все. Ничего не упустил? Нет, точно все. Скорее на мост.

Я поднялся к мосту и огляделся. Было пустынно. Даже неестественно пустынно. Я побрел по направлению к автовокзалу. Больше здесь делать было нечего, сегодня одной шалавой на свете стало меньше. Да и тому мачо недоделанному я оказал услугу: пусть найдет себе поскромнее жену, а не эту…

Но к вокзалу вышел не сразу, заблудился и часа два бродил по тесному городку, набрел на непонятную каменную колонну с шаром прямо посреди луга. Прошел мимо красной кирпичной аптеки, зашел и купил зачем-то аспирин. Вышел, стоял на улице, глотал аспирин, пока не съел всю пачку. Пошел дальше. Наконец-то, увидел автовокзал — низенькое синее здание. Потоптался вокруг ларьков, но ничего не купил. Потом подумал, что только напрасно лишний раз отсвечиваю на глазах у свидетелей. Да и менты наверняка здесь бродят, как и на всяком автовокзале. Купил обратный билет и, забившись в дальний угол, стал ожидать автобуса. Пассажиров мало, все с остекленевшими глазами, смиренно хотят куда-то уехать. И никто ведь не знает, что я сделал несколько часов назад. Интересно, а если бы знали?

А вот сидел я, смотрел на носок ботинка, и понимал, что что-то не то. Пытался осознать, что именно, но нить никак не улавливалась. А потом: а ведь на колене пятно крови. Темное, скорее всего, не понять, что именно крови. Но ведь я не заметил его. А что если вся одежда у меня заляпана? Или лицо в крови.

Все внутри оборвалось. Изо всех сил стал всматриваться в куртку, в штаны, руки. Да нет же, все чисто. Или это мне так кажется, что чисто, а в реальности — уже давно не чисто. Ерунда, впрочем. Ну, пятнышко, ну не заметил. Уж кровищу-то точно увидел, будь она по всему телу.

Но на всякий случай пошел в туалет и там внимательно всмотрелся в зеркало. Нет, ничего. Припухшее бледное лицо, зализанные волосы, но кожа чистая, без пятен. Можно успокоиться и спокойно ждать автобуса. Кстати, через полчаса он уже и будет.

Я вернулся на свое место, хотел было опуститься на кресло, но краем глаза увидел, как наряд ментов проверяет документы у какого-то парня. Потом подошли к другому. Это был конец. Уже обнаружили труп, пока я шатался по городу, теперь опросили свидетелей, и наверняка кто-то меня описал. Не местный — вот и проверяют всех на вокзале. Неужели и в самом деле? Так быстро? Не может быть, этого ведь не может быть. Только не со мной. А у меня и документов-то нет. Значит, поведут в отделение. Ну а там — дело техники. И пятно на штанине подозрительное. И собаку могут натравить, запах наверняка остался там.

Ноги ослабли, сильно захотелось в туалет. Подойди они ко мне именно сейчас, я бы расплакался и сразу признался во всем. Но через несколько секунд я уже уходил вдоль стены, опустив глаза. Где-то читал, что, если не смотреть людям в глаза, тебя не заметят. Вот и проверим. Но так хочется взглянуть, что они там делают. Нет, нельзя. Только не смотреть туда, иначе подзовут и спросят. Так, шаг, шаг, еще несколько шагов, метр за метром — ближе к выходу. А потом если сесть в автобус, то в автобусе проверять не будут. Прикинуться спящим, занавесить шторы. Тогда не заметят. А через несколько часов я буду и вовсе за сто километров отсюда. И больше никогда не вернусь. Пусть ищут, пусть отрабатывают свои версии, трясут того парня… Да, ведь наверняка он последний, с кем ее видели, значит, подозрение падет именно на него. А так ему и надо. К черту, пусть катится к черту. Пусть заметут его, а не меня. Пусть даже расстреляют его, но только не меня.

Но это все потом. Сейчас надо вырваться из этого паршивого городка, из этой мышеловки. Нет, мышь не вырывается из мышеловки до тех пор, пока та не захлопнулась. А она пока не захлопнулась. Полчаса — и никто меня здесь не увидит. Моего тела в этом пространстве не будет. Но надо сначала пережить полчаса. Одна секунда, две. Пять. Десять. Полминуты. Минута. А всего таких минут тридцать. И пока я это думал, прошло еще десять. Черт, все равно долго. Но почти две из тридцати — это еще ничего, это еще можно вытерпеть.

Скорее к выходу. Нет, не так быстро: могу вызвать подозрения, тогда точно подойдут. Так, где они? Незаметно, незаметно, исподлобья посмотреть. А если они как раз на меня сейчас смотрят? Нет, не смотреть. Но так невыносимо. Посмотрю. Посмотрел. Не на меня. Все еще проверяют документы у того малого. Еще немного до выхода. Шаг, еще шаг. Еще полминуты прошло. Когда дойду до двери, будет минута.

Впереди ровно, мерно покачивалась в такт шагам стеклянная дверь. Теперь я видел только ее, только ее. Как же медленно приходилось идти. Будь у меня такая возможность, я бы согласился на всю оставшуюся жизнь превратиться в муху, чтоб незаметно улететь, не привлекая внимания своим одеревенелым, нескладным и таким громадным телом.

И все время ждал, когда сзади послышится равнодушный оклик. Тогда я оглянусь и увижу людей в серой форме. И это будет конец.

Но никто меня не окликнул, никто не позвал. Я едва сдержал себя, чтобы не перейти на бег; когда же донес себя до двери, то почти облегченно выдохнул: дошел.

Только это было еще не все. Предстояло ожидать автобуса почти полчаса. Чтобы не испытывать судьбу, я отошел от вокзала на добрую сотню метров и спрятался в придорожных зарослях, благо городок был вообще густо усажен зеленью. Теперь, если и правда была облава, я просочился через нее.

Просидел в своем убежище почти без мыслей, только в постоянном, почти зверином страхе. Бешено колотилось сердце, старалось выпрыгнуть из горла. Мысли, если и возникали, то какие-то бессвязные, запутанные, никчемные. Но через минуту я не смог бы их вспомнить. Кажется, я тогда пообещал себе, что, если сегодня получится уйти, то никогда больше не стану заниматься этим. Никогда. Потому что вместо ожидаемого удовлетворения от совершенного приходится вот так сидеть, загнанному в кусты, дрожать и ожидать задержания. О том же, что придется еще и вздрагивать от каждого звонка в дверь, как это уже было, старался не думать. До двери дома предстояло еще доехать.

Потом услышал, как в громкоговоритель объявляют посадку на мой автобус, и быстро пошел к платформе. Сразу втиснулся в небольшую толпу. Через минуту был уже внутри автобуса. Протянул контроллеру билет (как ни старался, руки крупно дрожали — черт, запоминающаяся деталь), стараясь не смотреть ему в глаза, прошел к своему месту, плотно зашторил окно и уткнулся глазами в пол. Как же невыносимо долго стояли мы на платформе! Я то и дело поднимал голову и осматривал дверь: не показались ли люди в серой форме. Потом автобус, наконец-то, затарахтел, дернулся — и тронулся с места. Мое тело теперь с каждой секундой уезжало дальше от этого места.

Домой вернулся затемно. Попал под дождь, достаточно ощутимо промок и промерз. Мать не обратила на мое отсутствие ровно никакого внимания: я нередко отлучался из дома на целый день, говорил, что по работе. А потом она и спрашивать перестала.

Хотелось лишь одного: напиться горячего чая, завернуться в теплое одеяло и не шевелиться. Так я и сделал. Погружаясь в вязкую дремоту, подумал о той белобрысой девке, лениво так подумал. Злости не было. Представил, как лежит она сейчас там, под водой, и камень ее не пускает наружу. А снаружи ветер дождем хлещет по лицам прохожих. Так что хорошо, что камень не пускает: под водой тихо и без ветра. Спокойно ласкает вода ее щеки, губы, медленно затекает в нос.

Попробовал мысленно воспроизвести события на берегу. Сразу похорошело, возбужденно забилось сердце. Я снова подумал, что в следующий раз неплохо было бы взять с собой фотоаппарат. Желтые волосы в обрамлении желтых листьев — как это красиво. Как это красиво.

Ночью мне снился сон. Я шел по парковой дорожке, под ногами шуршали золотые листья, и точно такое же золото парило в пронзительной синеве осеннего неба. Людей не было, только я один. Что это был за парк — не знаю, но точно не в нашем городе. Прежде я не бывал в нем. Уже потом, утром вспоминая сон, так и не смог определить, где именно я мог видеть то место. Может быть, картинка из телевизора засела в мозге. Может, еще что-то. Еще было безветренно и абсолютно тихо. Ни шума машин, ни голосов. Меня это не тревожило, скорее, напротив — нравилось идти в шуршащей тишине, погружая ноги в желто-красные листья. Никто не посмотрит косо, не перед кем прятать глаза, некого опасаться, не перед кем стыдиться за свой помятый свитер и поношенную куртку, не нужно провожать глазами красивых девушек и жалеть, что они достались не мне, не надо, не надо… ничего не надо.

И тут за парковой оградой качнулась голова. Кто-то нарушал золотое осеннее спокойствие, и я испугался, что теперь со всех сторон нахлынут люди, заполонят дорожки, заглушат торжественную тишину своими бестолковыми, суетными разговорами. И я поспешил навстречу голове, чтобы увидеть своими глазами источник угрозы.

Это была женщина, лет пятидесяти. В темно-красной (почему-то эта деталь отпечаталась после пробуждения особенно четко) болоньей куртке. Без головного убора. В руке женщина несла пакет, из которого высовывались куриные лапы. Вероятно, из гастронома. Лап было четыре, они качались в такт шагам.

Почему-то именно эти лапы вдруг возбудили во мне лютую ненависть к женщине. Если до того я испытывал простое любопытство: кто же там все-таки посмел появиться… то теперь в груди мгновенно зародилась злоба, такая, что перехватило дыхание. Как знать, если бы не эти куриные ноги…

Я крепко сжал не весть откуда взявшийся большущий нож и догнал женщину со спины. Та спокойно шла, не подозревая ничего плохого…

Удар — лезвие с хрустом погрузилось в спину.

— Ай-яй-яй, — запричитала она, — бери все, что хочешь.

Но всего мне на надо было. Я нанес второй удар в грудь, еще, еще. Потом подумалось: только бы нож не застрял в грудине. И, только я это подумал, как лезвие и в самом деле крепко увязло в какой-то кости. Я дернул на себя, сильнее, еще сильнее — тщетно, нож не двигался. А женщина уже закатила глаза и стала оседать.

Теперь только бы никто не увидел…

Я поднял глаза — откуда-то вдруг появились люди. Много, много людей. Они все торопились, шли, стояли, сидели на скамейках, смотрели на меня, на истекавшую кровью женщину.

— Ах ты стерва, — сказал я ей, — это ты нарочно меня вынудила, чтоб я попался.

— Это он сделал, — вдруг произнес кто-то совершенно отчетливо.

Я рванулся, бросил нож, побежал, озираясь, по наводненным людьми и шумом улицам. Но казалось, что все на самом деле прекрасно знают: «это он сделал». И я сильнее перебирал ногами, но, чем больше прилагал усилий, тем вязче становился кисель вместо воздуха, тем труднее было передвигаться. Наконец, я едва ворочал ногами, но при этом стоял на одном месте. Захотелось крикнуть, чтобы… чтобы кто-нибудь пришел на помощь. Но — я это четко осознавал — никто не придет, все только будут рады избавиться от меня.

А асфальт превратился в совершеннейшую смолу, ноги увязли по самые колени. Воздух наполнился горячим, откуда-то налетели птицы, принялись сбрасывать перья. Скоро все, все вокруг переполнилось перьями, они лезли в глаза, забивались в ноздри, в рот…

Я отчаянно закричал, но, как и бывает в кошмарах, из груди выдавился лишь невнятный стон. Я заметался, пытаясь вырваться из душного плена…

Голова уткнулась в подушку, несколько перьев действительно забилось в нос.

Утро было совершенно обычным. Я словно бы сбросил с себя все, что случилось вчера, и оставил там, на берегу. Даже с любопытством прислушался к собственной совести. Она молчала. А настаивать я не собирался. На душе было уютно и спокойно. Что же, в конце концов, каждому свое: кому-то сегодня заниматься своими обыденными делами, а кому-то лежать на дне реки под листьями.

Но, вспомнив, про вчерашнее намерение фотографировать их, я по дороге домой зашел в фотомагазин. Ничего покупать не собирался, тем более, что в комнате лежала «мыльница», в которую требовалось только заправить пленку.

На витрине увидел красивую пузатую камеру с выпирающим объективом. «Цифровая фотокамера» — значилось на заоблачном для меня ценнике. Но аппарат имел настолько притягательный вид, что я поинтересовался:

— Цифровая — это как?

Продавец — по виду, ультрасовременный парень моих лет — посмотрел на меня то ли с жалостью, то ли как на неотесанную деревенщину, отчего моментально возбудил к себе приступ ненависти.

— Это значит можно сразу на компьютере смотреть фотографию.

— А что, пленка тогда сразу проявляется, что ли? — искренне удивился я.

— Тут нет пленки, это же — цифровая.

Должно быть, я выглядел совершеннейшим идиотом, потому этот хлыщ снизошел до объяснений:

— Да нет тут пленки. Данные пишутся сразу на матрицу, фото можно сразу видеть на вот этом дисплее, на экранчике. А потом перегнать в компьютер. Тут карточка на шестнадцать мегабайт.

Я уже понял: мне нужно именно это. Но цена…

Зато какие просторы открывались! Можно было не просто снимать и не рисковать потерянным кадром, не «палиться» с подозрительными пленками, а вместо этого сразу видеть готовый снимок, даже на бумаге печатать его не потребуется. Компьютера у меня, впрочем, пока не было. Как не было и денег и на аппарат.

И, как когда-то, шевельнулось знакомое, но уже почти позабытое чувство раздражения и безысходности: сколько ни бейся — а никогда не получишь этого. Зато кто-то может себе позволить снимать все, что угодно. Кто-то, но не я. И мне останется лишь созерцать это техническое великолепие через витринное стекло, как в музее.

Я хотел было попросить опробовать аппарат в работе, но от робости так и не решился. А продавец, вопреки моим ожиданиям, не предложил этого, хотя я намекнул на то, что могу купить, если понравится. Видимо, меня он держал за такого непробиваемого темного лоха, на котором премиальных за продажу не сделаешь.

Почти с отвращением я вспоминал свою «мыльницу» в коробке на шкафу. А когда-то одного того, что она способна «снимать сама», хватало для восхищения.

Впрочем, я поинтересовался насчет проявителя и закрепителя для пленок. Вопрос этот развеселил продавца, он посоветовал не тратить время впустую и отдать в Kodak по соседству. Ну как я мог объяснить причину своего желания проявлять и печатать самостоятельно?

Пробормотав что-то про настоящих фотографов, которые не доверяют никому свои фотографии (неубедительно, впрочем), я отошел от витрин. Перед глазами маячил новый объект, как когда-то компьютер, — цифровой фотоаппарат. Как много у него кнопок все-таки. И наверняка каждая за что-то отвечает, неспроста же их приделали. А самое главное — можно снимать и сразу же видеть то, что получилось. И забыть про пленки, бумагу, конспирацию… Мне это подходит на все сто. Но как же далека эта цель. Тем более, не обойтись без компьютера. А это — давняя и подавно недостижимая мечта. Сколько ни бейся — да не получить, не получить, не получить.

А в парке, как на зло, какой-то урод фотографировал свою девку. Та извивалась на фоне мертвых листьев и то со счастливой улыбкой пялилась в объектив, то томно засматривалась вдаль, будто мечтала о чем-то.

Я прошел совсем близко от них и уже отдалялся, когда услышал за спиной:

— Валер, давай еще, этот чмошник мне весь кадр испортил.

У меня внутри будто вулкан взорвался. Это она про меня, это я проститутке «кадр испортил»; она тут, видите ли, соблазняла, извивалась, строила из себя доморощенную модель, а я все испортил, тем, что просто прошел мимо, — испортил.

Желание немедленно развернуться, выхватить камеру из рук парня и размозжить ею тупую башку модельки было настолько сильным, что я даже сделал пол-оборота назад, но вовремя заметил, какая широкая спина у фотографа, и как мощно расправлены его плечи. У меня в этой схватке не было шансов.

Я медленно побрел вдоль скамеек. Ненависть крепла и прожигала грудь раскаленной обидой. Я чмошник только потому, что прошел мимо, просто прошел мимо. Я даже не попал в кадр и никого не задел. Но для нее я — чмошник, у которого нет цифровой камеры. Поэтому она никогда не позволит снимать себя на листьях.

— Дрянь.

Я развернулся и пошел назад.

Осмотром установлено:

Труп лежит на спине, голова трупа направлена на восток к осевой линии шоссе и находится на расстоянии 2,5 м от нее, а ноги — на запад к кювету и касаются кромки асфальта. Ширина правой полосы движения шоссе — 4 м, движение двухрядное по каждой полосе движения.

На вид женщине около 20 лет, рост 160 см, волосы русые, среднего телосложения, волосы заплетены в косу, длиной в 20 см, глаза полуоткрыты, головного убора нет. Ноги вытянуты по оси туловища, левая нога слегка согнута в колене, расстояние между пятками — 25 см. Левая рука согнута в локте, кисть руки лежит на груди ладонью вниз. Правая рука лежит на земле, ладонью вниз, согнута в локте, расстояние от кисти до пояса — 10 см.

Труп женщины на ощупь холодный, на теле проступают трупные пятна, одета в шерстяную кофту красного цвета, поношенное пальто черного цвета, нижнее трикотажное белье голубого цвета, шерстяные колготки черного цвета, поношенные туфли на резиновой подошве коричневого цвета. На безымянном пальце левой руки имеется кольцо из металла желтого цвета. Документов или каких-либо иных предметов в карманах платья женщины не обнаружено.

Под трупом в области головы, спины и рук имеется лужа жидкости бурого цвета, похожая на кровь, овальной формы, размером 25x55 см. Судебно-медицинский эксперт Рогозин И.И. произвел смывы указанной жидкости на три ватных тампона, которые были подсушены и упакованы в полиэтиленовый пакет, который, в свою очередь, был упакован в плотную бумагу белого цвета. На теменной части головы имеется повреждение черепа, размером 3x4 см, с разрушением мозгового вещества. Глаза выколоты острым предметом. Переломов нет. При надавливании на грудь запаха изо рта нет. В правом углу рта кровоподтёк по направлению к подбородку 2 см. Ссадина на подбородке с левой стороны диаметром 7 мм. Руки не повреждены. Ноги не повреждены. Трупные окоченения выражены в основных группах мышц. На спине повреждений нет. В области лопаток и ягодицах трупные пятна при надавливании бледнеют и восстанавливаются через 20 с.

Целостность одежды на трупе не нарушена. Согласно предварительному осмотру, каких-либо сексуальных действий с женщиной непосредственно перед наступлением смерти не производилось. После наступления смерти каких-либо действий сексуального характера также не производилось.

В ходе осмотра проводилась фотосъёмка и видеозапись.

* * *

Я просто возвращался домой. Ничего не предвещало катастрофы. Впрочем, нет, анализируя потом предшествующие события, пришел к выводу, что все-таки предвещало; просто мы не умеем читать знаки или вовсе не желаем.

Сначала, когда я утром ехал в троллейбусе, с истошным воем нас обогнал конвой милиции: по машине спереди и сзади, а в центре — огромный решетчатый автозак. Я еще тогда вдруг ясно представил, как еду внутри этого серого, угрюмого ящика, качаюсь всем телом на голой скамье, смотрю на город через железные решетки… И каким же счастьем стало видеть все эти дома, прохожих… — сквозь обычные троллейбусные стекла. И я сказал себе, что ни за что и никогда не поеду так, как сейчас кто-то — с воющим конвоем, отгороженным ото всего мира решетчатыми окнами и дверями. Уж лучше тогда сразу покончить с собой.

А второй раз случился буквально через десять минут, когда уже на улице двое в спортивных костюмах как-то вежливо, но напористо попросили провести их до Западного переулка. Я попытался было отвертеться: некогда, тороплюсь… Но они и слышать ничего не хотели, упрямо требовали. Собственно, ничего грубого с их стороны не было, даже не проматерились ни разу. Но на их фоне я отчетливо осознал себя слабаком и «вшивым интеллигентишкой». Решив, что быстрее действительно отвести их туда, чем стоять и пререкаться, мы выдвинулись. Через десять минут оба пожали мне руку и удалились: я довел их. И все. Но до меня только тогда дошло, что могли бы и ограбить. А еще — что доведись сидеть с такими (а на самом деле — гораздо хуже) — я был бы смят и сломлен сразу. И в который раз утвердился в мысли, что лучше покончить с собой, чем доводить дело до тюрьмы.

А ведь она маячила вполне не иллюзорно — тюрьма. «Подвигов» на моем счету предостаточно, чтобы на уши встала, если не вся милиция Украины, то уж по районам — точно. Где-то уже наверняка лежит серенькая неприметная папочка с «разработкой»… меня. Фототаблицы, схемы, протоколы… И какой-нибудь угрюмый опер — самый настоящий, не киношный — регулярно работает по моему делу.

Нет, на самом деле — только не у меня так. Это настоящих преступников «разрабатывают», по городу вешают объявления, фотороботы, про них рассказывают в криминальных сводках… А про свои дела я даже краем уха ни разу не слышал.

Потом утро забылось, за событиями дня затерлись и гопники, и сирена конвоя. На самом деле, именно тогда следовало бы бежать домой, собрать вещи и больше никогда не возвращаться. Как ни крути — Бог или дьявол — но кто-то давал мне знак в то утро. Но я не внял предупреждениям. Или подсознательно ждал третьего? Но третьего не последовало. Только когда входил в подъезд своего дома, на спину сзади навалилось что-то тяжелое, прижало к грязному крыльцу.

— Не рыпайся сука, это арест.

И сразу стало отрезвляюще ясно: это так. Меня — поймали. Это все-таки случилось.

Желудок провалился куда-то в колени, жуткий страх лишил воли, заставил обмякнуть все тело. Я даже не подумал о сопротивлении. Я вообще ничего не подумал в первую минуту. Меня подбросило и поставило на ноги.

Потом пришла первая мысль: «Как же так? Где я мог промахнуться?» И еще: «Неужели так просто оно все и бывает?»

А потом я понял, что пока еще свободен, мне даже не завели руки за спину. И я рванулся всем телом — вперед. Сшиб головой кого-то, изо всех сил оттолкнул, поскользнулся, но удержался и побежал куда-то. Куда — не знаю, только бы подальше и прочь. Думаю, они запинали бы меня до смерти, поскользнись я в самом начале. За спиной слышался топот и матерные крики с призывами остановиться. Я инстинктивно оглянулся и увидел бегущего за мной со страшной — как мне тогда показалось — силой плотного человека в светлой куртке, а за ним на некотором отдалении — еще двое, в каких-то темных одеждах. Потом где-то среди деревьев сбоку завыла сирена. И это все было послано — за мной.

Все происходило, как в бреду или кошмаре, от которого не проснуться. Не отступала мысль, что этого ни за что не должно было случиться. Это всегда бывает с настоящими преступниками, а мне достаточно просто остановиться и сказать:

— Ну ладно, ладно, я все понял, я больше так не буду. Правда-правда никогда не буду, хватит уже, я все понял, ладно.

И они меня отпустят. Ну, пригрозят еще в напутствие.

Я даже так и хотел остановиться, тем более, когда сзади послышалось:

— Стой, сука, хуже будет!

Ноги понесли еще быстрее.

И тут сзади хлопнуло, треснуло. Потом еще раз.

Они же стреляют. В меня стреляют.

И это уже были совсем не шутки. Какое там остановиться — прибьют сразу. Они теперь рассвирепели. Стоит мне замедлиться — как налетят, сшибут с ног, изобьют до смерти, а то и вовсе пристрелят.

Я припустил к проходным дворам, надеясь оттуда перемахнуть через стену и запетлять проулками. Прохожие шарахались — то ли от меня, то ли ото всей этой погони, сзади не отставал топот, сбоку по-прежнему выл «бобик».

— Обходи его, обходи суку!

И топот раздвоился.

Я вбежал в какой-то подъезд, сам не понимая, зачем. Просто надо было куда-то забежать, а по прямой была только эта дверь. Уже поднимаясь по лестнице, понял, что это конец. Наверх — только на крышу, если дверь чердака не заперта. И тут на третьем пролете увидел приоткрытое окно. Видимо, кто-то из жильцов курил здесь. Думать особенно было некогда, внизу уже грохнула дверь. Я прыгнул на подоконник подвинулся вперед, закрыл за собой окно (и как только догадался!) и провалился вперед, в пустоту.

Земля приближалась стремительно и в то же время — как-то плавно. Мне даже показалось, что я могу управлять собственным полетом. Но, когда ноги воткнулись в землю, в пятках что-то отнялось, в голове хлопнуло и зазвенело. Хрустнуло в позвоночнике, я непроизвольно вскрикнул. Меня опрокинуло, я откатило за мусорные баки. Думаю, это и спасло. Сквозь шум в ушах я прислушивался. Гудел город, несколько раз почудилось, что слышу крики «Вот он, держи!» Но это только почудилось. Через несколько минут я на четвереньках отполз за кусты, приподнялся и, почти не чувствуя ног, заковылял обратно в парк. Потом понял свою оплошность: сейчас в людные места лучше не соваться, там наверняка ППС ходят. Свернул в очередной безликий проулок, потом еще, еще… Петлял долго и бессистемно, шарахаясь от каждой тени, прячась от прохожих в уступах стен или протискиваясь в двери подъездов.

Это конец. Всему конец. Всей жизни, всем планам, стремлениям, мечтам.

Отчего-то сразу подумалось, что теперь никогда не куплю себе компьютер. И никогда не придется смотреть в голубоватый отсвет его монитора. Стало невыразимо жалко себя, свою только начавшуюся, но уже загубленную жизнь. Что я им сделал? За что они меня так?..

Хотя ведь знаю, за что. И разум, конечно, безжалостно напоминал про все «эпизоды». Но почему-то всегда казалось, что это — будто игра, не по-настоящему. Но вот расплата пришла, пришла на самом деле, теперь уже не во сне.

Только теперь ужас схватил за горло изо всех сил. Укрыться бы дома, спрятаться там и никому, никому не открывать дверей… Но домой теперь нельзя, на все сто там засада. Нет у меня теперь дома.

А что там мама? Что она будет думать, ожидая меня сегодня вечером? Будет одна — совсем одна — смотреть в черное окно, не спать всю ночь и… проклинать меня или жалеть, плакать…

Тугой комок скрутил горло, резанул до слез. Не так все должно было быть, совсем не так!

Я едва держался на ногах, надо было собраться с мыслями, отбросить эмоции, да и просто передохнуть, отдышаться. Сердце колотилось бешено, хотелось пить и сильно тошнило — от страха. Желудок вывернуло прямо на мостовую.

— Эй, иди блевать в другое место! — послышался чей-то голос.

Я испугался, что меня запомнят, и поспешил прочь. Потом набрел на какую-то помойку за домами, притаился за огромными вонючими баками. Подумал, что можно было бы сюда и вовсе зарыться, если облава. Лучше посидеть в вонючем мусоре, чем в ледяной бетонной камере. Потом примерно с час сидел на земле, пока озябшие ноги не онемели. Нужно было что-то решать. Против всех правил логики, хотелось домой, сейчас — как никогда прежде. Как же не ценим мы то самое простое, что у нас имеется! Когда-то я ненавидел свой дом, свою комнату… а теперь они стали мне роднее всего на свете. И я никогда больше не попаду туда.

Послышались шаги. Я осторожно выглянул из-за бака. Женщина несла пакеты с мусором. Я прошмыгнул за другой бак и замер. Зашуршали пакеты, потом шаги стали удаляться.

И вот так теперь прятаться всю жизнь? Забраться на какой-нибудь чердак или в подвал — и отсидеться там, пока не схлынут все эти события. По городу наверняка объявили план-перехват, так что проверяют все притоны, подвалы… участковые делают опросы… Моя поимка — вопрос времени, если безвольно сидеть на помойке. А если собаку вызовут? Или уже вызвали?

Представилось, что теперь вся милиция города только и занята тем, что ловит меня, поминутно расставляя новые и новые ловушки.

А вдруг ничего страшного, вдруг уже все забыли? «Ну, не получилось поймать — пусть пока побегает. Потом поймаем».

Может, и дома никакой засады нет, и мама ни о чем не подозревает? Можно подняться и прямо сейчас вернуться, жить, как и прежде, своей обычной жизнью, в которой проснулся еще сегодня утром. Приду домой, мама прозудит:

— Что так поздно?

И пойдет на кухню. А я — в свою комнату.

И я уже в самом деле поднялся, сделал шаг… Стоп. Это нервы. Прекрасно знаю, что все не так, что меня ждут, что мама лежит на диване, хватаясь за сердце, что комнату уже давно перерыли вверх дном, а в подъезде наверняка дежурят. Да и вернись я в свою комнату? Что делать там, в четырех тесных стенах? Выть от страха, метаться в этой коробке и подскакивать к окну при каждом шуме мотора, как это было тогда, после… после Людки? Но только на сей раз все гораздо серьезнее.

Я снова опустился за бак. Нет уж, лучше на воздухе.

Линялый кусок бумаги попался на глаза, я машинально поднял его. «Долг зовет! — значилось крупными алыми буквами, — Останови Зону!» Это была одна из тех листовок, что тоннами разбрасывались по городу, наряду с рекламами, бесплатными газетами и прочим мусором. Все давно привыкли к ним, они сделались частью городского фона — как реклама зубной пасты на двери аптеки. И вот теперь судьба подсказывала мне выход — я это сразу понял. В Зону — вот куда дорога. Не отсиживаться же, в самом деле, по чердакам до самых морозов, а потом ныкаться по подвалам за трубами парового отопления.

Но Зона… какое-то непонятное, черное место. Представлялась огромная мрачная территория, со всех сторон обнесенная колючей проволокой, с часовыми на вышках. А внутри — сплошная радиация да мутанты четырехглазые. А этот Долг — борется там с ними, отстреливает алкашей-железячников наравне с гигантскими крысами.

С глянцевых обложек же Зона выглядела не так ужасно. Полуобнаженная леди в костюме сталкера ведет на поводке неведомого животного. Красивые картины заката над трубами ЧАЭС. На экране — жизнеутверждающие интервью людей в галстуках.

Только порой в переходах можно было увидеть инвалидов с картонной коробкой, на которой черным маркером выведено: «Ветерану Зоны требуется операция». Может, и вправду ветеран, а, может, просто бомж в камуфляжной форме.

Мы все со временем привыкли к соседству с Зоной, только поначалу было немного не по себе, но — ничего страшного не происходило, она варилась сама в себе — будто в другом измерении, а здесь — здесь по-прежнему ходили автобусы, троллейбусы, мигали рекламой щиты, по улицам растекались люди.

Зона только однажды дохнула на нас, когда сын соседки будто бы вернулся оттуда. По крайней мере, так он утверждал до самого последнего момента, пока не загнулся от запоя. Деньги у него и вправду вдруг завелись немалые; рассказывал, что напал на поле из каких-то артефактов, набрал целый мешок и тут же сдал их некоему бармену. А потом сразу же свалил на «большую землю» от греха подальше.

Добра, впрочем, ему эти деньги не принесли. С месяц он пропьянствовал, сорил гривнами направо и налево. А однажды утром нашли его — захлебнувшимся в собственной рво. Не дошел всего несколько метров до квартиры. Некоторое время порассуждали о том, что деньги оттуда добра не приносят — да и забыли. Соседка только после этого и слышать про Зону не могла, все плакала. Оно и понятно.

Пацаны еще храбрились постоянно, что пойдут в Зону — как прежде, бывало, хвастались тем, что будут воевать в Чечне или Таджикистане. Правда, никто из них особенно не спешил осваивать радиоактивные поля.

Теперь же придется мне.

Паника почти улеглась, остался страх, колотящий все тело, пробирающий до самых косточек. Думаю, будь тогда тридцатиградусная жара — меня бы все равно трясло от озноба. Я изо всех сил старался успокоить себя и привести мысли в хоть немного стройное движение, понимая, что паника меня и погубит. Не раз видел в кино, как преступника отлавливали только потому, что у того не выдерживали нервы. Увидит патрульных на улице — и ну бежать.

Я решил пересидеть здесь до наступления темноты. Куда потом? На этот вопрос надеялся ответить еще до того момента, когда нужно будет вставать и куда-нибудь выдвигаться. Каким образом попадают в Зону — я не имел ни малейшего понятия. Будто бы этим занимаются специальные проводники, только вряд ли кто-то из них заинтересуется моей персоной бесплатно. Сколько следует же заплатить за переход — я также не имел представления. Впрочем, в карманах у меня было совсем не густо: что захватил с утра — то и имелось, слава Богу, ничего не потратил днем. На бутылку водки наскребется, но за бутылку — я подозревал — даже самый пропившийся сталкер меня никуда не поведет. Так что остро встала проблема добычи денег. И с этим я также не знал, что поделать. Не выхватывать же, в конце концов, из рук прохожих кошельки и сумки!

Впрочем, почему нет? Терять мне все равно нечего, везде край. Осталось лишь дождаться сумерек. Но как же медленно ползли минуты! Вместе с временем сжался и весь мир вокруг меня, сомкнулся кольцом, стал тесным, неуютным. Некуда пойти, всюду засада. И везде столько глаз — могут заметить ото всюду, даже что я сижу здесь — могут увидеть из окон верхних этажей. И позвонить, куда надо.

Если уже не позвонили…

Я быстро поднялся и зашагал прочь. В самом деле, как легко мог бы загреметь сейчас в ментовку, а все по глупости. Что я мог упустить еще? В таком состоянии можно спалиться на детали, которую не замечаешь сам, но для других она — сигнал. Что, что это может быть?

Я осмотрел себя со всех сторон. Ну конечно: грязные штаны и весь рукав. Сразу видно, что либо пьяный валялся, либо… в общем, подозрительно. И в таком виде я надеялся проскользнуть мимо патрулей!

Только бы прошмыгнуть куда-нибудь, забиться в укромную щель, затаиться, затихнуть до ночи. Меня нет, меня нет, меня нет…

Как же вязко совершаются шаги. Я едва отошел от помойки, хотя шел целую вечность. Если теперь сюда едет патруль, то меня будет видно еще издали. Надо двигать ногами быстрее, но не суетиться. Суета только выдает тебя. Всегда мне удавалось ускользнуть именно потому, что не суетился. Иначе давно бы попался. Но до сих пор хожу по земле, а не по бетонному тюремному полу.

По нервам резанул вопль сирены — автосигнализация сработала в соседнем дворе. Все вокруг снова сжалось в один ослепительный и тесный коридор, можно было идти только по одному этому коридору, ноги просто физически не могли свернуть ни вправо, ни влево. Думаю, попадись тогда на пути патруль, я бы попер прямиком на них.

И я — побежал.

Сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Сердце бешеным барабаном колотилось в ушах, пересохло во рту, а я уже припустил, что есть мочи. Мне вдруг явственно представилось, что жильцы того дома, увидев меня у баков, вызвали ментов, и теперь те с собакой начинают рыскать по окрестностям.

Я перемахнул через какие-то заборы, опять пропетлял проулками и дворами. Наконец, оказался в совершенно не знакомом мне районе. Только тогда остановился.

Меня колотило — озноб страха и холода. Смеркалось. Загорелись первые фонари, затеплились окна домов. В каждом из них шла своим чередом тихая, уютная жизнь. Только мне теперь не было больше места в ней. Признаться, снова захотелось пойти в ближайшее отделение и повиниться.

— Но я больше так не буду, простите меня. Ну, пожалуйста, простите!

И мне поверят, и отпустят. И я уже совсем скоро снова окажусь дома. А вдруг — уже даже сегодня?

Нет, не отпустят. Вместо этого будут глухие бетонные коридоры, частые железные прутья, железное лязганье, бесконечные кипы протоколов, бумаг… И — приговор.

Какое слово ведь — приговор. Приговорят ведь меня! Меня. Меня… И могут… могут пожизненно. Это значит — всю жизнь. Тогда точно никаких больше надежд и целей никаких. И все из-за этих овощей с выпученными глазами, которые в этот момент тупо сидят по своим теплым электрическим норам и хлебают чай. Их жизнь давно лишена всяческих целей. А мне теперь страдай по их милости.

Жгучая волна обиды снова хлестнула по горлу. Они, они во всем виноваты!

Накатила лютая ненависть ко всему, что только есть на свете. Все, все так нелепо и неуклюже устроено, что просто не имеет права на существование! Нужно либо уничтожать, либо пользоваться.

В конце концов, если мне что-то нужно, просто пойду — и заберу это.

Я решительно вышел на открытую дорогу, пока точно не представляя, что конкретно предстоит предпринять. Нужно было попасть в Зону. Для этого требовались деньги. Надо достать денег.

Все внутри сжалось в упрямой решительности. Даже страх будто бы отступил. Прохожих было совсем мало; где-то вдалеке тихо переваливалась с ноги на ногу бабулька, видимо, топала домой из гастронома — от такой денег ожидать точно не стоит; «собачатники» тоже не считаются. Значит, нужно выходить в более людное место.

Я потрогал нож во внутреннем кармане куртки. В последнее время не расставался с ним, так было комфортнее. Теперь он мог бы пригодиться. Отчетливо представил, как буду нажимать лезвием на горло. Внутри все всколыхнулось, охватило неизъяснимое трепетное волнение. Сначала они мне все отдадут сами, а потом я заставлю их унижаться и вымаливать свою жизнь на коленях в грязи.

У отделения почты остановился, заглянул в освещенные окна. Людей не очень много, кто-то сидит за столиком, заполняет какие-то бланки, кто-то в очереди у окошка. Пенсию должны бабульки получать. Вот только выжидать долго придется, это лишнее подозрение вызовет. Хотя… можно попробовать. Если через полчаса никто не возникнет, придется искать в других местах, но уже сегодня я должен что-то предпринять, ночь в бездейственном ожидании я не вынесу.

Теплые, ярко освещенные внутренности почты подействовали умиротворяюще. На секунду-другую я даже забыл, зачем пришел сюда. Голова закружилась от тепла и света, где-то лилась негромкая музыка. Я прошел к одному из столиков в углу и занял выжидательную позицию. Для себя решил, что, если в течение часа никто подходящий не появится, нужно будет искать в другом месте. В конце концов, долго скучающий одинокий человек в замызганной куртке неизбежно привлечет к себе лишнее внимание…

Порой мне снилось, что меня «берут». Но я всякий раз удачно удирал, правда потом совершенно не понимал, как жить дальше. Потом в тех снах меня неизменно находили вновь, но какая-то часть меня понимала, что то всего лишь сон, и я просыпался. Теперь же — как ни напрягайся — пробуждения не будет. Но роднило сны и теперешнюю реальность одно: я не видел впереди никакого будущего. Даже если проникну в Зону каким-то хитрым способом? И что потом?..

Старичок проковылял к окошку кассы. Нет, он не получает, он платит.

И что потом? Что ожидает там, на неизвестных темных территориях, политых радиоактивным дождем, кое-как обжитых редкими сталкерскими группками? Там есть такой — Кордон. Будто бы с него начинаются все мытарства одинокого сталкера. По крайней мере, так утверждали все статьи о Зоне, которые мне доводилось читать. КПП Лелев, КПП Дитятки… — эти названия знали все. Будто двери в иное измерение, за которыми и самое время течет иначе, растягиваясь, сгустком раскаленного воздуха над ядерным выбросом. И — схлопывалось там.

Этот мужик большой и здоровый, его не одолеть даже с ножом. И с ребенком. Ребенок будет пронзительно визжать и привлекать внимание.

Как же вдруг стал тесен этот вечер в электрических внутренностях почтового отделения. Даже дышать трудно. Скорее на воздух, на воздух!

Я почти выбежал на улицу и жадно вобрал холодный вечерний воздух. И почти сразу увидел патруль, выруливающий из-за угла всего в нескольких метрах. Заметили? Вот так все и происходит. Теперь подзовут, спросят документы… А потом все покатится по давно отлаженным рельсам Системы.

Еще мгновение я думал: не вернуться ли обратно на почту. Нет: а вдруг они там сделают проверку документов. Пошел вперед, чувствуя всей спиной их напряженный взгляд. Только не ускорять шаг, не торопиться. И не горбиться, выпрямить спину. Черт, ноги будто не мои, переставляются едва-едва, колени неуклюже сгибаются и выбрасывают длинные-длинные голени вперед. Куда свернуть? Впереди еще целый квартал. Вон там большой магазин продуктовый, можно туда.

Я шел — точнее, не шел, а одеревенело топал себя — и все время ожидал оклика:

— Молодой человек, постойте-ка…

Это было бы началом моего конца. Во второй раз не подвернется подъезд с распахнутым окном и мне не уйти.

Не оглядываться, не оглядываться.

Во рту все потрескалось и ссохлось, я хватал воздух и никак не мог насытить кислородом взбесившееся сердце. Еще несколько метров — несколько непреодолимых метров. Тогда затеряюсь среди витрин и людей. Но сначала надо сделать шаг и еще шаг. И еще несколько шагов — выгибая непослушные деревянные ноги над асфальтом. Шаг, шаг, шаг… повернуть неуклюжий корпус вправо, еще шаг, ступенька, шаг… Как же тяжело тянется дверь.

Протискиваясь в дверную щель, зацепился курткой за чертову ручку. Рванулся, но не отпускало. Совсем замешкался, заторопился, задергался. Долгих несколько секунд выдергивал куртку, а патруль — я видел боковым зрением — все ближе, скоро затеряться не получится. И мои конвульсивные движения вполне могут вызвать подозрения… И тут… Или показалось?

— Молодой человек!

И я опмертью бросился внутрь. Миновал кассу. Свернул налево, там, где рядами построились полки с хлебобулочными, потом резко бросил себя вправо, вперед, снова вправо. Понимая, что глупо метаться в замкнутом пространстве, я, тем не менее, совершал отчаянные попытки затеряться. Черт бы побрал куртку! Стоит только привлечь внимание этих гоблинов — а дальше не отцепятся.

Стоп, а здесь же должны быть камеры наблюдения, что толку тогда метаться. Либо они поленятся идти в комнату охраны, либо мои метания вызовут подозрения бдительных секьюрити. В любом случае, надо искать второй выход. Если только там уже не ждут… Скорее!

Район был мне не знаком, в этом магазине я был впервые, так что не ориентировался вовсе. Но все магазины по одному плану строятся, так что, если идти вдоль стены, то на другом конце должен быть второй или даже третий выход. Так, не суетиться, а то заподозрят. Можно даже сделать вид, будто что-то выбираешь. Что-нибудь купить? Нет, денег и так мало, надо беречь.

Я сдавленными шагами продвигался вдоль витрин, стараясь держаться параллельно предполагаемому выходу. Чувствовал себя загнанным зверем, которого гонят по флажкам. Но другого пути нет. И оставаться здесь нельзя.

А вот и выход. Надо только миновать кассу. А у дверей стоит охранник. Меня ждет? Надо пройти как можно более спокойно, вести себя неторопливо и естественно. И не смотреть в глаза.

Я медленно, будто скучая, прошел через кассу. Двинулся к выходу, глядя под ноги и чуть вперед. Боковым зрением отметил: охранник даже не пошевелился — хороший знак. Теперь не повстречать бы никого на выходе. Нет… никого.

Я выскользнул на свежий воздух; заметно стемнело. Пошел вперед, не оглядываясь. Нет, на прохожей части делать нечего: ментов полно. Надо двигаться к домам, ждать в подъездах. Можно в лифте.

Нет, в лифте очень рискованно. Все-таки просто у домов. Многие идут с работы, так что в любом случае кто-нибудь попадется под руку. И уж тогда — не упустить шанса.

Вспомнилось, как планировал похожие действия в то время, как был подростком. Только тогда хотел купить видак, потом компьютер. Теперь же вопрос стоял куда более серьезнее и безвыходнее. В то время я отказался от своей затеи, но сегодня точно не откажусь. Многие грабежи раскрываются по горячим следам, когда недавние разбойники сидят в соседнем дворе и пропивают добычу. Стоило им залечь на дно чьей-нибудь квартиры, хотя бы на сутки — и ни одна опергруппа не достала бы. У меня нет ни суток, ни подобного дна, но можно переждать в подвале или на чердаке. В конце концов, просто заныкаться в любое укромное местечко. Возможно, не сутки, но до утра переждать нужно. А потом — на вокзал. Тамошние таксисты должны знать, к кому обратиться. Или даже сами довезут до места, ну а там проводника отыскать будет не сложно.

Я размечтался так, будто эти деньги были у меня уже в кармане. На самом же деле, все только предстояло. Я свернул к первым же дворам. Там были довольно густые и еще не до конца опавшие кусты, в них можно успешно спрятаться с наступлением темноты. Только сколько времени придется сидеть в ожидании подходящего прохожего?.. Может, лучше просто побродить в поисках? Или безопаснее все-таки пересидеть? Вдруг по городу какой-нибудь план-перехват работает, менты все закоулки шмонают?..

Тем не менее, я какое-то время бесцельно побродил по дворам. За все время встретилось лишь пару человек. Никого подходящего: со школьника с ранцем много не возьмешь, как и с толстой бабки, волокущей мусорное ведро. Черт их знает, у кого что в карманах. Можно и разряженную чиксу завалить, а у нее в сумочке окажется только телефон да губная помада. А нужна вполне ощутимая сумма.

В раздумье я остановился на дорожке. Заметно похолодало, по-осеннему сыро подул ветер. Хоть бы какая-нибудь шалава повстречалась, только не пустота.

И тут мне отчетливо сделалось ясно, что я не смогу дотронуться до человека ради денег. Нужно было, чтобы это была она — блондинка в черных джинсах. Иначе я просто не смогу. Почти с содроганием представлял, что буду трясти незнакомого человека, брать его за живое тело, что-то совершать с ним… Нет, по крайней мере, не сегодня.

Но по-прежнему не только блондинки, а и вообще никакого прохожего не наблюдалось. Я подумал, что или сегодня придется пересилить себя и сделать это с любым встречным, либо остаться без денег и провести ночь в томительном, бесперспективном ожидании на каком-нибудь чердаке, а с утра снова заняться поисками. Но каждый мой день в городских бегах давал фору моим преследователям. Нужно добыть деньги сегодня же.

Я снова просто побрел дворами, то выходя на открытые пространства между кварталами, то петляя между домами, подъездами… Они были все похожи — эти многоэтажки. И в каждой — по доброй сотне душ. Неужели во всем этом богатстве нет ни одной, которая могла бы помочь мне? А ведь наверняка есть, только я прошел мимо, не увидел.

Совсем стемнело, теперь дорогу освещали фонари и окна нижних этажей. Я продрог окончательно, хотелось лишь забраться в какое-нибудь теплое тихое место, собраться калачиком — и затихнуть. Но из одного подъезда меня прогнали, а в другом пили водку малолетки, так что я предпочел удалиться прежде, чем они заметили мое присутствие.

А потом мною постепенно начало овладевать бешенство. Почему они все сейчас сидят в своих теплых квартирах, уютно смотрят телевизор и потягивают горячий чай, а я должен мерзнуть под ледяным ветром, голодный, без денег? Они скоро улягутся в мягкие постели, укроются от холодной ночи ватными одеялами, а мне даже в промозглом подъезде нет места.

Навстречу из подворотни вышла женщина средних лет, в темном плаще, держала в руке сумочку. Я шагнул ей навстречу. Никого вокруг не было. Она даже не посмотрела в мою сторону, я был для нее совершенно пустым местом, не достойным внимания.

Я резким движением вырвал у нее сумку, она не ожидала, потому сумка сразу оказалась у меня в руке.

Если б она промолчала. Если б промолчала…

— Сука, отдавай назад, наркоман несчастный! Я тебя запомнила!

Нож с мягким хрустом вошел ей в шею. Она захрипела, схватилась за горло, но продолжала вопить — противно, звонко. Потом побежала в сторону домов. Я секунду стоял в нерешительности. «Я тебя запомнила!»

Ее темный плащ в свете окон оказался синим. Я размахнулся и ударил в это синее, попал между лопаток. Она вскрикнула, я выдернул нож, ударил еще, еще… Она упала у самых дверей. Кашляла и силилась что-то сказать. Я перевернул ее на спину. Мутный взгляд смотрел в меня, изо рта толчками выходила кровь.

Торопливо обыскал карманы плаща, она совершала какие-то попытки сопротивляться, тогда я несколько раз резанул по пальцам, она отдернула руки и больше не двигала ими, только вздрагивала. Денег в карманах не оказалось, только какие-то бумажки.

— Ты умираешь, а я пойду и буду жить. Если б ты молчала, то тоже жила. Но сегодня ты умрешь, это случится раньше, чем все лягут спать.

Захотелось проткнуть эти мутные глаза, чтоб не чувствовать на себе ее взгляд. Я поднес лезвие к глазу, правому, и надавил. Она инстинктивно зажмурилась, но сталь прошла сквозь кожу, слегка брызнуло. Потом и левый глаз превратился в студень. Было гадко и в то же время сладостно. Сегодня не я один буду несчастен.

Потом внутри дома послышался шум лифта. Я рванулся в темноту. Когда уже сворачивал за угол, услышал короткий детский вскрик. Это хорошо: ребенок не сразу сообразит, что к чему.

Я бежал сквозь прохладный воздух, только ветер шумел в ушах, и раздавался топот моих ног — больше не слышал ничего. Потом сообразил, что будут искать человека в шапке, который выбежал из-за угла, и сорвал шапку, хотел выбросить, но передумал и просто засунул в карман. Что-то мешало. Сумка, ее сумка. Парень, бегущий по улице с дамской сумочкой… Я идиот, едва не попался на этом!

Свернул в какой-то двор, юркнул в кусты. Первое — осмотреть одежду. Хоть и темно, но пятна крови заметить можно. Нет, ничего, только штаны внизу заляпаны, но это то ли кровь, то ли грязь — теперь не разобрать. Еще раз осмотрелся, каждый сантиметр, боясь в возбужденном состоянии упустить действительно важную деталь: не заметил же сразу, что бегу с сумкой в руках. Да я, кажется, и вовсе про сумку забыл, хотя все начиналось именно с нее.

И как-то это сумбурно получилось. И оприходовал без удовольствия, даже не заметил, как умерла. Будто бы по необходимости все совершилось. А зачем она орала? Отдала бы сумку — и разошлись восвояси. Теперь пусть валяется там; а то сумку пожадничала. Ей просто сумка, а мне — жизнь.

Внутри поначалу не нашлось ничего особенного. Косметичка, документы какие-то, телефон… Розовый. От мысли поживиться мобильником я отказался сразу. Наслышан был про истории, когда преступников находили по вещам жертв, а чаще прочего — именно по мобильным телефонам. Денег же не было. Неужели зря?! Я в бешенстве вывалил содержимое сумки прямо на землю. И тут — портмоне. Судорожно отодрал застежку и едва не вскрикнул от радости: довольно плотная, хотя и нетолстая пачка купюр. Пересчитал. Ничего, на такси хватит, а там, на месте, с проводником разберемся. На проводника не хватит, впрочем.

Кроме денег, мне не требовалось ничего. Я запихал содержимое обратно в сумку, закидал ее грязью и листвой. В кустах, если что, не сразу отыщут.

Неторопливо вышел на дорогу. Теперь — на вокзал. Наверняка, там менты теперь работают, но я на автобус соваться не буду, сразу пойду к таксистам.

Стоп. А если и те уже предупреждены? Весьма возможно, что несколько часов назад к ним уже подошел некий опер, показал мое фото, приметы рассказал… Те понимающе закивали:

— Ладно, начальник, если появится, звякнем.

Нет, на вокзал нельзя. Есть еще таксисты на кинотеатре, но те вряд ли в курсе дел в Зоне. Ладно, разберемся, главное на текущий момент — добраться до места. Пешком не пойдешь, хотя сто километров можно и за два дня отмахать.

Я призадумался: в самом деле, может, лучше пешком, а деньги на проводника потратить? По дороге, вполне возможно, уже посты выставлены, проверяют всяких подозрительных, а уж такси точно проверят.

Тогда надо частника без шашечек поймать — только и всего. Не все там официально таксуют, полно и бомбил.

Пока размышлял, подошел к троллейбусной остановке. До кинотеатра всегда шла «десятка», но этот район был мне не знаком.

— Не подскажете, — обратился я к какому-то старику (кроме него, на остановке никого не было), — до «Салюта» отсюда как добраться?

Тот пожевал сморщенной челюстью. Подумал.

— Не знаю, не знаю, — замотал головой.

Тут подошел первый номер. Я решил, что все равно нужно отсюда поскорее сваливать, и вошел в троллейбус.

Не смотреть никому в глаза, так не запомнят.

При электрическом свете еще раз придирчиво осмотрел свою одежду. Нет, ничего подозрительного, только штаны замызганы, но осенью это в порядке вещей. У кондуктора поинтересовался, как доехать до кинотеатра. Выяснилось, что с одной только пересадкой. В принципе, пока все складывалось неплохо.

Троллейбус мерно покачивало по вечерним улицам, я смотрел на людей, проходящие огни автомобилей… У них сегодня точно такой же день, как и вчера, никто из них не скрывается и не убегает, они прожили свой день честно, точно так же намерены провести день и завтрашний. У всех свои повседневные дела-заботы. И вряд ли кто-то всерьез задумывался, что всего в нескольких метрах от них находится тот, кто только что убил человека.

Наверное, им следовало завидовать, но то ли у меня сил не осталось на лишние эмоции, то ли…

В окне показались проблески милицейских маячков. Троллейбус сразу клюнул носом и заметно снизил скорость. Неужели вычислили? Как?! Этого просто не может быть! Не было свидетелей, некому было меня опознать и — тем более — предупредить ментов. Либо простое совпадение, либо за меня взялись не на шутку и обложили буквально весь город.

Сердце снова заколотилось бешено, во рту противно загустела слюна. Изо всех сил стараясь сохранять внешнее спокойствие, я протиснулся ближе к выходу. Все больше надежд удрать, чем ломиться из середины салона.

Но нет… троллейбус не остановился, слегка вильнул и… объехал что-то. Мимо проплыли силуэты автомобилей, мигали аварийные сигналы. Тьфу ты черт, обычная авария, гайцов вызвали. Город продолжает жить по накатанной колее, на самом деле, до меня нет никому никакого дела.

Признаться, даже снова появилась робкая надежда на возможность благополучного возвращения домой. Вот слезть сейчас на ближайшей остановке — и домой пойти. Через час уже буду в своей комнате, смотреть на такие родные теперь стены…

А вдруг это все была ошибка: и засада у дома, и задержание, и погоня. Перепутали с кем-то. Или же выкрутиться удалось бы. В самом деле: ну какие на меня могут быть улики? Я ведь все проводил очень осторожно, нигде не наследил. Да и вообще — вдруг, не по этому поводу!

Но кого мне обманывать? Эти были в штатском, все было по-серьезному. Стреляли. Значит, готовы были убить.

Даже затошнило от этой мысли.

Нет, только не позволять себе расслабляться, не размякать. С прошлой жизнь покончено, ничего не вернуть и не исправить, нужно думать, как быть дальше, как добираться до Зоны. Стоит сейчас потерять контроль над собой и ситуацией — возьмут тепленького, обмякшего… «Злобный контроль над жизнью» — где-то я слышал эту фразу. Это тот самый момент, когда необходим именно такой контроль.

Вот и моя остановка, надо сходить. Людей много, это хорошо: легче затеряться.

Мне повезло. Нужный маршрут подошел сразу.

И снова я качался внутри троллейбуса, а за окном проплывали огни, огни, огни… Я подумал, что, возможно, никогда больше не увижу их, этих огней. Вряд ли в Зоне они будут. И вообще — что там будет? И там люди должны быть, помогать друг другу; тем более, вместе в одной беде варятся…

Освободилось место. Я сел. Подумалось, что к сидящему человеку меньше внимания будет.

И как сейчас подваливать к таксистам? Спрашивать напрямик? А вдруг они уже в курсе моего бегства или попросту связаны с ментами? Стуканут на подозрительного клиента, которому вдруг приспичило в Зону — и вся недолга.

Ничего, нужно быть просто настороже. Если заприметится что-то особенное — сразу валить. А потом… А потом будет видно. Сейчас бы оказаться в машине и мчаться в сторону Чернобыля.

Едва не прозевал кинотеатр, задумался… Выскочил наружу и сразу поспешил к рядам машин неподалеку. К шашечкам подходить не стоит: от легалов сегодня нужно подальше держаться. Лавируя между бортами, старался определить, кому лучше доверить столь — как мне казалось — странную просьбу: доставить до Зоны. Наконец, вроде бы отыскал подходящего мужика, слегка бандюковской внешности, в коричневой кожанке. Мужик развалился внутри освещенного салона Девятки и потягивал сигаретку.

— Здравствуйте… — я не знал, с какой стороны к нему лучше подступиться.

— Ну?.. — тот вопросительно уставился на меня.

— Мне в Зону надо, — вдруг выпалил я от отчаяния, лишь бы поскорее покончить со всем этим.

— В Зонууу… — протянул мужик; он, казалось, совсем не удивился, по крайней мере, в лице ничуть не изменился.

— Ну да, — пожал я плечами, стараясь придать своей просьбе больше обыденности и безобидности.

— Я туда не езжу.

Вот и все. Стоило ли так стараться? Да и вообще, с чего я вдруг решил, что обычные люди смогут меня туда провести. Этим больше по гостиницам, кабакам да вокзалам привычно.

— Ну а сколько бы, например, предложил? — поинтересовался мужик.

Я назвал цену, на всякий случай все же заметно приуменьшив расчетную.

— Неее, за столько тебя, парень, не в Зону повезут, а в лесу за городом по темечку тюкнут и в ямку зароют. Если кто и согласится, то уж, поверь, не из добрых побуждений, ага, не из добрых.

— А за сколько?

— Ну-ка… — мужик поманил к себе, — наклонись, чего шепну-то…

Я нагнулся, мужик цепко притянул к себе:

— А на кой тебе в Зону, а? Ну-ка, живо говори, сопляк, а то сдам, куда следует.

У меня все опустилось: значит, и эти предупреждены. Вдруг откуда-то взялась отчаянная решимость:

— Да пошел ты! Еще я буду тебе все рассказывать и докладывать! Стукач хренов!

Крик вышел довольно резким и звонким, на нас стали оглядываться. Мужика, видимо, про стукача смутило, он отпустил меня.

— Ладно, все, вали себе, куда шел. А про Зону никому не болтай и тут не светись. Тебя тут никто не повезет туда, здесь этим никто не занимается. Усек?

— Усек.

— Так что вот и вали.

Стало понятно, что больше и пробовать нечего. А куда можно еще податься, я не имел ни малейшего понятия. К тому же, если уж этот пригрозил сдать, вокзальные сделают это и подавно. Я отошел от машин и в задумчивости стоял на тротуаре, даже не подумав в тот момент о том, что мог запросто привлечь к себе внимание патрульных. Тут на плечо опустилась чья-то острая ладонь. Я поднял голову, надо мной навис детина в темном плаще. Запомнилась очень короткая стрижка, а также страшно исхудалое, даже изможденное, лицо сплошь испещренное странными черными точками. Эти точки меня особенно поразили, даже больше, чем неестественная худоба.

— Ты, что ли, в Зону собрался?

Что мне было терять?

— Ну я.

Детина пристально уставился в меня, его белесые глаза смотрели словно бы из потустороннего мира.

— Вольняшка?

— Чего? — не понял я.

— Ясно.

— Чего ясно-то?

— Пошли.

И он зашагал, не оглядываясь, только полы плаща развевались. Я едва поспевал за его длинными, как жерди, ногами. Потом стало страшновато: кто он, откуда взялся? Никогда до этого момента не приходилось видеть в городе подобных личностей. Или внимания не обращал? Да нет, на такого обратил бы. И стоило только заикнуться про Зону — возник он. Словно бы только того и ждал. Станешь после такого мистиком…

Вдруг мой таинственный проводник резко остановился. Быстро повернулся ко мне, глаза его были закрыты… и я понял, что он — мертв.

Все оборвалось внутри; попробовал бежать, но ноги будто прилипли к асфальту. Рот мой открылся в немом крике, ни один звук не вырвался из горла. «Что это?..» — только и успел подумать я и начал падать, проваливаться в глубокую черную яму.

И ткнулся носом в стекло.

Вокруг стоят люди, плывут за окном размазанные огни города. Ну да, отрубился ненадолго, нервы не выдержали. Но сон этот… до чего же отчетлив был и ярок. До сих пор кажется, что минуту назад я стоял перед мертвым проводником. Что это было? Предупреждение, или просто мозг сопротивляется безрассудному замыслу? Но мне нет иной дороги.

Но как бы хотелось, чтобы весь сегодняшний кошмар оказался всего лишь сном! Как это часто бывало: привидится что-нибудь ужасное, бродишь, как потерянный, кричишь, не знаешь, как жить дальше. Весь мир вокруг сжимается. И вдруг — просыпаешься. И благодаришь Бога, еще кого-то, что все это — только сон, только сон. Еще минуту назад ты был несчастен и разбит, совершенно не способен к дальнейшей жизни, а вот уже все внезапно и самым счастливейшим образом разрешилось.

Но нет, теперь все происходящее не кошмарный сон, а кошмарная реальность. И ты действительно не знаешь, как будешь жить дальше. Только, сколько бы ни пытался, — не проснуться в уютной постели и не вздохнуть с облегчением.

Троллейбус в очередной раз клюнул в невидимую стену. Пора было выходить. И опять пытать счастья у таксистов. Во сне вышло что-то вовсе несуразное. Этот дядька в машине, проводник… Конечно, сон — это сон, а вот как получится на самом деле?

На всякий случай, я все-таки ущипнул себя за палец: ну мало ли…

И вот я снова пошел к машинам на площади. Их гораздо меньше, чем было во сне, всего пять штук. Если только поодаль «бомбилы» тусуются? И выбора особенного не было: все с шашечками. Впрочем, шашечки еще ни о чем не говорят. Наверное, не говорят… Но нужно было поскорее кончать со всем этим.

Я выдохнул — и подошел к какой-то машине наугад.

Сразу несколько пар глаз выжидающе уставились на меня. Незаметно спросить не получится. Сейчас все соберутся — и начнется черт знает что… Но нужно было что-то предпринимать. А, была не была, не повяжут же сами, в конце концов!

— Можете до места до одного подбросить? — облизал я внезапно пересохшие губы.

Плотный таксист с мясистым дырявым носом оценивающе обвел взглядом мою фигуру: сколько же можно с этого лошка срубить?

— Можем, — отозвался он после недолгой паузы, — и до одного, и до двух можем.

— Мне надо не по городу…

— А куда?

— Туда… — я повел головой, — в эту… в Зону, короче.

Носатый немедленно расхохотался, жизнерадостно так.

— Слышь, Андрюх, — обратился к другому таксисту, — опять в Зону надо!

И теперь уже расхохотались оба.

— Там вам что, курорт, что ли? Каждый день подходите и подходите, заколебался на хер вас посылать, дураков.

— Почему же сразу так? — поинтересовался я, хотя понял, что тут пробовать бесполезно. Если б отвозил, то не стал хохотать и всем рассказывать.

— А что ты там забыл, например? Жопу давно не отрывало?

— Я это… от армии.

— Ну так вот, сынок, сходи-ка ты лучше в армию, будешь там с отцами-командирами, как у Христа за пазухой.

— А вы там были, что ли? А так говорить и всякий может…

— Не был, не был, но там какие мужики ломаются, каких ты только в кино видел, а тебе, милок, и дня там не протянуть, не то, что в Зоне, а и на Кордоне.

— Слушай, парень, — отозвался со своего места тот, которого называли Андрюхой, — если и правда хочешь там счастья попытать, это тебе не к нам, мы просто по городу колесим, не в свои дела не суемся. Этим другие занимаются.

— Да? А кто, например?

— Такие дела не вот решаются. Это все равно, что ты попросил бы через границу тебя перебросить. Поведет тебя обычный бомбила через границу? Вот то-то же!

— Так я не прошу прямо в Зону, я прошу поблизости там куда-нибудь, а уж дальше я сам как-нибудь, разберусь уж…

Возникло молчание.

— А деньги у тебя есть?

— Как нету? Есть, конечно.

— До Дитяток могу, но по двойному счетчику, — сказал Андрюха, — а то себе дороже может встать и клиентов теряю, пока смотаюсь туда-обратно.

— Ну, а это сколько будет примерно?

— Не примерно, а точно скажу: двести зеленых. Если есть, давай. Нету — и разговора нету.

Я прикинул: в принципе, хватало, только потом пришлось бы остаться практически на нуле. А ведь предстояло еще пробираться и дальше…

— Ну что, решай, — сказал носатый таксист, — Андрюха вон соглашается, а другой и не повез бы. Я, например, не стал бы.

— А дешевле никак, значит?

Андрюха ничего не ответил.

— Ладно, давай, — махнул я рукой, — чего уж там. А в гривнах пойдет?

— А гривны что, не деньги? Конечно, пойдет.

— Вещи какие-нибудь есть?

— Неа, все при себе.

— Налегке прешь? Ну, тебе виднее. Там до Дитятков только. И то до КПП не поеду, за километр сброшу.

— И долго туда ехать?

— За полтора часа обернемся, если не тормознут. Ты деньги вперед давай, а то знаю я вас… На шару прокатиться норовите.

— Вот… — я отсчитал требуемую сумму. В руке осталось всего несколько бумажек.

— Тогда садись, — махнул Андрюха в салон.

— Давай, аккуратней там… — лениво протянул его носатый друг.

Я плюхнулся на переднее сиденье.

— А что, правда каждый день просят до Зоны добросить?

За окном снова плыл вечерний город. Было мягко, играло радио.

— Не каждый, но бывает. Пацаны вроде тебя, а то и совсем салаги.

— А настоящие сталкеры?..

— Настоящие не трезвонят, что в Зону едут.

— Ну а там вообще, как можно пробраться?

— Это я не знаю, парень, это ты там поспрошай у местной публики. Я лично туда не рвусь и никому не советую. Прутся за деньгой, а на самом деле бомжуют там, спят в бочках, жрут всякую дрянь да кусочничают на копейки. Вот и все дела. Побомжевать и здесь можно по полной программе, не хер и в Зону какую-то соваться.

— Так плохо?

— А что ты ожидал увидеть? Работу там никто не предложит, все давно растащили или разрушено, народ злой ходит, бедный, а стволов на руках немеряно. Положат за кусок хлеба, запросто положат. И это если менты или вояки не пристрелят, они рейдят там постоянно.

Я промолчал, но замечание насчет ментов мне жутко не понравилось. Если и правда рейдят, то спасения и в Зоне, получается, не придется ожидать. Хотелось еще что-нибудь спросить, чтобы заглушить тревогу, но голова внезапно сделалась пуста. Только в такт мотору билось: я еду в Зону, я еду в Зону, я еду…

Потом тревога усилилась, переходя в панику: а что если все выезды из города перекрыты? А уж такси точно проверять будут. Даже затошнило. Я приоткрыл окно, приятно охватило прохладой, но страх не улегся. В самом деле, теперь только бы из города выехать, а уж дальше — считай — я ушел.

Потянулся перелесок, дорога сделалась заметно свободнее. Такси прибавило газа, ехать стало даже будто бы веселее. А вот и указатель. Еще немного — и мы за городом. Я потянулся за ремнем.

— Ссышь, а в Зону собрался, — усмехнулся водитель, хотя был пристегнут с самого начала.

— Да я ментов боюсь: придерутся, оштрафуют…

— Тут пост вечерами не работает. Они днем всю норму делают, а потом к себе уматывают.

— А-а-а… — я с облегчением отложил ремень. Значит, на постах точно засад не будет. Затора не видно, следовательно, впереди никто не шмонает. Едем. Мы — едем. Я еду в Зону. Я еду в Зону. Я еду в Зону. Еду я…

Вот и прицепилось же! Наверное, от нервов. Надо, наверное, еще таксиста поспрашивать: вдруг чего полезного скажет. Только что? Совершенно мысли из головы выветрились.

— А чего еще про Зону скажешь хорошего?

— Хорошего? — таксист усмехнулся, — чего про нее на хрен хорошего скажешь! Вообще, пора бы ее размолотить к чертовой матери. Разбомбить с самолетов — и вся недолга. Ведь разрастается гадость эта. Но, значит, кому-то шибко нужна, раз не трогают. Колупаются что-то там в ней, вынюхивают… Нечего там вынюхивать. Бомбить ее надо и все. А уж кто там тусуется — того и проблемы, заодно и всяких ублюдков накрыть можно, там же теперь одна шваль собралась, урок немеряно, дезертиров навроде тебя… Вот и избавиться от них разом.

Про «навроде тебя», конечно, покоробило, но я предпочел не обидеться. Было видно, что накрепко засел зуб на Зону у этого Андрюхи, и он уж давно для себя все решил. Оставалась надежда, что это он в сердцах так Зону костерит, а на самом деле там не так уж и мрачно все.

Еду в Зону, еду в Зону…

Остаток пути мы проделали практически молча, только таксист про себя что-то насчет машины заметил. Потом машин стало заметно меньше, начали встречаться указатели: «Дитятки 30 км», «Дитятки 20 км»… Сердце заколотилось, в ногах появилась предательская слабость. Я заерзал на своем месте. Еще каких-нибудь полчаса, даже меньше — и нужно будет выходить. Пока сидишь тут, в машине, все еще кажется таким далеким, словно и случится совсем-совсем нескоро. Ровно гудит мотор, музыка играет, тепло… И ехать бы так без конца. Но вот пять километров еще осталось. А через несколько минут таксист начал тормозить. Внутри сжалось: приехали.

— Ну все, дальше пешком придется, с километр, дойдешь. А то там КПП, менты, солдаты, документы начнутся, досмотры… Свяжешься только с этим…

— Ладно, спасибо, — говорить много совершенно не хотелось, к горлу подступил упругий комок тошноты.

— Давай, удачи.

Через минуту я уже смотрел вслед удаляющимся огням такси. Куда теперь — не имел ни малейшего понятия, поэтому просто пошел по дороге. Было совсем темно, по обеим сторонам глухо стояла стена леса, но далеко впереди черное небо едва подернулось белесой пеленой: там горели огни.

«КПП, менты, солдаты, документы…» — вспомнились слова таксиста. Идти на огни не было резона, я постепенно сошел с шоссе и продолжил путь перелеском. По дороге прогрохотал тяжелый грузовик. Впереди залаяла собака. Это плохо: от собак в темноте не скроешься. Пришлось свернуть совсем глубоко в лес, но очень скоро я наткнулся на колючую проволоку. Почему-то подумалось, что она обязательно должна быть под током, а проверять это желания не возникло. Потом подумалось, что здесь обязательно должно вестись видеонаблюдение. Черт их знает, чего они тут наворочали. «Это как через границу тебя провести» — были слова того таксиста. А граница на прочный замок закрыта. И Зона тоже. Но как-то этот замок отпирают ведь.

Стоп. Не может быть, чтобы прямо у КПП обитали какие-то проводники, сталкеры… Скорее всего, где-нибудь неподалеку, но только не здесь. А здесь — «КПП, менты, солдаты, документы…», только и всего.

Тогда куда? Назад?

Несколько минут я в нерешительности стоял у проволоки. Потом решил, что действительно: логичнее назад; добраться до ближайшего населенного пункта и уж там разведать обстановку, порасспрашивать… Наверняка в такой близости от Зоны у жителей имеются выходы на проводников. Каким же образом придется расплачиваться — о том я пока старался не думать.

Было холодно, от земли тянуло сыростью, вокруг темень непроглядная, ноги постоянно натыкаются на какие-то ветки, сучья, мягкое что-то… Как я прошел несколько километров и не сломал себе что-нибудь — ума не приложу. А потом появился он.

Точнее, сначала чья-то огромная ручища зажала мне рот, а в следующую секунду я оказался на земле. Все произошло даже меньше, чем за секунду. Надо мной нависла тень. Я попробовал выкрутиться, но не смог даже пошевелиться. Пришлось замереть и выжидать, что предпримет неизвестный. Но он продолжал нависать безмолвной тяжелой тенью. Если б хотел убить — меня уже давно не было на этом свете. Наконец, черный освободил мне рот и прохрипел шепотом:

— Ты зачем здесь?

— Я вообще не знаю, где я, в темноте не туда пришел, наверное.

Меня подбросило и поставило на землю. Передо мной чернел рослый силуэт, от которого невыносимо несло самогоном. Тем не менее, обладатель его, судя по голосу, не был особенно пьян.

— Я сюда на такси приехал, хочу в Зону пройти, пошел вот и заблудился. Я правда не знаю, куда зашел.

— Не ври мне, ублюдок, — прохрипело самогоном из темноты, — тебя Рябой послал? Я ему твои пальцы пришлю, в конвертике, с голубым бантиком.

— Какие пальцы? — я по-настоящему пришел в ужас, — даже не знаю я никакого Рябого твоего, я просто заблудился, мне в Зону только как-нибудь попасть же…

В ответ из темноты послышалось сопение. Но хотя бы не слышалось угроз — уже хорошо. Видимо, черный сомневался, верить мне или нет.

— Пошли, — и мощный толчок едва не опрокинул меня на землю.

Стало ясно, что лучше не возражать. Я покорно двинулся вперед, поминутно спотыкаясь. Мой черный провожатый же (а лучше сказать, конвойный) шел мягко и ровно, будто отлично видел в кромешной тьме.

— Куда мы? — наконец, не выдержал я, когда мы прошли, кажется с добрый километр.

— Шагай-шагай, — был ответ, подтвержденный новым весьма ощутимым тычком между лопаток.

— Да куда шагать-то, я даже не вижу ни черта!

И точно, я снова едва не упал, попав ногой в какую-то ямку. Черный промолчал и безмолвно ожидал, когда я поднимался.

Но пришлось проделать еще с километр, прежде чем мы подошли к какому-то холмику, полностью поросшему молодыми деревьями.

— Стой, не рыпайся, а то сразу пришибу, — негромко прохрипел черный и принялся копаться в земле.

И вдруг — как мне показалось — из холма буквально хлынул свет. То, что виделось обычным земляным бугром, оказалось землянкой. На самом деле, изнутри едва пробивалось тление какой-то гнилушки, которая слабо потрескивала у самого входа. В бледном дрожащем свете мелькнуло серое лицо черного. Почудилось, что оно напоминает лицо мертвого проводника из сна. Почудилось ли?..

— Шагай вперед.

Мы оказались в очень узком проходе, ведущем метра на два вниз и упиравшемся в обычную земляную стену, но я нисколько не сомневался, что и эта стена скоро отодвинется. Но я ошибся: шаг — и все оборвалось, зубы больно клацнули и прищемили язык, в голове что-то будто лопнуло, а в следующий миг в ноги до хруста ударилась земля. Я мешком плюхнулся на спину и только через пару секунд сообразил, что попросту провалился в какую-то дыру.

Вокруг было так же темно, ото всюду несло сырой землей, где-то капало. То ли канализация, то ли еще какие-то технические проходы под землей… Сзади бесшумно возник черный. И снова, ни слова не говоря, толкнул в спину, повелевая идти дальше.

На этот раз двигаться пришлось в свете фонарика, которым черный подсвечивал путь сзади. Но под ногами была довольно ровно утрамбованная земля, так что идти было сравнительно легко, если не считать, что пришлось согнуться в три погибели: проход был весьма узкий и низкий, больше смахивал на нору какого-то гигантского животного.

Шли мы недолго, через несколько метров путь преградил завал из каких-то деревянных ящиков. Я остановился: куда дальше? и тут справа увидел небольшую ржавую дверь, но без хозяина войти в нее поопасался.

— Заходи, — прохрипело сзади.

Толчок плечом — и дверь со скрежетом поддалась. За ней оказалась тесная каморка, освещенная такой же гнилушкой, как у входа. Внутренности больше напоминали пристанище бомжа: груда тряпья, видимо, служившая черному постелью; ящик вместо стола, на котором взгромоздилась початая бутылка с какой-то жидкостью; еще несколько ящиков в другом углу… Только вот пара автоматов, прислонившихся к стене, указывало на то, что поселился здесь не бомж.

Вспомнились слова Андрюхи-таксиста: «…бомжуют там, спят в бочках, жрут всякую дрянь…» А ведь и в самом деле — бомжуют. Что же творится в самой Зоне, если здесь — так?..

И тут тряпье зашевелилось, наружу выглянуло человеческое лицо.

— Ты кого припер к нам? Совсем рехнулся? — так же хрипло прорычал тот, кто принялся вылезать из этой грязной лохматой груды.

— Стукача от Рябого поймал вот, — отозвался сзади черный.

— Да не стукач я, не знаю я никакого Рябого вашего! — завопил я. Теперь и в самом деле стало не до шуток: их ни за что на свете не переубедить.

— Да не ссы, — грохнем, ничего уже никому не скажет, — храпел черный, не обращая на мои вопли ни малейшего внимания, — только вот выяснить надо бы, что Рябой про нас прочухал, чего еще от него ожидать можно.

— Это он нам расскажет, обязательно, все расскажет.

У меня подкосились ноги, я опустился на колени. Стало понятно, что, если сейчас не сделаю что-то, что убедит этих… будет все очень плохо. Но с обмякшего языка только и сваливалось:

— Не знаю я никакого Рябого, не знаю я… Рябого не знаю… никакого Рябого…

На мгновение все пропало, а потом я ощутил себя лежащим на полу, в голове гудело, из носа что-то текло. Второй удар последовал с ноги, в носу хрустнуло. Мелькнула мысль, что сейчас меня забьют до смерти и никто, никто не узнает не только о том, что случилось в этом сыром подземелье, но и тела не найдут. Я сжался в тугой комок и с покорностью ждал нового удара. Сейчас… вот сейчас… Ну и ладно, ну и пусть, может, так и лучше будет для всех.

Но ударов не было. Меня подняло вверх и поставило на ноги. Слезы вперемешку с кровавыми соплями лились сами собой.

— Да не видишь, это глист какой-то городской, Рябой такого не послал бы.

— Не знаю я Рябого, не знаю… я просто в Зону шел, а тут ты… вы тут. А я просто в Зону хотел. Отпустите меня. Пожалуйста…

— Ладно, — послышался голос из-за кроваво-сопливой пелены, — давай наверху его, а тот тут кровищей все загадит.

Вслед за этим меня подбросило за шиворот и поволокло назад, в проход. Глаза ничего не видели, на ватных ногах я едва передвигался, мыслей не было вообще, лишь в разбитой голове гудело: ведут убивать.

Наверное, я не обгадился лишь потому, что не ел с самого утра; но желудок все же вывернуло, одной слизью.

Потом все было, будто в вате. Не помню, как оказался наверху. Потом я стоял на коленях, ползал, целовал грязные ботинки. Кажется, плакал.

Что-то выпало из кармана. Мой нож.

Видимо, какая-то часть меня все еще была способна к сопротивлению. Я воткнул лезвие в тот ботинок, который только что целовал. Ему было больно, очень больно — мне хорошо это известно. И я воткнул еще раз.

Словно издалека, раздался крик. Это кричал черный. Потом он упал. Я подпрыгнул — и рванул в темноту. Бежал, не разбирая дороги — только бы подальше. И все казалось, что сзади слышится тяжелый топот окровавленных ботинок.

И вдруг вылетел на поляну. Там стоял УАЗик, с заглушенным мотором, фары погашены, но около него в тишине и темноте сидели люди. Когда я их заметил, было уже поздно. Хотел убежать, но услышал подозрительный металлический щелчок, а затем негромкий голос:

— А ну-ка стоять.

Ноги вдруг отказали, я мешком свалился в траву. Теперь меня могли убивать, я бы все равно не смог пошевелиться. Наверху было глубокое звездное небо, потом под этим небом возникла человеческая фигура. И еще холодное дуло уперлось в лоб.

— Ты откуда нарисовался?

Я едва шевелил языком, во рту все слиплось. Кроме нескольких хрипов вперемешку с рвущим грудь кашлем, ничего выдавить не смог.

— Гляди-ка, как будто сам кровосос за ним гнался, — заметил кто-то со стороны УАЗика.

— Меня… убить… хотели… — наконец, выдавил я с огромным трудом.

— Тоже мне новость, — хохотнул тот же голос, — здесь все кого-то убить хотят.

— Меня… думали, что я… Рябой.

— Кто-кто?! — громким шепотом произнес стоящий надо мной. — Ря-я-ябо-о-о-ой? Ты — Рябой?! Слышь, мужики, а ведь это — сам Рябой!

Нестройный хохоток прокатился в темноте.

— Тщщщ… А ну, вставай и пока в машину. Потом разберемся, кто ты. И чтоб пернуть не смел, а то враз застрелю. Понял?

И, не дожидаясь ответа, меня затолкали в УАЗик, заперли дверь.

Я сидел и пытался угадать, в какую еще переделку вляпался, не успев даже попасть в Зону. Эти снаружи, без сомнения, кого-то ждали и устроили засаду. Уж не на того ли Рябого? И кто он такой вообще, раз одни на него охотятся, а другие боятся?

Гадать, впрочем, было бесполезно, оставалось лишь выжидать, чем все закончится. Но время шло, а ничего не происходило. Я подумал, что станет со мной, если этих все же положат… Хотя, с чего я, собственно, решил, что это именно засада?

И тут над самым ухом словно что-то лопнуло, за шиворот посыпались осколки. Инстинктивно я сполз на пол — моя жизнь в очередной раз была спасена по чистой случайности. В следующую секунду по двери загрохотала дробь, а потом совсем рядом затрещало-захлопало.

А ведь это стреляют — дошло до меня, как во сне. И я оказался едва ли не в самой гуще перестрелки. Снова охватил дикий страх: шальная пуля — и… Но выстрелы почти сразу переместились немного левее, оттуда же послышались крики о помощи. Вскоре крики прекратились: то ли помогли, то ли…

Вот я дурак, вот же меня угораздило! Я попытался выдавить треснувшее стекло, но попытка не удалась, лишь изрезал пальцы.

— Дерьмо! — я в ярости заметался по салону, потом взгляд упал на замок зажигания. Ключей в нем, конечно же, не было… Стоп. А куда потом ехать? Дороги в лесу я не представляю совершенно, а ну как потом эти догонят? Люди здесь лютые обитают, убивают друг друга, судя по всему, легко и незадумчиво. Господи, чего же тогда ожидать от самой Зоны!

И стрельба прекратилась. Чем это чревато для меня?..

К машине приближались трое. Лиц не видно, только фигуры — высокие, широкоплечие. Остановились, закурили. Приблизились к машине. Открылась дверь.

— Ну, вылезай, Рябой.

— Да не Рябой я никакой…

— Вылезай, вылезай.

Я послушно спрыгнул на траву.

— А теперь рассказывай, кто таков и по каким делам тут шатаешься.

— Я в Зону хотел, а потом меня какие-то двое поймали и под землю к себе утащили. А потом я от них удрал. Бежал — и вот на вас наткнулся. Я никому не скажу, что вы здесь. Только скажите, как мне в Зону-то попасть!

— Червь, поди, схватил его, — предположил один.

— Нда-а… — протянул другой, больше некому. Ну да Червь — не наше бабье дело.

— Я никому про вас не скажу, я никому…

— Да некому уж говорить, — перебил первый, — а зачем тебе в Зону?

— Я от армии, меня полкан на Север хочет, злится на меня за то, что…

— А вот брехать в другом месте будешь. Здесь либо ври умело, либо башку отвинтят, потому как честному человеку скрывать нечего, а от нечестного ничего хорошего ждать не приходится. Усек?

— Ну, усек.

— Так зачем, говоришь, в Зону тебе?

— Да из-за армии, правду говорю!

— Хотя хрен с тобой, за каким лешим болотным ты туда попрешься. Отговаривать не стану.

— А кто такой Рябой этот?

Мне не ответили. Начали погружаться в машину. Я стоял, не зная, что делать. В общем-то, следовало просто стоять и не рыпаться: в любой момент один из них мог просто вскинуть пистолет и застрелить. Просто так, на всякий случай. Я это очень хорошо тогда чувствовал: что мог.

Затарахтел мотор, вспыхнули фары.

— Ну, чего стоишь, прыгай!

Я не заставил повторять, быстренько забрался в машину. Почему-то был тогда уверен, что с этими парнями опасность мне не грозит. По крайней мере, пока не грозит.

Когда уже поехали, я вдруг испугался, что это менты. Сейчас повезут в местное отделение, начнутся допросы… Но УАЗик был не ментовской, вроде бы. Черт их тут разберет. Как бы узнать поосторожнее?

— Мы куда? — задал я вполне естественный вопрос.

— На базу.

— Понятно.

— Да ни черта тебе не понятно, — последовал в ответ хохот, — не одного же тебя тут ночью оставлять. А то опять к Червю попадешься.

— А кто этот Червь?

— О, это… это лучше тебе не знать. Лучше и не спрашивай даже.

— А Рябой?

— А это и подавно не спрашивай. Усек?

— Усек.

Мы тряслись по пролеску, тесно прижатые друг к другу. Фары вырывали клочками света густой частокол деревьев, было вообще не понятно, как водитель находит дорогу. Потом вырулили на шоссе.

— Так, парень, если хочешь попасть в свою Зону, то сейчас падай на пол и не дыши, пока не скажу. Усек?

Я кое-как согнулся в три погибели, до боли в позвоночнике, меня чем-то накрыли. Если и правда сейчас привезут прямиком в Зону, то лучшего и желать не приходится. То ли от хорошего настроения, то ли еще по какой-то причине, но эти трое взялись мне помочь. Выбора, впрочем, все равно не было: мы уже замедлили ход, послышался скрип тормозов.

— Пропуск давай! — послышался резкий голос снаружи.

— Трындин, ты своих не узнаешь?

Я вдавился в пол, больно уперся во что-то железное и острое, но боялся даже пошевелиться. Если посветит внутрь фонариком…

— Свої, свої. Тут всі свої… - голос заметно смягчился.

— Когда шлагбаум-то свой покрасишь, а?

— А ти мені фарби привези, я тоді і пофарбую. І шлагбаум, і будку, і тебе пофарбую.

— Да ладно, не бухти, вот как-нибудь и правда привезем.

— Ну-ну… Гаразд, проїжджай. Лише швидко, неначе я тебе не бачив!

— Будь здоров!

УАЗик рыкнул и снова закачался. Несколько минут я продолжал сидеть с переломленным позвоночником в полной темноте.

— Алле, Смольный, выныривай!

Теперь можно было с наслаждением выпрямить спину.

Мы по-прежнему ехали по шоссе, только теперь вдоль дороги встречались вооруженные люди в камуфляже, иногда БТР (насколько я мог судить по увиденному прежде на картинках) с притушенными фарами. Километра через два-три дорога вновь сделалась черна и пустынна. Машина замедлила ход.

— Могли бы до Кордона сразу, но нам сегодня туда не резон.

— Да уж теперь сам, — поспешил я заверить своих попутчиков, — уж как вас благодарить, прям и не знаю. Нет, правда, большое-преогромное спасибо. Только… Денег у меня нет.

— Хотели б бабла срубить, так и сказали бы, а теперь дуй отсюда. И ты нас не видел. Усек?

— Да хоть в какую сторону дуть-то?

— А во-он туда и не сворачивай, там и Кордон будет. Но как будешь ночью тюхать — сам решай.

— Ага, — добавил другой, — в аномалию не вляпайся сослепу.

УАЗик рыкнул передачей и скоро скрылся из вида. Я потоптался на месте, стараясь привести мысли в порядок. В голове был полный сумбур. Я в Зоне. Я — в Зоне. Я в Зоне… Нет, не может такого быть. Невероятно все это. Еще сегодня утром просыпался в своей постели и даже не подозревал, где окажусь уже вечером…

И все-таки нужно было куда-то идти, не стоять же столбом на дороге: в конце концов, могут солдаты, например, мимо проехать.

Идти на Кордон я не спешил: не известно, как там еще дела с ментами обстояли. Не думаю, конечно, что имеются свои патрули или участковые, но вот то, что могли специально за мной выслать какой-нибудь мобильный отряд, — этого не следовало исключать.

Или все-таки паранойя? Многие уголовники в Зону валят, можно даже сказать, что она наполовину и состоит из беглых. Только все ли подаются к бандюганам, или кто-то вливается в ряды «честных» сталкеров? Могу начать расспрашивать, что да как… Осторожность все-таки не повредит, осторожности много не бывает. Скорее всего, на Кордоне ни сном ни духом ни о каком «серийнике», слишком уж далеким кажется отсюда «большой мир» — даже мне, только-только вошедшему сюда. Хотя… радиосвязь никто не отменял, даже в Зоне. Вот так местному барыге звякнут: так мол и так, а вот с такими-то и с такими-то приметами если явится кадр, то вяжите его без лишних слов, а мы вам за это приплатим. А скорее всего, так и есть: кто-то из здешних «бугров» точно связан — если не со спецслужбами, то с ментами — точно. И к гадалке не ходи. От этих волчар только удрал — как снова им в лапы попадать? Ну нет уж, надо что-нибудь получше придумать.

Тем временем, начал накрапывать дождь, постепенно из моросящего превращаясь в довольно мерзкий ледяной душ. Остатки осенней листвы на дереве не спасали от холодных струй, противно стекающих под одежду. К тому же, давал о себе знать голод. Во время погони он отступил, теперь же, когда я вновь находился в относительной безопасности, тянущее ощущение в желудке бесцеремонно требовало принятия хоть какой-нибудь пищи. Я даже попробовал жевать траву и кору с дерева, под которым сидел. Но желудок, видимо решив, что его начали кормить, засосал еще яростнее. Черт, у меня даже дозиметра нет: а вдруг уже радиоактивной коры нажрался или сижу прямо в очаге радиации? Эта мысль так вдруг напугала меня, что захотелось сорваться и побежать — куда-нибудь. Только усилием воли я запретил себе трогаться с места: если и набрался своих рентген, то это уже произошло, а на новом месте будет не лучше.

Вспомнились байки про гигантских крыс и прочую нечисть, обитающую в Зоне. Легко, когда у тебя ствол в руке, — никакая тварь не страшна. А если из оружия только нож? Где-то в отдалении хлопнуло, а затем участок за холмом окрасился голубоватым. Я не знал, что это, но, похоже, безопаснее было просто сидеть, чем пытаться выяснять причину хлопка. Потом снова все стихло. Ни хлопков, ни ветра, ни каких-либо еще ночных звуков, к которым привыкло мирное ухо. Что-то мертвое было в этой черной тишине, раскинувшейся вокруг. Только дождь шелестел листьями наверху.

Ну конечно же! И как я сразу не догадался!

Скользя по мокрой коре, я вскарабкался на весьма удобную развилку из ветвей, примерно на высоте трех метров, и надежно устроился, прислонившись спиной к стволу. Пусть сыро и не совсем комфортно, зато никакая тварь не достанет. Ну, или почти никакая. Только бы не свалиться отсюда. Лучше бы себя привязать, да нечем. Ремня явно не хватит. Остается одно: провести ночь в бодрствовании, заодно и обдумать план дальнейшего существования. В прежний мир возврата нет — это яснее ясного. Придется как-то обживаться здесь. Хорошо еще, что успел прихватить немного денег, хотя б на жратву хватит. Ну а дальше можно и пообтесаться, присмотреться…

Итак, я — в Зоне. Мысль так же проста, как и невероятна. Оттуда, с «большой земли», Зона видится как нечто страшное и сумрачное, где простому человеку шагу сделать нельзя, чтоб не нарваться на смертельную опасность. Должно быть, так оно и есть, но где-то там, в глубине. Пока же, кроме патрулей, никаких опасностей я не увидел. Но патрули — это свое, земное. Как ни крути, но это ж люди. С руками, ногами, головой и ртом.

Я будто по-новому посмотрел на местность вокруг. Все то же самое, что и в любом другом месте. Те же деревья, трава, листья шевелятся. Только тихо и пусто. Будто в другом измерении. Тело мое, но пребывает где-то в ином пространстве. Показалось вдруг, что стоит только рвануться — и вновь окажешься в знакомой системе координат. Так не должно было быть, этого не должно было случиться: я — и вдруг в ужасной Зоне, о которой на «большой земле» ходит столько страшных легенд.

На самом деле, это было похоже даже не на сон, а на кошмарную виртуальную реальность. Когда-то меня завораживали компьютерные системы координат. Вспомнилось, как, будучи подростком, мечтал о 3D-шлеме. Надеваешь его — и переносишься в совершенно другую вселенную, ни коим образом не пересекающуюся с нашей. Там свои законы, свои правила. Делаешь шаг — но не здесь, а внутри иных измерений. Трогаешь стену — и она вполне реальна, но загадочно несуществующая на самом деле.

Шлем мне так и не довелось опробовать, подозреваю даже, что я бы разочаровался, представься мне такая возможность; но ощущение виртуальности происходящего часто посещало меня. И часто было жаль, что нельзя выполнить откат на предыдущее сохранение, как в игре.

Жалел ли я о том, что оприходовал? Да, всегда. Но это было всегда потом, когда возбуждение проходило, уступая место апатии. И тогда я страстно желал, чтобы этого не было. Но увы, в этой жизни вызвать меню и перезагрузиться было невозможно, иначе я бы не прошел дальше первого уровня в своей игре.

Когда-то я даже написал небольшой рассказ про виртуальную реальность. В нем персонажи надевали виртуальный шлем и погружались в иную реальность, продолжая сидеть в кресле. Рассказ был неказист, как и любое произведение начинающего автора, но мне он ужасно нравился, я перечитывал его снова и снова, добавляя подробности в тот несуществующий трехмерный мир.

Кстати, там был герой, который переживал свою первую компьютерную ночь, сидя на дереве, чтобы не достали монстры… Вот и я теперь так же сижу…

От мысли, что предописал свою судьбу, пробудилось подобие гордости: стало быть, я, как самый настоящий писатель, — пророк. Только вот некому оценить это по достоинству. И никогда теперь никто не оценит.

В рассказе герой стреляет в дерево и удивляется, что от него откалывается кусок коры: дескать до чего достигло совершенство игры, что разработчики даже предусмотрели свободу действий для игрока. Ведь откуда им было знать, что тот выстрелит именно в это дерево и именно в этот его участок? Тем не менее, в рассказе игра загружалась с самой обыкновенной дискеты.

Я усмехнулся тогдашней своей наивности и зачем-то отколупнул кусок коры от ветки, на которой сидел. Вот кора в пальцах, и она вполне реальна. Но шлем не снять и в своей комнате не очутиться. Вокруг по-прежнему темно, тихо и пусто, и ничего не изменится, как бы ты ни пытался.

Пустота, впрочем, была только на руку. Я по-настоящему боялся любой встречи, будь то человек или зверь. Утешала лишь мысль, что я на самой окраине и люди сюда вряд ли сунутся, тем более ночью. То же самое думалось и про зверей. Почему-то казалось, что нормальных животных здесь нет и не может быть, сплошь мутанты или монстры; на худой конец, громадные крысы, которыми так любили пугать газетные статьи: «В Зоне обнаружили неизвестный вид мутантов!», «На Припяти стадо крыс уничтожило отряд военных», «Найдены доказательства внеземного происхождения Зоны»… Чем только не пугали обывателя заголовки из-за стекол ларьков. Но вот я уже несколько часов в Зоне — и ничего, живой пока.

Дождь тем временем усилился. Над головой зашелестело громче, за воротник стало ощутимее поливать холодным. Чтобы согреться, я все-таки спустился вниз и попробовал бегать вокруг дерева. Не помогло. Надо было разжигать костер. Клянусь, я хотел это сделать, невзирая на опасность быть замеченным. К сожалению или к счастью, спички в кармане куртки промокли насквозь. Не будучи ни охотником, ни рыбаком, я не догадался предохранить их от намокания. Впрочем, кто знает, вдруг это обстоятельство и спасло мне жизнь в ту ночь. Пришлось снова взобраться на свою ветку. Там я и просидел до утра, изредка забываясь в странном кратковременном бреду.

Когда за черными зубцами леса едва заметно начало сереть небо, дождь прекратился. Всклокоченные тучи как-то уж очень быстро разлетелись в стороны. Я подумал, что ночные опасности теперь позади, и спустился на землю. Нужно было все-таки решать, что делать дальше. То ли подаваться на Кордон с риском быть повязанным, то ли прощупать почву, потолкавшись среди «местного бомонда». Подумал — и двинул в сторону Кордона, туда, куда указали вчерашние попутчики. В конце концов, одному здесь долго не протянуть — это было понятно сразу, а там, по крайней мере, можно было попытаться перекусить, благо денег немного было в наличности.

Шурша высокой мокрой травой, я силился до конца осознать, куда это меня все-таки угораздило вляпаться. Впрочем, ни на секунду не усомнился в том, что лучше в Зону Чернобыльскую, чем в Воркутинскую. А скорее всего, в Лебедя или на Соловки. За такие вещи, на Зону не сажают и сроки не дают. Тут только один срок может быть — на всю жизнь. А здесь все-таки живут, выживают. И даже больше, то и дело проникали слухи, будто некий сталкер вернулся из Зоны сказочно богатым. Купил себе то да се, а потом еще и на Канары осталось. Верить тому или нет — каждый решал сам. Я не особенно верил, потому что пока своими глазами не видел ни одного живого сталкера. До вчерашнего дня. А вчерашние как-то мало походили на миллионеров.

Надо было еще придумать легенду для обитателей Кордона. Решил, что «благородные» версии не подходят. Как дезертир тоже вряд ли подхожу, пойдут расспросы про ВЧ и вообще, почему я в гражданском… Приперся сдуру подзаработать — вот самый легкий и правдоподобный вариант, не поддающийся никакой проверке.

Тем временем, рассвело заметно. Я продолжал брести через траву, местами доходящей до груди, и поминутно спотыкался о невидимые кочки. Однажды издалека заметил странную проплешину в траве и обошел. Как оказалось, не зря: как раз в этом месте зиял непонятный провал. То ли следы былых коммуникаций, то ли зверь нарыл. А потом сзади послышался быстро нарастающий рокот. Я оглянулся. Будто сойдя с фото или из фильма, приближался вертолет; я сразу понял: военный. То, что меня сейчас видно как на ладони, было совершенно ясно да и бежать некуда — кругом сплошная трава, только одинокие деревья стоят в отдалении. Почему-то подумалось, что это летят именно за мной. Вот и все, так быстро и должно было произойти. И правда, почему я решил, будто здесь меня никому не найти? Связались по рации, выслали вертолет или наряд — вот и вся недолга. Силовая система работает на «отлично».

Сразу нахлынула апатия. Все, повязали. Ватные ноги сами собой остановились, захотелось лечь в траву и больше не двигаться, что бы ни произошло.

Но машина пророкотала дальше, даже не сбавив хода. Видимо, этим утром у военных были свои дела, куда более важные, нежели беглый «серийник». Что же, судьба в который раз выдала отсрочку. Надолго ли теперь?

Эти три фигуры я заметил еще издали. Они медленно передвигались, будто что-то искали в траве. Или просто смотрели под ноги, чтоб не переломать ноги о кочки. Шли спиной ко мне, так что было время поразмыслить: оказывать свое присутствие или ретироваться. В конце концов, решив, что рано или поздно придется показываться людям, я зашагал быстрее и, когда между нами оставалось не более сотни метров, окликнул.

Сталкеры остановились. Я неспеша приблизился, одновременно осматривая их. Те, в свою очередь, пристально оценивали меня.

Одеты все трое в выцветшие камуфляжи, но были точно не военными. Истрепанные высокие ботинки, похожие на берцы, за спинами — тощие мешки. И ружья. Скорее всего, охотничьи. Я замедлил шаг, сталкеры продолжали стоять, не было заметно в их позах ни угрозы, ни напряжения. Они просто стояли и ждали. Что особенно поразило в них — страшная худоба и резкие морщины в землистой коже — будто трещины в высохшей почве. И на этом фоне — тусклые, равнодушные ко всему глаза. Смотрят в тебя и не моргают даже.

— Бог в помощь, — я постарался придать голосу как можно больше приветливости.

— Ну-ну, — глухо отозвался один из них.

— Мне на Кордон надо. Далеко еще будет?

— А на кой ляд он тебе дался? — приглушенный голос звучал крайне неприветливо.

— Да я только сегодня сюда пришел, вообще не знаю, что здесь и как…

— Ну мы поняли, что жопа аномалиями не обросла. Так чего надо-то?

Признаться, я растерялся. Не ждал такого от первых же встречных. Судя по всему, никто не торопился мне помогать. Если в Зоне все такие «приветливые»…

— За сто евриков проведем, — лениво подал голос другой и сплюнул желтой слюной мне под ноги.

— Да у меня нет столько, — опешил я.

— Ну надо или нет, сам смотри, только если в Котел провалишься, тогда не бзди.

— Ага, — прогудел первый, — или кабану на завтрак.

Про кабана было понятно и так, а вот что такое Котел… Но название мне не понравилось. Впрочем, было очень похоже и на то, что эти трое пытаются «развести лоха». Что ж, пусть пытаются. Судя по проделанному пути, до Кордона оставалось не так далеко, но только если я двигался в верном направлении. Давешние провожатые указали «туда» мол, но никаких точных ориентиров не дали, так что немудрено было уйти в сторону. Но не за сто евро же!

— Ну так что решаешь? — поинтересовался тот, что с глухим голосом.

— Покажите хотя б, куда идти, а там уж я сам. Нет у меня столько денег, — сказал я решительно.

— Да показать-то можно, да только дойдешь ли…

— Ну…

— Тогда дуй туда, — сталкер махнул немного правее намеченного мной направления, — как раз в Кордон и упрешься. Только без ствола — ой не дойдешь, там сейчас кабанья нашло. И откуда только привалили?..

— Да оттуда же, откуда и зомби, — с Радара. Больше неоткуда, — подал голос третий, до того молчавший сталкер.

— Не-е-е, это теперь с Янтаря.

— Ладно, всего вам, как говорится! — я двинулся вперед.

— Ну смотри, а то доставим бандеролью! — донеслось вслед.

Но я уже стремительно шел сквозь траву в указанном направлении. Ясно как день, что меня только что пытались «развести». Хотя, от кабанов-то как раз и не убежать, пожалуй. Тем более, если подкрадутся по такой высокой траве. Да и названия здесь какие: Радар, Янтарь… Но ничего, скоро все узнаем. А почему тогда мне так охотно показали, куда идти? Могли и соврать. Только зачем им это? Ладно, обманули или как — скоро будет ясно. Пока вперед, выбора все равно нет.

И упоминание о кабанах никак не выходило из головы. Несколько раз даже показалось, что сквозь шум ветра раздавалось приглушенное хрюканье. Тогда в животе все холодело, и я судорожно искал глазами ближайшее дерево, до которого смог бы добежать. Думаю, впрочем, все равно не успел бы этого сделать.

Но вот примерно через полчаса из-за холма показались силуэты крыш. Кажется, вот и дошел. Дорога и десятки не стоила.

Впереди наметилась разбитая грунтовка, идти стало гораздо легче. Отметил про себя подозрительное бурое пятно на дороге: явно похоже на замытую дождем кровь. Стало быть, и здесь не совсем безопасно.

Знаменитый Кордон (а он периодически попадал и в экраны, и на печатные страницы) больше походил на заброшенную деревню. Полуразваленные дома, разорванные крыши, гора взъерошенного мусора в низине, проржавевшие скелеты машин поперек дороги. Тропинка сворачивала с грунтовки направо и спускалась прямиком в деревню. Немного в стороне — небольшая баррикада из железных листов и мешков с песком — очередное напоминание о том, что не стоит расслабляться. Но с той стороны ее пусто. Хотя…

Из-за мешков лениво вынырнула бородатая голова в капюшоне, а потом до пояса возник человек с Калашом. Я остановился, ожидая вопроса или приказа «стой». Но человек снова исчез за баррикадой. Меня здесь не ждали, и уже это было хорошо.

Спустившись по тропке, я вошел в саму деревню, совершенно не представляя, куда двигаться дальше. Откуда-то потянуло дымком. Желудок нагло напомнил о себе хищным чавканьем. Ну что ж, пожрать тоже дело нужное.

Дым тянулся из-за ближайших домов. Продравшись через забор и лопухи, я увидел небольшую группку сталкеров, видимо, только что проснувшихся. На костерке заманчиво чернел котелок. Нет, к котелку я не примеривался, просто решил разузнать насчет местного магазинчика, или как он тут называется…

— А ты кто? — внезапно раздалось прямо под ухом.

Я вздрогнул. Это какой-то сталкер бесшумно возник сзади. Те, что у костра, тоже посмотрели в мою сторону.

— Да жрать хочу, — без обиняков сказал я, — вчера только сюда попал, всю ночь на дереве просидел, а теперь и жрать хочу, и спать, да и просушиться было б неплохо.

— А, салага, — протянул один у костра и отвалился на спину.

Тот, что подкрался со спины, тоже потерял ко мне интерес и прошел к костру. Потом бросил вполоборота:

— Ну ты к Хромому сходи, он тебе, может, и поможет чем.

— А где этот Хромой?

— Ну… Пойдешь по главной улице, до самого упора. Там справа бункер его и находится. На дверях написано «Вояки козлы». Вот там он и есть.

— Понятно, спасибо.

— Пошли вместе, — от костра поднялся желтоватый крепыш в замызганном голубовато-сером камуфляже, — все равно туда идти собирался, вместе повеселее будет.

— Опять с утра, — хмыкнул кто-то из его товарищей.

— Кто рано встает, тому и Бог нальет.

— Ну сам гляди, я тебе не супруга.

Крепыш пошел вперед, я за ним.

— Хромой — это барыга местный?

— Ну да, барыга, тип того. Можно бухлом разжиться, можно снарягу подлатать, жрачки там…

— Как раз жрачки-то и не хватает, да…

— Ну вот и похаваем сейчас. Бабло-то есть?

— Есть, но не густо. Хромой что берет?

— В каком смысле?

— Ну, деньги какие принимает?

— А всякие принимает. И зеленые, и гривны, и еврушки, и москальские. Ему по фиг. Барыга — он и везде барыга.

Пока шли, я узнал, что крепыша здесь называют Фитилем, что здесь он из-за своей жены, которая затеяла какую-то аферу с квартирой, подселила к себе любовника, а самого Фитиля оставила бомжевать в Питере.

— А ты-то здесь каким ветром?

— Да вот, подзаработать решил, — выдал я заранее заготовленную версию.

Фитиль усмехнулся:

— Ну не хочешь, не говори, дело твое. Только никому больше не ляпни так. Это мой тебе первый и бесплатный совет.

И я вдруг сразу осознал всю нелепость сказанного. Среди облезлых бревенчатых домов и жухлого бурьяна вокруг, тощих, истрепанных мужиков, ютившихся у прокопченного котелка, кровавого пятна на дороге и — «подзаработать».

— А ты не спрашивай, я и врать не стану, — сказал я.

— Тоже верно. Однако мы пришли, — Фитиль указал на вросшую в землю кирпичную будку, на распахнутых дверях которой действительно было написано про вояк.

Недоумевая, как в такой будке может уместиться целый магазин, я проследовал за крепышом, но все стало понятно, когда мы спустились по бетонной лестнице. Тут и правда размещался целый подземный бункер. У внутренних дверей на стуле раскачивался детина с американским автоматом, такой я видел только в кино. Фитиль с ним даже не поздоровался. Странно, отчего я раньше вбил себе в голову о некоем «сталкерском братстве», когда все друг другу помогают, друг за друга горой и все такое. Но вот уже во второй раз убеждаюсь в обратном. И отчего-то казалось, что дальше я буду только укрепляться в этой мысли.

Внутри же бункера оказалось просторнее, нежели я думал. Но все же полутемно: одна-единственная лампочка явно не справлялась. Все помещение разделено решетчатой перегородкой на две части, с нашей стороны находился еще и невысокий стол, видимо, для того, чтоб можно было разложить или рассмотреть покупки. А, может, и еще для чего. По ту сторону перегородки играло радио, какая-то англоязычная волна, а еще там обретался сам барыга.

— Здорово, Хромой, — зычно произнес Фитиль, — вот опять по твою душу.

Абсолютно седой коротковолосый старик угрюмо зыркнул на нас исподлобья.

— Значит так, привел я тебе нового постояльца, только что, говорит, в Зоне причалился. Обсушиться, обогреться, накормиться, напиться и все такое, в общем…

— Я не гостиница, — буркнул Хромой. Если что, пусть в бар валит.

— Ладно тебе, жила твоя костромская, уж нацеди нам покуда по пять капель, а там уж поглядим, подумаем…

— В бар, — упрямо повторил торговец.

— А я тебя в розлив и не умоляю, я тебе русским языком говорю, давай пузырь гони и тушенки. Ну что, — Фитиль подмигнул мне, — раздавим по маленькой?

Я понял: он намекает, что платить буду я. Что же, вполне справедливо. Заодно удастся вытянуть побольше информации. Алкаш — первая находка для шпиона.

— А что есть? — спросил я, подходя ближе к решетке.

— Водка есть, — крякнул деловито Хромой, — а можно и самогоночки, если карман поджимает…

— Водки тогда, чтоб не слишком дорогой.

— Ишь ты, бар нашел себе, — торговец нехотя приподнялся и проследовал в соседнюю дверь, завешенную каким-то тряпьем. Теперь стало понятно, отчего его называют Хромым: вместо ноги старик опирался на грубый деревянный протез. Вернулся он с поллитровкой в руке.

— Много разбодяжил? — хитро прищурился Фитиль, но торговец ничего не ответил.

Тушенку мой спутник открыл профессионально, своим широким иззубренным ножом.

— А ну брысь отсюда, я вам не распивочная, — зыкнул Хромой. — Вон, на улицу давайте.

— И то правда, двинем на воздух, — согласился Фитиль, — чего в этой вони нудеть.

— Это у тебя в подштанниках вонь, а у меня все чисто.

— Да ладно, ладно…

И мы вышли наружу.

Утренняя свежесть как-то сразу охватила со всех сторон. То ли оттого, что в подземелье у Хромого и вправду было затхло, то ли просто посвежело, но вдыхать влажный утренний воздух было очень приятно.

— Пойдем-ка туда, на пригорок, — указал Фитиль, — эх, жаль, что картошечки с хреном теперь нету. Ты знаешь, это очень хорошо: водочки, печеной картошечки да с хреном свежим. — Он причмокнул губами. — Мы вот однажды с пацанами набрели на хуторок. Обычный такой, неиздерганный. А там за домами — мать моя, картошка — что твоя голова — растет, и хрен прямо кустами, прямо кустами… А дело к ночи было. Ну мы и собрались прямо на огороде с костерком, картошечки испекли, хрену настрогали… Вот пиршество было-то! Не с этой тушенки собачьей…

Тем временем, мы уже взобрались на какой-то холмик, Фитиль выложил на лопух тушенку. Откуда-то явился и стакан.

— Уж ты как хочешь, а я из горла не могу…

— Да я как-то тоже…

У Фитиля явно поднялось настроение, и я понял, что как раз в этот момент из него можно вытянуть много ценного, он охотно поделится. Но решил потерпеть до первого стакана. Но не до последнего: кто его знает, как на него водка подействует… Скорее всего, придется бежать за второй, но уж это само собой…

Фитиль налил себе полный граненый. Попыхтел, собираясь духом…

— Ну, будем, что ли…

— Будем, — кивнул я.

Он крупно заглотал, проталкивая водку с заметным усилием. Меня даже передернуло от такого зрелища. Наконец, пустой стакан топнулся о землю.

— У-у-у… замечательно!..

Фитиль ножом отхватил преогромный кусок тушенки и с наслаждением зажевал.

— Ммм… — показал мне на стакан, приглашая налить.

Что же, никуда не деться. Да и, признаться, определенная доза алкоголя не помешала бы. Я налил полный стакан, таким образом, бутылка практически опустела.

Водка оказалась теплой и сладковатой, самой противной, какую только довелось пробовать. Но все же я не сблевал, вытерпел. К тому же, добрый кусок тушенки помог справиться с сопротивлением желудка.

— Хе, — крякнул Фитиль, — а ничего ты зафилософствовал его… — он указал на стакан.

— Противная какая…

— Ничего, это еще не противная, это самое то, можно сказать. Вот здешнюю самогоночку тебе испробовать бы — вот тогда деранет за горло, градусов девяносто, никак не меньше, собака…

Но я не проявил никакого желания «испробовать», так что Фитиль с видимым разочарованием взирал на пустую бутылку в траве. Я понял, что как раз и наступил тот самый момент, когда можно разговорить его.

— А это тут что вообще? — окинул я взглядом окрестности.

— Это… — Фитиль отвлекся от вида пустой бутылки, — Это, братец ты мой, Кордон есть. Отсюда все начинали и начинают, кто в новичках приходит. И здесь же оседают, если ничего путного не подворачивается. Можно всю дорогу на Кордоне проваландаться, а так никуда сроду и не сунуться, дальше этого. Но это уж как кому повезет, да.

— А что дальше может быть?

— А дальше… дальше может быть много чего. Могут быть карманы, полные хабара, а может и крест с противогазом случиться, да.

— Ну а мне-то куда податься по первому разу, а?

— Ну, это тоже — смотря, зачем ты явился сюда. Про свои заработки помолчи лучше, не хочешь говорить — так лучше не ври. А то косо посмотрят. На заработки в Турцию или на вышки валят, а не сюда в твоей-то куртчонке. Бывает, что иногда пришлые охотники заглядывают, то есть, специально за артефактами. Так у них снаряга, скажу я тебе, — мне за всю жизнь на такую не наскрести. Ну и прутся сразу в центр Зоны. Если проводник толковый — то, возможно, чего-то и наварят, а ежели остолоп и рыбья башка, то заведет всю группу в кишку какую-нибудь, там все и сгинут.

Фитиля заметно «повело», осовелые, налитые кровью глаза медленно ворочались в провалившихся орбитах. Было видно, что пил он давно и бросать в ближайшие дни не собирался. От таких можно было чего-то добиться только в первый час попойки, а потом свалятся прямо там, где сознание отказало им служить, так и проваляются в канаве или под забором до вечера. А потом — новая доза — и до утра. Так что Фитиля требовалось раскрутить, пока тот еще в сознании.

— Ну, ружьишком тебе обзавестись надо бы на всякий случай, да. А то собаки, плоти… мелочь пузатая всякая прохода не даст. Деньги есть — помогу достать, ну а нет — сам рыскай, тут я тебе не помощник. Ну и пошарься сначала здесь, в окрестностях, на побегушках можно, если не брезгуешь…

— И дорого стоит ружьишко-то?

— Можно по первости гладкий ствол купить, тыщонок в десять-двенадцать обойдешься. Да… Если биография не важна, то и за семь порыскать можно. Рубли, естественно.

— Сколько?! — если б я не сидел на земле, то наверняка упал бы. — Это ж кому столько отваливать за говеный ствол придется?

— Хо, а ты как хотел? Ну, к бандюганам на Свалку смотайся, те тебе наверняка нарезной за такую же цену или гладкий за тыщи полторы. Если, конечно, через сто метров в спину не шмальнут и до трусов не разденут.

— Да… и куда я сунулся со своими грошами… — подумал я вслух. Больше для того, впрочем, чтоб Фитиль проникся моим положением и предложил варианты подешевле. Но тот не проникся. Оперся на локоть, закрыл глаза и замычал что-то; видимо, песню.

Я смотрел на землистое небо, бурьян вокруг, слушал мычание Фитиля и отчетливо понимал, что здесь все совсем не так, как преподносят нам газеты и «ящик». Если уж мне это стало ясно буквально через несколько часов пребывания, то неужели не понимают те журналисты, которые приезжают сюда и пишут? Или вовсе здесь не бывают, а так, потопчутся в барах, на КПП, байки послушают, сплетни запишут — и айда назад. Ну и пощелкают несколько кадров, там же, на КПП. Герои Зоны — это бравые солдатики, гладко выбритые и исключительно в полном боевом снаряжении. Газетный сталкер — худой небритый человек в аккуратном охотничьем костюме, с неизменным Калашниковым на плече. А на самом деле — грязный разношерстный люд, угрюмый и недоверчивый ко всем, кто пытается проникнуть в их круг извне. Вряд ли глянцевые журналисты проникают за колючку, чтобы рисковать надушенной задницей ради статьи. Военные репортеры — дело другое, периодически возникают на полосах и экранах. Тем не менее, за все эти годы ни одного толкового снимка мутанта или кадров из глубины Зоны. Неужели никому не приходило в голову прикинуться сталкером и сделать большую серьезную статью? Наверняка приходило. Да только не известно, как поведет себя вот хоть Фитиль, наведи я на него объектив. Но есть же скрытые камеры… А, впрочем, кто ж это все знает. Там, в большом мире, Зоной интересовались только первые несколько лет. Затем вести оттуда (то есть, уже отсюда) стали сродни сводкам из горячих точек: вызывают интерес только когда происходит значимое движение. В остальное же время Зона просто есть, она обывателя не интересует. И все эти разговоры о том, что Зона расширяется, что рано или поздно поглотит весь мир, превратит всю планету в одну огромную Зону или даже аномалию, — все они будто бы не имели ни малейшего отношения к затюканному работой и хозяйственными заботами обывателю. Придя домой в шесть вечера, люди хотели видеть на экране душераздирающие зрелища, которые не касались бы непосредственно их, они были не против взирать на чужие страдания и реки крови, искореженный металл на трассе и бандитские сериалы. Только… с одним непременным условием: чтобы увиденное не находилось под боком, в соседнем доме, подъезде, квартире. Так и с расширением Зоны. Никому нет ни малейшей заботы до обнесенной колючкой куска земли в далекой Украине. И пусть болтают хоть каждый день о поглощении мира — пока Зона не окажется на пороге его собственной квартиры — он не тронется с насиженного дивана, чтобы выключить телевизор.

— А правда, что Зона расширяется? — обратился я к еще больше осоловевшему Фитилю.

— Что?.. А, ну само собой, растет, а то как же. Чье-то желание исполнится — вот и Выброс, а затем и расширится. Если желание большое — то намного, поменьше — ну и расширится поменьше, да.

— Желание?.. — не понял я, смутно припоминая что-то прочитанное в очередном таблоиде.

Фитиль раскрыл рот, чтобы ответить, но так и замер: в тишине со стороны домов отчетливо застучали выстрелы вперемешку с криками.

— Это что за…

И он, несмотря на то, что минуту назад едва мог приподняться на локте, довольно резво вскочил на ноги, подхватил ружье и потрусил на выстрелы. Решив, что отсиживаться мне тоже не резон, я заспешил следом. Фитиль не обращал на меня внимания, на ходу запихивал патроны в стволы. Чем придется воевать мне — о то я тогда, признаться, не подумал; бежал, потому что просто — бежал. Тем временем, выстрелы и крики сделались громче.

— Вон там засела, гнида, доставай ее! Шуруй, шуруй! Сейчас мы тебя достанем!..

Посреди улицы несколько сталкеров вели огонь по невидимой цели. Фитиль подбежал к одному и что-то спросил, ему ответили, но из-за выстрелов я не расслышал. Тоже подбежал, стрелявшие на меня даже не посмотрели, двинулись к домам. Я немного приотстал, не желая путаться у них под ногами или схватить шальную пулю. Свернул за угол. Там увидел стоящего ко мне спиной человека в изодранной куртке. Он не участвовал в общей суматохе, преспокойно покачиваясь, будто в такт неслышимой музыке. Даже что-то напевал.

— Эй, что тут происходит-то? — я тронул человека за плечо — и отпрянул от неожиданного зрелища.

Провалившиеся в черноту желтые глаза бессмысленно уставились в меня с морщинистого черно-зеленого лица, обросшего седой щетиной. А из дырявых щек ясно проступали серые кости зубов и черепа. Жуткий запах гнили ударил в нос. «Прокаженный», — мелькнула мысль, и я инстинктивно отпрянул в сторону. И вовремя. Человек вскинул выпрямленную руку — и пуля просвистела в сантиметре от виска.

Второго выстрела я дожидаться не стал. Броском опрокинул врага на землю и что есть силы стал лупить по изуродованному лицу. Но противник, казалось, не чувствовал боли. Сильным рывком отбросил меня назад и начал медленно подниматься. И еще на этом страшном лице не было крови, хотя я как минимум переломал ему нос в нескольких местах. Только глухое рычание бурлило в его груди.

Я тогда забыл про нож: от такого зрелища не только про нож забудешь. Схватил какую-то доску и стал отчаянно лупить ею по трясущейся черной голове. Кажется, бил я довольно долго, все было будто в тумане, почти как во время моих первых дел. Только теперь к ярости и возбуждению прибавилось ощущение жути. Да, было очень страшно в первое же утро здесь столкнуться с непонятной изуродованной тварью.

Потом он мешком упал вниз, из расколотой головы медленно выползала серая студенистая масса. Конечности трупа дергались, но к этому зрелищу мне было не привыкать. В обычных условиях меня бы это даже возбудило, но теперь я не почувствовал ничего, кроме омерзения. Ногой отодвинул из его трясущейся ладони пистолет. Вот и трофей. Надо было еще обыскать на предмет патронов, но уж больно жутко воняло.

— А ты ничего так, сам справился, — услышал я за спиной.

Фитиль в окружении еще нескольких сталкеров смотрели на конвульсирующего в траве урода.

— А это кто? — я сильно запыхался, поэтому слова выдавливались с трудом.

— А это, дружбан ты мой, нежить, самая настоящая. Странно, что до Кордона дошли. Обычно их еще далеко на подходе отстреливают. А этот, вишь ты, видать, давно бродит: глянь, какую щетину отрастил.

— Нежить?..

— Ага, зомби, — кивнул Фитиль, но, видя мой непонимающий взгляд, пояснил, — с Выжигателя поди прут опять, тоже свой брат сталкер, да только не повезло, мозги изжарило, да. Если мне изжарят, то и мне вот так башку раскромсают. Никуда не денешься.

Я с трудом верил своим ушам: какие такие зомби? Не Resident Evil же, а Украина. Но тогда становилось понятным и странное его поведение, и отсутствие крови…

— О, а у тебя теперь трофейный, — кивнул Фитиль на пистолет, — и ружье пока не потребуется. Маслят теперь добудь, вон у него должно быть наверняка немного, — и кивнул в сторону почти угомонившегося трупа.

— Трясется, черт…

— Ну как оттрясется. Меня, признаться, тоже это коробит.

— И много их сегодня пришло?

— Чело… штук пять. Это уже второй раз за месяц. Но в прошлый раз был всего один.

— А если укусит?..

Все немедленно расхохотались в голос.

— Та ні, це ж не кіно, — сквозь смех выдавил из себя один, — Мізки випалило, це не заразливо. В деяких і в звичайному стані мізків нема.

И все снова покатились со смеху, видимо, найдя шутку чрезвычайно удачной.

По улице проволокли тела, серая жижа тянулась по пыли за ними.

— Бери швидше патрони і цього понесемо, щоб не смердів тут, — шутник указал на труп.

Превозмогая блевотные позывы, я обшарил рюкзак и карманы мертвеца. Обнаружил коробку с патронами и сигареты. Еду — несколько банок тушенки и батон — брать побрезговал.

— Подсумок обыщи, может, арт какой найдется. Неспроста на Выжигатель шел ведь… — сказал Фитиль. Но в подсумке ничего не оказалось.

— Ладно, тогда потащили.

Мне велели взять труп за ноги, и я поволок его по бурым следам на дороге. Шли довольно долго, пока не вышли за село, где, видимо, находилось местное кладбище. Деревянные, наспех сколоченные кресты, кое-где обмотанные противогазами, некоторые с неразличимыми надписями на дощечках.

— Хоть и нежить, а все ж вроде как и свои… — размышлял вслух Фитиль, — стало быть, и похоронить надо.

Копали по очереди. Никаких прощальных слов не было, просто вырыли одну большую ямищу и побросали в нее все трупы. Все с размолотыми в кашу головами. Все же получалось почти как в кино: чтобы убить зомби, нужно уничтожить его мозг.

Странные дела здесь творятся. И это в самый первый день. Что же будет дальше?..

Я сидел на гнилых бревнах и рассматривал свой трофей — пистолет. Как часто, когда еще был шкетом, мечтал о нем. Грезил даже. Теперь мечта материализовалась в этот тусклый кусок металла с заметными царапинами на рукояти, потертыми номерами и аккуратной дыркой, из которой вылетала чья-то раскаленная свинцовая смерть. Но ни радости, ни трепета я не ощущал. Сидел и щелкал курком впустую. Обойма лежала на коленях. Из этого пистолета утром мог быть застрелен и я, не случись под рукой деревяшки. Тщетно пытался настроить себя на торжественный лад исполнения мечты — иметь пистолет. На душе саднило, и что-то тяжелое застряло в груди, не давало выдохнуть полной грудью. А что если…

Я сунул дуло в рот и изо всех сил представил, что в обойме затаился тот самый — мой — патрон. Не представлялось. А ведь можно прямо сейчас зарядить обойму, ствол в рот — и прекратить все мытарства. И уже буквально через минуту этот мир будет без меня. Он будет точно таким же, как и минуту назад, и две минуты, и час. А мое тело с окровавленной головой распластается на бревнах, скатится в траву. Прибегут сталкеры, посмотрят и скажут: «Ну что ж, у чувака нервы не выдержали». И закопают вместе с теми зомби.

Вот и все.

Но только мне самому уже не будет ни страшно, ни стыдно, ни обидно, ни радостно, ни грустно и ни злобно.

Я и правда медленно вложил обойму, щелкнул предохранителем. Направил ствол в лицо. Черная дыра теперь смотрела прямо в меня. Одно движение пальцем — и… должно быть, я даже не успею дослушать до конца выстрел. А дырка напротив предательски дрожит. Я немного надавил пальцем. И сам испугался, как глубоко он вдруг ушел. Быстро повернул руку в сторону забора. От греха подальше.

Вот так. Я струсил. Чего и следовало ожидать. Все торжественные и трагичные мысли закончились банальным проявлением трусости.

А в тот же вечер я увидел свою первую аномалию. Нет, не случайно. Фитиль, после того, как в очередной раз «поправился», специально повел — показать. Мы проследовали по тропке вниз от поселка, потом некоторое время шли по разбитому асфальту, сквозь который обильно цвела растительность. Несколько раз мой провожатый делал знак остановиться и выставлял перед собой приборчик: оранжевая коробочка со стеклянной трубкой, внутри которой, совсем как в градуснике, качался зеленый столбик. Фитиль сосредоточенно всматривался в этот столбик, прислушивался к тонкому попискиванию приборчика…

— Это что у тебя? — не выдержал я.

— Это есть детектор для обнаружения аномалий, да. Без него в Зоне делать почитай нечего, а уж за Кордон без него сунуться — все равно что без башки остаться. Если вот эта штука, — он указал на столбик, — поднимется выше и станет красной, а пуще того засвистит — рви когти подальше, не ровен час — засосет.

— Она, аномалия?

— Ага. Это, правда, модель старая уже, новые прямо тебе показывают, где эта зараза расположилась, но и с этой по Кордону ходить можно. И даже через Свалку пройти. А уж если поглубже — то машинку посерьезней надо, да.

— А почему Свалка?

— Потому что она — Свалка. Гниют там кучи грязного мусора под чистым небом, растекается все, фонит — аж за километр… Стоп!

И Фитиль бросился с дороги, вжался в траву. Я растерянно озирался, стараясь увидеть угрозу.

— Да ложись ты, камикадзе гребаный! — прошипел он.

Без лишних вопросов, я упал рядом с Фитилем.

— Военные, — едва слышно шепнул он, — ползем вниз, если начнут стрелять — бежим и не оглядываемся, зацепит — я за тебя не отвечаю, и ты мне никто. Понял?

Мы осторожно стали отползать от дороги, наверху и правда послышались неясные голоса, но оглядываться было страшновато. Проползли порядочно, но, только когда голоса совсем стихли, Фитиль осторожно приподнялся на локтях.

— Чуть из-за тебя не спалились. В следующий раз если говорю ложись — значит ложись и без лишних вопросов. Скажу штаны снимай — снимешь и с голой жопой побежишь. Понял?

Я молчал. В самом деле, что тут возразишь: виноват.

— Обход, что ли, приспичило им делать? Но до Кордона не пойдут, точняк не пойдут, так, для вида больше покрутятся и назад. У нас с ними перемирие пока вроде как, а раньше ведь частенько схлестывались, а потом их Веер с ребятами поприжал маленько, стали сталкеров уважать, да.

Второй раз за сутки встречаться с солдатами у меня, понятное дело, желания не было. С крутым нравом этих ребят я уже вчера познакомился…

Неподалеку захрустели ветки, раздался топот.

— Плоти, — успокоил Фитиль, — не тронут. Трусливые твари, но и злить тоже не советую. Хотя первыми никогда не нападут.

В дебрях сушняка мелькнула огромная тень, потом исчезла и больше не появлялась. Мой проводник сделал знак следовать за ним. Скоро мы остановились у странной, будто кем-то вытоптанной, округлой площадки, которая образовывала обширную проплешину в окружающей бурной растительности. Земля же внутри плеши запеклась оплавленными комьями, местами провалилась довольно глубокими кратерами. Воздух над этим местом будто плясал, как это бывает над костром, в сумерках отчетливо — словно из ниоткуда — временами с потрескиванием выпрыгивали снопы искр. Тянуло горячим.

А еще там стояла кровать, железная такая кровать, с сеткой. Вся закопченная, с изогнутыми ножками. Странное зрелище.

— Вот это она и есть — Жарка, — указал Фитиль.

Про аномалии мне читать, конечно, доводилось. А вот теперь, буквально в двух шагах, находилась одна из них, самая настоящая, реальная, не из журнальных статей.

— Она радиоактивная?

— Эта? Эта нет. Но есть и грязные, да. А эта тут с незапамятных времен стоит. Как вот только я в Зону пришел — года три почитай уже — так она здесь и стоит, хотя обычно после каждого Выброса они перемещаются. А эта вот стоит, да.

Я подобрал камешек и бросил внутрь плеши. Не успел мой камень коснуться земли, как раздалось шипение, потом из ниоткуда вырвался двухметровый столб пламени. С минуту он причудливо извивался, в сумерках плясали багряные отблески. Потом все мгновенно стихло, улеглось.

— Удобно хабар прятать, не каждый туда сунется, — указал Фитиль прямо в центр проплешины. — Я б не сунулся. А так, вполне и очень даже может быть, что вот под кроватью ящичек прикопан… Или не прикопан. А задницу жарить никто поди зазря не захочет, да.

Тем временем заметно стемнело, надо было возвращаться. На обратном пути Фитиль поведал еще о некоторых близлежащих аномалиях. Но, по его словам, артефактов они не рождали.

— На Кордоне вообще теперь стало трудно хабаром разжиться, а на Свалке бандиты ошиваются. А в другие места только с хорошей снарягой идти надо, я все на Янтарь нацеливаюсь, да туда тоже сейчас запросто не сунешься: зомбей полно. Долг хоть ученых и охраняет, но на весь Янтарь никакого Долга не хватит, да. Вон ведь, утром забрели…

— А что за зомби такие? Откуда берутся хоть?

— О, это…

Но Фитиль не договорил, замер и сделал знак молчать. Вкруг было абсолютно спокойно, только ветер шелестел высокой травой. Но на всякий случай я даже присел. С минуту сталкер напряженно вслушивался в сумерки. Потом снова пошел вперед:

— Отбой. Но лучше перебдеть, чем перебздеть.

Свой вопрос о зомби я решил отложить на потом.

К поселку мы подошли уж совсем затемно. Кое-где дрожали уютные пятна костров, у дороги светились белые точки — фонари дозорных. Ровно сутки прошли с моего прибытия в Зону, а казалось, что далеко-далеко, в прошлой жизни остался многолюдный город, троллейбусы, машины… Здесь — будто время отодвинулось на столетия два-три назад: вместо электричества — костры, вместо магазинов — торгаш в своей лавке, да и чтобы элементарно выжить, требовалось постоянно быть начеку, держать оружие наизготовку. Впрочем мне, в последнее время уже почти свыкшемуся с волчьей жизнью, было приятно одно только то, что не надо убегать и прятаться, вздрагивать при виде серой формы…

Фитиль повел меня к одному из костров за домами, вокруг которого неспешно беседовало еще четыре сталкера. Потом двое куда-то ушли, подошел один, попросил прикурить, немного посидел, помолчал и тоже ушел. Нас снова осталось четверо у костра. Тушенка, батон, бутылка водки — такой ужин. От вопросов у меня буквально чесался язык, но, глядя на отрешенные лица сталкеров, озвучить их не решился. Никто даже имени моего не спросил, не стал навязываться со знакомством и я. Фитиль быстро угомонился и похрапывал, укрывшись не весть откуда взявшейся рогожей; я сделал замечание насчет утреннего столкновения, но никто не поддержал беседы, заторможено уставились в огонь. Будто с наступлением темноты сталкер погружается в привычное полубессознательное оцепенение, вывести из которого его может, наверное, только новое нападение зомби. А и в самом деле: ну что еще можно делать ночью? Должно быть, здесь очень опасно в темное время суток.

Положив голову на колени, я исподтишка осматривал сидевших. Оба в замызганной одежонке, Бог весть, из какого тряпья сотканной (тогда еще не знал, что самошивная рейдовая сталкерская куртка, укрепленная свинцовыми и кевларовыми вставками, несравненно ценнее щегольского камуфляжа), у ног — такие же заляпанные выцветшие вещмешки; у одного обычное охотничье ружье, у другого короткоствольный автомат (в это время он его медленно и тщательно чистил, методично так); лица вытянутые и такие худые, что на висках просвечивали пучки мышц; обветренные губы, огрубевшая от постоянного пребывания на ветру и солнце кожа… Словом, больше похожи не на «покорителей Зоны», как порой громко величают сталкеров в газетах, а, скорее, на беглых зеков. Что, впрочем, очень могло быть. Дурной каламбур: бежать с одной зоны в другую — но именно он пришел в голову.

Вот один привстал и поворошил хворост в костре. Всплеснули искры, ветки в огне защелкали веселее.

— На Свалку завтра двину, — ни к кому не обращаясь, сказал он, опускаясь на место, — а потом к Сидору или в бар.

На минуту возникло молчание.

— На Свалке ничего нового с последнего Выброса, — вдруг отозвался тот, что чистил автомат, — все шакалы подобрали. На Янтарь бы прошвырнуться, да одному боязно как-то.

И снова молчание.

— Не, я не пойду на Янтарь, далековато будет…

— А на Свалке по кучам, что ли прыгать? Там только экологи проберутся.

— Да…

Мало что было понятно из этого растянутого, почти медитативного диалога. Экологи, Свалка, Янтарь, шакалы какие-то…

— Я могу с тобой на Янтарь, — неожиданно для самого себя ляпнул я.

Сталкер с автоматом едва повел в мою сторону головой, но глаза оценивающе прищурились.

— Первый день? — спросил.

— Ну да. Но уже успел с вашими ребятами зомби познакомиться, — пошутил я.

— Хм, ну да… Только там их теперь без счету. Изо всех кустов, поди, лезут. Одним пестиком не отпукаешься.

— Да пусть его сходит, — сонно прохрипел Фитиль и перевернулся под своей рогожей. А я-то думал, что он спал. Но он и вправду уже спал, отрывисто всхрапывая.

— Гляди сам, — пожал плечом сталкер, — если что, я за тебя не в ответе. По дурости вляпаешься — вытаскивать не буду.

— Договорились.

Краем я глаза заметил, как криво усмехнулся второй сталкер. Еще бы: мелочь желтопузая лезет вперед, наглеет. Вдруг на этот Янтарь и не всякий бывалый сунется — а тут я сам вызываюсь… Сутки в Зоне прожил — а уж нос свой сует во всякую дырку. Но не все же на печи сидеть. Много не высидишь, не на яйцах. Рано или поздно придется вылезать…

Где-то далеко-далеко стукнула автоматная очередь. Никто даже не повернулся в ту сторону. Видимо, постреливали в этих местах часто. Гораздо чаще, чем мне представлялось. Хотя на «большой земле» Зону и называли территорией с «бесконтрольным оборотом оружия», но я и помыслить не мог, что в таких масштабах: каждый человек здесь был вооружен в обязательном порядке. За сутки я еще не видел ни одного безоружного сталкера. Даже сам сравнительно легко обзавелся пистолетом. Подумал, что Фитиль утром загнул про цены на оружие. Либо попытался поиграть в посредника и поиметь навар, либо просто попугать новичка. Во всяком случае, при подобном объеме вооружения цены на черном рынке должны были упасть ниже низкого.

Впрочем, пока это было не так важно: во внутреннем кармане куртки увесисто провисал добытый утром ствол, придавая уверенности в успешном исходе завтрашнего мероприятия.

Ну а теперь — теперь, наверное, надо было как следует выспаться. Тем более, что прошлую ночь я провел без сна под ледяным дождем. Но сон пришел не сразу. Довольно долго я смотрел в звездное небо Зоны, вслушивался в странные звуки в темноте. Но мои новые знакомые у костра не проявляли ни малейшего беспокойства, стало быть, звуки не были опасны…

Высокая трава касается груди, на горизонте искривленные силуэты голых деревьев. Мокрая одежда зябко липнет к продрогшему телу. Полная луна с абсолютно черного беззвездного неба обливает все вокруг серебряным светом. Полная тишина, даже собственного дыхания, с паром вырывающегося изо рта, не слышно. А за спиной бредут люди. Много людей. Их лица неразличимы и безмолвны. И, когда они догонят, случится…

— Эй, ты идешь? — откуда-то сверху раздался голос.

Я очнулся. Уже утро? Кажется, только прилег — а уже нужно вставать. Еще совсем темно. Ноги болят и вставать с холодной земли совершенно не хочется.

— До Янтаря неблизко, а то с тобой и до ночи не успеем.

Я поднялся. Ноги загудели еще больше. Отошел к дереву и справил малую нужду. Мой спутник в это время скучающе позевывал, во мне же, напротив, просыпался зуд и волнение. Эх и ввязался я в авантюру! Что за Янтарь? Что там будет?..

На всякий случай перепроверил обойму. Мой спутник же молча быстро зашагал прочь от костра. Я поспешил следом, стараясь не отставать, что на гудевших ногах было довольно непросто. Хотелось расспросить о Янтаре и вообще… но мы шли так быстро, что у меня попросту не хватало дыхания для разговоров. Впрочем, когда вышли из поселка, сталкер достал детектор, точно такой же, как вчера у Фитиля, и мы заметно сбавили темп.

— Без детектора тебе никуда не сунуться, только на Кордоне прозябать, — сказал проводник, — пока иди рядом, а лучше прямо за мной и чтоб след в след, а если отстанешь — твои проблемы. Ну а вообще-то, раздобудь свой и как можно скорее.

— Где ж его раздобудешь-то?..

— Да вот хоть у ученых. Когда на Янтарь придем, там увидишь. Они сами делают и сами же приторговывают.

— А что за Янтарь такой хоть?

О как, ты и не знаешь? — усмехнулся сталкер. — А собрался идти. Это ж озеро Янтарное. Наверное, до Зоны было неплохим озером, не знаю. А теперь считай, что болото. Там еще в самом начале всех этих событий сбросили бронированные шараги для яйцеголовых. Вот они теперь там и обретаются, Зону типа изучают. Только как же ее изучишь, если сидеть за стенами. Ее исходить нужно, вдоль и поперек, поперек и вдоль, а потом еще и в самую жопу ей залезть, вот тогда и изучишь. Может быть… Немного…

— И что там интересного такого, что нам туда нужно?

— Да не нужно. Нам вообще никуда не нужно. Что там, что здесь — всяко хабара теперь небогато. Только сталкера, как и волка, знаешь, ноги прокормят. Вот и рыщем — где бы да что бы… А хабар может быть где угодно. Надо только чтобы повезло маленько. Жить надо и тут, некоторые даже умудряются на икру с маслом заработать. А только не в икре дело. Не известно еще, чем они за эту икру с Зоной расплачиваются.

— А чем они расплачиваются?

— По-всякому. Кто голову свою отдаст, кто с ума сойдет, кого аномалия покалечит. Разно тут бывает. Так что, если за богатством не гнаться, то можно ровнехонько себе прожить и здесь. А за богатство — что здесь, что там (он махнул неопределенно рукой) платить придется.

Мы обогнули небольшой лесок, потом пошли по какому-то кочковатому полю, на котором можно было запросто вывернуть ноги: уж очень часто под высокой травой кочки попадались. Медленно начинало светать, холод продирал до самых костей, хотелось идти быстрее, чтобы согреться, но приходилось осмотрительно ступать, прощупывая каждый шаг, чтоб не попасть в яму или не навернуться на кочке.

— Что за овраги! — бросил я в раздражении.

— Мины, — спокойно отозвался мой спутник.

— Какие такие мины? — я насторожился.

— Обыкновенные, противопехотные. Раньше тут было минное поле, военные ставили против кабанов, собак… Заодно и сталкеров. Грохотало постоянно. Потом то ли заленились, то ли еще что, но больше не ставили.

И действительно, вскоре мы прошли потемневший от ржавчины, испещренный сколами указатель «Стой! Мины!». И череп. Стало не по себе.

— А вдруг не все взорвались?..

— Да не, тут постоянно ходят, так что ничего не осталось, не ссы.

Оставив лес далеко сзади, вышли на какие-то заброшенные высокие сооружения. То ли градирни, то ли хранилища. Здесь путь пролегал через протоптанную тропинку, и мы ускорили шаг.

— Вон там, — сталкер показал на крышу одного из сооружений, — по весне снайпер сидел, бандюки так хабаром разживались. Идет сталкер с вылазки, понятное дело, устал, только бы до своих добраться. По сторонам не смотрит. А тут тебя снайпер тюк — и хана. А остальные набегут, до нитки разденут. Случалось, что и без нижнего белья оставляли. Надоели они нам — спасу никакого нет. Договорились с наемниками, те их в два счета выкурили. А снайпера нам живого выдали…

Он замолчал.

— И что потом? — не выдержал я.

— А что потом? Не погладили же по головке. Двенадцать человек загубил, сволочь такая. Всех помню: Сеня Комбайн, Михаль, Ромка Перехватов, Тошка Булкин, Волкодав… Но мы эту сволоту тоже не пожалели, трясся, что твой лист осиновый, когда судили да казни ему выдумывали. В аномалию отправили. Связали и бросили. Обосрался гад напоследок, говно его по веткам в Карусели развесило. Зато с тех пор тут ходить стало без опаски, а то ведь даже хотели через Дикую территорию таскаться. Там хоть бандитов тоже полно, но украдкой пройти можно, а здесь все, как на ладони. Ни пройти, ни объехать.

— Почему она Дикая?..

— Раньше была Дикая, когда только первые хабарщики приходили. Теперь-то уж давно эти места исхожены, а название осталось. А можно еще на Янтарь через Янов пройти, но там теперь неспокойно. Долг со Свободой сцепились, того и гляди под раздачу попадешь. А было время, когда ребятки за бутылку могли и на машине подбросить.

— А кстати, — опомнился я, — а как тебя звать-то хоть?

— А Петром звать, — охотно последовал ответ.

Назвался и я.

— Ну что ж, буду теперь знать, с кем иду, — усмехнулся Петр.

Я подумал, что сталкеры, возможно, не такие уж и замкнутые люди, как показалось вчера. В конце концов, много народа здесь, должно быть, всякого ошивается, не известно, чего от кого ждать. Если ко всем с распростертыми объятиями…

Когда солнце заметно приподнялось над горизонтом, мой спутник сказал:

— Шабаш, тут привал на десять минут.

Мы уселись на поваленное дерево. Погода заметно испортилась, с той стороны, куда мы шли, подтягивались тяжелые тучи.

— Под дождь попадем, — заметил я, указывая на небо.

Петр мотнул головой:

— Не попадем. Это и есть Янтарь, почти пришли. По пять капель от радиации примем и вперед. Тут всегда тучи. Гиблое место, что ни говори. Хоть излучатель и отрубили, а все равно место не такое, не как везде.

— Излучатель?..

— Долго болтать придется, как-нибудь в другой раз. А сейчас вот что скажу, а ты вникай. Всему тебя учить не буду, раз сам вызвался, сам и смотри. А только вот что. Если почувствуешь, что хреново стало, в глазах темнеет, голоса там всякие слышать будешь, шепот, то пулей назад и не оглядывайся. Понял?

Я кивнул. Такие новости мне не нравились. Еще бы: голоса…

— Вот… Побродим тут, чего-нибудь, может, и найдем. Чтоб к торгашу не мотаться по сто раз — тут яйцеголовым и загоним. Но это если повезет. Увидишь впереди что-то подозрительное — стой и ни шагу, а то заколебешься кишки с веток собирать. К тому же, ты без детектора.

— Да, вот насчет детектора…

— Потом, — отрезал Петр, — давай пока на дорожку.

Он достал из мешка бутылку, грязными пальцами выковырнул ошметок колбасы.

— Ну, чтоб сегодня не с пустыми руками…

И забулькал прямо из горла. Я почему-то вспомнил, что алкаши в подворотне считают бульки, чтоб всем досталось поровну. Бульков насчитал семь. Когда Петр оторвался от бутылки, в ней оставалось меньше половины.

— Давай… — крякнул он, мощно вдыхая колбасу.

Я взял бутылку; по-видимому, мне предстояло выпить ее всю.

— Не обижай…

Я задержал дыхание и сунул горлышко в рот. Главное, чтоб на язык не попало, а сразу в горло лилось — вспомнилась от кого-то услышанная старинная алкашовская мудрость. Мудрость и вправду оказалась мудрой: несмотря на общее отвращение, водку удалось пропихнуть всю, без остатка. Кусок колбасы пришелся весьма кстати.

Молча посидели. Петр проверил автомат. Я тоже на всякий случай осмотрел свой пистолет.

— Слабовата пукалка, но лучше, чем доской, — ухмыльнулся он, из чего я сделал вывод, что мой «подвиг» вчера утром не прошел незамеченным.

Спиртное подействовало благотворно, по крайней мере, начинавшаяся нервная дрожь поутихла. Небо впереди уже не казалось таким зловещим, да и озноб прошел. Наверное, здесь пить приходится много, иначе вряд ли долго выдержать. Почти как на войне. Впрочем, на войне я не был, но очевидно, что «боевые сто грамм» выдавали бойцам отнюдь не для дезинфекции.

Когда спускались с косогора, внизу у деревьев увидели несколько фигур, припавших к земле. Неестественными дергаными движениями они копошились в траве, будто бы что-то выискивая.

— Зомби? — шепнул я.

Петр приложил палец к губам и кивнул: дескать, да, они; потом дал знак обходить мне слева, а сам пригнувшись двинулся вперед. Ни про какой условленный знак атаки мы не договорились, я даже не понял, будем ли мы нападать первыми или просто обойдем нежить от греха подальше. Сердце отчаянно заколотилось. Я стал медленно огибать зомби метрах в пятидесяти, все гадая, каким же образом мой провожатый планировал обход.

Но все разрешилось в следующую минуту, когда справа хлестнула автоматная очередь. Ветки захрустели, послышалось хриплое, но довольно громкое бормотание в полный голос. Что-то похожее на «лучезарнейшие… сияние… твое сияние… отец придет…» Впрочем, вникать не было желания. В следующую секунду я уже выхватил пистолет и помчался на выстрелы. И моя торопливость едва не стоила мне жизни. Пуля коротко свистнула у самого уха, обожгла скулу. Я инстинктивно отпрянул в сторону и за ветками увидел серо-зеленое лицо с желтыми вытаращенными глазами. Нежить в изодранном свитере непонятного цвета медленно, но упорно ползла вперед, держа на вытянутой руке пистолет. Я вскинул руку, дуло оказалось на уровне зеленой головы. Движение пальцем — и голова исчезла. Мертвое тело рухнуло пустым мешком в траву.

А впереди кипела перестрелка. Отчетливо стрекотал автомат Петра, вразнобой хлопали остальные выстрелы. Я спрятался за тоненький ствол — хоть какое-то укрытие — прицелился, выстрелил, но, видимо, все-таки не попал; выстрелил еще и еще. Тут и на меня обратили внимание. Хотя нескольких Петр успел свалить, осталось еще четверо.

— Какая хорошая лошадка… — навстречу попер один, едва двигая прогнившей челюстью, уставившись в меня провалившимися глазницами. Стало и вправду жутковато. Но выстрел — и пуля угодила прямиком в рот. Голову зомби опрокинуло, будто от удара, он упал, а из отстреленной нижней челюсти выполз громадный черный язык, почти обвивая плечи мертвеца.

Наверное, от вида этого мясистого склизкого языка во мне внезапно пробудилось желание — убивать. Это было не совсем то, что я испытывал раньше. Все усилилось в десятки, нет, даже в сотни раз. Я с торжествующим ревом набросился на елозивший в окровавленной траве полутруп и рванул его извивавшийся и такой живой — язык. И всей кожей, каждой клеточкой тела во мне отдался этот сладкий сочный хруст вырываемого мяса. Если б не стойкое отвращение от запаха гнили, я непременно сжевал бы и съел кусок. А потом схватил какую-то сухую палку и несколько раз воткнул в закатившиеся бессмысленные глаза. Они так и брызнули, облепив собой мое лицо. Но вместо парной человеческой жидкости на коже остались ледяные вонючие сгустки. А я ковырял и ковырял в глазницах, пока чья-то мощная рука не оттащила меня назад.

— Эй, эй, будет уже, убил давно!

Петр, тяжело дыша, утирая с лица грязные ручьи пота, стоял надо мной. Я поднялся, но не удержался, чтоб не пнуть почти безголовое тело.

— Эк ты его расколупал… — мотнул головой Петр, потом озадаченно посмотрел на меня и заметил, — а ведь тебе это нравится.

Я не стал ничего отвечать. Возбуждение почти схлынуло, но оставило после себя странный, доселе не знакомый осадок. Что-то смешанное со злостью, радостью, бешенством, прежним желанием и волнением перед тем, что совершается в жизни в первый раз… Руки мелко тряслись, дыхание хриплыми кусками выплевывалось из груди. Но сексуальной разрядки не наступило, я вообще не почувствовал никакого былого возбуждения, все было не так, как со всеми теми женщинами. Было лишь острое желание убить еще кого-нибудь. Наверное, я выглядел весьма странно, потому что последовали слова Петра «Да уймись ты», подкрепленные увесистым ударом под дых, они и вернули меня в реальность.

— Что-то я не того… — попытался я скорчить усмешку, но и сам почувствовал, как неуместно и неестественно она выглядела.

Петр отвернулся и пошел обыскивать трупы.

Я кое-как обшарил карманы «своего» зомби, но, кроме земли, ничего не обнаружил. На кой черт они землю в карманы запихивали? Но на то ж они и зомби, чтоб без мозгов все делать.

Потом еще обыскал того, в свитере. Патроны у него были, но не моего калибра, так что пришлось прихватить и второй пистолет. Решил, что всяко не лишне будет. И снова — полные карманы земли. Почти с пустыми руками вернулся и мой спутник, показывая банку тушенки да автоматный рожок.

— Одной земли в карманы насовали… — посетовал я.

— Это они Зародышей копали, — пояснил Петр.

— Кого-кого копали?..

Мне представились то ли грибы, то ли черви, которых можно извлекать из земли и есть.

— Зародышей. Это вроде бы как артефакты, а вроде как и не совсем артефакты. На вид — ну просто какашки собачьи, только покрупнее. Само по себе дрянь, но вот если как-то их там обработать, облучить и вообще… то получается какой-нибудь арт. Что интересно, заранее никогда не скажешь, что именно получится. Может и Колючка, а может и Выверт какой-нибудь выскочить. Яйцеголовые скупают частенько, а там уж с ними возятся. Поэтому Зародышей им относят. Сами все равно ничего с ними сделать не можем. А уж что ты отдаешь: слизь или Рыбку — про то никогда не узнаешь.

— А земля-то зачем в карманах?

— Из земли выковыривали. Они все равно ни черта не соображают, что делают. Они их даже жрут, потому что не помнят, куда относить и вообще, что дальше с ними делать. Поди, наелись уже, с землей напополам до отвала. Можешь им брюхи вспороть и поглядеть, но лично я как-то к этому особенного желания не испытываю.

Не высказал охоты «вспарывать брюхи» и я.

А потом мы просто брели, всматриваясь в землю под ногами. Со стороны даже могли бы показаться грибниками. Только какие уж тут грибы.

— Я тут однажды сам едва мозгов не лишился, — рассказывал Петр, — вечером дело было, год примерно назад. Хабара не наварил, а возвращаться затемно не хотелось. Решил у ученых в бункере перекантоваться на ночь, а с утра еще маленько похабарить, а уж потом и на Кордон. И иду мимо завода как раз, слышу, будто кто-то зовет меня. Думал, может, знакомый кто. Осмотрелся, остановился — никого. Дальше пошел. Снова — слышу — зовут. Ну, я уж тут заподозрил, что дело не ладно, да как побежал — да и на зомбей налетел. Назад откатился, за бак мусорный, лежу и соображаю, как бы мимо незаметно проскочить. Хотел обойти стороной — там в болоте снорки шмыгают. И тут голос опять звать стал. И голова тяжелой стала, даже тяжелее, чем с бодуна. Ноги не идут, снорки начали подбираться (учуяли, что ли), зомби впереди бормочут… В общем, думаю, что хана мне наступила. Но кое-как собрался, ползком, ползком — стал вроде бы уходить, а потом еще там вертолет перевернутый был, я в кабину залез и переждал, пока зомби уйдут. Все боялся, что снорки найдут, они всю дорогу рядом шныряли. Но Бог миловал.

— А голос что?

— Голос… голос все время звал, ничего больше не говорил, только имя мое повторял. Но это уж я, наверное, не так близко от источника был, так, краешком зацепило, не накрыло.

Про снорков я даже не стал спрашивать: очередная гадость какая-нибудь. Представились почему-то огромные крысы с длинными пальцами. По воде шлепают, носами все вынюхивают… Впрочем, на деле это мог оказаться кто угодно, здесь, должно быть, быстро перестаешь чему-то удивляться: удивлялки не хватит.

— Стой, — скомандовал Петр.

Я не заметил ничего подозрительного, но послушно остановился.

— Видишь? Что видишь? — спросил он, указывая вперед.

Я присмотрелся. Небольшое покачивание воздуха в нескольких метрах выглядело весьма подозрительно…

— Аномалия?

— Она.

Петр показал на детектор. Тот заметно ожил, попискивал. Мой проводник подобрал камешек и бросил внутрь подозрительного покачивания. То, что произошло потом, трудно было представить в обычной жизни, тем не менее, здесь я увидел это собственными глазами. Камень внезапно изменил траекторию, его будто отбросило от невидимой стены, а в воздухе с негромким хлопком образовалась желтоватая вспышка. А потом камень рассыпался в облачко пыли. Ветер отнес ее в сторону.

— Воронка… Уже, кажись, подыхает. А то и засосать запросто может, тогда только дай Бог ноги и сил вырваться.

Я попытался представить, что же произойдет с человеком, окажись он на месте камня…

Петр бросил еще камешек и еще, пока не обозначились границы аномалии. Когда проходили мимо колышущегося воздуха, он указал на траву: она была будто придавлена и скручена, но едва заметно, можно не заметить, если не всматриваться специально. Я представил картину: идет себе сталкер, идет, под ноги смотрит, хабар ищет — и слишком поздно замечает, что трава примята… Сколькими же разорванными телами пришлось заплатить Зоне, чтобы теперь остальные могли ходить здесь?

Мы бродили довольно долго, но ничего обнаружить не удалось.

— Арты искать уже трудно стало, — сетовал Петр, — то ли Зона растет и истощается, то ли всех желающих уже обслужить не может.

Возле одинокого облетевшего дерева увидели потемневший крест, замотанный противогазным шлангом.

— Вот туда лучше не подходи, — указал мой спутник, — если висит противогаз — значит, покойничек фонит. Оно хоть и через землю, а все лучше поостеречься.

— Почему фонит?

— Потому что сталкер от лучевой помер. Без дозиметра здесь в радиацию вляпаться — как два пальца. Предположим, сейчас я тебя веду тут, а случись одному — уж давно частиц наглотался.

— Да с собой целую лабораторию таскать надо, что ли, — изумился я, — дозиметр, детектор, вон ПДА еще…

— А ты как думал? В Зону налегке только придурки идут, вроде тебя. Умные еще за периметром какой-никакой снарягой обзаведутся. Удивляюсь, как ты вообще до Кордона дошел, иного на твоем месте если не аномалия, так кабан разорвал бы.

Несмотря на пасмурное небо, заметно припекало. Потом стал накрапывать дождь. Вдали эхом перекликались собаки. Мы побрели по дну неглубокого овражка, теперь я старался смотреть не только под ноги, но и далеко перед собой, чтоб не пропустить подозрительное колыхание воздуха. Однажды Петр наклонился и подобрал какой-то комок, но, повертев в руке, выбросил.

— Надо бы к трубам наведаться, — высказал он идею, — только там теперь наверняка снорков, как грязи. Тебя ж с твоим пестиком в момент разорвут. Если только долговцы свой блокпост не сняли…

Петр рассуждал — будто с самим собой, было не ясно, старается ли он уговорить себя пойти к этим самым трубам, или со мной советуется. Я выжидающе молчал, не имея, в конце концов, ни малейшего представления ни о каких трубах.

— Ладно, прошвырнемся, — наконец принял решение Петр, — тут недалеко, километра два. Если ничего не найдем, то сразу домой двинем.

Было видно, что этой дорогой ему приходилось ходить не раз. Изредка бросая взгляд на экран ПДА, Петр уверенно двигался, лавируя между одному ему видимыми препятствиями. «Только иди след в след», — предупредил он заранее, так что я старался не отставать ни на шаг. Что, впрочем, не составляло труда: мой проводник шагал не слишком быстро, часто останавливался, сверяясь то с детектором, то с наладонником. Одному здесь пройти мне и вовсе не светило, думаю, даже с детектором.

— А вот ты где, голубчик, — ласково произнес Петр и остановился.

Я осмотрелся, но ровным счетом ничего не увидел:

— Что такое?

— Артефакт, что ж еще. Не зря, значит, сегодня мы ноги топтали…

— Да где ж он?..

— Ты его и не увидишь, я тоже не вижу. А вот послушай, как приборчик поет…

И он поднес почти к самому моему уху детектор. Тот и правда вместо привычного попискивания начал издавать мелодичные трели.

— Да… И что за артефакт?

— Этого я пока сказать не могу, но скоро, думаю, узнаем.

Петр подобрал несколько комьев земли вместе с травой и зашвырнул в заметную теперь даже мной стену колышущегося воздуха. Траву немедленно разметало во все стороны. За первым комком последовал второй, третий… Аномалия возмущенно шипела и выплевывала земляные клочья. И вдруг буквально из ниоткуда выпрыгнул светящийся бело-голубым шарик, не больше куриного яйца. Попрыгал-попрыгал — и задрожал на месте, словно подвешенный в воздухе. Я зачарованно наблюдал это чудесное зрелище, картина и вправду была великолепна, но для Петра, похоже, представляла исключительно утилитарный интерес. Он деловито и, в то же время будто бы с опаской, приблизился к шарику, тихонько подкинул еще земли — артефакт подпрыгнул еще ближе к сталкеру.

— Ну иди сюда, мой хороший, иди к дяде Пете…

И медленно подвел ладонь под дрожащий шарик, потом потянул его на себя — и артефакт оказался в руке. Петр быстро зашагал прочь от аномалии, сияя не хуже самого шарика.

— Везуха! — объявил он, — не часто вот так запросто арт посреди чистого поля обнаружишь. Видимо, недавно родился, пока никто не заметил. Так что, возможно, здесь еще имеет смысл поискать.

— А как называется? — указал я глазами на артефакт.

— Светлячок это. Не так, чтоб уж дюже дорог, но есть повод наведаться к ученой братии. А вот если мы с тобой за сегодня еще что-нибудь нароем — цены нам не будет.

И только он произнес эти слова, как сзади из кустов раздался утробный, рев.

— Снорки! Валим, валим! — крикнул Петр и сам рванул со всех ног.

Мы помчались, петляя и не разбирая дороги. Краем мысли я тогда еще подумал: не загремим ли в аномалию… Но, видимо, снорки пугали моего проводника даже больше, чем аномалии, и мы неслись, до крови обдирая сухими ветками и колючей травой лица, руки, перепрыгивая через странные канавки в земле… А оглянуться было страшно: за спиной кто-то тяжело прыгал и утробно рыгал. Если бы не наше петляние по бездорожью, этот кто-то уж давно настиг… Однажды, когда мы в очередной раз резко подали в сторону, я боковым зрением заметил черную распластанную в высоком прыжке фигуру, человеческую. На долю секунды она зависла в пасмурном небе, а потом кубарем улетела в заросли. Какие уж там крысы с длинными пальцами! Это казалось гораздо страшнее.

— Еще… немного… — выдохнул Петр, — скоро… долговцы… блокпост…

Воздух прорезала тугая очередь, явно из чего-то тяжелого.

— Бодрей шевели батонами! — раздался впереди голос, будто из бочки.

Мы вылетели на поляну и покатились по земле. Дыхания не осталось совсем. Я схватился за горевшее изодранное лицо. Петр растянулся рядом, хрипящими легкими хватая воздух.

— От них… только… так… по кустам… иначе… сразу…

Над нами повис громадный черный мужик, весь опутанный трубками, в противогазной маске, с пулеметом наперевес. Экзоскелет — сразу узнал я. Частенько на гламурных фото фигурировала эта экипировка, порой даже создавалось впечатление, что половина Зоны щеголяет в нем. Блондинистые тетки с голым шестиразмерным выменем, наполовину облаченные в блестящий экзоскелет; мужественные самцы, будто космонавты, погруженные в хромированные трубы… А вот теперь довелось и в полевых условиях лицезреть это грандиозное сталкерское обмундирование.

— Удрал, — разочарованно прогудело из-под маски, — давеча его собратьев тут постреляли нормально так, вон, греются, — и указал куда-то в сторону.

Там слабо дымила какая-то бесформенная груда, кажется, человеческих тел…

— А все ж… не упустил, — Петр не без гордости разжал ладонь с артефактом.

— Светляк, — сказал сталкер в экзоскелете, — продай-ка.

— Сколько?

— Ну, полсотни евриков пожертвую, так и быть.

— Хо, да я ученым за сотню сбагрю легко…

— Ну-ну, ты сначала дойди до них.

— А дойду, дойду.

— Ну дойди, дойди, — мужик сразу потерял к нам всякий интерес и исчез из вида.

Я приподнялся и осмотрелся.

«Блокпост» представлял собой обыкновенную баррикаду из набитых чем-то мешков, за которыми прямо на земле сидело с десяток таких же сталкеров в черном, но только трое из них было в экзоскелетах, остальные — в неизвестной мне экипировке, которая, впрочем, также внушала уважение. Сразу бросилось в глаза вооружение: не обыкновенные Калаши или двустволки, но увесистые винтовки и автоматы, судя по всему, иностранного происхождения. Невдалеке чадила черным указанная первым сталкером куча, еще ближе — закопченная пустая бочка, у которой задумчиво стояло еще двое. Вообще, было больше похоже на какой-то привал, чем на блокпост. Впрочем, в блокпостах я был не силен.

— Ничего, — ободряюще кивнул Петр, — отсидимся у них, потом дальше пойдем.

— Это и есть те самые долговцы?

— Ага, те самые, — Петр потрогал глубокий шрам на скуле, поморщился, — это еще нормалек, легко ушли. В поле он нас в два счета разодрал бы.

Я вспомнил черное тело на фоне туч и содрогнулся. Если эта тварь совершает такие прыжки, то в том, что «разодрал бы», сомневаться не приходилось.

— А что они тут делают? — кивнул я в сторону баррикады.

— Ну, это тут такой блокпост у них, территорию держат.

— Территорию? Зачем?

— Тут все территорию держат. Свалку — бандиты, Янтарь пока за Долгом остается, Агропром… не знаю, кто там сейчас. Был за Свободой одно время. Но Долга бояться нечего, они нашего брата не трогают, не то, что бандюки или вояки хреновы. Братки могут в рабство продать, а могут и сразу шлепнуть, а вояки — те сразу палят, даже к стенке не поставят.

— Жалко им, что ли…

— Ну, режимная зона, режимная зона. Боятся, как бы за периметр чего не пронесли. Только сами и несут же направо и налево. За водяру тебе хоть БТР к порогу пригонят.

На самом деле, я сильно засомневался в том, что «за водяру хоть БТР», но возражать не стал. Да и не хотелось: уж слишком устал.

— К оружию! — раздался голос со стороны баррикады, застучали выстрелы.

Долговцы сразу рассыпались в боевом порядке, по всему было видно, что они — знатоки ратного дела, каждый знал свое место, каждый отчетливо представлял, что ему делать. Я вопросительно посмотрел на Петра.

— Оставь, — махнул он рукой, — это не наша война.

Долговцы тем временем заняли оборону. Совсем близко просвистело. Мы бросились к баррикаде: там хоть какое-то укрытие. Выглянув из-за мешка, я увидел небольшую толпу зомби, нестройно ползущую прямо на нас. Долговцы методично и даже как-то буднично отстреливали их по одному.

— Один есть.

— Хоп, еще одна зарубка…

Будто в тире, а не на поле боя.

Зомби вяло отстреливались, что-то рычали, невнятно бормотали, судорожно двигая конечностями. Одни рефлексы, никакого осмысления.

Я прицелился и тоже выстрелил. Не попал. Снова выстрелил и снова мимо. Решив, что впустую тратить патроны будет непростительной роскошью, свои попытки внести толику в общее дело оставил. Наступавшая толпа быстро смешалась, некоторые, в которых, видимо, еще теплились остатки сознания, даже принялись отступать, создавая еще большую неразбериху. Некоторые упали, но продолжали дергаться на земле.

— Да вали их прямо так, — сказал кто-то — и вся черная масса в тяжелом снаряжении двинулась вперед, окружила уцелевших и моментально расстреляла в упор. Признаться, сильное зрелище: когда убивают вот так, неторопливо, деловито, будто совершают черную, но нужную — работу.

Потом так же толково, с расстановкой, стали добивать елозивших полуживых мертвяков. Удар ножом в голову — и все. Ни единого лишнего движения, ни капли эмоций. Да и какие могли быть эмоции на противогазных масках.

Не хотел бы я столкнуться в бою с этими ребятами, ох не хотел бы.

Но ножом в голову — это приято, должно быть. Сначала железо в волосы, хруст черепа под лезвием отдается в руку, потом клинок проваливается в мякоть, а лезвие трется о кость… Жалко, что в свое время не использовал этот прием. Надо будет опробовать при первой же возможности.

Я примерился, как бы стал это делать на голове Петра. Тот, ничего не подозревая, раскинулся лицом вверх, отдыхал. Лицо изодрано в кровь, смешанную с потом; мое, должно быть, выглядело не лучше.

Обыскивать трупы долговцы не стали, предложив это занятие нам:

— Эй, сталкерня, шмонать будете? А то скоро новая партия подоспеет.

— Да чего с них взять-то, старые совсем, вон как воняют, — махнул рукой Петр.

Честно говоря, никакой вони я не чувствовал, но решил, что моему провожатому виднее. Или, может, просто не хотел стервятничать после чужой победы — кто знает.

— Сколько же такой костюмчик стоит? — спросил я Петра, указывая на экзоскелет.

— О, куда ты замахнулся, — усмехнулся Петр, — простому сталкеру такой только снится в эротических снах.

— Ну а все-таки…

— Что твоя иномарка, а, может, и того дороже. Да еще хрен купишь, это не такая штука, чтоб торговали на каждом углу, это еще поискать надо, через знающих людей… Скафандр, скажем, у яйцеголовых добыть можно, если спишут по левой статье какой, а скелет — это только для специальных…

— Скафандр?..

— Ага, против химии, радиации. Там дыхалка даже своя, как жабры. В скелетах тоже своя, но послабже будет. Только нам оно все равно ни к чему, это только для совсем шизанутых, а шизанутые назад не приходят, там и остаются, куда ушли.

— Однако, — заметил я, — мы собирались к ученым…

— Собирались, ага. Пока этот снорк не нарисовался. Теперь вряд ли далеко ушел, круги вокруг блокпоста нарезает.

— А кто такие вообще — эти снорки?

— Ну… Думаю, на этот вопрос тебе никто не ответит. Никто точно не знает, кто такие снорки. Предполагают, что это и есть те самые первые сталкеры, что сразу после всей этой заварухи в Зону подались. Тогда даже за самый паршивый арт бешеные деньги давали, а сейчас в глаза наплюют и на смех поднимут. Вот Зона их к себе и прибрала. Жизнь пощадила, а разум себе оставила. Одичали, почти в зверей превратились. Да что «почти» — звери они и есть. Только я лично что-то мало в это верю. Многовато выходит первых сталкеров уже. Их на одном Янтаре не меньше сотни, их стреляют, стреляют, а их никак не менеет. А уж в Кишке — так и подавно все ими кишит. Думается, что просто сталкеры и не сталкеры — всякие… Стрелять совсем разучились. Зомби — те хоть на двух ногах ходят и курок спускать умеют, а эти прыжками, прыжками. Сам небось видел, как тот едва не догнал. А в поле и догнал бы. И на машине не удрали бы. И гибкие, сволочи. Могут так изогнуться, что пополам сложатся, а все им по фигу.

— И что, неужели все от радиации?

— Тю… — присвистнул Петр, — радиация — это только самая малость здешних чудес. Если б дело только в ней было, думаешь, стали бы всю Зону колючкой обносить да солдат вводить — пальцем не пошевелили б. Со времен самого первого взрыва столько лет стояла Зона и никому никуда не упиралась, а сейчас вот — другое дело… Не в радиации дело.

— А в чем же?

— А в деньгах. Как всегда, где бабло, там и народу присасывается куча. Ты думаешь, они там в своих бункерах и правда Зону изучают, как нам от нее избавиться или на службу человечеству там поставить?.. А хрен там! Просто ищут, как больше бабла вытрясти из нее. Да и для военных целей всяких, опять же. Вот сам не знаю, а слышал, что уже и пушку такую придумали, которая как-то там артефактами заряжается, что ли… Стреляет — так ничего не услышишь, зато любую броню прошибает, даже танковую. Во как придумали… А что, а я верю.

— Да, оно, конечно, всяко может быть, — пожал я плечами, — голова кругом от этих ваших снорков, зомби. Как будто в сказку попал. Кошмарную.

— Ага, только любая сказка по сравнению с этими местами былью покажется.

На самом деле, перспектива встречи с погонниками — будь они хоть солдатами, хоть ментами — мне нисколько не улыбалась. Если есть военные, значит, где-то должны быть и опера. В конце концов, такое место, как Зона, ни коим образом от зорких глаз всевозможных блюстителей не должна скрыться. Хотя бы в целях национальной безопасности. А раз так — то и стукачи наверняка имеются. И те не сегодня-завтра, а поведают свои кумовьям, что появился, дескать, неизвестный, выглядит вот так и так… А дальше ориентировочка… и все дела.

Вот черт, даже в Зоне от них никуда не деться!

А с другой стороны, почему до сих пор бандитов не повязали? Только все вокруг и кричат: бандиты, вот бандиты, на Свалке… Или сами менты сюда соваться боятся? Или еще какие соображения имеют? Логику мента понять трудно. Вычислили ведь меня — а как — про то только им и известно. Меня не должны были поймать, не должны. Но ведь повязали, точнее, едва-едва не повязали.

А уж у спецслужб наверняка думалка лучше ментовской налажена. Значит, какие-то виды точно на Зону имеют — прав Петр. И подвязы у них тут имеются. А я — не какой-то вшивый карманник или домушник. Кто знает, вдруг меня несколько лет выводили, вычисляли… Так что не упустят они свою добычу, не упустят.

— Надо бы этого орангутанга с собой как-то уговорить пойти, — прервал мой мысленный поток Петр, — без него точняк не проскочим. Только ведь, гад, за простое сталкерское «спасибо» и пальцем не двинет.

— А, может, снорк уже того, утопал восвояси?

— Как же, утопал. Он теперь добычу почуял, круги нарезает.

— Ну а сами не пройдем?

— С твоим-то пестиком да с моей тычинкой — это вряд ли. Оно попробовать можно, но одному придется быть приманкой. Дюже опасно.

Насчет того, кому выступать в роли приманки, кажется, вопроса и не возникало: кому, как не мне.

— А ты хоть раз снорка-то убивал?

— Ну да, шустрые они сволочи, хрен попадешь. Но если очередями и к себе не подпускать, то можно подстрелить. Ну или ранить, тогда он не так шибко прыгать начинает. А то и вовсе удерет.

— Интересно, и как же это ты будешь: прямо по мне очередями поливать, что ли?

— Не бзди, придумаем что-нибудь. Вот надо этого гоблина попросить, чем черт не шутит, а вдруг и проявит великодушие.

Гоблин и великодушие — оказались вещами несовместимыми.

— Половина от вырученного, — твердо заявил долговец, — иначе сами двигайте к своим ученым.

Он был уверен, что деваться нам некуда, иначе был бы посговорчивее.

— Черт с тобой, — ругнулся Петр, — без крохоборов обойдемся, ну и сиди тут, не воняй.

Долговец равнодушно пожал плечами и удалился, весь в своих шлангах и проводах.

— Упырь, — процедил Петр, но того уж и след простыл.

Мы полежали еще немного. С баррикады слышались приглушенные голоса, ветер приятно охлаждал воспаленное лицо.

— Значит так, — вслух размышлял мой спутник, — они говорили, что будет вторая партия зомбей. Когда начнут снова стрелять — выдвигаемся. Снорк, скорее всего, поопасается подходить близко к выстрелам, так что может и подалее удрать, а мы получим шанс проскочить. Бог даст — и вовсе не встретимся.

— А когда встретимся?..

— Тогда посмотрим. На живца рисковать все-таки не будем. Ты главное помни, что от него только по кустам оторваться и можно. И все время петлять, петлять, как заяц. Понял? Ни разу не по прямой, иначе в один прыг настигнет. Понял?

— Понял я, понял… — на душе сделалось нехорошо. Вспомнилась распростертая вытянутая тень в небе, рычание.

Долго ждать не пришлось.

— К бою, — донеслось со стороны баррикады.

— А вот и клиентура пожаловала, — Петр вскочил на ноги, — значит так, как только пойдет стрельба — враз бежим.

Хлопнули первые выстрелы.

— Айда!..

И мы снова бежали. Впереди колыхалась размытая пеленой кровавого пота и испарины фигура Петра, сухой кустарник стегал по и без того горевшему лицу. А внутри уже все сжалось в ожидании того самого рыка… «Если мы добежим, то обещаю, что я…»

Снорк налетел неожиданно и бесшумно. Огромное, как показалось, тело черной тенью выпрыгнуло наперерез. Петр мгновенно куда-то исчез, не зная, что делать, я просто побежал вперед, стараясь петлять по кустам, но в то же время не сбиться с пути. Оглянуться было страшно, а где-то совсем рядом — то справа, то слева — утробно рычало. Потом раздалась автоматная очередь и матерные крики, снова очередь. Мне представилось, как снорк напрыгивает на Петра и рвет когтями на части, разрывает живот, раздирает грудь, шею… А Петр отстреливается в воздух и кричит. Потом наступит и мой черед. И это на самом деле будет, потому что если уж такого сталкера завалил, то…

Я без оглядки побежал по полю, просто побежал, напрочь забыв про все предостережения Петра. Остался только дикий страх. Уже отчетливо ощущал, как разрывается мой живот, как кишки длинными веревками будут вываливаться на грязную землю. Споткнулся о что-то, все опрокинулось, земля оказалась перед самым носом. Попытался подняться, но что-то крепко держало за ногу. Отчаянно завопив, я задергался, резкая боль обожгла стопу. Сейчас налетит, придавит к земле, начнет рвать живот. Я закрыл голову руками и зажмурился, вжавшись в землю.

Но ничего не происходило, ни через секунду, ни через две. Тогда я открыл глаза. Помятая жухлая трава, жутко болит зажатая в чем-то нога. И тихо.

Я перевернулся на бок. Левая стопа попала между двух сучков какой-то коряги. Превозмогая боль, я освободил ногу, но встать в полный рост не получилось: жгучая боль сразу заставила сесть на землю. Связки, должно быть, потянул. Как же не вовремя!

Довольно далеко раздались автоматные очереди. Несколько минут ничего не происходило, потом ветер слабо донес голос Петра: «… ты где?»

— Эй! — закричал я как можно громче, но сообразил, что в высокой траве меня все равно не отыскать. Пришлось кое-как подняться на одну ногу и снова крикнуть.

Минут через пять передо мной стоял Петр, окровавленный, в разодранной одежде. Он тяжело дышал и едва держался на ногах.

— Ты чего ломанул? Ссыканул, сволочь? — и увесистый удар в челюсть опрокинул меня в траву. В голове загудело. — Еще раз удерешь — застрелю. Усек?

Я только сплюнул кровью. Что тут ответишь?

— Хотя, следующего раза не будет. Я с тобой больше не пойду. До бункера дойдем — а там сам — как знаешь. Надо было тебя бросить, сам как хочешь, так и добирайся.

Я кое-как поднялся и попробовал идти, но в щиколотку ударила такая боль, что безвольным мешком свалился на землю. Петр стоял неподвижно и не проявлял ни малейшего желания помогать. Стало обидно, стыдно и обидно. А чего он хотел от новичка? Ну и не брал бы с собой тогда. А раз взял — то и должен помогать во всем. Признаться, я тогда едва не разрыдался. Но пришлось подниматься и, превозмогая жгучую боль, кое-как двигаться вперед. Потом сломал какое-то деревце и соорудил себе костыль. Неудобная ветка резала плечо, но это было лучше, чем терпеть острую резь при каждом шаге. Наконец, Петр не выдержал.

— Давай шину сделаю, — хмуро бросил он и, отломив две палки, туго привязал их к голени. — Тоже мне сталкер, блин, нашелся.

В самом деле, как это мне самому не пришло в голову…

Не сказать, чтоб идти стало легче, но успокаивала мысль, что хуже, во всяком случае, не станет. Не знаю, сколько мы шли, только уже порядком стемнело, когда (на этот раз без приключений, иначе не ручаюсь, что вообще дошли бы) выбрались на высокий холм, откуда метрах в ста, как на ладони, была видна довольно просторная площадка, со всех сторон обнесенная листовым железом и, насколько можно было различить в сумерках, колючей проволокой. Внутри чернели непонятные сооружения, на которых перемигивались красные и белые огоньки, а возле самой стены медленно передвигались вооруженные люди с налобными фонариками. Охрана, должно быть.

На нас они обратили не больше внимания, чем на случайных прохожих. Никто, против моего ожидания, не стал расспрашивать, кто мы, откуда и зачем пришли. Должно быть, посещение сталкерами здешних мест было вполне обыденным явлением. Один из них, правда, довольно пристально провожал нас тяжелым и каким-то, в то же время, бесцветным взглядом, но не сделал в направлении нас ни шагу.

Мы прошли между группой охранников в одинаковых серо-голубых комбинезонах и оказались по ту стороны стены. Огромные пирамиды с отрезанными вершинами, будто целиком отлитые из железа, громоздились по всей площадке. У каждой дежурило еще по одному-два сталкера. Хромая вслед за нахмуренным Петром (за всю дорогу он больше не проронил ни слова), я очутился перед массивной железной дверью, на которой желтыми облупленными буквами значилось: «Лаборатория С. Вход строго по пропускам». Что это за пропуска, стало ясно через минуту, когда Петр протянул охраннику скомканную купюру. Мы проследовали в тесный «тамбур», тускло освещенный постоянно мигающей лампой. На стене — красная кнопка и табличка: «ДЕЗАКТИВАЦИЯ. Стой! Задержи дыхание. Нажми на кнопку». Я на всякий случай перестал дышать, но, судя по тому, как уверенно двинулся дальше Петр, на кнопку эту уже давно никто не нажимал.

За «тамбуром» находился такой же полутемный узкий коридор, на железных стенах которого были налеплены какие-то плакаты, инструкции… Почему-то в глаза бросился плакат «Порядок срочной эвакуации». Выцветшие надписи, нарисованные люди в противогазах, на последнем рисунке одна из тех железных пирамид снаружи была поднята двумя вертолетами.

Вдоль коридора — небольшие железные двери, больше похожие на люки подводной лодки. Некоторые были приоткрыты.

— Митин, когда ты назад вернешься? Уже вторые сутки тут ошиваешься, — послышался из-за одной двери раздраженный голос.

— А мне-то что, я никуда не спешу. Это вы тут за наемниками, как за каменной стеной, а у нас там из охраны и есть, что два алкаша, — раздалось в ответ.

У двери-люка с надписью «Прием образцов» Петр остановился и отрывисто постучал, видимо, условным сигналом. С той стороны загудело, загремело, и дверь со скрежетом отворилась. Мы вошли.

Яркий желтый свет после темного коридора несколько ослепил, но глаза быстро привыкли. Серые железные стены средних размеров комнаты увешаны инструкциями, плакатами. «Стой, осторожно, проверь…» значилось на большинстве из них. Начинало складываться такое ощущение, что в бункере живут не ученые, а, по крайней мере, сотрудники какого-то сверхсекретного НИИ. Кроме плакатов, здесь также выстроились металлические и стеклянные ящички, контейнеры, боксы… На доброй половине из них красовались грозные надписи и непонятные знаки. Я ощутил если не страх, то почти благоговейный трепет, находясь среди всех этих инструкций, указаний, предостережений, правил.

В углу приютился невысокий железный стол, на котором сгрудились стопки бумаг и все те же ящички; худой и лысоватый молодой человек привстал из-за стола и посмотрел на нас поверх очков.

— Здорово, Петро, эк тебя потрепало, — покачал он головой.

— И тебе, Батон, всего самого. Снорк постарался, скажи спасибо, что вообще цел остался. А вот его осмотреть надо бы, — Петр кивнул в мою сторону, — с ногой что-то.

— Обязательно, обязательно, — понимающе закивал этот самый Батон.

— Дай-ка пока своего фирменного.

— Ой, ведь спирт сейчас строго подотчетный стал…

— Да он у тебя всю жизнь строго подотчетный, сколько тебя помню. Давай, не жлобись.

Батон нырнул в один из сейфов под грозным знаком «Яды!» на черном черепе и извлек на свет толстую зеленую колбу. И два стакана.

— А уж закусь с тебя.

Петр без лишних слов выудил из мешка кусок колбасы. Ученый тем временем налил по полному стакану из своей колбы.

— Эх, понеслась душа в рай, — крякнул Петр и залпом осушил стакан.

Батон последовал его примеру. Потом оба довольно крякали и щурились, мотали головами.

— А друган твой будет?

— У него и спроси…

Вообще-то, добрая доза спиртного мне бы как раз не повредила, если учесть все злоключения, что пришлось пережить за последние часы.

Содержимое колбы приятно отдавало какой-то травой, а по крепости не уступало чистейшему спирту. Сначала перехватило дыхание, потом как-то очень быстро, но приятно вскружило голову.

— Это что? — спросил я.

— Спирт, медицинский, — уважительно промолвил ученый, — на местных травах. Мой рецепт, во всей Зоне ни у кого такого нет. Ко мне даже из баров ваших засылали рецепт выкупить, но это для души ведь, а не для продажи. Так, а ногу сейчас осмотрят.

Он выглянул в коридор и кого-то позвал. Явился громадный помятый мужик, будто с двухнедельного перепоя. В руках чемоданчик. Коротко взглянув на мою распухшую ногу, он покачал головой и мотнул головой:

— Пошли в медблок, там посмотрим.

— Ладно, — тем временем Петр плюхнулся на стул, — не за спиртом твоим я притопал. Хотя порой хочется специально за ним смотаться. Вот, держи добычу.

Но остального я уже не видел, а ковылял за гориллоподобным медиком по тусклому коридору. Медблок оказался копией первой комнаты, только вместо ящиков и контейнеров у стен прижались шкафы — видимо, с медикаментами. И снова — инструкции, правила, правила…

А посреди комнаты как-то даже грозно стоял железный операционный стол, и потухшие лампы нависли над ним…

— Разувайся, ложись, — кивнул медик на кушетку.

Пока я возился, он успел принять что-то внутрь из лабораторного стакана. Алкоголизмздесь, видимо, процветал пышно. Оно и понятно: в такой-то жопе всего мира и при халявном спирте…

— Ага… ага… — кивал медик, ощупывая и рассматривая мою раздутую багровую ногу, — ну что же, — он быстро закончил осмотр, — растяжение простое, ничего особенного.

— А что делать-то теперь?

— Да ничего, пару неделек с костылем побегаешь, только и всего.

— Во как! А мази или еще чего-нибудь не надо разве?

— Надо, — уверенно кивнул медик, — но у меня этого ничего нет, на вашего брата из казенного имущества не напасешься, если все будут сюда бегать, а здесь не больничка. Больничка там, за периметром.

Я начинал понимать, к чему он клонит.

— Ну а что, никак разве нельзя договориться, а?

— Что значит «договориться»? Не, не, не, я казенным добром не торгую, ты что. Вот только… могу из своих личных запасов дать малость.

— Ну, хоть и из личных…

— Тогда вот аптечка есть, там как раз все, что тебе надо. Сотня — и мы в расчете.

— Сотня? Чего сотня?..

— Ну не рублей же.

— Евро?! — я так и подпрыгнул на кушетке.

— Ну, сам смотри, я не принуждаю…

А здорово они тут устроились, конечно. Простому сталкеру для того, чтоб сотню евро добыть, надо задницей рисковать и в аномалии лезть, ползоны истоптать и от снорков отбиваться, а они — не сходя с теплого места в момент эту же самую сотню сделают. Ничего не скажешь, кучеряво пристроились.

Снаружи приглушенно раздались выстрелы.

— Опять зверье бушует, — поморщился медик. — Ну так что, берешь? А то самому пригодится.

— Беру, куда ж деваться, — вздохнул я: деваться и правда было некуда, хотя теперь и оставался на полном нуле.

Горилла полезла в шкаф и извлекла плоскую оранжевую коробку с красным крестом на белом круге. В коробке оказалась обыкновенная аптечка скорой помощи, как у автомобилистов.

— Эй, а где мази-то? — возмутился я.

— Мази прилагаются, — кивнул медик и протянул пузырек. — Раз в день мажь — и будешь как новенький.

Из пузырька ужасно воняло.

— Давай, давай, туда! — разнеслось снаружи по коридору. Несколько ног торопливо топали по железному полу. В проеме возникли люди в серо-голубых комбинезонах.

— Что там? — медик недовольно повернулся в их сторону.

— Зомбак подстрелил. В живот.

— Сюда! — эта горилла вдруг стала трезвой и деловитой, засуетилась вокруг операционного стола. — Пока раздевайте, я все приготовлю.

Глядя на окровавленного, рычащего от боли мужика на железном столе, я еще отчетливее понял, в какое безобразное и злое место попал. Все, что было до того — снорки, аномалии, зомби… — мелькало мимо и будто бы не всерьез. Словно вот-вот закончится — и наступит счастливое пробуждение или выход из кинозала; и только теперь обнажилась вся безысходность и жестокость этого мирка, в котором мне теперь предстояло вариться неопределенно долго. Еще тогда, среди железных стен операционной, глядя на заляпанный кровью металлический стол, на скорчившегося раненого сталкера, на столпившихся вокруг него людей с автоматами, я начал понимать для себя и — пока еще невнятно — осознавать: будущего здесь нет, ни у кого нет.

Вбежало еще двое в халатах, на меня больше никто не обращал внимания. Я вышел в коридор и отыскал дверь «Прием образцов». Никто, впрочем, на мой стук не отворил, а условного я не запомнил. Потоптался на месте и захромал по коридору, сам не зная, куда. Нога разболелась еще сильнее, должно быть, оттого, что побывала в лапах у медика. От выпитого спирта шумело в голове. Захотелось вдруг просто лечь где-нибудь в углу — и уснуть. Чтоб только никто не мешал, до самого утра не мешал, чтоб никто…

— Братан, да ты совсем плох, — послышался голос. Сзади стоял совсем молодой парнишка лет восемнадцати, кучерявый, черноволосый и черноглазый, походивший на цыгана. Одет он был в болотного цвета куртку и джинсы. За спиной — двустволка.

— Да, вот… — промямлил я, из последних сил борясь с накатившим вдруг всеобъемлющим желанием поспать.

— Ты ранен или бухой просто? — парнишка приблизился.

— И ранен, и бухой, такие дела…

— Ну, тогда понятно, тогда на воздух, только на воздух.

Я понял, что Петра больше ждать нечего. Было похоже на то, что он и правда больше не хочет иметь со мной никаких дел. Признаться, в тот момент было абсолютно наплевать на это: только бы прилечь и забыться.

— Отведи меня, — попросил я, еле ворочая языком, — не дойду, в первый раз тут.

— Оно видно, что в первый, — добродушно улыбнулся парнишка. — Ну, пошли.

Он подхватил меня под локоть и потащил по коридору. Мы шли целую вечность, шаг за шагом преодолевая тягучую полутьму железного пространства. Наконец, в лицо ударило прохладой. Я окончательно открыл глаза. Стояла ночь, и фонари освещали людей в синих комбинезонах, тускло поблескивало их оружие.

— Туда… — и мой новый провожатый потащил меня куда-то за железные пирамиды. Наверное, будь у него на уме ограбить или убить меня, я и пальцем не пошевелил для сопротивления, настолько измотался и опьянел. Но мы благополучно опустились рядом с железной листовой изгородью, сюда почти не доходил свет фонарей, было хоть и довольно холодно, но спокойно. Совсем без сил, я плюхнулся на землю и свернулся калачиком, пытаясь согреться. Мысли путались, окружающая реальность проваливалась в черноту, потом на секунду неохотно проявлялась и снова погружалась то в абсолютную пустоту, то в тягомотный болезненный бред.

Когда я в очередной раз пришел в себя, парнишка уже развел костер. Стало заметно теплее. Я промычал что-то в благодарность. Чувство безопасности и даже уюта охватило все тело. Спать, спать, спать… Завтра все равно никуда не идти. Сколько надо — столько и спать, надо выспаться. Завтра, все завтра.

Огромный волосатый снорк налетел, опрокинул, прижал к земле, лишил всякой возможности не только сопротивляться, но и вообще двигаться. Утробные всхрипывания хищно вырывались из его разорванной прогнившей груди. Передние когтистые лапы крепко держали руки, а задними зверюга умело принялась вспарывать живот. Длинные острые когти кинжалами вонзились в тело, будто огнем, охватили раздираемое мясо. Низ живота моментально залило горячим и липким. Оторванная нога отделилась от туловища и покатилась куда-то вниз. Я услышал ее глухой стук о камни. А надо всем этим с пригорка неистово хохотал черный Петр, весь изодранный и окровавленный, и желтые кишки его толстыми колбасами дымились из сквозной дыры в брюхе.

Черт, и приснится же такое.

Я дернулся и едва не угодил прямиком в костер. Уже голубело сумеречное утро. Тлели огоньки углей почти у самой головы. От них тянуло теплом, хотя воздух был заметно свеж. У земли между черными пирамидами густо расстилался туман, придавая местности фантастический вид.

Нога почти не болела, только нудно тянула в такт пульсу.

Стараясь наступать на больную ногу как можно осторожнее, я отошел подальше и справил малую нужду. Грязные руки заскорузли коричневой коркой, лицо обжигали вчерашние ссадины. Я чувствовал себя бомжом, переночевавшим на вокзальном радиаторе. Наверное, еще и вонял порядком. В довершение ко всему, от давешнего пойла голова гудела, как котел, временами резкие боли вонзались в затылок.

Мой новый знакомый мирно сопел, уткнувшись лицом в отворот своей куртки. Я смотрел на его ухо и ощущал прилив желания отрезать его, это ухо. Посмотреть, какая там будет дырка в голове, а потом отрубить и саму голову, подержать ее за черные кудрявые волосы, почувствовать, как она болтается на волосах… И обязательно почувствовать хруст хряща на зубах — как хрустит ухо. Поковыряться в ушной дырке пальцем, пробить насквозь палкой — чтобы вышла с обратной стороны.

Так просидел я над ним, наверное, час, и все во мне трепетало. Кажется, я был готов на все вот прямо сейчас…

— Давно бодрствуешь? — он сонно жмурился, отворачиваясь от утреннего света.

— Да нет, только что вот…

— А, ну ладно. Тогда чего рассыпаться, вставать тоже надо.

Он зевнул во весь рот. Два зуба золотых — отметил я про себя.

Мы позавтракали разогретой на костре тушенкой. Мясо было безвкусное и отдавало резиной, но желудок принял и эту кормежку. Чтобы унять головную боль, пришлось похмелиться из запасов моего нового знакомого, который назвался Танкистом. Леха Танкист.

— А почему Танкист?

— Все спрашивают, — улыбнулся Леха, — батя был Танк, ну а я — Танкист, стало быть.

— А где он сейчас, отец-то?

— По пьяни застрелили. Мы в Зону вместе пришли, а его уж как полгода назад застрелили. Вот теперь я один тут.

— А… Извини, что спросил.

— Да ничего, ничего.

— Все равно извини.

Головные боли отступили, но шуметь стало еще больше. Я вспомнил про мазь и разулся. Как и следовало ожидать, опухоль только усилилась, хотя болело меньше. Холодная мазь приятно легла на воспаленную кожу.

— Бинтом завяжи еще, а то заражение будет, — заботливо посоветовал Леха.

Я так и сделал. Потом он помог мне наложить шину из двух палок.

— Ты куда теперь? — спросил я.

— А пока никуда, — отозвался Леха. — Вот, хабар вчера сдал, теперь при грошах. Можно денек передохнуть. А можно и не передохнуть. Я и сам пока не решил.

— А что, много тут за артефакты дают?

— Это смотря какой арт. Как я тебе сразу скажу.

— У меня никакого. Вот у напарника был… э-э-э… как его… Светлячок, что ли. Есть такой?

— Не, это так себе, не дорогой. Да по-любому они все жмоты, — Танкист кивнул в сторону железных пирамид. — Настоящую цену никогда не дадут. У них, скажем, арт какой-нибудь идет за пять тысяч — это официально, как скупка образцов от вольнонаемных сталкеров, а скупят у тебя за три. А потом оформят за все пять по своим бумажкам — разницу, сам просекаешь, — себе в карман.

— Да уж…

— Во-во. А не хочешь, как говорится, — никто тебя не неволит, носись со своим хабаром, как с писаной торбой, дороже ученых все равно никто не скупает. Ну, если только не заказ какой-нибудь особенный. Но это редко бывает.

— Заказ?..

— Ну да, лох какой-нибудь богатенький захочет иметь у себя какой-нибудь арт редкий, так он может к ученым обратиться, а может и напрямую к сталкеру, чтоб без посредников. Но это редко, редко. При мне ни разу такого не было, только от других краем уха слышал.

— Краем уха… — автоматически повторил я и подумал, что ухо у него, должно быть, хрустит сочно. Вон, хрящ какой мясистый.

— Что? — не расслышал Леха.

— Да нет, это я так, про себя… Друган, говорю, козел оказался: вчера шли вместе, хабар вместе добыли, а он сдал да и смылся. Теперь вот на Кордон переться надо…

— Ну, дальше Кордона не уйдет. Но оно, конечно, по-свински так.

О том, что я удрал от снорка, естественно, предочел умолчать. В конце концов, надо было просто что-то сказать, чтобы втереться в доверие пареньку. Впрочем, тот решил мою проблему за меня, принявшись рассказывать какую-то байку. Я рассеянно слушал, помешивая тлеющие угли. На самом деле, не хотелось никуда уходить с этого насиженного места, но было ясно: уходить придется и очень скоро.

— А вот идет он мимо и видит… — говорил Леха; кровавый глаз угля грозно подмигивал, дескать, знаю, что ты задумал, — монолитовец около аномалии молится. И не понятно, то ли на саму аномалию, то ли тому, что внутри нее. Но на всякий случай Кабан пальнул в него. Завалил, ясное дело, прям в затылок попал, монолитовец даже навонять не успел со сраху. А аномалия вдруг покраснела, раздулась, зашипела — и на Кабана пошла. Кабан в штаны наложил: еще бы, летающая аномалия. А та прямо на него летит, медленно так, но упорно. Кабан деру. Бежал, бежал, оглянулся, аномалия, кажись, отстала. Он успокоился, значит, поел там, оправился, еще какие-то дела, может, сделал. А смотрит: аномалия вдоль лесочка — и снова прямо к нему движется. Кабан еще больше в штаны натрухал. И с тех пор, куда бы ни шел, аномалия за ним следовала. И самое страшное, что убежать от нее можно было, двигалась-то она медленно, но только на какое-то время. Рано или поздно, но она все равно находила Кабана.

— Интересно… и что ж за аномалия такая была?

— А кто ж ее знает, такая вот. Только Кабан перестал спать спокойно, отдыхать совсем перестал. Так по всей Зоне и бегал от нее. Пока с ума не сошел.

— И что же? Она его догнала?

— Сказать по правде, не знаю. Там разные продолжения есть. Батя мне рассказывал вот как я тебе сейчас, а ему еще какой-то сталкер, а тому другой, который сам Кабана знал в свое время.

— А, ну понятно. Через пятое на десятое, одна баба сказала, другая переврала…

— Не, ну ты зря так. Баба, может, и будет врать. А батя мой не баба все-таки.

Я испугался, что обидел Леху.

— Я же не про твоего отца конкретно, а вообще, так… в общем…

— Да ладно, я вот и сам много раз думал: что с Кабаном случилось потом. Скорее всего, застрелился. Я бы застрелился, наверное. А если с ума сошел, то аномалия его и заховала.

— А не мог он просто из Зоны уйти? Или аномалия и там его достала бы?

— Вот это вряд ли. Ни одной еще аномалии за периметром не видели. Хотя, конечно, Зона и растет, растет… Но мог и просто из Зоны уйти, да, ты прав.

— Ну что? — я забросил пробный шар, — двинем или еще посидим?

— А ты сможешь идти? Нога-то вон как разнеслась, — усомнился Танкист.

— Смогу или не смогу, а не все же тут торчать. Надо бы до Кордона доковылять, а уж там кореша своего повстречаю. Ты ведь мне поможешь до Кордона?

— Не вопрос, — охотно согласился Леха, — помогу, без базара.

Все во мне возликовало. Надо же, как удачно складывалось. Завибрировали все поджилки, кровь прилила к голове, застучала в висках. Я облизал пересохшие губы, едва справляясь с волнением.

Так, спокойно, спокойно, а то заподозрит…

Мы забросали костер и выдвинулись. Туман начинал рассеиваться, но в низинах все еще лежал довольно густо. Я приотстал и с трепетом смотрел на свою будущую жертву. Вот, пока он идет, ноги его шевелятся. Он о чем-то думает, что болтает, чего-то хочет; должно быть, у него на сегодня имеются какие-то планы… Но он пока не знает, что им сбыться не суждено. Зато это знаю я. И что вчера был его последний вечер в жизни, и что сегодня — последнее утро. Уже сегодня днем это тело, которое двигается, шевелит руками и ногами, вертит головой, будет недвижимо валяться где-нибудь в овраге, окровавленное, истерзанное. И в моей власти либо осуществить это, либо даровать ему жизнь. Да, сейчас я и только я могу миловать или казнить.

Рука нащупала рукоять пистолета. Нет, как-то не так надо. Да и выстрелами лишнее внимание ни к чему привлекать.

Мы как раз проходили вдоль небольшого овражка, когда я поднял с земли увесистую ветку, больше смахивающую на дубину. Спина покрылась липким противным потом, дыхание мое участилось, но воздуха все равно не хватало, так что я задышал ртом. Все вокруг исчезло будто в пелене, только впереди — этот затылок, обвитый черными волосами. Од затылком — мозги… Теплые, пузырчатые…

Я почти без замаха обрушил дубину на затылок. Она отскочила, Танкист охнул и упал на колени. Я изо всей силы ударил веткой наотмашь по голове. Танкист скатился в овраг, ломая своим телом кусты. О, как сладостно раздавался в моих ушах этот звук! Я вприпрыжку последовал за ним и в тумане едва различил распластанное на спине тело. Танкист был еще жив, но вряд ли в сознании. Это немного омрачило мне радость, но надо было приступать. Я оттянул ухо и аккуратно срезал ножом раковину. Кровь моментально залила руки, но я был готов к этому: в ушах ее всегда много. Скоро открылась дырка. Черная и глубокая. Голову его я положил на колени, чтобы удобнее вставить палку. Острый конец ветки вошел в дыру, я надавил посильнее, что-то внутри головы хрустнуло, лопнуло, в лицо брызнуло липким. Ощутив на губах теплоту крови, я на минуту едва не потерял сознание. Дальше все окружающее временами будто проваливалось. Только бешеное ликование и звериное остервенение. Кровавые ошметки вокруг, во рту выкушенный глаз, пальцы, погруженные в кровяные раны. О, какое блаженство — и оно наступило снова! Нож в грудь, еще раз, еще, еще, еще, еще, еще… Это все, для чего стоит жить. Только ради этих сладких, мучительных моментов.

Глаз оказался склизким и твердоватым, едва пролез в горло, зато язык оказался мясистым и вкусным. Я едва не потерял сознание от наслаждения, но нашел силы для того, чтобы начать разрезать горло. Из мертвого тела кровь лилась неохотно, но все же в немалых количествах, так что я перевернул Леху на бок, чтобы кровь стекала на траву. Разрезал сухожилия и мышцы ножом, они сопротивлялись, но поддавались. Куда более трудным оказалось справиться с позвоночником. Как ни старался, кости не хотели отделяться друг от друга. Тогда я попытался переломить их о колено, но только запачкал штаны кровью. От идеи отрезать голову пришлось отказаться. «Надо бы тесак посерьезнее раздобыть», — подумалось вскользь.

Я стянул с себя штаны и лег рядом с трупом. Тут все окончательно поплыло, растворилось в бесконечно сладостном потоке, я закрыл глаза, отдаваясь ему целиком. Левая рука по инерции продолжала ковырять ножом между ребер Лехи… Было хорошо…

Когда наступила разрядка, я обнаружил себя рядом с окровавленным телом, перемазанным кровью, какими-то соплями, спермой… Я немного потыкал пальцем в одну рану, в другую… Но эрекции больше не наступало. Даже стало немного стыдно за эти попытки.

Так, теперь почиститься и спрятать труп.

А потом, уже отойдя с километр от оврага, сидя на траве и обыскивая мешок Танкиста, я на некоторое время замер, старательно пытаясь осмыслить произошедшее. А случилось на самом деле вот что: сегодня я оприходовал мужчину. Он не возбудил во мне ни желания секса, ни ненависти, он не был развратным — он вообще не был мне неприятен. Просто захотелось — убить. Посмотреть, как в ухе будет торчать палка, как он вообще будет умирать.

Впрочем, на этот раз я и самого момента смерти не уловил. Это огорчало. Он так и не понял, что умирает. Это также приглушало радость свершившегося.

А в мешке были деньги. Видимо, Танкист не соврал: и правда продал хабар вчера. Около пятисот долларов оказалось, что по мне — так это было совсем не плохо. Ружье я забирать не стал: мало ли, а вдруг кто-нибудь узнает, что это его двустволка была… А вот початую бутылку водки и колбасу взял: голод давал о себе знать.

Водкой также пришлось вымыть лицо и руки: воды нигде не оказалось. К тому же, что-то мне подсказывало, что здешняя вода отнюдь не самая пригодная для использования в каких бы то ни было целях.

Кроме всего прочего, возник вопрос: как добраться до Кордона одному и еще практически на одной ноге? Опираясь на самодельный костыль, я все же проделал некоторый путь, пока на уперся в подозрительное место. С виду — обыкновенный луг. Но вдавленные отметины в траве наводили на нехорошие мысли. Приглядевшись, я заметил несильное искажение воздуха, причем, оно наблюдалось через равные промежутки, будто впереди находились невидимые столбы из струящегося воздуха. Аномалия — это понятно, и ждать от нее ничего хорошего не приходится. Но как обойти и насколько вообще далеко она простирается — было не понятно. На всякий случай подобрал камень и бросил в один из столбов. Камень моментально поднялся внутри струи, но не так быстро, как я ожидал. Повисел некоторое время метрах в трех от земли, а потом начал то опускаться до самой травы, то подниматься вновь — будто на лифте. Зрелище было настолько противоестественным, что буквально завораживало. Я любовался камнем, а тот и не думал останавливаться. Чудеса — да и только.

Тем не менее, нужно было продолжать путь. Ах, как пригодился бы какой-нибудь встречный сталкер. Но пришлось обходить столбы самому. Несколько раз я останавливался и подбрасывал вперед камни. Впрочем, больше для самоуспокоения, нежели действительно замечал там нечто странное. А потом послышался рокот вертолета. Я находился практически на открытой местности, так что шансов удрать было не много, точнее, не было совсем. Да и не известно, как вертолетчики среагируют на бегущего человека. Полоснут из пулемета — и все дела.

Кажется, я принял самое верное решение на тот момент. Упал в траву и притворился мертвым. Как знать, вдруг дохляка не станут трогать. Побрезгуют или поленятся проверять.

Я лежал и слышал, как шум винтов превращается в гул, а потом в настоящий рев. Поднялся настоящий ураган. Вертолет летел совсем низко. Сверху застрекотала очередь — моя очередь. Они стреляли не просто так, а именно чтобы убить меня. Значит, не поверили, значит, сейчас… О Господи, что я тут делаю?!.. Сейчас пули ударят в спину, вот сейчас…

Но винты уже гудели впереди, потом шум их заметно отдалился. Как я не поддался трусливому желанию, которое меня, без сомнения, погубило бы, — вскочить и побежать — не знаю. Но, когда снова поднялся, машина уже исчезла из вида. Был ли это обыкновенный рейд или военная операция, или что-то еще? Что бы это ни было, а от страха трясло, по-настоящему трясло. Я даже пожалел, что израсходовал всю водку на отмывание крови. Сейчас выпить точно не помешало бы.

С полчаса просидел на земле, приходя в себя. Не каждый день в тебя стреляют с вертолета; взрыхленные ямки от крупнокалиберных пуль ровной строчкой ложились как раз до того места, где я лежал, там же и обрывались; и по всем законам жизни я должен был теперь лежать убитым. Но что-то меня сберегло и на этот раз. Для чего только? Кому я нужен такой?

Осень, пронзительный ледяной ветер, а я иду по темной улице в поисках квартиры Людки.

— Ну, захочешь — найдешь, — сказала она.

Вот это «захочешь — найдешь» мне и резануло ухо. Будто ей совершенно не требовалось, чтобы я пришел.

Через несколько месяцев был июнь. Жара жгла нестерпимая, и я иногда спрашивал себя в то лето:

— Кому я нужен такой?

А когда впервые задал — себе или кому-то другому — этот вопрос, теперь уж и не вспомнить. Не так уж много времени прошло, но меня порядком измотало и, наконец, привело сюда, на это поле внутри аномальной зоны экологической катастрофы. И только что едва не пристрелил случайный военный вертолет. А пару часов назад я оприходовал еще одного болванчика. Они все болванчики.

Почему у человека все основные органы чувств представляют собой дырки в голове?

Через некоторое время я стал всерьез сомневаться: по всем расчетам, давно должен был выйти как минимум к тем градирням, но вокруг простирался луг с одинокими деревьями. А потом под ногами зачавкало: болото. Я понял, что заблудился и на этот раз — окончательно. В нерешительности постоял на месте, потом подал вправо, но там чавкало еще больше. Повернул назад, вышел на сухое место. Предстояло решить вопрос: куда же, наконец, идти. Если б не поддался желанию и не оприходовал Танкиста, наверняка теперь грелся бы у костра на Кордоне.

Я присел в траву и попытался придумать, что же делать дальше. Без самого минимально необходимого снаряжения — пусть простенького компаса — можно было забрести в такие дебри, откуда потом никто не достанет. Черт, хоть бы и в самом деле встретился кто. Вполне вероятно, что здесь и раз в полгода никого не встретишь. Место болотистое, аномалии…

Но в тот день удача вновь оказалась на моей стороне.

— Эй! — послышался голос, совсем недалеко, и будто из ниоткуда — возник Петр.

Я так и остолбенел. Нет, таких совпадений не бывает. Значит, он шел все время за мной и… видел все с Танкистом.

— Ты откуда? — изумился я.

— Оттуда, — уклончиво ответил Петр, — сначала думал с тобой пойти. В конце концов, хрен с тобой, со всяким может быть: новичок, необстрелянный, снорка всякий шуганется. А потом смотрю, ты с тем молодым пошел. Ну, думаю, все в порядке. Пошел своей дорогой, а потом все-таки решил тебя найти. Вот и нашел. А тот молодой-то где?

— А хрен его знает, свернул. Дорогу на Кордон показал и свалил по своим делам. А я вот заблудился все равно.

— Ну понятно: без навигатора и вообще…

— А ты, видать, эти места хорошо знаешь, раз меня нашел. Далеко я отклонился?

— Ага, здесь я все давно исходил.

— И далеко я отклонился?

— Ну да, почитай в самые болота, километров в десять крюк сделал.

— Ничего себе…

— Еще скажи спасибо, что кабанов не встретил, они тут часто шныряют. И мне тоже — спасибо скажи.

— Спасибо, — молвил я, а про себя подумал: «Тебе-то за что, хрен моржовый? Мог бы и сразу объявиться. А то сто процентов в траве прятался и хохотал от души, когда смотрел, как я плутаю».

— Ого, где это тебя так? — Петр подошел и оглядел меня: кровь с одежды до конца отчистить не удалось.

— Да так… — уклончиво ответил я, — поцарапался тут… А потом еще вертушка…

— Ага, эту я видел, — но сразу осекся.

— Что за вертушка-то?

— Погонники мацают. Ничего особенного. Если в живых оставили, значит, не дюже злые были, а то б только рожки да ножки, как говорится…

— Они стреляли ведь.

— А, — Петр махнул рукой, — какой там. Значит, не так стреляли. Когда они стреляют, то пыль столбом и дым коромыслом. А эти либо ленивые, либо пьяные.

— Много тут пьют, как я посмотрю…

— Хм… — Петр неопределенно ухмыльнулся, но больше ничего не ответил.

— А кстати, — он спохватился и полез в мешок, достал пачку денег и отсчитал мне тысячу рублей двумя пятихатками, — держи, твоя доля. За вычетом некоторых издержек, сам понимаешь.

Я молча принял «долю».

— Ничего, ничего, — Петр ободряюще похлопал меня по плечу, — вдвоем ходили, значит, на двоих и делим.

«На двоих, но не поровну», — чуть было не вырвалось у меня, но вовремя сообразил, что, в общем-то, имею к этим деньгам не самое прямое отношение.

— Как твоя нога?

— Да болит, как же еще.

— Это плохо, надо поспешить, а то в темень тут оставаться совсем не оригинально будет…

«Вот это новости, — подумал я, — сам же время тянул, а теперь сообщает, что «надо поспешить»!»

— Может и надо, — пробурчал я, — только с моей ногой придется заночевать, далеко не ускачешь.

— Ну вот что… — Петр призадумался, — можно, конечно, и побыстрее, но это через Дикую территорию. Помнишь, рассказывал?

— Ну да…

— Так вот, если по-тихому, не светиться, то пройти реально. А уж если на бандюков нарвемся, то…

— То что?..

— То все.

— Ясно, удрать не получится, значит.

— Не с твоей ногой. Там еще и наемники могут нарисоваться, они нашего брата просто так не трогают, но мало ли, какая моча им в голову вдарит.

— Тогда, может, лучше и тут перекантоваться?

— Не вариант. Это если уж на Дикой территории, в вагончике каком-нибудь, все-таки там охрана зверье отстреливает на подходах, мы-то прошмыгнем. А в чистом поле все мутанты наши будут.

Наверное, Петр был прав на все сто. В конце концов, эти места он протоптал дольше меня, так что ему виднее, что и почем здесь. Только одного я понять не мог: если он знал, что у меня плохо с ногой (не мог не заметить, что хромаю), то мог бы и поспешить, не тянуть до последнего. Или… или у него в рукаве какой-нибудь план. Вполне возможно, что он видел меня и Танкиста там, в овраге. Тогда плохи мои дела. С таким мужиком, как Петр, мне не справиться. С другой стороны, если б хотел, давно прибил, и хитрить тут ни к чему. Или просто поиздеваться хочет?

Я украдкой посмотрел на Петра внимательнее. Но лицо его не выражало ничего. В конце концов, когда у человека есть некий план, это не обязательно должно проявляться внешне. Но что-то здесь не клеится, что-то точно не так… Но что?

— И далеко до твоей Дикой территории?

— Не особенно. Скоро будем, час хода с твоей ногой — и дома. Ха, дома!.. — он весело мотнул головой, будто удивляясь тому, что сам только что сказал.

«Странная оговорка, — мелькнуло у меня, — или это уже паранойя. Никому нельзя верить. Зачем он вернулся? Ведь был зол, как собака, а теперь вот взял и вернулся и даже деньги отдал. Уж их-то я точно не заслужил. Или все-таки заслужил? Вдвоем ходили, вдвоем у долговцев лежали, вдвоем зомби били… Но он ведь и не половину мне отдал. Так что, наверное, все по-честному. Или же все-таки что-то кроется за этой оговоркой? Какой на хрен «дома», когда очень даже может быть ночевка на этой самой Дикой территории? Черт его знает, не разберешь. Нет, а зачем же он все-таки вернулся? Не мог, не мог он не видеть, что стало с Танкистом. Не мог он сначала, как говорит, потерять меня из вида, а потом вдруг найти. Но он же сталкер, так что эти места ему знакомы. Может, и мог. Но тогда мог пойти по следу и наткнуться на труп Танкиста. А чтобы поверить в несчастный случай с ним, надо быть законченным кретином».

Но выбора не было, кроме как держать ухо востро и продолжать ковылять за Петром. Тот же уверенно шел вперед, держа в руке детектор и огибая одному ему ведомые препятствия. То ли и вправду некоторые места следовало обходить, то ли он таким образом давал понять, что самому мне не пройти. Во всяком случае, когда я шел один, то не петлял столь странным образом. В конце концов, мне это начинало порядком действовать на нервы, и, когда мы совершили очередной крюк, я напрямую спросил, зачем понадобилось обходить вот эту горку.

— Радиация, — только и ответил Петр.

— Ага, — молвил я, против такого аргумента трудно было что-то возразить.

Может, видя мою недоверчивость, мой провожатый пояснил:

— Холмик-то непростой, сто пудов. Поди, захоронение какое, вот и фонит. И вообще, лучше холмики обходить стороной. Не известно, что за холмик. И технику заброшенную — тоже лучше обходить.

Оставалось только смириться и, преодолевая то тянущую, то режущую боль в ноге, совершать новые и новые шаги. Потом я как-то особенно неудачно наступил — и рухнул. Пришлось сделать незапланированный привал. Заодно глотнули из фляги Петра, а я еще и сменил повязку.

Отдохнув с полчаса, продолжили путь. Тем временем, день стал заметно клониться к вечеру. А казалось, что совсем недавно началось утро…

— Успеем до темна до Кордона?

— Не знаю, — Петр посмотрел на небо, — через Территорию короче, но на ней можем завязнуть в бандюках. Тогда придется ночевать там.

Потом на пути стала встречаться брошенная техника, все чаще и чаще. Верный признак того, что приближались к людским строениям. Да и Петр замедлил и без того небыстрый темп. Наконец, велел пригнуться и осторожно передвигаться перебежками от дерева к дереву. Из-за посадок впереди выросли темные крыши каких-то технических строений. Петр дал знак спрятаться, а сам высунулся из-за дерева и долго просматривал в бинокль крыши и окружающую местность. Наконец, махнул рукой: вперед.

Мы осторожно прошмыгнули за кусты, Петр снова прильнул к биноклю. Потом толкнул меня локтем:

— На, сам посмотри…

Крыша здания напротив приблизилась на расстояние вытянутой руки. Сначала я не заметил ничего подозрительного, потом показалось, будто в оконном проеме мелькнула тень.

— В окне? — прошептал я.

— Да, автоматчик…

В самом деле, теперь вполне отчетливо вырисовывался силуэт неподвижного человека.

— А может, снайпер?

— Не, снайперам тут делать нечего, не та тема, тут автоматчиков ставят. Где-то должен быть еще один. А где — никак не увижу.

— Ну а сам бы где засел на втором месте?

— Да есть тут несколько мест. Только если и правда они там, то плохи наши дела: все простреливается наперекрест. И мышь не проскочит, не то, что два человека.

— А вдруг не бандиты?

— А кто ж их знает. Тут постоянно грызля идет, то наемники, то братки рулят. Утром одни, а вечером другие. Хрен их разберет.

— А наемники что?

— Да тоже пристрелить могут, примут за бандюковских лазутчиков — и делу конец. Но пока хотя бы второго не увидим, с места не двинемся.

И Петр возобновил наблюдения в бинокль. Я сидел, прислонившись к дереву, делать было нечего. Заодно нога отдыхала. Заходящее солнце окрасило листву оранжевым, было тихо. Низкие слоистые облака подернулись лиловым. Совсем, как в мирное время, когда никто не скрывается от пуль, не всматривается напряженно в детектор, боясь нахвататься радиации…

Петр опустился на живот и медленно начал отползать. Видимо, чтобы просмотреть местность с других точек. С четверть часа он не появлялся, потом бесшумно раздвинулась трава.

— Есть, — произнес Петр шепотом, полным ликования.

— Где?

— А вон, отсюда не видно, за тем деревом башня водонапорная. Ну, я, в принципе, так и подозревал, а смотрю: и правда он там засел, гаденыш.

— Теперь проскочим?

— Не факт, не факт. Но все же шансов дюже больше. Если я все посты срисовал, то попытку можно считать успешной.

— А что, могут быть еще? — я хотел уточнить наши шансы: как-никак, рисковать предстояло собственной головой.

— Все может быть… Да не ссы, прорвемся.

Я не был столь уверенным, во рту моментально пересохло, в животе неприятно ослабло.

— Когда скажу, нагнись и дуй без оглядки вон к тем двойным кустам, видишь?

Я кивнул.

— И лежи там, жди меня. Голову не высовывай и постарайся дышать в одежду. Автоматчики, скорее всего, с оптикой, могут пар от дыхания засечь.

Стало по-настоящему страшно. Все внутри напряглось, я был готов сорваться с места, но все же едва не пропустил сигнал Петра.

— Давай же, мать твою, — он сильно толкнул меня в спину.

И я побежал, забыв пригнуться. Боялся только одного: выстрела с той стороны. На больную ногу в тот момент просто не обращал внимания. Указанные кусты впереди качались, но, казалось, нисколько не приближались, хотя бежал я довольно быстро, а до них было не более ста метров. Не добежав совсем немного, уткнулся в траву и остаток пути проделал ползком. И замер. Нет, ничего, тихо. Проскочил.

И совсем забыл наказ Петра дышать в одежду. Впрочем, я лежал лицом вниз, так что пар изо рта выходил в землю. Саднило вспотевшее лицо, исцарапанное вчера.

Через некоторое время услышал сзади шорох, это приближался Петр.

— Так, пока пролетели. Теперь как скажу — вон к тому вагончику и прям внутрь прыгай. Видишь?

Одинокий покосившийся прицеп с вырванной дверью и зачем-то заколоченными окнами приютился на косогоре. Я заметил, что это неплохая позиция для часового.

— Не, слишком оторвано от остальных, они так не делают.

На этот раз сигнал я не пропустил. И что есть мочи рванул к прицепу. Каким же неповоротливым и огромным было мое тело, а вокруг так мало кустов и деревьев. И нога отказывалась передвигаться; уже когда начал вскарабкиваться в дверной проем, втаскивал ее за собой обеими руками. Невыносимо жгло ступню. Стало понятно: третьей перебежке не бывать. Но я из последних сил ввалился внутрь и замер на полу.

Внутри было темно, только тусклое световое пятно вырисовывалось напротив дверного проема, но я скорее кожей, чем слухом, ощутил совсем рядом чужое дыхание. Здесь, без сомнения, кто-то был. Липкий пот прошиб с ног до головы. Это конец. Дыхание было ровным, даже мирным. Я всмотрелся в темные внутренности прицепа, но ничего не увидел. А потом заскочил и Петр.

Предупреждая его об опасности, я сделал страшное лицо и прижал палец к губам. Потом показал пальцем в сторону дыхания. Петр замер и тоже услышал. Кто-то будто спал. Мой спутник осторожно подсветил фонариком.

На дощатом полу действительно лежал человек и мирно сопел, свернувшись калачиком. Грязная одежда, странноватого вида короткоствольный автомат рядом.

— Да он ведь бухой, — догадался Петр.

— А кто это, наемник?

— Ну прям наемник. Те в зюзю не нажираются. То есть, нажираются, конечно, но не отсыпаются вот так. А этот наверняка перебрал да и решил подальше ото всех отдохнуть. Ну и черт с ним. Сейчас дальше двинем.

— Я больше не могу, нога…

— Вот черт, блин. И угораздило тебя с твоей гребаной ногой. Если б не ты, я б давно на Кордоне сидел.

— До утра, может, не проснется?

— Ага, как же. А ну как через минуту оклемается. Шум поднимет, тогда нас точно накроют.

— А что ж делать-то?

— Как хочешь, а я вот так сонного не могу… Делай сам.

Что я должен был делать сам, не требовало объяснений.

— Только без шума, заорет — я ноги делаю, а ты уж сам как хочешь. Твой косяк.

Спящий лежал на боку, но укрылся с головой каким-то тряпьем, так что оприходовать нужно было четко и сразу. Я понял, что не имею абсолютно никакого желания делать это, и напрасно настраивал себя на то состояние, которое ощутил утром, при виде спящего Танкиста. К тому же, рядом был Петр, а перед ним выкушивать язык не станешь… Удовольствия мало, предстояла просто работа.

— Тогда ноги ему держи, — шепнул я Петру.

Тот кивнул и отвернулся.

Человек сопел.

— Да давай же…

Я вытащил нож и перехватил поудобнее. Просунул левую руку под голову спящему, сильно сдавил ему рот и потянул на себя, правой рукой быстро откинул одежду и, врезав лезвие в шею, изо всех сил провел от уха до уха. Попал как раз в артерию, кровь теплой тугой струей приятно обдала руки. Человек захрипел, задергался, явно не понимая, что его режут; но сзади крепко налег Петр. Я вдруг почувствовал сладостное остервенение, держа трепещущее умирающее тело.

— Все, все, тише, тише… сейчас все закончится…

Человек продолжал биться в наших руках, я с размаху воткнул нож ему в голову. Хрустнуло, по руке пробежало ощущение: лезвие трется о кость. Еще удар. Еще. Ломается череп, я его ломаю. А под костью — мякоть мозга. Студенистая и податливая. Я не удержался и, поддаваясь странному приливу нежности, нагнулся и поцеловал убитого в затылок.

— Вот черт, падла, как от поросенка, накровавил, — пропыхтел я, чтобы скрыть от Петра неожиданный даже для меня поступок.

Когда человек затих, мы откинулись на пол и долго переводили дыхание.

— Но долго высиживать все равно не будем, — наконец, произнес Петр, — его могут хватиться.

Я ничего не ответил, вслед за возбуждением наступило полное успокоение, даже отрешенность. Вот, я убил только что человека, а ничего за это не будет. Ни ментов, ни уголовного дела, ни обысков. И даже скрывать тело не нужно.

— Ну что ж, бери, — кивнул Петр на автомат, — твой трофей. Хеклер. Неплохо так.

— Да я и автомата в руках не держал никогда…

— Не сложнее пистолета, только крепче держи. Ничего, потом сам научишься, если жить захочешь.

Хеклер оказался легче, чем я ожидал. В подсумке у трупа обнаружилась и початая коробка с патронами.

— Ничего, можно воевать и дальше, — пошутил я.

— Вот как раз сегодня воевать как-то не дюже охота.

— Что да, то да, — согласился я, — а что там дальше, впереди?

— Там… там вообще-то «железка» заброшенная. И стройка какая-то, хрен знает, чего строили. Так вот на стройке еще могут снайперы засесть, а самый гадюшник бандюковский — это попозже, когда у самих вагонов.

— Неужели никак еще обойти нельзя?

— Можно. Но не с моим детектором — раз, с монстрами в одной постели ночевать не хочу — два.

Мы посидели еще немного, нога не то, чтобы успокоилась, но, по крайней мере, чувствовалось, что она у меня есть, и стало возможно ей шевелить. Петр осторожно выглянул наружу:

— Никого пока, тихо. Двинули…

Мы ползком вылезли из прицепа и поползли вдоль кустов. Впереди, должно быть, маячила та самая, упомянутая Петром, стройка. Но нарушать тишину, чтобы переспросить, я не решался.

— Первых проползли, — шепнул Петр, — теперь смотри в оба, не известно, где эти тараканы засели.

Перебежками мы достигли сначала штабеля из бетонных плит, потом спрятались за бетономешалкой, а затем юркнули в щель между недостроенной стеной и приваленными к ней еще плитами. Отсюда ветер ясно донес запах костра и приглушенные голоса. Петр сделал мне знак оставаться на месте, а сам по-пластунски исчез в сумерках. Я остался один. Сначала просто отдыхал и гладил больную ногу, затем отсутствие Петра стало беспокоить; когда же, по моим расчетам, прошло не меньше часа, стало понятно, что этот урод меня кинул. Его не могли ни захватить, ни убить: особенного движения вокруг не наблюдалось, не слышно было и выстрелов. Несколько раз впереди что-то довольно сильно треснуло, но никак не выстрелы. Лаяли издали собаки. А я все сидел, накрытый плитами и зажатый стеной. Потом совсем стемнело. Я подумал, что здесь меня совершенно точно никто не обнаружит, но вспомнил лай: а вдруг у них собаки? Однажды, из вагона электрички, я видел, как прямо на путях рассадили заключенных (должно быть, этап). Конвой редким кольцом окружил серых людей с опущенными головами, а со своих мест из рук солдат рвали ошейники громадные, мускулистые овчарки, больше похожие по комплекции на молодых телят, нежели на собак. Помнится, еще тогда я дал себе слово, что никогда и ни за что не попаду на место тех, окруженных конвоем. А теперь вот представилось, как одна из этих зубастых тварей налетает на меня, опрокидывает на землю, клыками вцепляется в лицо, стараясь достать горло…

Ночь надвинулась всей своей опасной громадой, окружила со всех сторон, заставила ощутить собственное ничтожество. Каждый звук, каждый шорох таил в себе смертельную угрозу. Вот как-то уж слишком сильно зашелестели листья — уж не крадется ли кто? Послышалось шарканье о камни — патруль? А вот и вовсе непонятный звук — то ли клокотание, то ли шипение…

И Петр все не появлялся. С каждой минутой я укреплялся в самых страшных догадках. Теперь понятно, зачем он повел меня за собой. Чтобы здесь просто взять и оставить. А сам наверняка знает какой-нибудь секретный проход. Вот через часок-другой бандиты хватятся своего пьяного кореша; конечно же, найдут его в том прицепе, поднимут поиски, собак… А тут и я — с его автоматом (а то как же: «…твой трофей. Хеклер. Неплохо так…»), тепленький. Ничего не скажешь, отомстил за снорка. Или все-таки видел меня с Танкистом и решил таким образом избавиться. А вдруг и того хуже… продал бандюкам в рабство. Потащил же меня за собой, в такую даль за мной ходил, следил. Только для того, чтобы позабавиться, глядя на мою беспомощность на болотах?

Бессильное бешенство заклокотало в груди, обида — горькая от такой несправедливости — подкатила к горлу. Я заколотил кулаками по плитам:

— За что? За что? За что?!..

Но сразу же притих: выдавать свое присутствие не входило в мои планы. Зато слезы так и полились. Да, я сидел и плакал: от обиды и жалости к себе, всеми покинутому, забытому, всеми травимому. А ведь могло быть все иначе, все по-другому. Почему Петр так со мной? Разве я сделал ему что-то плохое? Ну да, убежал тогда. Но ведь сам мне сказал: новичок, мол, с каждым может случиться… Все они — супермены хреновы, волки матерые, а ведь и сами все когда-то были новичками и не раз наложили в штаны в прошлом. Зато теперь могут издеваться и высокомерно поучать молодых. И это — вместо того, чтоб помочь.

И тут справа выполз человек. Я быстро дернул в его сторону дулом и увидел, что это Петр. И сразу простил ему все.

— Ты куда пропал? — зашипел на него.

— Да вот, блин, через дозор ихний не проползти никак было, пришлось отлеживаться, ждать, когда рассосутся. Зато теперь знаю, где можно пролезть. Давай, за мной, только тихо и башку не поднимай.

— А собаки? Собаки у них есть?

— Какие собаки? Ты что? Нету никаких собак.

— А лай? Я слышал лай…

— Это дикие псы, они сюда не суются.

Петр быстро пополз вперед, я едва успевал за ним, к тому же, приходилось через силу подтаскивать больную ногу, но просить двигаться помедленнее — я понимал — все равно, что просить о смерти. Вот одни голоса приблизились, поравнялись с нами справа, послышались другие — впереди, слева, потом опять справа… Петр продолжал ползти. Благо, было темно и трава достаточно высокая; думаю, что днем сюда стоило соваться разве что на танке: территория была просто нашпигована бандитами. Значит, сегодня никаких наемников. Хотя, черт его знает, кто для нас лучше.

Вдруг Петр перестал ползти, я едва не налетел носом на подошвы его ботинок. Впереди послышались шаги и быстро приближающиеся голоса.

— Ні, я про це не чув, — говорил один.

— А про вертоліт на болотах? Невже не чув про вертоліт?

— Біс його знає. Тут скрізь вертольотів багато. Он, один до цих пір на рейках гниє. Може, чув щось…

— Той вертоліт учених, а цей військовий. Це ж зовсім інша справа.

— Та все одно, чий. Не піду я кровососові в лапи. Мені ще пожити хочеться.

— А пам'ятаєш Яшку Самоху? Адже він тоді сильно піднявся, коли військові вантажівки на мосту ошмонал. Теж все ссалі на міст піти, а потім злилися, що не пішли. А адже він теж звав з собою.

— А скільки він там на мосту рентген зловив? От його робило фон, як від самого контролера. І довго твій Яшка прожив після цього? А?

— Як знаєш, мені більше дістанеться.

— Ага, дістанеться. Кровососові ти на обід зі всіма кишками і гівном дістанешся.

Я вжался в землю, изо всех сил притворяясь то ли травой, то ли мусорной кучей. Вспомнил и про совет Петра дышать в одежду, чтоб не засекли пар. Но эти двое быстро удалились. Так я и не понял, что за вертолет они имели в виду. Впрочем, это было совершенно не важно. Впереди горели костры, вокруг которых сидели люди, мужики с оружием сидели, и требовалось их обойти так, чтоб остаться незамеченным. Мы залегли за большим цементным чаном.

— Тут напрямки не проползти, — прошептал Петр, — придется налево подавать, но надо быть осторожным, там аномалий по самое не балуй. А уж как костры проползем — то считай, что полпути сделали, потом еще железная дорога останется.

Поползли налево. Стало будто холоднее. Или только так казалось. Отблески костров сюда не доставали совсем, так что пришлось ползти практически в кромешной темноте. И вдруг впереди — словно красно-желто-голубые искорки рассыпались, закружились. А над ними еще, еще… Но они не освещали ничего вокруг, а больше смахивали на разноцветную пыль. В темноте было похоже на маленький такой салют.

— Ракета, — шепнул мой проводник.

— Что?..

— Ракета, — он указал на искры, — почище Трамплина будет. Тот же Трамплин, но еще хуже. Запустит на орбиту, метров на сто вверх — а оттуда не дюже приятно падать потом будет. Даже экзоскелет не поможет.

— Черт, чего у вас тут только нет.

— О, это только начало, — не без гордости подтвердил Петр.

— Не сомневаюсь…

— Здесь иногда Спутник найти можно, дюже редкий арт. Только почти всегда Ракеты пустыми стоят, а если тут и было что, бандюки давно собрали. Или сами, или нашего брата сталкера заставили.

— В каком смысле заставили?

— В рабство загнали, сволочи. На себя работать заставляют, прикажут в аномалию лезть — полезешь, как миленький, не то пулю в затылок — и вся недолга. Мы, конечно, освобождаем, когда можем, но…

— Совсем обрадовал. Тогда уж лучше сразу себе пулю пустить, чем…

— А ты не храбрись. Посмотрю, как ты сам себе мозги вынесешь, если, не приведи Бог, вот так окружат. На словах все мы правильно рассуждаем да геройствуем, а как в самом деле придет пора дуло к своей же башке приставить, так в штаны наделаем, а курок не спустим. Я бы, например, не храбрился заранее.

Затем, к моему удивлению, Петр вытащил детектор и отключил его.

— Зачем?.. Как же мы…

— Пищит дюже громко, засекут. Что-то мне сегодня не охота выбирать между пленом и пулей.

— А как же мы проползем теперь?

— А искры видишь? Вот так и проползем. Подальше от центра держись — тогда, быть может, все и обойдется. Давай за мной и чтоб след в след.

И мы снова ползли. Петр изредка подбрасывал впереди себя камешки, ужом изворачивался, петлял, то и дело менял направление. В какой-то момент показалось, что мы находимся в самом сердце этих искр. Они повсюду. Кружатся, пляшут, вибрируют. Протяни руку — и смерть. Мне оставалось лишь довериться Петру и его опыту. Порой, кроме его грязных подошв с налипшими комьями и травой, я ничего не видел перед собой. Да и, признаться, не очень хотелось видеть. Боялся, что, если посмотрю вперед, то увижу впереди совсем непроходимую стену из искр. Однажды увидел, как камень, брошенный Петром, вдруг подпрыгнул и, будто бы сам собой, ушел вертикально вверх. В иное время, должно быть, это выглядело бы потрясающе, но только не теперь, когда мы лежали на ледяной земле, в кромешной тьме, а со всех сторон окружили аномалии. И бандиты вокруг. И никто не придет на помощь.

Несмотря на пронизывающий холод, одежда была пропитана потом, мерзко прилипала к телу при каждом движении. Тупо ныла нога, дергаясь в такт пульсу. Вот подошвы впереди двинулись прямо, я подтянулся вперед. Вот еще раз, еще… Потом пауза. Шевеление Петра, затем его ноги поворачиваются влево, я повторяю тот же маневр. И снова — ползок вперед. Казалось, этому не будет конца. Голова, вначале охваченная почти паническим сумбуром, со временем начала соображать более-менее логично, стали появляться связные мысли. Я постарался себя утешить: бандиты сюда вряд ли сунутся, побоятся аномалий. В конце концов, аномалия не может соображать, ее можно просто проползти. А бандит с оружием — тот куда как опаснее.

— Тише ты сопи, — прошипел Петр, — как паровоз дышишь. Услышат ведь.

Наверное, от натуги и я правда начал дышать чересчур громко. Пришлось глотать ртом холодный воздух, а выдыхать, уткнувшись в землю или в отворот куртки: пар на фоне искр могли легко заметить издали.

И снова ползок вперед, и еще… Приподняться на локтях, подтянуться, захватить ртом воздух, притянуть саднившую ногу, не вскрикнуть от резко подступившей боли, опуститься лицом вниз, противно липнет ледяная сырость одежды, выдохнуть в траву, перед носом землистые подошвы, снова приподняться, подтянуться, вдохнуть, подтянуть, выдохнуть, приподняться, подтянуться, не закричать, стиснуть зубы, приподняться, подтянуться, приподняться… Искры почти у самого плеча, локоть подвинуть немного вбок — и все. Приподняться, подтянуться, не закричать… Даже мыслей больше нет никаких, только эти подошвы перед самым носом и искры, везде искры окружили.

И вдруг:

— Кажись, прорвались.

Я поднял голову. Перед глазами все еще кружили, вибрировали разноцветные точки, прошло несколько секунд, и я понял, что это уже в глазах искры, а не на самом деле. Тряхнешь головой — и они исчезли, расслабишь глаза — снова завертелись.

— Вот черт, — я протер лицо, помотал головой, пошевелил затекшей шеей.

— Ага, у меня тоже рябит и пляшет… А ничего мы, да? Я уж думал, никогда не пройдем.

— Да и я ведь тоже…

— Ну ничего, ничего, полежим маленько — и дальше.

— А до утра отлежаться не выйдет?

— Ты что? Утром мы вообще, как на ладони будем. Если проходить, то только сейчас, пока темно. Да и луны нет, вот с луной нам повезло, да.

— Интересно, здесь вообще кто-нибудь ходил, кроме нас.

— Да, ходили ребятки, когда тот снайпер сидел на башне, помнишь? Уж не знаю, тут или еще где ходили, но ходили. Скорее всего, где-то еще. Аномалии после каждого Выброса меняются, так что да, где-то еще ходили.

Переспрашивать и уточнять про какой-то Выброс у меня уже не было сил. Я распластался на холодной земле и просто лежал, без мыслей, почти ничего не чувствуя. Усталость, больше похожая на одеревенение, вдруг охватило все тело. Даже боль в ноге практически не ощущалась. Так уставать мне не приходилось ни разу в жизни.

— Полчаса привал, — предупредил Петр, — не проспать бы, только бы не уснуть… иначе… не спать… — но он и сам едва ворочал языком.

Трава перед самым носом, земля, Ракета… «Трава, трава у дома…» Стоп, это уже песня снится, не спать.

— Алло, подъем.

— Как, неужели уже пора?

— Пора, пора, и так целый час валяемся.

Не может быть, уже час? Только что ведь прилег. Все тело гудит, тяжелое, будто облитое свинцом. Еще бы минутку полежать, пять минуток… Ну, пожалуйста…

— Еще немного, погоди…

— Ну и валяйся тут, а я пошел. Это тебе не в школу маму упрашивать «еще минуточку, еще полминуточки», — передразнил Петр, — бандюки придут, уши-то тебе поотрезают.

Почему-то стало ясно, что насчет ушей это он не пошутил и даже не фигурально выразился. Все было и правда очень всерьез.

Я встал на четвереньки и так пополз за Петром.

— Да иди ты нормально, черт безрогий. Мы с тобой влипнем, блин. Как пить дать, влипнем.

Собирая остатки сил, я заковылял на двух ногах. Точнее, все-таки на одной. Костыль свой оставил еще перед аномалиями, чтоб не зацепиться об искры, так что теперь приходилось совсем туго. Потом подобрал какую-то палку, сухую и ненадежную, но все же это было лучше, чем совсем без опоры. Мы прошли довольно долго, потом под ногами зашумел гравий: началась железнодорожная насыпь. Пришлось передвигаться тише.

А вот и первый вагон на путях. Товарный, с насквозь прогнившими досками. Впереди на фоне темного неба чернели силуэты еще нескольких. Петр подобрал пригоршню гравия и выбрасывал камешки перед собой. Детектор же все еще не включал.

Начал накрапывать дождь.

— Это плохо, — заметил Петр, — там впереди Электры.

Что это за Электры такие, стало ясно очень скоро, когда еще издали в темноте показались голубые вспышки со змеевидными отростками. Они мерцали, освещая местность бледными всполохами. Когда же мы приблизились, стал слышен постоянный треск и гул, будто от трансформатора. Воздух вокруг приобрел специфический озоновый привкус и запах. Сколько вольт спрессовалось здесь — одному Богу известно. Или кто там создал это ужасное место — Зону.

— Близко не подходи, по сырой земле шарахнет, — предупредил Петр, но это я уже, собственно, подозревал и сам.

Аномалий было много (я насчитал штук тридцать), различных размеров. Однажды из одной вылетел белый шарик, размером с яйцо, и уплыл в темноту. Ничего себе, местечко. Да тут шаровые молнии родятся, как пирожки. Петра же беспокоило другое.

— Черт, как на ладони, только что не под прожекторами…

— Давай подальше отойдем.

— Ну, давай, попробуем.

Мы углубились в темноту, через некоторое время уперлись в стену из иззубренного кирпича. За стеной были слышны негромкие голоса и бодренькая музычка.

— Вот и приперлись, давай назад.

Попытка обойти аномалии с другой стороны привела нас к длинному пассажирскому составу, внутри некоторых вагонов которого подозрительно светилось сине-белым. В окнах последнего же и вовсе метался какой-то огненный шар, весь опутанный молниями и роем искр. Будто искал выхода и никак не мог найти.

— Это что? — показал я на шар.

— Черт его знает, сам такое впервые вижу, раньше тут этого дерьма не было. Давай-ка на землю опять.

Мы поползли под вагонами. Над головой трещало и гудело, будто в трансформаторной будке. Иногда у самого носа вспыхивали голубоватые искры. Было страшно прикоснуться к железным колесам состава. А тут еще и дождь… Тем не менее, какую-то часть пути мы успешно преодолели, потом Петр откатился на насыпь. Я последовал за ним. Причина такого маневра стала ясна сразу: прямо через дно одного из вагонов через равные промежутки била толстая жила молнии.

Издали, из темноты, раздался протяжный вой. Но не волчий — точно. Потом — будто расхохотался кто-то.

Пригибаясь, мы пошли вдоль насыпи.

О Боже, как же я устал. Можно вот прямо сейчас лечь на землю и больше никогда не подниматься. И пусть все аномалии этой треклятой Зоны, и все ее бандиты окружат — все равно не подниматься. Спать, спать. Вот люди идут по полю, они тоже хотят спать, они опускаются в жухлую траву, в лужи и мгновенно засыпают.

Сильный рывок за рукав заставил меня вернуться в действительность.

Почти перед самым носом — будто из ниоткуда — возник патруль. Два человека неторопливо двигались около вагонов в сторону от нас, потому шухер до сих пор и не подняли. Петр отчаянно замахал рукой, приказывая уходить в темноту. Мы спрятались за кустарником и ждали, когда фигуры дозорных вернутся назад и удалятся. Потом продолжили путь вдоль насыпи. Дождь заметно усилился, и без того насквозь сырая одежда теперь буквально налилась ледяной водой.

— И какого хрена я тут делаю. Из-за тебя все… — злился Петр.

Наконец, я не выдержал:

— Я тебя не звал за собой, сам ведь вернулся.

— Тебя урода пожалел.

Возразить в ответ было нечего.

Обойдя стороной несколько костров, мы уперлись в строение из блоков.

— На перегон не пойдем, там место открытое, сразу с крыш срежут, — сказал Петр, — а тут хоть малость радиации похватаем, но все не под пулю.

Это он утешил, конечно. Не известно еще, что лучше…

— Не известно еще, что лучше…

— Ничего, хвост не вырастет. Пошли.

— Дай хоть нога передохнет, а то совсем хреново.

— А вот сейчас как раз надо идти: мы уже рентгены хватаем.

— Как это уже?!

Я быстро пошел вперед.

— Стой, дурья башка. Сейчас заведешь нас в какую-нибудь жопу.

Но я и без приказов встал, как вкопанный: впереди раздались раскатистые залпы. Именно — залпы. Грянуло сразу и из многих стволов, потом кто-то истошно заорал, со всех сторон послышались тревожные крики.

— Что еще за новости? — нахмурился Петр. — Под чужую раздачу нам только сейчас не хватало.

Но мы все-таки рванули вперед, на выстрелы.

— А хотели по-тихому… — раздосадовано буркнул Петр.

— Под шумок, может, оно половчее будет?

— Посмотрим…

Скоро бой зазвучал совсем близко, за бетонной стеной. Частые хлопки выстрелов смешались с отрывистыми выкриками. На самом деле, было больше похоже на уличную драку, чем на отчаянную перестрелку.

— Заходи, заходи ему в спину, вон он, у стены!

— Я пустой!

— А вот тебе подарочек от дяди!

И грохот на секунду приглушил все остальные звуки.

— А черт, зацепило…

— Перезарядка!

— Рви, рви оттуда!

— Лови, петушара!

И снова треск и грохот.

Нас разделяла только бетонная стена. Петр решил, что лучше выждать исхода боя.

— Две собаки дерутся, третья не мешай. По-любому, потом легче будет проскочить, чем в горячке зацепят.

Мы залегли в кустах и слушали перестрелку. Несколько раз раздавался оглушительный треск, и тогда по ту сторону небо вспыхивало синим. Что это было, я не знал, потому решил, что какое-то не известное мне оружие. Потом выстрелы стали реже. Перестрелка стала удаляться.

— Пора, — Петр поднялся и побежал в темноту. Я едва поспевал за ним, из последних сил передвигая ногами. Даже забыл, что у меня есть оружие. Только когда полез вслед за Петром в какой-то пролом в стене, понял, что что-то мешает. Посмотрел: автомат.

Но стрелять было некуда. На месте стычки черными комьями бугрились трупы. Несколько Электр отсвечивало поодаль. В их мертвенно-голубом отблеске выхватывались из темноты чьи-то раскинутые руки, поднятые головы… Кажется, я понял, что за вспышки были недавно в небе. А вдалеке стучали выстрелы и ночь прорезали огненные иглы. Теперь мы просто пошли, убегать было не от кого. Вокруг — тьма, ледяной дождь хлещет в лицо, ноги вязнут в грязи.

— А как же мутанты?

— Не ссы, тут недалеко осталось, там отсидимся до утра, авось не нарвемся. А торчать в этом осином гнезде не резон. Да и с рассветом уходить труднее будет, они теперь посты усиленные выставят.

Трудно было не согласиться с подобными доводами. Но и тащиться сквозь промозглую ночь — мало хорошего. Тем временем, Петр включил таки свой детектор. Огонек приборчика зародил надежду на успешное возвращение. И мы двинулись, чавкая ногами.

Несколько раз я падал в ледяную жижу: ноги почти не слушались, к тому же левая ступня не ощущалась совсем, она даже не болела, и это тревожило меня гораздо больше, чем прежняя острая, невыносимая резь. Насквозь пропитанный ледяной грязью, я должен был промерзнуть до костей, но холода не чувствовал, я, кажется, вообще утратил способность ощущать что-то человеческое, только снова дико хотел спать. Но какое-то тупое упорство, несвойственное живому человеку, заставляло раз за разом производить поступательные движения ногами. Не знаю, сколько времени мы месили грязь под проливным дождем, мозг совсем отказался осознавать ход времени, может, половину ночи, а, может, только пять минут, но вдруг мой проводник остановился.

— Пришли.

Я в недоумении попытался рассмотреть хоть что-то в кромешной темноте. Почему-то казалось, что мы должны придти в лагерь, но здесь не было абсолютно ничего, ни единого огонька или строения, только тьма и ливень.

— Куда пришли?..

— Сюда. Вон башня. Там и переночуем.

Действительно, посреди открытого поля, если присмотреться, можно было различить какое-то высокое строение. Башня это или не башня — мне было уже все равно. Мысль о том, что, наконец-то, можно будет лечь, просто лечь и не шевелиться — влила немного свежих сил. Петр тоже смертельно устал и едва держался на ногах. Все же его хватило на то, чтобы снять автомат с предохранителя (про свой я вспоминал только когда что-то в очередной раз мешало двигать руками) и осветить вход. Но никто не бросился на нас, никто не зарычал и не лязгнул затвором. Мы поднялись по полусгнившей деревянной лестнице на самый верх, при этом я едва не свалился, так что Петр, без преувеличения, снова спас мне жизнь, в последний момент удержав за воротник.

— Осторожно, доски совсем гнилые.

А мне было уже все равно, я уже не шевелил ни рукой, ни ногой. Еще несколько секунд слышал, как шумит снаружи дождь, успел подумать, что, должно быть, этот звук хорошо подействует на нервы. А потом сознание покинуло измотанное тело.

Темнота. Ночь. Спать. Можно еще спать. Надо отдыхать и спать. Спать.

Темнота. Хоть глаза выколи. Шум снаружи. Дождь. Перестрелка. Нет, я в безопасности. Все в безопасности. Темнота — значит, ночь. Значит, можно спать еще.

Капает с крыши. Шум не слышен, дождь прошел. Уже светлее. Холодно, как холодно. Если свернуться калачиком, прижать колени к груди, то поначалу противно и сыро, но потом от тела вода прогреется и уже менять положение не захочется. Я так и сделаю. Какое тяжелое у меня тело. Но можно спать еще. Вон и Петр все еще спит. Спать.

Совсем светло. Запах застарелой гнили. Лучи солнца пробиваются через щели в крыше. Холод продирает насквозь, невыносимо ломит ногу, каждая клеточка тела ноет, требует отдыха, но мозг медленно приходит в сознание. Так, вчера ночью… Господи, что же это такое было вчерашней ночью! Как только мы выжили?

Рядом, прислонившись к стене, спал Петр — бесформенная груда сырого, грязного тряпья. Видимо, я выглядел еще хуже, так как принял грязевую ванну не раз и не два. Но — главное — был жив.

Под нами натекло приличную лужу, а сама одежда — хоть выжимай, даже потяжелела от воды.

Что-то твердое мешалось под грудью. Приподнялся: автомат. Лениво подумалось, как это во сне не зацепил курок. Впрочем, все равно на предохранителе. Только теперь чистить придется долго, а я не умею.

Разбухла и расползлась за пазухой аптечная коробка. Должно быть, таблетки внутри превратились в кашу. Но думать об этом было лень.

А снаружи попискивали редкие птицы и погода, судя по всему, была тихой и солнечной. Так мирно, словно когда просыпаешься дома в своей комнате.

Вспомнилась и комната. Такая ненавистная в течение всех этих лет и такая вдруг уютная, желанная теперь. Стол, лампа, постель, книги, давно перепрочитанные. Должно быть, больше мне туда не попасть. Я так и не попрощался ни с домом, ни с комнатой, ни с матерью. А ведь еще трое суток назад я был там, у себя дома, мои ноги ступали по домашнему полу, руки трогали дверные ручки и посуду, глаза видели не этот исколотый сырой кирпич, а уютные стены в обоях.

Я закрыл глаза и представил, будто лежу в своей постели, под одеялом. И теперь обыкновенное воскресное утро сентября, и можно полежать еще, и снаружи нет опасных аномалий, не рыскают ночные мутанты, не стреляют просто так в прохожих. Сухо и тепло, можно встать и пойти на кухню, выпить горячего чаю…

Вот я встаю, одергиваю постель, натягиваю штаны, смотрю на залитый осенним солнцем двор, знакомый до одури, до осточертения, но отсюда он кажется таким милым, родным и уютным. Занавески в зеленый цветочек. Потом выхожу в коридор. Так, там на вешалке висит куртка, мамин плащ, стоят ботинки, сапоги. Часы на стене. На двери туалета — писающий мальчик, обыкновенная такая металлическая желтая дощечка. Ее многие вешают. А дальше — кухня. Впереди и слева — газ, чуть позади — раковина, кран. Справа — стол. Над ним — шкафчик висит. Кухня маленькая, но светлая и уютная. Я ставлю красный чайник на плиту.

У меня большая кружка с толстыми керамическими стенками. Белая. С синеватыми цветами. Что за цветы там? Сколько раз видел ее — а вот цветов не запомнил.

Пакетик опускается в кружку, три… нет, четыре белоснежных кубика сахара ложатся рядом с пакетиком. Потом шумит чайник, из носика вырывается струя пара. Кипяток льется, плескаясь… Нет, сначала я беру с гвоздика матерчатую прихватку в виде варежки, беру чайник. Так, а какая же у нас прихватка? Желтая. Да, желтая, с забавной мордочкой какого-то животного. А вот теперь льется кипяток, плескаясь внутри кружки, бурля и охватывая пакетик и белые кубики.

До самых краев налить, до самых краев. И пить, пить, пить — пока не остыл, пока ароматный пар клубами поднимается вверх.

Господи, что бы я сейчас отдал за кружку горячего чая! Просто кружку горячего чая. Сколько таких кружек было — ни одну не ценил так, как сейчас. Прижаться обеими ладонями к жгучим пузатым бокам кружки, опустить лицо прямо в пар и припасть губами к обжигающему чаю, густому чаю, пахучему чаю, сладкому чаю. И смаковать каждый глоток, каждой клеточкой впитывать этот глоток, растворять его в своем организме, наполняясь горячей влагой до самых краев.

Доведется ли когда-то еще посидеть на той кухне, за тем самым столом, который только что представлял себе? Да, я обязательно еще посижу на кухне у себя дома и выпью большую кружку горячего чая!

Но трезвая мысль осаживала: дороги назад нет, из Зоны теперь никуда не уйти. До самого конца, до самой смерти придется жить в этом мире. Вряд ли придется терпеть долго: до старости мне тут не дожить. Если получится вытянуть лет пять — считай, что крупно повезло. А по холодному рассуждению — так полгода-год. А то и вовсе — пару часов.

Зашевелился Петр. Простонал:

— Черт, башка раскалывается, жуть… У тебя сигарет нет, а то мои размокли?

— Нет, не курю.

— Жалко. И водки нет. Холодрыга…

— Идти надо, наверное.

— Надо, не ровен час — сюда хлопчики забредут. Хотя, их вчера дюже помяли, теперь раны зализывают.

Внизу послышался приближающийся лай. Несколько собак забежало прямо в башню, стали крутиться внизу.

— Ну вот, принесла нелегкая, — плюнул Петр, — теперь нас почуяли, так просто не уйдут. А так шум поднимать не хотелось.

Собаки были ужасно худые, с куцыми голыми хвостами. Да и сами — почти без шерсти, струпья отвердевшей кожи отслаивались и кровоточили, даже отсюда чувствовалась необычайная вонь, будто звери гнили заживо. Они кружили на одном месте, тыкались друг в друга, словно слепые. Когда же одна из них подняла морду вверх, я различил крохотные щелки заплывших глаз. Они и вправду были слепыми!

— Дык они ж не видят ни хрена! — воскликнул я.

— Ага, слепыши, — подтвердил Петр, — но только видеть им не обязательно, чтоб тебя учуять и догнать. Наши обычные шавки против них — как… как… хрен знает, что.

— Что делать будем?

— Придется пострелять, — вздохнул Петр и взялся за автомат, — а потом сразу рвем когти, а то как бы гости не набежали.

Я поискал предохранитель на своем трофее. Ага, должно быть, вот этот плоский рычажок. Петр прицелился и сделал первый выстрел. Я тоже вскинул автомат и вдавил спуск. Автомат дрогнул, оглушительные выстрелы раздались у самого уха. Признаться, от неожиданности я едва не выронил оружие и даже не понял: попал или нет. Скорее всего, все-таки промазал. Петр же тем временем бил одиночными выстрелами, сосредоточенный и спокойный. Внизу завизжали, зарычали, раздался громкий топот нескольких лап. На всякий случай выстрелил и я, но не ручаюсь, что попал хоть куда-нибудь: автомат сильно грохотал и дрожал. Все вокруг заволокло едким дымом. Когда же дым разошелся, внизу распростерлось несколько вытянутых собачьих тел. Одна тварь билась в агонии, хватала зубами воздух и трясла задними лапами. Я попробовал добить, но снова не попал.

— Вот тут, — Петр показал на какой-то рычажок, — на одиночные выстрелы перевод. А то ты весь рожок расстрелял впустую.

И перевел рычажок за меня.

— Ладно, дернули.

Мы спустились, я с опаской покосился на агонизирующую собаку. Она уже не шевелилась, только показывала кровавый вспененный оскал. Хотел добить ее ножом, но оглянулся и увидел, что Петр стремительно удаляется. Едва догнал его, с трудом опираясь на больную ногу.

— Да тише ты, черт…

— Давай, давай, — поторопил Петр, — время деньги.

— Если бы только деньги.

— Ага, для нас — еще и жизнь.

Не знаю, сколько времени мы проспали в той башне, только солнце стояло уже довольно высоко, думаю, за полдень перевалило. Небо висело прозрачное, такое яркое и голубое, что просто не верилось во вчерашний ливень. Какие-то конструкции виднелись примерно в полукилометре, должно быть, это и был вокзал. А вчера мне показалось, что шли целую вечность. И стало понятно беспокойство Петра: выстрелы могли легко услышать.

— На Кордон?

— Да, надо на Кордон. Покуролесили мы с тобой, мама не горюй. В следующий раз крепко подумаю, прежде чем с тобой идти.

Дорога назад оказалась скорой и без приключений. Если не считать моих отчаянных ухищрений пройти через то самое кочковатое минное поле с больной ногой, когда каждый шаг и на двух здоровых приходилось просчитывать заранее…

У самого Кордона Петр встретил знакомых сталкеров, попросил у них сигарету и жадно затянулся.

— С рейда?

— Ага, я Янтаря. Зеленого (кивнул на меня) водил.

— Много нарыли?

— А, какой там! Светляка одного, и то едва на тот свет не отправились за него. Добро, что Долг помог, а то снорки с зомбями спокойно пройти не дают. Оттуда вообще через Дикую шли. Не ваши там шухер навели ночью?

— Не, не с Кордона — это точно.

— А то подумал: может, Кнут опять своих ребят повел…

— Кнут повел, но не на Дикую, а на Росток. И позавчера это дело было. А что, сильно шумели?

— Да так… маленько. Едва под раздачу не попали. Но лучше туда пока не соваться, бандиты будут крайних искать, патрули усилят…

— И кто там кого?

— Бандюки тех отогнали. Стволов десять точняк было, но что-то не дюже они их взгрели. Дилетанты, поди.

— Да уж, профи в десять стволов подняли мути, до Кордона прокатилось бы.

— Чего тут нового?

— А ничего, почитай. Зомбаки опять вчера к вечеру заявились, ну, до ночи их угощали. Один в хате засел, еле выкурили. Митрофана поранило, он как раз в дозоре был, а тут эти прут. Причем, молчком, ничего не бормочут.

— Что-то уж дюже часто захаживать стали. И кажись Выжигатель отрубили, а все одно — что на Янтаре, что здесь их — пруд пруди.

— Да уж… не один Выжигатель здесь виноват, значит. Или Выжигателей несколько.

— Тоже может быть, я уже думал об этом. А так, кроме как с Радара, неоткуда им идти.

— А черт их знает. Там Радар, тут еще слухи про генераторы ходят, будто снова загудели.

— Все может быть, все может быть, — рассеянно проговорил Петр, — простому сталкеру и хабарить скоро негде будет.

— Тут еще без тебя слухи ходили, будто Сахар клич кинул: кто ему живого снорка приволокет, тому тонну зеленых сразу отвалит. Хотели у Савелия уточнить, а тот сказал, будто Сахар позывной сменил, сам не знает, как теперь до него достучаться.

— Ну, это брешет он. Поди, сам теперь снорка добыть хочет.

— Не-е-е, я за какую-то его вшивую тонну жопой рисковать не стану. За пять вот подумал бы. А на тонну я и так артов насобираю. Пусть не сразу, зато спокойнее.

— Вот и я думаю: пусть Сахар сам за тонну за своим снорком по аномалиями прыгает.

— Сахар жадный, конечно, но если увидит, что никто не пошел, то цену поднимет.

— Ну, вот как поднимет — там и посмотрим.

Я подумал, что свой резон в этом есть: уже видел снорка в действии. Так что за тысячу долларов и сам не пошел бы валить такого. А тут — еще и живого. Интересно, однако, как же они его живьем поймают? Ловушку наверняка поставят. Не за руки-ноги, в конце концов, держать будут.

А в целом, для меня большая часть разговора осталась темным лесом. Ни о Ростоке, ни о Митрофане, ни о Кнуте и его ребятах, а уж тем более о каких-то вновь загудевших генераторах — я не имел ни малейшего представления. Но спрашивать сейчас было неловко, потому просто стоял и слушал.

— А вы теперь куда?

— А так, прошвырнемся, поглядим… До Выброса пошхеримся поблизости. Далеко отходить уж не будем, а то накроет.

— Ну что ж, Бог в помощь.

Мы разошлись.

И снова пост у деревни. Железные листы, мешки. Дырявые прогнившие крыши. Спокойно, почти сонно здесь, по сравнению с тем, что нам довелось испытать. Мы пошли к Хромому, я взял сразу три поллитровки водки (как уже убедился, спиртное здесь играет не последнюю роль) и тушенки — тоже три банки. Мешком обзавелся. Обычный такой мешок из грубой холстины, со шнурком-веревкой вместо лямки. Петр посоветовал взять еще ружейное масло. Мой автомат и в самом деле требовал срочной чистки. Как его не заклинило еще на башне — не знаю.

Впрочем, чистка, еда — это все потом. Сейчас же требовалось осмотреть ногу. За последние сутки ей крепко досталось, так что я нисколько не удивился, увидев багровый кусок раздувшегося мяса. Хорошо еще, что болело: я очень испугался, когда в прошлый раз перестал ее чувствовать. Болит — значит, живет.

Принял для анестезии из купленной поллитровки и сменил повязку. Потом поковылял искать костер, чтоб обсушиться и обогреться. Петр куда-то испарился, видимо, тоже искал прибежища. Сначала двинулся к тому месту, где ночевали в прошлый раз, за домами, но там никого не было, только черное пятно кострища. Затем проковылял в какую-то полуразвалившуюся хату, из пролома в стене которой выползал дымок. Внутри вокруг прокопченной бочки сгрудилось несколько сталкеров. Миновав колючие заросли, я продрался к пролому и проник прямо внутрь. Все, что мне сейчас нужно было, — это стянуть противно набухшую водой одежду и обогреться самому.

Поздоровавшись, я попросил разрешения обсушиться.

— Валяй, коли надо…

Раздеваться донага, пусть и при мужиках, было неловко, но пришлось: на мне не было ни единого сухого пятнышка. Обмотал горячую бочку своими тряпками, и сам, чтоб не окоченеть нагишом, прижался спиной к закопченному железу.

Долго сидеть так, впрочем, не получалось: голое тело обжигалось; тем не менее, это было куда лучше, чем сушиться на ледяном ветру. К тому же, через некоторое время я умудрился как-то принять такое положение, что железо не слишком жгло. Оставалось только выжидать, когда высохнет одежда, колупать ножом тушенку и слушать неторопливую беседу соседей.

— А рассказывали, что в Лиманске какой-то безбашенный бар сподобился открыть, — говорил один сталкер, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Думаю, вранье все. Если кто в Лиманск и идет, то точно не за пойлом, — возражал ему другой, со странными черными крапинками по всему лицу.

— А что, вот так повоевали, повоевали — а потом пошли вместе водку пить, — расхохотался третий, — проспались — и снова воевать пошли. Глядишь, и время незаметно пролетело.

Первый же предупреждающе покачал пальцем, призывая дослушать до конца:

— Погоди, там еще не все. Открыл он его где-то то ли на нижнем этаже гастронома, то ли универмага, не суть важно. А на втором будто бы полтер поселился. И давай посетителей шугать. То одного о стенку шмякнет, то у другого стакан изо рта выбьет. В общем…

— Ну понятное дело, сами пьют, а ему не наливают!

— В общем!.. — повысил голос рассказчик. — В общем, бармену осточертела такая петрушка, когда на глазах его бизнес ломают, и посулил целый месяц бесплатно наливать тому, кто полтера того грохнет.

— А надо было просто налить — все полюбовно и решилось бы.

— Да погоди ты. Ну и что дальше?

— А вызвался один крендель, дерябнул для прыткости и на второй этаж поперся.

— Я б не рискнул… Ну и кто кого завалил?

— Знамо, кто кого. Полтер того чудика прилавком погладил, пацан только ножками взбрыкнул — и отправился туда, где все артефакты даром и хабар под каждым кустом.

— Да ладно, полтер прилавок не осилит.

— Почему это не осилит? Я сам видел, как он Ниву приподнял и об дерево грохнул. А тут — какой-то прилавок.

— Ты полтера видел? Ну-ка, ну-ка… И как он из себя?

— А никак. Невидимый он.

— Совсем невидимый?

— Ну да, совсем.

— А в кого ж тогда тот чудик стрелять собрался, интересно…

— Да мало ли дураков на свете плодится. Против полтера с автоматом бесполезно. Надо со святой водой, с крестом и все такое…

— Тоже вот слышал, что у миротворцев капеллан такой был — латыш. Вот он на полтергейстов ходил, ага.

— А потом что же? Почему именно «ходил»?

— Не знаю. Должно быть, контракт закончился. Во всяком разе, никто не говорил, чтоб он погиб или что… Это мы тут до скончания своего века будем ошиваться, а у них контракт вышел — и баста. Год — и ни днем, например, больше.

— Ну да, ну да… Порядка у них больше, чем у нас, что есть, то есть.

— А ты ихние наладонники видел? Пальцем по экрану водишь — он тебе все и показывает. А у наших сто раз на кнопку нажмешь, пока что-то появится.

— Зато наши из любого хлама на коленке отремонтировать можно. Да и после Выброса их аппаратура вся на хрен выжигается, а у нас батарейку сменил — и снова пашет, как миленькая.

— Да видел я наладонники эти, японские. И американские видел. С яблоком еще, помню, один был. Красивые, конечно, а вот насчет надежности утверждать не стану, сам не испытывал. Только вот мой дубовый где только со мной ни был — а все одно: как глюк был в одном месте, так там же и остался. Ни лучше, ни хуже не стало.

— Да не в самом наладоннике дело. Суть в том, что внутри. Миротворцам прям сразу после Выброса со спутников карты новые заливают, хоть прямо сейчас на ЧАЭС подавайся. А нам — пока еще дойдет… Либо сам иди и своей задницей аномалии распечатывай, либо жди, когда сбросят. А за то время уж самые сливки снимут.

— Ничего, на жизнь пока хватает.

— Чудные дела пошли, однако. То зомби валом валят, до самого Кордона доходят, то полтергейсты средь бела дня распоясались. Не то что-то творится с Зоной, не то…

— А когда в Зоне что-то то творилось? Она сама и есть не то.

— Да это понятно, а все-таки…

— Согласен. Не зря старые сталкеры говаривали, что придет в Зону кто-то ужасный, тогда Зона совсем взбесится. Видимо, пришел уж.

— Да ну, трепло все это религиозное. Сколько уж помню, все о Черном сталкере трепались, потом о Клондайке, потом об Оазисе… Болтовня одна. Одна тема уходит, другая появляется. То Оазис, то Мессия, то еще там что-то…

— Кто знает, кто знает…

— Да ерунда, конечно. Когда Меченый Выжигатель отключил, все думали, что он и есть Мессия, который всю Зону захлопнет и запечатает. А как на Припяти его завалили, так и разговоры прекратились.

— Меченый жив. Его недавно в Долине видели.

— Ага, как же, видели. А я видел тех, кто видел тех, кто видел, как его Монолит на Припяти у памятника хлопнул.

— Никто его не хлопнул. Просто он у военных сейчас, там что-то им помогает.

— А я слышал, что у ученых…

— … и держат его в клетке, ха!

— Это тебя в клетку надо и возить по Зоне в назидание.

— Но ведь нету его, и в самом деле, пропал и не видно нигде.

— Да ладно, я уж этих разговоров, кто и где Меченого видел, понаслышался… И всякий раз обязательно отыщется какой-нибудь прыщ, который либо бухал с ним, либо в рейд ходил, либо просто за руку здоровался. Ей Богу, такое ощущение, что Меченый только и делал, что по Зоне ходил и всем руки пожимал. И что характерно, обычно такие рассказы следуют как раз после того, «Как я голыми руками задушил контролера».

— А был ли он на самом деле вообще, этот ваш Меченый?..

Потом кто-то забренчал на гитаре:

«Говорят,

У него не одна жизнь, а целых три.

Рассказывают,

Что он пустой изнутри.

Никто не видел, чтобы он

Отвечал ударом на удар.

Он сильно изменился с тех пор,

Как повернулся и ушёл под радар…»[3]

Я слушал расстроенное дребезжание струн и чувствовал, как постепенно погружаюсь в болезненную вязкость. Начинало ломить кости, жутко трещала голова. Не иначе, как заболел. Не удивительно: под ледяным дождем… И больную ногу — будто в кипяток опустили. Хотелось положить ее как-то поудобнее, но не было сил пошевелить даже пальцем. Глаза слиплись и не хотели открываться. Сильный озноб пробежал по всему телу, я прижался к бочке, но теплее не стало, только вдруг резануло бок от ожога. Стало тошнить. Болезнь овладевала моим телом прямо на глазах. Еще минута-другая — и я окончательно отдался болезненной тягомотине. Какие-то уродливые лица проявлялись в темноте, затем в жарком огненном мареве привиделся тот сталкер, придавленный столом. Я стоял рядом и смотрел на его дергающиеся ноги в тяжелых стоптанных ботинках. Затем был Петр, но почему-то со шрамом во все лицо. Что-то мне сказал и пошел по высокой траве вдаль. За спиной у него качался гранатомет, а сбоку шла огромная черная собака. Или это и был Меченый?..

Посреди поля возвышался огромный корабль. Кажется, баржа. Каким образом его затащило в поле? Ржавый посеревший корпус оброс травой и деревцами, кое-где сделался мохнатым от мха. В восходящем солнце на фоне малинового неба и темно-синих туч высоко-высоко взвилась мачта.

И снова тот отчаянный сталкер под столом. Он находит в себе силы отбросить тяжелую ношу, поднимается и озирается по сторонам в поисках своего обидчика. Но вокруг пусто, только ветер гуляет в безмолвных коридорах. Не в кого стрелять, не с кем бороться.

Лица, лица… расплывчатые, безобразные, с зашитыми ртами, разорванными глазами, растекаются по жаркой темноте, растворяются в горячем тумане, безмолвно кружатся вокруг.

— А это что за крендель голый? — подходит Меченый — высокий человек со шрамом на узком лбу — и наклоняется надо мной.

— Приболел корешок, пусть полежит.

Меченый вскидывает на плечо винтовку и уходит со своей собакой в сторону заходящего солнца.

Детский сад. Лето. Солнечно. Играют дети, тихие воспитательницы беседуют на лавочках. Июль. Тут со всех сторон набегают снорки, летят во все стороны ошметки детских тел, кровавые обрывки мяса свисают с веток, зеленых кустов, разноцветных деревянных домиков, игровых сооружений. Крики, звериное рычание, хруст и чавканье.

И снова — лица; бесформенные, расплывчатые, угрюмые, безмолвные, серые лица. Качаются, плывут, больше похожие на маски.

Потом на какое-то время пришел в себя. Было уже темно, совсем ночь. Или глубокий вечер. Ломило кости, хотелось пить. Я облизал растрескавшиеся губы, но не смог даже пошевелиться. Тихо потрескивало в бочке. Рядом лежали какие-то бугры. Я снова провалился в черный сон, теперь уже без сновидений.

Утро. Едва-едва брезжит свет. Дикий холод, а я весь в противном липком поту. Кое-как пошевелился и сразу ощутил приступ тошноты. Меня вырвало каким-то темным киселем, но после этого стало легче, и я нашел силы, чтобы натянуть почти высохшую одежду. Подумал, что надо было надевать ее раньше, пока из бочки не выветрилось тепло, а теперь все было холодным и влажным.

С час пролежал без движения и без мыслей. От каждого шевеления головой в затылке просыпалась дикая боль. Кости стало ломить еще сильнее, казалось, что они сделаны из стекла: неосторожное движение — и рука или нога переломится. А больная нога, охваченная огнем, распухла так, что я даже испугался, увидев ее в первый раз за это утро. Когда стал думать о ноге, она разболелась еще сильнее. Прикинул, что надо бы порыться в аптечке: наверняка там должно быть обезболивающее. Или водкой оглушить себя. Но долго лежал, будучи не в силах пошевелиться.

Потом все же кое-как приподнялся. Сразу накатила слабость, задрожали конечности, голову заломило, все поплыло.

— Ну кто тут еще… — недовольно пробормотал один из бугров, что-то еще буркнул и успокоился, захрапел.

Я протянул руку к мешку, все на месте, ничего не увели, пока я спал. Едва сообразил, что анальгин — это и есть обезболивающее. Закинул в рот сразу всю упаковку. Таблетки превратились в мокрую кашу, но это было совершенно не важно: главное, чтобы помогали. Потом откупорил бутылку водки. Из горла глотать сивушную жидкость было противно, но необходимо. Пришлось заталкивать силой. А вот открывать тушенку уже не хватило сил. Сорвал пучок травы и зажевал, занюхал сырым осенним запахом земли.

Не сказать, чтоб после всего этого сильно полегчало, но, по крайней мере, отступила тревога за будущее.

«Ничего, ничего, я еще побарахтаюсь. Вот только бы выздороветь сначала, а уж потом — побарахтаюсь».

* * *

Липа прошел по шаткой дощатой конструкции, заменявшей в этом месте мост, деловито раздвинул камыши и, удостоверившись, что сегодня капканы вновь пусты, последовал дальше. Нужно было обойти еще пять точек, а до вечера оставалось совсем немного. Ну хоть бы одна тварюга попалась, таксидермисты в прошлый раз посулили неплохой барыш за пси-собаку, только вот где ж ее сыскать. Хорошо им, в своих разделочных застенках в тишине, тепле, рядом со спиртом повелевать:

— Принеси мне то, добудь мне это…

А ну как самих в начале апреля зашвырнуть в эти сами болота — да и заставить охотиться за тварями.

Липа, впрочем, на себя мысленно не раз примерив шкуру таксидермиста, убеждался: не хватит его надолго ни рядом со спиртом, ни в тепле и сухости гнить. Засох бы от такой жизни. Или спился — что скорее всего.

— Никакой романтики у вас, — говорил он Семакину, в очередной раз принося добытую тушку собаки или тушкана, — то ли дело у нас, у добытчиков: постоянно на воздухе, прогулки, охота…

— Кому что, кому что, — усмехался Семакин в смоляную бороду, отсчитывая гривны.

Романтика — не романтика, а все же не хотелось Липе круглые сутки торчать в душной темноте, сдирая и вымачивая шкуры. Наверное, так и на войне: кто-то призван командовать и ублажать свое самолюбие за штабными картами, а кто-то жить не может без адреналина, выстрелов… И плевать, что убить могут.

В тайне, конечно, хотелось более спокойной и размеренной жизни. Но для этого надо было сначала обзавестись каким-никаким капиталом, а к накопительству у Липы не имелось никаких талантов. Обходился, например, как правило, старой двустволкой, к которой, правда, прикипел всем сердцем и щекой, даже шутил, что стволы у нее заговоренные. Кто-то верил. Даже сам Липа порой удивлялся собственной меткости и, несмотря на то, что слух о заговоре пустил именно он, начинал сомневаться: а слух ли это?.. Как бы там ни было, но ружье свое не променял бы, кажется, и на АК. Впрочем, автомат у него уже был, ходил с ним на свару иногда.

А на пси-собаке можно было неплохо срубить, и примерно Липа знал, где можно ее повстречать. На прошлой неделе он ходил на разведку, слышал лай, но ближе подойти побоялся: от «пситины» можно было ожидать каких угодно фокусов. Требовалось как следует подготовиться. Он решил, что, если сегодня капканы по-прежнему будут пусты, то прямо с вечера начнет собираться в поход на пси-мутанта.

И вот, кажется, сама судьба указывала: пора, пора, Константин, начинать работать по-крупному, не все тебе по тушканам промышлять.

Очередной капкан оказался также пуст, оставалось проверить четыре. Чтобы не вляпаться в радиоактивное пятно, пришлось совершить немалый крюк метров в триста, зато с этой стороны можно было безбоязненно заходить, все аномалии оставались далеко сбоку. По крайней мере, до следующего Выброса.

«Мокроступы» — широкие лыжи, сплетенные из гибких ветвей, — чавкали в синей ледяной воде, ломали тонкую наледь; длинной слегой Липа безошибочно нащупывал дорогу. Никакому сталкеру в здравом уме не придет в голову бродить здесь, а потому зверье чувствовало себя в этих местах царями природы. Разве что на каком-нибудь островке такой же охотник разведет привальный костерок. Тогда можно подойти, потолковать о житье-бытье. Впрочем, ружье с плеча сначала снять тоже не помешает: встреча с человеком на болотах может оказаться куда опаснее, чем со зверем, даже мутантом.

На восточном крае болот, по слухам, Ренегаты будто бы окопались. То ли бандиты, то ли до того офигевшие отморозки, что даже бандюки их к себе не пускают. Словом, ничего хорошего от них не жди. Но на сами болота они вряд ли захаживали: а чем тут поживиться можно? Редкий сталкер повстречается за неделю, а то и вовсе не встретится. А с мутантов хабара не взять. Артефактов тут особенных Зона также не рождала. В общем, место не сильно хлебное. Зато утонуть в голубой топи или послужить обедом кабану — это запросто.

Слухи ходили о какой-то группе Ясного неба, будто бы обитавшей в этих краях, только Липа мало доверял слухам, относился к этому так же, как и к байкам про Болотного доктора. Тот будто бы регулярно в один из баров наведывается, а сталкеры ему добровольно кусок на лекарства отстегивают. Ну как же, ищи дурака. Разведется тут докторов да знахарей — эдак каждому башлять? И Небо это — уж год с лишним Липа по болотам лазит, а покамест никого небесного не повстречал. Стрелок, Небо, Доктор, телефоны, оазисы… — мало ли в Зоне легенд ходит. Надо людям во что-то верить, вот и сочиняют себе истории. Только когда прижмут спиной к топи, а лицом в стволы и хабар потребуют выложить — тут никакого Неба в спасение не прибудет. Либо отдавай по добру, либо сначала дырку во лбу, а уж затем отдавай. А то: «Парни в голубых камуфляжах зорко следят за болотами…» Да нет тут никого, и не следит никто. Всяк сам по себе, один на один со всеми бедами болотными.

Несмотря на несколько портянок и шерстяные носки, ноги в сапогах стали промерзать, особенно в пальцах. В «мокроступах» удобно вышагивать по топям, но на твердых островках они только мешали, но всякий раз нагибаться, снимать, потом снова надевать… морока. Липа предпочитал преодолеть сухую часть менее комфортно, зато избавлять себя от докучливой необходимости возиться замерзшими пальцами с заиндевевшей шнуровкой. Кое-где еще не сошел снег, и тогда можно было определенно сказать: вот здесь недавно гулял кабан, а там стая псов пробежала. Впрочем, снег, хоть и гнилой, встречался с каждым днем все реже: апрель брал свое. Зато местами следы читались в загустевшей от заморозков грязи.

На этот раз цепочка как будто вела в сторону капканов, но Липа не был уверен, а потому пригнулся, чтобы рассмотреть следы поближе. И как раз в это время сзади послышалось два выстрела. Инстинктивно он плюхнулся на живот: попасть под раздачу свинца никому не хочется. Не понятно, кто и зачем стрелял. Может, такой же охотник, но лучше все-таки поостеречься.

Кажется, ветер донес какие-то голоса. Потом выстрелы повторились, но ни звериного визга, ни прочих, сопутствующих охоте, звуков слышно не было. Липа выждал с минуту, но все было тихо. Тогда он снял с плеча ружье и осторожно приподнялся над камышами. Никого. Подождав еще, Липа поднялся в полный рост, но и тогда не заметил ни единой живой души. Положительно, ему это не нравилось.

Стараясь не сильно шуметь камышами и «мокроступами», Липа зашагал в сторону недавних выстрелов. Но по-прежнему ничего подозрительного не замечал. Уже хотел развернуться и вернуться к своим капканам, вдруг на сухом островке, в паре сотне метров от себя, увидел склонившегося человека, тот торопливо то ли копал, то ли что-то прятал. Мелькнула мысль: когда спрячет, и свалит, подойти и проверить… Но потом решил все же окликнуть человека.

Тот повел себя довольно странно. Вскочил, как-то дико всплеснул руками, закружился на месте, а потом взвизгнул и помчался прочь. Догонять его липа не стал: псих какой-то. Вышел на островок и обмер.

Там, наполовину прикрытый сушняком, лежал раздетый до пояса человек. Еще живой, но без сознания, весь истыканный ножом. Даже глаза были вырезаны. Разорванный рот обнажил окровавленный оскал свежевыломанных зубов, искромсанный язык кусками вываливался на голую, залитую кровью, грудь.

От увиденного Липа едва не потерял сознание. Трупы видеть ему приходилось, но не в таком состоянии. Да и не труп это был пока, оттого становилось еще противнее. Без сомнения, такое сотворил тот психованный ублюдок, который удрал несколькими минутами ранее, но догонять его Липа не решился, хотя понимал: просто так это дело оставлять нельзя. Можно застрелить кого угодно даже ради банки тушенки, но так кромсать живого человека… Липа еще раз посмотрел на стонущее изуродованное тело, и желудок вывернулся наизнанку.

* * *

— Латал я вчера броньку на Янове у Кардана, он рассказал, что долговцы у Янтаря трупак нашли.

— Ну, трупак. Мало ли трупаков по Зоне валяется…

— Да не, это не такой, этот прямо на кусочки разделан, будто кто для шашлыка готовил мариновать. Мягкие части вырезаны аккуратно так, ножом, не клыками вырваны, а именно вырезаны. И сам труп тоже — весь изрезан, исполосован. Специально так резали.

— Интересно… Бандюки, может, беспределом занялись.

— Все может быть, только бандюки вряд ли куски вырезать будут, на них как-то не очень похоже.

— Пытали, хабар требовали показать.

— Ну уж, так пытать — это сразу на тот свет, вырезали, судя по всему, уже у мертвого. Кардан еще напел, будто это не первый уже такой. На прошлой неделе изуродованного сталкера принесли в их больничку, еще живой был. Почти не стонал даже, ослаб. Ничего не сумел рассказать, так и отдал концы.

— Мутанты могли изуродовать.

— И глаза выжечь?

— В каком смысле?

— В прямом. Раскаленным чем-то глаза выжгли ему, язык отрезали, уши, нос как будто откусили. Кардан уж на что мужик крепкий, а у самого желваки так и ходили, когда рассказывал.

— Черт его знает, что-то и правда муть какая-то…

— Кардан считает, что какой-то маньяк орудует, спецом глаза выжигает и языки отрезает. Другие говорят, как и ты вот, что и бандюки могут пытать.

— А сам что думаешь?

— Кто бы там ни был, но ухо востро держать надо, а палец на крючке. Если ходит и выслеживает, то это может быть кто угодно.

— Вот не было печали, блин.

— Эт точно.

* * *

— Ну что там, как он?..

— Дерьмово. Думаю, что до вечера не протянет.

— И как это его угораздило…

— А что сам-то говорит, аномалия или что?

— Да ничего не говорит, не может он говорить, без языка.

— В каком смысле?

— В таком. Нет языка, один обрубок шевелится.

— Кто ж его так?

— Ну уж точно не аномалия. Думали, может, на псов нарвался. Да какие там псы, явно кто-то нарочно живого человека колупал.

* * *

— Это уже который?

— На Кордоне пятый.

— А так?

— А так — не знаю. На Янтаре, говорили, что находили, на Дикой еще.

— Стоп, это кто-то не из ветеранов, точняк. Этот даже до Ростока не доходит. Поблизости ворочает.

— Из новых, думаешь?

— Или просто ссыт на тяжелого налезать.

— А вдруг из новых. Раньше ведь такого не было.

— Хоть прям следаков вызывай, ха!

— Следаков — не следаков, а можно покумекать на досуге на эту тему.

— Может, кто из бывших, из органов, возьмется…

— Ну, это ты уже чушь пропорол.

— А что ж чушь-то сразу? Бывших не бывает, мент — он и в Зоне мент, только не трындит об этом на каждом углу.

— Во-во, так тебе прямо и признается кто, что он мент.

* * *

— Цинк идет, что в Зоне новый мутант нарисовался.

— Что за мутант такой? Не мышонок, не лягушка?

— Я кроме шуток. Уже в который раз жмуриков находят подозрительных. Все без глаз, изуродованы, как хрен знает что, некоторые даже на куски порезаны и прямо вот так сложены назад аккуратно, как будто человек лежит на земле, а тронешь его — он на кусочки так и рассыпается.

— Про такое не слышал, слышал, что на Янове бюрер объявился, его хотели повязать по-тихому, он автоматы у всех повырывал и ушел. А когда к его лежбищу подошли, то увидели, что он шашлыки из человечины готовил себе.

— Ха, я как раз ту же хрень слышал от Чалого, только там не бюрер был ни хрена, а контролер. Заманивает к себе, заколдует и потом живьем на барбекю режет.

— Да ладно, хрень все это. Ну какой там бюрер, барбекю… ты сам подумай.

— Думай, не думай, а что-то происходит невнятное — факт.

— А вдруг и правда новый монстр какой. Зона — она на месте не стоит, тоже ведь живет, развивается. Вот и породила еще одного урода.

— Что-то прежде новых не рождала. Вот как пришел я сюда — так с тех пор почитай года три никаких новых монстров не было…

— Ну и что ж, что не было, а вот теперь пришла пора. Как первых появила, так теперь и вторых, третьих будет делать.

— Да не, пацаны, не монстр это. Это человек все, человек.

— Ну какой там человек? Разве человек может прямо на кусочки разрезать взрослого мужика.

— Положим, про «на кусочки» — это фантазирует народ, привирает. А что глаза вырезает и языки рвет…

— Представил вот себе, что из меня будет кто-то язык рвать… бр…

— Давай, пацаны, теперь никуда по одному не соваться. Пусть хабар напополам, да зато будет, между кем делить. А то вот так и правда сгинешь за просто так, никто и креста не сколотит.

— Вообще-то, верно базаришь. Надо вместе держаться.

— А тогда Филину про свои нычки придется забыть до поры, при людях туда не наведается, а если один пойдет — его ка-а-а-к хвать!..

— Да ну тебя к черту, нет у меня никаких нычек. Один дурак сказал, другой повторил.

— Видели, видели, как ты к дуплу на Янтаре примеривался.

— Вот сходи туда и посмотри, это у тебя сзади дупло, такое раздупленное, что не только нычка, а и все дерево влезет.

— Гы…

— Вот сиди и гыкай.

— Смех смехом, мужики, а пока все не прояснится, не уляжется — одним по Зоне шататься, конечно, не того…

* * *

Прошел год с того времени, как я едва не умер от воспаления легких на Кордоне. Кое-как удалось справиться с накатившей болезнью, потом еще с месяц приходил в себя. Думаю, теперь на моих легких двумя-тремя рубцами стало больше.

Иногда я размышляю над этими рубцами. Мне так сказал один знакомый здешний хирург: бронхит или воспаление оставляют следы на легких. Вот бы на них взглянуть, на эти следы. Как они выглядят, что из себя вообще представляют… Простые это пятна или настоящие рубцы, которые можно потрогать руками, провести по ним пальцами, потеребить отвердевшие края… Или это всего-навсего прожилки, которые и увидеть-то непросто. Во всяком случае, я бы потрогал их.

Однажды мне даже приснилось, что я сделал себе операцию. Разрезал перед зеркалом грудь, раздвинул кожу, мясо. Там были ребра. А еще под ребрами часто-часто двигался бордовый сгусток — сердце. Серые губчатые мешки с розовыми прожилками — это и были мои легкие. Я аккуратно продел ножом ребра и вытащил их из грудины. Почти все вытащил. Теперь ничего не мешало мне любоваться моими легкими. Три шрама с отвердевшими краями двигались в такт дыханию.

Я потрогал их пальцем. Было совсем не больно, только щекотно где-то внутри, так щекотно, что сильно захотелось кашлять. Я закашлял, легкие задрожали, как холодец, что-то захрипело в них.

Надо было закрывать грудь обратно, а то пыли напустится внутрь, потом чесаться будет. Да и вообще — грязно. Потом снова вскрывай клетку, очищай, соскабливай ножом эту грязь с внутренней стороны шкуры — мороки не оберешься.

Я аккуратно вставил сложенные на газету ребра, они ровнехонько вошли в пазы, а потом запахнул кожу, разгладил.

Тьфу, сон! Если долго о чем-то думать, то оно непременно приснится. Только теперь ведь знаю заранее, что буду вскрывать груди. Чтобы посмотреть на шрамы и рубцы у других. Черт, и зачем мне эти хлопоты. Тело вспарывать очень трудно. Жир желтый вылезает, кровь течет, шкура неохотно так отслаивается, раздвигается потихоньку. Пока доберешься до нужного органа, посмотришь, как он выглядит, прикинешь, как работает… Не всегда понятно бывает с первого раза, что именно за хрень у тебя в руке, тогда приходится потрошить новое тело. Это же в учебниках написано и разрисовано так, что и дедсадовец поймет, а сунь-ка этого дедсадовца перед настоящим, еще теплым человеческим телом — так наверняка печень с почками перепутает. Или вообще сблюет.

Не прошло, впрочем, и месяца, как удалось рассмотреть легкие во всех подробностях. Молодые, сильные, непрокуренные. Я долго возился с их извлечением, мешали ребра, которые, естественно, как во сне, не вытащить и не вставить. Пришлось ломать, прямо руками. Потом еще сердце накровило, натекло во все складки, полости. Перевернул тело на живот, чтобы стекло.

Но легкие все-таки вытащить удалось. На трубках к горлу они крепятся. Как же все в человеке плотно и компактно прижато, пустот очень мало. Так и в горле: перерезал вроде бы артерию, а там же и горловая трубка эта находится. Трахея, что ли… или как там ее. Но интересно было вытащить и подышать через нее. Еще час назад по ней поступал воздух совсем в другой организм, все было так надежно и крепко запрятано, чтобы ничего не провисло, не вывалилось. А вот теперь я через нее дышу. Интересно, необычные ощущения…

Но вот и сами легкие. Два серых мешка, облитых кровью. Так ничего, пухлые, а как прикоснешься — сначала вмятинка небольшая образуется, а потом и вовсе — быстро так — сдуваются. Конечно: воздуха-то в них больше нет. И шрамов или рубцов не было. То ли владелец их не переболел ни бронхитом, ни воспалением, то ли их и правда не видно. Или совсем нет.

Я повесил легкие на ветку и смотрел, как стекает кровь и еще какая-то слизь. Натекло порядочную лужу, внутри которой отражались верхушки деревьев. И небо. Красное небо. Совсем, как перед Выбросом.

Наверное, никогда не забуду свой первый Выброс. Он застал меня на каком-то болоте, почти сразу после выздоровления. Я еще чувствовал легкую слабость, нужны были витамины, да только где ж их взять, в такой заднице? Тогда решил, что надо бы раздобыть свежей крови. Где, как не в ней все нужные вещества содержатся. В старину больным давали пить кровь домашних животных с молоком. Молока же здесь не достать и подавно, так что придется обойтись только кровью.

Выбрал молодого, краснорожего детину: уж у него кровищи не занимать. Напросился с ним на поход: дескать, пусть покажет здешние места, а на хабар я не претендую. Тот согласился, ничего не заподозрил, конечно. Вышли на какие-то болота; место хорошее, глухое. Аномалий не очень много, но детина сказал, что, если углубляться, то их станет больше, а еще будто бы в этих местах бродит дозор какого-то Ясного неба, потому можно ходить посвободнее и особенно не опасаться бандитов. Это, впрочем, насторожило вначале, но, пробыв в тех местах часа два, никаких дозоров не встретили. Если за два часа не повстречали, скорее всего, и еще часа два никого не увидим — решил я и начал действовать.

Пришлось приложиться два раза, только тогда он свалился, крепкий оказался. Но не умер. Мне того и надо было: пить мертвую кровь я бы побрезговал. Раздел его до пояса и подвесил на дереве головой вниз. Сделал аккуратный надрез на шейной артерии. Венозная кровь бедная, уже отработанная, а вот из артерии — в самый раз. Надрез был не большим, чтобы фонтаном не хлестало, но фляжка наполнилась практически полностью, когда он очнулся. Увидел, что из него течет, и завизжал, задергался. Напрасно я уговаривал его помолчать. Он только и повторял:

— Сними меня, сними меня.

Во фляжку теперь ничего не попадало, только мимо.

Пришлось оглушить дубинкой. Да он бы и ослаб сам, просто шума много поднял.

Кровь была густой, соленой и приятно попахивала парным молоком. Только вот густела быстро. Фляжку я допивал уже почти киселем.

По поводу избавления от трупа долго мудрить не стал: привязал к ногам камень — да и в топь. Только булькнуло пару раз. Я еще немного постоял, удостоверился, что мертвец не всплыл, и двинулся в обратный путь.

И именно тогда меня едва не накрыл Выброс. Потом рассказывали, что он случился на целые сутки раньше прогнозируемого. То ли неверно сведения из штаба расшифровали, то ли еще что-то. Многих накрыло, кого не успели предупредить. Мне же просто повезло.

Когда загудела земля, я подумал, что откуда-то движется колонна вездеходов. Но прошло несколько минут, никаких машин не показалось, зато гул усилился, почва начала дрожать, иногда из-под земли будто кувалдой били. Уж землетрясения в этих краях я точно застать не чаял. Бояться на открытой местности было нечего, поэтому я просто присел и решил переждать толчки. Но по-настоящему страшно стало, когда поднялся сильный ветер, небо вдруг стало окрашиваться желтым, а с севера — словно красный туман натягивался. Это точно было не землетрясение. Что делать, я не знал, но страх и инстинкт погнали вперед. Наверное, так мечется под вертолетом зверь, обреченный на пулю охотника. Он слышит рев, ураган, поднимающийся от винтов, чувствует смерть, не знает, откуда ждать ее. И только бешено несется по кочкам, ломая ноги.

Только тогда я не думал ни о вертолетах, ни о зверях, просто бежал и бежал. А небо с каждой секундой наливалось кровавым, даже редкий снег, недавно выпавший, — был теперь розовым.

Мне улыбнулась удача: наткнулся на какой-то вросший в землю вагончик. Выбора не было. Тогда я еще не знал ни о каком пси-излучении, а вообразил себе, будто это ядерный взрыв, что лучшего укрытия от радиации в окрестностях все равно не сыскать. Вбежал в вагончик, вжался в обледеневший пол и покорно замер, ожидая мучительной смерти.

Гул тем временем перерос в рев, вагончик встряхивало, скрипели и трещали гнилые перегородки; ураган снаружи рассвирипел и казалось, что вот-вот подхватит и грохнет о землю мое ненадежное убежище. Я приоткрыл глаза и увидел, как стены, пол — все приобрело красный оттенок. Случайно взглянул в окно. Там виднелся какой-то багровый лоскут, не понятно, чего.

И вдруг понял: это же небо. Оно будто вздулось, набрякло черными сгустками, а свободные от туч места сделались кроваво-красными. Я подумал, что это конец. Что творится в этой треклятой Зоне? Отчего вдруг краснеет небо и чернеют облака, трясется земля и зверствует ураган… Крепко зажмурился и всем телом вжался в пол; перед глазами зияла щель — как бы я хотел сейчас сделаться маленьким насекомым, чтобы забиться в нее, спрятаться глубоко-глубоко, заползти под доски, укрыться камешками… И никто-никто не достанет меня оттуда.

Но мое настоящее — такое огромное, неуклюжее — тело в реальности распласталось на грязном полу, а от бешенства природы сейчас отделяли лишь тонкие перегородки, которые и пуля способна запросто прошить насквозь, не то, что неведомая, страшная стихия… Я крепко зажмурился и закрыл голову руками.

А потом снаружи раздались удары — будто огромным молотом били по небу. Всего несколько раз. И — умолкло. Только ветер по-прежнему яростно колотил вагончик.

Что-то мне подсказывало, что самый страх остался позади. Я снова приоткрыл глаза. Краснота вокруг поблекла. Или это только показалось? Нет, точно поблекла. И небо стало заметно светлеть.

Но в ушах гудело, голова кружилась, желудок выворачивало наизнанку. Я попытался подняться, в глазах троилось. Из-под носа капало. Тогда еще подумалось: так вот как выглядит контузия… Или лучевая болезнь.

Да, я в тот момент точно уверился, что это у меня лучевая. Конкретных признаков я не знал, но, в принципе, симптомы были налицо: слабость, тошнота, режущая головная боль, в глазах шум, гул в ушах, носовое кровотечение…

— Вот и допрыгался, — сказал я себе вслух, — приперся сюда за своей смертью. Лучше бы в камере отсиделся. Лет 25 — и на свободу.

Хотя, конечно, осознавал: 25 лет в камере или мучительная смерть от лучевой — не известно, что лучше.

Прошло еще не меньше часа, прежде чем я смог встать на ватные ноги и сделать несколько шагов. Было полное ощущение, что болезнь вернулась. Только на этот раз я совершенно точно знал: это — не пневмония. По сравнению с новой угрозой, какое-то там воспаление легких казалось детским недомоганием типа ветрянки.

Уверенный, что скоро умру, я вывалился из вагончика.

Было удивительно свежо и прохладно. Небо сделалось будто бы даже прозрачнее. С запада натягивало малиновым, но это не был тот грозный багровый оттенок, которым небо обливалось час назад. Удивительное чувство успокоения охватило душу. Вдруг стало понятно, что это — еще не конец, что со мной в ближайшее время все будет хорошо. Не знаю, откуда явилась эта уверенность.

Позже мне рассказали, что после Выброса аномалии обычно изменяют свое местоположение, а то и вовсе новые возникают, так что приходится быть втройне осторожным. Я же не знал всего этого и почти беспечно зашагал по болотам, стараясь держаться сухих островков. Как не вляпался в тот вечер в грязное пятно — не знаю, только на Кордоне за голову схватились, узнав, что я выходил на болота без дозиметра. Не меньше они поразились и услышав мою историю про вагончик.

— Тебя, видать, Зона для себя бережет, — покачал головой Бомж, — иного и за куда меньшие оплошки по кустам размазывает.

С моей стороны признаваться, что был на болоте, было, конечно, неразумно, но я испугался признаков лучевой и рассказал все как на духу, чтобы точно узнать свою участь.

Про затопленный труп, само собой, умолчал.

А вот теперь ровно год позади. Когда-то я стоял на этом самом месте, у этого же самого развалившегося дома, чувствовал себя хреново после недавно перенесенной болезни. Теперь физическое самочувствие было — грех жаловаться, но морально я устал, нечеловечески устал. Наверное, так себя чувствуют люди на войне. Да и здесь со всех сторон шла война. С Зоной, с бандитами, солдатами, с самим собой.

Что изменилось за этот год? Я стал осторожнее, опытнее, обзавелся кое-каким снаряжением — пусть не достаточным для похода в Темную долину, например, но за пределы Кордона давно выходил один.

А этот вот заплесневелый кирпич по-прежнему высовывается из забетонированной обоймы своих таких же зеленых собратьев. И когда-то я смотрел на него, робкий и настороженный, проживая свои первые часы и дни в Зоне. Что-то ведь я чувствовал в тот момент, когда смотрел именно на него, этот кирпич, что-то думал. Мог ли предположить, что протяну здесь год и ровно год спустя буду вот так же смотреть на него загрубевшими глазами…

Меня тут никто не искал; поначалу я настороженно относился к каждому новому лицу, искал в нем признаки принадлежности к органам. Но лица уходили, приходили, а я по-прежнему оставался здесь. А потом даже ментов не боялся, которые изредка наведывались на Кордон. У каждого была своя жизнь: те промышляли дешевыми артефактами, другие спекулировали водкой и жратвой, третьи справляли еще какие-то свои темные и светлые дела-делишки. Не сразу, но я немного проникся внутренней жизнью Зоны и ее обитателей. Здесь и в самом деле не было ничего похожего на братство или сплоченность, которое мне виделось оттуда, с большой земли, но в котором я начал сомневаться с первых же часов пребывания в Зоне. Всяк сам за себя, и оставить погибать в болоте конкурента по хабарному делу, с которым ты всего час назад беззаботно болтал и пил водку у костра, — не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Многие сталкеры так и оставались одиночками именно по той причине, что не доверяли никому, кроме себя. Прямое мародерство или грабеж осуждались и даже грозили обернуться крайне неприятными последствиями, но и конкуренция за жизненное пространство не давала повода расслабляться, приходилось держать все вокруг под постоянным злобным контролем. А кто-то держал под таким же контролем и тебя.

С белого неба снова начинал опускаться редкий снег. В этом году он выпал рано и, похоже, не собирался сходить до весны: несколько недель на почве держались порядочные заморозки, даже яму для костра приходилось порой выдалбливать — словно в асфальте. Снег выпал однажды ночью; теперь же доходил местами до щиколотки. Пришла пора снова разживаться теплой одеждой. Хранить зимнее снаряжение обычному сталкеру негде, разве что в схронах, так что приходилось готовить сани не летом, а непосредственно перед наступлением зимы. С собой ведь в мешке каждый день баулы с теплыми вещами не потаскаешь.

Добывали, как правило, самошив — грубый и теплый. Кое-кто умудрялся щеголять в импортных специализированных шмотках. Эти счастливчики уверяли, что «в фирме» намного сподручнее, дескать, все продумано для экстремальных условий. Остальные же посмеивались, поглаживали толстые свитера из вонючей, но натуральной шерсти и возражали: дескать, еще не построили фабрик по пошиву одежды для Зоны. А любая экстремальная жопа в сравнении с Зоной — прогулочка в пригородном леске.

Впрочем, и те и другие знали: специализированное снаряжение таки изготовляется, но — в «оборонке» и стоит деньжищ немалых.

С наступлением холодов подскакивала в цене не только теплая одежда, но и водка, шоколад — все, что помогало сохранить драгоценное тепло тела. Как-то мне пришла в голову мысль, что свежая кровь будет этому способствовать. Возможно, что в теории так оно и было, только на морозе она быстро густела и становилась похожей на холодное желе. А разводить костер рядом со свежим трупом было бы крайне неразумным: мало ли чье лишнее внимание привлечет. Хотя, потолкавшись в баре, выведал один рецепт: кровь пополам с водкой. Будто бы это и была та самая настоящая Кровавая Мэри, которую пили пираты, смешивая кровь своих жертв с ромом. Все же остальное — приправы, лимон и прочую ерунду — начали примешивать лишь в наше время, а кровь, конечно, заменили на томатный сок.

— И вот представь себе: над большим котлом на мачте подвешены несколько трупов без голов, кровища с них так и хлещет, а внизу кок ведрами льет ром, ром, ром… — рисовал передо мной картину пьяный сталкер, — а под котлом огонь горит, кровь с ромом в котле кипит, кипит…

— А ты сам пробовал? — поинтересовался я.

— Ты что, сблюю сразу. Ты что, кровь пить…

И все-таки я испробовал рецепт. Не смогу точно описать вкус и ощущения после принятия моей Мэри. Водка пьянила, солоноватая кровь оттеняла каждый глоток. Возможно, требовалось нагреть напиток, но я так и не решился развести костер. Вырезал парной кусок мяса откуда-то из бока, макал его в водку и кровь, потягивал из котелка вприкуску с теплым сырым мясом.

Наслаждения не было, лишь внутреннее спокойствие и удовлетворение. Все портила опасность быть замеченным. Я поминутно оглядывался, и это мешало в полной мере прочувствовать трапезу. Мясо, вымоченное в водке, опьянило быстро и сильно, я с трудом скрыл труп, а потом не смог вспомнить, как добрался до Кордона. И это едва не стало моей роковой ошибкой. Кто-то уже вечером обнаружил тело с вырезанными частями (по пьяни я забыл изуродовать его, имитируя нападение хищников, и истоптать снег вокруг отрезанными лапами). Нашедший дико вращал глазами, сам ужасаясь своему рассказу. По счастью, в тот день неподалеку видели бандитов и решили, что это их рук дело.

Но однажды на Кордоне я проходил мимо костра и услышал….

— Да кто же может делать такое? Жил бы да жил мужик. И так по-свински смерть свою принять. Как поросенка…

Я насторожился. Внутреннее чутье подсказало, что говорят не о каком-то рядовом убийстве, но — о моем. Действительно, судя по подробностям, речь шла обо мне. Я даже хотел подсесть поближе и ввязаться в беседу, чтобы удостовериться, что подозреваемого нет, но вспомнил, что как раз эта оплошность преступников часто приводит к их раскрытию. Сами виноваты: кружатся вокруг да около, принимают самое живейшее участие в поисках, суют нос повсюду… В конце концов, итог плачевен.

И я прошел мимо, делая над собой усилие даже не смотреть в сторону костра.

Но ночь прошла беспокойно. Именно тогда я понял: рано или поздно меня снова вычислят. Зона — довольно тесный мирок, бесследно творить вещи против ее обитателей долго не получится. Это снаружи можно было пересекать города и километры, запутывать следы. Да и то замели. Каким-то образом замели. А здесь можно продержаться сравнительно долго лишь благодаря отсутствию сыскных навыков у обитателей Кордона. Только все равно когда-то это случится. И вряд ли тогда меня станут арестовывать и отправлять в Киев…

Той ночью было страшно, до тошноты страшно. Я опустошил целую бутылку водки и только тогда смог заснуть. А под утро в беспокойном пьяном сне привиделось, что иду со связанными за спиной руками, а сзади слышен топот многих ног. Это меня в аномалию ведут.

На некоторое время пришлось поубавить активность. Слишком велик был страх и риск. Но потом появился знакомый зуд, только во много, во много раз сильнее. Сначала пропал аппетит, потом временами стала подкатывать тошнота, раздражение. Я ни с кем не мог спокойно разговаривать, даже просто сидеть на одном месте — не мог, постоянно подмывало встать и куда-то идти; я вставал и шел, однажды поймал себя на том, что не просто брожу по окрестностям, но выискиваю удобный момент и удобную жертву. Теперь я думал только о том, чтобы проломить кому-то череп и высосать из окровавленной головы мозг. Как и прежде с легкими, эта идея накрепко засела внутри, приходя вновь и вновь, навязчиво возвращаясь во снах и реальности. Когда я смотрел на камень, то представлял, что было бы весьма удобно размозжить череп этим самым камнем; либо размышлял над тем, что это и есть чья-то голова, и примеривался, как бы сподручнее ударить…

Но лишь одно удерживало от неизбежного: сон, в котором меня подводят к аномалии. Он виделся мне несколько раз, но был настолько ярок и объемен, что я нисколько не сомневался в том, что он — вещий.

Рано или поздно — это должно было произойти. То, что сидело внутри, было сильнее меня, я не мог ничего с этим поделать. Даже страх лишь на какое-то время приостановил, но не задавил окончательно жажду чужих мозгов.

Выйдя из перелеска, я побрел к видневшимся вдалеке развалинам фермы. День премерзкий выдался. С самого утра — едва покинул Кордон — ударил ливень, так что я значительно вымок, не успев найти подходящее укрытие. Потом выяснилось, что и спички превратились в бумажную кашу: второпях забыл запрятать коробок поглубже. Пришлось развешивать одежду прямо на ветках, а самому голышом торчать в лесу, благо июльское солнце жарило на совесть. Но лишь ближе к вечеру одежда более-менее высохла. Нужно было сразу возвращаться на Кордон, там и разжиться спичками, но теперь поздно было рассуждать. День практически был потерян, оставалось надеяться, что хотя бы к вечеру бог хабара улыбнется мне. Не улыбнулся. Да и что можно было найти, если окрестности давно облазили другие собиратели? А деньги, вырученные с последней ходки, подходили к концу. Подаваться в сторону Янтаря ближе к ночи одному не хотелось, возвращаться с пустыми руками тоже, но выбор вариантов был небогат: либо на Кордон и завтра выходить вновь, либо углубляться в Зону и рисковать. В конце концов решил, что, если ничего не найду на ферме, то сразу двину на Кордон. С такими мыслями я и достиг заржавленного купола — то ли зернохранилища, то ли еще какого-то …хранилища. Между березок едва не налетел на Жгучий пух, но вовремя заметил его серые ошметки, резко зарулил вправо и, пребольно подвернув ногу, упал.

— Черт! — со всей злости я ударил кулаком о землю.

Подкатило такое дикое раздражение и злоба, что даже в глазах потемнело. Нет, это нисколько не образное сравнение, и впрямь на несколько секунд все пропало из поля зрения и чувств, только пронзительная боль в ступне и размытые очертания травы перед глазами.

Потом еще несколько минут лежал и сидел на земле, ожидая, когда схлынет боль. Наконец, нога окрепла, можно было снова подниматься.

Место было достаточно знакомое, я знал, что частенько здесь бывают плоти. При моем дефиците патронов эта встреча оказалась бы некстати. Поэтому я сначала прислушался, потом осторожно выглянул из-за купола. Ничего, только высокая трава колышется, даже не примята, потому можно надеяться, что я единственный посетитель данных мест на сегодня. Но, когда заглянул через рваную дыру в листовом железе внутрь самого купола, понял, что ошибался. Спиной ко мне над чем-то склонился человек в дождевике. На кой черт он понадобился теперь, когда ливень давно прошел?

Но не дождевик и даже не сам человек внезапно овладели всем моим сознанием.

Затылок.

Выпирающий, обтянутый бесцветной шкурой с редкой порослью светлых волос. Узловатая кожа тускло отсвечивалась в солнечном пятне, и на нее оседала пыль, витавшая над головой. На секунду показалось, что сквозь череп просвечиваются мозги — розовые, обвитые синей паутиной сосудов.

Ничего не соображая, я ринулся на этот череп. Его обладатель успел только повернуться ко мне лицом, недоуменный взгляд, приоткрытый рот. В следующую секунду на дождевик брызнула кровь: я со всей силы ударил прикладом в лоб.

Человек схватился за рану и повалился навзничь. Я пнул его несколько раз в челюсть. Тощая голова болталась, будто привязанная на ниточке.

— Все бери, что хочешь, — простонал человек сквозь разбитые зубы.

Он хотел купить свою жизнь. Купить, не понимая, что я и без того отниму у него все, все. И как можно купить или продать то, что тебе уже не принадлежит? А кто, кто продаст мне мою жизнь, потерянную, испоганенную, покореженную…

— Сука, — выдохнул я, — не все покупается.

Я перевернул его на живот, он и не думал сопротивляться. Поискал глазами камень, ничего не нашел, тогда снова замахнулся прикладом и обрушил удар на белую голову. И еще. И еще. Захрустело, сначала брызнула, а потом просто заструилась темная кровь. Я потрогал рану, она была тепла, но кости целы. Попробовал разломать трещину руками, но тело задергалось, мешая удобнее нащупать щель. Тогда я просто удар за ударом размозжил голову в мясо. Она будто разложилась надвое. Я перевернул тело на спину, окровавленное лицо и правда раскололось напополам. В ране смешались глазные яблоки, волосы, какие-то куски, обломки черепа, зубы… Я попытался соединить лицо, чтобы хотя бы примерно определить возраст. Впрочем, не знаю, для чего я это делал, не знаю. Лицо не смыкалось ровно, только нижняя челюсть немного походила на прежнее свое состояние. Бесполезно, голову теперь не собрать.

Я придвинул ее к себе, раскрыл рану как можно шире и с наслаждением опустил лицо внутрь. Было тепло, пахло свежатиной. Как же долго я ждал этого мига!.. Вот под языком нащупываются мозги, их можно прокусить и высосать. Я так и сделал. Теплые, с кровью. Вкуса определенного нет, это ни на что не похоже, только кровь солонит.

Потом попался глаз. Я выпил и сжевал и его. Жгутик под зубами не сразу поддался.

Перепачканный кровью, я долго лежал в обнимку с телом, изредка припадая к ране и посасывая из нее остывающую кашицу. Потом стало противно пить холодное месиво. Да и прежнее чувство наслаждения схлынуло. Предстояла обыкновенная работа.

Я обыскал труп. Из осторожности, оружие и личные вещи брать не стал, зато патроны пришлись кстати. Тушенка — я был рад и ей. Денег нашлось мало, но лучше, чем ничего. А потом вспомнил, что перед смертью он над чем-то наклонялся…

И точно: в свежезакопанном тайнике внутри трубы находился тугой сверток. Я вытряхнул его на землю. Деньги. Даже на первый взгляд много, но пересчитывать времени не было. Должно быть, этот захаживал сюда частенько, удивительно, что никто до сих пор не заметил его тайник. Впрочем, мало ли тайников запрятано по всей Зоне.

Я запихнул деньги в мешок, потом подтащил труп к массивной железной трубе, рухнувшей с потолка уж давным-давно. Для имитации несчастного случая подойдет. Положил трубу прямо в голову, засыпал землей кровь у разрытого тайника. Кажется, все.

Нет, не все. Кровавые пятна на моей одежде, на моем лице… И беглого взгляда достаточно, чтоб понять, что не моя кровь. Пришлось умыться остатками воды из фляжки. Окровавленную же куртку с размаха забросил куда-то на потолочные балки. Ничего, теперь с деньгами, теперь новую купить можно. А пятна на штанах вывалял в грязи. Когда засохнет — ничего не поймешь.

Снова принялся накрапывать снег. Стоять у разваленного дома долго было бессмысленно. Это всего лишь минутная слабость, приступ ностальгии. Но, как и в аду, при въездах на КПП стоило бы повесить таблички: «Оставь надежду…». И прошлое — тоже оставь. Ничего больше нет за опустившимся шлагбаумом или за перерезанной «колючкой» — смотря, как в Зону входишь. Даже кратким моментам проявления слабости здесь не место, душа размягчается, тело перестает упруго реагировать на обстановку. А в следующую секунду — смерть.

Впрочем, пока ты на Кордоне, можешь расслабиться. Немного, совсем чуть-чуть. Со временем перестаешь замечать постоянное напряжение, оно становится твоим обычным состоянием.

Я стряхнул с себя задумчивость, поправил автомат на плече. Сзади меня окликнули.

Пластырь. С каким-то незнакомым сталкером. Я вопросительно посмотрел на них.

— Третьим будешь? — усмехнулся Пластырь.

— Бухать, что ли? Нет, я пас.

— Да не, не то. Это я так. Мы на Свалку собираемся, а оттуда, как золотишко намоем, — сразу в бар, к тамошнему барыге. Тут без мазы, хромой черт совсем зажрался, цены спустил ниже плинтуса.

— А тот что, думаешь, тебя облагодетельствует? Такая же душонка продажная.

— Такая же, да не такая же. Да и крюк с хабаром через бандюков делать не очень-то хочется.

— Это точно…

— Ну как, поддержишь компанию? Или у тебя какие-то другие планы?

— Нет у меня никаких планов. Можно и прогуляться. Только не поздно ли собрались? Скоро стемнеет.

Действительно, заснеженное небо уже начало приобретать свинцовый оттенок — верное приближение сумерек.

— Да ничего, там, на Свалке, еще одна группа тусуется, вместе всяко веселее будет.

Несмотря на беззаботный тон Пластыря, какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось внутри. Хотя причин для беспокойства, кажется, не было. Да и этот незнакомый молчаливый сталкер…

— А это кто с тобой?

— Кореш один, давний.

— Что-то не видел я прежде твоего давнего кореша здесь…

— Да ты что, попутал, что ли? Да вот, знакомься… Ден — старый бродяга. На Складах тусил это время, вот ты его и не видел. Со свободовцами гашиш бодяжил.

Тот, кого он назвал Деном, сделал шаг вперед и протянул высохшую узловатую руку. Я невольно отметил цепкость ладони. Будто лапа коршуна. Обладатель ладони-лапы не выглядел человеком, зависимым от какой-либо дури. Скорее, наоборот: стальной взгляд выдавал твердость и холодный расчет в жизни.

Нет, что-то не вяжется. Не так как-то это все.

— Даже что-то и не знаю… На ночь глядя…

— Да ладно тебе, решайся. Через час уже на месте будем.

Или паранойя? Пластырь — свой чувак, раньше меня здесь оказался. По-своему бесшабашный, но понимающий, что к чему. Своего не упустит, но и ближнего не подставит ради выгоды. Хотя и способен на неадекватные выходки, которые, смотришь, оборачиваются выигрышем для самого же Пластыря в первую очередь. В принципе, поход в ночное — затея в его репертуаре.

— Ладно, черт с вами, уболтали.

— Ага, пошли, — сказал Пластырь, — чего тянуть.

Тянуть и вправду было нечего. Тем более, через час сумерки грозили превратиться в густые потемки. Мы выдвинулись скорым шагом, и уже через пять минут Кордон скрылся из вида. Молчали. Даже Пластырь не проронил ни слова. Когда спустились в небольшую балку, я поскользнулся и съехал вниз на спине. Матерясь, поднялся и начал отряхиваться, как вдруг всей кожей почувствовал неладное. Когда поднял глаза, то похолодел, увидев наставленные на меня стволы.

— Эй, вы что? — невольно вырвалось, хотя на самом деле я сразу понял, что.

Как это быстро произошло, однако. Но, как и в прошлый раз, когда меня брали, я не почувствовал беды. Мозг все еще отказывался верить в реальность творившегося, но подсознательно было до безобразия ясно: то, что должно было случиться, все-таки случилось.

А еще какие-то доли секунды пытался понять: где же все-таки прокололся? Я же был так осторожен…

— Это вы что задумали? Пластырь, ты что?..

— Умолкни, гнида, — ответил тот сверху, — долго за тобой ходили. Рудзяковского-то зачем завалил? Он же тебя с того света вытащил.

— Да кто валил его? Он сам, на засаду напоролся ведь!

— Знаем, на какую засаду…

— Сука твой Рудя, — я вдруг озлился, — нехрен ему было повсюду свой хабар ныкать. Не я, так еще кто-нибудь скрысил.

— Вот и скрысил бы. А голову зачем отрубать?

— А сладенькая головка была, — усмехнулся я; мною внезапно овладело какое-то бесшабашное, веселое желание: позлить тех, кто стоял наверху. Было понятно, что живым мне не выбраться, так хоть поразвлечься напоследок. И в самом деле, пора уж заканчивать свою, такую нескладную, уродливую жизнь.

— Сейчас твою на вкус попробуем, — наверху щелкнул предохранитель.

— А зачем второго-то припер с собой, мог бы и один разделаться.

— Теперь вижу, что мог бы. Ссыкло ты на самом деле, мы думали, что, хоть и гнида, а дорого свою жизнь отдашь.

— За сколько хоть наемника взяли? Хочу напоследок узнать себе цену.

— Да нет тебе никакой цены, сволочь. Пузырь — твоя цена. Хотя, я бы и мухи дохлой не дал бы.

— Ну, уж и пузырь. Наемник за пузырь тебе и зада не оторвет, не то, что на Кордон ваш вонючий пилить.

— Пузырь, пузырь, больше за тебя никто не дал.

— Ну что ж… — я держался по-прежнему вызывающе, будто нечего терять, — на колени встать или так выстрелишь?

— На коленях молятся, а ты…

Я резко отпрыгнул влево и, ломая кусты, юркнул за какую-то трубу. Вслед затрещали выстрелы, но свиста пуль я не услышал, стало быть, стреляли совсем уж мимо.

Первоначальный страх прошел совсем, пришла какая-то веселая злоба и решительность еще раз потягаться со своими преследователями. Однажды я уже ушел, так что вполне возможно уйти и на этот раз. Нужно лишь чуточку везения.

Сзади послышался шум — это они спускались. Я по-пластунски переполз к другому концу трубы и замер, пытаясь предугадать следующий шаг преследователей. В этот момент новая очередь прорезала воздух, но, судя по всему, они не представляли, где именно я находился. Эх, если б не снег, можно было кустами уйти наверх — а там ищи меня… Но теперь найдут по следу, так что приходилось выбирать совсем иную тактику.

Стрелять вслепую — значит выдавать себя. Наемник, в отличие от Пластыря, это понимал, а потому до сих пор не сделал ни одного выстрела. Но от этого становилось еще страшнее: стало быть, если все-таки выстрелит, то наверняка.

Я лежал у трубы и пытался сообразить: пойдут ли они прочесывать балку напролом или все-таки попытаются взять в клещи. Второе было бы логичнее, но это означало одно: мне конец. И вот я лежал, ощущал неповоротливость собственного тела, смотрел на темный снег перед собой и хотелось, чтобы руки вдруг превратились в две огромные копалки. Я бы тогда вгрызся в мерзлозем, расковырял, раздвинул камень почвы — и юркнул в яму, закопал бы себя и лежал, не шелохнувшись. Лежал, лежал — пока они не уйдут. Они бы меня не увидели, прошли мимо, может быть, даже прошли прямо надо мной, я бы слышал их голоса наверху…

Так пролежал я минуты три. Былая злобная бравада уступила место тошнотворному страху. Сейчас окружат и… Сухие выстрелы из автоматов прекратят все. Но ни малейшего движения или даже шороха не послышалось с той стороны. Недоумевая, что бы это могло означать, я наконец не выдержал и приподнялся.

Сначала мной овладело крайнее удивление, даже растерянность. Потом с ног до головы окатил ужас.

Я совершенно не узнавал места, где нахожусь. Только что здесь была балка, на дне ее лежала труба, я — за трубой. Теперь же труба каким-то непостижимым образом переместилась в поле, между частым высохшим кустарником, а вместе с ней и я. Как я не мог заметить сразу, что нахожусь в совершенно другом месте? Никакой внезапной перемены декораций, все случилось быстро и незаметно, как это бывает во сне.

Я даже подумал, что это и есть сон. Непостижимый, может быть, наркотический. Из балки выходит газ, и я им отравился. А в реальности продолжаю лежать на дне.

Но все являлось настолько объемным и выразительным, что просто не могло быть сном или галлюцинацией. Я даже ущипнул себя за руку. Больно. Значит, все-таки не сплю? Но что тогда произошло? Телепорт? Я не видел никакой аномалии поблизости. Да и труба не могла… Впрочем, почему же не могла. Предметы также перемещаются через Телепорты. Больше никакого вразумительного толкования отыскать случившемуся я не мог. Но мозг, найдя более-менее внятное объяснение, сразу успокоился и начал функционировать в прежнем режиме. И в первую очередь он потребовал сообщить ему, где же все-таки теперь я нахожусь.

Самому через Телепорты путешествовать мне не приходилось, но, по рассказам, перебросы происходили на сравнительно небольшие расстояния, и что некоторые сталкеры умудрялись немного сократить время какого-нибудь своего рейда.

Неподалеку виднелась деревенька. Так какой там населенный пункт мог оказаться поблизости? Это явно не Кордон — его я бы узнал из любой точки. Но не было похоже также ни на одно знакомое мне место. Либо на этот раз меня перебросило уж очень далеко, либо… не знаю, что тогда.

Да нет же, скорее всего, просто очень мощный Телепорт попался.

Находиться в чистом поле на промозглом ветру было очень неуютно, так что выбора дальнейшего направления не было — только на деревню. Только бы не бандиты там оказались.

Я осторожно подошел к первым домам и затаился, вслушиваясь. Обычно бандитская братия ведет себя весьма шумно. Есть у них в этом даже некий понт: дескать, никого мы не боимся, нам не от кого скрываться, это все остальные должны, едва заслышав наши голоса, в ужасе бросаться наутек. Но сейчас из деревни не доносилось ни звука. Только ветер шумел в ушах. Тогда я стал тихонько прокрадываться дальше.

Ни следа на свежем снегу, даже кабанье копыто не отпечаталось ни разу. Представилось даже то, что деревня находилась столь далеко от основных хоженых сталкерских троп, что прозябала в безызвестности далеко не первый год. Хотя, это маловероятно. Если только не в самой глубине Зоны, куда сунется разве что настолько крутой дальнобой, что пройдет в своей снаряге через аномалию и даже не почувствует никаких изменений. Тогда насколько же мощным должен был оказаться мой Телепорт!

Снег был неглубок, но местами намело выше щиколотки, так что приходилось ступать осторожно: кто знает, какие сюрпризы скрывались под ним на этой необжитой земле. А потом случился первый сюрприз. Прямо по курсу виднелась весьма подозрительная вмятина. Аномалия? Я вытащил детектор и вытянул его перед собой, но… прибор молчал. То есть, он совсем молчал. Попросту не работал. Сколько ни тряс его, ни шлепал батарейками друг о друга, пытаясь хотя б на минуту вернуть к жизни, — тщетно. С досады я едва не расколошматил его о дерево, но сдержался. Впрочем, он уже был бесполезной железкой. А в незнакомом месте без детектора и дозиметра ошиваться было бы крайне рискованно. Впрочем, что я мог сделать? Побросал снежками в подозрительную область. Те ложились ровно, не рассыпались и не изменяли траектории. На всякий пожарный все же обошел вмятину стороной.

А вот еще одного врага — невидимого и безжалостного — обнаружить не получится никакими снежками. Радиация. Кто знает, в какие места забросило меня, какая здесь доза… Я прислушался к ощущениям на языке. По рассказам, стоит зайти в грязную зону, на кончике языка начинает ощущаться металлический привкус, похожий на кровавый. И у меня не было причин не доверять таким рассказам: слышал я это от бывалого сталкера, потоптавшего Зону, если не вдоль и поперек, то уж точно очень глубоко. Он заглянул на Кордон как раз после очередного рейда с Радара. Радиоактивный загар четко обозначил на его лице дыхательную маску, даже защитные очки не спасли от массированного бета. Как он рассказывал, в глубине Зоны есть такие места, которые надо миновать даже в полной амуниции не иначе, как бегом. Счет там идет на секунды. Двадцать-тридцать секунд — и только, а дальше ты покойник. Замешкался, зацепился ногой о корягу, упал — и вот уже рот переполнился металлической слюной, силы начинают стремительно покидать, потом жутко трещит голова, открывается рвота… Все, через несколько дней тело покроется язвами, чулком начнет сползать кожа, выпадать волосы и зубы.

Зато на какие сокровища можно напасть, прорвавшись сквозь эти участки!

Судя по снаряжению, деньжата водились у него в немалых количествах.

Впрочем, что деньги, если, по слухам, тот сталкер свалился в онкологической клинике на Большой земле… И суперснаряга не помогла.

Тем более, куда уж мне — в обыкновенной-то куртке, малость утепленной.

Но привкуса не ощущалось, я стал передвигаться смелее. Чтобы спрятаться от ледяного ветра, зашел в наименее обваленный дом, крытый шифером. Рубероид, конечно, мог нести в себе грязную пыль, но в некоторых комнатах крыша уцелела полностью, так что можно было надеяться на относительную чистоту.

Я сидел в углу, поодаль от разбитого окна, и слушал завывание ветра снаружи, продумывал план дальнейших действий. Выходить в поле перед надвигавшимися сумерками было бы очень неразумно. Да и куда пойду? На Кордоне делать нечего, та земля для меня отныне закрыта. Двигаться вглубь — сначала на Янов, а потом? Потом только на Росток. Но к чему такие крюки выписывать? А и то снаряга не выдюжит. Пытаться раздобыть хороший комбез — значит, вступить в открытый бой с серьезным, матерым сталкерюгой, бойцом, прошедшим сквозь огни и воды Зоны. Дохлый номер, что и говорить.

Потом мелькнула мысль, что нужно покидать Зону совсем. Но вряд ли обо мне забыли всего только за год. Не таковы мои подвиги. И здесь оставаться нельзя. Как ни крути — только на север, на север.

В комнате было не так холодно, как на улице, но через полчаса неподвижного сиденья начало пробирать. Я поднялся, попрыгал на месте, потопал ногами, даже совершил энергичную короткую пробежку. На несколько минут будто бы согрелся. Но, стоило снова опуститься на пол, холод брал свое.

Тем временем, сумерки быстро сгущались, было понятно, что без костра ночь пережить будет крайне трудно, а потом — потом снова воспаление, от которого мне уже не оправиться. Но кто знал, кого может привлечь огонь.

Говорят, что чувство самосохранения — самое сильное чувство. Стоило бы ему довериться, но в моем случае это чувство боролось за два прямо противоположных поступка: разводить костер или не разводить. В конце концов, после очередной пробежке на месте, я рассудил, что стоит все-таки призвать огонь в союзники в борьбе с этой ночью. Если кто-то из врагов и заглянет на огонек, я всегда могу попробовать дать отпор, в то время, как хищник скорее нападет на человека в полной темноте, а костра все же испугается. Да и фактора внезапности у него не будет. К тому же, придет или не придет — это еще вопрос, пневмония же или банальное обморожение были мне уготовлены в обязательном порядке, не разожги я костер.

Раздобыл приличный обломок шифера с одной из обвалившихся крыш, положил его на пол. В доме нашлось кое-что из мебели, разломал, облил жидкостью для розжига, и вскоре шустрый язычок алого пламени бодро облизывал дрова. Потом огня стало больше, мое тело понемногу начинало впитывать животворительное тепло.

Костер я предусмотрительно разложил недалеко от окна, и, хотя риск быть замеченным издали, от этого был выше, мне не грозила перспектива задохнуться или угореть во сне: дым уходил через проем окна в ледяную окружающую среду улицы.

Нужно было поспать; восстанавливать и беречь силы: кто знает, сколько времени придется блуждать по мерзлой Зоне с весьма скудными припасами. Кто знает, сколько впереди бессонных ночей, голодных и холодных дней скитания. Нет, теперь я не был тем неопытным юношей, что год назад явился сюда, еще до конца не отвыкнув от теплого дома и собственной комнаты. Но и матерым сталкером меня по-прежнему назвать было нельзя. Многого еще не видел, многого не испытал. Но одному ночевать в Зоне приходилось. Везло: ничего не случалось в те ночи. Даст Бог — переживу и эту. Или не даст. В моем ли положении вообще размышлять о Боге и просить его о чем-то. Отчего я стал таким — вот вопрос, который, наверное, задает себе каждый. Не только тот, кто находит удовольствие в убийстве, но вообще — каждый. Кто сделал его тем, кто он есть? И отчего точно такие же люди вокруг — другие? Среда ли делала человека или от рождения уготовано кому-то искать наслаждение в творчестве, кому-то в любви, иным — в одурманивающих веществах, ну а кому-то — таким, как я, — в растерзании себе подобных. Много раз я задавал себе этот вопрос. Сначала, когда делал вид, будто все нормально, — осторожно, даже боязливо. И сразу прятал вопрос глубоко-глубоко внутрь себя, даже не продумав его и на пару сантиметров вглубь. С годами же это становилось сильнее меня, и порой я с любопытством делал попытки разобраться. Но — нисколько не ужасаясь своего положения. Тогда меня пугала лишь перспектива быть пойманным, разоблаченным. Боялся ли я самого факта лишения свободы и пребывания в тюрьме или того, что тогда не будет нового материала для получения наслаждения? Видимо, и то, и другое. Если бы не училище, вряд ли я углублялся в себя так далеко. Таскал бы себе днем ящики в каком-нибудь магазине или на рынке, а по вечерам поджидал бы припозднившихся неосторожных прохожих, незатейливо оприходовал бы их, а потом напивался водки и шел себе спать. Образование — хотя бы и такое, что у меня, — подпитывало почву для размышлений. Этому же способствовали часы и часы одиночества. И порой мне казалось, что самоанализ ничуть не уступал фрейдовскому. Впрочем, с трудами Фрейда я был не знаком, лишь немного слышал о них, в самых общих чертах. Но почему-то казалось, что у меня получалось нисколько не хуже.

Но и это не помогало не только обуздать себя, но и понять, откуда берется этот зуд, эти навязчивые фантазии о вырванных кишках, выдавленных из черепа глазных яблоках, раздвинутых голыми руками надрезах до самого мяса… Психически нездоровым я себя не ощутил ни разу. Как и какого-то особенного или неадекватного отношения к себе со стороны окружающих. Значит, это все-таки не сумасшествие. Не было это связано и с какими-то конкретными переживаниями: зуд возникал спонтанно, и невозможно было вывести какую-либо закономерность в его появлении.

Хотя… Людка. Первое время меня постоянно тянуло к ней, а потом ко всем, кто был на нее похож. Белокурые волосы, темные джинсы. Будто спусковой крючок в мозгу срабатывал. Но только это было поначалу, позже я и сам не мог сказать, когда и после чего сработает механизм спуска. Думал, что в Зоне отпустит: новое место, экстремальные условия… Мозг переключится на что-нибудь другое.

Не переключился. Конец этому пришел бы только со смертью. С моей смертью.

Но в том-то и дело, что умирать я не собирался. Умирали другие. А теперь пришла моя очередь?

Разломанные куски мебели жарко дышали изнутри, при вдохе озаряли комнату неровным багровым — словно закатом, и тогда в окно врывался ледяной ветер, чтобы охладить огненный пыл. Костер делал выдох — комната погружалась в полутьму, пахло горелым деревом и еще чем-то; наверное, краской или лаком.

Я постоянно вслушивался в нарастающий рев ветра снаружи. Порой казалось, что там топчется какой-то мутант, пыхтит, скребется в стену. Но это был всего лишь ветер. Начинало клонить в сон — то ли от холода, то ли от скуки. Как я ненавидел в детстве моменты, когда отключали электричество в доме. Будто в Средние века погружались. Скуктоища наступала ужасная. Тем хуже было, если сидели без света поздним вечером. Приходилось либо рано ложиться спать, либо валяться в постели с открытыми глазами и исходить бессильной досадой на незнакомых электриков, будто бы по вине которых ты вынужден прозябать в темноте и скукоте: ни книжку почитать, ни телевизор включить. Зато какая радость была, если свет, наконец, давали!..

Здесь же электричество было достаточной роскошью, чтобы научиться его ценить. В большинстве своем сталкеры коротали вечера у костра за беседами, разбавленными водкой, либо приготовлениями к завтрашним вылазкам. Можно было, впрочем, наведаться в бар: одно из немногих мест в Зоне, где имелись свои бензиновые генераторы. Иногда бармен даже мог расщедриться на вынос телевизора, тем самым обеспечивая себе приток клиентуры. Там же и наладонники можно было зарядить — у кого они работали от батарей. Не бесплатно, конечно.

А сейчас — глухая тьма. Сиди у костра, мерзни, коротай темноту в одиночестве…

Я даже с грустью вспомнил освещенные уютным оранжевым светом внутренности нашего бара на Кордоне… Больше туда не вернусь.

Конечно, где-то там, на севере, куда предстоит мне выдвигаться завтра, имеются свои бары, свои точки скопления сталкеров… Но туда еще предстоит дойти, минуя метель и зараженные километры. Да и дойду ли?

Припомнилась страшная старинная сказка, про медведя на липовой ноге. Должно быть, это очень страшно было старикам: сидеть на печи в полной темноте и слышать, как на улице хрустит снег под липовой колодой, как рычит медведь свою страшную, однообразную песню… И от него никуда не деться, совершенно точно известно, что пришел он не случайно, но именно к этому дому, специально для того, чтобы…

Снова показалось, будто снаружи кто-то есть. Сначала подумал, что показалось, потому что сказку так некстати вспомнил. Но на этот раз ощущение чужого присутствия было почти стопроцентным. Даже чье-то тяжелое сопение будто бы послышалось. Внутри все похолодело: сейчас выпрыгнет — из окна или дверного проема…

Я отступил в темный угол комнаты, хотя нисколько не сомневался, что это ночное существо видит в темноте гораздо лучше меня, что темный угол мой для него все равно, как ярко освещенная комната.

Передернул затвор. Притаился.

За стенами надсадно шумел ветер. Потрескивал костер.

Так прошло несколько минут. Я уже начал надеяться, что только в очередной раз показалось, но в этот момент почти прямо под окном раздался отчетливый тяжелый хруст снега. Кто-то грузно передвигал толстыми, мощными ногами. И шаги были не человеческими. А еще через некоторое время послышалось глухое, утробное рычание, опускавшее все внутри живота.

Рычание повторилось. Я никогда не слышал ничего подобного. Неведомая и, судя по всему, громадная зверюга ходила вокруг моего дома. И, без сомнения, она чувствовала меня. Возможно, даже слышала мое дыхание и — вдруг — мысли. Так что совершенно точно знала, где я нахожусь.

Какая-то часть моего парализованного страхом мозга все-таки родила мысль: встать с подветренной стороны. Но я никак не мог сообразить, где она — эта подветренная сторона. Потом все-таки понял, что ветер колошматит в стену прямо за моей спиной, а зверюга ходит под окном, мой запах как раз бьет ей в морду. Едва передвигая ватными ногами, я пробрался к противоположному углу, теперь порывы ветра должны были бить мне навстречу. Здесь было не так темно, отблески костра проникали при каждом его вдохе, но я надеялся, что чутье у зверя лучше, чем зрение. Хотя надежда та была слаба: все-таки, снаружи находился ночной хищник, для которого ночь была естественной средой обитания.

А шаги тем временем то стихали, то возобновлялись, гнетущие, неспешные. Хищник явно зачем-то выдерживал паузу. То ли искал вход, то ли мой запах. И я держал под прицелом то черный дверной проем, то окно. По моим прикидкам, в окно ему сунуться было бы неудобно, так как пришлось бы сначала проломить раму, пусть и не особенно массивную, но все-таки — препятствие. Но кто мог заранее ответить за логику ночного хищника, если она у того вообще была.

Стало жарко, тело под тяжелым грузом одежды покрылось потом, я был словно в противной, липкой ванне. Заметил, как крупно дрожит мушка на кончике ствола. Если оно ворвется в дверь, я успею сделать очередь прямо в морду. Но кто может поручиться, что несколько пуль (сколько из них уйдет мимо) остановят голодную тварь?

«Ничего, — успокаивал я сам себя, — у меня есть автомат. Это мощное оружие, вполне возможно, что могу убить с первого раза, вполне возможно…»

И тут в черный прямоугольник окна словно бы кто-то заглянул. Было даже похоже, что человек. Хотя я бы не поручился на все сто. Потом массивная тень неспешно проскользнула за рамой. Если это было тело твари, то она оказалась гораздо больше, чем я думал. Снова послышался утробный рокот. И вдруг — окно с оглушительным треском разлетелось в куски, обломки влетели внутрь, а в дыре возникла оскаленная серая морда с белыми глазами. Около секунды я ошарашено смотрел в эти слепые бельма, потом палец нервно дернулся на спусковом крючке.

Автомат затрясся, чудовище яростно замотало мордой, взревело так, что волосы встали дыбом. Разлом рамы на миг опустел, потом появилась другая морда. Еще страшнее прежней — будто мертвая, человеческая, но такая огромная, что в ней уместилось бы три головы человека. На мгновение показалось, что у твари было две морды. Но этого не могло быть, этого просто не могло быть. Но от вида громадной мертвой головы я в ужасе выронил автомат.

И все исчезло. Даже шаги.

Я стоял, как парализованный, не в силах пошевелиться, какое-то оцепенение накатило. Понимал, что сейчас в дверь ворвется это двумордое чудовище — и ждал, когда это случится. Кажется, я даже хотел этого: чтобы поскорее все случилось, только бы не ждать. Вот сейчас возникнет его огромная туша, вот сейчас…

Шли секунды. Было тихо, настолько тихо, что я не слышал даже ветра снаружи. Даже себя не слышал, как бьется сердце и с шумом вырывается морозное дыхание. Но видел струи пара изо рта и ноздрей, понимал, что сейчас дышу изо всех сил. И — не слышал ничего. Внутри обволакивающей ватной тишины мир сузился до размеров дверного проема впереди. И оттуда должно было появиться нечто более ужасное, чем просто моя смерть.

Не знаю, сколько времени стоял я, пригвожденный к полу, уверенный в том, что проживаю последние секунды в этой жизни. Но понемногу первоначальный ужас сменился на обыкновенный страх, а от страха, как известно, порой находят выход из самых безнадежных положений. Я осторожно поднял автомат. Никто из проема не среагировал на мое движение. С оружием вернулось чувство реальности. Теперь твердь рукояти, если и не вселяла твердую уверенность, то, по крайней мере, сюрреалистичность происходящего схлынула. Можно было надеяться, что пули заставили чудовище остановиться и поумерить пыл. Но в то, что монстр не вернется, я не верил. Возможно, он повторит свою попытку уже сегодня ночью. А потому нужно было действовать.

Но сначала решил все-таки выглянуть наружу. Хотя бы для того… впрочем, не знаю, для чего. Почему-то казалось, что так надо.

Головешка выхватывала зыбкое пятно впереди, одной рукой я держал ее — будто факел и оружие одновременно, а в другой сжимал автомат. Совсем некстати вспомнилось, что недавно выменял банку ананасов на три тушенки. Потом и вовсе из недр мозга начали вылезать несусветные глупости: про крепление подствольного гранатомета, медведя на липовой ноге (почему именно нога, ведь лапа — она и есть лапа, что спереди, что сзади), клубнику на лугу в детстве, замызганный плащ отца…

А у медведя все равно все лапы — ноги ведь.

На расстоянии вытянутой руки была входная дверь. Захотелось сначала прошить ее очередью, но я сдержался. Раз — и дверь распахнута. В лицо моментально ударила ледяная колючка. Ветер завыл яростнее. И мой факел моментально задуло порывом. Но я по-прежнему стоял и не отступал от проема. Теперь я слышал свое сердце, и оно колотилось бешено. Вот-вот — ожидал я — возникнет та самая страшная мертвая голова. И тогда я выпущу в нее весь остаток рожка.

Никто не появлялся.

Я сделал пару шажков наружу. Ветер перехватил дыхание, залепил глаза снегом.

Теперь — остановиться и прислушаться.

Ничего. Только ветер.

Я попробовал вглядеться в снег в надежде найти следы крови — прямое свидетельство того, что ранил тварь, но даже в метре от себя не смог ничего различить, мой искрящийся на ветру факел только слепил. Да и пурга налетела нешуточная. Лишь в нескольких шагах бледным желтоватым пятном отсвечивало мое окно. И как же уютно показалось там, внутри этого, прежде казавшегося таким негостеприимным, дома… Захотелось немедленно вернуться, захлопнуть дверь, снова сидеть у костра, прогреваться и впадать в вязкое дремотное состояние.

Я быстро юркнул обратно в дом. Даже если снаружи кто-то и затаился, в такую темень и метель я все равно ничего не увижу. Так что лучше укрепить то, что есть, а не выслеживать невидимого монстра.

Я захлопнул дверь и поискал, чем бы можно ее забаррикадировать. Но, то ли мародеры давно растащили все мало-мальски железное и тяжелое, то ли прежние хозяева успели забрать с собой все ценное, только ни газовой плиты, ни тяжелого комода или шкафа отыскать не удалось. Только разломанные стулья и не весть как оказавшийся здесь аккордеон. Стульями дверь, понятное дело, не припрешь, но все же получилось пропихнуть одну ножку между косяком и ручкой. Благо та оказалась добротной, старого образца, скобообразная.

Впрочем, хватило бы всего одного-двух мощных ударов, чтобы выбить ручку вместе с гвоздями. Но это было лучше, чем ничего. По крайней мере, успею сориентироваться и приготовиться к обороне с этой стороны.

Из откровенно слабых мест теперь оставалось выбитое окно. На гвозди, естественно, рассчитывать не приходилось совершенно. Даже веревки не нашлось, сколько ни лазил я по комнатам.

Зато под грудой хлама в углу обнаружил изорванный фотоальбом. Старого образца, из плотного картона, с бархатной обложкой. Никакой оборонительно-боевой ценности он не представлял, но я почему-то решил сразу не использовать его в качестве топлива для костра, а просто отложил в сторону.

Потом набил пролом в раме стульями. Больше ничего путного не оказалось. Не Бог весть, какая преграда, тем более, для сильного хищника, но, по крайней мере, у меня будет время, чтобы среагировать на его появление и успеть выпустить некоторое количество пуль…

Пока работал, даже немного согрелся. Подкинул несколько деревяшек в огонь. Стало светлее. Я немного опасался, что деревянный пол мог нагреться или вовсе заняться, потому что шифер уже несколько раз оглушительно треснул, но перспектива замерзнуть была вряд ли лучше перспективы сгореть.

Кроме того, работа вернула способность внятно думать. О, многие глупости совершаются из-за того, что свершившие их не могли или не хотели как следует вкалывать. Даже если брать сугубо физиологический аспект: от интенсивного шевеления конечностями кровь обогащается кислородом быстрее, в таком виде поступает в мозг, и мысли проясняются. Ну, по крайней мере, мне так кажется.

Я вспомнил о найденном альбоме.

Незнакомые лица, улыбки, дежурные оскалы, настороженные или, наоборот, открытые глаза. Для этих людей фотография не была чем-то повседневным, каждый случай наведения на них круглой линзы был событием, за которым мгновенно исчезала непосредственность жизни. Нужно было корчиться и принимать неестественно-торжественные позы, наряжаться в самые лучшие одежды. Они хотели выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Но для кого выглядеть? Для тех, кому потом придется показывать этот альбом? Или для самих же себя?

А ведь, пожалуй, что и для себя. Их жизнь не назовешь полной чашей — это видно по ветхой и порой не очень свежей одежде, которая, должно быть, была для некоторых парадной или выходной. И внутренности дома, в котором они жили, не блещут разнообразием утвари. Но они хотели в памяти оставить лишь самые светлые моменты, запомниться самим себе с самой наилучшей стороны. Чтобы спустя много лет, взглянув на снимок, сказать: «А мы ведь не так уж плохо и прожили». И самим поверить в это.

Несчастные, они даже себе должны были врать. Их обманули все. И продолжали обманывать. И даже когда эвакуировали отсюда, должно быть, обещали, что вернут через недельку-другую. А мебель не они с собой взяли. Потому что, когда уезжают навсегда, фотоальбомы не оставляют. Мародеры растащили — вот и вся правда.

И не удивительно, что они покорно принимали участь под моим ножом. Им не хотелось и было страшно — но и только. Их не научили драться. Даже за свою собственную жизнь. Они всегда были готовы покорно отдать ее Родине и каким-то лысым стариканам, именуемым Партией, а потом — все той же Родине и сытым бандюганам, налепившим на себя лейбл демократов. Отдать кому угодно и за какие угодно высокие идеи, но — только не за себя. Для себя жить и умирать было для них постыдно. И это — как генетическая память — передалась и их детям, внукам… Но они будут постоянно вглядываться назад, всматриваясь в выцветшие фотографии, переживать острые ностальгические чувства и с овечьей покорностью соглашаться:

— Да… было время… Когда-то было время, было так хорошо…

А все оттого, что не могут крепко сколотить свое настоящее.

И потом прихожу я с ножом и решаю их судьбу. Но за себя бороться стыдно. И надо умирать, униженно ползать на коленях и умолять забрать все, только оставить им самое дорогое — жизнь. Да, они правы. Они могут мне предложить самое дорогое, потому что больше у них ничего и нет. Но они никогда не понимали одного: она им уже не принадлежала, они не могли мне предложить ее или не предложить.

Я и отнимал.

А они не поняли это и на пороге смерти.

Зато чувствовали себя сильными, когда у меня не было ножа. Они могли презрительно смерить взглядом мой старый турецкий свитер, усмехнуться на мои немытые волосы или высокомерно отойти в сторону при виде моих истрепанных джинсов.

Зато какая перемена происходила в них, как только в руке у меня возникало лезвие! Как предупредительны и учтивы они становились! И это не было моей выдумкой. Однажды опаздывал и спросил у девушки, который час. Я действительно хотел только узнать время. Но сколько было холода и королевского презрения в ее серых глазах. Она даже не удостоила меня ответом. Гордо отошла в сторону.

Конечно, я был в турецкой кожанке, а не в шикарном шерстяном пальто.

За день до того подобная ей особь шествовала по тротуару. Подкатила иномарка, дверь распахнулась.

— Подвезти?

И та — уселась в машину. Она не могла не понимать, зачем именно ее посадили. Уж точно не для того, чтобы доставить до нужного ей места.

Перед тем, как иномарка тронулась, кто-то из парней (а их было трое) начал:

— Ну, для начала меня зовут Сергей, а это…

Мотор взревел, резина взвизгнула.

И эта дура даже не сделала попытки покинуть машину. Наверняка, она не только ответила бы им, который час, но и показала потом все, что могла показать, и сделала все, что могла сделать.

Но тогда у меня не было в кармане ножа. Я униженно отошел в сторону. В конце концов, у нее могло просто не оказаться часов. Впрочем, об этом также можно было сказать. Но не высокомерно задирать нос, только затем, чтоб через час нисколько не высокомерно, но просто высоко задирать ноги перед уродом, который отличается от меня лишь тем, что носит пальто.

Рука сжала автомат, даже костяшки хрустнули.

Как же здесь все просто и грубо: можно вскинуть оружие и выстрелить кому-нибудь в лицо. Просто за то, что тебе не ответили на вопрос. И никакое пальто не поможет, лишь скорость, с которой успеешь передернуть затвор. И даже нет никакой разницы: выпустишь ты в лоб пулю из перетянутого проволокой бердана или из НАТОвской «элэрки». Она одинаково вонзится в череп и вынесет мозги на достаточное для смерти расстояние.

И причем тут пальто или Мерседес?

А с фотографий продолжали смотреть люди. В неверном багровом свете костра перелистывалась чужая жизнь. В основном, протекавшая рядом с тем домом, внутри которого я теперь сидел и сжигал для поддержания жизни некогда уютную мебель.

К матери прижался ребенок. Испуганно смотрит в камеру. Должно быть, впервые увидел объектив. Дети вообще — либо очень непосредственны перед фотографом, либо зажатее их нет существа. Этот — будто бы искал защиты от направленного в его сторону стекла. Интересно, что с этим человеком теперь? Расплакался ли он после того, как щелкнул затвор? Унесла ли его мать потом в дом? Быть может, даже посадила перед вот этим самым выломанным окном. Он сидел и смотрел на зеленую улицу, переживал недавний испуг и постепенно успокаивался. Теперь он понимал, что фотограф ничего плохого не сделает, будет понемногу привыкать и даже натянуто улыбаться для камеры. Так это делают почти все для семейного альбома. Дословно — точно так же задумчиво и томно корчатся туманные красавицы и пялятся вдаль. Или сжимают вонючую сигарету, пытаясь изобразить из себя роковую женщину. Только потом от них воняет, как от грузовика. А после шампанского — еще и перегаром, словно из гнилой пасти шофера. Спирт — как ни крути.

Но шампанское, тонкая сигаретка, медленный дым, свечи, белая иномарка…

И этот автомат со сколотым рожком у меня на коленях.

А было время, тут ходили люди, по тому самому месту, где я сижу теперь. Обсуждали свои повседневные дела, ругались из-за пролитого на стол супа, переодевались к празднику, просто скучали нескончаемым зимним вечером, смотрели телевизор («Здравствуйте, дорогие товарищи…»), ужинали, радовались покупке, принимали гостей, любили, плакали, обедали, болели, прихорашивались… У дверей этого дома фотографировались, провожали родственников, уходили каждое утро на работу или в школу… Жили, жили, жили. Но вот пришли люди в форме и противогазах — и их существование разорвалось на «до» и «после». Наверное, у каждого в жизни существуют свои «до» и свои «после». Но для всех, кто попал в Зону, это разделение однозначное, оно едино для всех. Здесь даже физические законы работают иначе. А уж о человеческих и говорить не приходится.

Пугают, а, может, правда: Зона разрастается после каждого Выброса. Значит, рано или поздно для всего человечества наступит этот водораздел. И чего будут тогда стоить все интриги политиков, все старания простого работяги и все жеманства томных красавиц, когда у дверей каждого дома вырастет Воронка или Карусель притаится?

Хотя, у людей есть еще время. Даже если раз в два-три месяца, когда обычно происходит Выброс, Зона пожирает метров сто, то для того, чтобы вырасти на километр, потребуется года три. На сто километров — триста лет. Сто километров для всего Земного шара — тьфу. Человеки просто отодвинут свои жилища и продолжат жизнь. Как сделали это в восемьдесят шестом. Но — это если только при таком развитии. А вдруг Зона будет набирать силу и пожирать за раз, скажем, не сто метров, а по целому километру? А ну как по десять, а потом и по сто? Но никому до того нет дела, никому.

Впрочем, более чем уверен, что деньги необходимые выделяются и оседают, где надо… Те, кто отвечает за это оседание, никоим образом не надеется дожить до последствий своих действий, точнее, бездействий. А дети и внуки его к тому времени успеют свалить за океан, где никакая Зона их не достанет еще пару веков.

Зато, как и прежде, каждый кандидат, каждый депутат или прочий …дат — все они продолжат клятвенно заверять, что решат проблему Зоны уже в следующей пятилетке, что приложат все необходимые и решат все наболевшие.

А запихнуть бы их сюда из своих теплых жилищ и тонированных лимузинов. Кто хоть раз побродит — пусть ясным днем и пусть даже в полной амуниции — уяснит себе одну несложную вещь: с Зоной невозможно бороться. А что делать — кто знает? Вероятно, где-то находится самый ее центр, который необходимо ликвидировать, откуда и произрастает она. Но это было бы слишком просто. Тем не менее, никто, совершенно никто не делал попыток проникнуть в центр и отыскать первопричину. Правительственные войска — они лишь занимаются каким-то непонятным, почти бесполезным, патрулированием. Берут взятки со сталкеров, пропускают за периметр едва ли не за литр водки. Но продолжают жрать государственные деньги, как та, что потом сожрет и их. Зона не только внутри конкретного места, она внутри всего. Буквально внутри всего и всех. И пожирает, пожирает, пожирает…

Так и у меня — есть своя Зона. Только когда же…

Глухой ровный удар раздался внутри стены в соседней комнаты. Именно внутри самой стены, а не снаружи. Через пару секунд прозвучал второй, точно такой же. И третий — тоже через две секунды. Затем все стихло.

Я вскочил, озираясь. Была совершенно непонятна причина этих стуков, оттого вдвойне страшнее. Но отчего-то совершенно ясно: то двухголовое чудовище тут не при чем. Палец плотно прижался к спуску, но лишь немалым усилием воли я заставил себя опустить автомат. Пуля здесь не поможет.

Звук исходил из соседней комнаты. Я осторожно выглянул туда. Кромешная тьма и больше ничего. Ветер воет, бьется о стены. Должно быть, что-то прибило к стене ветром. Да, так оно и было. Ветка или камень. Постучало — и дальше себе полетело. И волноваться не о чем. Все остальное — нервное.

Я немного успокоился и вернулся к костру. Ничего, это все ничего, это пройдет. Ветер еще и не такое может сотворить.

И снова оттуда стукнуло — раз, другой, третий. Било через равные промежутки времени — две секунды. Сильно, мерно.

Покрываясь холодным потом, я понял: на этот раз — точно не ветер. Сорвал автомат с предохранителя, запрыгнул в ту комнату и дал в стену длинную очередь. Завоняло порохом, всполохи выстрелов освещали голые стены и откалывающиеся куски дерева.

— Сволочь! Да что тебе надо от меня?!

Будто и вправду ожидал какого-то ответа. Стоял и не опускал дуло, ожидая, что вот-вот стукнет снова. Я был уверен, что стукнет. И тогда я выстрелю, надо выстрелить именно когда ударит.

Оно ударило. Ровно, три раза, с разрывом в две секунды. После первого удара я вздрогнул, видимо, где-то в подсознании все-таки надеялся, что выстрелы успокоят стучавшего; но, как только вдарило повторно, палец сам сдавил крючок. Но третий удар случился в свой срок, не обращая на мои выстрелы ровно никакого внимания. Так же равнодушно, как и в первый, и во второй разы.

В памяти всплыли все услышанные истории про барабашку и местных полтергейстов. Те, правда, если верить рассказам, метали в людей предметы. Этот же — пока лишь стучал. Но ни о каком сне речи быть не могло.

Сам стыдясь (перед кем?) своих слов, я задал вопрос:

— Ты кто? И что тебе от меня нужно?

Спросил громко, четко.

В ответ была тишина.

Через несколько секунд раздались те же самые три стука.

— Хорошо, — сказал я, — давай так. Я буду спрашивать, а ты стучи. Если «да» — то стукни один раз. Если «нет» — два раза. Ты согласен?

Раздался стук. Я надеялся, что он не повторится. Но потом был и второй. «Неужели нет?» — отчего-то со страхом подумал я. И третий. На мои слова это стучавшее не обратило абсолютно никакого внимания. И, должно быть, это было хуже, чем оно ответило бы «нет».

— Ну и черт с тобой, — сказал я, но голос дрожал, — не хочешь — и не надо. Пусть будет каждый сам по себе. Я буду сидеть у себя, а ты тут стучи у себя. Не будем друг друга трогать.

Я и правда уселся у огня. Но в мыслях прокручивал варианты: стоит ли перейти в другой дом или остаться здесь. Не хотелось идти в ледяную ночь, рыскать по всей деревне в кромешной тьме в поисках до сих пор не обвалившейся лачуги. Но элементарные основы безопасности требовали именно этого. И даже по двум причинам. Первое: двухголовая тварь могла в любой момент вернуться сюда. Второе: кто знает, чего ожидать от этого странного стука…

Вот, повторилось. Три раза. С интервалом в две секунды.

Но тварь могла могла отыскать меня и в любом другом доме. Здесь она на своей территории и наверняка учует новый запах — забейся я хоть в самый глубокий подвал. А стук… стук тревожит, но пока ничего плохого не происходит. Вполне возможно, что он имеет реальное физическое объяснение, а я лишь покину теплое и более-менее укрепленное место. Даже почти наверняка уверен: это можно объяснить разумно. Быть может, на чердаке висит что-то, ветром качает — оно и стучит. А почему раньше не стучало? А раньше прочнее висело, а теперь вот сползло и застучало. Или перекос рассохшейся конструкции самого дома. Или… Да мало ли причин может быть. Сколько раз, встречаясь с чем-нибудь странным, мы с холодеющим сердцем останавливались и порывались бежать прочь — только оттого, что не могли моментально объяснить это. Но, если взять себя в руки, присмотреться… становится ясно: все вполне себе обыденно, ничего таинственного. И самому смешно делается от собственной трусости.

Так и очень многие вещи в Зоне, на первый взгляд совершенно необъяснимые, мистические, при ближайшем рассмотрении…

Оглушительный удар сотряс стены и пол. За ним второй, еще сильнее. Третий, четвертый. Удары грохотали, казалось, со всех сторон. Я вскочил, дико озираясь. Какой там ветер! Это он меня выгоняет. Я не понял с первого раза, и теперь ему это надоело.

Не помня себя, я бросился к выходу, дрожащими руками едва сумел отодвинуть свой засов, рванул дверь — и оказался под колючим ледяным ветром. Дверь со страшным грохотом закрылась. Ударов больше не было слышно. Что это было? Сердце колотилось бешено. Снег забивался за шиворот, но мне было все равно, я никак не мог прийти в себя от пережитого ужаса. Что бы там ни было, но только не живое существо способно так колотить по стенам. Будь оно хоть самым громадным чудовищем в этом мире.

Чудовище. Сразу вернулся страх перед той двухголовой тварью. Вот сейчас она где-то бродит, раненая, разъяренная. И, возможно, ищет меня. Или уже смотрит из темноты, выбирая момент для нападения.

Но в дом уже ничто не заставило бы меня вернуться.

Я посмотрел на окно. Оно не светилось!

Кто-то погасил мой костер.

Я бросился в ночь, подальше от этого страшного дома. Было очень темно, абсолютно ничего не видно даже на расстоянии вытянутой руки. А уж куда бежать — и подавно не ясно. Снега намело порядочно, местами я проваливался почти по колено, несколько раз падал. И не имел ни малейшего представления о том, куда иду. Ясно было лишь, что мне тут не рады. Кто или что — какое имеет значение? Мне ясно дали понять, чтоб сваливал, а испытывать терпение здешних жильцов будет себе дороже.

Только когда вспомнил, что оставил мешок со всеми вещами и припасами у костра, — остановился. Идиот трусливый! Надо возвращаться.

Но сразу понял, что заблудился. Наглухо — в самом полном и прямом смысле этого слова. Я стоял в полнейшей темноте, со всех сторон завывало, ветер хлестал в лицо колючим снегом, забивался под рукава и за воротник.

По привычке, достал наладонник. Он мельтешил серой рябью. То ли очень мощные импульсы, то ли поломался. Детектор тоже не работал. Как же слаб и одинок — стоял я в ледяной темноте, только автомат с полупустым рожком немного вселяет уверенности. Но что он может против здешних неведомых тварей? Или против крупных хищников. Я даже не успею вскинуть ствол — как окажусь в снегу, а в следующую секунду мне начнут отъедать голову.

Попробовал подсвечивать путь экраном наладонника — пустой номер. Бледное пятнышко выхватывает стремительно мчащуюся снежную стену, за которой совершенно ничего не видно. За то сам себя выдаю с головой. Это только в кино у хищников глаза в темноте светятся. Хороши бы они были, светись у них и в самом деле глаза!.. Оставалась надежда на то, что в такую метель они предпочтут отсиживаться в норах, или где там они еще обитают, а не рыскать по округе.

Но надо было куда-то двигаться. Все равно двигаться. Ночь только начиналась, стоять на месте значило замерзнуть. А в такой слепой темноте недолго и в аномалию войти… Уж по сравнению со всеми этими кошмарами, радиация кажется безобидным проявлением природы.

Я решил: просто идти. Если попаду в Карусель — так тому и быть. По крайней мере, закончу все свои мучения. Можно прямо здесь снести себе голову из автомата, но, пока имеется хоть какая-то надежда, — я буду идти и бороться.

И все-таки попытался сообразить, в какой стороне поселок. Когда выходил из того дома, ветер дул справа. Потом я побежал по ветру, теперь он снова в спину дует. Значит, придется идти так, чтобы ветер постоянно был в лицо. Я пригнулся — и двинулся назад. Дыхание сразу перехватило, каждый шаг давался с заметным усилием. Потом я повернулся спиной вперед и пошел так. Не особенно легче стало, но, по крайней мере, дышать можно.

А ветер хлестал колючим снегом и терзал, старался сбить с ног, опрокинуть. Чтобы не думать о том, как трудно идти, принялся считать шаги. Удивительно, как может простой счет отвлечь внимание. В детстве я всегда считал, когда время тянулось долго. Едем в автобусе — я считаю встречные машины; не могу уснуть — считаю до тысячи; тянется время на уроке — снова что-нибудь считаю… Шаги считать тоже хорошо, когда долго куда-то идешь. Если учитывать, что теперь мой шаг равен сантиметрам тридцати, то три шага — это метр. Вряд ли я ушел дальше километра. Будем считать, что на километр. Значит, до деревни три тысячи шагов. Не больше.

… Семьдесят пять, семьдесят шесть, семьдесят семь, семьдесят… восемь… семьдесят… так… сколько там… восемьдесят, теперь восемьдесят… один… восемьдесят… два…

Но уже через несколько минут я вымотался так, что останавливался и отдыхал после каждого шага. Дикая усталость сковывала ноги. Больше всего я боялся, что не смогу бороться со сном. Как часто читал, что в ледяных походах люди могут заснуть и не проснуться. Им кажется, что прилягут всего на минуту, всего на две… Они садятся в снег. И больше не просыпаются.

Но так нелепо замерзнуть, возможно, всего в нескольких шагах от селения. Там дома, пусть загрязненные, пусть разваленные, пусть с полтергейстами. Теперь и тысячи полтергейстов со своими дурацкими стуками не заставят меня покинуть укрытие.

И тут показалось, что сбоку промелькнула тень, более темная, чем окружающая со всех сторон ночь. Вот и началось. Это конец. Возможно, тварь выслеживала меня и специально выжидала, когда я ослабну, как львы терпеливо преследуют стадо антилоп и выбирают больную, отставшую ото всех жертву.

Но я не жертва! Я буду стоять до конца! Как жаль, что не прикрутил фонарь к автомату. А ведь предлагали на Кордоне. Да все потом, потом… Если доберусь до Кордона, первое, что сделаю…

Стоп. До какого Кордона? Путь туда мне заказан. Даже если удалось каким-то чудом завалить Пластыря с его наемником, весь Кордон давно в курсе.

Сделалось совсем страшно и одиноко. Что толку, что выживу теперь? Даже если наступит утро — куда идти? Вот сейчас сесть в снег — и засунуть дуло в рот.

Накатила апатия, все существование осозналось в один миг — безысходное, бесполезное. Дальше просто некуда идти. Сейчас — некуда. Утром — некуда. Рано или поздно, но и в Ростоке, и даже в Припяти про меня будет известно. И тогда пулю в спину — это вопрос времени. А притаиться и жить, как все, — не получится. Уже никогда не получится. И только…

Из пелены прямо в лицо вылетела когтистая лапа, лоб обожгло пронзительной болью. Инстинктивно я успел податься корпусом в сторону, и это спасло от мгновенной смерти. Рычащая туша пронеслась мимо, плюхнулась в нескольких шагах, подняв фонтан снега. Обледеневшими пальцами я не сразу сорвал автомат с предохранителя, а в следующую секунду все опрокинулось, завертелось, что-то тяжелое прижало, вдавило в снег. Я сдавил спусковой крючок. Надо мной заревело, задергалось, левое плечо разорвало дикой болью. Но в то же время тело наверху обмякло, я с усилием подался назад и увидел прямо перед собой черную лохматую морду.

— Вот дерьмо!

Псевдособака. Мне повезло: всего лишь псевдособака. К тому же, эти сволочи не стайные. Будь на ее месте сейчас слепыш — я бы считал, что моя песенка спета. Хотя, я бы уже ничего не считал. Стая слепышей способна разорвать плоть за пару минут. Разорвать — в прямом смысле, на части. С человеком справится куда быстрее.

Я отполз в сторону. Плечо горело, рукав быстро наполнился теплым. Только этого не хватало. И аптечку в мешке оставил. Если рана глубокая, то потери крови не избежать, а это — потеря сил, драгоценной температуры тела. Я вытащил шнурок из левого ботинка и перевязал этим импровизированным жгутом плечо, стараясь попасть выше раны. Сколько там на морозе можно держать жгут? Час или полчаса? А то недолго и руки лишиться. К черту, часов все равно нет. Решил, что развяжу только когда почувствую сильное онемение.

Откуда черти вынесли эту собаку!

Я скрипнул зубами так, что, кажется, они хрустнули у самых корней.

Но я выдержал и этот удар, я выжил. Сколько раз судьба готовила мне смерть, но раз за разом мне удавалось преодолеть, перешагнуть — и вырваться. Вырвусь и теперь. Никуда я не денусь, придется вырваться. Стиснуть зубы — и вперед. Теперь уж совсем недолго, осталось — всего лишь дойти. И что такое метель по сравнению с ночным хищником? Дрянь, пустяки.

Чтобы экономить силы, я пополз, загребая снег. Потом подумалось, что запах свежей крови может привлечь из темноты еще какого-нибудь хищника. Зажал рану комком снега. Боль в раскаленном плече немного успокоилась, видимо, снег сработал в качестве заморозки. Сколько еще ползти? Пять метров? Десять? Сто? Двести? В абсолютной черноте по-прежнему не было видно ни одного ориентира. Ничего не было видно. Но я упрямо передвигался, теперь ведя счет своим ползкам. С сипением из груди прерывисто выходил воздух. Я несколько раз останавливался, глотал комья снега, клал их на горевшее плечо. А потом — снова загребал и совершал ползок вперед. И еще. И еще.

А силы все-таки постепенно покидали изможденное, израненное тело. Через некоторое время я перестал чувствовать изодранные пальцы на руках, даже когда отвязал шнурок-жгут; потом и ступни превратились в одеревенелые культи. А поселка все не было и не было, хотя, по моим расчетам, он должен был возникнуть уже давно. Но сил больше не оставалось, глаза начали предательски слипаться. Этого я боялся больше всего. И вот — это пришло.

И я — завыл. Как отчаявшийся раненый зверь, загнанный в западню, потерявший всякую надежду на спасение, у которого остался лишь его голос и его дикая тоска, страстное желание жить и — бессилие перед этой же самой жизнью, за право внутри которой он боролся. Из груди исторгся рев, протяжный, тоскливый. Я не знал, что нужно сделать, куда пойти, чтобы спастись. Это было так несправедливо, так нечестно: лишить даже самой возможности бороться за свою жизнь. Ведь даже у жертвы в зубах хищника до самого последнего момента есть шанс — извернуться, выскользнуть убежать. Попытаться убежать… А у меня…

У меня тоже есть. Я буду ползти, пока будет сил! В конце куда-нибудь приползти все равно можно. И метель не бесконечна. Надо только не спать и равномерно распределить силы, чтоб хватило на всю ночь.

Я загреб еще и еще.

И тут голова уперлась во что-то твердое. Вначале подумал, что это просто дерево. Но, когда поднял голову, увидел тонкие очертания штакетин и понял: дополз.

Видимо, на этот раз я оказался в поселке со стороны огородов и задних дворов. Как такое могло случиться, объяснить не мог. Но это было неважно. Поменялся ветер, какие-то там физически обоснованные петляния без ориентиров… Мало ли что еще. Какая разница. Я — дополз. И все.

Но прошло еще порядочно времени, прежде, чем мое истощенное тело ввалилось в распахнутые двери какого-то сарая. У входа намело порядочный сугроб, но я пропахал его насквозь и заполз за угол, где ветер практически не ощущался. Сразу сделалось значительно теплее. Все, теперь ни одна сила в мире не заставит меня тронуться с места. Пусть вся вселенная катится в тартарары, пусть хоть сто Выбросов развернутся — я останусь лежать в этом закутке, недвижим и словно из камня. Равнодушного ко всему камня. Я глыба, которой все равно, она мерно качается на ветру, ее несут мягкие волны света и тепла, но она…

Из теплой тьмы меня будто выдернуло. Резкая боль в плече.

Я распахнул глаза, предрассветные сумерки ровной серостью стояли вокруг, были едва различимы черные очертания опорных столбов сарая, какая-то лестница… Но сами стены все еще скрывались в глубинах темноты.

Болело все. Каждая клеточка тела ныла, тосковала и просила отдыха. Но плечо — прожигающее организм до самой кости, — оно не давало расслабиться и клещами возвращало сознание при малейшем движении. Было совершенно ясно, что отдохнуть не удастся. Может, и к лучшему: конечности уже стали неметь. Я подумал, что это от обморожения. В темноте не было видно пальцев, но, думаю, они теперь сделались подозрительно белого цвета. И, как знать, проспи я еще час-другой — мог бы не проснуться вовсе.

Едва передвигая руками и ногами, я попробовал расчистить место для костра. Необходимо было согреться как следует. На дрова можно разломать что-нибудь внутри, вот хоть ту лестницу, например.

Потом вспомнил, что жидкость для розжига оставил в том страшном доме. Придется возвращаться. Вот только пусть станет светлее. В утреннем свете все не такое страшное, можно попробовать войти туда снова.

Согреться — а потом в путь. На север. Придется быть осторожным: без детектора и ПДА сталкер обречен на слепоту. Мне предстоял очень нелегкий путь, даже для профессионала; что уж говорить о новичке, всего год потоптавшемуся на Кордоне. А дойти — надо. Если ничего не помешает, то можно проделать этот путь за два дня. Но помешает — это точно. Здесь всегда что-то мешает.

Возможно также, что Пластырь с тем уродом прыгнули за мной и ошиваются где-то поблизости. Такое тоже исключать нельзя. Но тут уж ничего не поделать. Организм прогреть необходимо. Иначе просто не дойти, физически не дойти.

Я лежал и заторможено прикидывал план действий. Добраться до Ростока. Или до складов. Там свободовцы, они в обиду не дадут. К долговцам лучше не соваться, не известно, какие у них там связи с властями. А в «Свободе» однозначно перекантоваться и раны зализать можно. Вряд ли эти ребята интересуются сводками розысков (из них добрая половина сама разыскивается). Да, до складов будет, пожалуй, самый оптимальный вариант. Сначала через Свалку, на восток подать. На северо-восток. А там, рассказывали, мест гиблых полно. Детектором во что бы то ни стало разжиться нужно.

Стоп, это если с Кордона идти, то на северо-восток. А где я теперь? Не известно. Сначала каким-то образом разузнать свое местоположение. Как встретится живая душа — так и разузнать. Тогда же и детектор позаимствовать. Одежду брать не стоит, легко спалиться с чужими тряпками. А вот патроны, медикаменты и жрачка — самое то. Но сначала все-таки повстречать нужно.

А потом?

Потом отлежаться какое-то время. Свободовцы должны приютить, не оставят же своего брата-сталкера в беде. А там видно будет, что да как. Но до Кордона слишком далеко, так что оставаться опасно. На Агропроме вояки сейчас. Тоже не вариант. На саму Припять? На саму Припять… На Припять…

Самое имя города звучало устрашающе. Оттуда возвращались грубые, все в радиоактивном загаре мужики, увешанные непонятной снарягой, часто в экзоскафандрах, запыленных, истерзанных. Обыкновенная сталкерня взирала на них, как на могучих легендарных атлантов. Оттуда либо не возвращались, либо по возвращении пили беспробудно недели две. И много чего рассказывали… Аномалии на каждом шагу, причем, в десятки и сотни раз злее обыкновенных; черные пятна на земле, выжженные радиацией; невиданные мутанты, таинственный «Монолит», живущий в мертвых многоэтажках, растения, мутировавшие до невероятных размеров (чего стоит, например, дерево, разорвавшее ветвями десятиэтажку)… Много рассказывали. Если бы даже половина изо всего оказалась правдой, — и тогда никто в здравом уме не сунулся бы в этот черный мертвый город. А у меня — у меня просто не было выбора.

Но ведь кто-то жил там все время. Тот же самый «Монолит». Да и некоторые рейдовые сталкеры — месяцами существовали в тех местах в автономном режиме. Жить, значит, можно.

Размышлял я еще и для того, чтобы меньше обращать внимания на рвущую боль в плече. Клыки зверя, видимо, вошли не так глубоко, потому что кровь уже остановилась, образовав бордовую наледь на рукаве. Но боль была жуткая. Что было бы — вцепись мутант мне в горло — предугадать нетрудно.

Кровопотеря, впрочем, была все же неслабая. На морозе это было чревато вдвойне. Сильно мутило, при малейшей попытке встать или хотя бы приподняться все плыло, подкатывала тошнотворная слабость. Я решил, что лучше просто отлежаться, принял более-менее удобное положение и замер. Плечо продолжало болеть, но я успокаивал себя тем, что вскоре рассветет, я доберусь до мешка с аптечкой и вколю себе лошадиную дозу анестезии.

И еще сильно мерзли конечности. Пальцев ни на руках, ни на ногах я давно не чувствовал, не помогло даже то, что регулярно растирал руки и спрятал их под одежду. От холода можно спрятаться лишь возле огня — эта древняя истина подтверждалась и в моем случае. Но все необходимое для костра находилось также в мешке. Чтобы согреться и обезболить себя, требовалось сначала отыскать вчерашний дом (по выбитым окнам — я был уверен — отыщу его быстро), а потом еще и набраться смелости… Но что такое стуки — пусть и непонятного происхождения — в сравнении с перспективой обморожения или даже смерти. Рана также требовала немедленной обработки, я лишь тешил себя мыслью, что благодаря морозу процессы гниения в ней затормозятся. Но антибиотики требовались в любом случае.

А тут — какой-то нелепый стук.

Чтобы еще больше воодушевить себя, я представил себя лежащим на койке со свежеампутированными обмороженными руками. И ногами. И гангренозным плечом, воняющим на всю палату тухлым мясом.

— Сепсис пошел на сердце… — слышатся приглушенные слова хирурга поодаль.

— Еще одна ампутация?

И молчание.

Значит, поздно и ампутацию.

А все потому, что смалодушничал и трусливо не вернулся в тот дом.

Если не шевелить плечом, то оно болит ощутимо меньше. В какой-то момент даже показалось, что боль отступила вовсе. Даже испугался, не потеря ли это чувствительности, со всеми вытекающими. Но нет, стоило только подумать об этом, как боль вернулась. Острая, пульсирующая. Нет, залеживаться здесь недосуг. Да и нужно затемно добраться до какого-нибудь убежища. До самих складов — это вряд ли, так хотя бы отыскать удобное место для костра. Я подумал, что на самом деле сейчас немного светлее, чем внутри сарая, и начал понемногу выползать наружу. От попыток подняться отказался сразу: принятие вертикального положения вызывало немедленный приступ слабости и тошноты. Силы только впустую тратились. А ползти — это значит, можно отлежаться и передохнуть, глотнуть холодного снега — и снова совершить ползок вперед. Пусть медленно, зато верно. И капля камень точит — и по сантиметру можно преодолеть километры. Мне бы только добраться до ровного места, а там можно и встать попытаться, чтоб было удобнее ковылять. В крайнем случае, еще одну ночь можно провести и здесь, набраться сил. Почему-то казалось, что в открытом сарае никаких стуков быть не должно.

Но сейчас первоочередной задачей стояло — добраться до мешка.

Когда выполз наружу, увидел небо, взлохмаченное черно-синими тучами, с малиновой полосой. Утро только-только занималось. Ветер гудел и гнал эти тучи со страшной силой, я еще никогда не видел подобной скорости. Метель улеглась, только поземка струилась колючей пленкой, несмотря на перчатки, ощутимо хлестала по рукам и в лицо — если опустить голову для отдыха.

Я перекатился через снежный гребень, который нанесло за ночь, и сразу провалился в сугроб. Свежий, он был рыхлый и податливый, так что нечего было и думать о том, чтобы преодолеть намеченный путь быстро. Придется двигаться либо ползком, либо перекатом, иначе последние силы уйдут на борьбу с рыхлостью снега.

Сарай располагался ближе к окраине села, так что «мой» дом должен был находиться либо совсем рядом, либо в противоположном конце. В надежде на лучшее, я медленно пополз по центральной улице, всматриваясь в окна домов. На мое счастье, на поиски ушло не так уж много времени; примерно через полчаса я увидел его. Дом как дом, вчерашнее окно вырвано. Дрожа — то ли от страха, то ли от радости, а, может, просто от холода — я на четвереньках подполз к двери. Если сейчас не откроется, я вышибу окно, но до своего мешка доберусь. Это мой мешок и мои вещи, никакая потусторонняя тварь не имеет права держать их у себя.

За ночь дверь порядком занесло, потребовалось еще некоторое время, чтобы с передышками разгрести снег. Здоровая рука (вторая теперь практически не двигалась) заиндевели окончательно, но я заставлял себя работать, утешаясь тем, что скоро доберусь до медикаментов и топлива. Когда показалось, что места достаточно, потянул дверь на себя. Она отворилась. Я поднялся по косяку, ожидая какого-нибудь сюрприза. Но ничего не произошло. Было сыро, пахло затхлостью, как и в обычном заброшенном доме. Примешивался еще едва уловимый запах горелого — мой вчерашний костер.

Я передернул затвор — так спокойнее — и по стенке завалился внутрь. Подумал, что, если не найду своих вещей, то спалю весь дом нахрен, вместе с его барабашкой.

Мешок лежал на том же самом месте, где и должен был лежать. Никто к нему не прикасался. Это успокоило. Стало быть, у этого «стукача» руки либо коротки, либо их нет вовсе, раз не выбросил мои манатки в окно. Но костер-то загасил. И загасил быстро. Вон, только головешки горелые лежат. Жалко ему было, чтоб человек обогрелся…

Я взял мешок и медленно побрел наружу. В конце концов, таких домов здесь с десяток наберется. Кажется, обретение вещей даже придало силы, так как на улицу я выковылял на свих двоих. Несмотря на сильную тошноту и слабость, можно было идти.

Только куда?

Немного постояв на пороге, я двинулся вглубь поселка. Потом подумал, что надо было прочесть указатель. Но по глубокому снегу и в моем состоянии возвращаться на окраину было не очень интересной идеей, так что решил, что уточню название на выходе. Да и что оно могло дать мне? Я не силен в местной топографии, а КПК накрылся.

По обеим сторонам улицы стояли полуразрушенные дома. Кирпичных не было вовсе, только бревенчатые. Черт возьми, а они потом будут хвалить коммунистов, тогда как при Союзе даже не могли себе позволить поставить нормальный, кирпичный дом! Сейчас бы кирпичные стены куда как сподручнее были. Развел костер у самой стены — камень будет нагреваться и долго тепло сохранять. Прислонился к нему — будто у печки сел. А дерево, пожалуй, и вовсе загореться может.

Тут ясная мысль поразила меня: зачем я ищу какой-то дом, когда можно вернуться в сарай и там перекантоваться? Надо же быть таким идиотом, чтобы не увидеть явного под носом! Пришлось возвращаться. Впрочем, отойти я успел не так далеко, так что еще через полчаса уже переваливал себя через снеговой хребет внутрь сарая. Пусть не закрытое со всех сторон, но все же помещение и с крышей. Пока необходимо согреться и набраться сил до ночи, а там уж и более подходящее убежище подыскать, чтобы и от ночных хищников укрыться, и от Пластыря. Если вдруг сунется. А в том, что нам еще предстоит встретиться, я отчего-то не сомневался. Не затем они наемнику платили, чтобы так просто упустить столь опасного для них человека.

А поземка, хоть и заметет следы, но этот сарай — стоит открытым, так и тянет заглянуть. Может быть, не станут обшаривать каждый дом, а вот сюда обязательно наведаются.

Но пока это было все равно. Скоро приятное тепло будет проникать внутрь моего простуженного, обмороженного организма. Осталось лишь наломать дров, выкопать в снегу ямку, облить горючим — и…

… оранжевые стебельки пламени осторожно пробивались сквозь мерзлые обломки лестницы, облизывали бока деревяшек, пробовали на вкус жидкость для розжига и крепли, вырастали прямо на глазах. Струи тепла обволакивали мое изможденное тело, проникали в каждую клеточку, напитывая ее жизнью.

Разведение костра отняло довольно много сил, так что теперь я лежал почти у самого огня, отдыхал. Не хотелось ничего. Ни вставать, чтобы куда-то идти и искать новое убежище; ни менять позу (иногда огонь слишком жарко дышал в лицо); ни проверять, куда положил автомат, ни двигаться вообще; даже думать не хотелось. Но мысли текли как бы сами собой, неспешные, плавные, проистекая одна из другой. Так уж наверняка устроен человеческий мозг: ему требуется постоянно думать. Как костру нужно топливо, а телу пища, так мозгу необходимо все время подпитывать себя мыслями. Подумал о еде — едва не стошнило. Почему-то совершенно не хотелось. Первый сигнал, что с организмом не все в порядке. Еще бы с ним было не в порядке.

Плечо после лошадиной дозы антибиотиков и обезболивающего плечо немного ныло, потягивало. Хорошо, что не огнестрел, операцию самому себе я бы сделать не смог. А клыки — чего в них страшного? Заживет все. Покровит, погноит, поболит — и забуду. Через месяц уже и забуду. Только бы не бешенство. Вот бы просто пролежать этот месяц, не шевелиться, просто пролежать, чтобы кто-то постоянно был рядом, поддерживал огонь, отгонял зверей. Как хорошо иметь напарника. Если б кто-нибудь был со мной сейчас, я бы мог расслабиться и не думать ни о чем плохом. Напарник обо всем бы позаботился.

Он подкладывает сухие дрова в костер, сидит с автоматом у входа, сторожит нас, варит густой, как кисель, гороховый суп с тушенкой, осторожно меняет повязку на ране, снова подбрасывает дрова… уже весна. Снег сходит. Я пролежал три месяца.

Вот черт, уснул.

И не надо было. Сон такой хороший, уютный.

Надо спать, отдыхать. Впереди долгий бросок в зимнюю Зону. Полежу до сумерек, а потом пойду искать новое убежище.

И опять уснул. Что снилось на этот раз, не помню. Пришел в себя от холода. Костер погас, только дымок курился над головешками. Вокруг довольно темно, но пока не ночь. Вспомнил, что давал себе обещание отыскать другое укрытие. Но и теперь подниматься не хотелось. Или не было сил? Хотя нет, силы есть. Нужно лишь найти их. Если бы я знал, что через пять минут здесь окажется стая слепышей, то наверняка не просто поднялся бы и ушел, а и вовсе побежал. Так что силы отыскать можно. Но нужно ли? Организм требуется в отдыхе. Нужно его подкреплять. Надо накормить огонь в костре, надо разогреть тушенку, надо поесть снега. И вообще — поесть.

Но в который раз — от одной мысли о еде начало мутить. Отравление? Чем? Я же совсем ничего не ел со вчерашнего дня. Инфекция от укуса? Потеря крови? Обморожение? Черт его знает, сколько причин ожжет быть. При всем при этом — я до сих пор жив. До чего же живучая я тварь, оказывается. Хотя, все же выведен из строя, что называется. На восстановление потребуется месяц. А где его найти — этот месяц. Тут и летом отлежаться негде, а уж зимой… Завтра, точно завтра. Завтра уж наверняка выдвинусь. На ночь глядя все равно никто не выходит в путь. А вот уж завтра. Да, все завтра, завтра. Сегодня только дров подкину, только вот встану, дров подкину. Но сначала полежу немного. Совсем мне плохо стало. Полежать бы еще надо.

Сухие палки легко переламывались в руках, скоро огонь вновь окреп, с веселым треском побежал по сушняку — вверх, вверх.

Я открыл глаза. Совсем темно. И по-прежнему холодно. А как же огонь? Черт, это было все во сне. Нужно все-таки поднять свое тело, заставить его подняться и совершить всего несколько движений. А потом — тяжелым мешком вновь опуститься в снег.

Говорят, что есть экзоскелеты с обогревом. Вот бы в таком сейчас оказаться. Лежишь себе внутри, тепло, надежно. И ползти в таком легче: он же каждое движение усиливает. Даже, кажется, спать в нем можно стоя: какое-то там жесткое крепление имеется. Стоит человек посреди снежного бурана в степи, спит, костюм его греет, защищает. Утром проснется, вылезет из сугроба — и дальше потопал. Неужели и правда такое бывает? Чего только не наврут, сидя ледяными ночами у костра. А, может, и правда бывает. Все может быть.

Может, и правда к долговцам податься? У них там хоть и казарма, зато казарма теплая. Хотя нет, меня туда точно не возьмут. Сто проверок-перепроверок устроят сначала, всю подноготную узнают. А я даже в армии не служил. Впрочем, какая к чертям армия. Год в Зоне не сравнится ни с какой армией.

Облизал спекшиеся губы, но слюны не было. Жадно глотал снег, кусками, кусками. Он был какой-то горький, иногда больно обдирал рот, но я долго не мог остановиться, наполняя влагой себя, охлаждая воспаленный рот.

Потом начало ломить кости. Было ясно, что поднялась температура. Хорошо, если от обычной простуды. А ну как воспаление раны? Надо было наложить повязку, прочистить, еще антибиотиков… Но слабость такая, что не пошевелить даже пальцем. Да, я слабел на глазах, буквально с каждой секундой. Через какое-то время снова провалился в забытье, очнулся. Совсем темно, только несколько багряных точек перед глазами — угольки костра. Но сон не вернул силы. Я снова поел снега, хватая его одним ртом. На несколько минут вернулась острота сознания. Я ощутил себя, лежащим в насквозь сырой одежде. То ли пот, то ли подтаявший снег. Подтянул себя к заготовленным скудным запасам дров, медленно начал впихивать деревяшки внутрь полудохлого костра. Тот не ожил, тогда я достал из развязанного мешка жидкость для розжига, не рассчитал и выплеснул почти всю банку. Пламя полыхнуло, окатив горячей волной. Противно запахло горелыми волосами. Зато теперь я снова был с огнем. По крайней мере, не замерзну этой ночью. Да и есть надежда, что хищники поостерегутся лезть на огонь.

Потом снова накатила слабость. Я удобнее свалился у костра, положил рядом взведенный автомат и мысленно похвалил себя за то, что сумел воспользоваться этим скудным приливом энергии и не стал просто отлеживаться.

Трещал костер, выл снаружи ветер, я лежал и… я просто лежал. Мог только тупо ждать: то ли доживу несколько часов до нового утра, то ли через час сюда вбежит какая-нибудь ночная тварь, то ли организм умрет сам. Время остановилось, сжалось внутри пылающего костра, мир перестал быть.

Посреди ночи я несколько раз приходил в себя. Временами казалось, что и не засыпал вовсе, а только поминутно проваливался в бред. Но с каждым пробуждением огонь становился все слабее, таким образом я примерно мог вести отсчет времени. В какой-то момент огня не увидел вовсе, заставил себя подвинуть в костер остатки дров. Но на большее меня не хватило; если бы огонь не возродился, никакая сила в мире не заставила меня подниматься. Только краем мыслей едва улавливалось: «Все когда-нибудь проходит, все проходит. Пройдет и эта ночь. Пройдет и она».

Но ночь по-прежнему тянулась, проваливалась в беспамятство, и казалось, что ничего, кроме ночи, не осталось на Земле. Было абсолютно невероятно, что где-то в Нью-Йорке сейчас ярко светит солнце, люди пересекают дорогу по светофору, чтобы попасть в метро и поехать на работу. И какая вообще может быть работа? И какой к чертям Нью-Йорк? Ничего не осталось, ничего. Зона, Зона — сплошная Зона везде. И ночь. И нет ничего больше. И не будет.

Костер снова угас. Но запаса дров не было, нужно было ломать новые. Я едва шевелился, каждое движение отнимало столько сил, что сердце принималось отчаянно колошматить грудную клетку, не хватало воздуха, почему-то немели кончики пальцев. Какие уж тут дрова. Если это серьезная болезнь, то она только начинается, мне ее не пережить. Как однако устроено в природе мудро: если тяжело болеешь, то умирать не страшно, мысли ватны и ленивы. Смерти не страшно совсем. Должно быть, в старости умирают так же: спокойно, смиренно, не испытывая страха.

Я умру. И никаких мыслей по этому поводу. Понимаешь, что нужно бы побороться за жизнь. Но зачем? Закрыть глаза и подчиниться мягкому течению тошноты. Плечо вот только болит ощутимее, чем вчера. Морфию бы сюда. Новокаин — это все ерунда. Нужен наркотик, чтоб даже не думать о том, что ты ранен. Болит оттого, что знаешь, что там рана. Ты думаешь об этом, а чем больше думаешь, тем больше прислушиваешься к боли. Под наркотой не понимаешь, что происходит. У бара постоянно шприцы валяются. Почему я прежде не позаботился об этом? Хотя, там героин, скорее всего; ну какой может быть морфий в Зоне. Да хоть бы и героин. Нужно только пережить болезненный кризис, как можно быстрее миновать все это. А уж если помрешь, то даже не сможешь ничего понять. А до новокаина надо сначала дотянуться. Он всего метрах в двух, в аптечке. Но столько придется совершать движений, как далеко тянуться — целых два метра. А я собрался ползти к свободовцам. Между мной и ими теперь — бесконечная пропасть пространства. Такое непреодолимое расстояние. Космическое. А между планетами в нескончаемой ледяной пустоте еще больше. Но человек преодолевает и это. Зачем? Чтобы добыть воды. За водой лететь на Луну, на Марс. Когда на Земле закончилась вода, ее стали привозить с Марса и растопили льды… бред.

Губы сухие, заскорузлые. Глотать горький снег, влага струится по трещинам в губах, как по ущельям, проникает в поры, заполняет собой щели, растворяет, размягчает корку. А сердце сейчас через горло выскочит.

Потом был день. Долгий и холодный. Я просто лежал, изредка подгребая к себе остатки снега, ел его, обрывался в беспамятство. Хотел дотянуться до автомата, чтоб попробовать оборвать все, но не смог. Костер торчал черными головешками и даже не дымил. Ног я больше не чувствовал. Когда стемнело, перестал ощущать и руки. Не получалось даже наскрести снега в рот, как ни напрягал мышцы. А в темноте не было видно: шевелятся они или нет.

Закачало, закружило, теплота обволакивающего сна погрузила, как в кокон. Не надо ничего, ничего не надо, только спать, спать…

— Бери его, за ноги осторожнее… — глухой голос, словно из ваты, откуда-то издалека-издалека. В нос и в рот заливается что-то жгучее, холодное. И на минуту возвращает в сознание.

Вокруг чернота, но рядом горит костер. У огня на корточках греет руки человек. Другой что-то делает с моими ногами, потом наклоняется надо мной и тычет фляжкой в лицо. Снова в нос ударяет резкий запах. Это ведь водка.

Возникает вялый вопрос: кто это? Или всего лишь бред?

Впрочем, это совершенно не важно. Я просто хочу спать.

Дикая боль врезалась в ступни.

Я дернулся и закричал, суча ногами.

— Э, отходняк у него начался, — сказал тот, что у костра.

— Если отходняк, то не отморозило, — прогудел другой и опять потыкал фляжкой.

— Да напои его, чтоб вусмерть и не мучился.

— Напои, если он не пьет, все наружу выливается.

— Я пью, — просипел я, собравшись силами.

— О, и заговорил. Значит, точно жить будет.

— Ага.

— Сам держать сможешь?

Я увидел, но не почувствовал, как у меня в руках оказалась фляжка. Она сразу начала вываливаться.

— Не, — я мотнул головой, — не смогу сам.

— Ладно, давай я.

В рот полилась жгучая жидкость. Я задержал дыхание, но все равно едва не вырвало.

— Много не давай, а то мало ли… — сказал тот, что у костра.

Вместе с водкой понемногу влилась жизнь. Слабость не отступила, но теперь она была не та болезненно отупляющая, что не давала пошевелиться, а будто бы от дикой усталости. К мыслям возвращалась связность.

— Ты давно тут? — поинтересовался владелец фляжки.

— Не знаю, второй день уж, наверное. Я потом уже не помню.

— Ладно, теперь уж лежи. Ноги-руки чувствуешь?

— Ноги да, руки нет…

— Да, руки — это плохо. Но ничего, отогреешься, отогреешься.

— А где я вообще?

Эти двое переглянулись.

— Что?..

— Ты тоже заблудился, что ли?

— Да. Телепорт, наверное, забросил. Был у Кордона, а стал… не знаю, где.

— А мы от Янтаря шли.

— И тоже Телепорт?

— Да уж теперь не знаем. Навигаторы накрылись все и сразу. И детекторы.

— Твою мать, кисло. У меня тоже.

— Так не может быть, чтоб у всех одним махом.

Я промолчал. Что тут можно возразить?

— Что-то тут электронику глушит, наверное, — предположил сидящий у костра.

— А у меня детектор старый, какая там электроника. А все равно накрылся.

— Да все равно какие-нибудь кишки электронные есть.

— Мы на Радаре, думаешь?..

— Все может случиться…

— Если на Радаре, то нам кирдык. Место гнилое, точняк.

— Ничего, пока не прогнили.

— Мозги тебе прожарят — вот и сгниешь тут. Или мозги сгниют.

— Да ладно, далеко до Радара-то. Телепорты так далеко не работают.

— Тут все работает. Сегодня не работает, завтра заработало…

Я снова ощутил невыносимую боль, еще и в руках. В бессилии катался по земле и едва не орал во весь голос.

— Ничего, ничего, — гудел обладатель фляжки, — это пройдет, это хорошо, что болит.

Хорошо или плохо, но от боли я едва не потерял сознание. Сорвал с себя перчатки и испугался вида собственных пальцев. Кроваво-лиловые, с ослепительно-белыми кончиками, они распухли и несгибающимися сардельками торчали над такими же вздувшимися ладонями.

— Терпи, терпи…

— Снегом ему разотри.

— Дурак? Какой снегом, когда у него места живого нет?

— Тогда как отпустит, сразу к костру. А потом снегом. Я тоже обмораживался, ничего, потер шерстью со снегом — и дальше потопал.

— Да ты сравнил тоже…

— Ничего, мужики… — я едва перевел дух, боль немного откатилась, — я сам, я сам…

И подполз к огню.

Тепло приятно охватило все тело, заструилось по всем жилам. Хотелось просто лежать и ни о чем не думать, не двигаться. Но это была не та смертельная вялость, в которую я погружался недавно, а благотворная расслабленность. Я был в безопасности и в тепле, два человека сторожили мой покой, можно было отдыхать, набираться сил. Приятно шумело в голове спиртное, глаза налились тяжелым, тягучее, теплое ощущение во всем теле… Отдаться течению, отпустить все мысли…

— А потом он ему башку отрезал… — вдруг пробилось сквозь сон.

Они обо мне говорили?!

— Кому отрезал? — едва пошевелил я языком.

— Да ты спи, мы тут о своем толкуем, так просто.

— Кто кому отрезал?..

— Да никто никому. Кореш мой, кровососу, говорю, башку отхреначил.

— А-а-а… А зачем это?

— Для туриста одного. Америкос. Он их скупает и там у себя толкает потом.

— Не, — покачал головой другой сталкер, — я бы не поперся за кровососом, ни за какие бабки не поперся. Реально ссыкотно.

— Ты его видел хотя бы?

— Нет, не видел, врать не стану. И что-то не очень хочется.

— Что верно, то верно, вообще-то. Не хочется. Я тоже не видел. Башку видел только.

— Ту самую?

— Ага. Как раз он про нее и рассказывал.

— И как она, башка-то?

— Ух, страшная. Мертвая уже, а все равно страшная. Глаза закатились, кость торчит окровавленная, щупальца с твою руку толщиной. Раздутые такие, все шершавые.

— Ими, поди, кровь и сосет.

— Ага, кореш говорил, что они шевелились еще час потом.

— Уже у дохлого?

— Ага, у дохлого.

— Блин…

Потом я снова уснул.

— Эй, ты что-то разоспался совсем, а то так и помрешь совсем, — кто-то осторожно, но настойчиво расталкивал меня. В нос проник вкусный мясной запах.

Я разлепил глаза. Дневной свет почти ослепил. На огне стояла закопченная банка тушенки.

— Ты жрать будешь?

Я кивнул, хотя есть не хотелось совсем.

— Садись, держи.

Я попробовал ухватить ложку, но та вывалилась. Пальцы хоть и гнулись, но практически не ощущались. Кончики по-прежнему ослепительно белели.

— Ну, тебя еще с ложечки кормить, что ли!

— Я не хочу.

— Да ладно, ничего, это я так ведь, жрать надо все равно.

— Не, я правда не хочу. А то вырвет. Мутит очень.

— Ну смотри сам, а то и покормлю, если хочешь.

Я только мотнул головой. Меня и правда сильно тошнило.

— Тогда кипятку хренакни, на вот.

И лицо обдало горячим паром, даже дыхание перехватило.

— Как в бане, — попробовал пошутить я.

— Ну, браток, до бани нам еще дотопать надо. Бирюк вот вернется, расскажет, что да как. А ты пей, пей пока, грейся.

Я осторожно втягивал обжигающий кипяток, это было даже приятнее водки. Даже пот прошиб. И плечо практически не болело. Горячая вода вливалась жизнью, наполняла теплом сосуды, жилы, мышцы — весь организм.

Снаружи послышался хруст. Появился Бирюк.

— Ну, что там?

— Там жопа, — мрачно отозвался тот.

— Что, так хреново?

— Да, хреново, — Бирюк плюхнулся к костру, — совсем не понятно, куда идти. Никаких примет. И в поле херня какая-то висит, в первый раз вижу такое.

— Что за херня-то?

— Не знаю, шар какой-то.

— И что?..

— Ничего, просто висит. На аномалию не похоже. Но жутко он мне не нравится.

— Шар — так шар, он нас не трогает, пусть себе висит. Мы его не трогаем, он нас не трогает, мы просто пройдем мимо.

— Пойдем, ага. Куда только? Прямиком на Радар и придешь.

— На юг пойдем, куда-нибудь по-любому придем ведь.

— Ну вот я тоже так подумал… Больше ни у кого никаких вариантов нет?

Я промолчал; в самом деле, что мог я предложить?

— А с ним, — Бирюк указал на меня, — как быть?

— Ты идти сможешь?

Я попробовал подняться. К моему удивлению, это даже получилось. Сделал несколько шагов, остановился. Ноги едва держали, тряслись крупной дрожью. Ступни едва ощущались, я стоял будто на одних пятках, на костях только.

— Э-э-э… — протянул Бирюк, — плохо дело.

— Хреново, — согласился его товарищ, — а долго тут не протянем. Жрачки нет, спирта нет, патронов мало. По-любому надо идти.

— А ты тут подождешь, пока мы придем с помощью?

Я промолчал. Конечно, до весны тут не проторчать, а в моем состоянии далеко не уйти. Но и помощи ожидать… Можно попросту не дождаться. Да и дождешься — на Кордон возвращаться, что ли?..

— Ну так что?.. — они ждали ответа. Но было видно, что хотели ответа утвердительного.

— Ладно. Подожду. Только того… оставьте мне чего-нибудь. Я пустой почти, а так дня два протяну, наверное.

— Ну, мы уж завтра тут будем, — Бирюк похлопал меня по плечу.

— Ладно, — я махнул рукой. Выхода у меня все равно не было.

— Да мы завтра, завтра прям, мужик… — суетливо начал заверять меня Бирюк.

— Пошли, — поднялся второй, — надо сегодня же дойти. По-любому сегодня хоть куда-нибудь дойти.

Пока они возились с моим мешком, я снова прилег у костра. Теперь оставалось только лежать и ждать, когда останусь один. Потом у меня будут сутки, до утра, по крайней мере. Потом они приведут людей с Кордона.

— Ну мы пошли. Ты держись тут, держись…

— А, идите уже… — проговорил я, не открывая глаз. Послышался удаляющийся хруст снега. Потом все стихло, только костер потрескивал.

Надо еще немного полежать, совсем немного. Поесть надо, надо поесть. Силы нужны. Поземки нет, по следу пойдут — найдут. Но все равно надо идти. Ползти на карачках, как угодно — но уйти.

Я приоткрыл глаза, рядом стояла банка из-под тушенки. Придвинул ее к себе, внутри что-то болталось. Остатки кипятка, не мясо. Ладно, сначала попить, потом поесть. Потом полежать. Потом ползти.

Начал колотить озноб. Крупный, частый. Я подвинулся еще ближе к костру и едва не разлил драгоценный кипяток. Обжигая пальцы и губы, начал глотать. Сделалось немного теплее, в голове начало проясняться. Возникло даже желание поесть.

Я ползком добрался до мешка, потом полежал у него, набираясь сил. Предстояло достать тушенку, а потом открыть ее. Слабыми одеревенелыми пальцами едва нащупал банку, извлек ее из мешка. Теперь самое сложное: откупорить. Обычно при помощи штык-ножа на всю операцию уходит не более полминуты, но я бился с неподатливой жестью добрых полчаса, переводя дыхание, кромсая банку и пальцы. Наконец, можно было добраться до мяса. Я снова подкатился к костру и поставил банку в тлеющие головешки. Пусть немного погреется, теплое — оно все приятнее и полезнее.

На какое-то время забылся в коротком бреду. Привиделось, что за мной пришли с Кордона. Эти двое привели. Я рванулся к автомату — и пришел в себя. На костре исходила паром моя банка, нужно было поесть.

Теплое мясо немного придало сил. Теперь я даже смог присесть. Хотя руки и ноги по-прежнему болели, а в плечо при каждом движении будто раскаленный прут впивался, положение виделось не таким уж безнадежным. Можно было и в самом деле подождать помощи. Только вот, если помощь эта явится с Кордона…

Взвесив возможные варианты, я решил, что разумнее все-таки переночевать здесь еще раз, а наутро выдвигаться. Подмога вряд ли придет до завтра, а я понятия не имел, сколько оставалось до темноты; в моем же состоянии выползать на ночь глядя…

И тут послышались голоса. Едва различимые, пока еще далекие. Неужели уже пришли? Неспроста мне видение в бреду было…

Я принялся было закидывать снегом костер, но сразу понял, что это глупо: все равно знают, где я. Оставалось одно. Я взял автомат и отполз за бревенчатый столб. По крайней мере, выгадаю пару секунд на неожиданность, первая очередь будет с моей стороны.

Опустил голову вниз и стал осторожно дышать в воротник, чтоб пар не валил из-за столба. Голоса приближались.

— Опять… сюда… — послышалось невнятно. Голос был будто бы Бирюка. Если это он, то точно с Кордона привели подмогу. Никогда бы не подумал, что не буду рад помощи.

В ответ кто-то тихо матюгнулся.

— Вот, и сарай этот же, — отчетливо послышался голос Бирюка. Значит, все-таки за мной пришли. Быстро же. Только так просто я им не дамся!

И, когда хруст шагов поравнялся с дверным проемом, я высунулся из-за своего укрытия и дал очередь. Стоявшие там две фигуры рухнули, как подрубленные. Я некоторое время выжидал, не веря своей удаче. И это все? Думал, что будет куда труднее.

Но никто больше не появлялся, ни голосов, ни шагов не было слышно.

Я осторожно подполз к телам. Да, Бирюк и его товарищ. Но почему они пришли так быстро и только вдвоем? Впрочем, теперь это было уже не важно. Оба были мертвы. Хотя нет… Бирюк слабо дышал. Он лежал лицом в снег, и две неглубокие ямки образовались у него под носом. Я перевернул его. Он приоткрыл глаза, силился что-то сказать, но лишь пустил кровавый пузырь.

Я погладил его по лицу. Еще теплый и живой, Бирюк не хотел умирать и смотрел на меня мокрыми глазами, полными надежды и удивления. Я снял у него с пояса нож и приставил острием к горлу.

— Ты все равно будешь мучиться и умрешь. Я только помогу тебе.

Он пустил еще два пузыря. Я надавил на рукоять ножа, с хрустом лезвие вошло в шею. Из разреза полилась дымящаяся кровь. Такого момента упускать было нельзя. Я прильнул к ране и стал вытягивать густую теплую массу, чувствуя, как с каждым глотком силы наполняют мое изможденное тело. Шея Бирюка дрожала, он слабо хватал меня за спину, а я все пил и пил, пьянея с каждой секундой. Когда руки его обмякли, я, наконец, оторвался от раны.

Необычайный прилив энергии наполнил меня; несомненно, от выпитой крови, и я не без некоторого страха понял это. Кровь приходилось пробовать и до того, но никогда еще она не оказывала столь разительного действия. Я снова наклонился к ране, но понял, что больше не смогу выпить ни глотка. Впрочем, и этого было достаточно. Теперь я смог не только подняться в полный рост, но даже сделать несколько уверенных шагов и не почувствовать слабости. Теперь все было не так уж плохо. Если они и побывали на Кордоне (что вряд ли: слишком быстро вернулись), то никого не привели с собой, а значит, о моем местонахождении никто не догадывается.

Отчего-то вдруг сделалось легко и спокойно. Я был совершенно уверен в том, что здесь нахожусь в полном владении ситуацией, что в этих местах мне не грозит никакой опасности. Не знаю, откуда взялась эта уверенность (или даже самоуверенность), только именно такое и было ощущение. Я даже подумал, что согласился бы здесь остаться навечно, была бы свежая кровь, мясо и еще — будь я здесь полным хозяином. Уходить мне все равно некуда. Если бы только Зона снабжала меня новой добычей…

Увы, но оставаться здесь я не мог. Нужно было выдвигаться, пока еще имелись силы. На всякий случай я обыскал и оттащил трупы подальше в сарай и забросал снегом. Наладонники не работали и у этих. Впрочем, кое-чем поживиться все же получилось: патроны, аптечка, всего одна банка тушенки и литр водки. Не похоже, чтоб шли в глубокий рейд. Скорее, так, кусочничали в окрестностях.

Попробовал еще раз выпить крови, но она успела загустеть и не принесла абсолютно никакого приятного ощущения. Я закинул за спину мешок и вышел из сарая.

Вот уже часа два блуждал я по окрестностям, но странное чувство, однажды забрезжив, затем не покидало меня. Мне стало казаться, будто я хожу по кругу. Впервые я заподозрил это примерно через час после выхода, когда вдали увидел будто бы знакомые зубцы леса, но успокоил себя мыслью, что лес везде одинаков. Потом же увидел посреди поля странную аномалию. Два огромных зыбких шара, висящих примерно в метре над землей. Странным было и то, что издали шары переливались радужным светом, отражая белое небо и отдаленную кромку леса; когда же я подошел ближе, оба шара вдруг потемнели, а затем налились густой чернильной чернотой, даже с каким-то матовым отливом. Я слепил снежок и бросил его внутрь шара. И… ничего не произошло. Даже обычного для аномалии хлопка или треска не послышалось. Снежок абсолютно бесшумно вошел в шар и пропал в нем. Сделалось немного не по себе. Всегда становится неуютно, когда сталкиваешься с чем-то новым и необъяснимым; и уж тем более — если сталкиваешься здесь. Я осторожно обошел шары и двинулся дальше.

А еще примерно через час набрел на точно такие же. Нехорошее предчувствие зашевелилось в груди. Когда же я увидел свои собственные следы с той стороны шаров, окончательно понял, что хожу по кругу. И это было вполне возможно, если учесть, что под рукой не было даже самого дрянного компаса.

Тем временем, снег заметно потемнел — первый признак скорого приближения сумерек. Выбор невелик: либо возвращаться в сарай, либо ночевать в поле. Я еще раз прислушался к ощущениям внутри себя. От былой немощи не осталось и следа. Плечо по-прежнему слегка кровило, но это не приносило ни малейшей боли, только слегка пощипывало. Было странно вспоминать, что буквально часа три назад я едва мог поднять голову и передвигался лишь ползком. И неужели это все от выпитой крови?.. Но иного объяснения столь разительному изменению у меня не было.

Я пошел назад в поселок, размышляя, что предпринять дальше.

Ночь надвигалась стремительно; когда я достиг сарая, мало что можно было различить на расстоянии всего нескольких шагов.

Впрочем, рассматривать было нечего. Я заново разжег уже погасший костер и опустил в него найденную у тех двоих банку тушенки.

Мясо было какое-то разваренное и совершенно безвкусное. Я едва сумел протолкнуть несколько кусков в горло и то лишь потому, что понимал необходимость получения организмом калорий. Пока жевал, безучастно осматривал внутренности сарая: надо же было на что-то смотреть… Глаза наткнулись на дальний угол, в котором под снегом лежал Бирюк с товарищем. Показалось забавным: я вроде как в компании. Впрочем, почему нет?

Извлечь их из-под снега и усадить рядом с костром было делом нелегким. Оба уже окоченели и никак не желали оставаться в сидячем положении, словно одеревенев; пришлось просунуть подпорки в виде обломанных штакетин. Теперь они сидели почти ровно.

— Ну вот, — сказал я им, — втроем не так скучно. Не возражаете, что я ем вашу тушенку? Вам она теперь ни к чему.

Показалось даже, что Бирюк приветливо помотал головой.

— Ну вот и хорошо…

Я отхлебнул водки и еще заел тушенкой. Сделалось тепло и радостно. Теперь все у меня будет просто замечательно.

Потрескивал костер, по синюшным щекам моих товарищей неровно прыгали тени, и казалось, что двигаются ресницы над прикрытыми глазами. Практически живые, только рты раскрыты. И пар только я пускаю.

— Вы уж извините, ребята, что так получилось.

Те понимающе молчали. Ничего, мол, мы и сами не против. Хорошо нам теперь, сидим вот, никуда не торопимся.

— Есть хотите?

— …

— Ну, как хотите. А я, пожалуй, еще поем. Дрянь ваша тушенка, конечно, свежего мяса бы сейчас…

Взгляд упал на руку Бирюка. Я в задумчивости потрогал ее. Ледяная, окоченевшая.

— Ты не против, если я твоего мясца позаимствую? Кровью уже ты со мной поделился. Второй раз выручаешь, если б не вы, ребята, я б уже теперь окочурился.

Бирюк не возражал.

Ударом ножа я отрубил ему пальцы и бросил в пустую банку из-под тушенки, засыпал снегом. Когда разварится — должен получиться неплохой бульон.

Вышло и в самом деле неплохо. С янтарной жиринкой, наваристо, горячо… Жилы, правда, не сварились, пришлось вытянуть и выбросить. Ногти тоже долго выдирал. Зато мясо с костей отошло полностью. Сладковатое, немного похожее на курятину, оно обладало неповторимым ароматом и привкусом. Я долго смаковал каждый кусочек, обсасывал фаланговые косточки… Протянул кусочек Бирюку:

— Хочешь? Твои же пальцы. Попробуй…

Тот молчал. Я не без труда раскрыл его окоченевший рот и запихнул туда кусок отварного мяса. Надо было второго оставить в живых, чтобы накормить жарковьем друга. Но что теперь жалеть задними мыслями… В следующий раз учту.

После ужина мною овладело расслабленное, умиротворенное состояние. Кажется, за последний год никогда я еще не пребывал в столь уравновешенном расположении духа. Даже на Кордоне, охраняемом круглосуточно со всех сторон, забившись в какой-нибудь подвал, не чувствовалось такой безопасности и гармонии — внутри и извне. Казалось, сама Зона охраняла меня, или я сам стал частью Зоны. Не было ни одиноко, ни страшно посреди черной заснеженной ночи. Потрескивание дров навевало медленные приятные мысли, горячий бульон согревающее растекался по жилам, со мной рядом сидели два приятных молчаливых собеседника, внимательно наклонив головы. Совершенно не верилось, что еще утром я практически умирал. И, когда вспоминал об этом, казалось, что все было не со мной, или просто-напросто снилось. Впрочем, думать о том совершенно не хотелось. Я и не думал.

А утром погода совсем прояснилась. Несмотря на погасший костер, я практически не ощущал холода. Отрубив у Бирюка пальцы со второй руки, позавтракал, и засобирался в путь. Возвращаться я не планировал, поэтому не стал скрывать следы своего пребывания. В конце концов, если кто-то и явится, меня не отыщет. А скорее всего, трупы найдут хищники.

Хотя снег местами доходил едва ли не до колена, идти было совсем не тяжело. Я только удивлялся: как успело намести всего за несколько дней. Теперь же небо сияло пронзительной синевой, а ослепительная гладь белого поля простиралась до самого горизонта. Справа белел заснеженный лес, я старался постоянно держать его в поле зрения, чтобы снова не пойти по кругу, как это было в первый раз. Впрочем, однажды все же забеспокоился, когда вдали увидел уже знакомый мне прозрачный шар, но быстро успокоился: не этот, другой.

И снова меня поразила странная перемена: как только я подошел ближе, шар из прозрачного вдруг как-то незаметно сделался совершенно черным. Брошенный снежок, как и вчера, бесшумно исчез внутри. И только. Когда же я отошел всего на несколько метров, шар вновь начал приобретать прозрачный вид. Стоило же мне приблизиться — чернел.

— Черт знает что, — сказал я вслух, желая отогнать тревожное предчувствие. В самом деле, мало ли причуд уготовила человеку Зона. А сколько ожидает своего часа у нее в запасниках…

У самой кромки леса возникло небольшое снежное облако, донесся невнятный шум. Что бы там ни было, а встречаться с этим в открытом поле у меня не было ни малейшего желания. В который раз пожалел, что не раздобыл какой-нибудь оптики. Теперь бы ох как пригодилась.

Тем временем, шум нарастал; кажется, стали даже различимы хриплые рычания. Я сдернул с плеча автомат и присел в низкой стойке. Судя по всему, крупный хищник несся в мою сторону. Нужно было лишь выбрать: стрелять сразу или выждать. Я выбрал второе, и буквально через несколько секунд вздыбленный снежный фонтан со скоростью локомотива пронесся мимо, а затем, на мгновение вспыхнув ослепительным столбом, брызнул в обратную сторону — в мою. Не целясь, я сжал спусковой крючок. Заглушая выстрелы, по полю пронесся рев. То, что находилось внутри фонтана, замедлило ход, я успел выпустить еще очередь и откатился в сторону. Громадная черная туша, разбрасывая снег и собственную кровь, пропахала всего в паре шагов, я ударил очередью вдогон.

Гигантский лохматый кабан перевернулся через голову, взбрыкивая копытами, подпрыгнул метра на два над землей и рухнул в снег. Я застыл в ожидании: поднимется ли… Но прошла минута, затем другая… мутант не подавал признаков жизни, только изредка хрипел булькающей в горле кровью. Было понятно, что буквально несколько минут назад я чудом избежал смерти. В который раз избежал, и теперь, когда опасность миновала, меня охватил страх. До тошнотворной слабости, до дрожи в пальцах. Ведь могло случиться наоборот: в эту самую минуту мои кишки с чавканьем входят в хищную кабанью пасть, разрывается и дымится разорванный живот.

Я сидел в снегу и смотрел на окровавленную черную гору. Как мне удалось увернуться? Ведь скорость его была велика, очень велика, только профессиональный зверобой мог совладать с подобной махиной…

Долго раздумывать, впрочем, смысла не было. Мне в очередной раз довелось вытянуть счастливый билет. Наверное, следовало бы порадоваться. И я порадовался, тихо, про себя. Потом отряхнулся и продолжил путь. На кабана даже не оглянулся.

Начинало смеркаться; уже западную сторону горизонта подернуло глубоким малиновым; до того синие, тени теперь сделались фиолетовыми, местами и вовсе уходили в черноту. Я шел целый день, но не чувствовал усталости, будто вышел только четверть часа назад. Ни довольно ощутимый морозец, ни глубокий снег не выбили из сил. Я двигался и двигался — вперед. Лишь когда багровый диск солнца практически скрылся за горизонтом, понял: целый день я прошагал напрасно, я пришел в то же самое место.

Не в силах сразу смириться со случившимся, я еще какое-то время кружил вокруг хутора, но накатывающая ночь заставила вернуться в сарай. Внутри — кострище, у стены прислонены два ослепительно белых трупа.

И сразу накатила усталость — дикая, нечеловеческая. Будто на меня разом обрушился весь этот минувший день. Не хотелось ни разжигать костер, ни двигаться, ни даже открывать глаза. Каким бы чудесным ни было мое исцеление, все же обычная усталость и голод брали свое, и я еще некоторое время ожидал, что же окажется сильнее: голод или желание не двигаться. Потом провалился в сон, черный, как яма, без сновидений. Очнулся посреди абсолютно кромешной мглы. Сколько проспал? Далеко ли до рассвета? Нащупал кострище и, едва ворочая обмороженными пальцами, развел огонь. Тот бодро побежал по облитым горючей жидкостью дровам, жадно облизывая их шершавые обуглившиеся бока. Было понятно, что придется ломать еще: на остатках долго не продержаться.

Я приподнялся, глубокие тени на трупах заиграли, придавая их заиндевевшим лицам некое подобие эмоций. Показалось даже, что один из них улыбнулся. Я тоже приветливо подмигнул ему:

— Ничего, прорвемся.

В самом деле, это даже хорошо, что я вышел снова к хутору: еще не известно, как бы пришлось ночевать в лесу или открытом поле. Приплутал — с кем не бывает. Мудрено ли — без компаса-то.

Настроение немного поднялось, я сумел переломить несколько деревяшек для костра. Сделалось еще теплее и веселее, аппетит разыгрался прямо волчий.

О пропитании долго размышлять не надо: природа вокруг — лучший холодильник, а мясо — так вот же оно — целых полтора центнера у стены сидит, ожидает.

Я понял, что хочется чего-нибудь особенного, нежели просто отварные пальцы. Еще до конца не понимая, что буду делать, раздел спутника Бирюка по пояс и стал отрубать ему голову. Нож врубался в окостеневшее тело по миллиметру. Нет, так ничего путного не сделать. Я подволок тело к костру и опрокинул головой в огонь. Хлынули искры, завоняло паленым волосами. Костер разгорелся веселее.

— Вот так, пропекись, родимый…

Я сидел и молча любовался, как обугливается голова, как лопается и сходит лоскутами кожа, обнажая пучки лицевых мышц, как запекаются выпученные белки глаз. Вскоре приятно запахло жареным мясом. Я подумал, что внутри черепной коробки вполне приятно могут запечься мозги, это был бы даже деликатес… Только вот мясо на лице перегорит.

Пришлось вытащить голову и соскрести мясо с костей. Мягкое, оно легко отошло от черепа, и вскоре я наслаждался шашлыком, густо посыпанным крупной желтой солью и пеплом. Аппетитно отдавало дымком… А тем временем в костре под углями томился череп, наполненный мозгами.

Такого пиршества у меня давно не было. От вкусовых ощущений я едва не потерял сознание. Силы буквально на глазах втекали в мое иззябшее, измотанное тело. Когда же с шашлыком было покончено, наступила очередь главного деликатеса.

Потом я немало повозился с отделением головы, но в конце концов решил, что это не так уж необходимо. Просто положил череп себе на колени и изо всех сил несколько раз треснул по кости большущим камнем. Хрустнуло, но, вопреки ожиданиям, появилась лишь небольшая трещина. Пришлось усердно поработать камнем, прежде чем удалось отбить черепную крышку. Но вот, наконец, дымящаяся ароматная масса предстала внутри черепа — как в чаше. Полусырой, с кровинкой и дымком, мозг был вершиной гастрономического блаженства! Я подцеплял теплый студень двумя пальцами, отправлял в рот, закрывал глаза и высасывал всю гамму вкусов; потом снова выцеплял и снова высасывал… Не смогу никогда никому описать то, что творилось внутри меня — я просто был на вершине блаженства. Казалось, что питаешься самой жизнью, самой внеземной энергией — сочной, животворительной, яркой… Внутри все трепетало, возбуждалось и падало, приятно щекоча желудок и низ паха. Но, думаю, секс в сравнении с этим — грубая, деревянная радость животного.

«Если так можно будет каждый день, — подумал я, — то можно и не возвращаться назад. Только бы было свежее мясо и мозги. Больше ничего не надо, и не хотел бы я снова оказаться ни на Кордоне, ни в каком-либо другом месте. Мне и здесь хорошо. Мне и здесь…»

Кажется, я на минуту потерял сознание. По крайней мере, вдруг ощутил себя на спине, со вскрытой обугленной головой на коленях. Испугавшись, что вывалится столь ценное лакомство, я вернул голову в прежнее положение и продолжил трапезу. Впрочем, пик наслаждения уже схлынул, осталось лишь приятное, расслабляющее чувство. Я доел весь мозг и остатки выскреб со стенок — все, до капли. Потом в задумчивости проводил по черепным неровностям пальцем. Когда-то тут находилась самая необыкновенная загадка человеческой природы, которая делает человека человеком, которая управляет всем и дала нам все, что мы имеем. Она лежала между вот этих самых швов, касалась вот этого бугорка, пульсировала и рождала мысли, желания, мировоззрение. Но я съел ее. Просто съел. И мне было вкусно. Отчего же тогда природа сделала мозги вкусными? Дерьмо, например, противно. А мозг — о мозг, теперь я по-настоящему знаю, каков он на вкус. Так значит, природа предусмотрела возможность поедания себе подобных. И тогда получается, что я не иду против природы. И против Бога тогда не иду. А людские законы — ну, это людские законы, они всякие бывают. Кому как выгоднее — тот так и напишет.

Потом прислонил труп со вскрытым черепом к стене. У него еще много мяса, пригодится. А вот товарища его оставлю на завтра, у него еще голова полна деликатеса.

Засыпая, подумал: а так ли уж и важно, в самом деле, искать дорогу обратно? Ну, куда мне податься? На Кордон путь заказан. Агропром — еще не известно, как там все обернется. А здесь можно чувствовать себя, если не в безопасности, то, по крайней мере, вполне сносно. Если будет пища. Если будет мясо.

Утро бодро ударило в глаза солнечным светом. Ослепительное небо буквально вливалось через дверной проем. Костер потух, но холода не ощущалось совершенно. Мирно прислонились к стене мои мертвые товарищи. В черепную чашку одного за ночь накрошилось какой-то трухи, пришлось аккуратно вычистить. Есть не хотелось, решил, что позавтракаю после прогулки.

Снег заметно осел, было слышно, как звучит капель. Вороны орали где-то на окраине. Словом, все налаживалось, все было даже замечательно.

Начал свой обход с ближайших домов. Не надеясь отыскать действительно что-то полезное, просто удовлетворял свое любопытство. Неожиданно легко перемахнул через забор и выломал трухлявую дверь.

Ничего особенного, просто заброшенный дом. Видимо, хозяева покинули его в спешке или надеялись вскоре вернуться. Даже зубная щетка на полке осталась. Зеленая, пластмассовая. Однажды хозяйская рука положила ее сюда, да так и осталась лежать щетка — на долгие годы, и с тех пор никто не прикасался к ней. И по этим доскам — до сего часа никто не ступал. С восемьдесят шестого… Такая толща пыльных лет повсюду наслоилась. А, в общем, ничего необычного, всего лишь старый дом, со своими старыми вещами. Разбитая кукла, стопки желтой неразобранной посуды, книги в шкафах, затянутых набухшей паутиной. Все сыро, набрякло, неуютно… Вот и еще один фотоальбом. Раньше, видимо, фотографироваться любили не меньше, чем теперь, но относились к этому с большим трепетом.

Плотные листы картона и серо-желтые карточки на них. Резиновые улыбки, улыбки… Настороженные взгляды и снова улыбки…

Стоп. Это уже было. Это — один и тот же альбом! Он же был в том самом, первом доме, где была мертвая голова ночью.

Закружилась голова. Этого просто не могло быть. Но вот же они — те же самые фотографии, точь-в-точь повторяющие первый альбом.

Накатил ужас, будто прикоснулся не к бумажным карточкам, а к самим этим — давно ушедшим отсюда — людям.

Однажды — еще в школе — довелось просматривать какую-то книгу, в которой было несколько фотографий мертвых детей. В старину родители фотографировали их, чтобы запечатлеть в памяти ушедших малюток. В спокойных позах, с игрушками, в креслах и на кроватях, они лежали с распахнутыми ртами и полуоткрытыми глазами. Тогда я в ужасе отбросил книгу точно так же, как этот альбом сейчас. Казалось, будто между страниц лежат эти мертвые дети. Но книга та притягивала к себе, манила лежащими в ней мертвыми детьми, заставляла открывать себя снова и снова и всматриваться, всматриваться в приоткрытые рты, ровные бледные лбы…

Ноги сами вынесли прочь из этого странного дома. А на улице все так же звучала капель и светило солнце. Постепенно голова пришла в норму. Но все равно: все это очень странно, очень непонятно. Этого же не может быть… Два совершенно одинаковых альбома в разных домах. Может быть, там жили родственники?

Невероятная и, в то же время, объясняющая все, догадка закралась в возбужденный мозг. И вот уже со второй двери срывается замок. В этом доме тоже есть фотоальбом. И… те же лица, те же лица, те же люди… Впрочем нет, теперь это не люди. Это оскаленные существа, пришедшие, непонятно откуда, зачем-то попавшие на фотографии.

Новая дверь и новый альбом. И еще, и еще, и еще… Везде, везде — те же самые фотографии. Обложки у альбомов разные, но снимки в них всегда одни и те же, пусть и расположенные в другом порядке. Теперь сомнений не оставалось: это не просто заброшенная деревня Полесья. То ли деревня-призрак, то ли… ну да, аномалия.

Всякий сталкер слышал про город-аномалию — грандиозное порождение Зоны. Город-призрак, которого никогда не было, который то возникает, то пропадает — как и всякая аномалия. И все, что существует в нем, — улицы, дома, предметы в домах — рождено ею. Но откуда Зоне знать, как выглядит самая обыкновенная ложка или книга, тогда как все артефакты, порожденные там, весьма убедительны и правдоподобны: книги можно читать, а из тарелок есть или разбить их. Рассказывали, правда, что иногда аномалия давала сбои: встречались, например, газеты, датированные невозможным числом, или вовсе — будущим.

Лиманск — нигде не существующий город. И, в то же время, — существующий везде. Никто не может с уверенностью сказать, в каком месте Зоны он находится в тот или иной момент. Говорят, что там постоянно идут дожди; что там нет даже ворон, что даже зомби никогда не заходят туда. А еще в нем нет времени, и всякий, кто пребывает в городе, не стареет в это время. Другие же утверждали, будто наоборот — стремительно стареет, что сутки, проведенные в Лиманске, равны целому году.

Зона может родить город, вместе со всеми домами и предметами. Но память человеческую и чувства она воспроизвести не в состоянии. Некоторые усредненные, типичные моменты, которые и впечатала во все. Да и саму жизнь человеческую Зона выразить не может.

Итак, кругом — одна сплошная аномалия, вот почему — куда бы ни шел — всегда придешь обратно; это совершенно ясно и не требует дополнительных доказательств. Остается решить одно: как здесь жить? Все ненастоящее, все — и эти деревья, и дома, и «мой» сарай, и, должно быть, снег под ногами — придумала и сотворила Зона. В конце концов, не столь важно, где пребывать и по какому снегу ходить — по виртуальному ли, по настоящему — если хруст и цвет одинаковы.

Тело моментально наполнилось усталостью; каждая клеточка, казалось, имела свою массу, причем, довольно ощутимую. Энергия буквально на глазах уходила наружу — в окружающую прохладу утра. А еще — голод.

Я вернулся к трупам. Из-за оттепели они начали разлагаться и заметно размякли, сладковатый тухлый запах постепенно наполнял сарай. Перебороть отвращение от гнилого мяса я не смог, как ни пытался себя убедить в том, что это — всего только мясо, что оно не успело как следует испортиться, что огонь уничтожит все гнилостные бактерии… Рвотный рефлекс был сильнее.

Пришлось оттащить трупы подальше, за один из домов. Ветер дул как раз в ту сторону, так что запах не беспокоил. К тому же, там был глубокий снег.

Но я чувствовал, как слабею с каждым часом, будто организм решил напомнить все ранения и прочие издевательства, сотворенные с ним за последние дни. Сначала невнятно, но затем все сильнее и сильнее — стали болеть обмороженные руки. Потом резь пронзила плечо, стала кровоточить почти затянувшаяся было рана. В довершение всего, нестерпимо затрещала голова, до звона в висках, до темных кругов перед глазами. И вскоре я ничего не чувствовал, кроме одной огромной боли, которая охватила всего меня — до самой последней клеточки.

Счастливы те, кто могут кататься от боли, рвать на себе кожу и яростно скрежетать зубами. Я не мог и того. Каждое движение причиняло невыносимые страдания, на грани потери сознания. Но всякий раз я приходил в себя от новой вспышки ослепительной боли, было невыносимо даже прикосновение тела к одежде, больно даже просто лежать на земле. И я вновь на мгновение терял сознание от болевого шока, но лишь затем, чтобы придти в себя от еще более мощного болевого удара.

А потом кровавыми лоскутами начала отслаиваться кожа. Сначала с оголенных участков, вскоре под одеждой набралось довольно приличное количество кожи. Кончики пальцев почернели и уже не ощущались. Затем, когда я попробовал перевернуться, увидел, как отвалилось несколько пальцев. Черными обрубками валялись они на забрызганном моей кровью снегу, и я смотрел на них вполне равнодушно. В конце концов, меньше тела болеть будет. Затем отвалились и уши.

Ближе к ночи все слилось в череду бесконечных вспышек отчаянной боли вперемежку с провалами в никуда.

Не помню, как оказался я у заброшенных снегом трупов. Как вообще догадался доползти-добраться до них? И, несмотря на отвращение, превозмогая адскую боль, уцелевшими кровоточащими обрубками принялся раскапывать тела.

Зловонная мякоть заполняет рот, что-то лопается и хрустит на зубах.

Сначала меня выворачивает наизнанку, вонючая трупная жижа течет изо рта, из носа… но зубы, будто сами собой, продолжают рвать оплывшее мясо; кусок за куском — и чувства возвращаются, уже не так больно, теперь это всего лишь боль, которую можно вытерпеть, изо всех сил стиснув челюсти; можно даже кричать и кататься по снегу. Боль уже не сводит с ума, не парализует мозг. Еще несколько кусков — и мир угасает. Черное небо без звезд, только где-то далеко видны зыбкие всполохи Электр.

Тело снова ощущается. Вокруг по-прежнему темно. Боли практически нет, ее слабые отголоски гнездятся где-то глубоко-глубоко в нервных окончаниях. Вспомнилось, как отваливались пальцы. Нет, они не отросли заново; если поднести ладони близко к лицу, то можно увидеть, как шевелятся культи. Но они не болят совершенно. Под одеждой неуютно чувствовать куски кожи, скатанные в комки. Но раны не кровоточат, если пощупать их уцелевшими пальцами, то можно ощутить твердую, бугристую коросту. Теперь она заменила слезшую кожу во многих местах. Зато почти не больно и совсем не холодно. От трупов по-прежнему исходил смрад, но теперь он не казался столь уж отвратительным, если принюхаться, то, пожалуй, даже начинает нравиться…

Вне всякого сомнения, это мясо меня вылечило. Но как долго продержится эффект? В прошлый раз — меньше суток. Значит, до следующего обострения у меня есть время примерно до полудня. Или около того. Надо запастись мясом заранее, чтобы не рвать его зубами с трупа, а не спеша отправлять в рот ровными кусочками. Во всяком случае, так будет гораздо удобнее.

Подмороженное за ночь, мясо теперь не было похоже на студень, оно отслаивалось и аппетитно похрустывало ледяной корочкой. Не выдержал и съел сразу несколько кусочков печенки (кажется, это была она). Горьковата, но чего еще ожидать от пропойной сталкерни. А посасывать ее приятно: сначала под языком тает льдинка, потом рот наполняется влагой с легким привкусом крови. Немного отдает гнильцой, но это ничего, это даже пикантно. Затем солоноватая сукровица начинает проступать и смешивается со слюной, горьковатым мясом и сладковатым трупным соком. Убежден, редко кому удавалось насладиться столь необычным вкусовым сочетанием.

Огрубелыми культями, оставшимися от пальцев, на удивление легко было орудовать, и примерно через час первый труп был разделан и аккуратно переложен снежными прослойками в глубине сарая. Работать было легко и даже весело, тем более, что время от времени силы подкреплялись сочными кусочками пахучего мяса.

Сложнее всего, кажется, пришлось с конечностями. Отделять мясо от костей, отдирать сухожилия… достаточно проблемно все это, тем более, на морозе, поэтому целиком ободрать конечности не удалось. Зато желтоватый жир поддался неожиданно легко. С кожицей, даже небольшой мясной прослойкой…

Только ближе к утру было покончено и со вторым трупом. Оба товарища теперь покоились бок о бок в виде сочных кусков, зарытых в снег. С костями возиться было лень; к тому же, совершенно затупился нож. Кое-как удалось оттащить их к окраине села, чтобы не привлекать хищников.

А когда рассвело, удалось как следует рассмотреть то, что прежде было моим телом. Полностью раздеваться не стал, но и поверхностного осмотра голых участков хватило… Практически везде вместо кожи бугрилось нечто черное, потрескавшееся, на сгибах обнажавшее розовое мясо. Кое-где кровоточило, но было совсем не больно. На месте отвалившихся пальцев шевелились короткие обрубки, которыми, тем не менее, удавалось вполне ловко ухватить, переложить… А стрелять — увы — автомат попросту вываливался из ладоней; к тому же, короткая культя не доставала до спускового крючка.

Проходя же мимо уцелевшего оконного стекла, удалось рассмотреть и лицо. Нос на месте, только разбух; глаза провалились глубоко в череп и вращались внутри — будто в черных ямах. Губы превратились также в черные окостенелые наросты; впрочем, это чувствовалось и прежде: когда касался их языком.

Но — странное дело — эти изменения не вызывали ни отвращения, ни ужаса. Скорее уж любопытство: что же все-таки происходит и чем закончится? Тем более, ничего не болело. Напротив, ощущался прилив сил и необычайной бодрости, несмотря на бессонную ночь, проведенную за разделыванием туш.

Кстати, о тушах… с наступлением дня, снова принялась капель, так что пришлось закопать припасы еще глубже. Разжигать костер нужды не было: холода не ощущалось вовсе. Да и от сырого мяса с душком больше не воротило. Наоборот, оно казалось сочным и ароматным. Какое наслаждение, когда плотный гнилостный запах щекочет ноздри, проникает в самый желудок, пропитывает каждую клеточку организма… Думаю, если б оплыло и совсем потекло, стало гораздо вкуснее.

А вечером послышались голоса.

Их было трое — рослых, упакованных в боевые комбезы — мужиков. Скорее всего, вояки, хотя, могли быть и из группировки. Шли, озирались по сторонам, поминутно останавливались, настороженно обводили окружающий мир дулами черных винтовок. Будто это могло спасти их.

Прыжок — и один с оторванной головой по инерции побежал прочь, брызжа багровыми ошметками, потом рухнул навзничь, закрутился-завертелся в сугробе, будто все еще не веря в случившееся. А в это время второй уж отчаянно пытался впихнуть в живот собственные кишки.

Третий их товарищ оказался немного проворнее: успел выпустить очередь. Не попал. Через мгновение вырванное горло его сочно чавкало и булькало жирными пузырями крови.

И это было мясо, много мяса, свежего. И еще — теплая, все еще пульсирующая в организме — кровь.

Сочное дрожащее сердце трепетало в зубах, приятно щекотало небо.

Если будет достаточно мяса, я согласен провести остаток дней в этом месте.

Давно стоят морозы, но холода нет. Короста на теле разрослась настолько, что оно совсем потеряло чувствительность. Ороговелые наросты защищают не только от холода, но и от прочих напастей. Однажды даже спасли от ножа.

И при всем при этом — необычайная, небывалая мощь внутри. Можно прыгать на многие метры и бегать, обгоняя собак, коих здесь водится в изобилии. Но псина не вкусна и жестка. Да и зачем она? Гости здесь — не такая уж и редкость. Они думают, что заблудились. Как раз наоборот: они нашли себя. Только не понимают этого. Если бы поняли… но что толку размышлять об этом. Они ничего не понимают, только стремятся поскорее выбраться отсюда. В моменты сытости можно даже понаблюдать за ними. Но конец их предрешен. Если бы они только поняли… Но они не понимают.

А смотреться в оконные стекла больше нет смысла.

Людка шла по снегу, опустив голову. Мне так захотелось, чтобы она оглянулась и назвала меня по имени. Если бы я только помнил свое имя. Оно у меня было. Но я забыл его. Я многое забыл здесь, да так и не вспомнил. Но Людку помнил. И ветки того дерева у подъезда помнил. И они еще тогда звенели, словно стеклянные. А она остановилась под деревом на холме и стала смотреть вверх. Она их тоже помнила, знаю, что помнила. Даже снег вокруг — почти такой же. Только фонарей не хватает.

И я со всех ног помчался к ней. Мне всего лишь хотелось, чтобы она назвала меня по имени.

Когда оказался на холме, Людка вдруг пропала. Была огромная, синюшная мертвая голова с полузакрытыми глазами.

Ярость вырвалась из груди. Прыжок — и острая короста, выросшая вместо пальцев, уже разрывает лохматую грудь. Страшная боль пронзает все тело. Боль вернулась — впервые за последнее время. Хрустит, ломается, чавкает, трещит… Мы рвем друг друга в клочья: кто раньше успеет. Но боль озлобляет, делает силы неистощимыми.

Ночью разбушевались Электры. Быть Выбросу. Но толстые бревенчатые стены защитят. Вскоре небо бушует багровым штормом. Из-под земли долбит и долбит. Если здесь пришли искать убежище сталкеры — как это бывало уже не раз — скоро будет мясо.

* * *

Вскоре показался один из тех шаров. Такой же полупрозрачный, зыбкий, как и раньше. Струи дождя не обволакивали его, как обычную аномалию, но будто проваливались внутрь и исчезали там.

«А вдруг и правда…» — подумал Пингвин. Он понимал, что одному здесь не выжить. К тому же, в памяти постоянно всплывало ночное чудовище, которое он видел, когда ходил к оврагу. Но кто мог поручиться за то, что этот яйцеголовый шизик просто не двинулся: сунулся же его кореш в удавку. А вдруг и этот сам себя избавить ото всякого головняка сразу и решил… И ведь молчал, сволочь, ни слова за всю дорогу не сказал.

А тут еще эти зомби… То ли откуда-то повылезали вдруг, то ли ими тут целый лес кишел, да до поры до времени не было видно.

Но на дне мешка ждали своего часа плотные пачки купюр и придавали уверенности в будущем. Только кому эти деньги нужны здесь? А там — туда еще дойти надо. До Хана половину Зоны топать и не стать очередной зарубкой на прикладе у какого-нибудь долговца.

Только все планы рушились на глазах. Позитив сначала увязался, потом Бес едва не помешал, в эту чертову дыру загремел, чудовище; затем, вроде бы, все начало налаживаться — так нет же! Тополь-урод повесился, зомби… и вот теперь этот академик прет в аномалию. Надо во что бы то ни стало удержать его. Если потребуется, ноги перебить, только чтоб не прыгал.

Пингвин уже и сам не отдавал себе отчета в том, почему необходимо задержать ученого. Пусть бы он сиганул и сгинул в своей аномалии, но — потом, как-нибудь позже, не прямо сейчас.

— Стой сволочь, пульну тогда, — Паша скинул с плеча автомат и щелкнул затвором. Митин даже не оглянулся; то ли не слышал, то ли ему было все равно.

Пингвин выстрелил в воздух. Митин остановился и повернулся перекошенным от ярости лицом:

— Что ты ко мне прицепился? Ссышь — так и ссы себе, а я все равно пойду. Мне все равно, от твоей пули погибнуть или в аномалии, или сгнить тут заживо. Ты кто вообще такой и откуда взялся? Я тебе сразу не поверил, еще тогда, когда с собаками.

— Не тебе решать сегодня, фраер дешевый, — прошипел Пингвин.

— Сам фраер. Ты бандит, да? Вот и вали к своим, что от меня-то хочешь?

— Ты никуда не пойдешь, я сказал. Завалю!

— А вот и попробуй, — сказал Митин и вдруг, резко уйдя в сторону, подкатом справа сбил Пашу с ног. Оба покатились в густой ледяной грязи.

Более сильный и не измученный ранами, Паша сразу подмял ученого под себя. Изо всех сил вырываясь, Митин чувствовал, что слабеет с каждой секундой; возможно, это будут последние секунды его жизни. Потом в нос хлынула грязная жижа. Паша топил Митина в луже. Ученый рванулся всем измотанным телом, попытался выскользнуть, но Пингвин держал, будто цепкими клещами. Жижа стала проникать в уши, глаза… Митину хотелось вдохнуть, только одного-единственного вдоха не хватало, чтобы скинуть бандита, но… этого вдоха как раз и не было. В голове загудело, Митин сделал последнее усилие, чтоб не вдохнуть…

Клещи внезапно ослабли, ученый вывернулся и опрокинулся на спину. Бандит мешком свалился в грязь и — странное дело — даже не предпринял попытки снова наброситься на Митина. Бледный, Пингвин смотрел широко распахнутыми глазами куда-то за спину Митину, но тот все еще не мог придти в себя, задыхался и кашлял.

Паша поднялся, что-то промычал и на подкашивающихся ногах заковылял прочь, даже забыв про автомат. Только тогда ученый понял, что произошло действительно нечто страшное. Он оглянулся туда, куда только что с ужасом смотрел Пингвин.

Громадный и черный, гориллообразный силуэт молча надвигался сквозь стену ливня. Бугристая, в отваливающихся струпьях шкура монстра кровоточила, и даже дождь не мог до конца смыть эту кровь. Казалось, существо гнило живьем.

От внезапно нахлынувшего ужаса Митин не мог двинуться с места. Казалось, все пространство вдруг скрутилось вокруг этой черной бугристой громадины, пропахивающей поле своими могучими кривыми ножищами. Даже время исчезло, Митину казалось, что прошел целый час, пока мутант преодолевал разделявшую их сотню метров. И только край еще не совсем утраченного рассудка подсказал: рядом автомат… и беги. Одеревенелая рука нащупала оружие, а мутант продолжал неумолимо надвигаться. Ломая трясущиеся озябшие пальцы, сдернуть предохранитель… Он совсем близко, роняет кровавые ошметки в бурлящие лужи.

Гулко раскатился по деревьям грозовой удар, потом оглушительно треснуло, на секунду ослепительно-белая вспышка среди многих бесформенных бугров на одном из них выхватила морду мутанта, и Митин понял, что оно — человеческое. Черное, изуродованное, с проваленными глазами, изорванное гноящимися ранами, но — человеческое.

И он выпустил очередь — прямо в это лицо. Видел, как взрывали гнойную плоть пули, как отрывали они клочья мяса от черепа, как взбрызгивала густая бордовая кровь.

Существо взревело, и это был не человеческий крик, даже не звериный. Оно яростно мотало головой, а Митин жал и жал на спуск, но лишь через несколько секунд понял, что слышит холостые щелчки. Невероятно, но монстр, кажется, начинал приходить в себя. Хрипя, он что-то сдирал с морды кривыми ручищами, но крепко стоял на широко расставленных кряжистых ногах. Митин бросил бесполезный автомат и побежал к шару, до которого оставалось около ста метров. Сзади ревело, ученый двинулся из последних сил, едва выдираясь из грязного месива. В лицо хлестало водой, мешало дышать, словно сам дождь не хотел выпускать ученого из этих мест.

За спиной снова заревело, послышалось чавканье приближающихся шагов. Митин не оглядывался — страшно, совершенно невозможно было оглянуться — но знал, что чудовище уже начало преследование и на этот раз живым ему не уйти.

Будто в страшном сне, преодолевал он последние метры до призрачного шара. В лицо хлестало, заливало глаза, приходилось передвигаться почти вслепую. Нога вывернулась в сторону, Митин упал в грязь, барахтаясь, изо всех сил продолжал ползти, ползти… Вот до аномалии осталось каких-то метра три, но ступню крепко сдавило каменной хваткой, а потом ученого потащило назад. Он взбрыкнул обеими ногами, тщетно пытаясь отбиться, но лишь плюхнулся лицом в грязь. Лодыжку прорезала страшная боль, обожгло до самой спины. Митин охнул и обмяк, все вокруг накрылось белым мельтешащим шумом. А сфера удалялась и удалялась. Где-то в уголке сознания мелькнуло: а вдруг так и должно быть, вдруг шар — это не выход… Но надежда была сильнее, она вопила: скорее туда, только там твое спасение! А самого Митина увлекало и увлекало прочь, и с каждой секундой он терял надежду на спасение.

— Я отдам, — прошептал он в ужасе, — я отдам все, все, что у меня есть, только бы мне выбраться отсюда!

А потом накрыл приступ последнего, отчаянного бешенства, будто что-то первобытное прорвалось из глубины. Митин заревел, и сам испугался собственного рева; от нечеловеческого напряжения потемнело в глазах, ему показалось, что вот-вот глаза вырвутся из своих орбит, мышцы натужно захрустели, выворачивая суставы. Пронзительная боль обожгла до самых лопаток. Но хватка чудовища немного ослабла; этого Митину хватило, чтобы высвободить ногу. Не обращая внимания на ослепляющую боль в ноге, ученый кинулся назад, к сфере. Не было вокруг ничего — только этот зыбкий шар, качавшийся впереди, за ливневой стеной. Отчаянный прыжок, еще прыжок — и сфера совсем рядом, всего в метре… Над ухом оглушительно проревело, обдало теплым зловонием, потом в плечо вцепились острые иглы, прорвали плоть до самых костей. Митин упал и в падении собрал все тело в последнем рывке сквозь тугой поток дождя — вперед, в искривленное округлое пространство.

В следующую секунду ученого будто вывернуло наизнанку, скрутило конечности, оглушило и поволокло в густую, бесконечную пустоту. Голова лопнула и разлетелась на тысячи брызг.

Последнее, что он слышал, был обрывок оглушительного рева где-то далеко за спиной. Потом пропало все.

Эпилог

Кабан вывел группу на рубеж точно в назначенное время — восемь утра. Сегодня они вышибут дух из монолитовцев. Точно вышибут. С той стороны к кварталу уже подтянулась группа Буры и ждала команды.

Монолит, чувствуя скорый конец, защищался фанатично. Вчера на подступах к универмагу уложили почти весь передовой взвод. Перестрелка была жестокая, все стихло лишь к утру. Долговцы подтягивали свежие силы, эвакуировали убитых и раненых, осажденные монолитовцы готовились к новому штурму. Тем и другим был ясен исход, но остановить уже не могло ничто.

На крыше соседнего здания установили станковый гранатомет.

— Хана теперь каменщикам, — заметил кто-то, — и в атаку ходить не надо будет.

— Хана — не хана, а потреплет знатно!

Оконные провалы универмага были черны и пустынны.

— Где ж вы засели, гады, вылезайте, — говорил про себя Кабан, рассматривая в бинокль изуродованные вчерашним боем стены, пробоины, окна… Универмаг словно бы вымер, но было ясно: стоит только долговцам подняться в атаку — мгновенно эти стены и дыры ощетинятся отчаянным огнем с яростью, на которую способны лишь обреченные.

Бледное утро занималось белесым солнцем, ветер погнал по небу низкие обрывки черных туч. Кабану показалось, что в одном из проемов мелькнула быстрая тень. Да нет, не показалось, там точно кто-то был.

— Ну-ка, пощупай мне вон то окно, — указал он гранатометчику в то место, где промелькнула тень.

Хлопнул выстрел, первая граната грохнула о стену, за ней последовала вторая и точно влетела в окно. Взрыв вырвал из проема клубы дыма и пыли вперемешку с обломками. И вдруг весь универмаг, казалось, ощетинился огнем. Кабан едва успел упасть за какой-то выступ, как над головой прожужжали раскаленные свинцовые шмели; гранатометчик схватился за шею и повалился навзничь.

— Что там у вас? — захрипело в наушнике.

Кабан матерясь втиснулся глубже за выступ.

— Они тут повсюду точек напихали, не подойти!..

Но огонь стих так же внезапно, как и начался. Будто по команде. Монолит всегда был организованной группировкой, во многом превосходя по дисциплине даже Долг. Но, чтобы прекратить столь массированный залп в мгновение ока, требовалось поистине фанатичное подчинение.

— У меня один двухсотый, — сказал Кабан.

— Понял, — сказал наушник, — тогда пока отбой, не суйтесь там зря.

— Отбой, твою мать, — сплюнул Кабан. Предстояла, вопреки ожиданиям, довольно трудная работенка. Монолит, несмотря на вчерашние чудовищные потери, готов был огрызаться до последнего. Эти не сдаются. Никогда. Что же творилось тут еще вчера, когда силы «каменных фанатиков» были свежи и крепки, — и представить невозможно…

— Ща мы их размолотим, — сзади подполз Прапор, — они уж там, поди, последние патроны считают.

— Что-то не похоже, что последние…

— А они всегда так: пока могут — дерутся, как бешеные. А как патроны заканчиваются или к стенке прижмут — так на колени падают и молиться начинают. Уж я-то их знаю, повоевал.

— И я воевал, — нахмурился Кабан, — лютые черти. Молиться — говоришь — начинают? А на моих глазах один такой набожный с ножом на Барсука бросился, а Барсук в экзобронике был… А ты — молиться…

Кабан осторожно высунулся из-за своего укрытия и снова посмотрел в бинокль. Голые стены, все те же безмолвные черные пробоины и окна… Даже не верилось, что всего минуту назад оттуда поливало шквальным огнем.

— Бура, что у тебя?

— Все тихо. Готовность один.

— Тогда по ракете начнем из тяжелого. Потом по зеленой штурм.

— Понял. По ракете. Потом по второй штурм.

Кабан спустился в вестибюль, бойцы замерли в ожидании.

— Шевцов, пулей на гранатомет. Станок оттащи на другую позицию, по той, кажись, снайпер работает. По ракете начнешь.

— По какой цели?

— По всем, там они везде — цели. Засели, как в осятнике, так что бей по окнам.

И Шевцов без лишних слов испарился на крышу.

— Я готов, — доложил вскоре по радио.

— Ну что, ребятки, пора бы заканчивать, а то к обеду на базу не вернемся — весь суп без нас схарчат. За живого монолитовца сразу бригадного — я обещаю.

— А за мертвого? — откликнулся кто-то.

— А за мертвого я тебя лично поцелую туда, куда тебя еще никто не целовал.

— Ну все, Кабан, мой рот заранее, скоро целовать заколебешься!

Грохнул смех.

— Так, так, молодцом, — одобрительно кивнул Кабан, высунул из окна руку с ракетницей, красная вспышка с шипением ушла в серое небо, и вслед за этим загрохотало, казалось, со всех сторон. Воедино слились разрывы гранат, стрекотня автоматных очередей, грохот рушащихся перекрытий. Универмаг стоял, окутанный облаком пыли и дыма, только короткие вспышки обозначали огневые точки противника.

— Запоминай, откуда долбят, — указал на них Кабан, — потом как раз туда и мы вдарим.

Но Шевцов наверху, похоже, и сам все понял: одна за другой, в сторону вспышек летели гранаты. И тут вакханалию перестрелки перекрыл еще более мощный грохот, от которого земля под ногами содрогнулась и завибрировала. Никто сначала не понял, откуда он исходил; когда же над универмагом — словно ядерный гриб — вспучилась громадная черная туча и начали проседать стены, стало ясно: обрушился почти весь второй этаж.

— Получили сволочи, — удовлетворенно хмыкнул Кабан.

Тут и гранатомет на крыше умолк. Видимо, закончились боеприпасы.

— Пустой, — раздалось в наушнике.

— Видел я головорезов, ребятки, но таких, как вы, еще поискать надо, — громко произнес Кабан и махнул автоматом, — а пошли, покажем камнезадым, кто здесь главный!

В небо взлетела вторая ракета — и вся группа человек в пятьдесят со свистом и диким криком хлынула через проломы и окна. В универмаге заработал пулемет — берегли, значит, для атаки. Но остановить озверелый штурм и он был не в состоянии. К тому же, с противоположной стороны пошла группа Буры. Смятые остатки Монолита огрызались недолго. Через четверть часа все было закончено. В плен фанатики не сдавались, предпочитая покончить с собой; только раненые корчились, засыпанные обломками камней.

Кабан перешагивал через разорванные трупы в черно-белых лохмотьях камуфляжа, искореженные куски каких-то конструкций, завалы… и в который раз спрашивал себя: что же все-таки заставляет драться настолько яростно, фанатично? Вера? Выжженные ли мозги? Или нечто другое, что стоит выше всего и недоступно пониманию отсюда, из этих обгорелых руин?

Он повоевал много на своем веку, но ни на Кавказе, ни в Афганистане не оказывали столь ожесточенного, безысходного сопротивления, как эти смертники в Припяти, свихнувшиеся на своем Небесном Камне.

Тут странное оранжевое пятно в дверном провале привлекло внимание Кабана. Он подал команду рукой: внимание! Там, согнувшись в три погибели, на корточках сидел полностью седой человек в комбинезоне ученого. Человек судорожно трясся, но не произносил не звука.

— Эй, — окликнул его Кабан.

Это явно не был адепт Монолита. Быть может, раб или даже предназначенный в жертву. От этих свихнувшихся сектантов можно было ожидать чего угодно.

Но человек по-прежнему не издал ни звука, только продолжал мелко трястись. Бойцы подошли ближе. Кто-то тронул его за плечо. Человек в комбинезоне резко вскинулся и обратил к ним свое почерневшее обезумевшее лицо. И тут стало понятно, отчего его трясло: он — смеялся.

Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было, — и Бог воззовет прошедшее. Еще видел я под солнцем: место суда, а там беззаконие; место правды, а там неправда.

Книга Екклесиаста

Примечания

1

Прибор ночного видения

2

Стоит отметить, что первыми среагировали на это известие «магические» торгаши, пользуясь тем, что артефакты эти никто и в глаза долгое время не видел. Митин помнил газетную рекламу, в которой предлагался некий магический кристалл прямиком из сердца Зоны — с Четвертого энергоблока. Кристалл мог исправлять ауру, чистить чакры и даже исполнить одно заветное желание своего владельца, но после этого будто бы прекращал свое волшебное действие. Фотоколлаж состоял из знаменитой трубы реактора и нависшего над ним кристалла из светящегося прозрачного материала.

3

Песня Бориса Гребенщикова «Вавилон не властен над тобой»

Content

Райво Штулберг
Химеры просыпаются ночью

Пролог

Тополь

Митин

Эпилог

Примечания