Уилл Селф

Тоже Дейв

– Возможно… – доктор Клагфартен позволяет слову повиснуть в воздухе – есть у него такая склонность. – Возможно, именно дрозд является истинным объектом вашего сочувствия. В конце концов, он ведь не может покинуть комнату – в отличие от вас.

– Возможно. – Я не даю слову повиснуть в воздухе. Я даю ему рухнуть, врезаться в пол между нами, подобно быку на корриде – содрогающееся месиво мышц и пыли на жесткой и смертоносной земле.

Доктор Клагфартен пробует зайти с другого боку:

– Я бы хотел снова встретиться с вами сегодня вечером, по другому вопросу – если припоминаете, я вчера об этом говорил? – Как типично для него это «припоминаете».

– Да-да, конечно. – Я поднимаюсь на ноги. Во время наших сеансов я сижу напротив доктора Клагфартена в низком кресле родом откуда-то из пятидесятых – деревянные подлокотники, подушка, пристегнутая к раме резиновыми ремнями.

Доктор Клагфартен устроился чуть в стороне, за белым деревянным столиком, выполняющим функцию рабочего стола. Он худой, почти лысый человек с выразительным, чувствительным лицом. Для психиатра средних лет у него неуютно чувственные губы. Он постоянно кривит их в гримасе напряженной, эмоциональной задумчивости. Вот и сейчас он делает то же самое. Кривит губы и бросает, поднимаясь из-за стола:

– Ну, тогда увидимся сегодня в три.

Я немного сутулюсь и уже на пути к двери полуоборачиваюсь и утвердительно бормочу:

– Угу.

Чего надо доктору Клагфартену в этом его устланном коврами анклаве? Его кабинет – самый что ни на есть анклав, весь в коврах. Современная комната, стены цвета сливок, толща ковров. Толща, которая после его унылых монологов угрожает поползти вверх по стенам, изолируя, оглушая. Чего ему от меня надо? Чтобы я скользнул рукой за плотный лацкан его строгого покроя пиджака? Нежно коснулся его рубашки, расстегнул ее, согнулся, скользнул губами и языком, ища его вдавленный, потный сосок? Этого хочет доктор Клагфартен?

Сегодня утром я проснулся от бубнившего в ухо радио. Когда я один – а сейчас такое случается все чаще, – я всегда ложусь со включенным приемником, чтобы «Зарубежное вещание ВВС» вплеталось в мои сны. Тогда мне снится бунт одетых в тюрбаны клагфартенов, кидающихся камнями в израильских солдат в секторе Газа. Когда я пришел в себя, по радио давал интервью какой-то политик. «Нам необходимо определить сроки в долгосрочной перспективе», – говорил он. И еще: «Я думаю, что мне надо будет сесть и подумать об этом». Эти радиопередачи делают что-то с людьми, заставляют их повторяться. Как будто посреди фразы они забывают, кто они такие, и пытаются вспомнить, и спрашивают сами себя: «Кто я? Да кто же я такой?» И единственный ответ, который они находят – что они те, кто только что произнес: «на самом деле», или «срок», или «курс», или «без разницы», и поэтому им нужно повторить это снова. Необходимо повторить снова.

Кабинет доктора Клагфартена находится в старом административном здании – угловатой постройке из влажного бетона с квадратными зелеными окнами, выдающимися наружу – как если бы оно распухало изнутри, медленно раздувалось. Проходя по парковке, я оглядываюсь. Доктор Клагфартен смотрит на меня из окна кабинета. Он поднимает руку и осторожно вращает ею у запястья – легкий намек на прощание. И в этот же момент сгусток химической вони, вроде освежителя воздуха, возникает у меня в глотке. Я давлюсь, отворачиваюсь, иду дальше.

Дейв ждет меня в кафе – как и обещал. Он очень высокий, очень жизнерадостный человек, и я считаю его своим лучшим другом. «Привет!» – кричит он, когда я захожу внутрь. Кафе – одна длинная комната, почти туннель. В дальнем ее конце, справа, стоит кассовый аппарат, а на самом краю пыхтит и булькает кофеварка «Gaggia», выбрасывая маленькие облачка пара. Под одним из них и сидит Дейв. «Привет!» – кричит он снова. Может, думает, что я его не заметил, а может, просто напоминает себе, что он Дейв.

Я его не виню, ведь Дейв – такое распространенное имя. В кафе по утрам обычно бывают еще два Дейва. Дейв и я называем их Толстый Дейв и Старый Дейв – чтобы отличать друг от друга и от него самого. Толстый Дейв – туповатый брат владельца кафе, оперирует кофеваркой. Тело у него как бочка, а голова как ведро. Он оборачивает передник вокруг живота, обвязывает его шнурком так плотно, словно накладывает жгут, а свои огромные белые руки оставляет обнаженными. Они пребывают в постоянном движении, зачерпывают, поворачивают и дергают кофеварку. Выглядит это так, будто он умело, хотя и без особой страсти, занимается с ней любовью.

Старый Дейв – фигура гораздо более мрачная. Он сидит, уткнувшись в сводки бегов, с тощей самокруткой, прилипшей к нижней губе. Он никогда ничего не говорит. Мы знаем, как его зовут, только потому, что время от времени Толстый Дейв его упоминает: «А вот Дейв раньше…» или «А знаете, Дейв-то мог бы вам порассказать насчет…» Кажется, в этом и заключается судьба этих двух Дейвов. Существовать дуэтом, подпирая своими личностями кафе с двух сторон.

Мой Дейв поглощает полный английский завтрак. Яйца обжарили с двух сторон, так что над желтком образовалась тонкая белая пленка. Чем-то похоже на гипс, наложенный на глаз. Дейв смотрит, как я сажусь напротив, улыбается, а затем смотрит на тарелку, тычет вилкой в желток, потом в кусочек бекона, и запихивает весь комок целиком себе в рот. Он неразборчиво бормочет что-то с набитым ртом, а затем спрашивает:

– Видел ее?

Я вздыхаю.

– Нет… – Снова неразборчивое мычание. – Признавайся – видел?

Я пожимаю плечами без особого выражения:

– Ну да. Да, видел.

– И? – Теперь он жует тост.

– Она понимает… ну, более-менее. Она… понимает, что, наверное, мне нужно… – Я не могу заставить себя произнести это вслух, уж очень банально звучит. – Нужно… понять, кто я такой на самом деле. Я себя чувствую так… ну, ты понимаешь, я же рассказывал. Я себя чувствую таким аморфным, таким бесформенным, таким рыхлым. Мне кажется, что я уже не знаю, кто я. Особенно после такого утра, как сегодня, когда надо рано вставать и говорить с доктором Клагфартеном – еще не проснувшись, еще не успев, ну, вроде как загрузить свою личность, стать тем, кто я есть на самом деле…

– А, ну да, прекрасно тебя понимаю. – Дейв отложил нож и вилку, сцепил ладони – он полностью поглощен вопросом, поглощен беседой, – наверное, именно поэтому он мне так нравится. – Я и сам иногда так себя чувствую – незначительным, нестабильным, обреченным находиться где-то не периферии, человечком…

– Знающим кучу заумных слов, ха! – Мы оба смеемся – дуэтом, мой хрип как духовой аккомпанемент его ударным «хо-хо-хо». И в этот момент я чувствую единство с Дейвом, настоящее родство. Чувствую, что он и я очень похожи и что, какие бы между нами ни возникали различия, суть наша останется общей. Только с Дейвом я могу спокойно обсуждать доктора Клагфартена – или скорее обсуждать то, что Клагфартен и я обсуждаем в его кабинете.

Это странно, потому что я не люблю распространяться о лечении и о своих отношениях с доктором Клагфартеном, чье присутствие в моей жизни совсем не назовешь отдаленным или безличным – он довольно хорошо известен в тех кругах, где я вращаюсь. Но, как и следовало ожидать, в неофициальной обстановке с ним столкнулся именно Дейв. Его пригласили в Дэвихалм, на вечеринку, устроенную какими-то зоологами. По словам Дейва, доктор Клагфартен вел себя крайне жизнерадостно, пил как конь и исполнял революционные песни приятным теплым баритоном, к вящей радости всех присутствующих.

Мне сложно совместить образ поющего доктора Клагфартена с той доброжелательной жесткостью, которую он всегда демонстрирует по отношению ко мне. Мне сложно даже представить доктора Клагфартена не в роли психиатра. Как кто-то может шептать слова любви ему в ухо? Какое у него может быть ласковое прозвище? Клагги? Фарти? Страшно представить.

Слова любви. Ее слова. Я чувствую, что не заслуживаю их. Или даже хуже – я не верю, что они адресованы мне. Когда Бельма смотрит на меня глазами, которые вроде как должны быть влюбленными, я вижу слишком много расчета, слишком много размышления. Как если бы она смотрела на меня, думая, что бы с ним сделать, как бы заставить его работать.

Я жестом показываю Толстому Дейву, что буду двойной эспрессо, и поворачиваюсь обратно к Дейву.

– Я с ней встречаюсь – сегодня вечером.

– Я так и думал. – Дейв возвращается к своему завтраку, и я вижу его макушку: островок блондинисто-седых волос на самом верху, словно тонзура наоборот. – Я никак не мог поверить, что ты все пустишь на самотек, позволишь ей просто уйти из твоей жизни.

– Нет, ты прав, но знаешь, Дейв, то же самое…

– То же самое?

– Можно сказать и о ней, о Бельме. Даже когда я с ней и когда мы занимаемся любовью… Особенно когда мы занимаемся любовью, и особенно в тот момент, когда я откидываюсь на подушку и вижу ее лицо – побледневшее, опустошенное оргазмом, – я не знаю, кто она такая…

– Ты не знаешь, кто ты такой…

– Ну, это-то само собой, но я не знаю, и кто она. Она… Да она с таким же успехом может быть тобой.

– Двойной эспрессо? – говорит Толстый Дейв, ставя передо мной чашку. Краем глаза я вижу, как Старый Дейв закуривает самокрутку – зажигалкой, настолько глубоко запрятанной в его мозолистых, морщинистых и желтых пальцах, что кажется, будто пламя поднимается прямо из плоти. – Двойной эспрессо?

– А, чего?

– Двойной эспрессо? – Толстый Дейв все еще возвышается надо мной. Он что, уже забыл, что это я делал заказ, сидя на этом самом стуле, меньше трех минут назад? Я тщательно изучаю его лицо в поисках намека на шутку. Я знаю, что ко мне Толстый Дейв испытывает меньше нежности, чем к своему тезке. Но для иронии Толстому Дейву не хватает выразительности – он просто смотрит на меня.

– Да, это я заказывал.

Дейв наблюдает за всем этим с кривой ухмылкой, отчего его длинное лошадиное лицо морщится. Вся его внешность на самом деле – набор изогнутых полумесяцев: длинные мочки ушей; мешки под большими глазами; обвислые щеки; и прямые линии – тонкие морщины, которые опыт вырезал параллельно полумесяцам. Лицо Дейва, впервые понимаю я с легким ужасом, целиком состоит из букв D – означающих «Дейв». По сути, Дейв весь покрыт инициалами. Как странник несет котомку, так Дейв несет на себе собственное имя. Несет в себе – ибо я уверен, что, стоит мне вскрыть одну из этих D, я увижу, что они же у него в крови.

Мне нравится думать, что мой Дейв – своего рода Альфа-Дейв, исходный Дейв. Его Дейвость не подлежит никакому сомнению. В мире, где так много Дейвов – Дейвов бегущих, Дейвов идущих и Дейвов стоящих, в одиночестве, со смятыми ипподромными билетами у ног, бесконечно приятно осознавать, что у меня поблизости есть часть основного Дейва.

Но сейчас этот основной Дейв говорит, пробиваясь в мои мысли. Я настраиваюсь на эту, крайне Дейвовую, волну:

– …поехали к ней. Она пошла в спальню. Честно говоря, я был уже поддатый. Она меня позвала минут через пять. Я налил себе полную рюмку. Она держит бутылку кальвадоса в столе…

Он всегда говорит короткими фразами. Как синтезатор речи Moog, с вечно нажатой кнопкой «Хемингуэй».

– …на кровати. На ней было красное платье из латекса. Работал телевизор. Какой-то калифорнийский политик давал пресс-конференцию. Она вся аж извивалась. Он говорил что-то пламенное…

– Дейв…

– Она сказала: «Иди сюда». Но я смотрел на политика – он достал пистолет. Было ясно, что это все по-настоящему. Все снято в прямом эфире, новостной съемочной группой. Он засунул ствол пистолета себе в рот. Здоровенный, мать твою, – длинноствольный «кольт»…

– Дейв, ты…

– Я перевожу взгляд на кровать. Она одну руку засунула под платье. Ласкает себя. На экране политик только что нажал на крючок. Вышиб…

– Дейв, ты мне вчера это рассказывал!..

– …мозги себе.

В кафе тишина. Я понимаю, что последнюю фразу выкрикнул во весь голос. Кофеварка шипит, надо мной проплывает маленькое облачко пара, заставляет тени заплясать на плоском лице Дейва. Я поднимаю глаза к меню, закрепленному на обшитой деревом стене. Наборная вывеска с пластиковыми буквами, указывающая, что и за какие деньги подается в этом кафе. Я сканирую меню, выцепляя Е, Й, В и, разумеется, Д.

Зачем он это сделал? Зачем повторился? Тот факт, что он смог настолько точно повторить свой рассказ, слово в слово, подрывает все мое восприятие Дейва. Должно быть, он не понял, кому рассказывает эту историю. Не знал, что говорит со мной. В конце концов, у Дейва много друзей. И многие часто отмечают, сколько в нем понимания, сколько сочувствия и теплоты. Но так же верно и то, что это качество необходимо распределять, как маргарин чувств.

– Мне пора.

– Но…

– Нет, правда. Вельма. Я с ней встречаюсь. Я говорил.

– А ты уверен… Ну, что это вообще хорошая идея?

Он привстает. Слегка покачивается в неудобном, жестком зазоре между стулом и прикрученным к полу столом. Лошадиная голова, волосы, которые как будто кто-то нарисовал прямо на черепе, руки как у обезьяны – он выглядит как марионетка. Этот Дейв не имеет ничего общего с настоящим Дейвом. Как я мог так заблуждаться? Сама его поза указывает на существование толстых, хотя и невидимых, нитей, убегающих сквозь потолок к огромным пальцам гигантского Дейва, который сидит на корточках над кафе и пытается придать видимость человечности Дейву кукольному.

– У тебя сегодня еще одна встреча с доктором Клагфартеном? – Его брови морщатся от эрзац-тоски.

– А тебе-то что? – Я бросаю на стол пригоршню мелочи, встаю.

– Эй, ну хорош… Я о тебе же ведь беспокоюсь…

Беспокоится он. Черт, я беспокоюсь. Мы все, блин, беспокоимся. Мы едины в беспокойстве, разве не так? Едины, как множество кирпичиков лего, и сжаты вместе, чтобы построить образцовое общество. Выйдя из кафе, я оборачиваюсь. Все три Дейва замерли там же, где и были. Толстый Дейв, с рукой на панели кофеварки; Старый Дейв, зависший над номером «Спортинг лайф»; марионеточный Дейв все еще болтается на своих нитках, еще не ожил. Я поднимаю руку и вращаю ладонью, подражая доктору Клагфартену.

Я иду быстро, слушая внутренний спор: аргументы за Дейва и против него. Я знаю, что последние несколько дней выдались тяжелыми. Доктор Клагфар-тен говорит, что мне не нужно задумываться о разных методах лечения, которые он использует на наших сеансах. Вместо этого мне стоит попытаться воспринять их как единую многогранную сущность, которая меня оберегает и ограничивает. Но даже если и так, есть что-то объективно неприятное, какая-то неправильность относительно сегодняшнего поведения Дейва. Сегодня утром его Дейвовость, вместо того чтобы успокоить меня, чудовищно меня встревожила. Я не выношу повторов. Они – самое что ни на есть копирование.

Я иду обратно, мимо старого административного здания. Это не самый прямой путь к дому Вельмы, но у меня есть вроде как потребность снова связаться с доктором Клагфартеном, хотя бы на пару слов. Я поднимаю голову и вижу, что окно его кабинета затянуто шторами. Вспоминается яичница Дейва. Если бы гигантская вилка, вроде тех, что можно увидеть на картине Магритта, воткнулась в окно офиса доктора Клагфартена, я уверен – наружу желтым потоком хлынул бы невроз.

Путь к дому Вельмы проходит через парк. Когда я прохожу через чугунные ворота, сквозь облака наконец начинает сочиться солнечный свет. Я иду не сбавляя темпа, концентрируюсь на внутреннем расположении мышц, плоти и костей; ощущаю свои ботинки как гибкие, охватывающие всю ступню мозоли, прикрепленные к пятке и носку.

У мутного, маслянистого пруда для карпов, в самом центре парка, на притоптанной земле стоит маленький деревянный мостик. По нему серым ручейком снуют белки. Подрезанная и ухоженная растительность отфильтровывает скудное солнце, из-за чего земля вся в пятнах. У деревянной, по пояс высотой, ограды стоят два молодых парня, подкармливают голубей и ворон.

Если они не иностранцы, то должны ими быть. Оба одеты в дорогие пальто, из овечьей шерсти или кашемира. Волосы у них слишком блестящие, слишком темные, слишком вьющиеся. Даже с расстояния в пятьдесят где-то ярдов я вижу бакенбарды, змеящиеся от висков до челюстей. Оба они в перчатках. Я и так не люблю птиц, а голубей и ворон в этом городе уже закармливают. Нам не нужны такие вот типы, заявляющиеся в наш парк и кормящие их дорогостоящими орешками.

Голуби и вороны беснуются. Они такие здоровые. Сегодня их двуногость делает их в моем восприятии гуманоидами. В своих сальных, покрытых перьями серо-черных плащах они вполне могут быть птицеподража-телями, оказывающими сексуальные услуги, то есть порхание и размахивание крыльями, в обмен на орешки.

Когда я оказываюсь рядом с двумя мужчинами, один из них отворачивается от ограды – из его затянутых в перчатки рук россыпью летят орешки и голуби.

«Увидимся, Дейв», – говорит его спутник, но без особых эмоций. Дейв смотрит на меня – всего один раз, но неожиданно пристально, будто читает меня. Уходит вперед, разбрасывая ногами маленькие кучки старых листьев, гнили и веточек. Очевидно, что он чувствует себя неуютно и хочет увеличить расстояние между нами. Я ускоряю шаг.

Я поймал его у восьмиугольной деревянной беседки, в которой персонал парка хранил инструменты и попивал чай. Он оказался неожиданно массивным, его тело было как водопад под мягким пальто. Драка была злобной и неуклюжей, и последствия оказались неприятными для нас обоих. В наших животных рыках и судорожных ударах не было никакой симметрии, никакой хореографии. Он рухнул на колени, быстро и тяжело – полный энтузиазма неофит церкви потери сознания.

Прислоненная к стене мотыга была чем-то испачкана. Я взвесил ее в руке. Она оказалось такой легкой, почти невесомой. Я удержался от искушения метнуть ее прямо в голубоватое небо, чтобы увидеть, как она поднимется к небесам, медленно вращаясь, – как в «Космической Одиссее 2001».

Его бумажник был сделан из кожи, чуть пушистой на ощупь. Вероятно, свиная. Кредитки, визитки, водительские права, карточка донора почки, все на имя Джонатана Д. Шзма. Я задумался об этой «Д.». Означала ли эта буква Дэвида или Дейв – не более чем прозвище Шзма? И имело ли это теперь значение?

Вельма открывает дверь. Она выглядит очень устало, очень серо. Дверь она открывает самую малость, только для того, чтобы я смог заметить, как устало, как серо она выглядит.

– Ты плохо выглядишь, – говорит она, – и вся куртка порвана.

– А это что такое? – спрашиваю я, указывая на дверь, на щелочку и Вельму за ней. – Вельма, я же ведь не продать тебе что-то пытаюсь – можешь снять цепочку с двери.

– Я… я не уверена, что стоит это делать. Не думаю, что хочу, чтобы ты зашел. Дейв позвонил мне из кафе – он сказал, ты немного не в себе.

– Да твою же ж мать! – Я прислоняюсь к кирпичной кладке и неловко бью кулаком воздух. Я изо всех сил стараюсь выглядеть естественно – но у меня есть подозрение, что получается так себе.

– Дейв сказал, что у тебя сегодня на три назначен прием у доктора Клагфартена.

– Ага.

– После того как Дейв мне позвонил, я позвонила доктору Клагфартену – он сказал, что ты можешь зайти к нему прямо сейчас, переговорить с ним. Он сказал…

– Что? Что он сказал?

– Что ты можешь быть немного расстроен – из-за меня…

– Из-за тебя, Вельма? – Теперь я гляжу на нее и вижу в ее глазах слезы. – Из-за тебя, Вельма?

Она трясет головой:

– Не Вельма, нет, больше не Вельма, больше… – Она рыдает, и всхлипы превращаются в цикл, истерический цикл, который она разрывает выкриком: – Д-Дейвина! Дейвина! Так меня зовут! Дейвина!

Я несколько ошеломлен собственной невозмутимостью. Я выпрямляюсь, принимая мирный, но внушающий уважение вид. Дейвина все еще всхлипывает, но уже тише.

– Если ты теперь Дейвина, значит, ты решила официально поменять свое имя?

– Да, я подала документы. – Она успокаивается.

– И сколько времени это займет?

– Где-то шесть недель.

– И до тех пор?

– Ну, ты просишь своих знакомых называть тебя так, как ты предпочитаешь… – Она уже полностью успокоилась. – В каком-то смысле в этом заключена сама идея имени. Ведь, в конце концов, имя – просто определенное условное название.

– И в твоем случае это…

– Дейв.

– Дейв?

– Именно так.

Доктор Клагфартен стоит у окна, спиной ко мне, и глядит куда-то над крышами. Желтоватое стекло придает его голосу легкую желчность:

– Вы находите подобную вездесущность имени Дейв неприятной, хмм?

– Нет, не совсем. – Я спокоен – впервые за два часа после выхода из кабинета доктора Клагфартена. Он отворачивается от окна и усаживается за стол. Улыбается мне и располагающе кривит губы.

– Какие чувства вы бы испытали, скажи я, что дрозда, залетевшего к вам через каминную трубу на прошлой неделе, зовут Дейв?

– Скепсис – и любопытство.

– То есть вся эта ситуация с Дейвами не вызывает у вас исключительно негативные ощущения…

– Я просто не понимаю, почему это обязательно должен быть Дейв.

– Ну, Колин Клагфартен – сочетание откровенно смешное, как Рональд Макдональд. А Дейв Клагфартен – имя звучное и весомое.

Несколько минут я перевариваю это предложение. Дейв продолжает добродушно улыбаться. Ему нравится тишина – он считает, что мы существуем в контексте тишины, и вне зависимости от того, наблюдается ли ее отсутствие или присутствие, его можно использовать как лакмусовую бумагу для собственной личности.

– Вы же ведь не хотите сказать, – выдавливаю я наконец, – что все это начинается с вас?

– Нет, нет, конечно же нет. Я абсолютно уверен – это отдельно взятый случай, не имеющий связи с остальными, хотя он и ложится в схему вашего расстройства, а именно – деперсонализации.

– И все же тот факт, что библейский Давид был личностью, наиболее полно воплотившей теократические идеалы древних иудеев, и что ожидание его возвращения стало источником почти мессианского пыла…

Он пожимает плечами, снова кривит губы:

– …Вполне допустимо предположить, что возникновение новых Дейвов отражает что-то сходное – возможно, мирское ультрамонтанство?

– Но здесь речь идет о Дейвах, а не о Давиде. – Я понимаю, что цепляюсь к мелочам, но не могу удержаться.

– Да ладно, какая подсознанию разница? Знаете, я думаю, что вы начнете чувствовать себя значительно лучше, если мы снизим дозу парстелина, – думаю, что мы даже можем достичь прорыва. Знаете, мы могли бы вместе подготовить исследование…

– Если бы я был…

– Если бы вы были… – Он кивает, улыбается. Каждой клеткой своего тела он убеждает меня произнести это вслух. И я говорю:

– Тоже Дейв.

Content

Уилл Селф
Тоже Дейв