Рита Мэй Браун

ГРАНАТОВЫЕ ДЖУНГЛИ

Посвящается

АЛЕКСИС СМИТ

Актриса, Само остроумие, Красавица, Кулинар, Доброе сердце, Непочтительный обозреватель политических феноменов, И так далее. Если бы я стала перечислять ее выдающиеся достоинства, то ты, дорогой читатель, выбился бы из сил еще до того, как добрался до первой страницы. Так что просто скажу, что упомянутая женщина нашла время, чтобы играючи подтолкнуть меня по направлению к моей пишущей машинке. Конечно, после того, как ты прочтешь книгу, то, может быть, пожелаешь, чтобы она подтолкнула меня к чему-нибудь такому, что движется быстрее, чем пишущая машинка.

Благодарности

Спасибо Шарлотте Банч за то, что помогла мне получить годичное членство в Институте Политологии в Вашингтоне. Эта работа дала мне время, чтобы написать эту книгу. Спасибо Френсис Чепмен и Онке Деккерс, которые прочли путаницу, лишенную знаков препинания, и распутали ее. И спасибо Таше Берд, что выстояла вместе со мной, когда я была одна.

Часть первая

1

Никто не помнит своих первых шагов. Матери и тетушки рассказывают нам о нашем младенчестве и раннем детстве, надеясь, что мы не забудем то прошлое, когда они полностью держали в руках нашу жизнь, и втайне молясь, чтобы благодаря этому мы дали им место в нашем будущем.

Я ничего не знала о своих первых шагах до семи лет, а жила я тогда в Кофейной Долине, захолустном местечке в окрестностях Йорка, Пенсильвания. Проселочная дорога соединяла там дома, крытые толем и набитые чумазыми ребятишками, а воздух насквозь пропах свежемолотым кофе из маленькой кофейни, в честь которой звалось это место. Одним из этих чумазых ребятишек был Брокхерст Детвайлер, попросту Брокколи. Это из-за него я узнала, что я ублюдок. Сам Брокколи не знал, что я ублюдок, но мы с ним заключили одну сделку, которая и стоила мне моего блаженного неведения.

Однажды стылым сентябрьским днем мы с Брокколи шли домой из начальной школы «Вайолет-Хилл».

- Эй, Молли, я собираюсь отлить, хочешь поглядеть?

- Конечно, Брок!

Он зашел в кусты и хвастливо расстегнул молнию.

- Брокколи, что это у тебя вокруг письки какая-то кожица?

- Мама говорит, это меня еще не обрезали{1}.

- Что значит «обрезали»?

- Она говорит, что некоторым делают такую операцию, и эту кожицу отрезают, и что это имеет что-то общее с Иисусом.

- Как же я рада, что меня никто резать не будет.

- Это по-твоему так. Моей тете Луизе вот целую титьку отрезали.

- А у меня нет титек.

- Будут. У тебя будут большие вислые титьки, как у мамы. Они у нее ниже пояса свисают, так и прыгают, когда она идет.

- Я такой не буду, еще чего!

- Будешь-будешь. У всех девчонок так.

- Ты заткнешься, или я тебе зубы вобью в глотку, Брокколи Детвайлер!

- Заткнусь, если никому не расскажешь, что я тебе показывал свою штуку.

- А чего тут рассказывать? Все, что ты можешь показать, это комок розовых морщин, которые у тебя там висят. Уродство.

- Это не уродство!

- Ха! Жуть прямо. Ты думаешь, что это не уродство, потому что это же у тебя. Ни у кого такого больше нету. Ни у кузена Лероя, ни у Теда, ни у кого. Спорим, у тебя один такой в мире! Мы можем сделать на этом кое-какие деньжата.

- Деньжата? Как это мы можем сделать деньги на моей письке?

- После школы мы можем привести сюда ребят, показать им тебя и собирать по никелю{2}  с каждого.

- Нет. Я не стану мою штуку показывать, если над ней будут смеяться.

- Слушай, Брок, деньги есть деньги. Какое тебе дело, если будут смеяться? Вот будут у тебя деньги, и ты над ними посмеешься. А мы все разделим пополам.

На следующий день я разнесла на перемене эту новость. Брокколи помалкивал. Я опасалась, что он перетрусит, но он справился. После школы около одиннадцати ребят поспешили в лесок между школой и кофейней, и там Брок разоблачился. Он произвел фурор. Большинство девочек никогда даже не видели настоящего члена, а у Брокколи был такой безобразный, что они визжали от удовольствия. Брок малость позеленел, но храбро держал его на виду, пока каждый не насмотрелся. Мы стали на пятьдесят пять центов богаче.

Слухи разошлись по другим классам, и около недели мы с Брокколи вели увлекательный бизнес. Я накупила красных лакричных леденцов и раздала их всем своим друзьям. Деньги - это сила. Чем больше у тебя леденцов, тем больше друзей. Лерой, мой двоюродный брат, попытался примешаться к нашему делу, показывая свою письку, но потерпел провал, потому что у него такого не было. Чтобы утешить его, я давала ему по пятьдесят центов из ежедневного заработка.

Нэнси Кэхилл каждый день после школы приходила взглянуть на Брокколи, получившего звание «самый странный член в мире». Однажды она дождалась, пока все остальные ушли. Нэнси была вся в веснушках и бусах. Она хихикала каждый раз, когда видела Брокколи, и однажды спросила, можно ли его потрогать. Брокколи сдуру сказал «да», Нэнси схватилась за него и аж заверещала.

- Ладно, ладно, Нэнси, хватит уже. Еще истреплешь его, а другие клиенты останутся ни с чем.

Это на нее подействовало, и она отправилась домой.

- Слушай, Брокколи, что это ты додумался, чтобы Нэнси тебя трогала бесплатно? Это должно стоить хотя бы дайм. Мы бы разрешали ребятам делать это за дайм, а Нэнси может бесплатно, когда все уйдут, если уж тебе так хочется.

- По рукам!

После такого оборота половина школы потянулась в лесок. Все было прекрасно, пока Эрл Стембах не наябедничал мисс Мартин, учительнице. Мисс Мартин связалась с Кэрри и матерью Брокколи, и все было кончено.

Когда я вернулась домой тем вечером, не успела я и в дверь войти, как слышу, Кэрри вопит:

- Молли, а ну сию же минуту сюда!

По голосу ее было ясно, что меня ждет ремень.

- Иду, мам.

- Что это я слышу про тебя, что ты в лесочке играешься с петушком Брокхерста Детвайлера? Не смей мне врать. Эрл рассказал мисс Мартин, что ты туда каждый вечер таскаешься.

- Это не я, мама, я с ним не игралась, - что было чистой правдой.

- Не ври мне, соплячка. Я знаю, что ты была там и дергала член этому полудурку. У всех остальных сопляков в Долине на виду.

- Ну, мам, честно, я этого не делала!

Не было толку говорить ей, что именно я делала. Она бы мне не поверила. Кэрри считала, что все дети обычно врут.

- Перед всеми меня позоришь! Видно, пора мне выгнать тебя со всеми твоими выкрутасами. Бегаешь, куда тебе вздумается и когда тебе вздумается, книжки читаешь, нос дерешь перед всеми. Тебе ли важничать, мисс Задавака, если ты в лесочке возишься с чужими письками? Так вот, паршивка, у меня для тебя есть кой-какие новости. Думаешь, самая умная нашлась? Не так уж ты хороша, как ты себе думаешь, и ты даже не моя дочка. Раз уж я узнала, какая ты есть, теперь ты мне и даром не нужна. А хочешь знать, чья ты, бесстыдница? Ты ублюдок от Руби Дроллингер, вот ты кто.  И можешь теперь важничать, сколько хочешь.

- Кто это - Руби Дроллингер?

- Твоя настоящая мамаша, вот кто, а еще она шлюха, слышите вы меня, мисс Молли? Просто грязная шлюха, что и с кобелем бы легла, лишь бы он задницей потряс хорошенько.

- А мне все равно. Кому это важно, откуда я взялась? Я все равно уже здесь, и все тут.

- Да ведь только это и важно! Те, кто рожден в браке, благословлены Господом. А кто вне брака - те прокляты, потому что они ублюдки. Так-то вот!

- А мне все равно.

- Вот дурында! Ей, видите ли, все равно! Еще поглядим, как тебе помогут все твои замашки и все твои книжки, когда ты выйдешь на улицу, и все вокруг будут знать, что ты ублюдок. Да ты и ведешь себя, как ублюдок. Кровь - не водица, кровь в тебе еще как говорит. Такая же твердолобая, как Руби, и путаешься в лесочке с этим придурком Детвайлером. Как есть ублюдок!

Кэрри была вся красная, и вены у нее на шее вздулись. Все это было похоже на фильм ужасов для одной актрисы, она колотила по столу, и меня тоже колотила. Она схватила меня за плечи и стала трясти, как собака трясет тряпичную куклу.

- Задавака, ублюдок, стерва! Еще живет в моем доме, у меня под крышей - да ты бы сдохла в своем приюте, кабы я не вытащила тебя оттуда и не нянчилась бы с тобой день и ночь! Приходит сюда – так корми ее, ухаживай за ней, а выходит на улицу – и меня же она позорит! Не будешь вести себя как следует, так я выкину тебя туда, откуда ты взялась - в сточную канаву.

- Убери руки. Если ты мне не мать, то убери от меня к черту руки!

Я выскочила в дверь и долго бежала через пшеничное поле к лесу. Солнце уже зашло, только один розовый луч остался в небе.

Ну и что, ну и что, что я ублюдок. Плевать мне. Она меня хочет запугать. Все время меня стращает. Ну и пошла она к черту, и все пошли к черту, если им это так важно. К черту Брокколи Детвайлера с его уродским членом. Он меня впутал в это дело, и только мы начали делать кое-какие деньги, как на тебе! И до Эрла Стембаха я еще доберусь, в котлету его превращу, даже если это будет последнее, что я сделаю. Да-а, тогда мама меня порвет на части. Интересно, кто еще знает, что я ублюдок? Наверняка Мегафонша знает, а если уж знает Флоренс Мегафонша, то знает весь свет. Так и вижу, как они на это накинутся. Ну вот и не вернусь я в этот дом, а то еще, правда, будут смеяться надо мной и глазеть на меня, будто я уродец. Останусь тут, в лесу, а Эрла все равно прибью. Черт, интересно, Броку влетело? Он будет говорить, что я его заставила и смылась. Трус. Да, такой-то член может быть только у трусишки. Интересно, кто-нибудь из ребят знает? Мегафоншу и маму я еще выдержу, но не всех же ребят. Хотя, если им тоже так важно, пускай и они идут к черту! Вот уж не знаю, что тут за важность. Кому какое дело, кто откуда взялся? Мне-то уж точно дела нет. Никакого дела. Я родилась на свет, вот и все. Я здесь. А уж как мама-то вопила - будто ее резали, вот точно, как будто резали. Не вернусь я туда. Никуда я не вернусь, где на это обращают внимание, и ведь она все время теперь будет мне этим в нос тыкать. Она мне и так все время тычет, как я пнула бабушку Болт в колено, когда мне было пять лет. В лесу буду жить. Буду есть орехи и ягоды, правда, ягоды я не люблю, на них блохи. Значит, одни орехи. Может, еще буду кроликов убивать, хотя, Тед сказал, в них полно червей. Черви, бе-е-е! Червей я не буду есть. Буду жить в лесу и голодать, вот так. Тогда мама пожалеет, что на меня орала и распиналась насчет того, откуда я взялась. И мою настоящую маму звала шлюхой. Правда, а какая она, моя настоящая мама? Может быть, я хоть на кого-то похожа. А то я ни на кого в доме не похожа, ни на Болтов, ни на Вигенлидов, ни на кого. У них у всех кожа совсем белая, а глаза серые. Они ведь все немцы. И Кэрри то и дело подымает хай, какие все остальные плохие, и итальяшки, и евреи, и вообще все вокруг. Вот потому она меня и ненавидит. Моя мама небось не была немка. Она, видно, не слишком пеклась обо мне, раз оставила меня Кэрри. Что я ей, что-то плохое раньше сделала? Почему она меня так вот бросила? Сейчас, может, она и могла бы меня бросить, после этого шоу с членом Брокколи, но, когда я была совсем маленькая, что я ей могла сделать плохого? Если бы никогда мне об этом не слышать! Если бы Кэрри Болт вдруг свалилась мертвая! Да, вот это хорошо было бы. Не вернусь туда.

Ночь обошла лес, и в темноте копошились маленькие невидимые животные. Луны не было. Темнота забиралась прямо в ноздри, и воздух был наполнен шорохами и странными звуками. От старого рыбного пруда под соснами тянуло прохладой. Орехов я найти не смогла, было слишком темно. Нашла я только паучье гнездо. Паучье гнездо меня доконало. Я решила вернуться в дом, но только до тех пор, пока я не вырасту и не найду работу, чтобы выбраться из этой помойной ямы. Спотыкаясь, я добрела до дома и открыла ободранную входную дверь. Никто меня не дожидался. Все уже улеглись спать.

2

Лерой сидел посреди картофельного участка, вытаскивая блоху из пупка. Он был похож на Крошку Хьюи{3}  из комикса, и по уму почти такой же, но Лерой был мой двоюродный брат, и я его втихомолку любила. Нас послали собирать колорадских жуков, но солнце стояло высоко, мы оба устали. Взрослые женщины были в доме, а мужчины на работе. Было лето 1956 года, и времена у нас были такие тяжелые, что пришлось жить вместе с Денманами в Шилохе. Я-то не знала, что у нас тяжелые времена; кроме того, мне нравилось быть там, где Лерой, Тед и всякое зверье.

Лерою было одиннадцать, как и мне. Ростом он был, как я, только толстый; я была худющая. Теду, брату Лероя, было тринадцать, и у него уже ломался голос. Тед работал на заправке «Эссо»{4} , поэтому нас с Лероем бросили на жуков.

- Молли, я больше не хочу собирать жуков. У нас уже две банки полных. Пошли к мисс Хершенер, выпьем содовой.

- Ладно, только пойдем через овраг, где Тед разбил трактор, а то мама увидит и вернет нас на работу.

Мы поплелись через овраг, мимо ржавого трактора, через сточную трубу, потом перешли проселочную дорогу. Оттуда мы добежали до лавчонки мисс Хершенер, где на двери висела поблекшая реклама содовой «Нехи» с нарисованным термометром.

- А вот и Лерой с Молли! Что, ребята, помогаете мамам там, на холме?

- Да, мисс Хершенер, - забубнил Лерой, - мы весь день собирали жуков, чтобы картошка хорошо росла.

- Какие умницы! Небось, не откажетесь от шоколадного пирожного?

- Спасибо, мисс Хершенер, - сказали мы хором.

- А можно шарик малинового мороженого за один никель? - я схватила мороженое и вышла на июньское солнышко. Лерой вышел с карамельным мороженым, и мы уселись на потертые плоские ступени деревянного крыльца. Среди радужных обрывков толя перед лавкой я высмотрела пустую коробку из-под изюма, почти целую, только верхушка была содрана.

- На что она тебе?

- Погоди, увидишь. У меня есть свои планы.

- Расскажи мне, Молл! А я тебе помогу.

- Сейчас не могу, идет Барбара Шпангентау, а ты знаешь, она какая.

- Ну ладно, это будет секрет.

- Привет, Барбара, что это ты тут делаешь?

Барбара что-то пробормотала насчет буханки хлеба и скрылась внутри. Барбара была еврейка, и Кэрри вечно твердила нам с Лероем, чтобы мы держались от нее подальше. Могла бы и не беспокоиться. С Барбарой Шпангентау никто не водился, потому что она вечно держала руки в штанах, чтобы себя щупать, и, того хуже, от нее воняло. Лет до пятнадцати я так и думала, что евреями называют тех, кто разгуливает с руками в штанах.

Барбара выкатилась из магазина. Она была даже толще, чем Лерой, руки у нее были заняты хлебом «Фишель», и она пошла по тротуару, вдоль кустов жимолости.

- Эй, Барбара, а ты Эрла Стэмбаха не видела?

- Он был у пруда. А что?

- У меня для него подарочек есть. Увидишь его - скажи, что я его ищу, ладно?

Барбара, исполненная важности из-за своей миссии, потрюхала дальше. Она жила ближе всех к Стембахам, поэтому можно было надеяться, что она все исполнит.

- С чего это ты Эрлу подарки даришь? Кажется, у тебя с ним всегда была ненависть до гроба.

- И сейчас тоже, так что подарочек ему будет совсем особый. Хочешь, пойдем со мной, когда я за ним соберусь?

Лерой чуть не запрыгал от радости и последовал за мной назад в поле, как утенок за мамой-уткой, всю дорогу болтая насчет этого подарка. Мы зашли в прохладный лес, и я стала обыскивать землю. Лерой тоже глядел на землю, хотя и не знал, что ему искать.

- О, есть! Вот теперь я ему устрою.

- Ничего не вижу, кроме кучи кроличьего дерьма. Что ты задумала? Ну скажи!

- Смотри как следует, Лерой, и заткни хлебало.

Я зачерпнула горсть крохотных, кругленьких кроличьих какашек и положила их в коробку из-под изюма.

- Помнишь, у Флоренс на задней веранде хранится изюм? Беги туда и принеси горсточку, а потом возвращайся.

Лерой стартанул с места, как самосвал, его массивное тело лоснилось под полуденным солнцем. Через десять минут он был здесь, с драгоценной горстью взаправдашнего изюма. Я положила его в коробку и все хорошо перетрясла. Потом, взяв с Лероя клятву о вечном молчании, я пошла через лес на пруд Кармин, искать Эрла Стембаха. Там он и был, сидел с палкой вместо удочки, ждал, что ему рыба попадется, это  на леску-то без приманки. Эрл был совсем глупый. Он дополз до четвертого класса лишь потому, что подлизывался к учителю. Мы сейчас ходили в шестой класс, а он все не мог выучить таблицу умножения после пяти. Флоренс говорила, у Стембахов столько ребятишек, что никто из них толком не ест, и поэтому мозгам Эрла не хватает питания. А мне мало было дела до того, почему он такой глупый, я была слишком занята тем, что ненавидела его. Он все время ябедничал в школе, что я то нарушила или это нарушила. В последний раз меня послали в кабинет мисс Бивер за то, что я стащила таблетки из кладовки. Оставалась одна неделя до конца школы, а я за это чуть не вылетела из пятого класса. Эрл, может, был и дурачок, но выживать уже научился, причем за мой счет, подлюга.

Эрл услышал, как мы подходим, и поднял глаза. Его чуть не перекосило, ведь он же подумал, что я собираюсь его лупить. А я только улыбнулась и сказала:

- Привет, Эрл, поймал что-нибудь?

- Нет, но пять минут назад у меня мощно потянуло. Видно, там тунец был, такой здоровый.

- Да ну? Ты, видно, рыбак что надо.

Эрл хихикнул, и его левый глаз дернулся. Он никак не мог понять, в чем дело.

- Эрл, я вот тут подумала, что хватит нам друг друга доводить. Ты ведь знаешь, что я ненавижу, когда ты на меня стучишь, а я знаю, что ты ненавидишь, когда я на тебя злюсь и луплю тебя по дороге из школы. Может, пойдем на мировую и станем дружить? Я не буду тебя бить, если ты не будешь про меня ябедничать, когда мы вернемся в школу.

- Молли, да конечно же! Я хотел бы с тобой дружить, и я на целой пачке Библий поклянусь, что не буду про тебя рассказывать.

- Ну вот и ладно. А я тебе принесла подарок, чтобы скрепить сделку. Только что купила у мисс Хершенер. Я же знаю, как ты любишь изюм.

- Вот спасибо!

Эрл поймал коробку с изюмом, оторвал остатки крышки, разинул рот, перевернул коробку прямо над ним и высыпал половину содержимого одним движением. Лерой начал смеяться. Я схватила его за левое плечо и ущипнула так, что апельсин мог бы треснуть.

- Заткнись, а то надеру тебе задницу, - прошипела я.

- Ладно, Молли, я уже не смеюсь!

- О чем это вы говорите?

- Да о том, как ты быстро ешь, Эрл. Мы в жизни не видели, чтобы кто-то так быстро ел. Ты, наверно, самый быстрый едок во всем округе Йорк. Я готова поспорить, что на все остальное тебе полсекунды хватит. Правда, Лерой?

- Ну да, Эрл Стембах - он умеет показать скорость. Он ест даже быстрее, чем мой старик.

Эрл от всех этих похвал весь раздулся и распушил перья.

- Да я еще быстрее могу, чем в полсекунды, вот смотрите!

Один мощный глоток, и вот уже пустая коробка из-под изюма полетела в пруд. Эрл весь сиял, чувствуя себе важной персоной.

- Эрл, ну и как тебе изюм?

- Изюм как изюм, только некоторые изюмины были мягкие и горькие.

- Мягкие? Правда, странно?

Лерой расхохотался и повалился на траву у пруда.

- Эрл, ну и дурачок ты! Ты хоть знаешь, Эрл, какой ты дурачок? Молли тебе дала полную коробку кроличьего дерьма, и в нем пару изюмин.

Лицо Эрла сморщилось, будто бы его ударили.

- Молли, это ведь неправда?

- Конечно, правда, ябеда-корябеда. Еще хоть раз на меня настучишь, я с тобой еще не то сделаю! Так что лучше оставь меня в покое, Эрл Стембах. Пусть это будет тебе уроком.

Для пущей важности я сделала угрожающий шаг к нему, но Эрл был в таком страхе, что не беспокоился ни о чем, кроме своего самочувствия.

- Я никогда больше не буду, правда-правда! Чем хочешь клянусь, до самой смерти!

- Про смерть - это ты верно сказал, парень. Держи язык за зубами - хоть слово пикнешь, что я тебя накормила кроличьим дерьмом, будет тебе и смерть. Пошли, Лерой, а он пусть тут сидит со своим дерьмом.

Мы понеслись прочь по сосновым иголкам, и Лерой так хохотал, что едва на ногах держался. Я обернулась на холме и увидела, как Эрл у края пруда исходит рвотой и слезами. Проучила, подумала я, теперь я его проучила, так ему и надо. Только почему совсем не радостно?

- Он больше к тебе не будет приставать, Молли. На этот раз ты его добила.

- Заткнись ты, Лерой. Заткнись.

Лерой остановился и посмотрел на меня с удивлением, потом пожал плечами и сказал:

- Лучше пошли домой, а то Кэрри и Мегафонша будут нас искать.

3

Лето, когда свершилась моя месть, было также летом, когда погиб урожай, и Дженнифер тоже погибла. Дженнифер - это была мама Лероя, настоящая. Она была высокая, и лицо у нее было совсем как у тех дам, которых рисуют в книжках для воскресной школы. Я звала ее тетя Дженна, хотя она не была на самом деле моей тетей, ну ведь и никто из них не был мне семьей. Гадостное было лето, и началось все с того, что Эпа пырнули ножом.

Спустя пару дней после того, как я разделалась с Эрлом, Эп, муж Дженнифер, пришел домой весь в крови. Она текла у него по лицу и скатывалась в густых, кудрявых светлых волосах на его широкой груди. Дженнифер вскрикнула, когда его увидела, а Флоренс побежала на кухню за котелком холодной воды. Несмотря на все свои недостатки, Флоренс всегда первой соображала, что нужно, когда что-нибудь случалось. Мой папа, Карл, еще не вернулся домой, так что здесь были только мы, дети, и женщины - а Эп истекал кровью, и вид у него был такой безумный, что я подумала, у него скоро мозги расплавятся. У Лероя глаза чуть на лоб не вылезли, когда он увидел своего старикана побитым. Эп даже не замечал, что мы оба там стоим и смотрим. Тед помог отцу сесть на стул, а Флоренс вернулась в комнату с тазиком, тряпками и с повелительным видом.

- Запрокинь голову, Эп, я смою тебе с лица кровь. Молли, иди в кладовку, принеси марлю и мертиолят{5}. Лерой, накачай еще воды для отца. Дженнифер, сядь, ты бледная, как привидение. А теперь, Эп, не дергайся. Будет больно, но ты не шевелись. Ничего, это не больнее, чем после первой твоей драки.

Эп сдался и позволил запрокинуть себе голову, морщась каждый раз, когда тряпка касалась его ран. Его не побили, его ударили ножом.

- Эп, - тихо сказала Дженнифер, - милый, что случилось? Ты что, опять вышел из себя?

Гнев Эпа начал уже испаряться, и он спокойно ответил:

- Да, я потерял голову, только иначе нельзя было. И я не выпил ни капли, вот клянусь, ни капельки.

Флоренс мрачно глянула на него, но продолжала работу.

- Молли, подойди к тете Дженне, пусть она покажет, как завязать бантиком липкую ленту. Только бери много, у него тут целые дыры.

Лерой на цыпочках вошел в комнату и поставил котелок с водой на клеенку.

- Пап, ты его победил, того парня, который тебя ударил? Ты победил?

- Лерой, хорошо бы ты не спрашивал об этом с такой радостью, - сказала Дженнифер. Она была старой на вид, иногда очень старой, вот как сейчас. Казалось, вся кровь отхлынула с ее лица и куда-то спряталась. Видны были морщины над верхней губой, и это выглядело странно. У нее недели через две должен был появиться еще один ребенок. Она была похожа на старушку, проглотившую зонд с метеорологической станции, а Кэрри говорила, что Дженнифер только тридцать три.

- Из-за чего подрались на этот раз? - спросила она.

- Из-за мальчишек, с этим ублюдком Лейтоном,  - от этого слова я поежилась. Ну почему, если кто-то ведет себя плохо, его называют именно ублюдком? Кровь бросилась мне в лицо, и я не смела поднять глаз от своих бантиков, чтобы никто этого не увидел. - Этот Лейтон, он пришел в лавку весь надутый, как бойцовый петух, из-за своего сына, Фила. Говорит, Фила у него приняли в Вест-Пойнт{6}; а потом смотрит на меня этак с хитрецой и спрашивает, как там мои мальцы. Ну я ему и сказал, что Тед и Лерой тоже пойдут в Вест-Пойнт. Я, в конце концов, ветеран, я Пурпурное Сердце{7}  получил, и они не откажут моим мальчишкам, когда те подрастут. Не прогонят же они сыновей тех, в кого стреляли на войне. А Лейтон так и заржал, а потом говорит, мол, родиться от дурака, которого обстреляли на войне, - это еще не значит, что можно так высоко залететь, чтобы попасть в Вест-Пойнт. Говорит, все в округе знают, что мои мальчишки тупые и задницы от локтя не отличат. Так вот, Дженна, этого я уж не мог выдержать. Я сказал ему, что это сынок его, Фил, не достоин служить в армии, что этот пупсик и писает-то сидя, после этого мы поцапались, и я его разбил в пух и прах. И тут он всаживает в меня длинный нож, ну и все, больше нечего рассказывать.

- Как это нечего? - вмешалась Флоренс. - Сюда заявятся копы, и тебя уволокут, если ты станешь ввязываться в драки, будто какое-нибудь отребье. Что с Лейтоном? Ты его, надеюсь, не убил?

- Да нет, не убил, хотя я бы выкручивал ему шею, пока у него язык бы до земли не свесился. Карл проходил мимо, когда шел домой, и нас разнял. Теперь он там, старается как-то примириться с Лейтоном. Вы же знаете Карла, он такой, что всякого угомонит. Он послал меня домой, сказал, что от меня там никакого толку.

Дженнифер подошла проверить бобы, кипящие на плите. Эп глядел в пол, уставившись на свои грязные ботинки.

- Милая, - заговорил он, - наши мальчики не глупые. Из них выйдет толк, вот увидишь. Когда я увижу, что из них выйдет толк, я буду еще больше рад, чем сегодня, когда поколотил Лейтона.

Дженнифер повернулась от кипящей воды, снова вошла в комнату, подошла и поцеловала его.

- Конечно, из них выйдет толк. Правда, по-моему, драка для них не самый хороший пример.

Робкая улыбка появилась на лице Эпа, он положил руку на ее раздувшийся живот и поцеловал ей руку.

Карл вошел в дверь и с шумом бросил свою серую рабочую шапку на вешалку. Тогда мы все закричали «ура!» Под мышкой у него был большой кусок мяса, завернутый в жирную бумагу от мясника. Золотой зуб у него во рту блестел, когда он улыбался.

- Сейчас, ребятишки, будет похлебка из ягненка. Сегодня кое-что осталось, и я принес домой. Так что прочь морковь и сельдерей, ждем похлебку!

Кэрри бочком подобралась к Карлу и зашептала ему в ухо. Он похлопал ее по плечу и сказал, что все отлично.

Я подбежала и прыгнула ему на шею.

- Папа, папа, покружи меня, пока голова не закружится!

- Ну хорошо! Второй пилот, слушай первого пилота! От винта-а-а!

Карл много работал, и его крепкое, мускулистое тело уже начинало изнашиваться до срока, не так, как у Дженнифер, но было каким-то сникшим.

Покружив меня, он подошел к Эпу и спросил его, как он себя чувствует. Эп взглянул на Карла, как мальчишки смотрят на своих отцов, хотя Карл был всего на десять лет старше.

- Ужин почти готов, ребята. Расчистите этот стол, и уберите эти чертовы тряпки подальше, - объявила Кэрри позже. Дымящийся котелок принесли на стол, и мы с Лероем спорили за место рядом с Карлом. Дженифер и Эп смотрели друг на друга через стол, а Флоренс работала языком больше, чем обычно, но на этот раз в ее голосе не было язвительности. Она хотела все сгладить. Лерой забывал таскать мясо из моей тарелки, а Кэрри смеялась всему, что ни скажет Карл. Карл говорил больше, чем я слышала от него за всю свою жизнь. Он рассказывал истории про Майка-Верняка, дородного парня, на которого он работал в мясницкой лавке, и отпускал шуточки над президентом Соединенных Штатов. Взрослые смеялись над такими шутками больше, чем над всем остальным, но я их не понимала. В школе нам говорили, что президент - самый лучший во всей стране. Я-то знала, что самый лучший во всей стране - это мой папа; только не вся страна об этом знала, вот и все. Так что, по-моему, ничего плохого не было в том, что Карл смеялся над президентом. И вообще, откуда мне было знать, что этот президент настоящий? Я же его никогда не видела, только картинки в газете, а их могли и подделать. Как можно знать, что кто-то на самом деле есть, когда никогда с ним не виделся?

Дженнифер теряла вес, вместо того, чтобы набирать, как обычно бывает, когда ждешь ребенка, но ребенок должен был появиться так скоро, что никто не обращал на это много внимания, кроме Кэрри. Когда подошло время Дженнифер отправляться в больницу на Джордж-стрит, все казалось в порядке. Она родила ребенка, его назвали Карлом, в честь моего папы, но он прожил всего два дня. Она не вернулась домой. Взрослые меньше внимания обращали на нас, чем обычно. Однажды я пришла домой, села на крыльце и стала слушать, что говорили в доме Флоренс, Кэрри и Эп. Была жаркая, липкая ночь. Лерой сидел на крыльце и плевался арбузными семечками, так что мы оба сидели и слушали.

Голос Эпа звучал так, как в какой-нибудь радиопередаче. Еще хуже, чем когда его ударили ножом.

- Кэрри, она никогда не говорила мне, что ей больно. Она ничего мне никогда не говорила. Если бы она сказала, как она себя чувствует, я бы ее к доктору повел.

Флоренс отвечала спокойно, даже сурово:

- Моя дочь Дженнифер никогда себя не ставила на первое место. Она считала, что доктора - люди слишком важные, и что бы ни творилось с ней, это из-за ребенка, поэтому скоро должно было пройти. Не вини себя, Эп. Она сделала то, что считала верным, и, Бог свидетель, даже когда мы все будем работать, мы не сможем заработать столько, чтобы ее выручить. Она об этом тоже думала.

- Я ей муж. Она должна была сказать мне. Это был мой долг.

Кэрри заговорила:

- У женщин часто бывают хворобы, о которых они мужьям не говорят. Дженнифер, она всегда о таких вещах молчала. При мне она говорила, что у нее бывают боли, но кто бы мог подумать, что у нее рак? Она этого не знала. О таком никогда не знаешь.

- Она умрет. Я знаю, она умрет. Когда все это так сразу приходит, то не выживают.

- Да, видно, не выжить ей. Все в руце Божией.

Флоренс была настроена решительно. Судьба есть судьба. Раз уж Бог решил забрать Дженнифер, значит, заберет. Кэрри подхватила:

- «Господь дает, и Господь отнимает». Не наше дело - рождение и смерть. Нам надо держаться дальше.

Лерой поглядел на меня и схватил меня за плечо.

- Молли, Молли, что это значит - у мамы рак? О чем они все говорят? Скажи мне, о чем?

- Не знаю, Лерой. Они говорят, тетя Дженна умрет,  - в горле у меня саднило, там стоял комок, и я взяла Лероя за руку и прошептала: - Ты только не показывай, что мы их слышали. Мы тут ничего не можем поделать, только не попадаться у них на пути и ждать, что будет. Может, все это ошибка, и она скоро вернется домой. Бывает же, что люди ошибаются.

Лерой заплакал, и я отвела его к бобовым зарослям, чтобы нас никто не услышал. Лерой всхлипывал:

- Я не хочу, чтобы мама умерла.

Он плакал, пока его не замутило, а потом уснул. Даже комары ему не мешали. Через некоторое время Кэрри позвала нас домой, я его подхватила и почти доволокла до дома, толстого, тяжелого, к его железной кроватке. Лерой спал в одной комнате с Тедом, а я - с Кэрри и Карлом, в своей кровати. Я бы лучше осталась с Лероем, но все говорили, что так не положено, только я никак не могла понять, почему, особенно сегодня.

- Мама, можно я останусь тут с Лероем? Только на сегодня, ну, мам, ну пожалуйста!

- Нет, ты не будешь спать тут с мальчишками. Тед уже такой большой, что у него голос ломается. Иди на свое место. Подрастешь, все сама поймешь.

Она выволокла меня, и я только в последний раз взглянула на Лероя. Глаза у него были красные, распухшие, будто он напился пьяный. Он слишком устал, чтобы спорить, и снова впал в забытье.

Наверное, он рассказал все Теду, потому что назавтра Тед был больше замкнутый, чем обычно, и у него тоже были красные глаза.

На той же неделе Дженны не стало. На похороны набилось все население Долины, и все удивлялись, как много цветов. Эп чуть не разорился на гроб. Он достал лучший из всех, какие там были, и никто не мог его отговорить. Если уж моя жена умерла, говорил он, то пусть у нее хотя бы все будет, как следует. Флоренс взяла на себя все заботы. Нас с Лероем и Тедом выгнали, пока шли приготовления, и это было только к лучшему. Все разоделись в пух и прах, чтобы почтить мертвую. Лерой надел галстук-бабочку, Тед - галстук из ленты, а папа и Эп были в длинных галстуках и пальто, правда, к брюкам по цвету они не шли, но все-таки это были пальто. Кэрри обрядила меня в кошмарное платье с кринолином, от которого везде чесалось, и лаковые кожаные туфли. Дженнифер, по крайней мере, уже не приходилось мучиться с платьем. По-моему, мне было хуже, чем покойнице. Служба все тянулась и тянулась, священник над гробом так и разливался, как хорошо в раю. Когда блестящий ящик опустили в землю, Флоренс стала терять сознание, охнула и закричала:

- Деточка моя!

Карл подхватил ее и удержал. Рядом с Эпом были Тед и Лерой, а он даже не двигался. Он смотрел прямо в могилу и ни слова не сказал. Лерой снова чуть не ревел, а я глядела на его выбившийся вихор, чтобы не зареветь самой и не подумали бы, что я плакса. Платье не помогало ничуть, от него одного можно было заплакать.

После того, как гроб засыпали, мы все пошли домой. Соседи и родственники приехали аж из Гаррисбурга и привезли еды. Уж не знаю, зачем, ведь никому кусок в горло не лез. Эп принимал всех со скорбным достоинством, а Флоренс - почти с удовольствием, ведь с ней все носились как с матерью усопшей, но было ей, конечно, и горестно. У Флоренс часто все так перемешивалось.

Когда стемнело, люди начали расходиться, и мы наконец остались одни. Кэрри накрыла стол, чтобы попытаться заставить нас, детей, поесть. Карл достал фруктовый хлеб и положил ломоть мне на тарелку.

- Смотри, маленькие красные кусочки - это вишни в сахаре. Попробуй, это вкусно.

- Не хочу, пап. Я не голодная.

Я повозила еду по тарелке, чтобы вид был такой, будто я что-то съела. Прошло достаточно времени, все убрали со стола, и мы пошли спать.

Прежде чем пойти к себе, я заглянула в комнату Теда и Лероя. Между их двумя кроватями на стене висел красивый и причудливый кусок шелка с гроба. Красными розами на нем было написано «Мама». Лерой был под одеялом, только его глазищи оттуда видно было. Тед сидел на кровати.

- Эй, ребята, я пришла пожелать вам доброй ночи. Этот знак тут красиво висит. Может, завтра пойдем на пруд или еще куда-нибудь? Или чем-нибудь займемся, все втроем.

Тед посмотрел на меня, совсем как старик.

- Давай. Мне сказали, завтра не надо идти на станцию «Эссо». Пойду с тобой на пруд.

Лерой ничего не сказал и снова стал плакать.

- Я хочу, чтобы мама вернулась. Они сказали, ее Бог забрал. Враки это все! Бог не делает таких злых дел, а если делает, я его не люблю. Раз он такой добрый, пусть вернет мне маму!

Так он и вопил, и Кэрри торопливо вошла в комнату, села на кровать и обняла Лероя, чтобы утешить его. Выдала ему трескучую речь насчет Бога, и что пути его неисповедимы, потому что мы всего лишь люди, а люди все тупицы по сравнению с Богом Всемогущим. Лерой уже больше не плакал. Кэрри поднялась и сказала, чтобы я шла в кровать и оставила мальчиков в покое. Лерой взглянул на меня, но я могла только сдаться, потому что она ни за что не хотела, чтобы я оставалась там. Тед свернулся в своей кровати, закрыл глаза, и выглядел так, будто бы ему было сто лет. Кэрри погасила нашу голую лампочку, и больше не слышалось ни звука.

Я недолго оставалась в кровати. Не могла я спать, думая, как там тетя Дженна под землей. Что случится, если она откроет глаза и увидит только темноту, протянет руку и нащупает шелковую обивку в гробу? Она от этого достаточно напугается, чтобы снова умереть. Кто знает точно, что мертвые не открывают глаза и не видят? Никто не знает, каково это - быть мертвым. Может, лучше бы посадили ее на стул, рядом с другими мертвецами. Правда, я видела однажды корову, более чем мертвую, и от этого в мыслях у меня стало только хуже. Неужели тетя Дженна будет теперь пахнуть, как та корова, станет черной, вонючей и полной червей? Я не могла даже подумать о таком, сразу выворачивало. Это ведь только у животных, с людьми же так не бывает? Неужели и со мной однажды будет так же? Нет уж, только не со мной. Я-то умирать не стану. Плевать, что все говорят, а я вот не буду. Еще не хватало - лежать на спине под землей, где всегда темно. Только не я. Не закрою глаза, и все. Если закрою, то могу уже и не открыть. Кэрри уже спала, поэтому я выбралась из кровати и украдкой прошла в гостиную, где на стенах были облупившиеся зеленые обои с рисунком из белых гардений. Я собиралась быстро выбраться на крыльцо и посмотреть на звезды, но не получилось, потому что Эп и Карл были в комнате, и Карл обнимал Эпа. Он обнял его обеими руками, и все время гладил его по волосам или прижимался щекой к его голове. Эп плакал, совсем как Лерой. Я не могла понять, что они говорили друг другу. Пару раз я слышала, Карл говорил Эпу, что он должен держаться, и все, что тут можно поделать, только держаться. Я боялась, что они увидят меня, когда будут вставать, и снова поспешила к себе. Никогда раньше я не видела, чтобы мужчины обнимались. Мне казалось, все, что им разрешается делать - это пожать друг другу руку или подраться. Но, если Карл обнимал Эпа, может, это и не было против правил. Насчет этого я не была уверена, поэтому решила никому про это не рассказывать. Я-то была рада, что они могут обняться. Может, все мужчины так делают, когда людей вокруг нет, чтобы никто не узнал, что вся их грубость - это так, для вида. А может, так делают, когда кто-нибудь умрет. Ничего тут нельзя было сказать наверняка, и это меня беспокоило.

На следующее утро небо было все в черных тучах, и нам пришлось целый день сидеть в доме. Дождь все лил, и трещина около кухонного стола снова открылась, поэтому Тед пришел с дощечками, чтобы ее заделать. После бури небо оставалось темным, но на горизонте появилась великолепная радуга. Мы все долго глядели на нее и молчали, потом снова зашли в дом. Эп остался на крыльце, чтобы поглядеть на радугу. Лерой хотел поспорить со мной, что я не смогу найти горшок с золотом на ее конце, а я ему сказала, что это глупый спор, потому что одной радуги достаточно.

4

Черил Шпигельгласс жила с другой стороны от леса. Ее папа продавал подержанные автомобили, и у них было больше денег, чем у всех остальных в Долине. Черил ходила в платье, даже когда это было не обязательно. За это я терпеть ее не могла, плюс она все время подлизывалась к взрослым. Кэрри ее любила, говорила, что она вылитая Ширли Темпл{8}, и почему я так не выгляжу, а шатаюсь по полям в драных штанах и грязных футболках. Черил и я были с первого класса вроде как подруги, и иногда мы играли вместе. Кэрри чуть не визжала от радости, как собака, которой бросили кость, каждый раз, когда я уходила к Шпигельглассам. Она считала, что я вращаюсь в приличном обществе, и еще надеялась, что Черил повлияет на меня к лучшему. Лерой обычно болтался рядом. Ни Лерой, ни я терпеть не могли, когда Черил возила своих кукол в колясочке, поэтому в такие кукольные дни мы держались подальше.

Однажды Черил решила поиграть в медсестру, и мы повязали салфетки на головы. Лерой был пациентом, и мы разукрасили его йодом, чтобы он был похож на раненого. Медсестрой я быть не собиралась. Если уж кем-то быть, так доктором, чтобы всеми командовать. Я сорвала с головы салфетку и сказала Черил, что я новый доктор в этом городе. Ее лицо исказилось.

- Ты не можешь быть доктором. Только мальчики бывают докторами. Пусть Лерой будет доктором.

- Шпигельгласс, балда, ведь Лерой меня тупее. Я буду доктором, потому что я умная, а девочка или нет, это неважно.

- Вот еще! По-твоему, ты можешь делать то, что мальчики, но ты будешь медсестрой, и все тут. Дело не в мозгах, мозги тут вовсе ни при чем. Важно тут, мальчик ты или девочка.

Я толкнула ее и стукнула разок. Еще эта Ширли-Темпл-Шпигельгласс будет мне указывать, могу я быть доктором или не могу! Никто мне указывать не будет. Конечно же, я не хотела стать доктором. Я собиралась стать президентом, только пока помалкивала. Но, если я захочу стать доктором, то стану, и никто мне не будет говорить, что не стану. Дальше, конечно, завертелось. Черил, хлюпая носом, побежала к маме и показала, что я разбила ей губу. Этель Шпигельгласс, мама-квочка, вылетела из дома, на котором были настоящие алюминиевые тенты, схватила меня за футболку и сообщила все, что обо мне думает, для меня довольно нелестное. Она сказала, что теперь мне целую неделю не разрешат видеться с Черил. Вот и отлично! Я не хотела видеться ни с кем, кто говорит мне, что я не могу быть доктором. Мы с Лероем отправились домой.

- Ты и правда собираешься стать доктором, Молли?

- Да нет. Я собираюсь стать кое-чем получше доктора. Если ты доктор, то приходится глядеть на кровь и на коросту, и знают про тебя только в одном месте. Меня будут везде знать. Я собираюсь прославиться.

- Прославиться как кто?

- Это секрет.

- Ну, скажи! Мне-то можно сказать, я же твой лучший друг.

- Нет. Расскажу, когда ты сможешь голосовать.

- Это когда?

- Когда тебе будет двадцать один.

- Это же десять лет! Я могу умереть. Я буду уже старый. Скажи сейчас.

- Нет. Забудь это. Кем бы я ни стала, я позабочусь, чтобы тебе перепало кое-что от этого, так что оставь меня в покое.

Лерой на этом успокоился, но не без досады.

Мы пришли домой, и Кэрри уже там с ума сходила. Каким-то образом, прежде чем мы дошли, она успела узнать, как я разбила губу Черил.

- Ах ты, дрянь большеротая! Совсем не умеешь играть прилично! Никак не научишься вести себя, как леди. Язычница ты, вот ты кто. Пришла и ударила такого милого ребенка! Как ты могла такое сделать? Как я теперь на люди покажусь? Только-только Дженна нас покинула. Нет у тебя никакого уважения! Бог свидетель, я все время тебя пыталась воспитать как следует. Но ты ведь не мой ребенок! Ты дикая, ты просто дикое животное. Папаша твой, не иначе, обезьяной был.

Лерой разинул рот. Он еще не знал про меня. Черт возьми, я убила бы Кэрри за то, что она болтает языком. Унижает меня перед этим жирдяем Лероем! Вот у кого нет уважения, так это у нее.

Она продолжала меня честить за этот проступок и еще за сотню провинностей. За это лето она уж сделает из меня леди, по ускоренной программе. Она собиралась держать меня в доме, учить, как себя вести, как стряпать, убирать и шить, и это меня напугало.

- Я могу учиться всему этому по вечерам. Не обязательно же весь день мне сидеть в доме.

- Нет уж, мисс Молли, будете сидеть в доме, вместе со мной! Больше не будет этих шатаний с твоей бандой из Долины. С этим твоим пороком я могу еще хоть что-то поделать. Дурная кровь - это дело другое.

Лерой тихо сидел за столом и теребил в руках угол скатерти. Ему все это нравилось не больше, чем мне.

- Если Молли будет сидеть дома, я тоже буду сидеть дома.

Лерой, я люблю тебя.

- Ты не будешь сидеть дома, Лерой Денман. Ты мальчик, и будешь играть на улице, как положено мальчикам. Тебе не следует всему этому учиться.

- А мне все равно. Куда Молли, туда и я. Она мой лучший друг и моя сестра, и мы будем с ней заодно.

Кэрри пыталась урезонить Лероя, но он не поддавался, и тогда она начала говорить, что с ним будет, если он начнет вести себя, как женщина. Тут старина Лерой сразу затрясся. Мол, все будут тыкать в него пальцами и смеяться. Никто не будет с ним играть, если он останется со мной, а потом его заберут в больницу и отрежут его штуку. Лерой струхнул.

- Ладно, тетя Кэрри, я не буду сидеть дома, - он поглядел на меня обреченно и виновато.

Лерой, ты мне не друг.

Кэрри спустилась в подвал, чтобы достать банки и резиновые кольца. Первым уроком должно было стать консервирование. Не успела она сойти с последней ступеньки, я подскочила к крышке подвала, захлопнула ее и заперла. Она не замечала этого, пока не собралась подниматься. Тогда она крикнула:

- Молли, Лерой, крышка захлопнулась, выпустите меня!

Лерой был напуган до смерти.

- Молли, выпусти ее, а то нас обоих побьют. Эп ремень возьмет. Выпусти ее.

- Один шаг к подвалу, Лерой Денман, и я перережу тебе глотку, - я схватила нож, чтобы слова мои были убедительнее. Лерой оказался между молотом и наковальней.

- Молли, выпусти меня из подвала!

- Не выпущу, пока ты не пообещаешь меня отпустить. Пока не пообещаешь, что я не буду сидеть дома и учиться шить.

- Ничего я тебе не стану обещать!

- Тогда сиди в этом подвале до второго пришествия.

Я вышла, таща Лероя за собой, и хлопнула дверью так, чтобы она услышала. Никого не было дома. Флоренс была на рынке в Западном Йорке, Тед на станции «Эссо», а Карл с Эпом на работе. Кроме нас с Лероем, никто не слышал, как она колотит в дверь и вопит что есть мочи. От ее криков Лерою все еще было не по себе.

- Она там умрет. Выпусти ее. Она в темноте ослепнет. Молли, пожалуйста, выпусти ее!

- Ничего она там не умрет, и не ослепнет, и я ее не выпущу.

- А что это она говорила, что ты не ее ребенок? Что ты животное?

- Она сама не знает, о чем говорит. Так, говорит наобум, и все. Плюнь ты на это.

- Но ты ведь не похожа ни на нее, ни на Карла. Ты ни на кого из нас не похожа. Может, ты и не ее. У тебя одной в Долине черные волосы и карие глаза. Может, она тебя нашла в тростниках, как Моисея.

- Заткнись, Лерой, - он напал на след, теперь все равно бы узнал, рано или поздно, раз уж Кэрри выпустила кота из мешка, и я решила ему рассказать. - Она правду говорит. Я не ее, я вообще ничья. У меня нет ни отца, ни матери настоящих, и тебе я не взаправдашняя сестра. И дом этот - не мой дом. Только это все неважно. Это ей важно, когда она на меня злится. Тогда она говорит, что я ублюдок. Но мне это совсем не важно. Все равно же мы брат с сестрой. Кровь - это то, о чем говорят старики, чтобы всех остальных помучить. Лерой, тебе ведь все равно, правда?

Лерой так и согнулся под весом этих новостей.

- Если мы не брат с сестрой, тогда кто мы с тобой? Мы ведь должны кем-то быть друг другу.

- Мы друзья, хотя можем быть и братом с сестрой, ведь мы все время вместе.

- А что значит - ублюдок? Какая разница между тобой и мной, если ты не от Кэрри и Карла?

- Это значит, что твоя мать, Дженна, была в браке с Эпом, когда ты родился, а моя мать, кто бы она ни была, не была в браке с моим отцом, кто бы он ни был. Вот это и значит.

- Черт. Молли, а что значит - быть в браке?

- Бумажка такая, вот, по-моему, и все. Некоторым даже не приходится стоять перед священником, так что ничего общего с религией в этом нет. Можно явиться в муниципалитет и записаться, как вот дядя Эп записался во флот. Потом вы слышите, как над вами говорят слова, и оба подписываете эту бумажку, и вот, вы поженились.

- А мы можем пожениться?

- Конечно, только надо быть старыми, лет хотя бы по пятнадцать или по шестнадцать.

- Это всего четыре года, Молли. Давай с тобой поженимся!

- Лерой, нам не нужно жениться. Глупо жениться, когда мы и так все время вместе. И вообще я не выйду замуж.

- Все выходят замуж и женятся. От этого никуда не денешься, все равно что от смерти.

- А я не буду.

- Ну, не знаю, Молли, ты себе готовишь тяжелую жизнь. Говоришь, что станешь доктором или прославишься. Потом говоришь, что не выйдешь замуж. Хоть что-нибудь ты должна же делать, как все? Иначе тебя никто любить не будет.

- А мне неважно, любят меня или не любят. Дураки они все, вот что я думаю. Я сама себя люблю, только это мне и важно.

- Большей глупости в жизни не слышал. Сам себя кто угодно любит. Правда, Флоренс говорит, надо научиться не так сильно любить себя, а больше любить других людей.

- С каких это пор ты слушаешь, что говорит Флоренс? Если я себя не люблю, то я и никого любить не смогу. И точка.

- Молли, ты с ума сошла. Себя каждый любит, говорю тебе.

- Да что ты говоришь, умная голова? А сам-то ты очень себя любил, когда говорил Кэрри, что пойдешь на улицу, а меня оставишь взаперти, наедине со швейной корзинкой?

Лерой покраснел от стыда. Я попала в точку. Он сменил тему, чтобы избавить себя от необходимости думать об этом дальше.

- Если ты не выйдешь замуж, то и я не женюсь. Зачем вообще люди женятся?

- Чтобы можно было трахаться.

- Что? - у Лерой даже голос сорвался.

- Трахаться.

- Молли Болт, это грязное слово.

- Грязное не грязное, а так оно и бывает.

- А ты знаешь, что это такое?

- Точно не знаю, но вроде бы надо снимать всю одежду и путаться друг с другом. Помнишь, как Флоренс бесилась, когда те две собаки спутались между собой? Вот это оно и есть, по-моему. Не знаю, почему все этого так хотят, у тех собак был вид не очень-то счастливый. Я знаю, что это такое, потому что видела грязные книжки, которые Тед прячет под матрасом. Ты бы их видел! Стошнило бы тебя, как пить дать.

- Грязные книжки?

- Ну да, Тед их читает с тех пор, как у него стал голос ломаться. Если хочешь знать, по-моему, у него и мозги так же ломаются.

- Как ты выяснила, что он их читает?

- Выследила. После того, как ты засыпаешь, он снова зажигает свет, я и поняла, что он чем-то занимается, и подглядела за ним. Он читает. А в этом доме нет больше книг, кроме Библии и наших учебников. Ясно, что он не их читает.

- Ты и правда умная, Молли, - с восхищением сказал Лерой.

- Да уж знаю.

К этому времени Кэрри перестала кричать и стучать.

- Пойдем, посмотрим, может она согласится.

Слабый всхлип послышался из подвала, когда я постучалась.

- Мама, ты теперь готова выйти? Ты пойдешь на наш уговор?

- Ладно уж. Только выпусти меня из этой дыры. Здесь жуков полно.

Я отперла крышку и открыла. Кэрри сидела на ступеньках подвала, как маленькая девочка, скрестив руки и сжавшись в комок. Она взглянула на меня с неприкрытой ненавистью и выскочила оттуда, как чертик из табакерки. Схватила меня за волосы, прежде чем я успела увернуться, и начала бить по лицу и в живот, а когда я сложилась пополам, как скребок для труб, то стукнула по спине обоими кулаками. Я уже чувствовала, как глаз заплывает. Я так старалась вывернуться, что не слышала, как она там меня называет. Лерой в панике бежал. Он ни разу не пытался броситься на нее. Если бы он дал ей пару хороших пинков, может быть, я бы и вырвалась. Но Лерой был плохим тактиком, и трусоват был к тому же.

Вечером меня послали спать без ужина. Мне это было все равно, я все равно не смогла бы его съесть. Губы у меня безобразно распухли, даже говорить было больно. Все домашние услышали от Кэрри про все мои грехи, а я сама не могла и рта открыть в свою защиту. Наверное, она думала, что устыдила меня перед всеми, но я глядела на нее с гордостью, когда ушла в спальню. Она меня не затюкает, ни в жизнь. Пускай все бесятся, а я ни капли ей не уступлю, вот ни капли. Я ворочалась в кровати, но было так больно, что спать я не могла, и поздно ночью слышала, как Кэрри и Карл поругались. Раньше я никогда не слышала, чтобы Карл повышал голос, а сейчас, наверно, весь дом его слышал.

- Кэрри, девочка своенравная и умная, надо это помнить. Она шустрее всех нас, вместе взятых. Она и читать сама научилась, в три года, и никто из нас ей не помогал. Ты должна хоть как-то уважать ее умственные способности. Она хорошая девочка, только бойкая и проказливая, вот и все.

- Да к черту все ее умственные способности! Она ведет себя не так, как положено природой. Не годится девочке все время бегать с мальчишками. Она лазает по деревьям, копается в машинах, и, хуже того, она ими командует, а они ее слушаются. Она не хочет учиться тому, что надо знать, чтобы суметь выйти замуж. Будь она какая угодно умная, женщина без мужа не проживет. Мы ведь не можем девочку послать учиться. Это о мальчиках надо беспокоиться. Им придется на жизнь зарабатывать. Слишком уж ты носишься с ее способностями.

- Молли пойдет в колледж.

- Болтай!

- Моя дочь пойдет в колледж.

- Твоя дочь, твоя дочь! Смех один. В первый раз я от тебя это слышу. Она - ублюдок от Руби Дроллингер, вот она кто. Что это еще за бзик насчет твоей дочери?

- Она моя, все равно, что я был бы ей настоящий отец, и я буду заботиться за ней.

- Настоящий отец! Что у тебя за право об этом говорить? Был бы ты настоящим отцом, у меня была бы своя дочь, не такая, как эта дикая кошка, над которой ты так трясешься. Она была бы настоящей маленькой леди, вроде Черил Шпигельгласс. Твоя дочь! Тошнит уже.

- Милая, ты расстроена. Слышала бы ты себя сейчас! Молли - твоя, все равно что она была бы твоя дочь. У ребенка должны быть родители, и ты ей мать.

- Я ей не мать! Я ей не мать! - кричала Кэрри. - Я ее не рожала. Вот Флоренс своих детей сама родила, и она говорит, это совсем другое. Она-то знает. Она говорила, мне никогда не понять, что такое быть настоящей матерью. Что ты можешь знать? Мужчины в этом не смыслят. Они ничего об этом не знают

- Мать, отец - что за разница, Кэт? Главное, что ты чувствуешь к ребенку, а рожала ты, не рожала - это тут ни при чем. Молли моя дочь, и, если это будет последнее, что я успею в жизни сделать, я позабочусь, чтобы у этой девочки был шанс, которого у нас не было. Ты хочешь, чтобы она провела жизнь, как мы - сидела тут в лесу, не могла заработать даже на новое платье и на ужин в ресторане? Хочешь, чтобы она жила, как ты - кухня да тарелки, и ни шагу за порог, разве что в кино, и то раз в месяц, если сможет себе позволить? В ребенке есть искра, Кэт, так дай ей дышать! Она отправится в большой город и станет человеком. Я вижу, в ней это есть. У нее есть мечты и амбиции, и ум у нее как бритва. Этого ребенка уже сейчас не проведешь. Гордись ей! У тебя есть дочь, которой можно гордиться.

- Ты меня уже допек. Человеком она станет! Вот только этого мне и не хватало - чтобы Молли шастала по большим городам, по таким, как Филадельфия, и думала, что она всех нас лучше. Она и так уже нос задирает. Ты ее только портишь. Вот и пойдет она в колледж и в большой город, а что ты на свете живешь, и вовсе забудет. И вся тебе будет благодарность. Ей на всех плевать, кроме себя самой, этому ребенку. Она -  дикое животное, она меня в подвале заперла. Ты-то не сидишь с ней тут весь день и не видишь ее, как я вижу. Она дикая, говорю тебе. Ну и куда она пойдет со всеми своими мозгами, если вспомнить, откуда она взялась? Мы - не те, кто ей будет нужен в этих всяких местах. Она будет нас стыдиться. Она ублюдок до мозга костей, а вся эта болтовня про твою дочь - это просто бредни.

Она с такой злобой сказала «дочь», что меня передернуло.

- Кэт, я все решил. У Молли будет шанс, нравится это тебе или нет. Она получит образование. А ты смирись с этим и не смей запирать ее в своем доме. Пусть носится хоть по всему округу, и пусть сколько угодно лупит Черил Шпигельгласс. Никогда мне эта девчонка не нравилась.

- Вот что я тебе скажу, Карл Болт. Мы с тобой в жизни не ссорились, пока этот ребенок не попал под нашу крышу. И мы никогда бы не поссорились вот так, если бы ты мне мог подарить дитя, но у тебя был сифилис, вот в чем штука. Ты ничьим отцом быть не годен. Если бы у меня был мой собственный ребенок, все было бы иначе. Все это по твоей вине, и я тебе этого не забуду.

- Я все решил, - он сказал это совсем тихо, так его задело.

- Посмотрим, - отрезала Кэрри. За ней всегда должно было остаться последнее слово, услышат его или нет.

5

Леота Б.Бисланд сидела рядом со мной в этом году в шестом классе, а Лерой сидел сзади. Леота была самой красивой девочкой из всех, кого я когда-нибудь видела. Высокая, стройная, кожа как сливки и глубокие зеленые глаза. Она была тихой и застенчивой, так что я провела почти весь шестой класс, пытаясь ее развеселить. Мисс Поттер не очень радовалась, когда я устраивала представления в первом ряду, но она была милой старушкой и только раз выставила меня в коридор. Это не сработало, потому что я все время возвращалась и плясала в дверях, когда мисс Поттер отворачивалась. А еще показывала Лерою средний палец. Как раз когда я изображала, что стреляю в птиц, мисс Поттер повернула голову от доски.

- Молли, если уж тебе так нравится устраивать представления, в этом году я дам тебе роль в рождественском спектакле.

Лерой спросил, будем ли мы ставить «Чудовище из Черной Лагуны». Все, конечно, завизжали от радости. Мисс Поттер сказала, что нет, это будет пьеса о том, как родился Иисус, а я буду Девой Марией.

Черил Шпигельгласс чуть не подпрыгнула на месте и заговорила:

- Но, мисс Поттер, Дева Мария была матерью маленького Иисуса, и она была самой лучшей женщиной на земле. Деву Марию должна играть хорошая девочка, а Молли нехорошая. Вчера она прилепила жвачку к волосам Одри.

Ясно, что Черил сама напрашивалась на роль Девы Марии. Мисс Поттер сказала, что тут важны актерские способности, а не только то, хороший ты или нет. Кроме того, может быть, если я буду играть Деву Марию, что-нибудь из ее добродетелей пристанет ко мне.

Леота была женщиной из Вифлеема, так что она тоже была в спектакле. А Черил была Иосифом. Мисс Поттер сказала, что это будет для нее интересная задача. Она также была костюмером, видимо, потому, что ее отец обеспечил бы нас костюмами. В любом случае, ее имя было дважды написано в программе большими буквами.

Лерой был волхвом, и у него была длинная борода в мелких кудряшках. Нам каждый день приходилось оставаться после школы, чтобы учить роли и репетировать. Мисс Поттер оказалась права, я так старалась, чтобы сыграть как следует, что у меня не осталось времени влипать в передряги или думать о чем-то еще, не считая Леоты. Я начала задаваться вопросом, могут ли девочки пожениться друг с другом, потому что была уверена, что хочу пожениться с Леотой и всегда смотреть в ее зеленые глаза. Но я бы могла пожениться с ней, только если не пришлось бы делать работу по дому. На этом я стояла твердо. Но, если Леота уж совсем не захотела бы этим заниматься, наверное, я смогла бы. Для Леоты я что угодно могла сделать.

Лерой стал беситься из-за того, что я так много внимания уделяю простой женщине из деревни, а не ему, волхву. Но он успокоился, когда я подарила ему перочинный ножик с голой женщиной, который стянула у Эрла Стембаха.

Рождественский спектакль был громадной постановкой. Пришли все матери, и это было так важно, что они даже бросили работу по дому. Отец Черил сидел прямо в первом ряду на почетном месте. Кэрри и Флоренс пришли подивиться на то, как я буду играть Деву Марию, и на Лероя в хламиде. Мы с Лероем были так взбудоражены, что едва могли ждать, а еще нам надо было гримироваться, мазаться красной помадой и румянами. Краситься было так забавно, что Лерой признался, ему тоже понравилось, хотя мальчикам это и не должно нравиться. Я сказала, чтобы он не волновался, потому что у него есть борода, а с бородой можно краситься, сколько хочешь, все же видят, что ты мужчина. Он счел это за разумную мысль, и мы договорились сбежать, как только вырастем, и стать знаменитыми актерами. Тогда мы все время будем ходить в красивой одежде, никогда не будем собирать колорадских жуков, а краситься будем, когда нам только заблагорассудится. Мы поклялись сегодня сыграть так чудесно, чтобы слава о нас разошлась среди тех, кто заправляет в театрах.

Черил подслушала, как мы строим планы, и ухмыльнулась:

- Можете делать все, что хотите, только все будут смотреть на меня, потому что у меня самый красивый голубой наряд во всей пьесе.

- Никто не узнает, что это ты, потому что ты играешь Иосифа, и это всех собьет с толку. Ха! - злорадствовал Лерой.

- Вот поэтому все и заметят меня, потому что нужно особенное умение, чтобы хорошо сыграть Иосифа. Да и кто заметит Деву Марию, ведь все, что она делает - это сидит у колыбели да качает младенца Иисуса. Она мало что говорит. Любая немая может сыграть Деву Марию, только и нужно, что нимб приделать к голове. А для роли Иосифа нужен настоящий талант, особенно если ты девочка.

Разговор оборвался, потому что мисс Поттер прибежала за сцену:

- Тихо, дети, занавес сейчас уже откроется. Молли, Черил, по местам!

Когда занавес поднялся, среди матерей зашуршал восхищенный шепоток. Мегафонша сказала самым громким шепотом:

- Ну разве она не милочка?

Я и вправду была милочкой. Я глядела на младенца Иисуса с самым нежным видом, что могла изобразить, и все это время моя противница, Черил, держала руку у меня на плече, щипая меня ногтями, а в другой руке держала посох. На фонографе началась запись, и стало играть «Рождество». Волхвы вошли с самым торжественным видом. Лерой принес большой ларец с золотом и вручил его мне. Я сказала:

- Спасибо тебе, о король, ибо ты пришел издалека.

И тут Черил, эта крыса, говорит:

- Да, издалека! - громко, изо всех сил. Она не должна была это говорить. Она начала говорить все, что ей в голову приходило, лишь бы звучало религиозно. Лерой задыхался в своей бороде, а я так сильно качала колыбель, что кукла-Иисус упала на пол. Я решила, что в эту игру можно сыграть вдвоем. Так что я наклонилась над куклой и проговорила самым нежным голоском:

- О, милый мой малютка, надеюсь, ты не ушибся. Давай-ка, мама тебя положит в постельку.

Лерой чуть не умер на месте, не зная, что делать, и начал что-то еще говорить, но Черил отрезала:

- Не беспокойся, Мария, дети все время выпадают из колыбели.

Этого ей, жадюге, показалось мало, и вот она продолжает, как она была плотником в чужой земле, и как мы прошли столько миль, чтобы у меня мог родиться ребенок. Она трещала без остановки. Все время, что она провела в воскресной школе, теперь для нее окупилось, потому что у нее в запасе была одна история за другой. Я не могла больше терпеть, так что вмешалась, когда она рассказывала про мытарей:

- Да заткнись ты, Иосиф, ребенка разбудишь!

Мисс Поттер за кулисами была ошарашена, и пастухи не знали, что им делать, потому что они стояли позади и ждали, чтобы войти. Как только я приказала Иосифу заткнуться, мисс Поттер выпихнула пастухов на сцену.

- Мы видели звезду издалека, - высоким голосом запел Роберт Прэтер, - и пришли, чтобы почтить новорожденного Царя.

В это время Барри Олбридж, другой пастух, описался прямо здесь, на сцене, так он боялся. Иосиф увидела свой шанс и сказала повелительным голосом:

- Ты не должен писать перед маленьким Господом Иисусом. Ступай назад в свои горы.

Это меня взбесило.

- Пускай писает, где хочет. Здесь же хлев, как-никак!

Иосиф поднялся во весь рост и начал посохом выталкивать Барри со сцены. Я соскочила со стула и вырвала посох из ее руки. Она схватила его обратно.

- А ты сядь и за ребенком смотри! Что ты за мать такая?

- Никуда я не сяду, если ты рот не закроешь!

Мы дрались и толкались, пока я не подловила ее, когда она запуталась в своем длинном голубом плаще. Она пошатнулась, я ее толкнула, и она слетела со сцены в зал. Мисс Поттер высунулась на сцену, взяла меня за руку и спокойным голосом сказала:

- Теперь, дамы и господа, давайте споем приличествующую случаю песню.

Мисс Мартин за пианино начала «Придите к Младенцу»{9}.

Черил была внизу, среди складных стульев, и ревела в три ручья. Мисс Поттер потянула меня за сцену, где я начинала петь. Я понимала, что нарвалась.

- Молли, Черил неправильно сделала, что заговорила без спроса, но ты не должна была сталкивать ее со сцены.

И она отпустила меня, даже по уху не дала. Лерой был удивлен не меньше, чем я.

- Хорошо, что она не стала беситься. Но еще погоди, тетя Кэрри и Флоренс доберутся до тебя.

Это было правдой, Кэрри чуть не лопнула от гнева, и мне пришлось оставаться дома битую неделю, и все это время надо было делать разные дела: мыть тарелки, гладить, стирать, даже стряпать. Это заставило меня бросить мысли о женитьбе на Леоте Б.Бисланд, если она не станет делать работу по дому, по крайней мере, наполовину. Теперь надо было найти способ выяснить, согласится ли на это Леота.

Всю эту неделю я думала, как попросить Леоту, чтобы мы с ней поженились. Можно было бы умереть перед ней, и это было бы моими последними словами. Если бы она сказала «да», я бы чудесным образом воскресла. Послать ей записку на цветной бумаге с белым голубком. Подъехать к ее дому на лошади Барри Олдриджа, спеть песню, как в кино, а потом она села бы со мной на лошадь, и мы бы умчались в закат. Никакой из этих способов не казался верным, так что я решила просто пойти и спросить.

На следующий понедельник после школы Лерой, Леота и я шли домой. Я дала Лерою дайм{10} и сказала, чтобы он шел к мисс Хершенер и купил мороженое. Он не возражал, ведь его брюхо всегда было для него на первом месте.

- Леота, ты думала о том, чтобы выйти замуж?

- Ну да, я выйду замуж, и у меня будет шесть детей, и я буду ходить в фартуке, как мама, только муж у меня будет красивый.

- За кого ты выйдешь?

- Еще не знаю.

- Почему бы тебе не выйти за меня? Я не то чтобы красивая, но ничего.

- Девочки не могут пожениться.

- Кто это сказал?

- Это правило.

- Ну и глупое правило. Все равно я тебе нравлюсь больше, чем все остальные, правда? А ты мне нравишься больше, чем все остальные.

- Ты мне нравишься больше всех, но я все равно думаю, что девочки не могут пожениться.

- Слушай, если мы хотим пожениться, то поженимся. Неважно, что там говорят. А потом, мы с Лероем собираемся убежать, чтобы стать знаменитыми актерами. У нас будет куча денег и одежды, и мы сможем делать все, что захотим. Никто не смеет тебе указывать, когда ты знаменитый. Ну так что, разве это не лучше, чем сидеть тут в этом фартуке?

- Да.

- Хорошо. Тогда давай поцелуемся, как в кино, и мы будем помолвлены.

Мы обняли друг друга руками и поцеловались. В животе у меня стало как-то странно.

- У тебя в животе есть что-то странное?

- Вроде того.

- Давай еще раз.

Мы поцеловались снова, и в животе у меня стало еще хуже. После этого мы с Леотой ходили туда вдвоем каждый день после школы. Почему-то мы понимали, что не стоит целоваться на виду у всех, так что мы заходили в лес и целовались до тех пор, пока не надо было идти домой. Лерой на стенку лез, потому что я больше не провожала его домой. Однажды он выследил нас в лесу и набросился на нас, как торжествующий сержант полиции.

- Ага, целуетесь! Значит, вы сюда целоваться приходите! Теперь всем про это расскажу.

- Ну и зачем тебе это, Лерой Денман? Может быть, стоит самому попробовать, прежде чем рот раскрывать? Может, ты еще сам захочешь сюда ходить после школы.

Глаза Лероя сверкнули, он явно не хотел бы упустить что-нибудь хорошее, но отрезал:

- Я не хочу с девчонками целоваться.

- Тогда целуйся с коровами. Больше тут целовать некого. Это же приятно. Ты многое теряешь.

Он начал поддаваться.

- А когда целуешься, глаза надо закрывать?

- Да. Нельзя целоваться с открытыми глазами, от этого навсегда останешься косой.

- Я не хочу закрывать глаза.

- Ну и не закрывай, дурак. Мне какое дело, что ты окосеешь? Хочешь окосеть, так это твои трудности.

- С кем я первым буду целоваться?

- Да с кем хочешь.

- Сначала с тобой, ведь я тебя лучше знаю.

Лерой, волнуясь, подошел и поцеловал меня так, как Флоренс целует на ночь.

- Лерой, так не годится. У тебя весь рот сжат в куриную гузку. Не сжимай так губы.

Леота засмеялась и потянулась к Лерою, прижала его к себе и от души поцеловала. Лерой начал кое-что улавливать.

- Посмотри на нас, - посоветовала ему Леота. Когда мы закончили поцелуй, тогда я еще раз поцеловала Лероя. Он уже стал целоваться несколько лучше, хотя все равно неуклюже.

- Как у тебя с животом?

- Есть хочется, а что?

- А ничего странного не происходит? - спросила Леота.

- Нет.

- Может, у мальчиков это по-другому, - сказала она.

После этого мы все втроем ходили туда после школы. Было неплохо, что Лерой ходит с нами, но он так и не научился целоваться как следует. Бывало, я чувствовала, что поцелуев с Леотой мне мало, но какой следующий шаг, я не знала. И пока не узнала, я остановилась на поцелуях. Мне было известно, что значит трахаться и путаться, как собаки, и такого я не хотела. Это было очень неудобно. Леота всегда что-нибудь придумывала. Однажды она легла на меня, когда мы целовались, и я поняла, что это шаг в верном направлении, пока Лерой не навалился сверху и чуть не расплющил мне грудь. Я подумала, что, может быть, надо это сделать, когда Лероя здесь не будет.

Лерой убедил меня, что не надо никому говорить, как мы целуемся и как собираемся стать знаменитыми. Он догадывался, что это очередное правило, и взрослые не дадут нам убежать, чтобы играть на сцене. И взрослые, в самом деле, не дали нам троим сбежать, хотя и не потому, что мы целовались в лесу.

Однажды гнусной февральской ночью, когда печь была включена, и все горелки работали, взрослые собрались на кухне и позвали нас. Нам сказали, что мы переезжаем во Флориду, как только кончатся занятия в школе. Там тепло круглый год, и можно собирать апельсины прямо с деревьев. Я, конечно, не верила. Круглый год тепло - такого не бывает. Это была очередная уловка, но я ничего не сказала. Кэрри уверяла, что нам понравится, ведь мы сможем купаться в океане, и работу легче найти, так что все будут в выигрыше. Потом они отправили нас всех спать. Переехать во Флориду было бы неплохо. Не обязательно им было врать, чтобы заставить меня уехать. Просто я не хотела расставаться с Леотой, вот и все.

На следующий день я все рассказала Леоте, и ей это понравилось не больше, чем мне, но мы явно ничего не могли поделать. Мы пообещали писать друг другу и до самого последнего дня ходить в лес.

Весна в этом году пришла поздно, и дороги были грязные. Кэрри и Флоренс уже обшарили весь дом, выбрасывали разный хлам, упаковывали то, что нам не нужно было на каждый день. К маю все было собрано, не считая кое-чего на кухне, той одежды, которую мы носили, и кое-какой мебели в гостиной. С каждым днем мне становилось от этого чуть хуже. А от поцелуев в лесу - еще хуже. Даже у Лероя стало щемить сердце, и он не обращал такого внимания на Леоту или на поцелуи, как я. Мне казалось, если уезжать, то надо испытать что-нибудь большее, чем поцелуи. Леота приближалась к тому же заключению. За неделю до того, как школа кончилась, она попросила меня провести с ней ночь. Она спала совсем одна, и нам не приходилось бы делить комнату с сестренкой, поэтому ее мама сказала, что я могу остаться на ночь. На этот раз все было в мою пользу. О том, чтобы попросить Лероя остаться на ночь, даже вопрос не стоял. Если Кэрри не позволяла мне спать в комнате Лероя, ясно, что никто не позволил бы Лерою провести ночь у Леоты. Лерою было все равно. Спать для него и значило - спать.

Я взяла зубную щетку, пижаму и расческу в бумажном пакете и пошла по дороге к Бисландам. Дом их можно было видеть издалека, потому что на нем была антенна. Мы сидели и смотрели шоу Мильтона Берле{11}. Ему в лицо швыряли торты, и все думали, что это очень смешно. Я не думала, что это так уж смешно. Лучше бы они их съели, чем друг в друга швыряться. Если уж они сошли с ума, то лучше бы начистили друг другу рожи. Здесь не было никакого смысла, но смотреть было забавно. Мне было все равно, раз уж Мильтон Берле лучше не умел.

После шоу мы пошли в кровать и укрылись простынями. Мама Леоты закрыла дверь и потушила свет, потому что они все еще смотрели телевизор. Это нам было в самый раз. Как только дверь закрылась, мы начали целоваться. Мы целовались, наверное, часами, но я не могла бы сказать точно, потому что не думала ни о чем, кроме поцелуев. Мы услышали, как ее родители выключили телевизор и отправились в постель. Тогда Леота решила попробовать так, чтобы мы лежали друг на друге. Мы так и сделали, только в животе у меня было ужасное чувство.

- Молли, давай снимем пижамы и сделаем так же.

- Хорошо, только надо не забыть их надеть до утра.

Без пижам было куда лучше. Я чувствовала ее прохладную кожу всем телом. Это и правда было намного лучше. Леота начала меня целовать открытым ртом. Теперь мой желудок чуть не выскочил на пол. Здорово, меня найдут мертвой в доме Бислендов, с желудком, вывалившимся изо рта.

- Леота, у меня в животе еще сильнее болит, но это даже приятно.

- У меня тоже.

Мы продолжали. Если уж умирать от боли в животе, то мы решили умереть вместе. Она стала меня везде трогать, и я вправду чуть не умерла. Леота была смелой. Она нигде не боялась трогать, и, неизвестно откуда, она знала, что должно быть потом. И я тоже скоро узнала.

На следующее утро мы пошли в школу, как две обычные шестиклассницы. Я засыпала на переменах. Лерой тыкал меня под ребра и ухмылялся. Леота сонными глазами глядела на меня, и у меня опять все внутри болело. Мы не могли переехать во Флориду, просто не могли.

Но мы переехали. Леота пришла к нам, когда мы загружали старый грузовик «додж» и «паккард» сорокового года. Мы с ней держались рядом, пока Кэрри не упаковала последнее и не позвала меня в машину. Я обхватила ее руками за шею и поцеловала, потом побежала к машине. Мы несколько раз писали друг другу, потом перестали. Я не видела Леоту до 1968 года.

Часть вторая

6

Наш потрепанный караван держался вдоль побережья, пока мы медленно двигались по равнинам Юга. Карл и Эп свернули в сторону, чтобы отвезти нас, детей, в Ричмонд, и там мы увидели чучело морского котика, который явился поплавать в этих местах в девятнадцатом веке. Там было еще чучело индейца, но от него меня чуть не вырвало. Лерою, Теду и мне больше всего понравилась военная форма времен Гражданской войны. У конфедератов была самая красивая, потому что у них была золотая тесьма по всем манжетам. Лерой признался, что, если не станет знаменитым актером, то станет солдатом, чтобы носить золотую тесьму на манжетах. Я сказала - ладно, но тогда нельзя будет мазаться помадой и придется выполнять приказы.

Путешествие все тянулось, и мы чуть с ума не посходили в этой машине, как куры в курятнике. Кэрри придумала игру с номерами машин, это нас спасало. Выигрывал тот, кто первым наберет сто очков. Номера со штатом, через который мы проезжали, стоили одно очко. Каждый штат к югу от этого штата - два очка. Северные штаты стоили пять очков, а Средний Запад - два очка. Западные штаты стоили двадцать очков, а Калифорния - тридцать. Я знала, что мы никогда не увидим калифорнийский номер, ведь там живут одни кинозвезды, а им незачем разъезжать по этим пустошам.

Однажды в Афинах, штат Джорджия, мы остановились, чтобы поесть и умыться. Лерой, Тед и я выскочили из машины и просочились в дрянную кафешку, пропахшую жиром за годы. Я пронеслась мимо двери, в которую вошли мальчики, и пошла в следующую. Кэрри схватила меня за руку, когда я выходила.

- Мозгов у тебя нету? Еще раз так сделаешь, и я тебя отлуплю, слышишь? Это умывальня для цветных, туда нельзя ходить.

Я не собиралась спорить с ней перед чужими, но, когда мы вернулись в машину, я спросила Карла, что все это значит. Кэрри обернулась к нему:

- Видишь, она меня не слушается. Пусть тебя послушает.

- На Юге кое-что не так, как в Йорке. Здесь белые и цветные не общаются друг с другом, и ты не должна водиться с этими людьми, хотя надо быть вежливой, если когда-нибудь с кем-то из них придется говорить. Твоя мама хотела избавить тебя от проблем.

- Папа, здесь нет никакой разницы с тем, что дома, в Йорке. Просто там не пишут на дверях умывальни «Для цветных», и все.

- Языкастая ты больно. Закрой свой рот, - пригрозила Кэрри.

- Нет, не закрою. Нет никакой разницы, только эти таблички. Я не буду сидеть тут и притворяться, что какая-то разница есть, если ее нету. - Лерой дернул меня за рукав, опасаясь драки. Я пихнула его. - Пап, ну почему я должна заткнуться?

- Ты в целом права, детка, но здесь люди больше дергаются насчет цветных, чем на севере. В остальном ты права. Я тоже не вижу никакой разницы.

Кэрри сказала, что мы оба чокнутые, и мрачно уставилась в окно.

- Я ведь не знаю, чья я на самом деле, может, я тоже из цветных. Может, как раз мне и надо ходить в такие умывальни.

- Господи Боже! - взорвалась Кэрри. - Мало тебе забот, теперь хочешь еще и негритоской быть.

Карл рассмеялся, солнце вспыхнуло на его золотом зубе и отразилось в окне.

- Поглядим еще, Молли. Никто не знает, кто ты такая. Беспородная ты, вот и все.

- У нее кожа темнее, чем у всех нас, дядя Карл, - пискнул Лерой. - У нее глаза карие, ни у кого из нас таких нет.

- У многих бывают карие глаза и оливковый цвет лица; у итальянцев и испанцев, например.

- Эй, Молли, а может, ты из макаронников? - предположил Лерой.

- Какая мне к черту разница? И я не стану шарахаться от людей, если они выглядят не так, как я.

Кэрри в ярости обернулась и бросила:

- Если я хоть раз увижу, что ты водишься с кем-нибудь не таким, я тебе шею сверну, соплячка. Только попробуй, увидишь, что с тобой будет.

- Кэт, дети таких вещей не понимают. Не надо так расстраиваться. Молли, твоя мама пытается спасти тебя от неприятностей. Не трогай ее.

Когда мы добрались до Флориды, все мы были взволнованы, но долго это не длилось. Ехали мы, ехали, и все еще была Флорида. Флоренс сказала, что мы едем по западному побережью к его южному краю, потому что там вся работа и все деньги. Наконец мы подъехали к Форт-Лодердейлу. Карл сказал, в Майами полно евреев, поэтому он сначала попробует здесь. Я не могла поверить, что есть целый город, где люди разгуливают, запустив руки в штаны, но не стала спрашивать. Форт-Лодердейл был покрыт каналами и пальмами, и всем он очень понравился. На той же неделе Карл нашел работу в лавке мясника на северо-востоке города. Эп через неделю нашел работу по установке жалюзи на окнах, но компания потребовала, чтобы он переехал на Западный Палм-Бич. Он согласился, поэтому Лерой, Тед и Эп переехали в Локсахачи и жили в трейлере. Он был похож на толстую серебристую личинку, которая примостилась среди четырех акров кустарника. У нас не было трейлера, но был дом, рядом с железной дорогой на восточном побережье Флориды и позади завода электрических батарей, откуда постоянно шел шум. Этого шума не было слышно, только если проходил поезд.

Каждое воскресенье мы отправлялись в Локсахачи, или Лерой, Тед и Эп приходили повидаться с нами. Лерой получил винтовку 22 калибра и считал, что он самый-самый. Тед после школы работал на другой заправке, а я в основном слонялась по Холидей Парк, потому что больше было нечего делать, а Кэрри не позволяла мне завести винтовку.

В сентябре я пошла в Среднюю школу флота и воздушных сил, наспех собранную в флотских бараках, оставшихся от второй мировой войны. Учителя были тоже из того, что осталось, и мне было скучно до жути. Пока что я держалась особняком, чтобы разглядеть, кто есть кто, прежде чем завести друзей. В школе было приличное число детей из богатых семей. Можно было сказать это по их одежде и по разговору. Я достаточно узнала из уроков английского к тому времени, чтобы знать, что у них правильная речь. Они держались подальше от простых ребят. Я ни с кем не водилась. Я знала, что не из богатых, но я же не ходила с пластиковыми прищепками на воротнике, как девчонки из простых. Мальчишки были еще хуже, у них были длинные сальные волосы и джинсовые куртки, на которых были нарисованы затекшие кровью глаза. Бедовые ребята, они носили эти куртки и черные мотоциклетные ботинки, и грязно сквернословили, когда сходились вместе.

В Долине мы все были одинаковые. Может быть, Черил Шпигельгласс была чуть побогаче, но пропасть не казалась такой глубокой. Здесь между двумя лагерями была проведена четкая черта, и я была уверена, что не хочу быть по одну сторону с неряшливыми ребятами, которые глазели на меня и вели грязные разговоры. Но денег у меня не было. Весь седьмой класс я раздумывала, как вести себя в этой новой ситуации, но мне удалось все рассчитать.

Для начала, у меня были хорошие оценки, а они были важны. Без хороших оценок нельзя было поступить в колледж. Даже в младших классах средней школы ребята из богатых говорили о колледже. Если я получала бы хорошие оценки, я могла бы получить аттестат и тоже пошла бы. Еще мне пришлось разучиться говорить так, как говорили дома. Я могла считать, что неправильная речь – мой единственный недостаток, но быстро выучилась говорить по-другому. Потом была проблема с одеждой. Я не могла себе позволить много хороших вещей. На следующую осень, когда Кэрри повела меня в магазин Лернера покупать одежду, я сказала, что мне не нужны блузки по два доллара. Как ни странно, она не стала сходить с ума. На самом деле ей, видно, было приятно, что я стала интересоваться своей внешностью. Это давало ей надежду на мою женственность. Она согласилась купить мне несколько хороших вещей из более дорогого магазина. Ребята в школе, наверное, замечали, что я долго ношу одни и те же вещи, но, по крайней мере, это были хорошие вещи. И я знала, что не смогу добиться признания, устраивая дома вечеринки. Что бы мы там делали, танцевали под шум с завода? И вовсе мне не хотелось тащить этих задавак домой. Я решила стать самым веселым человеком во всей школе. Того, кто умеет рассмешить, поневоле полюбят. Я даже учителей смешила. Это действовало.

К этому времени, к концу восьмого класса, мы с Лероем стали понимать, что не сможем вместе убежать и стать знаменитыми актерами. Однажды в воскресенье, когда иксора{12} была в расцвете, и все вокруг было ярко-красным, мы отправились в Локсахачи. Мы с Лероем сидели на канале у Старой Дороги вдоль линии электропередач и рыбачили. Лерой больше не был таким толстым. Он отрастил волосы, так, что они спускались кудряшками по его джинсовой куртке с красными глазами.

- Слушай, а это правда, что ты на этот год собираешься провалиться?

- Ну да. Старик хочет меня выдрать ремнем, но мне плевать. Школа - это глупо. Ничему меня там не научат. Я хочу сделать деньги и купить себе мотоцикл, «бонвиль-триумф», как у Крэга.

- Я тоже, и выкрашу его в цвет карамельного яблока.

- Ты не сможешь. У девчонок не бывает мотоциклов.

- Пошел ты к черту, Лерой. Если я захочу, то хоть танк куплю, и наподдам всякому, кто будет мне говорить, что я этого не могу.

Лерой поднял свою приглаженную голову и взглянул на меня.

- Знаешь, я думаю, ты какая-то не такая.

- Ну и что, если так? Я только не уверена, что ты имеешь в виду.

- Я имею в виду, что ты не ведешь себя, как положено природой, вот что. Тебе уже пора заботиться о прическе и делать все, что полагается делать девочкам.

- С каких это пор ты мне указываешь, что мне делать, жирная задница? Я еще в состоянии положить тебя на лопатки. - Лерой отступил на несколько шагов, понимая, что это правда, а он был не любитель драться, особенно рядом с зарослями колючек. - И какой тебе интерес, чтобы я была леди?

- Да не знаю. Ты мне нравишься, какая есть, но я ничего не понимаю. Если ты будешь делать все, что тебе захочется, гонять на мотоцикле, тогда я что должен делать? В смысле, как я должен себя вести, если ты ведешь себя так же?

- Тебе-то что за дело, как я себя веду? Делай то, что хочешь, и я буду делать то, что хочу.

- Может, я и не знаю, чего я хочу, - его голос дрогнул. - А потом, я же трусоват, а ты нет. С тебя и вправду станется выехать на ярко-алом «триумфе», а если на тебя будут все пялиться, показать им средний палец. А я не хочу, чтобы со мной разделались, - Лерой вдруг заплакал. Я притянула его поближе, и мы сидели на берегу канала, который вонял под полуденным солнцем.

- Слушай, в чем дело? Тебе плакать пристало не больше, чем мне - стричь волосы и ездить на мотоцикле. Расскажи мне все. Ты же знаешь, я никому не скажу.

- Я совсем запутался. Во-первых, ребята в школе. Они все грубые, а если я не буду вести себя грубо, они меня излупят и выставят на смех перед всей школой. Я должен курить, ругаться и копаться в машинах. Копаться в машинах я люблю, но курить и ругаться мне не нравится, понимаешь? А все равно надо. Если так не делать, будут говорить, что ты не такой.

- В смысле, правда не такой? Такой, который член сосет?

- Ну да, и есть тут один ублюдок, то есть, извини, один бедолага, Джоэль Сентерс. Он тощий, высокий, и ему нравится учиться в школе. Он каждый день делает уроки и больше всего любит английский. Английский! Ты бы посмотрела, что с ним творят. Со мной так не делают.

- Какая разница, что эти тупицы думают? Пока что ты можешь с ними водиться, а как только мы выберемся из школы, тогда ноги в руки, и в большой город. Тогда мы сможем делать все, что захотим. Всего четыре года осталось.

- Это все равно что сто лет. Мне надо думать о том, как мне сейчас быть и как себя держать. Да я так учусь, что и не выберусь из школы через четыре года. Наверняка еще несколько раз провалюсь.

- Ну, подождем, пока я закончу, тогда уедем. Ничего в этом невозможного нет.

- Нет, есть. Ты же не такая, как я. У тебя хорошие оценки, и ты знаешь, как себя вести со всякими людьми, которые на нас не похожи. Я так не умею.

- Можешь научиться. Ты же не слепой, не глухой и не немой.

- Тогда все точно скажут, что я не такой.

- Лерой, что-то ты очень уж дергаешься насчет таких и не таких. Сначала мне говоришь, что я не такая, потом трясешься, что тебя будут считать не таким. На вид ты такой, как все. О чем тебе волноваться?

- А ты поклянись, что никому не скажешь. Обещаешь?

- Да.

- Так вот, пару недель назад я был у Джека на заправке «Гольф», где Тед работает, знаешь? Там ходит такой Крэйг, ему лет двадцать пять или вроде того, и он качается, ты бы видела, какие у него мускулы. И у него самый большой и классный «триумф» во всем округе Палм-Бич. Он меня все время берет покататься. Мне кажется, он не похож на ненормального. Такие мускулы, и такой бас. Мы с ним вроде как дружим. Ребята в школе жутко завидуют, когда видят меня на этом мотоцикле, понимаешь? Прямо с ума сходят. Так вот, раз вечером мы пошли выпить, я не напился, просто мне стало хорошо. Мы были рядом с Белл Блейд, там, где кусты, и вот Крейг мне положил руку между ног. Я чуть не помер со страха, но это было классно. Он мне отсосал, и это было здорово, просто здорово. Теперь я боюсь. Правда, боюсь. Может, я не такой. Черт, если старик узнает, и Тед, они же меня убьют.

- Ты кому-нибудь рассказал, кроме меня?

- Думаешь, я с ума сошел? Я одной тебе на свете могу рассказать, потому что я думаю, ты такая же. Я помню, как мы все целовались со старушкой Леотой Б.Бисланд.

- Ты виделся потом с Крейгом?

- Я не ходил на станцию пару дней после этого. Не мог ему в лицо смотреть. Тогда он приехал по дороге к трейлеру, когда я уже пришел из школы, и никого не было дома, мы поговорили, и он сказал мне, чтобы я не беспокоился. Он никому не скажет, а то его посадят в тюрьму за совращение малолетних. Потом он сказал, что любит меня, и попробовал меня поцеловать. Я, может, и ненормальный, но с мужчиной целоваться не стану. Но я дал ему снова отсосать. Черт, я не знаю, что теперь делать.

- Если тебе хорошо, то продолжай дальше. Умей концы хоронить, вот и все. И вообще, Лерой, кому какое дело, чем ты занимаешься?

- Ну да, я тоже так думаю. Я только боюсь, кто-нибудь пронюхает, и Крейга бросят в тюрьму, а меня забьют до смерти. Ребята в школе всегда таких лупят. Мне не очень хочется, чтобы меня отметелили.

- Лерой, а ты трахался с девчонками?

- Ну да, я однажды ночью трахался с белобрысой проституткой в гостинице «Синяя собака». С ней все попробовали. Я не думаю, что это было так же здорово. В смысле, это было ничего, но не так здорово. А ты трахаешься?

- Нет, это для девчонок труднее. Если это сделаю, то все потеряю, понимаешь? Кэрри и Флоренс пошлют меня в монастырскую школу, плюс вся чертова школа меня затюкает. Но я сделаю это втихомолку, как только подвернется случай. Знаешь, на самом деле проблема в том, чтобы парень держал рот на замке. Они сначала трахают девчонку, а потом хвастаются перед всем миром. Мне надо найти парня, чтобы у него язык был урезан, или что-то вроде того.

- Ты не боишься, что забеременеешь?

- Нет, я же не дура.

- Ты думаешь, что я ненормальный?

- Я думаю, что ты Лерой Денман, вот что я думаю. Мне по хрену, что ты делаешь, ты все равно Лерой. Может, это и клево, что ты Крейгу нравишься, и он катает тебя на своей машине. Он вроде бы ничего. И это, кажется, лучше, чем возиться с какой-нибудь усталой шлюхой, которую не колышет, жив ты или помер. Знаешь, Лерой, ему вроде хотя бы не плевать на тебя. Это ведь идет в счет, правда?

- Ну да, но это мне как-то странно. Иногда, когда я слышу песни по радио, я думаю, что так я чувствую про Крейга. Это меня еще больше пугает, чем когда я дал ему отсосать. Господи, что если я в него влюбился? Ты когда-нибудь кого-то любила?

- Наверное, Леоту, но это было давно.

- Я же говорил тебе, что ты не такая.

- Черт! Для чего тебе надо на все ярлыки навешивать? Если будешь этим увлекаться,  получишь по зубам.

- Это так и есть. Немного найдешь людей, которые думают, как ты, поэтому готовься услышать, как тебя будут обзывать, если ты будешь с ними говорить, как сейчас со мной.

- Вот я сама это и выясню, потому что молчать я не собираюсь. - Лерой выглядел не лучше, чем когда мы завели этот разговор. Он вертел в руках удочку. - Ты что-нибудь еще хочешь сказать?

- Нет.

- Тогда с чего ты дерганый такой, господи боже?

Он поерзал на месте и пробормотал:

- Ты ведь сказала, что сделаешь это, если никто не расскажет? Ты мне нравишься больше, чем всякая другая девочка, которую я знал, и я бы хотел проверить, понимаешь? Я не буду рассказывать, правда, не буду, если ты сделаешь это со мной. Ну, пожалуйста!

Мысль об этом не была потрясением, просто я никогда не думала о том, чтобы заняться этим с Лероем.

- Но, Лерой, у меня вроде нет к тебе... кхм... романтических чувств.

- Это неважно. Мы лучшие друзья, и это лучше, чем вся эта дребедень.

- И как мы это сделаем и не попадемся?

- А мы пойдем в сарай на задворках. Там только Тед бывает, а он на работе. Пойдем.

- Ну ладно, наверное, будет не так уж плохо.

Мы пробрались вдоль дальней стороны трейлера и зашли в пальмовые заросли к сараю. На полу лежал старый двуспальный матрас, из которого наполовину вылезла набивка. Мы проверили, нет ли в нем змей и жуков. И тут Лерой вынимает свою штуку и прыгает на меня.

- Лерой, ты болван! А не хочешь ли раздеться?

- Я так никогда не делал.

- А я не буду трахаться, пока все с себя не снимешь. Я хочу видеть, что я получаю.

- Ладно, ладно, уже снимаю.

Он возился со своими носками, путался в штанах и в целом долго провозился. Я все стащила с себя за две секунды.

- Молли, я никогда раньше не видел девчонку без одежды, только на грязных картинках. Ты здорово выглядишь. Прямо видно все мускулы у тебя на животе. У тебя пресс лучше моего. Зато сиськи не очень большие.

- Тогда купи пару резиновых и с ними играйся.

- Да это неважно, - сказал он, возясь с молнией. - Я все равно думаю, что большие сиськи - это безобразно, но все парни от них тащатся. Поможешь мне с молнией?

Повозившись, я сняла с него джинсы. Он никак не хотел снимать трусы, поэтому я протянула руки и стащила их одним рывком. Лерой взвизгнул.

- Хватит этих глупостей и давай-ка, вперед.

Он устроился рядом со мной и несколько минут просто лежал. Потом одарил меня слюнявым поцелуем, он так и не научился целоваться как следует, но, по крайней мере, старался. После этого он залез на меня и приготовился исполнить свой номер.

- Лерой, мы должны еще подождать. Один поцелуй - это еще не все.

- По-моему, ты говорила, что еще не трахалась, так с чего ты мне указываешь, что делать? Я хотя бы делал это раньше.

Я не считала нужным рассказывать ему о Леоте, так что сказала:

- Ну ладно, делай как знаешь.

Лерой пыхтел и задыхался. Во всех книжках говорилось, что в первый раз должно быть больно, но совсем не было больно. На самом деле, чувствовать там Лероя было даже приятно, но это было не так, как с Леотой, даже если помнить, что с Леотой было тысячу лет назад. Если я закрывала глаза, то могла все еще представить, как ее губы трогают мои губы. Даже сейчас от этого меня пробирала дрожь.

Лерой скатился с меня, торжествуя.

- Это было куда лучше, чем с той шлюхой.

Я приподнялась на локте и взглянула на Лероя, щеки его раскраснелись, едва выраженные мускулы ходили у него на спине. Что ж, Лерой, подумала я, может, это было и лучше, чем с той шлюхой, но Леоте ты в подметки не годишься. Ну да, может, я и не такая. Но почему люди так расстраиваются из-за того, что так приятно? То, что я не такая, никому не мешает, почему это должно быть так ужасно? Чушь какая-то. Но я не собиралась судить по одному разу с Лероем. Надо попробовать намного больше, и, может, у меня побывает двадцать-тридцать мужчин и двадцать-тридцать женщин, а потом буду решать. Интересно, смогу я затащить в постель двадцать человек? Ну ладно, все равно это неважно.

- Вот уж обрадовал! Оказывается, я лучше, чем потасканная проститутка, - рассмеялась я и повалила Лероя обратно на матрас. Он подумал, что я собралась его бить, и стал ныть.

- Заткнись ты, дурак, я тебя бить не буду, - я поцеловала его и ухватила его за штуку. Он был в полном шоке.

- Тебе нельзя так делать!

- Что значит - нельзя?

- Мужчинам и женщинам надо закрывать глаза и трахаться. А хватать меня тебе не полагается.

- Чудной же ты! Свихнулся на каких-то придуманных правилах. Я могу делать все, что захочу. Хочу с тобой играться и буду. Так что ложись и заткнись. Это же вроде как приятно, - он начал возражать, но я замахнулась на него, и он лежал покорно, как ягненок.

Солнце садилось над равнинами, полными колючек, ящериц и тараканов, когда мы пошли обратно в трейлер.

- Ты ничего не расскажешь, Молли? Ты обещала.

- Ни слова. У тебя же все равно кое-что есть на меня, зачем тебе дергаться? Я все потеряю, если на тебя стукну. Так что не бойся. Когда-нибудь мы это еще раз сделаем. А о Крейге тоже не волнуйся. Слышишь меня, Лерой? Просто делай то, что тебе, черт подери, приятно.

Лерой благодарно поглядел на меня и обнял. Мы вернулись в трейлер к ужину. Флоренс суетилась вокруг в своем фартуке и ставила еду на маленький столик. Под фасоль она спросила:

- Вы все это время были вдвоем на канале? Что-нибудь поймали?

- Пару рыбешек, да каких-то не таких, - сказала я.

Лерой поперхнулся крылышком цыпленка, а Флоренс спросила, налить ли нам еще молока.

7

Ясное дело, Лерой провалил экзамены и за восьмой класс, ему пришлось летом заниматься в школе, но потом он и девятый класс провалил, целых два раза. Мы все меньше и меньше виделись друг с другом за эти три года, потому что у меня было столько общественных дел, что часто приходилось ими заниматься и по воскресеньям. Это было и к лучшему, потому что Лерой становился все больше и больше похожим на всякого простого парня. Дошло до того, что он считал меня своей собственностью, просто потому что мы время от времени этим занимаемся. Последний удар был, когда он купил темно-бордовый «бонвиль-триумф» с блестящими металлическими пластинками, и я научилась водить его лучше, чем он. Он злился и говорил мне, что я и вправду лесби, и почему бы мне не побриться налысо. Крейг уехал из округа Палм-Бич в прошлом году, и Лерой божился, что больше у него ничего такого не бывало, так что он самый порядочный гетеросексуал. Это еще ничего, но у него была подружка в школе, и они все время этим занимались, так что он стал невыносим. Я сказала ему, что он дубина, плюс его оценки совсем сползли, так что лучше бы он вернул мотоцикл в магазин. У него чуть челюсть не выпала, а я развернулась и ушла.

Не считая того, что Лерой вел себя как болван, все было отлично. Меня пригласили сразу в три клуба - «Молодежный», «Якорь» и «Синавик». По-моему, я и вправду была гвоздем сезона. Я выбрала «Якорь», потому что там были две мои лучших подруги, Кэролин Симпсон и Конни Пен. К тому же «Якорь» был связан с клубом «Колесо», и я ходила с Кларком Пфейффером, вице-президентом «Колеса». Это в то время было высшим достижением.

Кэролин была местной Крошкой Два Башмачка{13}. Девяносто процентов времени меня от нее тошнило, но она любила кино так же, как я, и мы вдвоем смотрели в городе каждый фильм, а потом разбирали его, сцену за сценой. Я начала подумывать о том, чтобы стать великим режиссером, хотя до сих пор не могла забросить мысль о том, чтобы стать президентом. У Кэролин были темно-синие глаза, черные волосы, и ростом она была около пяти футов восьми дюймов. Она смеялась всему, что я говорила, но так все делали. В глубине души она все еще была школьным капелланом, так что я мало что могла поделать с Кэролин. А еще она была в группе поддержки, и вечно тренировалась за гимнастическим залом, стараясь говорить низким голосом. Флотско-Воздушная школа Форт-Лодердейла гордилась тем, какие басы у ее группы поддержки. Я думаю, они кололись андрогенами, чтобы удлинить свои голосовые связки. Когда они кричали все разом, их голоса могли разогнать тысячи противников по ту сторону трибун.

Конни Пен - это было совсем другое дело. Немного массивная, как будто занималась баттерфляем, Конни бросалась в глаза своим крупным телом, но она не любила двигаться; последнее, чем бы она занялась - это командное плавание. Она просто слишком много ела. Глаза у нее были карие, ясные и теплые, и волосы к ним шли, но лучшей чертой в Конни была ее непочтительность. Мы были созданы друг для друга, хотя физически меня привлекала Кэролин, а Конни была более чем гетеросексуальна. Она говорила об этом все время, как будто у нее язык был с моторчиком.

Мы все втроем ходили на курсы латыни, и в младших классах пристроились переводить «Энеиду». Эней - это одномерная скука. Мы никак не могли понять, как Вергилию удалось это опубликовать, и занудство главного героя побуждало нас расцвечивать унылые дни в латинском классе. Учительница, мисс Рёбек, только добавляла нам энергии. Мисс Рёбек была из Джорджии, и латынь у нее была из Джорджии, скорее «алё, а я кто есть?», чем alea jacta est{14}. Мы слышали от старших, переживших «Энеиду», что мисс Рёбек разражалась слезами, когда мы доходили до того момента, где Эней бросает Дидону. Конни, разумеется, звала ее Дилдоной. Так что однажды мы с Конни решили покончить с латынью до завершения школы. Мы пронесли в носовых платках по луковице. Голос мисс Рёбек начал дрожать, когда Дидона выглянула из окна и увидела уходящих троянцев. Потом, когда с подачи Вергилия Дидона стала наваливать свой самоубийственный костер, мисс Рёбек включила свой фонтан. Весь класс очень старался не поднимать глаза от текстов и переводов, так они были смущены, но мы с Конни тоже зашмыгали носами, и слезы показались у нас на щеках. Кэролин с удивлением посмотрела на нас, и я показала ей луковицу. Ее пресвитерианская мораль была уязвлена, но она не могла подавить смех. Скоро весь класс бился в истерике, что только оттеняло наше горе над мольбами карфагенской царицы. Мисс Рёбек посмотрела на нас с бесконечной нежностью и сказала своим громоподобным голосом:

- Дети, большинство из вас ужасающе, ужасающе бесчувственны. Вам не понять ни великой литературы, ни великой трагедии. - Она отпустила всех и оставила в классе нас с Конни. - Вы, девочки, по-настоящему изучаете классику.

Она похлопала нас по спине со слезами на глазах и вывела из класса. Мы с Конни после этого стали неразлучны. Мы замышляли один план за другим, и скоре вся школа, две тысячи душ, стали ловить каждый наш поступок, слово или взгляд. Ощущение власти было ошеломляющим.

Нашим высшим достижением было то, что мы пришли в школу поздно ночью (мы обе были в студенческом совете, и у нас были ключи от всего) и положили более чем дохлую рыбину в огромный вентилятор в учебном коридоре. Пока уборщики все чистили, уроки отменили на целый день. Потом комнаты около главного коридора неделями сохраняли слабый запах тухлой рыбы. Все были перед нами в долгу за то, что отменили уроки, и никто не рассказал.

Но после того, как нам подвернулись кое-какие сведения, наша власть распространилась от учеников до руководства школы. Я стала понимать, как на самом деле действует правительство.

Однажды субботним вечером Конни, Кэролин и я договорились, что не пойдем гулять с нашими парнями, а пойдем в кино и напьемся. Со стороны Кэролин это решение потребовало храбрости, но наконец она решилась, со своей непогрешимой логикой, что пусть лучше она напьется вместе с девочками и посмотрит, как она станет держаться, чем сделать это на свидании и рискнуть своей девственностью.

В Гейтуэе было кино, так что мы пошли на сеанс в семь тридцать и сели в первый ряд. Фильм был чепуховый, и Конни извратила его до неузнаваемости, вставляя собственные диалоги в нужные места, например, когда Пол Ньюман{15} встречает в библиотеке жену своего босса: «Ах, здравствуйте, миссис Такая-то, как приятно вас встретить. Давайте-ка с вами перепихнемся». Была одна сцена, когда жена старика влетает в спальню Пола Ньюмана, пытаясь устроить с ним это дело. Конни балдела от фигуры Ньюмана, а я - от дамы. Конни пихнула меня локтем в бок:

- Какое тело! Какое тело!

- Ага, - ответила я, - такое высокое, стройное и гладкое.

- О чем это ты?

- А?

- У Пола Ньюмана тело не высокое, и не стройное, и не гладкое, балда.

- А-а.

Пол Ньюман отбился от дамы, и это меня расстроило, потому что мне смерть как хотелось увидеть, как он снимет с нее комбинацию. Потом я заметила, что Кэролин Симпсон чем-то напоминает даму в черной комбинации; во всяком случае, обе были высокие. Кэролин увидела что-то новое в моих глазах, а у меня в животе начались предупредительные сигналы. Я была так занята в школе, что давно уже о таких вещах не думала. Черт возьми, надо же было прийти на это дурацкое кино, чтобы живот в узел завязался! Никогда больше не смогу видеть черную комбинацию. Так я увязла в этих мыслях, а потом кино наконец кончилось, и мы отправились на Джейд-Бич.

Джейд-Бич был заброшенной полосой песка между Помпано и Лодердейлом-Приморским. Это было известное место для траха, и мы протолкались между телами туда, где лежала дюна. Конни извлекла бутылку водки, которую стащила у отца из бара. Мы передавали ее по кругу, как пародию на причастие.

Кэролин закашлялась.

- Жжется! Почему вы меня не предупредили?

- Привыкнешь, - отозвалась Конни. - Ну-ка, дай сюда. Знаешь, мой папаша каждые два дня осушает по такой бутылке! Он пьет это, потому что не может унюхать. Его желудок, должно быть, давно сгнил к чертям.

- Почему твой старик так много пьет, Конни? - Кэролин была сама невинность.

- Да потому что плохо ему, балда. С чего еще люди пьют? Они со старухой все время цапаются, а потом, по-моему, все время трахаются. Им алкоголь нужен для смазки. Знаешь, они уже истощаются, средний возраст, низкие горизонты, конформизм и все такое прочее. Вот почему мой старик пьет.

- Конни, не говори такого о своих родителях, - упрекнула ее Кэролин.

- Правда есть правда, - заявила Конни.

- Вот-вот, - я рыгнула.

- А твои родители пьют и дерутся, Молли? - не отставала Кэролин.

- Мои? Нет, они умерли и даже ворочаться не могут.

Конни расхохоталась, и Кэролин едва сдержалась.

- У нас прямо передача «Молодежь хочет знать»{16}. Ты первая начала, Кэролин, так что давай о своих предках, - сказала я.

- Мама снова вышла замуж в прошлом году, так что они все еще влюблены. А знаете что?

- Что? - спросили мы хором.

- Мне слышно их, когда они занимаются этим в спальне, - глаза Кэролин блестели от этой непристойной информации.

- Ты когда-нибудь делала это, Кэролин? - спросила я, мне и вправду было интересно.

- Нет, я ни с кем не пойду в постель, пока не выйду замуж.

- Черт! - Конни фыркнула, брызнув изо рта водкой. - Нельзя быть такой правильной.

Кэролин была одновременно задета и заинтригована. Раньше ее не подбивали на секс.

- Ну, я делала кое-какие глупости, но делать все до конца, прежде чем выйдешь замуж - это грех.

- Да-да, а я – крысий хвост, - парировала Конни.

- Кэролин, ты маленькая викторианка. Знаешь ли, в этом нет никакой особой важности.

После этой маленькой нотации она поглядела на меня и выпалила:

- И что, кто-то из вас это раньше делал?

Конни и я посмотрели друг на друга, набрали воздуха в грудь, потом замешкались. Конни начала первой:

- Однажды в жизни приходит время, когда, милая Кэролин, да, я это сделала. - Она закончила предложение широким жестом, схватившись за убывающую бутылку водки.

- Конни, нет, - выдохнула Кэролин, ошарашенная и восхищенная.

- Конни, да, - передразнила Конни.

- Факты, мэм, - сказала я, подражая Джеку Уэббу{17}.

- Никогда не поверите. Сэм Брим, вы готовы это вынести? Сэм Брим. Да, это он когда-то удостоился. Мы болтались битых полночи, пытаясь найти мотель, где можно трахнуться без женитьбы. Это я-то, которая никогда толком не пользовалась своей диафрагмой, и мне приходилось посещать трех докторов, потому что мне шестнадцать лет. Супер, люди, просто супер-пупер. Так что мы отправились в мотель, в шикарную комнату с коралловыми стенами. Этого было бы достаточно, чтобы с ходу испортить всю ночь. Так вот, мы вошли туда, и Сэм пытался быть со мной нежным. Он налил мне выпить, и мы еще немножко поболтали. Поболтали! Я была вся на нервах, первый раз, знаете ли, и все такое, а ему надо немножко поболтать... ногу на ногу закинул, как Хэтауэй в рекламе журнала «Эсквайр»{18}. Вот мы разделались с выпивкой, ром с кока-колой, тьфу, гадость, и он решил, что пришло время меня поцеловать. Так что мы поцеловались, потом полчаса покатались по всей кровати, и тут он пытается снять с меня одежду. Слушайте, милые мои, никогда не позволяйте им снимать с вас одежду, потому что они выдирают пуговицы, портят молнии, и вид потом такой, будто идешь с распродажи уцененного барахла. После этой борьбы мы приступили к делу, и в середине процесса Большой Мужчина Сэм кое о чем вспоминает и спрашивает, защищена ли я. Защищена! Он что, думает, у меня там сигнализация от воров, как в магазине «все по пятнадцать центов»? Ну, я говорю, что да, и он продолжает делать свое дело. Все это было ничего себе, но не могу поверить, что о первом разе пишут песни и убивают из-за него. Правда, не могу.

У Кэролин чуть глаза не выскочили из орбит, а язык заплетался.

- Но ведь это, предполагается, чудесное переживание. Самое интимное переживание, какое может быть у человека. Предполагается, что вы разделяете этот великий момент, и вы физически едины, и...

- Кэролин, заткнись, - сказала я.

Конни еще раз хлебнула из бутылки.

- Выпейте, милые мои, еще осталось по капле для каждой. Да, а еще было адски больно, - заключила она.

- Смешное дело, мне совсем не было больно, - сказала я. - Я, видно, расплющила свою целку об сиденье велосипеда во втором классе или около того.

- Ты тоже, - пробормотала Кэролин.

- Кэролин, я с восьмого класса играюсь с одним и тем же потрепанным членом.

Конни хлопнула меня по плечу, и мы покатились в песке, хохоча, как гиены, а Кэролин все это время сидела в священном ужасе.

- Так приятно найти еще одну честную недевственницу. Джуди Траут, вот кто меня убивает. Она переспала со всеми, кроме тех, кто был на «Титанике», и все время носится со своей непорочностью. Блевать охота.

Голос Конни дрожал на грани злости. Она ненавидела лицемерие, а средняя школа Форт-Лодердейла в 1961 году получила бы первое место в США по лицемерию.

- Джуди Траут - это наша сестра по «Якорю»?

- Кэролин, выпила бы ты еще, может, это прочистит тебе мозги. Ты, кажется, живешь, как в тумане, - добавила я. - Может быть, от должности капеллана что-нибудь в голове разлаживается?

Она, видимо, обиделась, и мне это доставило какое-то злобное удовольствие. Я уже начинала злиться на Кэролин, которая сидит тут со своей правильностью и со своим шикарным длинным телом.

- Мы уже допили. Не думаю, что кто-нибудь доставит нам выпивку в этой пустыне? - Конни скорбно смотрела на бутылку.

- На Джейд-Бич выпивки столько, что хоть флот туда запускай, только надо стянуть что-нибудь у блаженствующей парочки, когда они не будут смотреть.

- Не стоит, Молл, пойдем по домам.

Вставая, Кэролин спотыкалась. Водка ударила по ней, как кувалдой. Она обхватила мои плечи и хихикнула, что ей нужна поддержка. Она была пьяной в хлам, и на это я списала тот факт, что ее рука лежала у меня на груди. Кроме того, я и сама не была трезвой как стеклышко.

- Кто из нас поведет? - спросила Конни.

- Кэролин отпадает, конечно. Я смогу. Со мной все в порядке, чуть пошатывает, но все в порядке.

- Ладно, - вздохнула Конни, - потому что я собираюсь смотреть из окна машины и мечтать о плечах и глазах Пола Ньюмана. Разве ты к нему равнодушна? Жаль, что не он был на месте Сэма Брима.

Я не хотела распространяться, к кому я неравнодушна.

- С чего-то надо было начинать. Никто ведь не начинает с самой верхушки, правда?

Я проскользнула за руль и попыталась выяснить, как эта чертова машина работает. Также я пыталась вычеркнуть из памяти Пола Ньюмана, женщину в черной комбинации и руку Кэролин у меня на груди.

Мы выехали на А1А{19}, и Кэролин мигом захрапела на заднем сиденье.

- Надеюсь, ее не вырвет, - проворчала Конни.

- Я тоже надеюсь. Терпеть этого не могу. Даже кровь лучше, чем блевотина.

На первом светофоре я поравнялась с голубым «шеви-белэр» шестидесятого года, который показался мне знакомым.

- Смотри, Конни, машина как у мистера Бирса.

- Это и есть мистер Бирс. А смотри, кто рядом с ним на сиденье, и как он ее обнимает! Это же миссис Сильвер.

- Что?! - я высунулась, чтобы разглядеть получше, и увидела, что это наш уважаемый директор и достопочтенная деканша. Прежде чем Конни сгорбилась на переднем сиденье, я посигналила и помахала им.

- Болт, какого черта ты это сделала? Ты хочешь, чтобы нас исключили?

- Вот подожди. Увидишь, что у меня на уме, и еще спасибо скажешь.

- Пьяная ты, вот и все.

- Ничуточки!

Мистер Бирс и миссис Сильвер глядели на нас жалко и виновато. Загорелся зеленый свет, и он втопил педаль газа.

- Что будет в понедельник! - Конни взглянула на меня. - Они нас видели, это точно. Как мы им в глаза посмотрим? А все ты со своим длинным языком.

- Пошевели мозгами. Это не нам надо думать, как смотреть им в глаза, это им надо думать, как смотреть нам в глаза. Ведь это они состоят в браке и имеют детишек, а не мы. Мы всего лишь пара учениц, которые напились.

Она приложила руку к губам и подумала как следует.

- Ты права. Ого! Мы сорвали джекпот. Сказать Кэролин?

- Господи, нет! Ее и так чуть удар не хватил от наших приключений. Если ее принц, мистер Бирс, окажется потаскуном, это навеки ее погубит.

- Давай больше никому не рассказывать. Это будет наш маленький секрет, - засмеялась Конни.

Когда мы приехали в дом Кэролин, надо было сделать так, чтобы она вошла незаметно, ведь ее родители были религиозными, и упали бы, если бы она пришла пьяная. Но мы разбудили ее сестренку, Бэбс. Маленькому херувимчику пришлось заплатить, чтобы она помалкивала. Трудно было поверить, что они принадлежат к одной семье.

Конни села за руль и отвезла меня к домику убийственного цвета розового фламинго рядом с железнодорожными путями. Я на цыпочках выбралась из машины и прошептала Конни «спокойной ночи».

Мы увиделись перед школой в кафетерии, чтобы подтвердить то, что мы видели в субботу вечером, и еще раз уговориться держать все в тайне. Через скрипучий рупор на всю комнату раздалось объявление:

- Молли Болт и Конни Пен, будьте любезны подойти в кабинет директора после занятий.

Мы взглянули друг на друга, и нас пробрала дрожь, потом мы собрались с духом и пошли в главное здание, высоко подняв головы.

Мне пришлось идти к миссис Сильвер, а Конни пошла к мистеру Бирсу. Миссис Сильвер было лет сорок пять, и она выглядела ничего, разве что волосы подкрашивала в голубой цвет. Она нервно поздоровалась со мной и предложила садиться.

- Молли, ты одна из самых выдающихся учениц школы Форт-Лодердейла. У тебя только отличные оценки, и ты уже доказала свои лидерские качества. К тому же ты самая спортивная из всех девочек, которые у нас есть. На следующий год ты можешь ожидать много наград и, надеюсь, стипендию, ведь я знаю, что твоя семья в финансовом отношении... в общем, я знаю, тебе не помешает стипендия.

- Да, мэм.

- Если ты позволишь, я с радостью напишу тебе рекомендацию в колледж и постараюсь помочь тебе получить стипендию на полное обучение.

- Спасибо вам большое, миссис Сильвер. Для меня будет честью, если вы меня рекомендуете.

- Ты уже знаешь, что хочешь изучать?

- Я выбираю между юриспруденцией и кино, но кино изучают только в Нью-Йорке и в Калифорнии, а это далеко.

- Хорошо, подумай как следует, и мы попытаемся что-нибудь сообразить. Тебе надо подумать о таких колледжах, как Вассар и Брин-Мор, у них есть географические квоты. Я уверена, что с твоим аттестатом ты получишь степень, если оценки будут высокими, а я знаю, так и будет.

- Обещаю, что я подумаю. Семь Сестер{20} никогда меня не привлекали, но я всерьез и не думала о них.

Последовала неловкая пауза, в течение которой миссис Сильвер гоняла свою бесполезную чернильницу по всему столу.

- Молли, ты не думала о том, чтобы стать президентом студенческого совета в следующем году?

- Я об этом думала, но, похоже, у Гэри Фогеля этот пост уже в кармане. Все равно, девочке трудно победить на выборах.

- Да, девочкам вообще трудно в этом мире.

Она вдруг показалась мне разбитой, старой и изможденной. Миссис Сильвер, я не собираюсь вас добивать. Черт возьми, у вас такой несчастный вид.

- Если я пошевелю мозгами, может быть, и придумаю что-нибудь, что побьет Гэри Фогеля. Но вы же знаете, студенческий совет не ставит финансовый лимит на избирательную кампанию, а этот парень из богатых.

Она сморгнула, и на губах у нее появилась улыбка.

- Расходы будут ограничены, или же у тебя будут финансы. Обещаю тебе.

- Надеюсь на это, миссис Сильвер, это уравняет шансы. - Еще пауза, и вдруг я ни с того ни с сего сказала: - Миссис Сильвер, вам не обязательно меня подкупать. Я никому не скажу о прошлой субботе, что бы ни случилось. Мне грустно видеть, как вы расстраиваетесь.

Облегчение и удивление отразились на ее лице.

- Спасибо тебе.

Я вышла из кабинета и ждала у витрины с трофеями, пока пришлепает Конни. Она появилась пять минут спустя, через все ее круглое лицо сияла усмешка.

- Ты видишь перед собой редактора газеты 1962 года, - она сияла.

- А ты - следующего президента студенческого совета.

- Ого! - Конни помотала головой и продолжала, понизив голос: - Этот бедолага весь трясся, когда я была у него в кабинете. А она?

- Тоже. Я сказала ей, что буду помалкивать, и ей не надо беспокоиться. А ты ему что сказала?

- То же самое, только намеками. Похоже, у нас эта школа в кармане, а?

- Да, - сказала я. - В кармане.

8

Летом между средними и старшими классами я работала на теннисных кортах. Конни была в Мехико, а Кэролин отправилась в Мэн, в протестантский лагерь советником. Лерой окончил девятый класс и наконец перешел в десятый. Он приезжал пару раз на своем мотоцикле, но мы ничем таким не занимались. Я уже была сыта им по горло в этом плане, особенно после ссоры из-за мотоцикла. Иногда мне было жаль Лероя. Он следовал за стадом, как всякая тупая скотина, смутно осознавая, что несчастлив. На него произвело впечатление, когда он узнал, что меня с большим отрывом выбрали президентом студенческого совета. Но все чаще у наших разговоров иссякало горючее, и мы снова возвращались к мотоциклам, машинам и кино. Однажды он жалким голосом признался мне:

- Знаешь, я могу с тобой говорить, как с кем угодно. С другими девушками я говорить не умею. Я снимаю их, везу в кино, трахаюсь и отвожу домой. Что бывает, когда люди женятся? В смысле, о чем люди говорят, когда они уже поженились?

- О детях, наверное.

- Может, это и все, что у них есть общего.

И чем дальше, тем яснее становилось: все, что у нас есть общего с Лероем - это детство, полное изюма и мороженого, и матрас, полный дыр. Но ведь у меня, по-моему, и не было ни с кем много общего. У меня не было ни матери, ни отца, ни корней, ни биологических подобий, именуемых сестрами и братьями. И в будущем мне вовсе не нужен был двухэтажный домик, свой микроавтобус, холодильник в пастельных тонах и полный дом белокурых детишек, равномерно распределенных по возрасту. Я не хотела попасть на страницы журнала «МакКоллс»{21} и быть примерной домохозяйкой. Мне даже не нужен был муж или какой-нибудь мужчина для этих целей. Я хотела идти своим путем. Наверное, я только этого и хотела - идти своим путем, и, может быть, то здесь, то там находить немного любви. Любви, но не той, которая отныне и навеки, с вагиной в цепях и  коротким замыканием в мозгу. Тогда уж лучше одной.

Кэрри и Флоренс были в шоке, когда меня выбрали президентом студенческого совета. Кэрри спала и видела, что я буду королевой бала на выпускном вечере, и она знала, что президентом и королевой бала нельзя быть одновременно. Она думала, что я предаю свой пол. Флоренс так не дергалась насчет этого, но все равно думала, что это странно. По ее теории, управленческие дела - это такое грязное занятие, что лучше уж оставить его мужчинам. Я держалась как можно дальше от дома, но это было с тех пор, как я научилась ходить на двух ногах. Когда я появлялась дома, начинался вечный бой. Однажды вечером, после крупной перепалки насчет моей стрижки, я вырвалась из дома и стала заводить машину. Кэрри выбежала из дверей и заорала:

- Не смей брать машину, она нужна твоему отцу!

Я выбралась наружу и хлопнула дверцей изо всех сил. Карл вышел на улицу и спросил меня, куда я собиралась ехать.

- Да никуда. Я просто хотела проехаться, вот и все. Только бы подальше от наших милых зануд-соседей.

- Тогда можешь проехаться вместе со мной.

Карл вывел машину по бульвару Санрайз и свернул налево, к берегу. Около Берч-Стейт Парк мы нашли тихое место и вышли. Он сел на зеленую скамейку и стал смотреть на океан.

- Океан - это и правда красиво. Даже не верится, что на другой стороне тоже есть страны, и кто-то там сидит и глядит на океан, как вот я сейчас тут сижу.

- Угу, - я все еще бесилась.

- Наверное, я не смог бы жить без океана. Все эти годы в Пенсильвании... Я не мог бы к этому вернуться.

- Ага. Я тоже люблю океан, только не знаю, стала бы жить около него всегда. Мне вообще не очень нравится Флорида.

- Наверное, это место для стариков. Дети не любят задерживаться там, где они росли, так что, может быть, ты переедешь.

- Я хочу уехать туда, где у меня будет шанс. Здесь у меня шанса нет. А потом, я хочу распрощаться с теми людьми, которых мы знаем. Они все время мне поперек дороги стоят.

- Вы с твоей матерью - как масло и вода. Ты не можешь просто сказать ей «да» и делать по-своему. Все время взрываешься. Гордыня это, девочка, гордыня. Если бы ты притворялась, что ее слушаешься, тебе не пришлось бы вечно с ней воевать.

- Она же не права. Когда я ее слушаюсь, ее ошибки сразу выходят на свет.

- Она негибкая. Но я все-таки не стал бы говорить, что она все время неправа.

- А я говорю, неправа, по крайней мере, когда она мешается в мою жизнь. Ей надо, чтобы все было по ее указке. Никто не будет мне указывать, что мне делать. Никто. Особенно тот, кто неправ.

- Не знаю. Я не люблю спорить о том, прав я или неправ. Я улыбаюсь, говорю «да» начальнику на работе, «да» Кэрри, «да» моим старикам, когда они были живы. И проскальзываю за их спиной.

- Я так не могу, папа.

- Я знаю. Ты заплатишь за это, милая моя. Заплатишь слезами и досадой, потому что тебе одной придется воевать против всех. Большинство людей - трусы, вроде меня. И если ты попытаешься вынудить их к бою, они накинутся на тебя, не лучше тех, с кем ты обычно ругаешься. Ты окажешься совсем одна.

- Я и сейчас совсем одна. В этом доме я приживалка, и так всегда было. У меня никого нет, кроме себя любимой.

Карл заметно удивился и сказал:

- У тебя есть я. Я - твой отец. Ты не будешь одинока, пока я рядом.

- Папа, но тебя же не бывает рядом.

Его, похоже, так задело, что я готова была язык себе откусить.

- Это потому, что я теперь так устаю, когда прихожу с работы. Когда ты была маленькая, и я приходил домой, ты уже спала. Потом, когда ты росла, ты гуляла на улице с ребятами. Теперь я, видно, не могу работать в полную силу. Иногда на работе я думаю - пойти бы домой, поужинать, а потом съездить в школу, посмотреть, как ты там заправляешь. А потом сажусь, беру газету и засыпаю. Мало я бываю рядом с тобой. Слишком старый я, наверное... Прости меня, милая.

- И меня прости, папа, - я смотрела в темные волны и старалась не смотреть ему в лицо.

- Молли, я и вправду горжусь тем, как у тебя идут дела в школе. Ты, как всегда, нечто особенное. Однажды ты будешь большим человеком. И продолжай бороться за себя. Раз уж ты с Кэрри воюешь, все остальные для тебя будут так, семечки, - он усмехнулся и продолжал: - Ты знаешь, в какой колледж пойдешь и чем будешь заниматься?

- Пока нет - насчет колледжа. Может быть, я пойду в один из этих чванных Семи Сестер, куда ходят богатенькие девчонки, а может, в крупный городской колледж. Зависит от того, кто предложит мне лучшие условия. Но я, кажется, знаю, чем хочу заниматься - буду юристом или режиссером в кино. Это единственное, что меня интересует.

- Из тебя получится хороший юрист. Тебя никто не переспорит, и ты любого превратишь в котлету. А вот насчет кино не знаю. Ты в Голливуд, что ли, собираешься? Говорят, там дурное место.

- Не знаю. Студии разваливаются, насколько мне известно. Кажется, все время открывается то одна, то другая - новые компании и персонал. Но сначала надо научиться. Женщин-режиссеров нет, так что, видно, придется как следует пробиваться, а с юриспруденцией, я знаю, у меня может получиться. Но я бы скорее снимала кино, чем держала речи перед сонными присяжными.

- Тогда снимай кино. Жизнь у тебя одна, поэтому занимайся тем, чем хочешь.

- Я так и собираюсь делать.

- А как насчет брака?

- Никогда. И точка.

- Так я и думал. У тебя, кажется, не очень-то свербит с той стороны передника. Между нами, меня убьет, если ты будешь ползать на коленях перед кем бы то ни было, особенно перед мужем.

- Вот и не волнуйся, потому что этого не будет. И вообще, зачем покупать корову, если можно доставать молоко бесплатно? Я могу трахаться всегда, когда мне заблагорассудится.

Он засмеялся.

- Люди с ума сходят из-за секса. Но послушай совет от своего старика - делай все, что хочешь, но помалкивай об этом, - в его голосе была странная печаль; он помолчал и наклонился, чертя круги на песке. - Молли, в моей жизни я мало чего добился, и она уже почти кончена. Мне пятьдесят семь лет. Пятьдесят семь. Не могу к этому привыкнуть. Когда я думаю о себе, иногда кажется, мне еще шестнадцать. Смешно, правда? Для тебя я старый чудак, а я все еще не могу поверить, что я старый. Послушай меня, - его голос стал крепче, - делай все, что хочешь, и пусть весь мир катится к чертям. Учись на своем старике. Я, черт возьми, ничего в жизни не сделал, а теперь я слишком стар, чтобы сделать хоть что-нибудь. Все, что у меня есть - это разбитые мечты и дом под залог, за который еще десять лет придется выплачивать. Я трудился всю свою жизнь, и все, чем могу похвастать - этот розовый дом-коробка рядом с железной дорогой и рядом с такими же коробками. Сплошное дерьмо. К черту все торпеды, детка, и полный вперед! Не слушай никого, кроме себя самой.

- Папа, ты снова насмотрелся фильмов про войну, - я обняла его и поцеловала в седую соленую щетину.

Середина июля была жаркой. Я с торжеством вернулась из Штата Девочек{22}, где стала губернатором. Кэрри и Флоренс ворчали, что теперь со мной совсем сладу не будет. Карл пошел на работу и всем по пути говорил, что его дочь когда-нибудь станет настоящим губернатором. Однажды ночью, после того, как я вернулась из Таллахасси, мы с Карлом смотрели «Питера Ганна»{23} по телеку. Мы поспорили, кто окажется злодеем, и Карл выиграл, потому что это был повторный показ. Он не говорил мне, что уже видел эту серию, пока все не кончилось, и по пути в спальню все время смеялся.

Я пошла спать около одиннадцати и уснула под шорох пальмовых листьев на улице. Пальмы шуршат так же, как дождь, это очень успокаивает. Из глубокого сна меня вырвало ощущение, что кто-то вцепился мне в лицо. Чьи-то ногти царапали мне горло. В комнате была темень, только ярко-красный огонек с улицы пробивался через жалюзи. Я увидела еще один силуэт у кровати, кто-то отрывал от меня того, кто в меня вцепился. Постепенно глаза привыкли к темноте, и я увидела, что это Кэрри на меня набросилась, издавая странные звуки.

Она убьет меня. Она съехала с катушек и сейчас меня задушит. Вдруг она завыла во все горло:

- Вставай, вставай! Карл умер. Вставай, Молли, твой отец умер!

Флоренс, которая обеими руками отдирала Кэрри от меня, добавила:

- Он там, в гостиной, если хочешь его увидеть, пока не увезли. Иди же, скорая помощь уже здесь, и доктор тоже.

Я накинула халат и бросилась в гостиную, где висело большое зеркало с нарисованными фламинго. Там, под зеркалом, перед дверью было тело Карла. Его глаза смотрели мне в глаза, и лицо его все посинело.

- Почему он такой синий?

Врач ответил:

- Сердечный приступ. Это случилось совсем внезапно. Ему только хватило времени, чтобы предупредить Кэрри, и он сказал, что у него, кажется, что-то с сердцем, а потом - хлоп, и нету его.

Люди со скорой помощи подошли и с любопытством глазели на мой халат. Им плевать было, что у меня отец умер. Я для них была шестнадцатилетней задницей в купальном халате. Врач сказал мне, чтобы Кэрри подержали на транквилизаторах, потому что она совсем выбита из колеи. Хотя мы всю ночь пичкали ее пилюлями, она не могла спать и плакала:

- Какой сегодня день? Где мой Карл? - потом начинала звать его, как кошку: - Карл, ох, Карл, иди ко мне-е-е-е!

Нечего было и пытаться заснуть, так что мы с Флоренс всю ночь оставались на ногах и обсуждали приготовления к похоронам. Флоренс поглядывала на меня, ждала, чтобы я сорвалась или заплакала. Если бы я заплакала, она сказала бы, чтобы я взяла себя в руки, ради Кэрри. А я не плакала, поэтому она обвиняла меня, что я бессердечная и вовсе не любила Карла, ведь он мне не родной отец. Укоряла меня за то, что я приемная, и что приемные дети не испытывают настоящих чувств к своим родителям. Я ни слова не говорила. Мне было нечего сказать этой женщине. Пусть себе думает, что ей взбредет в голову. Какое мне дело, что думают такие люди?

Похороны были назначены на воскресенье. Когда мы пошли в похоронное бюро{24}  Циммера с одеждой Карла, мы обнаружили, что Карла там нет. Мы обзвонили все похоронные бюро в городе, пытаясь найти его останки, и нашли его в похоронном бюро Болта. Поскольку его фамилия была Болт, врачи со скорой помощи перепутали и доставили его не в то помещение. Им было плевать, что они ошиблись, а нам пришлось дважды платить.

После панихиды мы забрались в длинный белый «континентал», чтобы выехать на кладбище, и у Кэрри хватило чувства юмора, чтобы заметить:

- Ну, уж это в первый раз я езжу на такой шикарной машине. Видно, чтобы проехаться на «линкольн-континентал», сперва надо помереть.

Она хихикнула, а Флоренс бросила на нее такой взгляд, как будто она была убита горем. По-моему, это и вправду было смешно. Несмотря на все наши ссоры, нельзя было не видеть, что Кэрри не проведешь, и она считала, что мир, как правило, представляет собой шоу для потехи богатых за счет бедных.

Одиночество поселилось в розовом доме после смерти Карла. Кэрри плакала почти каждый день, пока я не приходила из школы. Я пыталась побыть рядом с ней, чтобы ей было легче, но мы только и делали, что ругались. Мы ругались о похоронах, о том, что я мало горюю, о том, что я работаю на теннисном корте, а не в конторе. Я почти не бывала дома и все время болталась на улице. Тогда мы ругалась из-за того, что я бросаю Кэрри в доме наедине с ее бедой.

Через две недели после того, как начались занятия в школе, я пришла домой около пяти и переоделась, чтобы потом идти на митинг. Флоренс удалось выманить Кэрри из дома и увести ее в новый магазин «Бритт». Я сидела на кухне с ярко-желтыми обоями, читала «Орландо» Вирджинии Вулф и хохотала во все горло, потом взглянула на часы и увидела, что уже полшестого. Я вскочила и поставила кофе. Темно-ржавый порошок заклубился в чистой воде, а потом я выглянула на улицу сквозь жалюзи и осознала, что Карл уже никогда не придет. Я чувствовала себя такой глупой и одинокой, ведь я поставила воду, чтобы он пришел с работы и выпил свежего кофе. Я села и попыталась снова читать «Орландо», но страница расплывалась перед глазами. Я встала и пошла в спальню Кэрри. У Карла был ящик в огромном коричневом старом комоде с верхом из серого линолеума. В этом небольшом ящичке он прятал несколько старых перочинных ножей с перламутровой ручкой, красный с серебряным портсигар тридцатых годов, размером с ладонь, и потертый овальный перстень с головой Афины, вырезанной на сардониксе. Целая жизнь ушла. Прекрасная жизнь, наполненная смехом - а все, что осталось от нее, - вот эта пригоршня подержанного товара, и тот не первого сорта.

«Плимут» пятьдесят второго года, переваливаясь, въехал на стоянку, и я услышала, как обе они выбираются, и каждая из них ворчит на другую, что ей не нужна помощь. Я проскользнула обратно в кухню и открыла книгу. Флоренс тут же заметила, что глаза у меня красные и нос хлюпает.

- Что это с тобой? - осведомилась она.

- Книжку грустную читала, вот и все.

Кэрри фыркнула, что я в жизни только и делаю, что читаю грустные книжки, и что так я себе совсем глаза испорчу.

- Сидишь все время носом в книжку. Заучка ты, вот ты кто, портишь глаза с тех пор, как маленькая была. И меня не слушаешь. Нет, меня-то ты никогда не слушаешь! А я для твоего же блага говорю, что хватит тебе столько читать. Твои вечные чтения тебе портят мозги не меньше, чем глаза. Все никак до тебя не дойдет. Совсем когда-нибудь здоровье угробишь, это так же верно, как то, что я тут стою и с тобой говорю. Молли, ты меня слышишь?

- Да, мама.

Она открыла большой белый пакет с прописными буквами «спасибо» и показала мне охапку пластиковых цветов.

- Это твоему отцу на могилку. Они дольше держатся, чем настоящие. Люди будут проезжать и видеть, что красиво.

- Они красивые. Извини, мне надо в школу.

Когда я выходила из двери, то услышала, как Флоренс говорит Кэрри:

- Полоумная у тебя девчонка. Когда отец умер, она не плакала, а над какой-то несчастной книжонкой сидит и ревет.

9

Последний класс был триумфом. Нам с Конни даже не приходилось идти на уроки, если нам не хотелось. Мистер Бирс писал нам голубые пропуска, чтобы мы могли уйти в любой момент. Единственные уроки, до которых мы снисходили - это углубленный английский с миссис Годфри. Она была такой замечательной учительницей, что нам даже хотелось учить староанглийский, чтобы читать Чосера. Кэролин тоже туда ходила. Мы все трое сидели в первом ряду и соревновались за самые высокие оценки.

Кэролин была капитаном в группе поддержки, и она обычно появлялась в столовой в своей форме с голубыми пряжками на белых ботинках. Мы с Конни были выше таких вещей, как участие в группе поддержки, но Кэролин это придавало популярность в школе. Мы, все трое, встречались с тремя парнями, которые близко дружили между собой. Когда нас видели соответственно с нашими парнями, мы обычно были ласковы с ними, как требовало строгое школьное общество, но на самом деле никто из нас троих ни на грош о них не заботился. Это было некое удобство, нечто такое, что требуется носить, когда ходишь в школу, вроде лифчика. Кэролин вся была как натянутая струна, потому что Ларри пытался уломать ее переспать с ним. Мы с Конни советовали ей соглашаться и покончить с этим, потому что нам уже опротивело слушать ее нытье, как Ларри хватал ее за сиськи в двенадцать двадцать утра, каждый субботний вечер. Кроме того, и Конни, и я занимались этим с нашими парнями безо всяких побочных эффектов. Никто, разумеется, не должен был знать, но все втихомолку знали. Вся эта откровенная гетеросексуальность забавляла меня. Если бы им было известно! Наши парни считали себя даром божьим, потому что мы с ними спали, но они были столь трагически предсказуемы, что мы прощали им их самоуверенность.

Кэролин решила, снова призвав на помощь свою безупречную логику, что если мы выиграем футбольный матч со Стрэнаханом, она пойдет на это с Ларри. Мы стерли их в порошок. Лицо Кэролин, пока она шла с поля брани, было не малиновым, как обычно, от крика во всю глотку, но бледно-серым. Конни и я подошли к ней, чтобы поддержать. Потом мы трое вернулись к раздевалке, чтобы ждать наших парней на свидание - у всех принстонские стрижки, ботинки «Видженс» и носки «золотой кубок». Кларк пришел со ссадиной на щеке и жаждал сострадания. Я сказала ему, что он герой футбола, он и был им, сделав два касания. Дуглас, парень Конни, тяжело ввалился (хороший полузащитник должен быть крупным), и она сказала ему, что он герой футбола. Ларри споткнулся в дверях, так ему не терпелось увидеть Кэролин. У нее не было времени сказать ему, что он герой футбола, потому что он сжал ее так, что кости хрустнули, и поцеловал, будто в фильме с Эрролом Флинном{25}, и приподнял ее, подсаживая в свой «стингрей» с открытым верхом. Кэролин нервно помахала нам на прощанье, и мы все помахали в ответ. Потом мы все четверо забрались в машину Дуга и отправились в кафе Вольфи, все время разговаривая о том пропущенном перехвате да об этом классном блоке, вперемежку с бананами и горячими помадками.

На следующее утро телефон прозвенел около девяти утра. Это была Кэролин.

- Мне надо с тобой поговорить прямо сейчас. Ты не спишь?

- Наверное, не сплю, если отвечаю.

- Я подойду, и мы можем позавтракать в «Форуме», идет?

- Идет.

Через пятнадцать минут прибыла Кэролин, еще более бледная, чем обычно. Когда я скользнула на переднее сиденье машины, то спросила:

- Ну и как себя чувствует новоиспеченная блудница Форт-Лодердейла?

Она поморщилась.

- В порядке, но мне надо спросить у тебя кое-что, чтобы знать, что я все сделала правильно.

Когда принесли яйца, на вид такие, как будто из них сбежали цыплята, она начала:

- Это всегда все так глупо? Знаешь, когда я вставала, все это дело потекло у меня по ноге. Ларри сказал, это сперма. Было так мерзко, что я чуть не блеванула.

- Привыкнешь.

- Ф-фу. И еще одно - что мне надо делать во время этого, просто лежать? В смысле, что вы делаете на самом деле? Они лежат на тебе, потеют, рычат, и это совсем не так, как я думала.

- Я уже сказала, привыкнешь. В этом нет ничего такого сверхъестественного, если ты этого ждешь. Не то чтобы я большой знаток, но люди бывают разные. Ларри, может быть, не самый горячий парень на свете, так что не суди по нему одному. По-любому, предполагается, что у них становится лучше с техникой, когда они становятся старше. А мы, похоже, сталкиваемся с ними в самом неуклюжем возрасте.

- В медицинской книжке написано не так. Там написано, что у них самый расцвет в восемнадцать, а у нас - в тридцать пять. Ну и как тут попасть в такт, а? Это все так смехотворно. Вы с Конни будете думать, что я истеричка.

- Нет, просто ты все принимаешь слишком серьезно.

- Но ведь это серьезно.

- Да нет. Это большая глупая игра, и это ничего не значит, если, конечно, не забеременеешь. Тогда это значит, что ты влипла.

- Понятно. Слушай, пойдешь пить в пятницу?

- Конечно. Как насчет Конни?

- Ей надо на какую-то журналистскую конференцию в Майами на выходные.

- Ладно, тогда пойдем вдвоем.

В пятницу вечером мы отправились на детскую площадку в Холидей-Парк. Никто не ходил туда поздно вечером, а полицейские патрули были слишком заняты, ломая кусты и свои ноги, чтобы беспокоиться из-за детской площадки. Мне не очень-то нравилось пить, так что я сделала несколько глотков для приличия, но Кэролин нализалась. Она съезжала по пожарному столбу, играла с кольцами и разбрасывала вокруг свою одежду. Когда она дошла до нижнего белья, то кратчайшим путем отправилась в синий самолет, стоявший на земле, и поползла по открытому хвосту к фюзеляжу. Она оставалась там, подражая звукам самолета, и, похоже, не собиралась бросать пилотский пост. Я заползла за ней. Там было узко и мало места, поэтому пришлось лечь рядом с ней.

- Кэролин, может, тебе вступить в ВВС, когда закончишь школу? Звуковые эффекты ты уже освоила.

- У-у-у-ш-ш! - она приподнялась на локте и застенчиво спросила: - Как Кларк тебя целует?

- В губы, как же еще? Что значит «как»? Дурацкий вопрос.

- Хочешь, покажу, как меня Ларри целует?

Не дожидаясь моего разумного ответа, она сцапала меня и влепила мне самый щедрый поцелуй со времен Леоты Б.Бисланд.

- Сомневаюсь, что он так целуется, - она засмеялась и снова меня поцеловала.

- Кэролин, ты хоть знаешь, что ты делаешь?

- Да, я учу тебя целоваться.

- Я очень благодарна, но лучше бы нам остановиться.

Лучше остановиться, потому что еще один поцелуй, и вы, леди, получите больше, чем рассчитывали. Или, может быть, вы на это и рассчитывали?

- Ха! - она выдала мне еще один поцелуй, на этот раз всем телом прижавшись ко мне. Это меня добило. Я заскользила руками по ее бокам, вверх, к груди, и мстительно вернула ей поцелуй. Она одобрила эти действия и добавила еще немного собственных, например, стала ласкать чувствительные места у меня на ушах. К этому времени меня начало напрягать, что мы торчим в хвостовом отсеке старого синего самолета посреди детской площадки в Холидей Парке. Кэролин это не волновало, и она сбросила то, что осталось от ее одежды. Потом она начала снимать мою и бросала ее в кабину. Если мне было неловко, то вскоре я с этим справилась. Все, о чем я могла думать - что я занимаюсь любовью с Кэролин Симпсон, капитаном группы поддержки, второй год как капелланом средней школы Форт-Лодердейла и гарантированной королевой выпускного бала. Мы провели в этом самолете половину ночи, уносясь в голубые дали. Точно знаю, что мы перешли звуковой барьер. Наконец, стало светать, и воздух стал прохладным. Я решила, что пора идти.

- Давай выбираться отсюда.

- Я не хочу выбираться, я хочу оставаться здесь лет десять и ласкать твои груди.

- Пошли, - я протянула руку, подобрала ее белье и свою одежду. Потом я задом вылезла из самолета и собрала ее бермуды, блузку от Вилладжера, белые, поношенные теннисные туфли, все в росе. Дрожа, мы побежали к машине.

- Ты голодная? - спросила я.

- До тебя - голодная.

- Кэролин, ты такая похотливая. Пойдем в «Мы с яйцом» и возьмем что-нибудь.

Я заказала два завтрака, чтобы восполнить всю энергию, которую сожгла, а Кэролин - бекон и яйца.

- Молли, ты ведь никому не расскажешь, правда? В смысле, мы можем влипнуть.

- Нет, не расскажу, но врать я не люблю. Только вряд ли кто-нибудь о таком спросит, так что все чисто.

- Я тоже не люблю врать, но люди скажут, что мы лесбиянки.

- А что, нет?

- Нет, мы просто любим друг друга, вот и все. Лесбиянки похожи на мужчин, и они безобразные. Мы же не такие.

- Мы не похожи на мужчин, но когда женщины занимаются любовью, это обычно называют лесбиянством, так что лучше привыкай не содрогаться от этого слова.

- Ты когда-нибудь этим занималась?

- Когда была в шестом классе, но это было лет семьсот назад. А ты?

- В лагере этим летом. Я думала, умру со страху, но она была такая потрясающая, эта другая, она тоже была советником. Знаешь, я никогда бы не подумала, что она лесбиянка. Мы проводили все время вместе, и однажды ночью она меня поцеловала, и мы сделали это. Я все время думала об этом, так хорошо было.

- Ты ей пишешь?

- Конечно. Мы попытаемся поступить в один колледж. Молли, ты как думаешь, можно любить нескольких людей сразу? В смысле, я люблю тебя и люблю Сьюзен.

- Наверное. Я не ревную, если ты это хочешь знать.

- Вроде того. А хочешь, еще кое-что скажу? Это куда лучше, чем заниматься этим с Ларри. То есть, никакого сравнения нет, понимаешь?

- Еще как понимаю.

Мы рассмеялись и заказали два больших пломбира с горячей помадкой в шесть утра.

Кэролин теперь все время поджидала меня в столовой и все время уделяла мне внимание. Она забывала уделять внимание Ларри или Конни. Ларри не возражал, так как порция секса на выходных ему была обеспечена, но Конни была более чувствительной. Из-за этого я старалась проводить больше времени с Конни, а Кэролин с ума сходила. Когда мы все трое бывали вместе, между нами уже было такое напряжение, что я уже чувствовала себя, как кость между двумя собаками. Мы играли ведьм в школьной постановке «Макбета», и на репетиции я пыталась объяснить Кэролин, что, по-моему, происходит, и что лучше бы ей угомониться. Она выпалила:

- Ты спишь с Конни?

Конни, которая, оказывается, сидела с другой стороны картонной скалы, высунула голову над ее верхушкой и спросила:

- Что?!

Ну вот. И что теперь прикажете делать?

- Кэролин, это глупый вопрос. Нет, я не сплю с Конни, но я люблю ее. Она моя лучшая подруга, и тебе стоит к этому привыкнуть.

Кэролин начала плакать. Конни изумленно поглядела на меня, и я пожала плечами.

- Молли, почему она думает, что мы спим друг с другом? Что происходит?

- Конни... - Пауза. Ну вот что тут говорить? - Конни, нет смысла пытаться лгать об этом. Мы с Кэролин спим друг с другом. Точка. Она, наверное, ревнует. Я не знаю, - я повернулась к Кэролин, - и вообще, на кой черт тебе ревновать, ведь это у тебя есть Сьюзен, а не у меня. Чепуха какая-то.

Кэролин, хлюпая носом, попыталась отвечать, но Конни, оправившись от потрясения, перебила ее.

- Я хочу убедиться, что все правильно поняла. Ты занимаешься любовью с Кэролин?

- Да, я занимаюсь любовью с Кэролин. Кэролин занимается любовью со мной. Я занимаюсь любовью с Кларком, а Кэролин занимается любовью с Ларри. Все, что нам нужно - это круговая кровать, и мы уже готовы для групповухи. Господи боже!

- А парни знают?

- Конечно же, нет. Никто, кроме тебя, не знает. Ты же понимаешь, что случится, если это выйдет на свет.

- Ну да, все будут звать вас лесбиянками, каковые вы, очевидно, и есть.

- Конни! - закричала Кэролин. - Мы не лесбиянки. Как ты можешь так говорить? Я очень женственная, как ты можешь звать меня лесбиянкой? Может быть, Молли - да, в конце концов, она играет в теннис и может пнуть по мячу не хуже, чем Кларк, но не я.

Кэролин пошла вразнос, ну ладно. Я попыталась сделать вид, что не ожидала от нее такого номера, если даже ее загнали бы в угол, но в глубине души я этого ожидала. Тонкий душок ненависти забрался мне в ноздри. Я не прочь была бы сейчас треснуть по ее женственной башке.

- При чем тут Молли и ее теннис? - у Конни явно голова шла кругом.

- При том, что лесбиянки похожи на мальчиков, и они спортивные. Я хочу сказать, Молли красивая, и все такое, но она спортивнее, чем большинство мальчишек в этой школе, а кроме того, она ведет себя не как девушка, понимаешь? Я совсем не такая. Я просто люблю Молли. От этого я не становлюсь лесбиянкой.

В голосе Конни послышался тихий гнев, когда она взглянула в лицо Кэролин.

- Так-так, а вот у меня пятнадцать фунтов лишнего весу, внушительная фигура, что называется, и не припомню, чтобы я ворковала и хихикала, как положено девушке, так почему бы тебе прямо не назвать меня лесби, если у тебя это так выверчено в мозгах?

Кэролин была искренне обескуражена.

- Да я никогда не думала о тебе такого. Просто ты прямолинейная. И ленивая, поэтому толстая. Последнее, что можно сказать о тебе, это что ты спортивная. Ты типичная карьеристка.

- Кэролин, ты меня достала, - я сбросила ведьмины тряпки и направилась к двери аудитории.

- Молли! - крикнула Кэролин.

Конни сняла костюм и вышла за мной.

- Куда ты?

- Не знаю, больше всего хочется уйти подальше от этой Мисс Несовершеннолетняя Америка.

- Я на машине, поехали в парк.

Мы подъехали к Холидей-Парку и разместились в хвостовом отсеке самолета. Я не считала нужным сообщить Конни, при каких обстоятельствах я была здесь в последний раз.

- Ты считаешь себя лесбиянкой?

- О господи, и ты тоже. Значит, теперь мне надо носить ярлык «Лесбиянка» прямо на груди. Или выжечь на лбу клеймо, алую букву «Л». Ну почему все только и пытаются запихнуть тебя в ящичек и прибить к нему табличку? Не знаю, кто я такая - полиморфистка и извращенка. Черт. Я даже не знаю, белая ли я. Я - это я. Это все, что я есть, и все, чем я хочу быть. Мне надо обязательно кем-то быть? - Конни разглядывала свои руки и хмурила брови. - Ну же, Конни, что ты думаешь?

- Нет, тебе не надо никем быть. Извини, что я спросила, лесбиянка ты или нет. Но это все-таки большой удар. То, что мама тебе не расскажет, и все такое. Наверно, я ограниченная, а может, мне страшно. Я не считаю, что ты или кто-то еще должны носить ярлыки, и я не понимаю, почему, черт возьми, так уж важно, с кем ты спишь, и не понимаю, почему мне так не по себе из-за этого. Все это время я думала, что я такая прогрессивная, такой бутон интеллектуальности среди колючек, а теперь понимаю, что точно так же, как все, набита предрассудками. Просто прикрываю их шлейфом из длинных слов, - она набрала воздуху в грудь и продолжала: - Меня просто убило, когда ты сказала, что спишь с Кэролин - это меня-то, Мисс Сарказм из средней школы Форт-Лодердейла, Мисс Ученую Штучку. - Я попыталась что-нибудь сказать, но она не останавливалась: - Я не закончила, Молли, ведь я даже не знаю, смогу ли теперь с тобой дружить. Я буду думать об этом каждый раз, когда тебя увижу. Буду нервничать и гадать, вдруг ты меня изнасилуешь, или что-то вроде того.

Теперь пришла моя очередь для потрясений.

- Вот чепуха! Ты что, думаешь, я бегаю за каждым существом женского пола, которое увижу? Я не собираюсь на тебя бросаться, как обезьяна с больной щитовидкой. Черт подери!

- Я знаю. Я это знаю, но это все равно сидит у меня в голове. Дело во мне, а не в тебе. Мне жаль. Мне правда очень жаль, - она перекинула ногу через борт и выбралась из самолета. - Пойдем, отвезу тебя домой.

- Нет. Здесь не далеко. Пешком пройдусь.

Она не поднимала глаз.

- Ладно.

Этим вечером Кэролин позвонила и заполонила мои уши четырьмя тысячами слащавых извинений. Я сказала, чтобы она заткнулась, и что мне нет дела, что она там думает. И что она может взять свою корону и засунуть себе в задницу.

Школа вся гудела от того, что веселая троица рассталась, но никто из нас не проговорился, так что сплетникам приходилось выдумывать собственные истории. Широко разошлась теория Мисси Бартон, что Конни хотела спать с Кларком, а я не могла с этим смириться. А поведение Кэролин она объясняла тем, что та разрывалась между нами. Когда ко мне вернулось чувство юмора, я подумала, что это довольно смешно, но, кроме того, меня тошнило от людской глупости. Подсуньте им дерьмо в красном пакетике, и они его купят.

Я все больше и больше замыкалась среди великолепия своего кабинета. Это была утомительная игра, когда развеялся блеск от того, что меня выбрали президентом студенческого совета. Я жаждала вернуться на картофельное поле и мутить вместе с девчонками, которые не отличали ботинки «Видженс» от «Олд Мейн». Но эти девчата выросли, ходили с тоннами туши на ресницах, радужно-розовым лаком на ногтях и готовы были выцарапать друг дружке глаза за парня, обладающего «чеви» пятьдесят пятого года с металлическими пластинками, цвета красной яблочной карамели, в ритме четыре четверти. Некуда было возвращаться. И некуда идти. В колледже будет так же, как в школе, только хуже. Но все равно надо идти туда. Если не получу степень, стану еще одной секретаршей. Нет уж, спасибо! Я получу ее, и прямиком в большой город. Надо держаться. Как когда-то сказал мне Карл, надо держаться. Хорошо было бы поговорить с Карлом. Господи, хорошо было бы поговорить с любым, кто меня бы не послал.

За неделю до выпуска школьную жизнь расцветило событие: кто-то пробрался в душ девушек перед физкультурой и подложил в купальные шапочки порошковую краску. Шестьдесят девушек пришли туда после физкультуры, и те двадцать, что первыми попали в душ, вышли красными, желтыми, зелеными и синими. Эта штука еще и не смывалась. Вечером в эту субботу, когда вручали дипломы, я не без удовольствия отметила, что Кэролин напоминала чахоточного индейца из кино, а Конни явно посинела.

Когда мне вручили диплом, мне досталась долгая овация от моего электората и объятие от мистера Бирса. Когда шум утих, он сказал в гулкий микрофон:

- Вот наш новый губернатор через двадцать лет!

Все снова закричали «ура», и я подумала, что мистер Бирс такой же глупый, а может быть, такой же добрый, как Карл, который всем на работе говорил то же самое.

10

Гейнсвиль, Флорида - это подкладное судно Южных штатов. Расположенный на севере центральной Флориды, он обладает зарослями сосны, испанскими мхами и административными зданиями из кирпича, похожими на сгустки запекшейся крови. Здесь обосновался Флоридский университет. Единственная причина, по которой я попала сюда - они дали мне полную стипендию, плюс комнату и содержание. Дьюк, Вассар и Рэдклифф предлагали меньше, и, поскольку у меня не было денег, мой выбор был определен практическими обстоятельствами. Кэрри и Флоренс посадили меня на автобус, который подкатил к зданию «Говард Джонсон»{26} и останавливался перед всеми остальными «Говардами Джонсонами» в штате. Поездка на автобусе заняла двенадцать часов, но наконец я прибыла и впервые увидела этот унылый город. Крепко сжав в руке единственный чемодан, на котором была наклейка Штата Девочек, я пошла в общежитие.

Университет разместил меня в Бровард-Холле, известном в университетском городке как Свинячья Бухта. Но это было бесплатно, так что я терпела. В первый день я познакомилась со своей соседкой по комнате, будущей медичкой из Джексонвилля, Фэй Рейдер. Поскольку я при поступлении нацарапала в анкете «юрист», администрация, видимо, подумала, что мы станем хорошей парой. Это так и было, но по причинам, не связанным с учебой. Фэй и я открыли в себе общую склонность мутить воду, и мы, не теряя времени, установили систему взяток охранникам здания, так что могли входить и выходить через окна первого этажа после того, как двери общежития запирались, дабы хранить нашу девственность от ночного ветерка. Фэй вступила в общество «Хи-Омега»{27}, потому что ее мать состояла в нем в 1941 году, а я - в «Дельта-Дельта-Дельта»{28}, потому что они, как и университет, обещали платить за все. Грязные сделки. Фэй сказала, что вступила в общество ради матери, в чьей жизни единственной отрадой была Джексонвильская ассоциация бывших студентов, а я - потому что этого требовала политика университетского городка. Таким образом, все мои расходы на избирательную кампанию были бы поддержаны обществом и партией, к которой принадлежало общество - Университетской Партией. Я выставила свою кандидатуру от первокурсников и победила. Фэй была менеджером кампании, которую «Три Дельты» сочли политически блестящим ударом, потому что она помогла соединить «Три Дельты» и «Хи-Омегу», которые сообща властвовали над остальными одиннадцатью обществами в университетском городке. Мы с Фэй смеялись над торжественностью, с которой все это приветствовалось нашими «сестрами» и проводили свободные часы вместе, рыская за пределами нашего округа в поисках выпивки, а потом притаскивали ее в общежитие, слегка разбавляли и продавали подороже.

Мы обе терпеть не могли университет, с его скучными студентками, изучающими сельское хозяйство, мрачными студентками, изучающими бизнес, и девушками, бегающими в тренчах{29} с книгами по истории искусства под левой мышкой. Фэй призналась, что ей не слишком-то и хочется становиться врачом, но пусть она лучше сдохнет, чем сидеть на гуманитарных курсах рядом со всеми этими болтушками, которые носят круглые брошки на круглых воротниках. Отец купил ей «мерседес 190SL», чтобы поощрить ее к учебе, и имел привычку каждые две недели присылать ей по почте крупные чеки. Фэй была сама щедрость, возможно, потому, что не знала цены деньгам, но мне это в ней нравилось, неважно, какие были у нее мотивы. Бросив один взгляд на мой скудный гардероб, она препроводила меня в лучший магазин в городе и выбросила три сотни долларов на одежду. Чтобы пощадить мою гордость, она заявила, что нельзя, чтобы ее видели рядом с соседкой по комнате, которая каждый день носит одну и ту же рубашку. Мне кажется, я была для Фэй диковинкой. Ей трудно было постигнуть мои амбиции, но ведь что такое бедность, ей тоже трудно было постигнуть.

Разумеется, это было против правил, но у Фэй была крошечная морозилка в шкафу, где она держала закуски, оливки и сливочный сыр. Она прятала выпивку в коробках из-под обуви. Я не догадывалась, что Фэй на пути к тому, чтобы стать юной алкоголичкой, до середины октября. Я спросила ее, почему она так много пьет, но она сказала, чтобы я не читала ей мораль, так что я больше не спрашивала. Ее оценки стали снижаться, и она все чаще и чаще прогуливала. К счастью для меня, мне никогда не надо было долго заниматься, чтобы получать хорошие оценки, потому что Фэй пальцем о палец не ударяла, чтобы учиться ради себя или ради кого-то другого. Каждый вечер в девять часов, если мы еще были в общежитии, Фэй выбегала в коридор с огромным колокольчиком для коров, била по нему барабанной палкой и вопила:

- Учитесь, подхалимы, учитесь!

Потом отчаливала в свою комнату и снова напивалась.

«Хи-Омега» забеспокоилась о своей новой участнице, когда Фэй показалась на обеде в честь президента Райха и направилась к нему, невнятно пробормотав:

- Ну чё, презик, как ваще?

Дабы наставить ее на путь истинный, ее старшая сестра Кэти раз в неделю проводила с ней задушевную беседу на час. Фэй, дымясь от злости, говорила, что все это доморощенная психиатрия, и оскорбляла ее недавно приобретенную профессиональную этику. Однажды во вторник после сеанса она вернулась в комнату, хлопнув дверью.

- Болт, я прокололась. Я прокололась, как последняя дура. Я сказала своей чертовой сестренции, что я беременна, и мне нужен аборт. У нее лицо было белое, как простыня, и ее прямо перекосило. Она обещала никому не говорить, но я спорю на что угодно, что она разинет хлебало. Мама с ума сойдет!

- А ты уверена, что беременна?

- Да, пропади оно пропадом, уверена. Блевать охота, правда?

- Где мы можем сделать аборт?

- Я знаю одного парня в медицинском, который это сделает. Но ему надо дать пятьсот долларов. Просто не верится! Пятьсот долларов, чтобы выцарапать кусок дряни из моих внутренностей!

- Ты думаешь, это безопасно?

- А кто его знает?

- И когда мы это будем делать?

- Завтра вечером. Довезешь меня дотуда, киска?

- Окей. Ты сказала Кэти, что завтра пойдешь?

- Нет. По крайней мере, мне это хватило ума не выболтать. Даже не знаю, с чего это я ей первой сказала. Пришло в голову, я и брякнула. Дура.

На следующий вечер мы вышли из общежития в девять часов и поехали на западный конец города. Мы подъехали по дорожке к трейлеру медицинского студента, и Фэй вылезла.

- Я пойду с тобой.

- Никуда ты не пойдешь. Стой здесь и жди.

Казалось, прошли целые часы, и я так нервничала, что стала сердиться. Все вокруг было омерзительно, и испанский мох ночью был похож на костлявые пальцы смерти, тянущиеся ко мне. Я могла думать только о том, как Фэй сейчас лежит на каком-нибудь кухонном столе, и этот тип бог весть что с ней делает. Я думала, может быть, стоит зайти туда, но потом представляла, как я ворвусь в самый ответственный момент, и он проткнет в ней дырку, или еще что-нибудь. Наконец Фэй выбралась, ее била дрожь. Я выбежала из машины, чтобы помочь ей.

- Фэйси, с тобой все в порядке?

- В порядке. Только слабость какая-то.

Когда мы приблизились к общежитию, я погасила фары и заехала на парковку, покрытую щебенкой. Мы медленно подошли к окну первого этажа, постоянно открытому - по расценкам охранников, десять долларов в неделю. Я подсадила Фэй, потому что было высоко. Когда я перевалилась на другую сторону, то увидела, как по ноге у нее стекает кровь.

- Фэй, у тебя кровь идет. Может, надо идти к настоящему врачу?

- Нет. Он сказал, что может немного кровить. Все в порядке. И брось об этом, а то я тоже начну об этом думать.  - Мы поднимались наверх четыре лестничным пролета, Фэй двигалась мучительно медленно. - Черт, я такая слабая, что мы целый час тут проваландаемся.

- Держись за мою шею, я тебя понесу.

- Молли, я сейчас лопну от смеха. Я вешу сто тридцать пять фунтов, а ты, наверное, около сотни.

- Я сильная. Давай-ка, сейчас не время меряться в весе. Обхвати меня за шею.

Она наклонилась ко мне, и я подняла ее.

- Мой герой, - рассмеялась она.

Я не ходила на занятия следующие два дня, чтобы быть рядом, если бы я понадобилась Фэй. Она поправилась в рекордные сроки, и к субботе была готова к очередному пьяному уикэнду.

- Я собираюсь в Джексонвиль и подниму там все вверх тормашками.

- Не будь тупицей, Фэй. На этих выходных надо тихо посидеть.

- Если ты так перепугана, можешь поехать со мной и разыгрывать из себя сиделку. Мы можем остановиться в моем доме и вернуться вечером в воскресенье. Давай!

- Хорошо, но обещай, что не подцепишь какого-нибудь студентика и не порвешь свои швы, или что у тебя там.

- Сейчас лопну от смеха.

Мы начали с бара около Джексонвильского университета, с флуоресцентной краской «Дэй-Гло» на черных стенах и огромными черепашьими панцирями, развешанными то здесь, то там. Высоченный баскетболист угостил нас выпивкой и упрашивал меня потанцевать. Мой нос упирался ему в пупок, и ноги сводило от долгих танцев на цыпочках. Мы ушли оттуда и отправились во внутренний город.

- Я отведу тебя в потрясный бар, Молли, так что держись.

Бар назывался «Розетта», по имени владелицы. Она сама ходила там, с черными волосами, похожими на лазанью, которые возвышались чуть ли не на фут, и оттуда под разными углами торчали палочки для еды. Розетта улыбнулась нам, когда мы вошли и предъявили наши удостоверения. Липовые, конечно, но мы влегкую прошли контроль и подошли к столику в углу. Когда мы сели, я взглянула туда, где танцевали, и заметили, что мужчины танцуют друг с другом, а женщины - с другими женщинами. Я чуть не всплеснула руками в изумлении, но сдержалась, ведь я понимала, что никто этого не оценит.

- Фэй, как ты отыскала это место?

- Гуляла по городу, душка.

- Ты лесбиянка?

- Нет, но я люблю такие бары. В них веселее, чем в обычных, и притом никакие парни тебя не лапают. Мне кажется, я притащила тебя сюда на небольшую экскурсию.

- Думала, я буду в шоке, верно?

- Не знаю. Просто думала, что будет весело.

- Тогда давай веселиться. Ну что, как насчет потанцевать?

- Болт, я сейчас от смеха лопну. Кто, по-твоему, будет вести?

- Ты, потому что ты выше.

- Ну и чудесно. Тогда я буду бучем.

Выйдя на террасу танцевать, мы едва сохраняли равновесие, потому что Фэй смеялась во все горло. Через каждый шаг она расплющивала мне ногу, обутую в сандалию. Потом, как следует сосредоточившись, она крутанула меня, как Фред Астер{30}, и вспомнила свои уроки котильона. Когда угасли последние звуки «Руби и Романтиков»{31}, мы отправились к нашему столику, но нас перехватили две молодые женщины на другом конце танцевальной площадки.

- Прошу прощения. Ведь вы обе ходите во Флоридский университет и живете в Броуарде?

Фэй охотно поделилась информацией. Потом та, что была пониже, спросила нас, не хотим ли мы сесть за их столик и выпить с ними. Мы согласились и быстро двинулись к нашему столику в углу, чтобы забрать свою выпивку.

- Молли, если эта маленькая попытается меня подцепить, скажи ей, что мы вместе. Идет?

- Внезапный брак, не так ли? В этом случае я сделаю все ради моей жены.

- Спасибо, дорогуша, и я ради тебя сделаю то же самое. Помни, что мы самая горячая парочка со времен Адама и Евы. То есть, не так, со времен Сафо и кто у нее там был. Пошли.

Женщин звали Юнис и Дикс. Они состояли в обществе «Каппа-Альфа-Тета» и ходили сюда по выходным, притворяясь, что их парни живут в Джексонвилле, но на самом деле, чтобы избежать пронырливых глаз любящих сестер. Дикс, которая поменьше, занялась тем, что осаждала Фэй. Фэй была достойна осады. У нее была черные, как уголь, волосы, и белая, как мрамор, кожа, оттеняющая светло-ореховые глаза - южная красавица, попавшая в колледж. Я не была уверена, как вести себя в барах, не знала, надо ли мне приглашать кого-нибудь на танец, покупать выпивку или даже спрашивать о них, особенно учитывая, что здесь представлялись только по именам. Юнис сказала, что она специализируется по физической терапии, а Дикс - по английскому языку. Они были вместе почти полтора года.

- Как мило, - промурлыкала Фэй, и я чуть не поперхнулась выпивкой. Фэй была на редкость бесчувственна к любому проявлению романтичности, будь то гомосексуальная или более распространенная разновидность, гетеросексуальная. Дикс и Юнис стояли выше сарказма и подумали, что Фэй высказала им одобрение. Благодаря этому они поведали нам полную историю своей любви. Как они встретились в классе математики, как долго у них заняло, чтобы дойти до постели, и так далее. Дикс оживлялась с каждой порцией выпивки; скоро она наклонилась к нам и доверительно сообщила:

- Никогда не догадаетесь, что с нами случилось, когда мы жили в Дженнингсе, и у нас были правильные соседки по комнатам.

- Жду не дождусь. Расскажи! - отозвалась Фэй.

- Ну, мы обычно занимались любовью в комнате Юнис, потому что у ее соседки занятия были вечером. Так вот, однажды вечером я была там, и, хм-м... я у нее, понимаете ли, сосу, и тут мы слышим в коридоре голос ее соседки. Дорогуша, я не знала, ослепнуть, обосраться или бежать куда подальше. К счастью, мы заперли дверь, так что я начала выпутываться, а лифчик застрял у Юнис в волосах. Ее соседка кричала и тарабанила в дверь, а я вот она, в самой двусмысленной позиции. Некогда было нежничать, я выдиралась с мясом. Юнис орала так, что кровь в жилах стыла, а ее соседка все еще скребется ключом в скважине и вопит, что тут Юнис убивают. Я бросилась в шкаф, Джейн открывает дверь, и половина коридора толпится за ней, чтобы поглядеть на труп. Юнис натянула на себя простыни, вся в поту и в лихорадке, и попыталась сделать вид, что у нее что-то болит - ей и было больно. Джейн спросила, что случилось, Юнис стала врать, что она по ошибке закрыла дверь, а когда она задремала, у нее заломило спину. Она попробовала встать, чтобы открыть дверь, тогда и закричала. И тут вся команда наших куколок собирается отвести Юнис в лазарет. Надо было видеть, как Юнис от этого отбрыкивалась. Ах, нет, такое все время случается. За ночь все пройдет. Бог знает, сколько времени у нее ушло, чтобы все очистили помещение, а мне приходилось сидеть в этом задрипанном шкафу, пока ее соседка не заснула. Потом я выбралась на цыпочках и вернулась к себе в комнату, несколько часов ухлопала, так что все это не прошло мне даром.

Мы посмеялись, потому что этого от нас ожидали, и я была рада, что Дикс оказалась такой разговорчивой, ведь если бы она спросила меня о чем-нибудь, я не знала бы, что сказать.

Юнис обернулась к Фэй:

- Сколько времени вы уже вместе?

- С сентября, когда узнали, что мы в одной комнате.

- И вы не знали друг друга до института? - спросила Дикс.

- Нет, - ответила Фэй. - Это была любовь с первого взгляда.

- Кто-нибудь из вас был лесбиянкой до института? - отважилась спросить Юнис, очарованная нашим книжным романом

На этот раз я потихоньку толкнула Фэй.

- Фэй не была, но я была.

Фэй глянула на меня, подавляя смешок, думая, что я добавила новый сюжетный поворот к ее сказочке.

- И сколько времени пришлось ее осаждать? - продолжала Дикс.

- Да около недели.

- Ну да, я была легкой добычей.

Мы провели в баре еще час, обмениваясь информацией, от каких профессоров держаться подальше, где еще есть такие, как мы, и так далее. Фэй милостиво вызволила нас, сказав, что нам утром придется рано вставать и идти за покупками с ее матерью. По пути домой Фэй хохотала до истерики, узнав о тех, кто еще были такими в тех или иных обществах. Мы подъехали к псевдоколониальному особняку, возвышающемуся над Сент-Джон-ривер. Внутри дом выглядел, как витрина в мебельном магазине. У матери Фэй была одна комната в колониальном стиле, сплошной плюш, другая - в средиземноморском, а еще одна - как во французской провинции. Все цвета сочетались, и казалось, что на всем вокруг еще висят ценники. Комната Фэй была в небрежном подростковом стиле, как в журнале «Севентин»{32}. На двойных кроватях были оранжевые покрывала, и занавески были такого же цвета. Черный обтрепанный ковер уныло лежал между двумя кроватями, а туалетный столик чуть не кряхтел под весом духов и прочих атрибутов женской косметики. Фэй сбросила одежду, швырнула ее на пол и повалилась на кровать.

- Я чертовски трезвая. Трезвая! Разве не смешные были эти двое? Погоди, еще увидим их на следующем панэллинистском жидком чае. Это будет смачно.

- Ну да, но они были милые, в таком старомодном духе.

- Наверное, но я терпеть не могу, когда люди сходят с ума друг по другу.

- Это потому, что ты не бывала раньше влюблена. У тебя нет сердца, Фэйси, один перикард{33}.

- Вот спасибо.

- Да ладно, я издеваюсь. Я тоже терпеть не могу всю эту романтическую муть, особенно когда под столом толкаются ногами. Брр. Но все это делают, и такие, как они, и другие. Меня от этого воротит - может быть, я ни та, ни другая.

- Даже если я влюблюсь, я не опущусь до того, чтобы тратить время на такую бестолковщину, - Фэй глядела в окно на темную реку, а затем повернулась ко мне. - Ты когда-нибудь думала о том, чтобы заняться этим с женщиной?

- Думала! Фэй, я ведь не шутила, когда сказала Юнис, что была такой до колледжа.

- Молли, ах ты дрянь! Все это время мы жили в одной комнате, и ты мне не сказала.

- Ты не спрашивала.

- Никому не придет в голову о таком спрашивать. Ты и впрямь горячая штучка. Значит, помимо Фрэнка в «Фи-Дельта», ты таскаешься еще и по девочкам. Нет, не верю, это уж слишком!

- Жаль тебя разочаровывать, но я не встречаюсь ни с кем, кроме Фрэнка Бомбардировщика.

- Слушай, я ужасно зла, что ты мне не сказала. Я тут делаю аборт и все тебе рассказываю, а ты даже этого не сказала. Сдается мне, ты вообще мало что о себе говоришь. Какие еще тайны ты скрываешь, Мата Хари?

- Фэй, это же не так, как будто я что-то прятала бы под замок. Не было никакой причины тебе говорить. Мне есть о чем думать и помимо того, что я когда-то спала с девушками.

- Ты горячая штучка. Я знаю, что ты спала с мужчинами, но не с женщинами. Я просто в шоке.

- А не желаешь ли ты заткнуться, чтобы дать мне поспать?

Фэй хлопнулась на кровать со звуком «пуфф!». Я прибила подушку, чтобы часть ее была ровной. Терпеть не могу высоких подушек.

- Молли!

- Ну чего тебе?

- Давай перепихнемся.

- Фэй, я сейчас от смеха лопну.

- Это мое выражение. Я серьезно. Давай.

- Нет, и точка.

- Почему?

- Это долгая история. Мой опыт с нелесбиянками, которые хотели спать со мной, был гадким.

- Как можно не быть лесбиянкой и спать с другой женщиной?

- Без понятия. Но у последней девушки, с которой я спала, все это укладывалось в ее вывихнутые мозги.

- Ну вот, я теперь умираю от любопытства и оскорблена твоим отказом, так что лучше расскажи мне об этих нелесбиянках, прежде чем я проглочу язык и вся посинею. Если нет, я заору и скажу маме, что ты пыталась меня изнасиловать.

Фэй попыталась беззвучно закричать. Я сразу же рассказала ей свою горестную повесть.

- Это было нечестно. После этого я вообще бы воздерживалась.

- Ну вот и я тоже.

- Уже хватит с тебя. Иди ко мне, и давай переспим. Я обещаю, что не буду нелесбиянкой.

- Твое чувство юмора меня убивает.

Фэй соскочила с кровати, сбросила с меня одеяло и заявила:

- Если ты не идешь ко мне, то я пойду к тебе. Сейчас я чертовски серьезна, более чем серьезна. Двинь тазом, - она подобралась ближе ко мне. - Теперь что мне делать? Я раньше не пробовала.

- Фэй, по-моему, это будет начало прекрасных отношений.

- Ты и Хэмфри Богарт{34}. Молли, я и правда хочу заняться любовью, - она обняла меня и поцеловала в лоб. - Ну ладно, может быть, это и от любопытства тоже, но еще потому, что мне с тобой веселее, чем с кем-то еще в этом поганом мире. Может, я люблю тебя больше всех. По-моему,  так и надо - любить того, кто тебе друг, а не того, кто по тебе с ума сходит.

Она поцеловала меня, долгим, мягким поцелуем. Она говорила серьезно. В такие моменты от интеллектуального анализа нет никакого толку, так что я забросила все мысли о последствиях и целовала ее шею, плечи, а потом возвращалась к губам.

Остаток семестра мы провели в постели, вылезая только затем, чтобы сходить на занятия или поесть. Фэй стала исправлять оценки, потому что это было единственным способом остаться вместе, и забросила выпивку, потому что нашла кое-что повеселее. В «Хи-Омеге» начали думать, что Фэй умерла и попала на небеса. «Трем Дельтам» оставалось только одно - слать мне срочные сообщения по почте. Нам было восемнадцать, мы были влюблены, и не помнили, существует ли весь мир - но мир помнил, что мы существуем.

До самого февраля я не замечала, что в коридоре никто с нами больше не разговаривает. Беседы прекращались, когда одна из нас или мы обе прогуливались по коричневым коридорам. Фэй пришла к выводу, что все они схватили хронический ларингит, и решила их вылечить. Она подключила запись «Клуба Микки-Мауса»{35} к уродливой кирпичной колокольне, с которой раздавались сигналы на перемены. Потом она объявила нашим соседкам по общежитию, что в три часа тридцать минут подлинная природа этого университета будет открыта во всеуслышание с колокольни. Как только запись разнеслась по университетскому городку, Дот и Карен выскочили из соседней двери, чтобы похихикать над успехом Фэй. Как только они повернулись, чтобы уходить, Фэй прямо спросила:

- Почему это вы с нами больше не разговариваете?

На лице Дот отразился ужас, и она сказала полуправду:

- Потому что вы все время сидите в своей комнате.

- Враки, - возразила Фэй.

- Должна быть другая причина, - добавила я.

Карен, разозленная нашей бестактной прямотой, изволила процедить:

- Вы обе столько времени держитесь вместе, что похожи на лесбиянок.

Я подумала, что Фэй собирается запустить в Карен учебником химии, так покраснело ее белое лицо. Я взглянула Карен прямо в лицо и спокойно сказала.

- Это правда.

Карен отшатнулась, как будто ее ударили по лицу грязной тряпкой.

- Вы больные! Вам не место там, где кругом девушки.

Теперь Фэй вскочила на ноги и двинулась к Карен, а Дот, образчик храбрости, уже возилась с дверной задвижкой. Фэй выехала на встречную и прибавила газу:

- Что, Карен, боишься, что я пересплю с тобой? Боишься, приползу под покровом ночи и нападу на тебя? - Фэй непрерывно хохотала, а Карен застыла на месте. - Карен, если бы ты осталась последней женщиной на земле, я бы вернулась к мужчинам, ведь ты жеманная, прыщавая кретинка! - Карен выбежала из комнаты, и Фэй захохотала: - Ты ее видела? Вот же вялая задница!

- Фэй, мы, похоже, влопались. Она отправится прямо к институтскому психологу, и у нас могут быть проблемы. Нас могут даже вышвырнуть.

- Ну и пусть. Кому охота гнить в этом малообразовательном заведении?

- Мне. Это мой единственный шанс выбраться из болота. Я должна получить диплом.

- Можем пойти в частный колледж.

- Это ты можешь пойти в частный колледж. Я, черт возьми, не могу заплатить даже за свою еду.

- Слушай, мой старикан оплатит мое обучение, и часть времени мы можем работать, чтобы оплатить твое. Хотела бы я, чтобы он тебе отдал эти деньги! Мне этот диплом ни к черту не нужен. Но об этом и речи быть не может. В любом случае, он хочет, чтобы я оставалась в колледже, так что пошлет прибавку, чтобы у меня был стимул, и мы справимся, если будем работать.

- Я думаю, это будет потруднее, Фэй, но надеюсь, что ты права.

Через полчаса после того, как Фэй оскорбила якобы существующие сексуальные чувства Карен, ее вызвали в кабинет психолога, а меня послали к женскому декану, мисс Марни. Это создание было рыжей женщиной, похожей на телку, которая во второй мировой войне была майором в армейском корпусе. Она любила вспоминать свой военный опыт как доказательство, что женщины могут все. Я вошла в ее кабинет, как будто прямо со страниц журнала «Дом и сад»{36}, со всеми этими раскрашенными дощечками на стене. Одна из них, вероятно, была ей выдана в доказательство ее принадлежности к женскому полу. Она широко улыбнулась и энергично тряхнула мою руку.

- Садитесь, пожалуйста, мисс Болт. Сигарету?

- Нет, спасибо, я не курю.

- Мудро с вашей стороны. Теперь перейдем к делу. Я вызвала вас сюда из-за злополучного инцидента в вашем общежитии. Не будете ли любезны объяснить его мне?

- Нет.

- Мисс Болт, это очень серьезное дело, и я хочу помочь вам. Будет гораздо легче, если вы будете сотрудничать со мной. - Она водила рукой по стеклянной поверхности кленового стола и ободряюще улыбалась. - Молли, можно вас так звать? - Я кивнула. Что мне за дело, как она меня называет? - Я просмотрела ваше личное дело, и вы одна из наших выдающихся студенток - отлично учитесь, занимаетесь в теннисной команде, представитель первокурсников, член общества «Три Дельты» - вы далеко пойдете, как у нас говорят. Ха-ха! Мне кажется, вы из тех молодых женщин, которые хотят справиться со своей проблемой, и я хочу помочь вам с ней справиться. Такой человек, как вы, может многого добиться в этом мире. - Она доверительно понизила голос. - Я  знаю, вам пришлось нелегко, обстоятельства вашего рождения, и прочее... ну, у вас просто не было таких преимуществ, как у других девушек. Вот почему я восхищаюсь тем, как вы смогли подняться над обстоятельствами. Теперь расскажите о тех трудностях, которые у вас возникли в отношениях с девушками и с вашей соседкой по комнате.

- Декан Марни, у меня нет никаких трудностей в отношениях с девушками, и я влюблена в свою соседку по комнате. Я счастлива с ней.

Ее всклокоченные рыжие брови, дорисованные коричневым карандашом, поднялись вверх.

- Эти отношения с Фэй Рейдер, м-м-м... интимного характера?

- Мы трахаемся, если это вы хотите знать.

По-моему, у нее в утробе что-то содрогнулось. Брызгая слюной, она пошла в атаку:

- Разве вы не находите в этом некоего отклонения? Разве это не тревожит вас, дорогая моя? В конце концов, это же ненормально.

- Я знаю, что в этом мире вообще ненормально быть счастливым, но я счастлива.

- Хм-м-м. Может быть, что-то скрыто в вашем прошлом, какие-то тайны в вашем подсознании, которые удерживают вас от здоровых отношений с противоположным полом. Я думаю, хорошо поработав со своим прошлым, с профессиональной помощью вы можете разбить эти блоки и найти путь к более глубоким, более значительным отношениям с мужчиной. - Она перевела дух и улыбнулась административной улыбкой. - Вы когда-нибудь думали о детях, Молли?

- Нет.

На этот раз она не могла скрыть свою обескураженность.

- Понятно. Что ж, дорогая моя, я договорилась, чтобы вы посещали одного из наших психиатров три раза в неделю, и, конечно же, вы будете раз в неделю встречаться со мной. Я хочу, чтобы вы знали, что я готова помочь вам пройти через этот этап. Хочу, чтобы вы знали, что я ваш друг.

Если бы у меня был в руках факел, я ткнула бы им в ее улыбающееся лицо, пока оно не стало бы таким же красным, как ее волосы. Факела у меня не было, так что оставалось только одно.

- Декан Марни, почему вы меня так упорно толкаете быть матерью и все тому подобное, если сами вы даже не замужем?

Она дернулась на стуле и отвела взгляд. Я нарушила социальный кодекс и привлекла внимание к ней.

- Мы здесь обсуждаем вас, а не меня. У меня было много возможностей. Я решила, что карьера важнее для меня, чем домашнее хозяйство. Многие честолюбивые женщины в наши дни вынуждены сделать подобный выбор.

- Знаете, что я думаю? Я думаю, что вы лесбиянка не хуже меня. Просто вы прячетесь по углам, вот и все. Ведь я знаю, что вы уже пятнадцать лет живете с мисс Стайлс с факультета английской филологии. Вы разыгрываете со мной этот номер, чтобы выглядеть прилично. Черт возьми, по крайней мере, я не скрываю, кто я есть на самом деле!

Да, лицо ее и вправду вспыхнуло. Она так вдарила кулаком по столу, что стекло под всеми ее бумагами треснуло, и она оцарапала свою мясистую руку.

- Юная леди, вы отправитесь прямо к психиатру. Вы явно враждебная, деструктивная личность и нуждаетесь в присмотре. Так говорить со мной, когда я пытаюсь вам помочь! Вы зашли дальше, чем я думала.

Шум привлек ее секретарш, и декан Марни позвонила в университетскую больницу. Меня под конвоем отвели в отделение для сумасшедших двое здешних полицейских. Сестра взяла у меня отпечатки пальцев. Наверное, их потом изучали под микроскопом, глядели, нет ли на них каких-нибудь болезнетворных бактерий. Потом меня отвели в голую комнату с одной койкой и раздели до ничего. Меня втиснули в халат, в котором даже Мэрилин Монро выглядела бы уныло. Закрыли дверь и повернули ключ. От ламп дневного света болели глаза, а бормотание этих типов так же могло свести с ума, как их лечение. Через несколько часов доктор Демирал, психиатр-турок, пришел поговорить со мной. Он спросил, не беспокоит ли меня что-нибудь. Я сказала, что, конечно же, теперь беспокоит, и что мне хочется убраться подальше из этого места. Он сказал, чтобы я успокоилась, и тогда через несколько дней я выйду. До этого времени за мной будут присматривать, ради моего же блага. Это процедурный вопрос, и ничего личного. За следующие дни я превзошла Бетт Дэвис{37} в актерской игре. Я была спокойной и веселой. Я притворялась, что ужасно рада видеть жирное бородатое лицо доктора Демирала. Мы говорили о моем детстве, о декане Марни и о кипящей во мне ненависти, которую я подавляю. Это было очень просто. Что бы тебе ни говорили, сохраняй серьезный, вдумчивый вид и повторяй «да-да» или «а я и не думала». Я сочиняла устрашающие истории, чтобы дать своему гневу основания в прошлом. Еще очень важно рассказывать сны. Они любят сны. Я лежала целыми ночами и придумывала себе сны. Это было изнурительно. Через неделю меня выпустили, и я вернулась в относительный покой Броуард-Холла.

Я остановилась у почтового ящика, в котором было два письма. Одно было написано почерком Фэй, другое было в конверте с серебряно-сине-золотой рамочкой, очевидно, от моих возлюбленных сестер по «Трем Дельтам». Это письмо я открыла первым. Оно было официальным, с печатью в виде полумесяца. Меня исключили из общества, они выражали уверенность, что я их пойму. Все надеялись, что я исправлюсь. Я взбежала по лестнице, открыла дверь и увидела, что вещей Фэй нигде не было. Я села на одинокую кровать и прочла письмо Фэй.

«Дорогая, милая, любимая Молли!

Психологиня сказала, что папа едет меня забрать, и чтобы я собирала вещи. Папу чуть удар не хватил из-за всего этого, потому что, как только я выбралась после этой отвратительной беседы от психологини, я позвонила домой, и трубку сняла мама. Она как будто бритву проглотила. Сказала, что лучше бы мне все объяснить, потому что папа готов запихнуть меня в дурдом, чтобы «исправить». Господи, Молли, они все с ума посходили! Мои собственные родители хотят меня запереть под замок. Мама плакала и говорила, что она добудет лучших докторов для своей девочки, и за что ей все эти беды. Блевать охота! По-моему, мы больше не увидимся. Меня будут держать далеко, а ты заперта в больнице. Я чувствую себя будто под водой. Я бы убежала одна, но, кажется, и двинуться не могу, звуки у меня в голове катаются, как волны. Наверное, я не всплыву, если не увижу тебя. А тебя, похоже, я увижу не скоро. Если они меня увезут, то, может быть, и вовсе не увижу. Молли, выбирайся отсюда. Выбирайся и не пытайся меня искать. Теперь не наше время. Все сговорились против нас. Послушай меня. Может быть, я и под водой, но кое-что еще вижу. Выбирайся отсюда. Беги. Ты из нас двоих сильнее. Отправляйся в большой город. Там должно быть получше. Будь свободна. Я люблю тебя.

Фэй.

P.S. Двадцать долларов - все, что осталось у меня на счете. Они в верхнем ящичке твоей тумбочки, там, где нижнее белье. Там же я оставила старую бутылку «Джека Дэниэлса». Выпей за меня, и вперед».

Между белой и красной парой нижнего белья лежали двадцать долларов. Под всем бельем лежал «Джек Дэниэлс». Я выпила за Фэй, потом прошла по коридору, где все двери закрывались передо мной с точностью часового механизма, и вылила остатки в канаву.

На следующий день в моем почтовом ящике появилось письмо от комитета по стипендиям, сообщающее мне, что моя стипендия не может быть возобновлена по «моральным соображениям», хотя мои академические успехи «превосходны».

У задней стенки моего шкафа, полного пальмовых жучков, покоился мой чемодан с наклейкой Штата Девочек. Я вытащила его и собрала, посидела на нем, чтобы он закрылся. Учебники, кроме английского, я оставила в комнате, там же оставила курсовые, футбольные программки и последние крохи наивности. Я навсегда закрыла дверь за идеализмом и за верой в то, что человеческая натура в целом хороша, и пошла на автобусную остановку той же дорогой, что шла сюда.

Часть третья

11

Мать сидела в зеленом мягком кресле-качалке, когда я вошла в дверь.

- Можешь поворачиваться и уходить. Я знаю все, что там случилось, деканша мне позвонила. Разворачивай свою задницу и убирайся.

- Мама, тебе известно только то, что они тебе сказали.

- Мне известно, что ты задницей думаешь, а не головой, вот что мне известно. Ты извращенка, а я выкормила извращенку, вот что мне известно. Ты хуже, чем грязные сборщицы фруктов в роще, знаешь ты это?

- Мама, ты ничего не понимаешь. Почему бы тебе меня не выслушать?

- Я ничего не хочу от тебя слушать. Ты всегда была дурная. Никогда не слушалась законов - ни моих, ни школьных, а теперь и божеские законы отвергаешь. Убирайся вон. Мне ты не нужна. Какого черта ты вообще сюда притащилась?

- Потому что ты - моя семья, и другой у меня нет. Куда мне еще идти?

- Сама об этом думай, нахалка! Друзей у тебя больше не будет, а семьи и так уже нет. Вот тогда и посмотрим, что с тобой станется, задавака. Думала, пойдешь в колледж, станешь выше меня? Думала, будешь с богатыми водиться? Ты ведь и сейчас считаешь себя лучше всех. Даже тем, что ты извращенка, тебя не проймешь. Гордыня твоя через всю рожу у тебя написана. Вот погоди, доживу я до того дня, когда ты подожмешь хвост. А я только посмеюсь тебе в лицо.

- Скорее доживешь до того дня, когда увидишь меня мертвой.

Я взяла чемодан от двери и вышла в прохладную ночь. В кармане джинсов были 14 долларов и 61 цент, все, что осталось от денег Фэй и от моих денег после билета на автобус. За эту сумму я не проеду и полпути до Нью-Йорка. А я собиралась именно туда. В Нью-Йорке столько таких, как я, что еще одна погоды не сделает.

Я прошла на северо-восток, по Четырнадцатой улице к трассе номер 1, там поставила на землю чемодан и подняла большой палец. Никто, казалось, меня не замечал. Я уже думала, что придется пешком идти до Нью-Йорка, когда подъехал «универсал» с номерами Джорджии.

Мужчина, женщина и ребенок, сидевшие в машине, оглядели меня. Женщина сделала мне знак, чтобы я прыгала к ним. Она заговорила:

- Мой муж думает, что ты студентка, которая оказалась на мели. Приехала на каникулы, а деньги кончились, так ведь?

- Да, мэм, именно так и было, и знаете, я не могу сказать родителям, что сюда ездила. Они с ума будут сходить.

Мужчина фыркнул.

- Вот дети! Где ты учишься?

- В Барнарде, в Нью-Йорк Сити.

- Ну и далеко же ты забралась! - сказала женщина.

- Да, мэм. Вы, наверное, так далеко не едете, правда?

- Нет, но мы едем на север в Стейтсборо, Джорджия, - она засмеялась.

- Хватает же тебе духу ездить автостопом, - удивился ее муж. - Никогда не видел, чтобы девушка так ездила.

- Может, вы раньше не видели, чтобы у девушки не осталось денег?

Оба захохотали и согласились, что дни безумной молодости снова в моде. Они были славные люди, домашние, провинциальные и скучные, но все равно славные. Они предупредили меня, чтобы я не влезала в машину, где больше одного мужчины, а старалась выбирать машины, где есть женщина. Когда они высадили меня на заправке  «Гольф» в Стейтсборо, мужчина дал мне десятидолларовую бумажку и пожелал мне удачи. Они помахали на прощанье и уехали навстречу закату семьи ядерного века.

Я расположилась под старым деревом, утопающем в испанском мху. Спустя три часа, или даже больше, наконец остановилась машина. Водитель был примерно моих лет, свежевыбрит и один. Ну что ж, если он попытается что-нибудь сделать, в драке у нас равные шансы.

- Привет, куда тебе?

- Прямо и до Нью-Йорк Сити.

- Залезай, тебе повезло. Я еду в Бостон.

Я забралась в низкий «корвет» и молилась, чтобы не оказалось, что его недавно выпустили из лечебницы для душевнобольных. Хотя помолиться следовало бы ему, я-то как раз только что выбралась из-под ее сени.

- Меня зовут Ральф. А тебя?

- Молли Болт.

- Привет, Молли.

- Привет, Ральф.

- Почему это ты едешь автостопом? Знаешь, как это опасно?

- Знаю, только выбор у меня небогатый.

Я снова рассказала сказочку о том, что у меня кончились деньги. Ральф был невысоким, мускулистым, со светлыми кудрявыми волосами. Он учился в Массачусетском Технологическом на физика-ядерщика. Он был дружелюбным молодым человеком, интересовался мной, но был слишком вежливым, чтобы ринуться в атаку. Мне повезло с этой поездкой. Все, что приходилось делать - говорить с ним, развлекать его и подменять за рулем. Он спешил, так что мы с ним упустили сцену в мотеле, возможно, плачевную. Бардачок был забит декседрином{38}, так что не было опасности вырубиться. Всю дорогу вдоль восточного побережья мы проговорили без умолку. Под конец я стала разбираться в квантовой теории, а Ральф - в причинах восхождения Сталина. Наконец, когда мы проехали по туннелю Холланд, я осознала, что Нью-Йорк ни на один город не похож. Я оказалась в чужих местах без единого друга и почти без денег.

- Молли, давай я тебя отвезу домой. Я не против.

- Спасибо, но я бы хотела пройтись. Звучит неприлично, но я правда хотела бы. Высадишь меня на площади Вашингтона?

Я читала в какой-то книжонке, что площадь Вашингтона - центр Виллиджа, а Виллидж - центр гомосексуальности. Ральф высадил меня прямо перед аркой. Он подарил мне свой адрес, поцелуй, бодрое «пока» и уехал в облаке углекислого газа. Я едва удержалась, чтобы не позвать его назад и не сказать, что я ни черта не знаю в этом чудовищном городе, и почему бы ему не переехать в Нью-Йорк и не стать моим другом?

Температура была градусов тридцать{39}, и все, что на мне было - тонкая куртка с водолазкой под ней, плюс 24 доллара 61 цент в кармане. Площадь Вашингтона не была сплошь заполнена голубыми, как я надеялась. Я пошла по Пятой Авеню, стараясь не расплакаться. Во всех направлениях встречались лица, и ни одного из них я не знала. Люди толкались, спешили, и никто ни разу не улыбнулся. Это был не город, а какой-то филиал ада, неоновые Висячие Сады, отраженные в моем мозгу. Но ад это или не ад, больше нигде для меня нет места, так что это место будет моим.

Я дошла до Четырнадцатой улицы. Бешеные покупатели, несущиеся за «Мэями» и «Кляйнами», чуть не растоптали меня. Я повернулась назад, к площади, там хотя бы было тише. Вечерело, моросил кислотный дождик. Я уже чувствовала, как отравленный воздух спекается в моих ноздрях, и глаза горят от дыма. Когда кончился декседрин, голод наехал на меня, как грузовик, но я боялась тратить деньги на еду. Я знала, что тогда не смогу ничего потратить на жилище. Видно, мне оставалось свернуться у фонтана в парке и замерзнуть до смерти. Руки у меня начали трескаться и кровоточить от того, что я тащила чемодан на холоде. Пальцы ног заледенели. Носков у меня не было. Кто же во Флориде ходит в носках? Сквер была пустынной, не считая нескольких парочек, которые прогуливались, и пьяных за столиками, расставленными в шахматном порядке. Ну и какого черта мне теперь тут делать?

Я направилась к Нью-Йоркскому университету и оглядывала здания, смутно догадываясь, что здесь какой-то институт. Может быть, я смогла бы пробраться туда и поспать. Я подошла к главному входу, но там было заперто. Тогда я быстро зашагала к боковому входу на площади Университета. Эта дверь тоже была закрыта. Что ж, придется всю ночь бегать вокруг, чтобы согреться. Обернувшись, я увидела поломанный «гудзон». Блеклого черно-красного цвета, сплющенный спереди, с колесами уже без шин, он застыл перед кофейней «Полным-полно орехов»{40}. Для меня он был прекрасен -  это было жилище.

Я подошла, чтобы залезть на заднее сиденье, но обнаружила, что оно занято, а переднее было свободно, и руль выломан, чтобы не мешал. Я открыла дверь и скользнула внутрь. Молодой человек на заднем сиденье, покраснев, приподнял шляпу.

- Добрый вечер, мэм. Собираетесь разделить со мной это жилище?

- Если не возражаете, то да.

- Не возражаю, - он снова надвинул шляпу на глаза, натянул тяжелый пиджак на плечи и заснул.

На следующее утро я проснулась от того, что он наклонился над передним сиденьем и растолкал меня.

- Эй, крошка, подъем! Надо выбираться отсюда. Пора подсуетиться.

Я села и увидела его при свете. У него были самые длинные ресницы, какие я видела в жизни. Кожа у него была цвета кофе со сливками, а глаза ясные, темно-коричневые. Над полными красными губами щетинились бодрые усы. Короче, парень был отпадный. Я пыталась вспомнить, где я, и выяснить, не отвалились ли мои конечности от холода.

- Пошли. Хватай чемодан и пойдем в «Орехи». Там есть сестричка, которая накормит нас бесплатно. Поднимайся!

Кучки сонных студентов спешили на занятия к девяти часам. Вращающаяся дверь в «Орехах» вертелась, как юла, и я так устала, что дважды совершила полный оборот, прежде чем смогла войти. Мы сели у стойки в дальнем углу, и официантка в синей форме принесла нам кофе и пончики. Она написала фальшивый счет и подмигнула моему соседу по комнате:

- Завел новую подружку, Келвин?

- Нет, я же не гуляю с подружками, - он подмигнул ей в ответ.

Я посмотрела на него благодарным взглядом.

- Ты что, голубой?

- Ну, не сказал бы, что я голубой. Я бы сказал, что меня заколдовали.

- Меня тоже.

Он с облегчением вздохнул и улыбнулся.

- Это хорошо. Я боялся, что ты какая-нибудь правильная девица, которой нужен аборт. Тогда мне пришлось бы о тебе позаботиться.

- А ты всегда заботишься о результатах бесконтрольной гетеросексуальности?

- Постоянно.

- Видно, у тебя не получается так заботиться о себе, если ты спишь в этой машине.

- Экономит квартплату. Вообще-то тебе повезло, что ты застала меня дома этой ночью. Обычно я сплю в доме у того, с кем иду домой. Завтрак тоже можно получить таким образом. Но ты лучше не очень-то рассчитывай на это. Лесбиянки не подбирают друг друга на улице. Я знаю пару баров, которые мы можем попробовать этой ночью, и, может, тебе повезет. У тебя не должно быть проблем, ты красивая и молодая, а это два бесценных достоинства.

- Если с тобой то же самое, я думаю, что обойдусь.

- Понятно. Только по любви.

- М-м... ну да.

- Хочешь дальше спать в машине и отмораживать себе задницу?

- Нет.

- Тогда лучше бы тебе подсуетиться, дорогуша, - он подтолкнул меня под локоть.

Остаток дня Келвин показывал мне метро, как спланирован город, и как таскать еду из супермаркетов, кондитерских, даже у продавцов сосисок на улицах. Мы прошли весь Виллидж, и он знакомил меня с людьми на улицах - хорошо одетые нелегальные курьеры, проститутки и несколько мелких торговцев наркотиками, то здесь, то там. Мне они понравились. Они были единственными, кто мне улыбался.

- Молли, у тебя есть деньги?

- 24 доллара 61 цент.

- Если ты не собираешься торговать собой, крошка, ты не получишь комнаты за эту мелочь. А я вот знаю, как тебе легко заработать сотню долларов за полчаса, и трахаться не придется, даже одежду не нужно снимать. Берешься?

- Сначала скажи, что за дело.

- Есть тут такой Ронни Рапапорт, грейпфрутовый маньяк. Этот парень кончает от того, что его обстреливают грейпфрутами.

- Да ладно тебе, Келвин!

- Точно, не вру. Все, что тебе надо делать - прийти к нему и пошвыряться в него грейпфрутами, и он заплатит тебе сто долларов наличными. Видишь ли, вся штука в том, что ему каждый раз нужны разные люди. Жаль, я бы ходил туда каждый вечер и швырял в него желтые шарики.

- Как он может себе это позволить?

- Говорят, его старикан владеет большим универмагом где-то в Квинсе. Кто знает... Ты готова?

- Всегда готова.

- Что, в вашей группе поддержки тоже так говорили?

- По-моему, все так говорят.

- А ты была в группе поддержки?

- Не-а. Я только встречалась с одной из них.

- Ого! Я когда-то встречался с футболистом.

- Значит, мы с тобой просто панамериканские гомосеки.

Келвин смеялся и приплясывал всю дорогу до красной телефонной будки, заполненной ежедневной коллекцией бумажек, окурков и свежей мочи. Он позвонил Ронни, и сделка была утверждена. Сегодня вечером он был готов.

- Старик Ронни чуть не кончил прямо у телефона, когда я сказал ему, что тебе восемнадцать, ты красива, и все прочие прелести.

- Класс, может, он прибавит мне за возраст.

- Плохо, что он мужчина, для тебя, в смысле. Может, если бы это была женщина, тебе было бы веселее, если понимаешь, о чем я.

- По-моему, даже Грета Гарбо меня бы не развеселила, если бы мне пришлось пуляться в нее цитрусами.

У Ронни был огромный дуплекс на Гудзоне. На потолке были лампы дневного света, а мебель была дорогая, из хромированной нержавеющей стали. По виду его нельзя было сказать, что он увлекается грейпфрутами. Он не носил никакой такой фруктовой символики на шее, и на рубашке у него не было вышитых семечек. Он пожал мне руку и проводил в комнату рядом. Келвин ждал в большой гостиной и ел груши. Я вошла в другую огромную комнату, которая была похожа на студию фотографа, только она была совсем голая, не считая гигантской кучи грейпфрутов, сложенных горкой, как пушечные ядра. Ронни снял одежду. Он был хорошо сложен, мускулист, посередине его груди был клок кудрявых волос. Он прошел в другой конец комнаты и встал там, дрожа. Не хватало только, чтобы в дверь ворвалась Кармен Миранда{41} в огромной шляпе с бананами. Видя мое замешательство, он мягко сказал:

- Окей, милая, я готов.

И вот я взяла грейпфрут и бросила в него. Черт, промазала! Он расплющился по стене. Это будет труднее, чем я думала. Я взяла другой и прицелилась как следует. Хлюп! Я попала прямо по центру. Он взвизгнул от восторга, и у него сразу обозначился стояк. Неплохо. Люблю чем-нибудь пошвыряться. Теперь я старалась попасть в Ронни, и метила в его член. В яблочко! Ему понравилось. Прицелилась в левое плечо. Только задела. Я начала грейпфрутовый обстрел, как артиллерия Стоунволла Джексона при Манассе{42}. Бум, шлеп, хлюп! Ронни подвывал, как раненый пес, и я бросала грейпфруты даже с большей силой, сосредоточившись на его бедрах и покрытом мякотью стволе. Я пошла уже на последний кругу и начинала тревожиться, что мне может понадобиться еще, чтобы довести его до кондиции. Но Ронни знал себя хорошо, и когда я взяла один из оставшихся четырех грейпфрутов, он выгнулся, как арка, покрытая липкой жидкостью, и осел на пол куском изнуренного удовольствия. Чувство у меня было такое, будто я в одиночку выиграла битву в Арденнах{43}. Я подошла, чтобы помочь ему встать.

- Молли, у тебя отличная рука, - покрытый розово-белой мякотью, он шепотом восхвалял мою меткость. Жаль, что я не люблю грейпфруты, а то слизала бы все прямо с него, так я была сейчас голодна.

- Ты в порядке, Ронни?

- Я как в сказке. Просто как в сказке.

- Ну, я рада это слышать. Если еще понадоблюсь, уж так и быть, подгребу.

- О, конечно. Сейчас я отдам тебе деньги. Это стоило каждого пенни. Последний из тех, у кого была такая же рука, играл за «Метс»{44}. - Он поднялся и пошел в соседнюю комнату, где Келвин успел уже опустошить целую миску груш. Ронни вручил мне пять новеньких банкнот по двадцать долларов. - Спасибо, Келвин, что привел мне эту прелесть. Она была само совершенство. Приходи еще, Молли. Я не могу это делать дважды с одним и тем же человеком, но приходи, поговорим. Ты, похоже, милая малышка.

Когда мы вышли на улицу, мне казалось, там стало в два раза холоднее. Может быть, потому, что я была так голодна.

- Ты съел все фрукты, свинья! Я умираю с голоду. Куда мы можем пойти поесть, чтобы там не отобрали все, что я заработала тяжким трудом?

- Я знаю, где мы можем поесть задаром. Пошли.

Мы пошли в «Финал». Оказалось, что у Келвина было кое-что с тамошним официантом, так что он оделил нас стейком. Мой желудок так съежился, что я не смогла съесть больше половины. Мы положили остальное в сумку для собачьих какашек и вернулись на холод.

- Я еще не готова возвращаться в машину и мерзнуть. Может, пойдем в тот бар, о котором ты мне говорил?

Мы пошли к Восьмой Авеню и завернули в тихое место, где был тент в черно-белых полосах. Внутри комната была набита женщинами. Мы протолкались к стойке.

- Два «Харви-бейся-в-стенку»{45}, - проорал Келвин. - Ничего, что мы потратим кое-что из твоих барышей?

- Конечно. Ты раздобыл мне работу, так что ты в доле.

- Нет, спасибо. Все, что мне нужно - выпить одну-две порции, потом идти наружу и искать место, где бы остаться на ночь. Чертовски холодно в этой машине. Сначала посмотрим, можем ли мы тебя пристроить. Кто знает, может быть, какая-нибудь леди будет так добра, что подберет тебя и не выкинет. Ого, какая бычара сюда идет, и прямо к тебе! Господи, если ты попадешь к ней в постель, она же тебя раздавит.

И вот этакий дизель несется прямо на меня, лупит по тормозам и гудит:

- Привет! Меня зовут Мощная Мо. Ты, видно, здесь новенькая. Я твоего лица не видела раньше.

- Да, мэм. Я новенькая, - о, господи. Наверное, «Мо» полностью звучит как «Мозгов нет».

- Мэм? Дорогуша моя, а ты, видать, прямо-таки с Юга. Ха-ха!

Если бы она не была такой здоровущей, я вздула бы ее сейчас же. Какая-то таинственная сила обрекает янки на то, чтобы передразнивать южный акцент, и они так тупы, что не отличают медлительный теннесийский говор от рубленого чарльстонского.

- Да, я из Флориды.

- Наверно, ты рехнулась. Чего это ты с такого солнышка явилась сюда, где холодно, как у ведьмы между титьками? - снова смех.

- Видно, потому, что люблю ведьм с холодными титьками.

Она сочла это остроумным ответом и чуть не сшибла меня с ног утробным смехом.

- Молодец. Кстати о титьках, сладкая моя, ты буч или фем?

Я взглянула на Келвина, но у него не было времени дать мне разгадку.

- Прошу прощения?

- Не стесняйся с Мощной Мо, южная красотка. За линией Мейсона-Диксона{46} существуют буч и фем, знаешь ли. Ты классно выглядишь, детка, и я не прочь бы познакомиться с тобой, но если ты буч, это будет вроде как держаться за руки с твоим братом, понимаешь?

- Тебе не повезло, Мо. Мне жаль, - жаль, еще бы. Слава богу, она выдала себя.

- Ты меня чуть не одурачила. Я думала, ты фем. Куда катится этот мир, уже буч от фем не отличишь, ха-ха! - она братски хлопнула меня по спине и поплыла прочь.

- Это что была за хрень?

- Многие из этих теток делятся на буч и фем, вроде самцов и самок. Некоторые так не делают, но это бар с четким распределением ролей, и это единственный женский бар, который я знаю. Я думал, ты знаешь об этом, иначе не потащил бы тебя сюда.

- Большей дурости в жизни не слышала. Какой толк быть лесбиянкой, если женщина собирается выглядеть и действовать так, чтобы подражать мужчине? Черт побери, если бы мне был нужен мужчина, я бы завела настоящего, а не этих потаскух. Келвин, весь смысл быть лесбиянкой в том, чтобы любить женщин. Тебе разве нравятся мужчины, которые выглядят, как женщины?

- Да я не привереда, лишь бы у него был большой член. Я, в некотором роде, балдею от размеров.

- Черт. Вот я не та и не другая. Так какого хрена я тут делаю?

- Раз уж ты здесь, лучше бы приглядела себе теплую постельку.

- К черту.

- На одну-то ночь?

- Мне кажется, если я скажу, что я фем, то все Мощные Мо в округе набросятся на меня, но если я скажу, что я буч, тогда мне придется платить за выпивку. В обоих случаях я в дураках.

- Таков людской удел.

- Ох, нет, сюда еще одна идет. Что ж, она хоть на женщину похожа, это очко в ее пользу. А еще ей хорошо за сорок, и она совсем потасканная. Черт, зараза, я этого не выдержу. Пойдем, Келвин, валим отсюда.

Снова оказавшись на улице, я почувствовала, что привыкаю к этому городу.

- Знаешь, я возвращаюсь в машину. А ты иди и найди кого-нибудь на ночь. Обо мне не беспокойся. Для насильников сейчас слишком холодно. А потом, они хотя бы не станут спрашивать, буч я или фем.

- Да ну, мне тоже как-то неохота шляться. По-моему, я триппер подхватил. Пошли в машину.

- Завтра утром я найду комнату, и мы оба можем там жить. Никаких больше машин. Идет?

Этой ночью было так холодно, что я взяла одежду из моего чемодана и укрыла Келвина и себя, но это не очень помогало. Наконец мы забросили мысль о сне и жались друг к другу на заднем сиденье, поджидая, пока выйдет солнце, «Орехи» откроются, а мы согреем свое нутро горячим кофе.

- Келвин, как ты попал на улицу?

- А ты как попала?

- Ты первый.

- Тут мало что рассказывать. Я жил в Филадельфии. У нас была семья неплохих размеров, мой брат, я и сестра. Я средний. Мой старший братец был здоровенным качком, а я не пошел по его стопам. Я играл во всех школьных постановках и думал, что этим и хочу заниматься в жизни. Это не очень подходило к моей семье. Потом ребята в институте стали задирать меня, обзывать гомиком и Африканской Королевой. Черт, в этом институте каждый время от времени давал себе отсасывать, но я на этом попался. Была большая заваруха. Мама взывала к Иисусу, а старик говорил, что башку мне расшибет. Я плакал и божился, что я изменился, стал таким, как надо, и тому подобная хрень. Черт возьми, я даже обрюхатил одну девчонку. Ведь этого они хотели, разве не так? Но это ничего для меня не изменило. Я все равно хотел мужчин. Она милая девушка, и все такое. Я мог бы жить с ней и завести детей, если бы мог продолжать видеться с мужчинами. Но ты знаешь, как это бывает. Люди, они тупые. Едва трахнешься с представителем противоположного пола, и все, у тебя мандат на правильность. Черт! Ну вот, и теперь мама с папой вынуждали меня жениться на этой девушке. А я не собираюсь жениться ни на какой девушке. Так что я сбежал, и вот теперь здесь. Я здесь уже около месяца. Я иногда думаю о той девушке, ее зовут Пэт, но я не вернусь и не женюсь на ней. - Он помолчал с минуту, потом спросил меня: - Ты ведь считаешь меня дерьмом, потому что я бросил ее?

- Это было все равно что оставить ее в речке дерьма без весел, Келвин. Она осталась с ребенком, а ты смылся.

- Ну да, я знаю. Но если я вернусь туда и женюсь на ней, тогда надо будет и работу искать, и соглашаться, чтобы мне мозги перемололи, как всем остальным. Мой старик - школьный учитель. Он думает, что он уже кое-что, потому что живет лучше какого-нибудь дворника, понимаешь? Но он живет не так уж здорово. Он ходит на работу, как всякий другой, и когда он идет по улице, он ниггер, как всякий другой. На один глаз он совсем слеп, а другим плохо видит. Со мной этот номер не пройдет.

- Когда все это случилось, ты говорил с Пэт об аборте?

- Конечно. Она кричала и твердила, что это убийство и что это плод нашей любви. Я чуть не сорвался. Ума у нее нет. Она думает, что материнство сделает ее настоящей женщиной, или что-то в этом духе. Вот пусть подождет, пока это маленькое чудовище начнет вопить посреди ночи. Тогда она пожалеет, что меня не послушалась. Она хотела, чтобы я женился на ней и остепенился, и мы стали бы образцовой семьей из книжки с картинками, и когда-нибудь снялись для журнала «Эбонит»{47}. Вот дерьмо!

- Тогда, видно, ей придется учиться на своем трудном опыте. Хорошо, что ты пытался ее переубедить, но, может быть, это все, что ей осталось. Ты знаешь, какие бывают девушки. Они думают, что ничего не значат, пока не выйдут замуж и не родят детей. Так что теперь она получит ребенка, хоть и за минусом замужества.

- А ты как сюда попала? Ты не рассказала мне свою историю.

Я поведала мою скорбную повесть.

- Вот черт. Как приняли, так и вышвырнули, а? Видно, никому такие не нужны, ни белым, ни черным. Наверное, даже китайцам не нужны.

- А мне плевать, что им там нужно, Келвин. Мне интересно, что мне самой нужно, и пошли они к черту.

- Ну да, я тоже так думаю.

- Смотри, солнце уже встает. Я надеюсь, «Орехи» сегодня откроются рано. Не забывай, я сегодня буду искать комнату. Хочешь пойти со мной?

- Знаешь, что я собираюсь делать сегодня? Пойду на магистраль и автостопом поеду в Калифорнию. Я серьезно. Если ты добралась сюда из Флориды, я могу добраться отсюда до Сан-Франциско. Пойдешь со мной?

- Я бы пошла. Но, хоть это и странно звучит, Келвин, что-то мне говорит, нужно побыть какое-то время в этом жутком городе. Не знаю, сколько времени, но мне это нужно. Как будто я здесь разбогатею, или что-то в этом духе. Помнишь те старые сказки, когда младший сын идет искать счастья и становится богачом, после того, как злые братья обдурят его с наследством?

- Ну да, что-то такое помню. Вроде «Кота в сапогах»?

- Ага, вроде того.

- А вот я поеду в Сан-Франциско.

Наконец «Орехи» открылись, и наша официантка подкормила нас. Мы оба долго тянули время, доедая пончики, потому что ни один из нас не хотел сегодня уходить. Но нам пришлось спихнуть себя с тонких сидений стульев. На улице мы поглядели друг на друга, а потом медленно протянули друг другу правую руку. Это было чинное рукопожатие, почти ритуал. Потом мы пожелали друг другу удачи и разошлись в разные стороны искать счастья.

12

Около реки на Западной 17-й улице, я нашла неприглядную комнатушку. Ванна была в кухне, электричество на постоянном токе, стены разноцветные от частого покрытия краской и от обоев,  облезших после десятилетий неаккуратного использования. Стоило это 62 доллара 50 центов в месяц. Первой моей мебелью стал использованный односпальный матрас, который кто-то милостиво оставил на улице. Я тащила его пять лестничных пролетов вверх и выбивала, пока не сочла, что он достаточно чист, чтобы к нему притронуться.

На следующий день я получила работу в кафе «Флик», продавая мороженое и гамбургеры в костюме зайки. Я зарабатывала достаточно, чтобы платить за жилье, плюс таскала еды, сколько могла, из бачков в нашей тошниловке. Не считая метро и случайных расходов, мне оставалось около пяти долларов в неделю для себя. Эту сумму я копила к выходным, когда отправлялась в бары, где секретарши из Нью-Джерси встречались с секретаршами из Бронкса и жили долго и счастливо. Стоя рядом с коваными перилами в баре «Сахар», со всем его красным декором новоорлеанского публичного дома, я клялась себе, что в следующие выходные не вернусь. Я терпеть не могла игр и чувствовала себя полной дурой, когда подходила к какой-нибудь женщине и приглашала ее на танец. А те, кто приглашал на танец меня, оставляли на стоянке свои грузовики «мэк». Тоска глодала меня, но я не знала, куда еще идти. Так что каждые выходные я нарушала клятву, что давала себе в прошлые выходные, и приходила назад, чтобы облокачиваться на кованые перила и глядеть на дам.

Однажды в пятницу вечером я избежала красно-бархатного чрева «Сахара». Молодая женщина появилась во «Флике» и заказала мороженое с шоколадной крошкой и экспрессо. Она заглянула мне прямо в глаза и сказала:

- С таким телом ты могла бы попробовать что-то и получше, чем обслуживать столики.

- Кто, я? - я чуть не уронила мороженое ей между колен.

- Ты. Когда ты уходишь с работы?

- В двенадцать.

- Я вернусь сюда и заберу тебя в двенадцать.

Господи Иисусе, меня только что подцепила потрясная женщина шести футов ростом. Черт подери, а Нью-Йорк не так уж плох!

Двенадцать часов, и она была тут как тут, в длинной черной накидке с наполеоновским воротником. От этого она казалась даже выше, и высокий воротник привлекал внимание к идеальному носу под выгнутыми бровями. Ее звали Холли. Ей было двадцать пять, родом она была из Иллинойса, без каких-либо жизненных задач, кроме привлечения внимания. Она спросила меня, есть ли какие-нибудь вакансии во «Флике». Вакансии были, и на следующий день Холли нанял Ларри Пиявка, у которого слюнки потекли, когда он заметил ее третий размер груди. Мы с Холли работали в одно время и на одной площадке. Наверное, половину своего заработка она тратила на меня, но, похоже, деньги для нее ничего не значили. Я не возражала, чтобы она тратила свои деньги на меня, если уж ей было все равно, на что их тратить. Мы в свободные вечера ходили на каждое шоу в городе, а если ничего не было интересного, она провожала меня до дверей, целовала на прощание и исчезала в своей черной накидке. Трудно было ее разгадать.

Может быть, мне нужно было немного подправить себя? С этим намерением я вышла в ранний утренний туман в своем бушлате и почти долларом в кармане. Через два часа я вернулась с флаконом духов «Мадам Роше», банкой крема для бритья, экземплярами «Нью-Йоркского книжного обозрения» и «Варьете», тремя баночками арахисового масла, одним стейком, одной упаковкой замороженного шпината, от которого рубашка моя позеленела, а печенка промерзла, бритвами, тенями для век, тушью для глаз и ручкой в фетровом футляре. Вечером, когда я пришла на работу, на мне были тени, тушь и «Мадам Роше», но Холли не заметила, а может быть, она считала, что я хороша и без боевой раскраски.

Мы вышли в двенадцать, и она повела меня в новый бар на 72-й улице под названием «Пентхаус». Чтобы войти, нужна была дорогая членская карта, но Холли извлекла ее на свет.

- Холли, как ты достала на нее денег?

- Я не доставала. Одна актриса мне ее подарила.

- По доброте душевной?

- Отчасти. Она моя любовница.

- О.

- Я содержанка, если ты об этом подумала.

- Я ни о чем вообще не думала, но я бы нарвалась на это, в конечном счете.

- Вот, теперь ты знаешь мою страшную тайну, - ее голос задрожал в притворном ужасе, - и ты навеки уйдешь из моей жизни?

- Нет, но если у тебя есть деньги и все такое, какого черта ты трудишься на этой каторге?

- Это позволяет мне не отрываться от реальности.

- Кому нужна такая реальность? Я в ней всю жизнь провела. Мне, пожалуйста, что-нибудь другое.

- Ну, если это временно, то мне нравится. Это, знаешь ли, приключение.

- Ну да. Слушай, а кто же эта актриса?

- Ты поверишь мне, если я назову Мари Дресслер{48}?

- Она умерла уже, хитрюга, но вообще-то, она моя самая любимая актриса. Ну давай же, рассказывай!

- Ким Уилсон.

- Не врешь?

- Не вру.

- Как ты с ней встретилась?

- Это долгая история. Сейчас мне об этом не хочется. В любом случае, она классная, хоть ей и за сорок. Если хочешь с ней встретиться, скоро будет большая вечеринка у Криссы Харт - она археолог. Я буду там с Ким, но мы можем пойти все вместе, если только домой я пойду с ней. Вот погоди, Крис положит на тебя свой голубой глаз. Это сулит богатство.

- Избавь меня от подробностей. Ей семьдесят лет, у нее было пять подтяжек лица, и она роняет бриллианты везде, где проходит.

- Роняет, это верно, но ей сорок с чем-то, и она очень, хм, хорошо сохранилась.

- Здорово. И что она делает, спит в ванне с алкоголем? Меня будет преследовать маринованная женщина. Хороша подруга, устраиваешь мне встречу с престарелой опекуншей!

- Я пытаюсь помочь тебе выбраться из ужасающей нищеты, любовь моя. И хватит уже говорить о дамах средних лет. Пойдем потанцуем.

Мы прошли через длинный бар, потом битком набитую комнату с каменным камином, еще одну комнату, и наконец прибыли на огромную площадку, по центру которой сверкал зеркальный шар. Несмотря на весь здешний шик-блеск и бродвейскую клиентуру, здесь царило дружелюбие. Разные женщины и мужчины говорили с нами, угощали выпивкой и приглашали на вечеринки. Ни одна из нас не смотрела на часы, пока мы не заметили, что за окном светает.

- Слушай, этот город иногда прекрасен. Похоже, четыре утра, а я даже не устала, - сказала я.

- Я тоже. Я живу через несколько домов отсюда. Почему бы не пойти ко мне?

Ага, наконец!

Холли жила на Вест-Энд авеню в больших апартаментах, где на потолках было много старинной лепнины, а на полах лежал паркет. Громадная серебристая персидская кошка по имени Гертруда Стайн встретила нас у двери, явно недовольная тем, что Холли так поздно задержалась. На пути через апартаменты мы находили следы кошачьего недовольства - изжеванный тапок, измочаленный угол ковра, а когда мы дошли до ванной, увидели, что Гертруда Стайн размотала с держателя целый рулон туалетной бумаги.

- Она всегда такая мстительная?

- Да, но я уже готова к ее сюрпризам. Ты, конечно же, знаешь, что мы направляемся к спальне, и что там мы будем заниматься любовью?

- Знаю.

- Тогда почему ты идешь так медленно? Бегом!

Холли влетела в спальню, достопримечательностью которой была огромная медная кровать с плюшевым красно-коричневым покрывалом. На полпути к кровати она сбросила блузку.

- Скорее!

- Я не спешу, чтобы не возбуждать подозрений Гертруды, а то вдруг она у тебя ревнивая, - Гертруда явно следовала за мной по пятам с враждебностью в раскосых глазах.

- Ты в безопасности. Герти может только попытаться втиснуться между нами.

- Великолепно. Никогда не занималась этим с кошкой.

Холли уже скинула всю одежду и раскинулась на покрывале. Она была еще прекраснее без одежды. Я возилась, выбираясь из штанов.

- Молли, тебе надо заняться танцами. Ты вся состоишь из мускулов и выглядишь потрясающе. Иди ко мне.

Она потянула меня на кровать, и я была готова кончить уже оттого, что рядом со мной лежат шесть футов гладкой плоти. Она путалась пальцами в моих волосах, покусывала мне шею, и я плавала в жаркой энергии. У нее была мягкая, плотная африканская прическа, которая скользила по всему моему телу. И все время она меня покусывала. Ее язык пробегал по внешней стороне моего уха, в ухо, по шее, по лопатке, вниз, к грудям, потом обратно к губам. После этого я сбилась с последовательности, но помню, что она навалилась на меня всем телом, и я готова была заорать, так мне было хорошо. Я гладила ее по спине и едва могла охватить ее целиком, такая она была длинная. Каждый раз, когда она двигалась, я чувствовала мышцы под ее кожей, текучие, меняющие очертания. Эта женщина была сущий демон. Она начинала медленно, а потом все разгорячалась, пока не сжимала меня так крепко, что я могла едва дышать, но мне было все равно. Я чувствовала ее внутри, вовне, по всему телу; я не знала, где начиналось ее тело и кончалось мое. Кто-то из нас кричал, но я не знала, кто это был, или что кричалось. Через несколько часов мы распутались и увидели, что солнце уже стоит высоко над Гудзоном, над рекой падает снег, а Гертруда уже поглотила правый ботинок из единственной моей пары обуви.

- Молли, ты когда-нибудь занимаешься этим с мужчинами?

- Почему ты это спрашиваешь?

- Не знаю. Наверное, после такого я не могу даже думать, что ты растрачиваешь себя на мужчин.

- Ну, я делаю это иногда, но не очень часто. Когда узнаешь, каково с женщинами, то с мужчинами, скажем так, скучновато. Я не пытаюсь их принизить, то есть мне иногда они нравятся как люди, но в сексуальном плане они скучны. Может быть, если женщина лучшего не знает, она думает, что это хорошо.

- Да уж, я никогда не забуду, как я узнала разницу.

- Сколько тебе было?

- Двадцать два. Я спала с парнями с восемнадцати лет, но еще четыре года мне понадобилось, чтобы перейти на женщин. Мне кажется, я провела эти двадцать два года, не обращая внимания на женщин. Я блокировала все сексуальное, пока однажды ночью моя соседка по комнате меня не разблокировала. Летом мы ставили спектакль, «Все сойдет»{49}, и моя соседка была одной из ангелов. Она просто швырнула меня в кровать, честно. Я брыкалась и щипала ее за плечи, но это долго не продолжалось. Она не хотела отпускать, а я в глубине души этого тоже не хотела. Потом я еще три недели бегала от нее и рассказывала ей, что мне совсем не понравилось, и что я сдалась просто потому, что устала бороться. Наверное, я ее надула. Если бы я знала, где она сейчас, я бы сказала ей спасибо за то, что швырнула меня в кровать. Она все понимала, а я нет.

- И что случилось?

- Спектакль закончился, и я вернулась сюда учиться. Она отправилась на Запад, и я, как дура, не стала спать с ней в нашу последнюю ночь. Я все еще была занята профессиональной гетеросексуальностью. Каждый раз, как я об этом думаю, меня просто выворачивает.

- Я определенно благодарна этой даме, кто бы она ни была. Теперь я пожинаю плоды ее храбрости.

- Оппортунистка! - и она обвила меня руками, чтобы еще раз все повторить.

В субботу я встретилась с Холли в ее апартаментах. Ким была там, в темно-красной одежде с черно-белым шарфом. Она выглядела хорошо, почти как в кино, не считая накладных ресниц, плюс на ее лице было много грима, чтобы спрятать морщины, и она, видно, накладывала губную помаду шпателем, чтобы скрыть сморщенные губы. Если оставить в стороне эти попытки молодиться, она была красива. Я ожидала, что она будет сидеть с бокалом в руке и утомлять меня рассказами о съемках с Роком Хадсоном{50}, и о том, как смешно было, когда Джек Леммон{51} упал с лодки, прежде чем камеры начали снимать, ха-ха-ха... миллион смешков от поблекшего Голливуда, который мое поколение ни в грош не ставит. Вместо этого она говорила о Леви-Строссе{52} и структурализме, и как она собирается работать со Сьюзен Зонтаг{53}. Но она не была в этом претенциозной. Она, кажется, действительно была неравнодушна к Холли - ее глаза следовали за всеми движениями Холли. Лакомка Гертруда тыкалась носом ей в колени и поглядывала на меня одним зеленым глазом, который держала открытым в разведывательных целях.

- Ты любишь кошек? - спросила она меня.

- Люблю, но насчет Герти Герти Стайн Стайн не уверена. Под этой серебристой шкуркой бьется сердце неисправимой садистки.

- Она мстительная. Она напоминает мне кошку, которая была у нас, когда я была маленькой.

Это ты-то была маленькой? Хотя да, наверное, все мы когда-то были.

- Где ты выросла?

- В трущобах Чикаго.

- Не врешь? То есть, в самом деле? - Ким рассмеялась и сказала, что да, в самом деле. - А я росла на грязной ферме и собирала колорадских жуков.

- Вот мы и здесь.

Холли обернулась.

- Ага, супер, два выходца из недр пролетариата. Только не надо рассказов, как бедность выковала ваши характеры.

Краска бросилась мне в лицо, но Ким спасла меня от ответного выстрела.

- Ну, раз уж мы из недр пролетариата, тогда я этим воспользуюсь, - она наклонилась и поцеловала меня в щеку. Холли засмеялась, и напряжение испарилось.

Мне очень понравилась Ким. Только бы она смыла всю эту штукатурку с лица. Зачем женщины это делают? Кости у нее в порядке, и это все, что имеет значение.

- Нам скоро уже идти к Криссе. Вы обе готовы?

Ким и я надели пальто, и мне было стыдно за свой бушлат. Она его не замечала или была выше того, чтобы замечать.

Дом был на шестидесятых восточных улицах, и, когда мы прибыли, лакей бережно забрал наши пальто. Это было хорошо; мое оборванное синее пальто будет не на виду, и хозяйка его не увидит.

Холли величественно вплыла в комнату, а мы с Ким следовали за ней, как адъютанты. Стройная, загорелая женщина со стрижкой «паж» подошла и поцеловала Холли, потом Ким.

- Ким, милая, я так рада, что ты смогла прийти!

- Я бы не пропустила твою вечеринку ни за что, Крис. Позволь тебе представить Молли Болт, подругу Холли и мою новую подругу.

Крис поглядела на меня с деликатностью стервятника. Она взяла мою руку в обе свои руки и произнесла:

- Я счастлива встретить тебя. Иди сюда, расскажи, что ты хочешь выпить, а затем можем поболтать, как цивилизованные люди. - В комнате было больше пятидесяти женщин, и, пока Крис вела меня по всему залу, легкая усмешка появлялась на их лицах. - Что будешь?

- «Харви-бейся-в-стенку».

- Чудесно. Луи, принеси этому божественному созданию «Харви-бейся-в-стенку», ключевое слово - «бейся». Ну, расскажи мне, чем ты занимаешься, и все такое, чтобы начать беседу. Тогда я расскажу тебе, чем я занимаюсь, и можем двигать отсюда, - усмешка.

- В данный момент вышло так, что я работаю официанткой.

- Как колоритно. Но, конечно же, это не то, чего ты на самом деле хочешь.

- Нет, я хочу учиться в киношколе.

- Как интересно. Ты хочешь играть в кино, что-то вроде того?

- Нет, я хочу снимать фильмы, но, видно, чтобы получить работу, придется сменить пол.

- Не надо этого делать, - она обвила руку вокруг моего плеча и прошептала мне в ухо: - Посмотрим, что можно сделать, чтобы сломать межполовые барьеры в кино.

Пауза. Потом я спросила:

- Вы археолог?

- Да, но готова поклясться, что тебе не слишком интересно слушать, как я копаюсь в грязных траншеях, правда?

- Совсем нет. Вообще-то, я на днях читала о раскопках Нью-Йоркского университета в Афродизиасе{54}.

Ее брови поднялись, в голосе появилась нотка сарказма.

- Да, но они заваливают всю работу. А у меня на раскопках мы откапываем сказочные вещи, просто сказочные. Прошлым летом я нашла грудь Артемиды, сделанную одним из учеников Фидия. Я уверена в этом.

- Я читала об этом в «Пост».

Она совсем оживилась.

- О, они, конечно,  пытались примешать сюда сомнений. Эти паразиты на все готовы, чтобы увеличить тираж.

Квадратная женщина в твидовом костюме тяжелым шагом подошла к нам и рявкнула:

- Крис, ты что, надоедаешь этой молодой особе рассказами о разбитых горшках и отколотых ногтях? Правда, милая, я никогда не понимала, как тебе может нравиться вся эта грязь и поломанное барахло.

- Ты язычница в культурном отношении, Фрицца. Это Молли Болт, будущий режиссер, американская Май Сеттерлинг{55}.

Фрицца улыбнулась.

- Это нам нужно. Меня тошнит уже от Джона Форда{56}.

Крис сверкнула усмешкой, как рапирой.

- Фрицца - подлинный филистер. Она биржевой маклер - это самая утомительная профессия на свете, но сделала ее неприлично богатой.

- Ну да, а Крис освобождает меня от увесистого куска богатства, чтобы финансировать свои раскопки.

- Это твой культурный долг, дорогуша.

- А я склоняюсь к мысли, что это содержанство.

- Фрицца, ты невежа! - Крис переплела свои пальцы с моими. - А теперь я освобождаю эту милейшую даму от хватки твоего заскорузлого юмора. - Мы двинулись через толпу, оставив Фриццу с ее выпивкой. - Не обращай внимания на Фриццу. Она была моей первой любовницей в Брин-Мор, и мы привыкли с ней пикироваться.

- Крисса, Айрис здесь, - позвал голос из толпы.

- Извини, Молли, я вернусь, как только смогу.

Холли и Ким подошли ко мне, и Холли хихикнула:

- Видишь, я говорила, что она на тебя западет. Она любит женщин с темными волосами и энергичными лицами. Готова поспорить, что яичники у нее стукнулись об пол, когда ты вошла в дверь.

- Передо мной нельзя устоять, дамы, - я подняла бокал: - За яичники!

- За яичники, - отозвались они. Потом Холли унеслась в том направлении, где показалась рука, сплошь увешанная золотыми браслетами.

- Как тебе вечеринка? - спросила Ким.

- Не знаю. У меня не было времени поговорить ни с кем, кроме Крис и ее подруги, Фриццы.

- Гадкая парочка. Они вместе с 1948 года, когда окончили Брин-Мор.

- Она упоминала Брин-Мор, но не год выпуска.

- Естественно.

- Хочешь, пойдем на скамейку, посидим?

- Конечно.

- Обещаю не задавать вопросов о твоей карьере.

- Это хорошо. Я с ней заканчиваю. В любом случае, я больше не могу играть. Не возражаешь, если я задам личный вопрос?

- Нет, я, наверное, не делю вопросы на личные и не личные.

- Запомню. Ты спишь с Холли?

- Да.

- Я так и думала. Знаешь, она пошла на эту работу в «Флик», чтобы видеться с тобой. Она рассказала мне об этом. Она очень честная.

- Это тебя беспокоит?

- Нет, вовсе нет. Когда мне минуло тридцать пять, я перестала расстраиваться из-за таких вещей и полностью забросила моногамию. Возможно, я и способна это вынести, но, похоже, больше никто на это не способен.

- Ну и не испытывай себя. Без моногамии жизнь куда интереснее.

Ким засмеялась и посмотрела на меня. Глаза у нее были очень светлые, серо-голубые. Они излучали что-то хорошее.

- И это запомню. Тогда еще один вопрос - ловишь?

- Готова.

- Ты любишь Холли?

- Нет. Мне она очень нравится. Может быть, со временем я могла бы полюбить, но не думаю, что буду когда-нибудь влюблена в нее. Мы слишком разные.

- Почему?

- Холли волнуют имена и деньги. У нее, по-моему, мало амбиций. А у меня много. Мне все равно, у кого что есть. Мне хочется поступить в институт и продолжить свое дело. Она не понимает этого, но, пока мы развлекаемся, у нас нет трений.

- Ну-ка, ну-ка, что у нас в этом углу? Красавица и чудовище. Ага! - Крисса высунула голову из-за чахлой пальмы. - В самом деле, Ким, ты всех молоденьких приберегаешь для себя. Если бы ты была мужчиной, тебя звали бы цыплячьим заводчиком.

Из увеличившейся толпы раздался голос:

- Крисса!

- Просто невозможно ни с кем поговорить на своей собственной вечеринке. Молли, давай пообедаем в следующий четверг, в час, в «Четырех сезонах».

- В час, в следующий четверг, - ответила я. Она сжала мне руку и растворилась в толпе.

- Лучше надень пояс верности.

- У меня нет. Как ты думаешь, если не помыться, то этого хватит?

Обед с Криссой был упражнением на умение уклоняться. Так как я взяла всю одежду напрокат, то боялась даже вилку поднести ко рту. А вдруг что-нибудь упадет прямо мне на  правую сиську, и я запачкаю эту чертову блузку? Вопросы Криссы были хитрыми и милыми, но все вели к одному завершению. Я пыталась быть милой и истребить в себе последние следы южного акцента. Но я чуть не потеряла свою сдержанность, когда она намекнула, что может оплатить мне занятия в институте, если только... Каким-то образом я не опрокинула на себя взбитые сливки и не покончила с жизнью.

Возвращаясь домой на метро, я глядела, как люди глядели на меня. На мне была красивая одежда, так что это были взгляды праздно-любопытные, даже одобрительные, а не ожесточенные и обыскивающие, как бывало всегда. Разве не говорила Флоренс, что одежда делает человека? Ну конечно, Флоренс. Что они там сейчас поделывают, когда я еду по ветке «Бруклин-Манхэттен»? Вот в эту минуту. Если бы они меня видели, подумали бы, что я богатая. И черт с ними. Почему это я о них думаю? Почему эта женщина со своим хорошо поставленным голосом пытается купить меня? Я знаю, почему, это-то я знаю. Черт, а мне-то что делать? Я не могу быть содержанкой, этот номер не пройдет. Знаю, что это дурость, но не смогу. Черт, мне надо бы взять ее деньги и идти в институт. Все равно ее папаша разбогател на бедняцком горбу. Часть этих денег - мое наследие. Ретрибуция. Я должна взять эти распроклятые деньги. Как мне самой платить за институт? Тысяча долларов в семестр. Черт подери эту бедность. Надо торговать задницей, чтобы спасти голову. Но пошла ты к черту, Крисса Харт, я не возьму твои заманчивые денежки, и я тоже отправлюсь к черту, потому что останусь сидеть в этой крысьей норе, гордая, но бедная. Непорочная. Какой-то из этого должен быть выход. Может, это моя ложная гордость. У Кэрри нет и полутора тысяч в год, но она не возьмет подаяния ни от кого, даже из церкви. Может, это семейное. Вот смех-то, семейное! Какая еще семья? Все, что у меня было - это кров и стол. Видно, что-то все равно впиталось. Но это не только бедняцкая гордость. Если бы эта женщина любила меня, все было бы иначе, или если бы я любила ее. Я взяла бы от нее что угодно, но ей на меня с крыши плевать. Она покупает меня так, как покупает зимнее пальто или сумочку от Гуччи. Я - кусок мяса. Черт, я иду по улице, и мужчины глазеют на меня, как на ходячий спермоприемник. Я иду на вечеринку, и эта стервятница накидывается на мою плоть. Не лучше рабочего со стройки, только у нее есть шик и хлеб насущный, вот и все.

Ну так, мать вашу, я не собираюсь сидеть в этом чертовом вагоне и жалеть себя. Ко всем чертям! Значит, старая лесбуха пытается купить мою задницу. Великое дело! Значит, мне надо будет есть обои со стен и подбирать вчерашний хлеб. Сурово! Завтра я заявлюсь в Нью-Йоркский университет и сообщу этим ученым роботам, что они дадут мне стипендию. Я самая горячая штучка со времен Эйзенштейна; им повезло, что они получат шанс помочь мне на начальной стадии. Есть много способов содрать с кошки шкурку. Кэрри все время так говорила. Черт, хотелось бы мне перестать все время думать о Кэрри.

13

После месяцев волокиты и батареи вступительных экзаменов я получила бесплатное обучение. Днем я занималась, а ночью работала в «Флике». Холли видела меня только по выходным, и ей не нравился мой график, к тому же она не принимала институт кинематографии всерьез.

Однажды ночью в выходные нас призвали на работу. К нам набилось множество белых средних лет, театралов из пригородов и выпускников, которые не могли попасть в клуб «Плейбой», и им пришлось довольствоваться зайками попроще. Мы обслуживали по четыре столика. Наша смена уже почти кончалась, и мы совсем измотались.

Один из столиков Холли освободился, и человек с желтоватым лицом, лет сорока пяти, сел за него вместе с пухлой женой в платье из зеленого шелка, которое так и липло к ее бедрам. Мои столики уже ели и ничего больше не хотели, так что у меня осталось время отдышаться. Холли со свистом пронеслась мимо, с подносом в воздухе, на кухню, чтобы принести заказ для этой пары. Она вернулась с одним апельсиновым фризом и огромным банановым коктейлем - шесть шариков мороженого, горы взбитых сливок, три разных сиропа и увесистая вишня на грани неприличия.

Человечек оглядывал Холли, а точнее, глаз не отрывал от ее идеальной груди. Она первой обслужила жену, и, когда леди, заточенная в зеленый шелк, с волосами цвета металлик, вглядывалась в ее комбинезон соломенного цвета, ее муж потянулся вправо и положил руку на левую грудь Холли. Он нагрузился, подумала я, явно нагрузился. Холли отступила на шаг, чтобы лучше видеть его, потом аккуратно взяла банановый коктейль в правую руку и расплющила об его голову. Весь первый этаж «Флика» разразился смехом и шумом. Этот тип взревел и выскочил из металлического кресла, задел его ногой и шлепнулся прямо на задницу. Его жена, увидев его на полу с огромной вишней, сок которой стекал по его волосатому уху, издала душераздирающий вопль:

- Гарольд, у тебя на ухе вишня!

Гарольд мог бы получить и банан в ухо, если бы Холли взялась за него как следует. Она пнула его по яйцам, схватила за воротник и дотащила до лестницы вниз. Там она крепко поддала ему ногой в тыльную часть и запустила его в полет, даже не сосчитав от десяти до одного. Он врезался в менеджера, который, пыхтя, тащил двести пятьдесят фунтов своего веса вверх по лестнице, на вид - живая реклама фонда борьбы с сердечной недостаточностью.

- Это что еще значит? - завопил Ларри Пиявка, его деланно-мужественный голос изменил ему в этот истерический момент.

- Этот тухлый хрен лапал меня за грудь, вот что это значит.

Теперь люди поднялись с сидений и столпились вокруг лестницы, чтобы получше рассмотреть. Я стояла прямо позади Холли. Лицо Ларри пошло красными пятнами, и он протянул руку, чтобы помочь подняться на ноги любителю распускать руки. Взбитые сливки и остатки банана в сиропе покрывали ковер.

- Ты уволена, убирайся отсюда сейчас же! Прошу прощения, сэр, это такое несчастье... - потом Ларри взглянул на меня, и, вспомнив, что мы с Холли подруги, добавил в качестве постскриптума: - Ты можешь остаться, я на тебя не сержусь.

Холли развернулась и пнула ногой Ларри прямо в огромное брюхо. Он слетел по лестнице, оторвавшись от земли, без звука, и, как бомба, приземлился на нижнюю ступеньку. Она сжала мое запястье железными пальцами и объявила во весь голос:

- Если я уволена, я забираю свою жену с собой!

Шума было больше, чем после точного удара на первенстве по бейсболу. Холли стащила меня по лестнице и вывела на улицу. Она не отпускала меня, пока мы не дошли до метро «Лексингтон-авеню». Меня переполняли удивление и смех.

- Ты здорово им наподдала, но ведь, Холли, ты сказала неправду, мы не состоим в браке. Теперь все эти милые люди будут считать, что я занята. Прощай, холостяцкая жизнь!

Она была еще слишком взвинчена, чтобы смеяться.

- Заткнись, и пойдем домой.

- Не могу. Мне надо завтра рано вставать и идти в библиотеку, искать материалы по Д.У.Гриффиту{57}. Пошли ко мне.

- На эту помойку?

- Ну, там же буду я, поэтому закрой глаза на остальное.

- Хорошо, только не буди меня, когда пойдешь в библиотеку.

Мы молча поехали в мою квартиру. Переход через Юнион-сквер занял бы целую вечность, так что мы шли пешком по Четырнадцатой улице, всю дорогу к реке и до квартиры. Холли прогулка не охладила, только еще больше взбесила. Когда я открыла дверь и услышала, как щелкнул замок, я включила свет и услышала голос Холли:

- Как ты можешь жить в этой крысиной норе? Ты просто дура, что не позволила Криссе тебя содержать.

- Давай не будем об этом. Мне и без этого есть о чем подумать. Я, конечно, была рада видеть, как этот сморщенный коротышка получил свое, да и Ларри тоже, но теперь мне придется искать работу.

- Да ты понимаешь, ослица упрямая, что если чуть-чуть уступишь, тебе не придется так колотиться? У тебя будет одежда, приличная квартира и немножко тех милых мелочей, что делают жизнь проще.

- Холли, хватит.

- Что хватит? Ты думаешь, что слишком хороша, чтобы быть содержанкой? Если я содержанка, значит, я шлюха, или что-то в этом роде? А может быть, общий симптом для моей расы - отказ от ответственности. Ты так думаешь?

- Нет. Мы разные люди, и это ничего не имеет общего ни со шлюхами, ни с цветом кожи, ни с каким-то еще дерьмом. Я не могу, вот и все.

- Хватит с меня этого. Ты не можешь, потому что ты долбаная ханжа, и ты думаешь, что это аморально. А я думаю, что ты чертова ослица, вот что я думаю. Ты провела всю жизнь в нищете, а теперь у тебя есть шанс кое-что заиметь. Так хватайся за него!

- Ты не понимаешь, Холли. Я не хочу жить здесь. Я не хочу ходить в тряпье. Не хочу бегать, вся на нервах, следующие десять лет, но я хочу добиться всего сама. Сама, понимаешь? Мораль тут ни при чем, здесь дело только во мне.

- Хватит уже, Горацио Элджер{58}.

- Я не хочу ругаться. Мы можем забыть это на сегодня?

- Нет, я не собираюсь ничего забывать, потому что я знаю, что ты меня осуждаешь.

- Не осуждаю. А теперь перестань подлавливать меня на чувство вины.

- Ты думаешь, что я слабая и ленивая, ведь так? Думаешь, что я нежное богатое дитятко, которое берет деньги от любовницы, а не от папы-доктора. Почему ты это прямо не скажешь? Ты не любишь меня.

- Я никогда не говорила, что люблю.

Холли моргнула, потом ее глаза сузились.

- Что, не способна влюбиться в черную развращенную девицу из среднего класса?

- Хватит, ладно? Это уже смешно.

- Смешно? Я скажу тебе, что такое смешно. Ты сидишь здесь, в этом дерьме, изматываешь себя работой, и зачем - чтобы быть режиссером в кино! Мечты, мечты, детка. Ты можешь стать первой на курсе. Может быть, даже станешь, но работу ты не получишь. Ты - еще одна задница в общем ряду, которая сядет в кресло секретарши, а свой значок Фи-Бета-Каппа{59} можешь тогда повесить на шею. Весь твой труд пропадет зря. Знаешь что, ты очень похожа на моего отца. До сих пор я этого не понимала. Он тоже пахал, как лошадь, и стал богатым, но он хотел пройти весь путь наверх, только не мог попасть туда по одной очевидной причине. Вы двое были бы прекрасной парочкой, оба твердолобые и не способные видеть, что происходит под носом. Такие, кто бьется с целым миром и не получает ничего, кроме пинка под зад. По крайней мере, мой старик нажил деньги. А у тебя даже этого не будет. Лучше было бы тебе уцепиться за Криссу Харт, потому что она - лучшее, что тебе светит, дорогуша.

- Ко всем чертям! Неважно, что со мной будет, у меня в голове все-таки есть знания, и никто их у меня не отнимет. А когда-нибудь, даже если ты этого не увидишь, я собираюсь ими воспользоваться и делать мои фильмы. Мои фильмы, слышишь меня, Холли - не слащавые романы о несчастненьких гетеросексуалах, не семейные драмы про белую, как простыня, Америку, не вестерны, залитые кровью от первого кадра до последнего, или фантастические триллеры, где весь экран заполняют белые тельца в роли предателей - мои фильмы, настоящие фильмы о настоящих людях, и о том, как оно все на самом деле. И, если у меня не будет на это денег до пятидесяти лет, значит, так и будет. Я этого добьюсь, так что помогай мне бог, и вовсе это не зря.

- Знаешь, ты невероятна. Не знаю, сошла ты с ума или возвысилась над серой массой, но я не собираюсь торчать рядом с тобой, чтобы это проверить. Мне незачем смотреть, как ты бултыхаешься в той мерзости, в которой находишься сейчас, и я, наверное, не выдержу того, что будет потом - когда перед тобой закроются все двери, и тебе вывалят все то вранье, которое сейчас рассказывают черным, пуэрториканцам и женщинам. У тебя хватит сил, чтобы это выдержать, а у меня не хватит даже на то, чтобы на это смотреть. Я уже насмотрелась на папу, и мне не хватит духу увидеть это снова, - она остановилась, отдышалась и опустила глаза, глядя на линолеум на полу. - Дерьмово мне. Просто дерьмово. Может быть, отчасти потому, что у меня нет настоящей работы. Я гуляю, навожу красоту и развлекаюсь, это да, но у меня нет ничего лично для себя, по-настоящему своего, а у тебя есть, и это, черт возьми, меня убивает.

- Ну, а мне-то что делать? Забросить все, чтобы ты была счастлива? Стать ничтожеством, чтобы ты могла чувствовать себя хорошо?

- Нет, нет. Ох, Молли, в глубине души я ведь хочу, чтобы ты вырвалась отсюда, разломала всю эту декорацию. Я знаю, что это значит для тебя, и, может быть, я даже в состоянии понять, что это будет значить для многих других, если тебе все удастся. Эти каждодневные заботы меня вгоняют в тоску. Я начинаю тебя ненавидеть, ненавидеть, а я ведь люблю тебя, вот такая путаница - но я начинаю отвергать тебя из-за всего, что делает тебя сильной, и благодаря чему ты можешь выстоять перед этой ежедневной эрозией. Я начинаю себя ненавидеть за то, что я не похожа на тебя. Не знаю, может быть, родители меня всем обеспечили, избаловали меня, и поэтому у меня нет энергии.

- Было много людей, которые были обеспечены, которые были из среднего класса, и у них была энергия.

- Ну и что? Мне плевать на них. Мне важно, что теперь делать мне. Что, черт возьми, мне делать со своей жизнью? Скажи мне, что?

- Я не могу. Если я тебе что-нибудь скажу, это ничего не будет значить. Сказать это себе можешь только ты.

- Это трудно.

- Черт возьми, это всегда трудно - неважно, кто ты, откуда ты, какого цвета твоя кожа или на какой пол ты западаешь. Это, может быть, самое трудное решение, которое человек может принять за всю свою жизнь.

- Да, я знаю. Я знаю, что жить так, как ты сейчас живешь, трудно, и я только делаю тебе хуже со своим принципом удовольствия.

- А я знаю, что тебе тоже трудно. Прости меня.

- Ты меня тоже прости, что я на тебя наорала, и прости, что ты из-за меня потеряла работу. Я такое тупое дерьмо! Мне надо уехать и собрать мозги воедино. Может, попрошу у Ким денег и поеду в Париж на пару месяцев, а может, махну в Эфиопию - у меня там подруга по колледжу. Может, легче будет собраться с мыслями, если уехать из этого сумасшедшего города.

- Ты можешь собраться с мыслями где угодно, даже в тюрьме. Поехать в Париж - это звучит как роскошно обставленное бегство.

- Да ну тебя! Обязательно надо ткнуть мне в лицо, что ты такого не можешь себе позволить. Меня уже достали такие, как ты, что носят свою бедность, как почетный значок.

- Я не это имела в виду. Может, это прозвучало по-ханжески. Черт, да я и сама бы не прочь съездить в Париж или куда-нибудь еще. Но я только хочу сказать, что не надо делать целый ритуал из того, чтобы собраться с мыслями, вот и все.

- Ну ладно. Видишь, я уже не могу сказать, издеваешься ты надо мной или нет. Я столько злилась на тебя все это время. Наверное, мы попали не в ту фазу. Может, один из способов собраться с мыслями - некоторое время не видеться с тобой.

- Если ты так чувствуешь, тогда конечно.

- Ты, кажется, не слишком огорчена?

- Черт побери, женщина, я делаю все, что могу, чтобы поддержать тебя во всем, что бы ты ни задумала! Нет, я не сокрушаюсь. Ты хочешь, чтобы я сокрушалась, чтобы я растеклась лужицей у тебя под ногами, как Злая Ведьма с Запада{60}? И, да, мне будет тебя не хватать. Мне будет не хватать того, как мы занимаемся любовью, и как ходим в «Талию», и ты, может быть, единственная женщина в моей жизни, которая в полном заячьем прикиде спустила эту жирную свинью с лестницы. Идет?

- О, черт, я правда люблю тебя. Правда.

Она подобрала свой плащ, открыла замок и закрыла дверь за собой. Я слушала ее шаги, пока она не открыла дверь на улицу, и потом снова закрыла. Она подошла к углу и помахала такси. Я смотрела, пока она не убрала ноги в машину и не захлопнула дверцу.

Часть четвертая

14

Я рыскала среди станций метро, красно-белых машин «кока-колы» и реклам талька для ног «Доктор Шолль» в поисках работы. Ночная работа делилась на две категории: ответы на телефонные звонки и индустрия развлечений. Поскольку Хэл Принс{61} не бегал по улицам, разыскивая меня, чтобы заключить контракт, я оказалась ночной танцовщицей в баре на пятидесятых западных улицах. Это продолжалось две недели - пока зубным врачам не достался от меня пациент с заменой комплекта верхних зубов. Ничего не поделаешь, пришлось изменить расписание, сократить занятия и работать днем.

Я получила работу секретарши в издательской компании «Сильвер». Каждое утро в девять часов я прибывала в офис в полной женской амуниции - юбка, чулки, комбинация. Я не могла положить ногу на ногу, потому что некоторые из самых заядлых спермопроизводителей попытались бы оглядеть всю мою ногу, не могла положить ноги на стол, потому что это было неженственно, а если бы я не накрасилась, все, включая босса, только и спрашивали бы весь день, что со мной стряслось.

Моим непосредственным начальником была Стелла из «Старлайта». Стелла была замужем за президентом компании, Дэвидом Коэном, так что работала просто «для развлечения». Стелла выглядела точь-в-точь как Руби Килер{62}, и кто-то, наверное, сказал ей это году в тридцать третьем, потому что даже сейчас она пыталась выглядеть как под копирку с оригинала. При первом же упоминании о Руби она заводила сцену из «Парада при свете рампы», пока ее муж, привлеченный топотом, не выходил из кабинета и не напоминал, что надо читать гранки, а с танцами можно подождать и до пяти часов.

Мы, мелкие сошки, были собраны в загон, где уныло печатали все подряд, от счета до новейшей рукописи, штамповали копии и заголовки для фотографий в рамках. Скоро Стелле удалось заметить, что я умею читать и правильно писать, два очка в мою пользу, плюс примечательное третье: по требованию я могла быстро набросать копию. Стелла вызволила меня из загона и перебросила одному из своих призовых редакторов, Джеймсу Адлеру.

Рея Рэдин, еще одна простушка, которая пробивалась наверх, чтобы стать главной секретаршей в приемной, питала полновесную гетеросексуальную страсть к Джеймсу. Чуть не скользя по собственной смазке, она мурлыкала ему:

- Джеймс, я могу принести вам кофе - или что-нибудь еще на это утро?

Джеймс терпеть ее не мог и на эти навязчивые приставания отвечал коротким «нет». У Реи проявился вывих в мозгах, который часто случается у гетеросексуальных женщин: она была уверена, что Джеймс ее отбривает, потому что мы с ним закрутили роман. Она приняла решение сделать мою жизнь несчастной. Любую работу, полученную из моих рук, она намеренно заваливала и винила в этом меня. Раз в неделю она прошмыгивала в офис мистера Коэна с очередной кошмарной ошибкой, которую она спасла от попадания в печать, и которую породила моя расхлябанность и непривычка к труду. Джеймс, героически стараясь меня спасти, докладывал мистеру Коэну свою точку зрения, а мистер Коэн не мог поверить, что кто-нибудь, даже Рея, может вести себя так по-дурацки.

Тяжелый случай любвеобильности был лишь одним из недостатков Реи. Она славилась своей ленью, и, раз уж все смотрели сквозь пальцы, что другие бедолаги делают всю работу за нее, посвящала свое время полированию ногтей, ежедневно меняя лак. Мистер Коэн не замечал ее вечных маникюров и твердил, что мы должны быть добрее к ней, в конце концов, ее мать покончила с собой, когда Рее было одиннадцать лет. Ситуация изо дня в день становилась нестерпимее, и вот, от одиночества из-за того, что Холли уехала, и от раздражения на работе у меня родился план, который должен был покончить с этой крысой. Воскресным вечером я вышла с пластиковым пакетом для мусора и собрала все экземпляры собачьего дерьма, которые смогла найти. Я набрала половину мешка, аккуратно перевязала красной ленточкой в полосочку и положила рядом со своим чемоданчиком для завтрашней работы.

В семь утра я потащила этот сволочной пакет через метро, по лестнице и в главный офис - здание, загаженное сажей, голубиным пометом и выхлопом машин. В восемь я уже лихорадочно запихивала свои подарочки в ящики стола Реи. Потом я скрылась по задней лестнице и не возвращалась до 9:10.

Рея была за столом, на правой руке был лак «кофейный туман» от «Ревлон», в левой  - телефонная трубка, и занималась она, как обычно, болтовней. Мистер Коэн пришел в 9:20, следом за ним шла Стелла. Рея все еще висела на телефоне. Мы с Джеймсом работали над книгой по средневековому искусству, когда Рея прошествовала через открытую дверь.

- Джеймс, я никак не пойму, зачем вы с мисс Болт садитесь так близко друг к другу, когда вы работаете. Не могут же фотографии фламандских церквей быть такими интересными.

- Рея, у тебя разве нет никакой работы? - пробормотал Джеймс.

- Да, у меня небольшая передышка. Принести вам кофе?

- Нет, спасибо.

Она выплыла из комнаты, счастлива, что подколола своего возлюбленного. Через открытую дверь я видела, как она шмякнулась на место, за своим столом у стеклянной перегородки, и снова повисла на телефоне. Она не открывала ящики стола. Утро все тянулось, и ни одного ящика.

Мы с Джеймсом обедали в офисе, потому что надо было переплести огромное количество экземпляров, прежде чем в три часа придет автор. Как будто чувствуя, что мы спешим, Стелла продефилировала в офис и увидела, что Джеймс ест миндальный батончик «Херши».

- Я думала, ты на диете. Тебе что, надоели яйца с тунцом? Знаешь, от яиц в организме выделяются специальные кислоты и слизь.

- Нет, я не знал, но...

Стелла перебила его:

- У Дейва есть маленькая желтая пилюля, которая все это прочищает. У него нет проблем со слизью. Я заставила его сходить к врачу, доктору Бронштейну, который говорит, что я вылитая Руби Килер. Бронштейн говорит, что с Дейвом ничего серьезного, но он должен принимать пилюли для своего сливного устройства. Надо тебе поговорить с доктором о диете. У меня есть подруга, которая ходила в специальную клинику из-за лишнего веса. Все, что она ела - виноград и арбузы. Через три дня ей было значительно легче. Виноград и арбузы.

Джеймс выдавил улыбку - в конце концов, нельзя же сказать жене босса, чтобы она отвязалась.

- Я терпеть не могу арбузов, хотя маринованные мне нравятся.

- Да, и мне нравятся маринованные арбузы. А дыни ты пробовал? Очень их люблю. Я купила дыню, когда Дейв уезжал в Чикаго. Когда он туда ездил? В сентябре? Ну вот, я купила дыню в сентябре, но она была незрелая, поэтому я положила ее в холодильник, и когда она созрела, то съела. Я каждый день съедала понемножку. Это было прекрасно - не надо готовить для Дейва, а можно просто есть дыню. Он такой привереда, что это облегчение, когда он уезжает во всякие поездки. У нас в холодильнике полно апельсинов. Он не пьет ничего, кроме свежевыжатого апельсинового сока. Сегодня я плохо себя вела и не помыла соковыжималку. - Джеймс устало возвел глаза от цветной фотографии небесного плаща Генриха II и снова попытался намекнуть, что ей пора бы идти, но Стелла врубила вторую скорость и сшибла его на месте: - Мистеру Коэну необходимо, чтобы апельсиновый сок был свежим, и все в таком же духе. Он не сядет за стол, если я положу рядом с его тарелкой салфетки для обеда во время завтрака. Я держу в доме салфетки трех размеров, только бы ему угодить. Мы купили новые миски для злаков, и он жаловался, что я даю ему слишком много злаков, поэтому пришлось насыпать злаки в старую миску, а потом пересыпать в новую миску прямо перед ним, чтобы его ублаготворить. Но кофе в нем выявляет самые худшие стороны. Он больше придирается к своему кофе, чем к этим рукописям.

- Невозможно, - заявил Джеймс.

- Ха! Если ты думаешь, что с ним трудно как с боссом, ты бы с ним пожил! - Стелла, осознав, что она сказала, отошла на шаг и огляделась вокруг двери, чтобы убедиться, что никто не слышал подобных нечестивых слов. - Джеймс, мне самой приходится молоть для него кофейные зерна. Сначала гоняешься за ним с этим апельсиновым соком. Потом он сидит за столом, инспектирует салфетки и требует, чтобы при нем измеряли дозировку злаков. Потом он требует кофе, и каждое утро ему что-нибудь да не нравится. После всех этих трудов уже десять минут десятого, и он говорит мне: «Поторопись, мы опоздаем», а сама я даже кофе или сока не глотнула.

Она вдохнула воздуха, чтобы перезарядиться, но от продолжения нас спас пронзительный вопль из-за стеклянной перегородки.

- Дерьмо! Дерьмо! У меня в столе полно дерьма. В каждом ящике – дерьмо, говно и какашки!

С самого дальнего конца самого длинного коридора сквозь тусклые решетки офиса можно было услышать топот ног. Люди выбрались из своих комнат-кубиков с рекламой бананов «Чикита» на стенах. В суматохе даже сорвали со стены фотографию Ретта Батлера над столом Реи.

Стелла ворвалась и встала перед толпой.

- Рея, что за выражения, что... - прежде чем она могла закончить, она потеряла дар речи в первый раз за свою долгую жизнь, при виде аккуратно разложенного собачьего дерьма. Общий гвалт выманил мистера Коэна с совещания, и он хлопнул дверью для пущего эффекта. Толпа расступилась перед своим патриархом, как Красное море.

- Что здесь происходит? Рея, что это с тобой?

Рея, лицо у которой пошло пятнами от злости, бросила в ответ:

- В моем столе полно собачьего дерьма.

Дэвид Коэн ответил теплым, отеческим голосом и с непогрешимой логикой:

- Но это же невозможно. В этом офисе нет собак.

Стелла подтолкнула мужа в плечо.

- Посмотри на ее стол, Дейв.

Он бросил короткий взгляд на ящики, повернул голову и обернулся, чтобы еще раз посмотреть, потом тихо сказал своей жене:

- Но это же невозможно.

Стелла держалась, как скала.

- Невозможно или нет, но в ее столе полно собачьих, кхм, экскрементов.

- Это, должно быть, чья-то шутка, - заключил Дейв. - Кто бы это ни сделал, он должен немедленно извиниться перед Реей и убрать это безобразие. - Тишина. Полная тишина. - Возможно, это какой-нибудь из тех пуэрториканцев в экспедиторской. Нелепо думать, что кто-нибудь в главном офисе способен на такое.

Вооружившись своим новым умозаключением, основанным на сознании, что те, кто не носит пиджаков и галстуков, способны на любое преступление, он развернулся и пошел в экспедиторскую. Оттуда мы услышали оживленную испанскую речь. Дэвид Коэн вернулся смущенный и сердитый.

- Ладно. За работу, ребята. Это издательство, а не цирк. Уборщик вычистит это безобразие.

Рея к тому времени, как босс вернулся, расплакалась как следует. Увидев бедняжку в слезах, мистер Коэн растаял и отпустил ее на остаток дня. Джеймс и я вернулись к рукописи, когда Рея явилась к нам.

- Это была ты, Молли. Я знаю, это ты. Только лесбиянка может опуститься до такого. Ты это знал, Джеймс? Твоя подружка - лесби. Она сама мне сказала. Но ты даже хуже, чем лесбиянка, Молли. Ты лесбиянка, которая ворует мужчин!

Пока она орала и махала руками, ее блокнот, наполовину открытый, открылся окончательно, и когда она подхватывала его, все содержимое ее сумочки дождем посыпалось на пол. Для ленивицы она двигалась быстро, но недостаточно быстро. Джеймс подобрал ее противозачаточные пилюли.

- Отдай!

- С радостью, дорогая Рея, но не принимай их на мой счет.

В самом аду нет фурии страшней, чем женщина, которой ее любимый сказал, что ей вовсе не требуется ежедневная порция рака матки. Рея замахнулась на Джеймса своим толстым, благоразумно закрытым кошельком. Он увернулся, а она издала очередной пронзительный вопль и выбежала из двери, врезавшись прямо в Полину Беллантони, автора «Творческого духа Средних веков», которая пришла как раз на дневную встречу. Мы с Джеймсом кинулись к двери и за обе руки подняли женщину на ноги.

Полина Беллантони хорошо сохранилась, по крайней мере, ее руки были в хорошем состоянии. Ей был сорок один год, двадцать лет она провела замужем, ее дочери сейчас было шестнадцать, и она успела ее вырастить, одновременно завершая свою докторскую диссертацию для Колумбийского университета по нижнему белью Древнего Вавилона. В настоящий момент она преподавала в Колумбии, забросив древние моды ради изучения Средних веков. Волосы Полины были иссиня-черные, с красивыми седыми прядями цвета электрик, а глаза у нее были нежно-коричневые. Морщинки, собравшиеся вокруг глаз, придавали ей мудрый вид и очень красили. Меня осенила мысль, что мужчины - полные дураки, когда посылают женщин средних лет в загон ради гладких и скучных, как клубника, лиц. Не знаю я про любовь с первого взгляда, но в это время и в этом месте я решила навести мост над пропастью, разделяющей поколения. Как-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь я собиралась полюбить эту замужнюю женщину, у которой за плечами шестнадцатилетняя дочь и путешествия на верблюде с чемоданами, полными клочков древних подштанников.

Каждые две недели Полина показывалась в офисе. Она была нервная и проверяла по два раза все, что делали мы с Джеймсом. От этого Джеймс лез на стенку, так что я вызвалась взять всю работу на себя. Каждый второй четверг мы с Полиной обсуждали правку рукописи, фотографии и рамки. Ее впечатлило, что я так бережно обращаюсь с ее работой, и она была удивлена, что я хожу в институт, работая полный день. При четвертой встрече она спросила меня, не хотела бы я отужинать в ее семейном кругу.

В тот вечер, когда был ужин, я пришла в лучшей одежде, которую смогла собрать. Она жила в просторных апартаментах, возвышающихся над Морнингсайд-Хайтс. Встретив меня у двери, она оставила меня в гостиной со своим мужем, а сама отправилась обратно на кухню. Мистер Беллантони относился ко мне, как к студентке, одаряя этакими отеческими улыбками и хорошо рассчитанными паузами в речи. Во время этих пауз следовало улыбаться. Он получил доктора философии по специальности «история искусства». Его диссертация была посвящена каталогу коров во французской живописи девятнадцатого века, и он расширил этот исходный интерес до тщательного изучения всех коров в западном искусстве. Этим летом группа почтенных коллег в Кембридже, Англия, поручила ему произвести на свет фундаментальный труд по этому предмету. Скоро, признался он, наклонившись ко мне для пущей заразительности, он начнет свой крупнейший проект - коровы в индийском искусстве, уже давно тлеющая в нем страсть.

Ему было сорок девять, он обладал брюшком и вислыми красными щеками, на которых уже проступали возрастные пятна. Как его звали, я забыла. Но Алису, дочь коровника и подштанницы, невозможно было забыть. Ее лицо излучало нежность, и ее миндалевидные глаза были чистыми, пронзительно-зелеными. Волосы Алисы висели до самой задницы, их цвет менялся от каштановых до медовых, а на кончиках они были пепельными. Ее крупные груди выступали вперед без каких-нибудь специальных лифчиков. Алиса была принцессой эпохи Возрождения, вернувшейся на землю.

Полина была в восторге, что мы с ее дочерью могли поговорить. В основном мы говорили о Дженис Джоплин, «Moody Blues» и Арете Фрэнклин{63} - Полина никогда о них не слышала, разве что когда кричала Алисе, чтобы та приглушила магнитофон. Полина нечасто выбиралась из Вавилона, только чтобы отдохнуть в десятом веке. Но в те редкие моменты, когда она выпадала в современность, я ей, похоже, нравилась.

Мы втроем сидели вокруг медного кофейного столика. Полина рассказывала мне о Гросвите{64}, немецкой монашке из десятого века, которая писала пьесы на кристально чистой латыни. Гладя Алису по волосам, она продолжала говорить о своей монашке, что латынь у нее была не хуже, чем у Теренция{65}, римского драматурга. И такая чистая, что никто не верил, как женщина способна писать такие совершенные стихи. Это было вопиющее противоречие в мире средневековых ученых, все равно что среди психологов - наличие интеллекта у черных. Было что-то жалкое в том, что весь ее интеллект растрачивался на темное прошлое и определялся пыльными приоритетами академической жизни. Но интеллект у нее имелся, и я достаточно пожила на свете, чтобы понимать, что это стоит отметить.

Моим триумфом в этот вечер было то, что я взяла экземпляр «Дульцитиуса» Гросвиты и начала мерно читать прямо с листа.

- Очень мило. У тебя хорошая латынь.

- Спасибо. Я изучала ее в средней школе и все еще учу в институте. Сейчас читаю Ливия и Тацита, и немного аттических греков вдобавок.

Полина всплеснула руками и крепко обняла меня.

- Неудивительно, что ты так хорошо мне помогаешь! Ты классицистка. Мы редкое племя в эти дни, знаешь ли. Как только они исключили латынь из обязательных занятий в средних школах, мы стали исчезать. Но я обнаруживаю, что только самые толковые ребята продолжают заниматься латынью. Это хорошо, наверное.

- Ну, я на самом деле не такая уж и классицистка. Я изучаю кино. Я занимаюсь латынью и греческим, чтобы знать языки, но мне это нравится.

- Надеюсь. Греческий слишком труден, чтобы изучать его для забавы. Если ты изучаешь кино, зачем тебе латынь и греческий?

- М-м... может, это покажется смешным, но латынь помогла мне себя дисциплинировать, больше чем все, что я когда-нибудь учила. Чем бы я ни занималась, латынь помогла мне, потому что она научила меня мыслить. А греческий добавляет какую-то возвышенность, нечто такое, от чего мысли движутся быстрее. Я... да, наверно, это для вас звучит глупо.

- Нет, нет, вовсе нет. Я думаю, ты полностью права насчет латыни, о том, что она учит тебя логическим процессам, учит мыслить, я хочу сказать. Плохо, что мало кто из наших политиков ее изучал.

Алиса слушала все это, хлопая глазами.

- Молли, это правда насчет латыни, или ты подлизываешься к старушке? - она подтолкнула мать под ребра, Полина схватила ее за руку и удержала.

- Нет. Я знаю, это звучит странно, но это было самое лучшее, что я когда-нибудь учила. Нет, не лучшее, но самое полезное.

Алиса подалась вперед на стуле.

- Мама так доставала меня, чтобы я занялась латынью, что я в этом году начала. Ненавижу. Правда, может быть, потому что мой учитель сущее ископаемое.

- Учителя латыни имеют тенденцию становиться ископаемыми.

- Мой - просто мумия! А ты уже снимала кино?

- В прошлом семестре, короткометражку на две минуты. Трудно было добраться до оборудования, потому что я единственная женщина в группе, и мужчинам это не слишком нравится. Поскольку мужчины держат в руках  выдачу оборудования, я всегда остаюсь в пролете.

Полина нахмурила брови. Видимо, ей не понравилось слово.

- Это отвратительно. И ты ничего не можешь поделать?

- Я заваливаю директора отдела жалобами, как по часам. Но он терпеть не может женщин. Он вызывает меня в кабинет, читает жалобу. Потом говорит, что рассмотрит ее, и на этом все кончается. Естественно, от этого мне не лучше, только хуже. На всех лекциях он отпускает пакостные шуточки про женщин. Знаете, обычный студенческий репертуар - почему это не было великих женщин-режиссеров, видно, потому, что у нас мозги с горошину? И смотрит прямо на меня, когда это говорит. Прямо хочется запихать ему в глотку бобину с «Триумфом воли»{66}.

Полина вздохнула и провела по ободку своей кофейной чашки.

- Когда тебя выпустят, легче не будет. В этом году меня должны были назначить профессором, но все еще держат в ассистентах.

- Мама, ты все равно получишь свое. Ты же там лучше всех. Эти викторианцы двадцатого века когда-нибудь да сдадутся.

Полина погладила ее по волосам и улыбнулась.

- Посмотрим.

После этого обеда мы с Полиной начали видеться раз в неделю. Мы ходили по галереям, музеям, лекциям, и она то и дело брала меня в театр. Полина питала отвращение к мюзиклам, так что она водила меня только на традиционные драмы. В большинстве своем они были ужасны, не считая АПА{67}. Полина сводила меня на «Школу злословия». Все было сыграно так быстро, легко и хорошо, что мы уходили из театра, переполненные радостью.

- Это было чудесно, просто чудесно. Танцевать хочется, - хихикнула Полина.

- Я знаю место, где мы можем потанцевать, если хочешь.

- И стоять, ожидая какого-нибудь кривляку, чтобы пригласил нас на танец? Никогда.

- Можешь танцевать со мной, если, конечно, я для тебя не кривляка.

- Что? - волосы у нее взвихрились вокруг головы, когда она обернулась, глядя мне в глаза.

- Ну вот, ты и вправду считаешь меня кривлякой. Тайное становится явным.

- Вовсе нет. Но где мы можем танцевать вместе?

- В лесбийском баре, где же еще?

- Откуда ты знаешь о лесбийских барах?

- Я лесбиянка.

- Ты... но ты же выглядишь, как все! Молли, не глупи, ты не можешь быть лесбиянкой. Ты шутишь. Я бы знала, если бы с тобой было что-нибудь подобное.

- Мадам, я полнокровная, добропорядочная лесбиянка. Что до моей внешности, то большинство лесбиянок, которых я знаю, выглядят как все женщины. Однако, если ты западаешь на водителей грузовиков, могу показать одно местечко, - я не могла удержаться от подколки.

Целых два квартала мы прошли в молчании. Вся веселость Полины испарилась.

- Если ты не возражаешь, Молли, я, наверное, пойду домой. Я устала больше, чем думала.

- Конечно, возражаю. Почему бы тебе не сказать правду? Ты расстроена, потому что я тебе рассказала, кто я.

Она избегала смотреть мне в глаза.

- Да.

- Какое это имеет значение? Скажи мне. Я все тот же человек, которого ты знала раньше. Господи боже, никогда этих правильных не поймешь!

- Пожалуйста, давай я пойду домой и все это обдумаю.

Она бросилась в метро на Сорок второй улице, а я всю дорогу домой шла пешком. Ходьба помогает мне успокоиться, но, когда я открывала дверь, то была так же расстроена, как в самом начале. Почему все это меня достает? Почему я не могу просто отмахнуться от этих людей, как они от меня отмахиваются? Почему это всегда попадает в точку и так больно?

15

Битых три недели Полина держалась на расстоянии. Никаких визитов в офис по четвергам, никаких звонков, вообще ничего. Полная тишина. Я решила ей не звонить. Она говорила мне, что у нее есть мужчина, Пол Дигита, который преподает английский в Нью-Йоркском университете. Из любопытства я решила поглядеть, что он собой представляет. Я знала заранее, что он калека. Его левая нога волочилась позади, и ему приходилось ходить с тростью. Он наткнулся на кол в Эксетере, в 1949 году, и навсегда повредил ногу. Даже это не подготовило меня к встрече с ним. Хромота - это еще был наименьший из его недостатков. У него была близорукость, тяжелый случай перхоти, а в его зубах как будто обитала колония водорослей. Пол был наглядным пособием по разрушению человека. Как она могла возбуждаться на такое? Что общего они могли иметь? После его лекции о том, как Йейтс употреблял точку с запятой, я заставила себя подойти к нему и сказать, как мне понравилось. Лесть, похоже, выбила из седла; он держался со стороны подиума, или, может быть, его нога выступала вперед. В любом случае, он пригласил меня на чай, и я приняла приглашение, хотя нужны были стальные нервы, чтобы глядеть ему в лицо, водоросли и все такое.

За чашкой дорогущего чая Пол рассказал мне, что он непонятый гений. Он вообще не упустил ни одной подробности из своей жизни. Обо мне он ничего не спрашивал. Спустя два часа, устав от бесконечной повести о себе, он спросил, можем ли мы увидеться снова.

И я сказала «да» этому жуткому сгустку протоплазмы. О господи! Мы назначили свидание на следующей неделе. Полина не знала, до чего я способна дойти, и я тоже не знала.

Перед моим свиданием с Полом позвонила Полина. Она извинялась. Естественно, мое лесбиянство ничего не меняло, и, после множества визитов к своему психиатру, который спас ее эмоциональную жизнь в 1963 году, она пришла к революционному выводу, что неважно, если я буду, кем захочу, раз уж я приспособилась к жизни как зрелый, здоровый человек. Так что, поскольку она сделала мне комплимент, назвав зрелым и здоровым человеком,  не сходить ли мне с ней в кино в эту пятницу?

Мы смотрели «Дождись темноты»{68}, и были насмерть перепуганы. Моя квартира была рядом с театром «Элджин», так что я спросила, хочет ли она выпить, прежде чем идти домой. Полина немного поразмыслила, потом храбрость одержала в ней верх, и она сказала, что было бы неплохо. Она была шокирована, но слишком вежлива, чтобы сказать об этом вслух, когда, пыхтя, поднималась по расшатанным, неосвещенным ступенькам многоквартирного дома. А когда она увидела мою квартиру, где был только матрас, лежащий на ящиках из-под молока, которые я подобрала на улице, и другие ящики в ярких тонах, она была ошарашена.

- У тебя такое воображение! Ты сделала очаровательные шкафчики и кресла из ящиков из-под молока.

- Спасибо. У меня есть непочатая бутылочка вина «Лансер», которую я все приберегала для особого случая - почему бы нам ее не открыть?

- Было бы чудесно.

Вино развязало Полине язык, и она рассказала мне, как была потрясена, и как втайне думала, что лесбиянство привлекает и пугает каждую женщину, потому что каждая женщина могла бы быть лесбиянкой, но все это таинственно и неизвестно. Может быть, я ввязалась в это дело из-за тяги к запретному? Затем она стала говорить, какие у нее чудесные отношения с мужем. Они пришли к соглашению насчет Пола, и разве не здорово - быть гетеросексуальным?

- Мне это скучно, Полина.

- Скучно? Что ты имеешь в виду?

- Я имею в виду, что с мужчинами мне скучно. Если кто-то из них ведет себя как взрослый, это уже повод для торжества, и даже когда они поступают по-человечески, они все равно не так хороши в постели, как женщины.

- Может быть, ты не встречала подходящего мужчину?

- Может быть, ты не встречала подходящую женщину. И я готова поспорить, что у меня было больше мужчин, чем у тебя, и все они отрабатывают один и тот же номер. Некоторые умеют это лучше, чем другие, но это скучно, когда однажды узнаешь, на что способны женщины.

- Как ты можешь сидеть тут и говорить такие вещи о мужчинах?

- Ладно, тогда ничего не буду говорить. Лучше держать рот на замке, чем врать.

Напряженная пауза.

- Чем отличается секс с женщинами? То есть, чем именно?

- Только одним - он ярче.

- Ты считаешь, что между мужчиной и женщиной это не может быть ярким?

- Конечно, может, но не настолько, вот и все!

- А как?

- О, леди, слов для этого нет. Не знаю... все равно что сравнивать пару роликов и «феррари»... нет, все равно нет слов.

- Я думаю, леди слишком много протестует. Ты не занималась бы столь вызывающей лесбийской пропагандой, если бы была уверена в себе и в своей сексуальной идентичности.

- Пропагандой? Я всего лишь уделила несколько минут, чтобы попытаться ответить на вопрос, который ты мне задала. Если хочешь увидеть вызывающую пропаганду, посмотри на рекламу в метро, в магазинах, в телевизоре, везде. Важные шишки используют гетеросексуальность и женские тела, чтобы продавать все в этой стране - даже насилие. Черт, вам, бедняжкам, в наше время уже только компьютеры годятся в пару.

Полина начала злиться, но потом решила обдумать то, что я выложила ей.

- Я никогда не думала об этом так, в смысле, о рекламе и обо всем таком.

- А я думала. Ты ведь никогда не видела, чтобы с помощью картинки целующихся женщин тебя побуждали купить сигареты «Салем», правда?

Она рассмеялась.

- Смешно, очень смешно. Что ж, весь мир, должно быть, выглядит для вас по-другому.

- Это правда. Он выглядит деструктивным, больным и прогнившим. У людей нет больше своих «я» (может быть, их и с самого начала-то не было), так что их обиталище - это их пол, половые органы и то, с кем они трахаются. Трусливый смешок, и все в порядке.

- Я... Неужели все гомосексуалы так же чувствительны, как ты?

- Не знаю. Я со всеми не разговаривала.

У Полины было достаточно здравого смысла, чтобы смутиться своего последнего вопроса. Она сделала достаточно длинную паузу, чтобы допить свой бокал, затем налить снова. Она начинала пьянеть.

- Может быть, тебе стоит переключиться на содовую. Я не хочу, чтобы ты набралась.

- Я? Нет! Со мной все прекрасно. Только еще хлебну... - и она осушила половину бокала. Она начала откровенно пялиться на меня. Мне нравилась Полина, может быть, я даже немножко ее любила, но это было трудно принять. Я не ожидала, что такая интеллигентная женщина может оказаться такой классической фанатичной гетеросексуалкой. Я чувствовала себя жуком под лупой. Ну ладно, может быть, единственная красота, что осталась в городах - это бензиновые разводы на шоссе, а в людях, которые здесь живут, красоты давно уже нет.

Полина прервала мои мрачные мысли.

- Молли, ты спала со многими женщинами?

- С сотнями. Передо мной невозможно устоять.

- Будь серьезной.

- Я серьезно - невозможно устоять.

Я протянула руку, положила ладони ей на плечи и поцеловала, что обеих нас изумило. Она начала отстраняться, но затем решила рискнуть. Благородно и смело с ее стороны. Нетрудно было предсказать, что после поцелуя она начнет возражать.

- Ты не должна была это делать! Чем ты тогда отличаешься от мужчины, если вдруг вот так целуешь меня без спроса?

- Если бы я спрашивала, ты бы меня не поцеловала. Давай поцелую тебя еще раз, чтобы ты могла уверенно оценить разницу. Мне не понравилось бы, если бы ты спутала меня с противоположным полом.

Ее глаза расширились, и она начала упираться, но я не была настроена на сочувствие. Я сжала ее покрепче и одарила долгим французским поцелуем. Ей понравилось. Ей это нравилось, но не нравилось то, что я делаю так, чтобы ей нравилось. Она в ярости отстранилась от меня.

- Как ты смеешь? Как ты... Да мне уже столько лет, что я тебе в матери гожусь!

- А мне уже столько лет, чтобы понимать, что это неважно. Почему бы тебе не слезть со своего священного члена? Ты это оценишь. Любая женщина, у которой осталась хоть часть вагины, это оценит. Женщина, которая целует женщину - это прекрасно. А женщины, которые занимаются любовью - это динамит. Так почему бы тебе просто не дать себе волю и не заняться этим?

- Это неслыханно. Ты сумасшедшая.

- Есть такая возможность, но, по крайней мере, я знаю, о чем говорю, по личному опыту. А ты знаешь только с одной стороны...

Это ее задело. Было уже слишком близко к цели. Я была дюймов на пять меньше Полины, но это не удержало меня от того, чтобы перейти к следующему шагу и уложить ее на мой матрас. Прежде чем она смогла сложить свои нежные ручки в кулаки, чтобы ударить меня, я еще раз ее поцеловала. Я трогала ее грудь, прижималась к бедрам, и Полина решила, что она действительно не знает это дело с другой стороны, и сорок один год - достаточно долгое время для блуждания в потемках. Вот, она уже готова, и то, что я почти ее принудила, для нее было очень удобно. Так она могла избежать ответственности за то, что занимается любовью с другой женщиной; ну и вино тоже помогало. Но, какими бы ни были причины, на поцелуи она отвечала. Она вытянулась на матрасе и прижалась ко мне всем телом. Было особо не о чем говорить. Как только мы обе сняли одежду и забрались под одеяло, она взглянула на меня хитрыми глазами и спросила:

- Где мы сейчас?

- Что?

- Где мы сейчас?

- В кровати, в моей комнате. Где же еще?

- Нет, нет, мы в мужском туалете.

- Где?

- Да, мы обе в мужском туалете на станции метро «Таймс Сквер».

- Полина, нас не пустят в мужской туалет.

- Ты должна рассказать эту историю вместе со мной. Тебе надо участвовать в этой фантазии, иначе я не смогу кончить. Так что, прошу тебя, мы в туалете, и ты смотришь на меня, и замечаешь мой член и говоришь: «какой хороший член, большой и сочный», - ну, давай же!

- Хороший член, - кхм, - большой и сочный.

Она начала возбуждаться и заерзала на кровати.

- Дальше, дальше!

- Что еще сказать?

- Все, что угодно. Сама придумай.

- М-м... это самый сочный член, который я видела. По-настоящему крупный экземпляр.

- Спроси, можно ли его потрогать, - хриплым голосом.

- Можно потрогать твой член, пожалуйста?

Полина низко застонала.

- О да, трогай, целуй его, соси его! - и она кончила ровно в тот момент, когда я сказала, что хочу трогать его, целовать и сосать.

После десятиминутной рефлексии она перекатилась на бок и спросила:

- Ты хочешь, чтобы я занялась с тобой любовью? Я никогда не делала этого раньше, но уверена, что смогу.

- Да, мне бы хотелось, чтобы ты занялась со мной любовью.

- Какая у тебя есть фантазия?

- Наверное, никакой.

- Но как ты можешь заниматься любовью без фантазий? У каждого есть сексуальные фантазии. Готова спорить, что это слишком ужасно, чтобы рассказать. Но мне-то можно. От этого я опять вся загорюсь.

- Мне жаль, но мне нравится просто заниматься любовью. Трогать, целовать, и все такое - от этого я возбуждаюсь. Тебе не надо ни слова говорить.

- Я не верю, что в наши дни и в наши годы кто-нибудь может жить без фантазий.

- Ну, у меня есть что-то вроде того, но я не уверена, что это фантазия.

- Давай-ка, расскажи,  - она обняла меня за талию.

- Когда я занимаюсь любовью с женщинами, я думаю об их гениталиях как... как о гранатовых джунглях.

- Гранатовых джунглях?

- Ну да, женщины - они ведь пышные, сочные, полные скрытых сокровищ, и, кроме того, хороши на вкус.

- Вряд ли это фантазия. У тебя исключительно незрелая половая жизнь, Молли. Неудивительно, что ты лесбиянка.

- Если с тобой то же самое, мне кажется, я смогу обойтись без занятий любовью.

- А, ты смущаешься, потому что у тебя нет фантазий. Не стоит. Я тебе придумаю. Я,  правда, хочу заняться с тобой любовью. У тебя очень сексуальное тело - легкое, гладкое и тугое. Ты идеальный платоновский андрогин. Нет, это неправда - ты безупречная женщина. Но ты такая сильная. В тебе нигде нет дряблости. Я... я хочу войти в тебя. Наверное, это возбуждает - войти в другую женщину, когда она влажная и открытая.

- Хорошо, хорошо, ты придумывай историю, а я послушаю, пока ты будешь заниматься любовью.

Полина придумала историю о том, что мы студенты в мужской школе-интернате. Там мы делали это в раздевалке. Это так возбуждало ее, что она занималась любовью в абсолютном неистовстве. Но я чувствовала, что мы с Полиной вряд ли будем слишком развивать отношения. Я терпеть не могла историй и не могла понять, почему они все о мужчинах.

Она не осталась на всю ночь, хотя я была бы не против. Приятно свернуться рядом с теплым телом, а потом проснуться утром, чтобы обняться для приветствия. Но она сказала, что не заснет без старого синего свитера и большой подушки под коленями. Возможно, она не могла заснуть в одной кровати с другим человеком. Так что она отправилась домой, а я не смогла заснуть всю ночь, пытаясь вычислить, снилось ли мне это все или было правдой. Это было правдой. На следующее утро, когда немного солнечного света пробралось сквозь загрязненный воздух к моей кровати, я нашла несколько длинных черных волос и немного седых.

День моего свидания с Полом наступил, и я пришла в безумном любопытстве. Чем могли заниматься эти двое? Рассказывал ли он ей эти нелепые истории? Был только один способ выяснить это.

Пол повел меня в итальянский ресторан, а потом стал прощупывать следующий шаг. Он явно не был привычен к женскому вниманию и нервничал. Я предложила прогуляться по парку Риверсайд. Я сказала, что провожу его домой, потому что он жил прямо рядом с парком. Полтора часа ушло на то, чтобы пройти четыре квартала. Мы прибыли к его двери, и он хромая, зашел внутрь, потом повернулся, будто его настигла ослепительная мысль.

- Не хотела бы ты зайти наверх и взглянуть на мою диссертацию? Ее высоко оценили в Гарварде.

- Хотелось бы посмотреть на вашу диссертацию.

Пол провел следующие полтора часа, объясняя мне громадное значение пунктуации в поэзии начала двадцатого века. Он загнал себя в пену, объясняя устрашающую мысль, что из поэзии должна быть выброшена пунктуация. После этой диатрибы он тяпнул «Сквирта»{69} с водкой и завел тираду против Эдмунда Уилсона{70}. Потом без предупреждения оборвал речь, накренился ко мне со своей стороны дивана и поцеловал меня - это с такими-то зубами. Господи боже! Прежде чем я смогла уцепиться, он нырнул мне между колен, будто герой «Утреннего патруля»{71}, и обляпал слюнями все мое тело. Пол не был сторонником долгого разогрева.

- Пол, почему бы нам не пойти в вашу спальню?

- А, ну да.

В его спальне меня встретили новые ужасы. Каждый дюйм его тела был покрыт волосами. Только что слез с дерева, и прямо мне между ног. Видно, я и вправду влюбилась в Полину, что терплю этого орангутанга. Господи! Пол что-то невнятно бормотал и закатывал глаза. Я думала, собирается ли он сграбастать меня или снова нырнуть в меня, когда вдруг он развернулся на 180 градусов, держа свой приличных размеров член в руке, и положил другую руку сзади мне на шею, притягивая к себе.

- Где мы сейчас?

Я была уже в курсе.

- В мужском туалете на станции метро «Таймс-сквер».

- Нет, нет! - вскрикнул он. - Мы в дамской комнате в отеле «Четыре сезона», и ты восхищаешься моей пышной грудью.

- До свидания, Пол.

16

Я не порвала с Полиной прямо с ходу. Наверное, я слишком нуждалась в ней - в беседах с ней, походах в театр и ее рассказах о Европе, где она выросла. Я пыталась уклоняться от секса, но Полина все больше и больше втягивалась в это дело. Меня выворачивало, когда она хотела, чтобы ее называли королевой «золотого дождя». Полина сохраняла для меня свою урину в пустых стаканах из стекла и макадамии{72}, чтобы я могла восхищаться ее огромными мощностями в очередной фантазии о мужском туалете. Я никак не могла это вынести. Я спросила ее - может быть, мы можем остаться друзьями? Ее чуть удар не хватил.

- Друзьями? Что значит - друзьями? Я на пороге грандиозных сексуальных открытий, а ты хочешь остаться со мной друзьями?

Я попыталась убедить ее поискать других женщин, но ей была нужна я. Ей была нужна я, но она стыдилась меня. Она не представляла меня своим друзьям и не позволяла заходить за ней на работу. Вероятно, боялась, что у меня между грудями загорится неоновая буква «Л» сиреневого цвета. Больше от одиночества, чем от любви, я оставалась с ней. В институте у нас все были мужчины, и они имели зуб на меня, потому что я училась лучше. Я считала кино одной из самых открытых профессий, но их жалкие эго, стоило им получить в руки маленький «аррифлекс»{73}, разрослись до чудовищных пропорций, и они отвергали женщину, которая была способна соревноваться с ними на «их» территории и, хуже того, побеждать. Бары не были бродильным чаном для интеллектуальной закваски, даже несмотря на то, что я нашла в верхнем городе несколько милых баров, посетительницы которых леденели от малейшего намека на роли. Роли в глазах этих женщин были для водителей грузовиков. Но мне трудно было воспринимать обилие разговоров, где звучные имена сбрасывались, как бомбы с напалмом, чтобы воспламенять чужие мозги восхищением. Мне нет дела до того, с кем ты знакома, мне важно, чем ты занимаешься. Эти куколки из высшего класса мало чем занимались. Но я не могла вернуться в неряшливую «Колонию» или «Сахар», где ходили бучи со стрижками ежиком, залитыми воском для волос. Так что Полина со всеми своими фантазиями была явно лучшим выбором, чем все остальное.

Проблему решила Алиса. Мы втроем время от времени выходили в свет. Я была слишком опасной для ее друзей, но для ее дочери годилась. Двойные стандарты Полины были поразительны. Она поощряла мои контакты с Алисой. Мы с ней были ближе по возрасту, чем с Полиной, но это не значило бы ничего, если бы Полина вечно не зудела о своем возрасте. Алиса была всего на шесть лет младше меня. Я начала чувствовать вину за то, что родилась в 1944 году. «Старушка», как она сама называла себя, смотрела свысока на нашу музыку, на фильмы, которые мы смотрели вместе, и на журналы, которые читали. Доходило до того, что она относилась к нам покровительственно за наши годы и за наши вкусы, это сблизило нас с Алисой, как это всегда бывает в конфликте поколений. Алиса знала, что мы с ее матерью любовницы, и считала, что это здорово. Она также знала Пола и считала его редким экземпляром слизняка в человеческом обличье. Однажды желтым кислотно-дождливым днем она призналась мне:

- Ты знаешь, что мама хочет спать со мной?

- Да ну?

- Она не признается, но я знаю, что хочет. Наверное, я бы не прочь переспать с ней. Она очень красивая, знаешь ли. Плохо, что это выбило бы ее из колеи. Инцест не кажется мне такой уж травмой.

- Мне тоже, но я и не могу об этом что-то сказать, ведь я не росла рядом с моими настоящими родителями. Но я никогда не могла понять, почему родители и дети относят друг друга к бесполым существам. По-моему, это не по-человечески.

- Ну да, родители бесятся из-за всего подряд. У мамы, видно, тяжелый случай подавленного желания, потому что она никогда не посмотрит в глаза тому факту, что ее прет от моего тела.

- У нее куда больше желаний.

- Да ну? И что выкаблучивает моя старушка?

- Ничего. Просто не спи со своей мамой. Я не против инцеста, если обе стороны согласны, и каждой из них уже есть пятнадцать, но у твоей матери странные закидоны.

- Расскажи мне про ее закидоны.

- Нет уж, я не рассказываю о своих похождениях.

- Молли, ну зачем тебе вся эта мораль?

- Потому что у меня нет денег.

- А где будет твоя мораль, если дойдет до секса со мной? Я, знаешь ли, сладкая малолетка.

- Алиса, ты такая тонкая и романтичная, что я сейчас зарыдаю.

- Пожалуйста, давай переспим. Я чувствую, что могу тебе доверять. Ты же не будешь смотреть на это как на что-то большое и тяжелое?

- Ну да, но что насчет твоей матери?

- Что она не знает, то не может ей повредить, - хихикнула Алиса и хитро взглянула на меня. - Я подарю тебе прекрасную розу, желтую, как твоя солнечная душа, тогда ты со мной переспишь?

- За одну прекрасную желтую розу - да.

Алиса рысцой бросилась вниз по Бродвею, ища цветочный магазин, забежала в крошечную лавку и появилась с розой в руке. И пошли мы на 17 улицу, к тараканам и паровому подогревателю, в котором никогда не было пара. Зато Алиса исходила паром, и содрогалась, и вздыхала, и у нее в мозгах не было ни одной сексуальной заморочки. Она любила, когда ее трогали, и любила трогать в ответ. Поцелуи были для нее формой искусства. Она была вся здесь, без закидонов, без историй, только она сама. И я была сама собой.

Алиса обладала здравым инстинктом самосохранения. Она знала, что мы должны поглядывать по сторонам, если хотим чаще видеться. Искаженный викторианский дух Полины дал бы пробоину, если бы она прочла наши мысли. Когда мы ходили втроем, это была изощренная пытка. Однажды, когда мы на балконе смотрели «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», Полина держала мою левую руку, в то время как Алиса гладила мое правое бедро. Пьеса не произвела на меня никакого впечатления, но я хлопала в конце, как сумасшедшая, чтобы выпустить наружу всю запертую во мне энергию.

Полина сближала нас, надеясь, что это произойдет, но в то же время страшась этого. Каким-то образом я стала сексуальным посредником между ними обеими. Я была каким-то передатчиком, через который они транслировали послания друг дружке. Иногда я чувствовала себя с ними более одинокой, чем без них.

Однажды субботним днем, гуляя по Гарлему и слыша упорный бой барабанов из парка, мать и дочь вступили в очередную схватку. Полина по какому-то тривиальному поводу обвиняла Алису в том, что она ведет себя как ребенок, и Алиса отвечала, что в Полине все уже окостенело, особенно мозги. Эта веселая перепалка продолжалась, пока Алиса в припадке неопытного самолюбия не задела свою старшую соперницу:

- Я больше не ребенок. Господи боже, мама, я достаточно выросла, чтобы заниматься этим с твоей любовницей, так что отвяжись от меня.

- С моей… что?

- Мы с Молли любовницы.

Полина отшатнулась. Она так быстро и так гневно затрещала на итальянском, что я могла разобрать только:

- Basta! Basta! - и звук пощечины. Когда ее вспышка двуязычности испарилась, она на чистейшем английском приказала мне навеки убраться из ее жизни и из жизни Алисы. Алиса стала возражать, но Полина погасила эту вспышку угрозой, что не пошлет Алису в колледж, если она будет настаивать на этих отношениях. Алиса была смышленой и не собиралась сама зарабатывать себе на колледж, особенно после знакомства с моей жизнью. Так что она склонилась перед высшей материальной силой своей матери. И я благородно удалилась на 17 улицу, где церберы-сторожа вгрызались в мои лодыжки, а водяные жучки устроили сафари на моей кухне.

Я мечтала о лагунах сточных канав под небоскребами, где я могла бы сесть на плот Энергетической Компании Эдисона, чтобы убраться из этого безумного города с этими безумными людьми. Дайте мне только острый кол, чтобы отбиваться от слепых аллигаторов, которых запустили в сточные канавы люди, купившие их маленькими крокодильчиками на Майами-Бич. Майами-Бич, так близко к Кэрри, с ее кротонами{74}, иксорой и слепой гордостью. Майами-Бич, где престарелое поколение покупает расшитые блестками бандажи от грыжи в тон ботинкам. Даже если бы я проплыла все сточные трубы на побережье, я не стала бы причаливать там. Некуда мне там идти. Вот я здесь, в висячих неоновых садах, торгую своей задницей ради диплома и живу в дерьме. В дерьме, хуже, чем в Шилохе, и, черт возьми, есть ли на Манхэттене хоть один человек, не зараженный радиацией невезения? Может быть, это я. Может быть, я излучаю несчастья, или я все еще полна Пенсильванией и простыми мечтами? Может быть, мое место на подножьях пенсильванских холмов рядом с меннонитами и амишами{75}, и тогда как же, черт возьми, я могу здесь снимать кино? Здесь даже электрических лампочек не добудешь. В курсе логики это называется - альтернативы дилеммы. Какой бы путь ты ни выбрала, тебя все равно поимеют. Но, если бы у меня были деньги, может быть, я бы выскользнула из этой дилеммы. Будь у меня деньги, я не была бы во власти случая и людей, у которых интеллекты размером с горошину, а эмоции давно ампутированы. С деньгами можно защитить себя. Но как получить их - это другой вопрос. Еще один год, и я окончу институт. Нечаянная радость. Все, что мне остается дальше - провалиться в трещины на мостовой, потому что никто не наймет меня. Дерьмо! Что ж, я не стану сдаваться. Но мне хотелось бы иногда отдохнуть. Мне бы хотелось снова увидеть холмы Шилоха и улечься на лугу за домом Эпа, там, где похоронили Дженну. Может быть, запах клевера поможет мне продержаться еще одну зиму в этом филиале ада. Может быть, я смогу собраться, побыв денек в сельской местности. За солнечный свет пока что не плату не берут.

Я вышла на дорогу и поехала автостопом в Филадельфию. Там меня подобрал водитель грузовика, в мужском варианте, который пытался меня облапать, когда я заснула, но я рявкнула на него, и он убрал свои нечестивые лапы. Он высадил меня на автобусной остановке в Ланкастере. После часа ожидания в смутном полусне, на терминале Грейхаунд я вошла в автобус. Громыхая, он взревел, изрыгая плотный черный выхлоп, осквернявший приземистые зеленые холмы юго-восточной Пенсильвании. Также эти холмы оскверняли огромные рекламные щиты, предлагающие Таню и «форды», или гласившими: «Пейте молоко, это идеальная пища от природы». То и дело сквозь заросли рекламы проглядывала сельская местность.

В Йорке мне пришлось ехать на двух автобусах, но наконец я добралась до Шилоха. Зеленый автобус остановился перед лавкой миссис Хершенер, и я выпрыгнула наружу. Все та же старая дверь и обрывки толя на дорожке. Крыльцо уже наполовину сгнило, а реклама «Нехи» уступила место рекламе «Севен-Ап», но это было все, что изменилось за пятнадцать прошедших лет. Дорогу до дома Эпа все еще не вымостили, там было брошено лишь несколько синих камней, чтобы создать иллюзию, что ее можно использовать в дожди. Солнце стояло высоко над головой, и молочно-белые бабочки гонялись за масляно-желтыми бабочками над июньской травой и над вспаханной землей. Я глубоко вдохнула и потянулась, чтобы апельсиновый свет солнца мог до меня добраться. Ноги сами понесли меня вниз по дороге. Я бежала, топая и шлепая ногами, которые, черт возьми, чуть не развалились уже на этих нью-йоркских тротуарах. Довольно скоро я уже вовсю махала руками и кричала, и ни одной рожи вокруг не было, чтобы глядеть на меня и думать: «Что делает эта чокнутая?» Никого не было в поле зрения, разве что бабочки.

Вокруг изгиба, вниз по холму, и вот он уже, старый каркасный дом. Белила были в моде, и его недавно выкрасили свежей белой краской. Тяжело дыша, я подошла к двери и постучалась, но никого не было дома. Вот и хорошо, так как мне было не до того, чтобы спрашивать кого-то, могу ли я отдохнуть у их пруда. На небольшой площадке цемента перед передним крыльцом были две монетки, вмурованные туда, когда мы с Лероем пошли в первый класс. «Пока у нас есть эти два цента, - говорила Кэрри, - мы еще не разорены». Крольчатники исчезли, а свиная лужа была засажена анютиными глазками и петуниями «фанданго».

Пруд был все тем же старым прудом. Край его был покрыт зеленой ряской и высокой травой, выступающей из стоячей воды, все вокруг в лягушачьей икре. Вокруг травы собиралась пена. Я опустилась на землю рядом с прудом, заложила руки за голову и смотрела на облака. Скоро уже насекомые и птицы принимали меня за камень. Гусеница врезалась в моей левый локоть, а пересмешник удосужился какнуть мне на ногу.

Я открыла глаза, медленно повернула голову, и на меня глядела самая большая лягушенция, которую я видела за всю жизнь. Меня она не боялась, это была строптивая лягушка. Она глядела на меня, потом моргнула, надула красно-розовое горло, и издала такой квак, который разрушил бы Иерихон. С другого конца пруда послышался ответный залп. И еще две маленьких зеленых головы выглянули из воды, чтобы обследовать млекопитающее, лежащее на берегу. Амфибии, наверное, считают нас низшими созданиями, потому что мы не можем жить то в воде, то на суше, как они. Вдобавок к биологическому превосходству, эта лягушка была более цельной, чем я. Она не хотела снимать кино. Она даже не видела кино, как и прочих вещей, которые не интересуют лягушек. Она только и знала, что плавать, есть, заниматься любовью и петь, когда ей в голову взбредет. И, кажется, никто еще не слышал о лягушках-невротиках. Когда только люди перестанут думать, будто они - вершина эволюции?

Как будто давая мне понять, что она думает о моих мыслительных процессах, эта голиафина{76} издала мощный рев и взлетела прямо в воздух, спугнув стрекозу, путешествующую на бреющем полете. Ее четыре ноги коснулись земли; она развернулась обратно в воздухе и приземлилась в пруд с истинно героическим всплеском, промочив мне половину рубашки. Я села и смотрела на рыбьи чешуйки, которые гонялись друг за другом по краю, где терялись в трясине; потом увидела огромную голову лягушки, которая выглядывала из травы. Чертова лягва мне явно подмигнула.

Я встала, отряхнулась и быстро пошла к оврагу, через сточную трубу и по другой стороне, и вышла на дорогу к старому дому Леоты. Я могла поздравить себя с тем, что такая маленькая и худая, даже могу проскользнуть через водосток.

Миссис Бисланд все еще жила в этом доме. Кустарники выросли, и появился алюминиевый сайдинг, но в остальном все выглядело, как раньше. Сама она тоже была почти как раньше, только совсем седая. Она была удивлена, что видит меня, стала суетиться, спросила, как поживает Кэрри, и как печально ей было узнать, что Карла не стало в шестьдесят первом году. А знаю ли я, что Леота вышла за Джеки Фэнтома, у которого есть автомастерская в Западном Йорке, и они теперь очень хорошо живут? Она дала мне их адрес на Даймонд-стрит, и я поплелась обратно до лавки миссис Хершенер, зашла туда и купила рожок малинового мороженого. Дама за стойкой рассказала мне, что миссис Хершенер три года назад повесилась, и ни одна душа не знала, почему.

Миссис Бисланд, видно, позвонила Леоте, потому что она меня ждала. Не успела я постучаться в дверь, как она уже открылась, и там была Леота - те же кошачьи глаза, та же томная фигура, но, господи боже, она выглядела на все сорок пять, и на ней, как опоссумы, висели два сорванца. Я выглядела на двадцать четыре. Она увидела себя в моих глазах, и в ее глазах мелькнула боль.

- Молли, заходи. Это Джеки Младший, а это Марджи, в честь мамы. Поздоровайтесь с тетей.

Джеки Младший в свои пять лет мог сказать «привет» довольно внятно, но Марджи стеснялась. По-моему, она никогда не видела раньше женщины в штанах.

- Привет, Марджи, привет, Джеки.

- Теперь, Джеки, отведи свою сестру во двор и поиграйте.

- Я не хочу идти с ней играть. Я хочу с вами.

- Делай, что тебе говорят!

- Нет! - он надул губы так, что чуть их не вывернул наизнанку.

Леота наподдала ему по заднице, выпихнула наружу за шиворот, и крики не замолкали еще двадцать минут.

- Иногда с ними с ума сойдешь, но я люблю их.

- Конечно, - сказала я. Что еще я могла сказать? Каждая мать говорит то же самое.

- Что привело тебя в Йорк?

- Думала вырваться на денек из большого города.

- Из большого города? Значит, ты не во Флориде? Ах, да. Кажется, я слышала от мамы, что ты отправилась в Нью-Йорк. Не боишься, что тебя убьют на улицах, все эти пуэрториканцы и ниггеры?

- Нет.

Повисла неловкая пауза.

- Я не о том говорю, что белые не способны к насилию. Но там, где ты живешь, всякие люди толкутся. У меня нет предрассудков, ты ведь знаешь.

- Знаю.

- Ты уже вышла замуж?

- Разве ты не помнишь? Когда мы были детьми, я сказала тебе, что не собираюсь выходить замуж. Я сдержала обещание.

- Ну, тебе просто не встретился подходящий мужчина, - нервный смешок.

- Верно. Все так говорят, только это чушь собачья.

Ее лицо отметило непристойность, но в углах рта заиграл слабый намек на одобрение.

- Я вышла за Джека, как только школу закончила. Мне хотелось убраться из дома, и это был единственный способ, но я и любила его. Он хороший муж. Работает много, детей любит. Лучшего я и желать не могла бы. Ты бы видела Кэрол Морган. Она вышла за Эдди Харпера, помнишь его? Он был на два года старше нас. Пьет он до беспамятства. Мне повезло.

Я смотрела на аккуратный маленький домик с пластиковыми чехлами на мебели и керамическими лампами. На кухне была скатерть с нарисованными бобами, из жаростойкого пластика, и в центре стоял пучок пластиковых хризантем. Гостиная была оазисом, где от стены до стены лежал ковер цвета авокадо. Леота, наверное, содрогнулась бы, увидев мои ящики из-под молока.

Джеки Младший либо решил заткнуться, либо его хватил внезапный случай рака горла, потому что наконец мы смогли говорить потише.

- Тебе кофе, или содовой, или еще чего-нибудь?

- Кока-колы.

Она пошла на кухню и вытащила из огромного коричневого холодильника банку кока-колы в шестнадцать унций. Пока она шла обратно, чтобы передать ее мне, я заметила, что ее тело потеряло свою гибкость, и она двигалась довольно медленно; груди у нее опали, и волосы были тусклыми.

- Что ты делаешь в большом городе?

- Заканчиваю Нью-Йоркский университет. Я на факультете кино.

Она была поражена.

- Собираешься стать кинозвездой? Знаешь, ты немножко похожа на Натали Вуд{77}.

- Спасибо за комплимент, но не думаю, что из меня получится кинозвезда. Я хочу делать кино, а не быть в нем пешкой.

- О, - она ничего больше не могла сказать, потому что кино - таинственный процесс, и все, что она видела оттуда, были кинозвезды.

- Леота, ты когда-нибудь думала о той ночи, что мы провели вместе?

Ее спина застыла, и она опустила глаза.

- Нет, никогда.

- А я иногда думаю. Мы были такие молодые, и, по-моему, даже милые.

- Я не думаю о таких вещах. Я мать.

- И что, от этого захлопывается та часть твоего мозга, где хранится память?

- Я слишком занята для такой ерунды. Разве есть у кого-нибудь время на такие мысли? В любом случае, это было что-то нездоровое, извращенное. У меня нет на это времени.

- Грустно это слышать.

- Почему ты меня об этом спрашиваешь? Зачем ты сюда вернулась - чтобы меня об этом спрашивать? Ты, видно, такой и осталась. Поэтому ты расхаживаешь в джинсах и свитере? Ты одна из этих тронутых? Я этого не понимаю. Совсем не понимаю. Ты же такая красивая девушка. У тебя могло быть множество мужчин. У тебя больше выбора, чем было у меня в этом месте.

- Кажется, ты говорила, что тебе нравится твой муж.

- Я люблю своего мужа. Люблю своих детей. Для этого и создана женщина. Просто ты живешь в большом городе, и ты образованная - ты могла бы выйти за доктора, адвоката, или даже за какого-нибудь телевизионщика.

- Леота, я никогда не выйду замуж.

- Ты сумасшедшая. Женщина должна выйти замуж. Что с тобой будет, когда тебе будет пятьдесят? Нужно ведь стариться рядом с кем-нибудь. Ты еще пожалеешь об этом.

- Я собираюсь в девяносто девять лет угодить под арест за дебош, а стариться ни с кем рядом не собираюсь. Что за мысли! Господи, тебе двадцать четыре года, а ты уже заботишься о том, что будет, когда тебе стукнет пятьдесят. Это бессмысленно.

- Только это и имеет смысл. Я должна думать о безопасности. Должна копить деньги, планировать, как наши дети будут учиться, и как мы будем жить, когда не сможем работать. Я не получила образования и хочу быть уверенной, что дети его получат.

- Ты бы могла поступить в институт, если хочешь - ведь есть государственные институты и тому подобное.

- Я слишком старая. И слишком занята. Не думаю, что смогу сидеть в классе и чему-то там еще учиться. Это прекрасно, что ты это делаешь, я восхищаюсь тобой. Ты можешь знакомиться со многими людьми, так что когда-нибудь встретишь подходящего и угомонишься. Только подожди.

- Хватит этого дерьма. Я люблю женщин. Я никогда не выйду за мужчину, да и за женщину тоже. Это не мое. Я оторва-лесбиянка.

Леота резко втянула воздух.

- Тебе надо проверить, что у тебя с головой. Таких, как ты, запирают под замок. Тебе нужна помощь.

- Да, я знаю людей вроде тебя, которые запирают под замок людей вроде меня. Прежде чем ты вызовешь прислужников Гетеросексуальной Инквизиции, я удираю.

- Не надо таких громких слов, Молли Болт. Ты всегда была нахалкой.

- Ну да - а еще твоей первой любовницей.

Я хлопнула дверью, и вот уже была на улице, рядом с шеренгой подержанных машин. А она, возможно, умерла там на месте, почем мне знать.

Теперь - обратно в Вавилон-на-Гудзоне. Снова туда, где воздух разрушает легкие, и шаги за спиной могут принадлежать тому, кто перережет тебе горло. Туда, где сверкающий Бродвей по ночам зовет в гости пригороды и завлекает их в свои театры. Туда, где хитрые глянцевые журналы набрасываются на свежую плоть и ежемесячно готовят ее на стол национальному клубу каннибалов. Туда, где миллионы людей живут бок о бок в ячейках прогнивших сот и никогда не здороваются друг с другом. Загазованное, переполненное, зловонное место, единственное место, где для меня есть место, где есть хоть какая-то надежда. Надо возвращаться и держаться. По крайней мере, в Нью-Йорке я могу стать чем-нибудь большим, чем производитель нового поколения.

17

Нью-Йорк не приветствовал меня с распростертыми объятиями, но это не имело значения. Я была настроена расправиться со всеми непредвиденными обстоятельствами, даже с равнодушием. Остаток лета тянулся дальше. Осень принесла облегчение, потому что это был мой выпускной год, и в этот год мы должны были произвести на свет короткий фильм, в котором отразились бы все годы нашей учебы.

Профессор Вальгрен, глава отдела и убежденный женоненавистник, вызвал меня в свой кабинет, как положено, для обсуждения проекта.

- Молли, какой дипломный проект ты собираешься делать?

- Я думаю, что сниму документальный фильм на двадцать минут о жизни одной женщины.

На него это, похоже, не произвело впечатления. В этом году было в моде порно и насилие, и все мужчины были заняты тем, что снимали извращенные сексуальные сцены, где кадры тех свиней, что избивали людей на чикагском съезде{78}, перемежались с половыми актами. Мой проект не был в этом духе.

- Возможно, у тебя будут трудности с тем, чтобы получить камеру на выходные. Кстати, кто будет в твоей команде?

- Никто. Никто не согласится быть у меня в команде.

Профессор Вальгрен, в своих модных проволочных очках, закашлялся и сказал с легким намеком на насмешку:

- Видимо, не хотят получать указания от женщины, а?

- Не знаю. Я что-то не замечала, чтобы они как следует выполняли указания и друг от друга.

- Ну что ж, удачи тебе с твоим фильмом. Жду не дождусь посмотреть, что ты там соорудишь.

Конечно же, хиппи ты липовый, ничтожество средних лет.

Все камеры были забронированы на следующее десятилетие вперед, но это всегда случалось, когда бы я ни просила камеру из студии. Поэтому в тот день я небрежно сунула «аррифлекс» в пузатую плетеную сумку с короткими ручками и с картой Ямайки, вышитой по боку разноцветными нитками, и убралась в темпе вальса. Также я нарезала пленки, сколько могла унести в сумке и в специальных внутренних карманах, которые пришила к своему бушлату. Я вернулась домой, попросила соседку, чтобы всю следующую неделю она поливала  мои растения, отдала ей запасной ключ и отправилась в Порт-Оторити - родину национальных королев чайных комнат - где поймала автобус на Форт-Лодердейл. Тридцать три часа и пять жарких пересадок, и я уже стояла за зданием «Говард Джонсон» на Первом Шоссе. После Нью-Йорка солнце была таким ярким, что глаза резало. Оборудование было слишком тяжелым, чтобы тащить его четыре мили до дому, и я наняла такси.

Десять минут спустя мы со свистом пронеслись по Флэглер-драйв к Прибрежной Восточной железной дороге, прямо к дому. Розовый цвет его успел поблекнуть от вопиющего безобразия до умеренного гротеска. Королевская пальма на переднем газоне выросла, по меньшей мере, на пятнадцать футов, и все кустарники вокруг дома были усеяны цветами и хамелеонами. Шесть лет я не была дома. Раз или два я писала Кэрри, что все еще жива, но это было все. Я не предупреждала, что еду к ней домой.

Я постучала в дверь и услышала медленное шарканье за полуоткрытыми жалюзи. Жалюзи открылись, и хриплый голос спросил:

- Кто там?

- Это я, мама. Это Молли.

- Молли!

Дверь распахнулась, и я увидела Кэрри. Ее лицо было похоже на желтую сливу, а волосы совсем белые. Руки у нее дрожали, когда она протянула их, чтобы обнять меня. Она заплакала, и говорила она уже с трудом, язык, казалось, едва ворочался у нее во рту. Когда она пыталась вернуться в гостиную, то шаталась из стороны в сторону. Я подхватила ее под локоть и довела до старого кресла-качалки с лебедиными головами на подлокотниках. Она уселась и взглянула на меня.

- Видно, удивляешься, какой твоя старая мать стала за эти годы. Болезнь до меня добралась. Сохну, как трава в засуху.

- Прости, мама. Я об этом ничего не знала.

- А я и не хотела, чтобы ты знала. Когда ты уехала, я решила держать все при себе. Да тебе, так или иначе, было бы все равно. Я сказала Флоренс, чтобы никогда не писала тебе, что тут со мной происходит. Сама я едва могу писать, ведь это и до пальцев моих добралось. Что ты тут делаешь? Я тебе не позволю жить под этой крышей и валяться в спальне с голыми женщинами. Надеюсь, ты это понимаешь.

- Понимаю. Я вернулась, чтобы просить тебя помочь в моем дипломном проекте.

- Нет, если это стоит денег, то не стану.

- Это ничего не стоит.

- И что это ты делаешь в институте? Тебя должны были выпустить в шестьдесят седьмом году. На два года запоздала. Что, эти ребята-янки слишком умные для тебя?

- Нет, мне приходилось работать полное время в последние три года, и это меня задержало.

- Ха! Это хорошо. Рада слышать, что эти еврейчики, которые ходят, задрав носы, не умнее тебя.

- Так ты поможешь мне с моим проектом?

- Нет, я же не знаю, что это такое. Чего там делать-то?

- Все, что тебе надо делать, это сидеть в этом кресле и говорить со мной, а я буду тебя снимать.

- Снимать!

- Конечно.

- То есть, я буду сниматься в кино?

- Верно.

- Но у меня же ни одежды нету, ни грима. Тебя за такие штучки вышибут. Слишком я старая, чтобы в кино сниматься.

- Просто сиди в своем кресле, в этом домашнем платье с черными кляксами. Это все, что тебе нужно делать.

- А что я буду говорить? Ты написала какую-то пьесу, где меня дурочкой выставляешь? Ты такие штуки писала, когда маленькая была. Я не буду ни в какой пьесе играть, заруби себе на носу.

- Никаких пьес, мама. Все, что я хочу от тебя - говорить со мной, пока я буду тебя снимать. Как сейчас.

- Ну ладно, наверное, это я могу.

- Значит, договорились?

- Нет, пока я не узнаю, что ты с этим будешь делать.

- Это мой дипломный проект. Он мне нужен, чтобы получить диплом. Я покажу его моим профессорам.

- Ну уж нет! Ни для каких профессоров я говорить не собираюсь. Это чтобы они смеялись над тем, как я говорю? Никаких!

- Никто не будет смеяться, если ты не скажешь что-нибудь смешное. Ну, пожалуйста! Не слишком тяжелый это труд - сидеть да разговаривать.

- Если обещаешь, что никто не будет делать из меня дуру, тогда уж ладно. И ты должна сама себе покупать еду, пока ты здесь, у меня денег нет тебя кормить.

- Это ничего. Я привезла достаточно денег на неделю.

- Тогда ладно. Пойдем, положишь свои манатки в задней комнате, но помни, никаких женщин в этом доме, пока ты здесь - даже тех, что продают «Эйвон». Слышишь меня?

- Слышу. А где старушка Флоренс?

- Умерла Флоренс, уж год как, в прошлом мае. От давления, вот так-то. Врачи эту штуку по-чудному называли, но все равно, от давления. Она была такая нервная, все беспокоилась о чужих делах, совала нос куда не следует. Вот это ее и сгубило. Но она была хорошей сестрой, я по ней скучаю.

Мегафонша умерла. Этому невозможно было поверить. Даже мертвая, она, наверное, продолжает трепать языком в своей могиле. Кэрри продолжала:

- Мы ее похоронили там же, где Карла. Помнишь, там, рядом с кинотеатром для машин? Ох, это была милая церемония. Только в это время там висела реклама кино - какое-то про секс, вроде как «Горячие горшки с плотью». Хорошо, что Флоренс была уже мертвая, ведь если бы она это видела, это бы ее убило. Она, должно быть, в гробу ворочалась. Ты бы поглядела на ее гроб! Черный, блестящий, не хуже самого дорогого. Сама знаешь, как она не любила разных неприличностей. Они могли бы и снять эту негодную рекламу, когда увидели, как ее блестящий гроб едет по дороге. На этот раз я ехала на черном «кадиллаке». Он не такой красивый был, как когда мы ехали на похороны Карла. Что там была за машина?

- «Континентал».

- Так вот, скажу тебе, «кадиллаки» фигня рядом с этими «континенталами». Буду богатой - куплю «континентал». Кто их делает?

- «Форд».

- «Форд». Твой отец говорил мне никогда не покупать «форд». Сказал, они из картона делаются, а он-то знал, о чем говорит. Но я все равно думаю, что у «континентала» гладкий ход.

- Папа, может быть, никогда в таком не ездил, так что решай сама за себя, когда ты сделаешь свои миллионы.

Кэрри хихикнула и поманила меня рукой.

- Давай-ка, сгружай все это в свою комнату, а то еще споткнусь и сверну себе шею.

Я подняла оборудование и вынесла его через террасу в заднюю комнату, которая когда-то была моей. Кэрри сняла все мои ленточки и награды со стен и повесила перед двуспальной кроватью картину. Это был Христос, стоящий на коленях в Гефсиманском саду, где луч небесного света выступал из ночи и бил прямо в его бородатое лицо. Над изголовьем коричневой железной кровати висел огромный крест, выкрашенный флуоресцентной краской. На оседающем шкафчике стоял керамический бурундук в шляпе без полей со значком Флоридского университета. Я разместила оборудование в шкафу и вышла в переднюю комнату.

Кэрри раскачивала кресло ногой и была очень оживлена.

- Хочешь чашку чая, милая? А кока-колы? Я всегда ее держу в холодильнике. Лероевы мальчишки ее очень любят. Тебе надо с ними повидаться. Эпу Второму уже пять с половиной. У Лероя девушка быстро залетела, вот почему ему столько лет, понимаешь? Лерой сразу женился на ней. Но они, похоже, счастливы. Случаются же дела на свете. Вот ты, например. Ха! Может быть, они придут на этой неделе, и ты с ними повидаешься. Я мало выхожу наружу, если они не выводят меня. Машины мы лишились. Пришлось продать, когда меняли трубы для канализации. Денег не было, так что я продала машину, и за мои же деньги мне весь двор перерыли, чтобы меня подсоединить. Чертовы крючкотворы. Город, штат, президент - все они чертовы крючкотворы. Паршиво без машины, но, наверно, я слишком старая, чтобы водить. Больная я, понимаешь? Руки-ноги не слушаются. Лерой сказал, хорошо, что я продала старый «плимут». Сказал, он все время боялся, что я разобьюсь на шоссе. Так что я выхожу только на задний двор, но жалко, что на берег не езжу. Лерой, бывает, возит меня туда вместе с ребятами. Ребята очень уж шумные. Я не помню, чтобы ты так шумела. Ты была тихим ребенком. Ты мне уже говорила, сколько тут пробудешь?

- Около недели, если не будешь возражать.

- Не буду, если ты сама себе будешь покупать еду. Цены на мясо нынче кусаются. Я теперь мясо ем только раз или два в неделю. Не так, как в Шилохе, когда у нас было свежее мясо, когда угодно. Убиться можно. Не понимаю, как живут те, у кого семья большая.

- А как ты живешь? Ты, наверное, уже не можешь работать.

- Конечно, могу. Еще как могу. Я беру на дом глажку, ведь, когда гладишь, можно сидеть, и не так устаешь. На подачки я жить не собираюсь. Я получаю сорок пять долларов от социальной взаимопомощи, и еще мне больше шестидесяти пяти, так что у меня есть медицинская страховка, но это не подачки. Я это заработала. Много лет платила налоги, так что это мое по праву. Когда я стану слишком старой или слишком больной, чтобы работать, я зайду в океан, и пускай меня рыбы съедят. Не волнуйся, тебе не надо будет обо мне заботиться, девочка.

- Я не волнуюсь.

- Вот видишь, тебе все равно. Ты даже мне не пишешь, когда тебя нет. Я могла бы тут помереть, а ты бы и не узнала. Тебе все равно.

- Мама, когда я уходила, по-моему, ты не хотела больше иметь со мной ничего общего. А потом, я один раз тебе написала.

- Слова, сердитые слова! Ты бы должна знать, что мать никогда всерьез не говорит ребенку сердитых слов.

- Ты сказала, что я не твой ребенок, и ты рада этому.

- Ну уж нет, я так не говорила.

- Говорила, мама.

- А ты не рассказывай мне, что я делала и чего не делала. Ты меня не так поняла. У тебя горячая голова. Ты так отсюда выскочила, что я и не успела с тобой поговорить. Никогда я таких вещей не говорила, и не пытайся сказать мне, что говорила. Ты мой ребенок. Да ведь в сорок четвертом году, когда я решала, удочерять тебя или нет, еще тогда пастор Нидл, помнишь, наш старый пастор на севере, он-то мне сказал, что ты родилась, чтобы быть моим ребенком, и что все дети приходят в этот мир одинаково, и мне не надо волноваться, что ты ублюдок. Нет, сэр, все дети перед Господом равны! Не понимаю, откуда ты взяла такие мысли. Сама знаешь, я никогда бы так не сказала. Я ведь люблю тебя. Ты - все, что у меня осталось на свете.

- Ну ладно, ладно, мама.

Я вышла на кухню, достала содовую и несколько больших твердых крендельков с солью из хлебницы. Кэрри любила их, но ей приходилось размачивать их в кофе, потому что зубы у нее были уже плохие. Мы сидели в гостиной, включив телевизор на всю громкость, и разговаривали, пока шла реклама в шоу Лоуренса Уэлка{79}. Она сказала мне, что думает, Лоуренс Уэлк - чудесный человек, и что его шоу - это здорово. Она хотела бы танцевать под всю эту красивую музыку, но упала бы, потому что ее среднее ухо было в неисправности.

Я снимала Кэрри всю неделю. Когда она преодолела первый страх, она расслабилась в своем кресле и разливалась соловьем. Если она волновалась о чем-нибудь, то раскачивалась все сильнее, так, что кресло свистело, и язык ее работал так же быстро, как кресло. Потом, когда она заканчивала свою историю, она успокаивалась, переставала раскачиваться и отвечала только «да» или «нет». Она явно наслаждалась тем, что привлекает внимание, и была польщена, что я умею снимать на камеру. Ей не составило труда во всем разобраться, потому что, когда я делала кадр, как она раскачивает кресло ногой, она проворчала:

- Чего это ты ноги мои снимаешь? Люди хотят мое лицо видеть, а не ноги.

Когда я не снимала, я помогала ей по хозяйству - косила траву, бегала по поручениям, потому что она не могла никуда ходить. Лерой, и в самом деле, приехал с женой и детьми. Они с мамой говорили о разных мелочах, пока дети бегали по дому, а жена Лероя, Джойс, изучала меня глазами. У нее волосы были убраны в пучок с начесом, и макияж выдавался вперед на три дюйма. Она боялась, что Лерой найдет меня привлекательной. Она нервно говорила мне:

- Да ты выглядишь, как какая-нибудь модель в журнале «Мадемуазель»{80}, с этими кудряшками и в штанах. Ты, наверное, настоящая хиппи.

- Нет, я так ходила и до того, как это стало модно. Нищета в наши дни - великий разработчик трендов.

- Ну да, мой сорванец Молли сейчас выглядит по-настоящему хорошо. Я знала, что из тебя выйдет толк, - хвасталась Кэрри. То, как я выгляжу, было до сих пор важнее для Кэрри, чем то, чего я могу добиться. - А сняла бы ты эти джинсы, была бы совсем как леди.

- Да это сейчас последний писк, - фыркнула Джойс.

Лерой добавил самым твердым голосом, на какой был способен:

- Ну да, женщины теперь хотят ходить в штанах, так что я говорю жене, пускай идет работает и зарабатывает мне на жизнь, а я займусь детишками.

Кэрри рассмеялась, а жена Лероя вцепилась в его локоть:

- Лерой, заткнись!

Кэрри потащила Джойс, клонящуюся под грузом своего лака для волос, к себе в спальню, чтобы посмотреть на домашнее платье, которое она сшила на своей старой машинке «Белая роза» с ножным приводом. Лерой повернулся ко мне:

- Выросли мы, правда?

- Это случается даже с лучшими из нас.

- А ты кино снимаешь. Никогда не думал, что ты будешь снимать кино. Я думал, ты будешь адвокатом, с таким-то языком. Ты всегда была шустрее, чем сорок сверчков. Я, наверное, говорить совсем не умею. После службы во флоте я вернулся сюда и получил работу по уходу за газонами. Я люблю быть на улице. Всегда любил.

- Помню.

- Ну да, у меня под началом теперь четыре человека. Цветные. Они совсем как мы. В смысле, общаться с ними я не стал бы, но эти ребята в рабочей команде, они очень на меня похожи. У них есть жены, дети, им надо платить за машины. Мы хорошо сходимся. Я научился этому на службе. Пришлось научиться. Это было мне полезно. Эп забивал мне мозги дерьмом, а на службе его быстро из меня вышибли. Я во Вьетнаме был. Ты это знала?

- Нет, я даже не знала, что ты служил.

- Не просто служил, а во флоте. Ну да, я смотался туда и хорошенько нагляделся на косоглазых. Я начинал механиком на дизеле. Всегда ладил с машинами, ты же помнишь.

- Помню, как ты разобрал «бонвиль» и потерял тросик сцепления.

- Прекрасная была машина. Я хотел бы еще один мотоцикл купить, но Джойс их боится до смерти. Все равно, люблю возиться с машинами. Я пошел на дизель, потому что не хотел, чтобы в меня стреляли. Но все равно стреляли. Господи, я был рад оттуда вернуться.

- Ты кого-нибудь убивал?

- Не знаю. Я стрелял во все, что двигалось, но никогда не слышал криков, так что, может, и не убивал. В меня стреляли-то всего пару раз, не то, чтобы я был на этих самых рисовых полях. Все равно ничего не видишь, но, конечно, все там воняет, когда мертвечина пролежит пару дней.

- Я рада, что ты вернулся целым, Лерой.

- Да и я тоже. Дерьмовая война. Слушай, а у тебя парень есть?

- Тебе какое дело? Нет, парня у меня нет.

- Но ты бывала с мужчинами? В смысле, с другими мужчинами, кроме меня? - его голос стал тихим.

- Конечно. А что?

- Не знаю. Просто интересно. Ты все еще единственная девушка, с которой я могу разговаривать.

- Только теперь я женщина, Лерой, с большой буквы Ж.

Он посмотрел на меня, озадаченный.

- Это видно. Ты здорово выглядишь, Молли, правда, здорово.

- Спасибо.

- А с девушками ты бываешь?

- Это что за игра в «двадцать вопросов»{81}?

- Ну, я ведь столько времени тебя не видел. Просто спросил, понимаешь?

- Понимаю. Я бываю с девушками при каждом удобном случае. Как тебе это нравится, приятель?

Он оглядел меня и потом добавил с обреченным вздохом:

- Ты все такая же. Из тех, кто никогда не угомонится. Ты это всегда говорила, только я не слушал. - Он помедлил, потом наклонился вперед, понизив голос до шепота. - Знаешь, все это надоедает. Я думаю, когда-нибудь я пойду на работу, а дойду до Байя-Мар, наймусь на частную яхту к какому-нибудь жирдяю и проплыву вокруг света. Может, когда-нибудь так и сделаю.

- Только убедись, что оставишь своей семье достаточные средства к существованию.

В этот момент снова появилась счастливая супруга.

- У твоей тети Кэрри несколько новых домашних платьев, Лерой. Одно такое красивое, оранжевое, вот такого цвета я себе хочу туфли.

Лерой выглядел беспомощным.

- Это хорошо, милая.

- Мы должны уложить этих диких индейцев в кровать. Пошли, милый, попрощайся со своей сестрой. Тетя Кэрри, мы приедем на следующей неделе. Поехали, посмотрим на новые многоэтажные дома, которые построили над Галт Оушен Майл.

С видом отчаяния Лерой пожал мне руку. Потом осторожно положил свою левую руку мне на правое плечо и быстро поцеловал меня в щеку. Он не смотрел мне в глаза, только повернул голову и сказал Кэрри:

- Мы с ней еще пять лет не увидимся, да, мама?

- Еще свидитесь, когда я окочурюсь, - проворчала Кэрри.

- Тетя Кэрри, не говорите таких вещей, - мягко возразила Джойс.

- Береги себя, Молли, и давай весточку о себе как-нибудь.

- Конечно, Лерой, ты тоже береги себя.

Он попятился из передней двери и забрался в потрепанный белый микроавтобус, повернул зажигание, включил фары и бибикнул, когда выехал на дорогу.

- Милая у него семья, и жена такая хорошая. Мне эта Джойс по душе.

- Да, они милые, правда, милые.

В тот день, когда я должна была уезжать, Кэрри вела себя, как в прошлые времена. Каким-то образом она толкала свое изношенное тело по кухне и металась в ней, как смерч. Она настаивала на том, чтобы сделать мне яичницу и сварить кофе. Растворимый кофе Кэрри считала признаком морального разложения и готова была сделать мне свежий, даже если это погубило бы ее.

После всей этой деятельности она села за кухонный стол, помедлила, а потом сказала:

- Ты всегда спрашивала, кто был твой настоящий отец. Я никогда тебе не говорила. А ты такая пронырливая, что все равно выяснишь, когда я помру, так что лучше уж я тебе сама скажу, чтобы ты знала все из первых рук. Руби соблазнил один иностранец, и хуже того, он был женат. Вот почему все об этом помалкивали.

- Какой иностранец?

- Француз, самый настоящий француз, и это самое паршивое. Они даже хуже итальяшек. Мы все чуть не умерли, когда узнали, что она сбежала с ним, а он и по-английски едва говорил. Как уж они разговаривали, не могу понять. Может, для того, что они делали, разговоры и не нужны были. У Руби так и зудело под юбкой. И все равно, когда он узнал, что она понесла, он ее бросил. Карл его выследил и заставил пообещать, что у него не будет на тебя претензий, и он будет держаться подальше от тебя и от Руби. Он был только рад согласиться.

- Ты когда-нибудь его видела?

- Нет, но говорят, красивый был, как черт. Это от него у тебя острые скулы и темные глаза. Ты ни капли не похожа на Руби, разве что голос у тебя точь-в-точь как у нее. Когда я слышу, как ты говоришь, могу закрыть глаза и представить себе, что рядом Руби стоит. У тебя и фигура другая, ничем ты в нее не пошла, кроме голоса. Видно, ты вся в своего папашу. И руками разговариваешь, как все французы делают. Он был большой спортсмен, знаешь ли. Даже знаменитый, на Олимпиаде бывал или что-то в этом духе. Бог знает, где она с ним повстречалась. Руби за всю свою жизнь к стадиону не подходила. Но это от него ты такая ловкая. Она-то была неуклюжая.

- Как его звали?

- Одно из этих чертовых французских имен, когда два имени подряд. Язык сломаешь. Вроде как Джон Питер Буллетт.

- Жан-Пьер?

- Ну да. И на кой ляд им два раза называться? Очень уж они себя любят, я думаю, и чем больше у них имен, тем дольше их говорить. В твоей семье не было таких мечтателей, как эти французы. Оттуда эти твои мечты и всякие там художества. Мы люди земные. Мы всегда были люди земные, и еду едим человеческую. А эти французы улиток едят. Да не просто едят, еще и других за это агитируют. Вот уж дурость-то!

- Я рада, что ты мне все рассказала, мама. Я много думала об этом.

- Я тебе еще не все рассказала. Не перебивай. Я держала это в себе еще до твоего рождения, а теперь, когда я на краю могилы, могу снять камень с груди. - Она взглянула на свою сморщенную грудь и фыркнула: - У меня и груди-то не осталось. Знаешь, когда я была молодая, у меня сиськи были красивые, прямо как у модели в рекламе лифчиков. Эта чертова болезнь все сушит. Старость не радость. Еще погоди, сама это узнаешь. Вот гляжу я вниз и не вижу там ничего, кроме кекса с изюмом, а когда-то видела два полновесных апельсина. - Она положила руку под грудь и приподняла ее вверх. - Черт, и от этого никакого толку.

- Хочешь еще чашку кофе, мама?

- Еще как хочу. В холодильнике молоко осталось, если принесешь. Молоко стоит почти как виски. Я могла бы с таким же успехом тратить деньги на виски и лить его себе в кофе. От этого лучше себя чувствуешь. Мы не могли иметь детей. Очень уж это грустная история, и это я тебе тоже расскажу, чтобы ты не слушала от чужих людей, когда меня не будет. Карл подцепил сифилис в первый же раз, когда дорвался до бабы, еще в девятнадцатом году. С этим я смирилась, когда узнала, но потом, в тридцать седьмом, я обнаружила, что он мне изменяет. Да, изменяет. Я ничего не сказала об этом. Все знали, кроме меня. Куки, Флоренс, Джо - они все его видели в кино с той женщиной, но не говорили мне. Раз в жизни Флоренс удержала язык за зубами. Придушила бы ее за это. Жена всегда последней все узнает. Я до этого и не догадывалась. Он вроде бы и не переменился ко мне. Вел себя со мной, как всегда, покупал маленькие подарки. Сама знаешь, какой он был. Делал все так, как будто бы любил меня. А потом мы пошли на вечеринку к Детвайлерам, и все начали шептаться. Я подумала, что они говорят обо мне, и сказала: «Что тут случилось? Вы что, обо мне говорите?» Флоренс сказала: «Кто-нибудь должен ей рассказать». Тогда я и вправду заволновалась и сказала: «Что за чертовщина тут происходит?» Все позакрывали рты, а Куки затолкала Флоренс в кухню. Мы с Карлом пошли домой. Я знала, что-то тут нечисто. На следующий день старый папаша приехал аж из Ганновера, чтобы мне все рассказать. Все решили, что он должен это сделать, ведь он был мой отчим и единственный родственник, который у меня остался, кроме Флоренс. Папаша сказал мне, что мой Карл ходит на свидания к женщине, которую зовут Глэдис, и что она очень высокая и элегантная. Я даже поверить не могла, после того, что случилось с моим первым мужем.

- Первым мужем! Я и не знала, что у тебя был муж до Карла.

- Был, я рано вышла замуж, еще до того, как пошла в старшую школу, в восемнадцатом году. Руп его звали, и он меня лупил, как грушу, так что я с ним развелась. И он тоже бегал по женщинам. Вот это был скандал, когда я с ним развелась! Люди думали, мой развод еще хуже, чем его гулянки. В те дни так просто не разводились. Тогда я и курить начала. Раз уж они думают, что я шалава, потому что разведенная, так я стану курить на улице, пусть лучше об этом сплетничают. Я курила здоровенные сигары, так что всем было заметно. - Она помолчала, затем опять собралась с мыслями. - Когда Карл той ночью пришел домой, я поняла, что придется разбираться с ним. Я спросила его, что творится между ним и Глэдис. Он сказал мне правду. Сказал, ходит к ней уже год. Сидел на том старом диване с коричневыми полосками, голову на руки положил и плакал. У него слезы текли по лицу, и он говорил: «Кэт, разве нельзя любить разных людей одновременно? Я люблю вас двоих. Что я могу поделать?» Я тогда чуть с ума не сошла. Как он может любить кого-нибудь, кроме меня? Если я ему не гожусь, так я соберу вещи и уйду. Я любила этого человека. Я его почитала. Он был так добр ко мне, как он мог такое сделать? Я чуть не поселилась в сумасшедшем доме в Гаррисбурге, после того, как кобальтом лечилась{82}. С тех пор я ходила немного не в себе. Однажды села в автобус, чтобы поехать в нижний город в Йорке, и вышла в Спринг-Гроув. Запад от востока не отличала. Ну вот, я так изводилась и столько плакала, что меня отвезли к доктору Хармлингу, думали, что я без глаз останусь. Этот доктор пригласил Карла и меня. Док сказал Карлу, что он с ума сошел, что живет с другой женщиной. Сказал, что одной вполне хватает, и если надеть на голову бумажный пакет, то все женщины одинаковые, и почему бы Карлу не быть счастливым с той, что у него уже есть? Я была прямо там, в кабинете, когда доктор это говорил. По крайней мере, док был на моей стороне. Я была хорошей женой. Так что Карл порвал с этой женщиной, и я его простила. Но он разбил мне сердце. Я никак не могла этого забыть. По сей день я не могу поверить, что он такое со мной сделал, - голос ее сорвался на всхлип. Она утирала слезы с лица салфеткой и глядела в кофейную чашку, ожидая от меня сочувствия.

Тридцать один год прошел, а ее жизнь застыла в том году. Она отделала жемчужины страсти острыми краями горя. Ее жизнь вертелась вокруг этой эмоциональной вершины с того дня, как она обнаружилась, а теперь Кэрри хочет, чтобы я разделила это с ней.

- Прости, мама, но для меня как-то не имеет смысла оставаться с одним человеком.

Она вскинула голову и сверкнула на меня глазами.

- Ну и разговоры! Слишком ты озабоченная этим делом, вот что с тобой не так.

Я безучастно смотрела на нее. Я не собиралась поощрять ее в ее смехотворном торжестве, что она самая несчастная женщина в этом полушарии.

Она перевела дух и продолжала, уже не так горячо и убежденно, ведь я ее не поддерживала:

- Потом, в сорок четвертом, родилась ты. Я увидела, что это мой шанс. Он не мог мне подарить ребенка, и вот я взяла тебя. Мне всегда хотелось ребеночка, чтобы одевать его и заботиться о нем. Думала, ты сделаешь меня счастливой. Я тебе шила одежду, в колясочке катала. Ты была славным младенцем, когда мы нарастили чуток мясца на твоих косточках. В том католическом приюте тебя совсем не кормили. Эти монашки - никогда их не любила. На пингвинов похожи. Карл боялся, что станет негодным отцом, но сказал, что будет стараться все делать, как следует. Он тебя полюбил. Так полюбил, как будто ты ему была родная. Конечно, ты не стала такой, какой мне хотелось, но все равно ты мое дитятко. Все, что у меня есть.

Кэрри, над своей кофейной чашкой, в пустынной стране обручальных колец из потускневшего серебра, подпитывала себя сластями материнства, похожими на торты на витрине в пекарне - прямо высятся над коробками. Я вертела в руках свою чашку, и она продолжала:

- Ты была рождена на свет, чтобы стать моим ребенком. Вот что сказал пастор Нидл, и я воспитала тебя, как леди. Сделала все, что смогла.

- Я знаю, мама. Я благодарна, что ты заботилась обо мне, когда я была маленькая, кормила меня, одевала. У тебя было мало лишнего. Я, правда, благодарна.

- Не благодари меня. На то и нужны матери. Я этого сама хотела.

Я взглянула на часы; десять минут, и придет такси. Она увидела, что я смотрю на часы, и глаза ее сузились.

- Когда ты теперь вернешься?

- Не могу сказать. Мне трудно копить деньги.

- Вот видишь, как мало проку от всех этих постельных дел с женщинами. Никакая женщина не станет тебя содержать. Выходи-ка за мужчину, и он будет тебя содержать. Тогда у тебя будут деньги. Ты еще пожалеешь. С женщинами нет никакой уверенности.

- Слушай, ты ведь вышла замуж, и у тебя никогда не было денег. А уверенность... Никогда нельзя быть до конца уверенной, разве что когда умрешь.

- Ну и разговоры! Никак за тобой не угонишься. Когда твое такси приходит?

- Минут через десять.

- Ну что ж, я сказала все, что могла сказать. Я тебе уложила сэндвичи, там в восковой бумаге кусок швейцарского сыра. Купи себе молока и хорошенько пообедай. Там есть три яйца вкрутую, так что тебе не надо будет покупать еду. Это все, что твоя старая мать может для тебя сделать, - ее глаза снова стали влажными. - Я сделала все, что могла. Милая ты моя, мне так жалко, что я не богатая! Я бы сама тебе купила целую студию, если бы могла. Я ничего не говорила всю эту неделю, но мне больно видеть, что ты такая замотанная. Совсем тощая стала. Все работаешь и работаешь. Ты всю жизнь была трудяга. Мне страшно, что ты так себя загоняешь. Черт подери! У меня ничего не было, и я хочу, чтобы у моего ребенка что-нибудь было. А тебе приходится начинать с нуля, потому что мне нечего тебе дать. Я сделала все, что смогла. Не надо меня ненавидеть, милая моя, не надо.

Я обняла ее, и ее белая голова скрылась у меня под грудью.

- Мама, я тебя не ненавижу. Мы разные люди, и у каждой сильная воля. Мы не всегда видим друг друга лицом к лицу. Вот почему мы так много ругались. Я не ненавижу тебя.

- А я никогда не говорила таких вещей, которые ты говоришь. Я никогда не говорила, что ты не моя. Ты же моя.

- Ну да, я перепутала, вот и все. Забудь.

- Я люблю тебя. Ради тебя только я и живу. Что у меня еще есть? Один телевизор.

- Я тоже тебя люблю.

На улице просигналило такси, и у Кэрри был такой вид, будто она увидела ангела смерти. Она пыталась понести мой чемодан, но я сказала, что не надо. Я выбежала вместе с оборудованием и вернулась за чемоданом. Она протянула руки ко мне:

- Хоть поцелуй ты этот сушеный абрикос.

Я обняла ее и поцеловала, и, когда я повернулась, чтобы идти на такси, она, закашлявшись, проговорила:

- Ты мне пиши. Пиши мне, слышишь?

Я обернулась и кивнула - да, буду. Я не могла говорить. Такси уехало, а Кэрри, опершись о розовую стену, махала мне на прощание. Я тоже махала ей.

Кэрри, Кэрри, которая в политических взглядах всегда была правее Чингисхана. Которая считает, что если бы Господь хотел, чтобы все мы жили вместе, он сделал бы наш цвет кожи одинаковым. Которая считает, что женщина стоит лишь того, чего стоит ее мужчина. И я люблю ее. Даже когда я ее ненавидела, я любила ее. Может быть, потому, что все дети любят своих матерей, а ведь она - единственная мать, которую я когда-нибудь знала. А может быть, потому, что под своей скорлупой предубеждений и страха это живой любящий человек. Не знаю, почему, но все равно я люблю ее.

18

У профессора Вальгрена яйца чуть не свернулись, когда я вернулась к нему вместе с оборудованием. Он распространялся, до чего безответственно с моей стороны было уезжать со всем снаряжением, когда оно нужно другим. Он угрожал отобрать у меня стипендию, но ему пришлось отступиться от этой мысли, так как шел последний семестр, да и тот подходил к концу. Он брызгал слюной, пыхтел, раздувал ноздри и наконец заткнулся.

Дипломный вечер был большим событием. Все студенты, кроме меня, пришли со своими «цыпочками», высматривая тех, кто был лучше одет в категории «под нищету». Они представляли своих спутниц как «моя цыпочка» или «моя старушка». Я пришла одна. Их злило, что я не пришла с каким-нибудь бородатым субъектом, щеголявшим в разноцветной хипповой футболке. Начался показ. Сюжет, который вызвал больше всего аплодисментов - групповое изнасилование среди воображаемого марсианского пейзажа, где половина актеров были одеты марсианами, а остальные - людьми. Все мямлили насчет того, какой там глубокий расовый подтекст. «Цыпочки» ахали.

Мой фильм был последним в списке, и к тому времени, как его стали показывать, кое-кто из зрителей уже ушел. Вот появилась Кэрри, она быстро раскачивалась в своем кресле, глядела прямо в камеру и была самой собой. Никаких быстрых вырезок, уворованных из Кеннета Энджера{83}, никаких шаров из фольги, падающих с неба и представляющих ядерный град - только Кэрри, которая говорит о своей жизни, о том, что творится с этим миром и почем теперь мясо. Я редактировала это изо всех сил. Пленка дрожала и мерцала, но это были двадцать минут ее жизни, жизни, как она ее видела и оживляла перед камерой. Ее последняя фраза в фильме звучала так: «Вот бы превратить этот дом в громадный имбирный пирог с глазурью по краям. Тогда, если эти черти из налоговой придут по мою душу, я скажу им отломить кусок и оставить меня в покое. А когда они весь дом сожрут, - хихикнула она, - так и усядусь тут, на Божьем солнышке. Буду как лилии полевые, которые богаче царя Соломона со всем его золотом. Неплохой способ умереть, в мои-то годы». Она звучно, уверенно рассмеялась, и, когда утих этот смех, на экране погас свет.

Никто не хлопал. Никто не издал ни звука. Я начала перематывать пленку, и они выстроились у проекционного стола. Я смотрела на эти когорты, среди которых провела последние годы, и никто из них не смог взглянуть мне в лицо. Они молча вышли из комнаты, и последним вышел профессор Вальгрен. Он остановился у двери, обернулся, чтобы что-нибудь сказать, но передумал; глядя в пол, он медленно, беззвучно закрыл дверь.

Я получила диплом с отличием и членство в «Фи-Бета-Каппа». На церемонию я не пошла, диплом мне выслали по почте. Я не стала возвращаться и хвастаться перед студентами. После своего показа я забрала коробки с пленкой и «аррифлекс» в качестве репарации и стала пытаться получить работу. В «Метро Голдуин Майер» мне предложили начать карьеру секретаршей. «Уорнер Бразерс Севен Артс» заинтересовались моими издательскими навыками и предложили мне для начала полтора доллара в неделю, если я буду производить на свет рекламу для их новинок. Мои технические навыки произвели на них большое впечатление. Они были уверены, что это поможет, когда я буду писать пресс-релиз для их последнего фильма с Уорреном Битти{84}.

Киношники андеграунда действовали прямее. Один известный человек спросил меня, как бы я смотрела на то, чтобы одеться гермафродитом для его следующего фильма. Он восхищался моим лицом и считал, что я буду божественна в качестве мальчика-девочки и девочки-мальчика для его будущей постановки Шекспира в обнаженной натуре. Сказал, что сделает из меня звезду. «Янг» и «Рубикам» сказали, что мне надо начинать секретаршей, но через несколько лет я смогу снимать рекламные ролики. «Уэллс», «Рич», «Грин» сказали мне то же самое, но предложили больше денег и лучший офис. Парень, который снимал марсианское изнасилование, попал прямо на «Си-Би-Эс», ассистентом режиссера в детскую программу. Мне на «Си-Би-Эс» сказали, что у них нет вакансий.

Нет, это меня не удивляло, но все-таки огорчало. Я надеялась, вопреки всему, что стану ярким исключением, талантливым экземпляром, который сметет половые и классовые барьеры. Ура мне! В конце концов, я была лучшей на своем курсе, должно это хоть что-нибудь значить? Я проводила эти горькие дни (после того, как тратила обеденные часы на собеседования), сидя в офисе, а Стелла то и дело приходила с очередным рассказом о проблемах с простатой мистера Коэна, горькие дни, когда я редактировала «Компендиум Ремесел» и думала, что тресну по швам над изготовлением фацетного стекла за пятнадцать шагов. Моя досада отражалась в выпусках новостей, где было полно историй о моих ровесниках, шумно протестующих на улицах. Но почему-то я знала, что мой гнев и их гнев - вещи разные, и они все равно выгнали бы меня из своего движения за то, что я лесбиянка. Я где-то читала, что собираются и женские группы, но они бы тоже меня выгнали. Вот черт! Я хотела бы быть лягушкой в том старом пруду у Эпа. Я хотела бы встать однажды утром и посмотреть на мир так, как смотрела в детстве. Я хотела бы идти по улицам и не слышать этих постоянных свистков от противоположного пола. Черт, я хотела бы, чтобы мир позволил мне быть самой собой. Но я была осторожна во всех отношениях. Я хотела бы снимать свои фильмы. Ради этого желания можно и потрудиться. Так или иначе, я буду снимать эти фильмы, и мне не очень нравится, что этого придется добиваться лет до пятидесяти. Но даже если так, то держитесь все вокруг, потому что я собираюсь быть самой горячей штучкой пятидесяти лет по эту сторону Миссисипи!

Комментарии

1

В Америке середины ХХ века большинству мальчиков по гигиеническим соображениям делали обрезание.

2

Никель - пятицентовая монетка.

3

Крошка Хьюи – толстый и глупый утенок, персонаж комикса «Каспер, дружелюбное привидение», затем мультфильмов студии «Парамаунт Пикчерс».

4

«Эссо» - марка заправочных станций, принадлежащих канадской нефтяной компании «Imperial Oil Limited».

5

Мертиолят - органическое соединение ртути, используемое в фармакологии благодаря своим антисептическим, бактерицидным и фунгицидным свойствам.

6

Вест-Пойнт (Военная Академия США) - высшее федеральное военное учебное заведение армии США, старейшая из пяти военных академий.

7

Медаль «Пурпурное Сердце» вручается американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника, учреждена в 1932 году.

8

Ширли Темпл (р.1928) – американская актриса, очень знаменитая своими ролями в детском возрасте, особенно в фильмах «Кудряшка» и «Хайди».

9

«Придите к Младенцу» («O Come All Ye Faithful») - рождественский гимн, очень известный сначала в католической, потом и в англиканской церкви.

10

Дайм - десятицентовая монетка.

11

«Texaco Star Theater» - знаменитое американское комедийное шоу с музыкальными номерами, шедшее на радио (1938-1949) и на телевидении (1948-1956). Мильтон Берле (он же Дядюшка Мильти и Мистер Телевизор) вел его с 1948 года.

12

Иксора - вечнозеленый кустарник с красными, оранжевыми или розовыми цветами в зонтиковидных кистях.

13

Крошка Два Башмачка – героиня одноименного детского рассказа Джона Ньюбери (1765), бедная и добродетельная сиротка, у которой в начале жизни не было даже двух башмачков, но потом она стала учительницей и вышла за богатого вдовца. Чаще всего упоминается иронически, как образчик раздражающей ходячей добродетели.

14

Alea jacta est (произносится: алеа иакта эст) - историческая фраза Цезаря при переходе через Рубикон, означающая «жребий брошен».

15

Пол Леонард Ньюман (1925-2008) - американский актёр, режиссёр, продюсер, которого называют одним из столпов Голливуда и обладателем самых знаменитых голубых глаз в истории кино, прославился участием в фильмах «Кто-то на небесах любит меня», «Кошка на раскаленной крыше», «Разорванный занавес», «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид», «Цвет денег». В фильме «Молодые филадельфийцы», о котором идет речь, партнершей Ньюмана была Барбара Раш (р.1927), актриса американского кино и телевидения.

16

«Молодежь хочет знать» (Youth Wants to Know) - познавательная программа на британском канале «Television Wales and West», где ведущие отвечают на вопросы, присланные школьниками.

17

Джек Уэбб (1920-1982) - американский актер, продюсер, режиссер и сценарист, играл сержанта полиции Джо Фрайди в радиодраме, а затем знаменитом телесериале «Невод» («Dragnet»), снятом в полудокументальном стиле. В этой роли, допрашивая свидетельниц, он часто употребляет фразу «Все, что нам нужно – это факты, мэм». Фраза разошлась в народе в сокращенном варианте.

18

«Эсквайр» - мужской журнал, продвинувший в 60-е годы тренд «новой журналистики» и послуживший площадкой многим художникам и фотографам. Хэтауэй – возможно, Генри Хэтауэй (1898-1985), американский режиссер и продюсер, снимавший в основном вестерны.

19

А1А (State Road A1A) - главная магистраль на побережье штата Флорида, от Ки-Уэста до Каллахана.

20

Семь Сестер - семь женских гуманитарных колледжей, основанных в XIX веке, на северо-востоке США (Барнард, Брин-Мор, Маунт-Холуок, Рэдклифф, Смит, Вассар и Уэллсли).

21

«Мак-Коллс» (McCall's) - ежемесячный толстый женский журнал, наиболее популярный в середине шестидесятых годов, публиковавший новости, прозу, материалы по домоводству и уходу за собой.

22

Штат Девочек и Штат Мальчиков - летняя программа для старших школьников, в которой имитируется государственно-правовая жизнь того или штата: разыгрываются выборы в муниципалитет и в законодательное собрание, выборы губернаторов, судебные процессы и др. Делегаты в эти «штаты» избираются из школ с помощью школьной администрации, прежде всего учитываются их лидерские качества.

23

«Питер Ганн» - телесериал о частном детективе, выпускаемый американской компанией NBC (позже ABC).

24

Похоронные бюро в Америке, кроме оформления бумаг и проведения ритуала похорон, предоставляют здание для проведения гражданской панихиды.

25

Эррол Лесли Томсон Флинн (1909-1959) – знаменитый американский актер, прославился ролями отважных героев и благородных разбойников, особенно в фильмах «Одиссея капитана Блада», «Приключения Робина Гуда», «Атака легкой кавалерии», «Додж-сити».

26

«Говард Джонсон» - сеть ресторанов и мотелей в США и Канаде.

27

«Хи-Омега» - разновозрастное женское общество, основанное в университете Арканзаса, крупнейший участник Национального Панэллинистского Сообщества.

28

«Дельта-Дельта-Дельта» («Три Дельты») - международного женское общество студенток колледжей, одна из ведущих женских организаций в мире.

29

Тренч - шерстяное или хлопчатобумажное пальто военного покроя с погончиками и манжетами.

30

Фред Астер (Фредерик Аустерлиц, 1899-1987) - американский актёр театра и кино, танцор, хореограф и певец, звезда Голливуда, один из величайших мастеров музыкального жанра в кино.

31

«Руби и Романтики» - американская группа в стиле ритм-энд-блюз, выступавшая в 60-е годы.

32

«Севентин» - американский женский журнал для подростков

33

Перикард (сердечная сумка) - наружная соединительнотканная оболочка сердца.

34

Хэмфри ДеФорест Богарт (1899-1957) – американский киноактер, по мнению Американского института киноискусства – лучший актер американского кино, знаменит фильмами «Мальтийский сокол», «Сахара», «Иметь и не иметь», «Американская королева». Цитируется последняя фраза его персонажа из фильма «Касабланка».

35

«Клуб Микки Мауса» - американская телепрограмма, выпускаемая компанией Уолта Диснея, в которой музыкальные номера исполняют подростки.

36

«Дом и сад» - американский журнал, специализирующийся на оформлении ландшафта и садоводстве.

37

Бетт (Рут Элизабет) Дэвис (1908-1989) – американская актриса, признанная Американским институтом кино вместе с Кэтрин Хепберн величайшей в истории Голливуда, знаменита ролями сильных и властных женщин в кинофильмах «Бремя страстей человеческих», «Опасная», «Иезавель», «Все о Еве».

38

Декседрин (декстроамфетамин) - лекарственное средство, действующее на нервную систему, применяемое при синдроме дефицита внимания и гиперактивности, также является рекреационным наркотиком.

39

По Фаренгейту; около нуля по Цельсию.

40

«Полным-полно орехов» («Chock full o’Nuts») - сеть кафе в Нью-Йорк Сити, специализирующихся на продаже кофе и сэндвичей.

41

Кармен Миранда (Мария до Кармо Миранда да Кунья, 1909-1955) - знаменитая американская актриса португальского происхождения, которая прославилась своими огромными шляпами, украшенными фруктами, не меньше, чем своими образами горячих латиноамериканок.

42

Стоунволл (Томас Джонатан) Джексон (1824-1863) - генерал, сражавшийся в Гражданской войне на стороне конфедератов, одержал в разное время несколько побед при станции Манасса.

43

Битва в Арденнах, одно из начальных сражений Первой мировой войны, произошла 21-23 августа 1914 года между французскими и германскими войсками, в которой французы были разбиты с помощью плотного артиллерийского огня.

44

«Нью-Йорк Метс» - профессиональная бейсбольная команда района Нью-Йорк Сити.

45

Рецепт коктейля «Harvey Wallbanger» прост: три части водки смешать со льдом и с шестью частями свежевыжатого апельсинового сока, полить одной частью ликера «Гальяно», украсить и подавать. Если выпивший, уходя, то и дело попадает головой по стенкам, коктейль удался.

46

Линия Мейсона-Диксона - проложенная в 1763-1767 годах демаркационная линия, обозначающая границы штатов Пенсильвания, Мэриленд, Делавэр и Западная Вирджиния. Символизирует культурные границы между северо-восточными и южными штатами.

47

«Эбонит» - ежемесячный журнал для афроамериканцев, адресующийся к ним в позитивной, настроенной на самоутверждение, манере, на обложке которого часто позировали чернокожие знаменитости.

48

Мари Дресслер (Лейла Мари Кёрбер, 1868-1934) - канадская актриса, впервые снявшаяся в кино в 42 года, звезда кинематографа эпохи Великой Депрессии, преимущественно в комедийных ролях крепких, полнокровных и громогласных женщин.

49

«Все сойдет» - мюзикл Кола Портера.

50

Рок Хадсон (Рой Гарольд Шерер-младший, 1925-1985) – американский актер, с амплуа типичного американца, симпатичного и уверенного в себе, сыгравший в фильмах «Великолепная одержимость», «Когда приходит сентябрь», «Винчестер 73».

51

Джек Леммон (Джон Улер Леммон-третий, 1925-2001) – американский актер, отличавшийся широким диапазоном ролей, знаменит ролями в фильмах «В джазе только девушки», «Квартира», «Странная парочка», «Спасите тигра», «Пропавший без вести», «Старые ворчуны».

52

Клод Леви-Стросс (1908-2009) – социолог и культуролог, создатель школы структурализма, «теории инцеста», исследователь систем родства, мифологии и фольклора.

53

Сьюзен Зонтаг (1933-2004) - американская писательница, теоретик литературы и общественный деятель, прославилась своими эссе о стиле «кэмп» и об искусстве фотографии, написала несколько киносценариев, имела любовные связи с женщинами.

54

Афродизиас - маленький город эллинистической и римской эпохи на южном побережье Малой Азии, на территории современной Турции, прославленный мраморными статуями, особенно статуей Афродиты.

55

Май Элизабет Сеттерлинг (1925-1994) - шведская актриса и кинорежиссер, начала снимать кино в начале шестидесятых годов, в том числе документальные и короткометражные фильмы, многие из них вызывали противоречивые отклики откровенной сексуальностью и феминистской направленностью.

56

Джон Форд (1894-1973) - американский кинорежиссер, поставивший более 140 фильмов, включая немые, прославившийся своими вестернами и экранизациями классической американской литературы 20-х годов.

57

Дэвид Уорк Гриффитт (1875-1948) - американский кинорежиссёр, актёр, сценарист, продюсер, с творчества которого часто отсчитывают историю кино как особого вида искусства, открыл монтаж как творческий процесс, особенно известен фильмами «Рождение нации» и «Нетерпимость».

58

Горацио Элджер-младший (1832-1899) - плодовитый американский писатель, прославившийся историями о выходцах из бедноты, упорным трудом, смелостью и оптимизмом добившихся респектабельности и достатка, воплощения «американской мечты».

59

Общество «Фи-Бета-Каппа» - старейшее почетное студенческое общество, объединяющее самых успешных студентов в колледжах и университетах США.

60

Злая Ведьма с Запада - персонаж сказки «Волшебник из страны Оз» Лаймена Фрэнка Баума, которая растаяла на месте, когда главная героиня облила ее водой (в «Волшебнике Изумрудного города» А.Волкова - Бастинда).

61

Хэл (Харольд Смит) Принс (р.1928) - американский режиссер и продюсер, его имя связано с множеством знаменитых бродвейских постановок, включая мюзиклы «Вестсайдская история», «Скрипач на крыше», «Кабаре», «Суини Тодд», «Эвита», «Призрак оперы».

62

Руби Килер (Этель Хильда Килер, 1910-1993) - американская актриса, певица и танцовщица, прославившаяся участием в мюзиклах (особенно «42-я улица»).

63

Дженис Лин Джоплин (1943-1970) – американская рок-певица, считается одной из лучших белых исполнительниц блюза и величайших рок-вокалисток. «Moody Blues» - британская рок-группа, один из пионеров прогрессивного рока. Арета Луиза Фрэнклин (р.1942) – американская певица в стилях ритм-энд-блюз и госпел, «королева соула».

64

Гросвита, или Росвита (935-1002) - германская монахиня ордена бенедиктинок, драматург и поэт, считается первым европейским драматургом со времен античности. Самым значительным произведением признаны шесть комедий, написанных на латыни в подражание Теренцию.

65

Публий Теренций Афр (195 или 185 - 159 до н.э.) - знаменитый древнеримский драматург, автор комедий в греческом духе, отличающийся чистотой разговорной латинской речи.

66

«Триумф воли» (1936) - черно-белый документальный фильм, снятый под руководством и по идее немецкого кинорежиссера и продюсера Лени Рифеншталь. Имеет ярко выраженную пропагандистскую направленность, утверждающую идеи нацизма, в то же время с художественной точки зрения считается одним из лучших фильмов в истории документального кино, а постановочные идеи часто использовались в мировом кинематографе.

67

(Association of Producing Artists) Repertory Company – первый репертуарный театр на Бродвее.

68

«Дождись темноты» (Wait Until Dark)- фильм-триллер 1967 года с Одри Хепберн в главной роли слепой девушки, противостоящей банде убийц.

69

«Сквирт» - газированная вода с грейпфрутовым вкусом.

70

Эдмунд Уилсон (1895-1972) – американский литературный критик, писатель, журналист, автор очерков об истории европейского символизма, о русских большевиках, о рукописях Мертвого моря, осуществлял переводы Пушкина на английский язык.

71

«Утренний патруль» («The Dawn Patrol») - фильм 1930 года о тяжелой жизни летчиков-асов во времена Первой мировой войны.

72

Макадамия (австралийский орех) - дерево, приносящее плоды в виде орехов, обычно 1,5-2 см в диаметре; из-за твердости скорлупы и лечебных свойств эти орехи - самые дорогие в мире.

73

«Аррифлекс» - портативные кинокамеры, выпускаемые Arri Group, крупнейшим в мире поставщиком кинооборудования.

74

Кротон – род растений семейства молочайных, произрастающих в тропиках и субтропиках.

75

Последователи церкви меннонитов (в том числе ее ветви амиш) отличаются приверженностью к простоте жизни и неприятием современных технологий. Пенсильвания - исторический центр их эмиграции из Европы в начале 18 века.

76

Лягушка-голиаф - крупнейшая из современных лягушек, длина может превышать 90 сантиметров, а вес - 6 килограммов, но водится только в Камеруне и в Экваториальной Гвинее, так что, наверное, на самом деле это все-таки был не голиаф.

77

Натали Вуд (Наталья Николаевна Захаренко, 1938-1981) - американская актриса, с четырех лет успешно снимавшаяся в кино, затем играла в мюзиклах, включая главные женские роли в фильмах «Вестсайдская история» и «Кошка на раскаленной крыше».

78

Во время съезда демократической партии США в Чикаго, в августе 1968 года, вошло в историю зверское подавление полицией уличных демонстраций.

79

В шоу Лоуренса Уэлка, американского аккордеониста и импресарио, с 1955 года выпускаемое компанией ABC, исполнялись известные песни прошлых лет и легкая популярная музыка для семейного круга.

80

«Мадемуазель» - влиятельный женский журнал, известный публикациями рассказов лучших американских писателей.

81

«Двадцать вопросов» - игра, в которой водящий загадывает слово, а остальные задают ему вопросы, на которые можно отвечать только «да» или «нет»; если за двадцать вопросов угадать не удается, водящий выигрывает.

82

Соли кобальта в медицине вводят при дефиците витамина В12, а радиоактивным изотопом кобальта лечат злокачественные опухоли.

83

Кеннет Энджер (Кеннет Вилбур Энглмайер, р.1927) - американский режиссер, актер и сценарист экспериментального кино, один из наиболее влиятельных деятелей независимого кинематографа, снимающий исключительно короткометражные фильмы, содержащие элементы эротики, психодрамы, сюрреализма и документализма.

84

Генри Уоррен Битти (р.1937) - американский актер, продюсер, сценарист и режиссер, предшественник «нового голливудского поколения», больше всего знаменит фильм «Бонни и Клайд», который он выпустил как продюсер и сыграл в нем главную мужскую роль.

Content

Рита Мэй Браун
ГРАНАТОВЫЕ ДЖУНГЛИ

Посвящается АЛЕКСИС СМИТ

Благодарности

Часть первая 1

2

3

4

5

Часть вторая 6

7

8

9

10

Часть третья 11

12

13

Часть четвертая 14

15

16

17

18

Комментарии