Анна Ривелотэ

РЕКА НАЙКЕЛЕ

Диме Косинскому, моему дорогому другу

Тринадцатилетняя, я сидела на берегу реки Найкеле, смотрела в небо, искала в облаках знакомые буквы, водила по песку косым пальчиком. Вдруг из воды выпрыгнула огромная пурпурная рыба-хват, вырвала у меня изо рта низку розовых жемчужин и скрылась в пучине. Я кинулась за нею, остановилась у самой воды, заглянула глубоко-глубоко, но ни рыбы не увидела, ни жемчуга. Вода была тяжелой и плотной, как масло, темной и ароматной. Она пахла чем-то холодным и острым, мятным, лавандовым, и мое отражение не дробилось в ней, как в ручье, а плавало на поверхности радужным пятном.

Говорила мне мама — не пей из реки Найкеле. Но вода позвала меня, и я опустилась перед ней на босые колени и припала губами к своему отражению. И не было слаще того поцелуя; долго и медленно я пила с моих губ, лакала с моего языка, чувствуя, как раздаются мои бока. Видела, как глаза изменяли цвет — то, что было агатом, теперь уже нет, бронзою стало, стало пеплом. Солнце всходило, солнце садилось, луны рождались и умирали, звезды плакали молоком, пока я пила из реки Найкеле. Ноги мои вросли в песок, оплела повилика запястья. Как змея, я меняла кожу, как ящерица, теряла хвост, как олень, сбрасывала рога. Мимо плыли люди в золотых лодках, похожих на дынные дольки, — люди, никогда не сходившие на берег. Их было много, но спали они беспробудным сном. Поднимала голову от воды, мычала громко и горестно, ухала летней совой. Плыли люди не просыпаясь, и снилось им, как кричит чудовище у реки Найкеле.

И однажды пришел за мной человек. Он накрыл меня красным плащом, натянул мне струны промеж рогов, взял смычок и начал играть. И такая тоска была в этой песне, что задрожали поджилки у деревьев на берегу, и расплакались рыбы, и от их слез вздулась река Найкеле. Вышла из воды пурпурная рыба-хват и, рыдая, протянула мне розовый жемчуг на скользкой ладошке. Я взяла его в рот, упала оземь и открыла глаза. Так же плыли облака над солеными холмами, и не было рядом человека с плащом и смычком, не было дынных лодок, только тихо текла из песка в песок темная река Найкеле.

* * *

«Найкеле» на языке эльфов означает «страдание». Любой, кто пьет добровольно из этой реки, превращается в чудовище. Для меня страдание — не самоцель, скорее музыка, на фоне которой проходит моя жизнь. Музыка, под которую я танцую.

Если вдуматься, если присмотреться, если сложить всю любовь, направленную на меня за всю мою жизнь, ее суммарное количество в клочья разорвало бы население небольшой деревни. Если представить всю любовь, направленную на меня за все эти годы, в виде солнечных лучей, они сожгли бы меня до кучки пепла. Впрочем, зачем так жестоко, — эта любовь могла бы насытить сотню одиноких женских сердец. Могла бы наполнить чьи-то жизни до краев. Но вместо этого, если представить направленную на меня любовь в виде корреспонденции до востребования, она валялась в почтовых отделениях до тех пор, покуда ее не возвращали назад. Потому что я ее не забирала. Мне было гораздо интереснее метаться вслепую в поисках какой-то другой любви, текущей невидимыми и полноводными подземными потоками мимо меня и вдаль.

Мне кажется, когда марсиане наконец-то перестанут за мной просто следить и заберут на межпланетном корабле в свою марсианскую лабораторию для опытов, они найдут в моей крови антитела к счастью. Не знаю, откуда эти частицы берутся, но они существуют, вне всяких сомнений.

Ложка

Спала в кухне. Пришел ночью, прокрался в комнату. Ушел снова. Вернулся. Хлопал дверьми, набирал номера, щелкал выключателями, бренчал на гитаре, спать так и не лег. Утром сходил за пивом. Я уже завтракала, одетая и причесанная; сел напротив.

— Ты чего такая серьезная?

— Есть вещи, которые меня беспокоят. С тобой что-то происходит, а ты не говоришь мне, что именно. Ты говоришь, что все нормально. Но мне так не кажется.

— И что это за вещи?

— Я нашла в раковине гнутую ложку.

— Потрясающе! Не может быть!

— Что это было, героин?..

— Это могло быть что угодно.

— У нас в доме раньше никогда не было гнутых ложек.

— Извини, что их не было раньше. Если бы я знал, что она тебя так напугает…

— Мне кажется, ты пропадаешь.

— Я пропадаю, а ты даже не купишь мне шприцы.

— Но я купила тебе шприцы, там еще целая дюжина.

— Это не такие. Мне нужны инсулиновые.

— Хорошо, я куплю тебе инсулиновые. Посмотри на свои ноги. Ты что, ходил по улице босым?

— Да. Позавчера.

— Тебе нужно помыться. Тебе нужно побриться. От тебя дурно пахнет. Ты пропадаешь, Йоши.

— Да, наверное.

— Успокой меня как-нибудь. Тебе что, вообще все равно?

— Что все равно?..

— Я страдаю.

— Ты всегда страдаешь.

* * *

Домой. Сидеть в кустах около станции под мелким дождем и плакать, не отирая глаз, не закрывая лица, не кривясь ртом и не хлюпая носом. Плакать горько, неподвижно и безмолвно, глядя, как сочные июньские травы на глазах превращаются в колкие июльские, в жухлые августовские. Как луна переворачивается с боку на бок. Как незаметно седеют большие привокзальные дворняги с глазами дзенских мудрецов. Потом спуститься в подземелье, где торговка семечками поет срамные песни, проскочить мимо нее в полутьме и выйти на платформу. Смотреть вдоль рельсов, туда, где они исчезают, спутавшись с проводами. Смотреть и плакать, как плачет бесцветное московское небо, вылинявшее от бесконечных слез. Сесть в вагон, наполненный запахами старого табака, мокрой шерсти, пота, кислого хлеба, дешевых духов, пива и креозота. Смотреть в окно, как проплывают мимо осевшие кирпичные домики, зарастающие глухим бурьяном, утопающие в сыром кленовом сумраке. Слушать, как кричат от отчаяния бродячие торговцы, размахивая никому не нужными фонарями, авторучками и семицветными карандашами, будто подают сигнал бедствия. Выйдя из поезда, снова спуститься под землю, смешаться с толпой, текущей мимо развешанных гирляндами колбас и бананов, мимо ящиков с красными окунями, розовой семгой и алыми креветками, мимо курочек гриль, мимо ведер с мелкими подмосковными розами. И только у дверей квартиры стряхнуть висящие на подбородке слезы. Сейчас мы будем ужинать. Мы включим телевизор без звука. Мы выпьем немного теплой водки. И может быть, поговорим. Напомни мне, что слово — серебро; и пусть твои серебряные пули догонят недобитую меня.

* * *

Мы могли познакомиться раньше на несколько месяцев. Мы могли познакомиться зимой, в «Квинз клабе», на концерте тогдашнего предмета моего пристального внимания. «Квинз клаб» был прообразом «Черной вдовы», только закрытый, еще более закрытый. Надо было знать адрес без вывески, знать, где звонок, каков пароль и к кому идешь. Отбросим скромность, ложную и истинную, я была реальная звезда. Там, в темных водах далекого прошлого, подернутых радужной мазутной пленкой, у моего отражения будто и глаза больше, и запястья тоньше, и грудь выше. И наряд с претензией: белая шапочка в сетку и полосатый домотканый балахон с кистями. Предмет играл ловкое фламенко с весьма неглупыми текстами, был лыс, кареглаз и учился на философа. Я пила коктейль через соломинку из натертого узкого стакана и благосклонно принимала комплименты от всех смелых мужчин. Смутно припоминаю у сцены человека в тельняшке, с машинкой для скручивания сигарет.

При мне были три крайне юные подруги с филфака, которые в полночь должны были быть дома, и я великодушно отправилась проводить их до метро, собираясь, конечно, вернуться и по-взрослому продолжить вечеринку. Вернувшись, я спустилась в подвал, где был гардероб, разделась до полосатого балахона и двинулась вверх по лестнице. Мне навстречу шел человек в тельняшке. Он улыбнулся, а я улыбнулась в ответ. Потом мы с фламенгейро долго говорили о сложных материях, но из головы у меня не шла эта улыбка. Широкая, мальчишеская, но очень хитрая и даже надменная, обещающая столько, сколько ни одна другая. Мы могли познакомиться в тот вечер, но с точки зрения судьбы, в которую я безусловно верю, это было не обязательно. Сточки зрения нескольких месяцев, на которые могла оказаться длиннее наша история, это тоже не было необходимо, потому что вечную историю невозможно удлинить. А с сиюминутной точки зрения того вечера это было даже вредно, потому что на изобильном фоне знаков мужского внимания незнакомец в тельняшке мог потеряться.

Поэтому мы познакомились весной, в начале апреля, на рок-фестивале. Я сидела на сцене, спиной к исполнителям, в своей белой шапочке, демонстрируя полнейшее пренебрежение происходящим процессом. Справа от меня стояли двое с зачехленными гитарами, блондин с наглой физиономией и шатен, и ни одного из них я не узнала. Я обратилась к блондину, чтобы спросить, как называется группа, которая в тот момент была на сцене. «Новая ассоциация блюза», — сказал блондин. Я спрыгнула со сцены и протянула ему руку. И мы пошли танцевать, но сначала он барским жестом скинул с плеч дубленку, которую тут же молча подхватил шатен.

Он назвался Серегой, не Сергеем, как пятнадцать процентов мужского населения России, а я назвалась Домино. Мы еще долго звали друг друга именно так, и никак иначе, и только в моменты интимной близости я позволяла себе сказать Сереженька, и это было невыносимо сладостно, до какой-то зудящей оскомины по всему телу, до щелчков статического электричества. Но очень, очень потом. А в тот вечер он пригласил меня после концерта в самое модное казино, где должен был играть — не на рулетке, конечно, а на гитаре. И я беспечно отказалась, не обменявшись с ним ничем, кроме имен и рукопожатий. Не потому, что верила в судьбу, а потому, что судьба верила в нас. Я запомнила только нелепое название его группы — «Клоуны Иисуса».

Через две недели, в день моего рождения, сестренка пригласила меня в клуб, на какую-то трэш-команду. Но, придя, мы обнаружили, что трэшеры сняли свое выступление, и в афише сестренка разочарованно прочла вслух: «Клоуны Иисуса». Я бросилась к нему, как к родному, и сразу же сказала про день рождения. Он в ответ: «Я буду играть для тебя».

И он играл, сидя, склонив голову, и прожектор светил ему прямо в рассыпчатые золотые волосы. А когда закончил, я забралась на сцену и выдохнула: «Спасибо. Мне пора». Это была чистая правда, дома меня ждал муж. Он улыбнулся и поцеловал меня в серебряное колечко в губе.

Кажется, в последующие пару месяцев у нас с мужем состоялся какой-то нелепый диалог… вроде, есть ли другой мужчина, которого я желаю… да, есть один гитарист, ты его не знаешь… а я и не хочу знать никаких гитаристов; вся новосибирская музыка — сплошное убожество… не говори о том, чего не слышал… а мне не надо слышать, чтобы знать наверняка.

Стоял роскошный июнь, мы столкнулись в метро, днем, оба без вечернего лоска, без общих тем для разговора. Он сказал: «Я теперь играю в „Новой ассоциации блюза“, приходи в среду на концерт». Я вышла из метро и пошла в парикмахерскую, где меня нарядно постригли. Муж спросил: «Где твои волосы?» Я глупо улыбнулась и ответила: «Я влюбилась».

На концерт мы пришли с сестрой, ей едва исполнилось шестнадцать лет, и, по идее, я несла за нее ответственность и должна была вечером отвести домой. Но уйти было выше моих сил, и мы остались. Началась космическая рок-н-ролльная попойка в пустом ДК, с портвейном и дешевой ягодной настойкой, галдежом, ходьбой на ушах и черт знает чем. Мы с Серегой сидели на столе, и он обнимал меня сзади. Кто-то из озорства уволок мои туфли, кто-то тянул меня за босые ноги, а Серега просил: «Оставь в покое мою девушку!.. Ты ведь моя девушка?» Я пьяно кивала, всем сердцем предавая мужа, если к предательству применимо выражение «всем сердцем». Наверное, это был единственный раз в моей жизни, когда я кристально, абсолютно ясно, несмотря на хмель, понимала, что делаю, что говорю и чему киваю. Это был миг совершенного согласия, миг чистого смирения со всем, что ждет меня отныне и вовеки.

Смутно помню, сестра уехала одна, мы вышли на воздух и сидели на пожарной лестнице. Я не могла фокусировать взгляд и с трудом сдерживала рвоту. Серега говорил, что он женат и у него пятилетняя дочь. Я спрашивала, подбирая слюну с подбородка, любит ли он жену, а он не отвечал, все не отвечал мне. Наутро за музыкантами должен был заехать директор: они отправлялись на гастроли, и за час до автобуса Серега вдруг решил меня проводить. Мы шли очень быстро, почти бежали, и остановились только в арке у самого дома, задыхаясь, жадно, вприкуску, целовались, а потом он оттолкнул меня и ушел.

Прошли четверг, пятница и суббота. Я не могла ни есть, ни спать; после работы приходила на площадь у театра и лежала в траве, ослепленная любовью и белым июньским солнцем. Я курила сигарету за сигаретой, на каждой надписывая авторучкой его имя: это было мое колдовство. В эти дни любовь была такой сильной, что из всех моих пор она сочилась душистой смолой. Я превратилась в ходячую мироточивую икону; у меня не было сил даже говорить.

А потом настало воскресенье, и был день города. Муж не пошел со мной: не любил толпы, а толпа была чудовищная, такая бывает только раз в году в городе, столь же провинциальном, сколь огромном. Центр кишел людьми, пестрел флагами, гремел музыкой; асфальт был густо усеян пустыми жестянками, недозволенным стеклом и свежим конским пометом, растоптанным тысячами подошв. Я металась по проспекту с одной маниакальной мыслью: раз сегодня здесь весь город, где-то должен быть Серега, и я встречу его, я его встречу…

Я встретила его. На мгновение он вынырнул из людского водоворота, и я рванулась к нему, брызнув лучами из взрывающихся глаз, и почти сразу его взгляд остановил меня. Немыслимо, как остановить пулю. Он, не замедлив шага, не выдав себя даже поворотом головы, прошел мимо. За его спиной, держа его за руку, шла невзрачная молодая женщина в легком платье. Но я почти не расстроилась. Теперь я была уверена, что могу материализовать его в любое время в любом месте одной силой своего желания.

Потом я поехала в гости, где был муж, устроила сцену, облила его чаем и возвратилась на площадь. Только что кончился фейерверк; толпа утекала под землю, как выпущенная из бассейна вода. В темноте я кружилась вокруг того места, где Господь явил мне чудо, как бессмысленная ночная бабочка вокруг керосиновой лампы. Я не видела Серегу, а он не видел меня. Но он был там, он отвез жену домой, вернулся за мной и напивался, сидя на газоне, где не было ни одного фонаря. Мы были там оба, в нескольких метрах друг от друга, разделенные темнотой, чувствующие присутствие, бесстрашие и покой. Такой, какой бывает только в минуты, когда судьба берет тебя своей тысячепалой горстью.

Чинчимайо

У нее такой вид, что, с какой стороны ни взгляни — кажется, она сидит к тебе спиной. М. вытирает стойку и смотрит на женщину. Она приходит в кофейню каждый вечер уже две недели и заказывает «что-нибудь на ваш вкус». С одинаково непроницаемым лицом она пьет Харар и Маракажу, изысканный Бурбон Сантос и паршивую Либерику. М. не в силах угадать, какой сорт — ее любимый. И за какой столик бы она ни села, он всегда видит только ее спину, то укутанную в шаль, то облитую шелком, то — о боги! — нагую с родинкой между лопаток. Но сегодня — особенный вечер. Сегодня в ее чашке — Чинчимайо, приправленный колдовским порошком.

Колдунья сказала: вот три одинаковых порошка. Если дать деве один, она станет твоей на одну ночь, но наутро не вспомнит ни твоего имени, ни твоего лица. После второго — станет твоей еще на одну ночь, но утром проклянет тебя. И если потом ты ухитришься разыскать ее и в третий раз подсыпать снадобье — проклятие спадет, и полюбит она тебя навеки любовью страстной, верной и чистой, аминь, аминь, аминь. P.S. Все сразу сыпать нельзя.

М. смотрит на спину, прикрытую примятым льном, и чувствует биение крови даже в кончиках пальцев. Женщина допивает кофе и вдруг оборачивается:

— Как называется этот сорт?

— Чинчимайо, сеньора, — говорит М., и тьма летит ему навстречу из ее распахнутых глаз.

Ф. просыпается поздно, распятая в постели тягостной истомой. Она не знает, что было прошлой ночью и в каких мирах ее носили вихри сновидений. Последнее, что ей удается вспомнить, — это чашка кофе с диковатым, звериным ароматом. Чинчимайо, сладкий, как любовь. Ее любимый кофе. Но где она пила его и с кем — увы. Ф. несуетливо плывет по направлению к вечеру, через золотистый полдень, через целые часы блаженного досуга, сквозь гулкий, бронзовый закат, по коридорам тягучего времени. Когда вечерняя прохлада паводком поднимается над мостовой, она выходит на улицу. То и дело закрывая глаза, Ф. принюхивается, надеясь различить в густом воздухе вчерашний запах. А различив, бросается за ним. Запах приводит ее в кофейню, где за стойкой стоит хозяин — грузный, лысоватый, с приклеенной улыбкой под обвислыми усами. И все как будто смутно знакомо — круглые столики, цветные витражи.

— Скажите, у вас есть Чинчимайо? — спрашивает Ф.

Усатый переворачивает улыбку:

— Сожалею, сеньора.

Когда она уходит, М. наливает себе дешевого виски и выпивает залпом, жмурится, трясет усами. Гляди-ка, и впрямь не узнала. В его кармане — оставшиеся два пакетика. Один — для Клары (ее бы можно и без порошка, да денег жаль, и осрамит на всю округу), а второй для той школьницы, что по воскресеньям пьет горячий шоколад.

Ф. сворачивает в переулок. Через пять минут там, в крошечной кофейне без вывески, ей улыбнется К. — настоящей, не приклеенной, улыбкой. Она полюбит его с первого взгляда и навеки любовью страстной, верной и чистой. Она закажет Чинчимайо, а он, солгав, нальет ей Арабику, потому что не захочет, чтобы она уходила. Аминь, аминь, аминь.

* * *

Йоши славен тем, что часто находит на улице разные вещи. Ну наверное, не чаще, чем мы с вами. Но только большинство людей мимо вещей на улице проходят, а он не такой. Он обязательно подойдет, посмотрит, поговорит. Иногда домой приносит. Вот недавно принес исправный телефонный аппарат, из породы «электронный секретарь». Аппарат был как раз нужен, потому что старый совсем из ума выжил. Подключили, работает нормально. А потом я заметила, что, стоит его отсоединить от сети, а потом воткнуть по новой, он начинает так дисплейчиком подмигивать, вроде бегущая строка. WELCOME PASHA.

Пытались мы эту хрень отключить, но ничего не вышло. Не мы же программировали, как это делается, не знаем. И вот каждый раз, когда телефон приветствует загадочного Пашу, у меня внутри что-то поднывать начинает. То ли я такая сентиментальная стала, ну не могу видеть просто эти проявления самурайской верности. Так и хочется сказать электронному секретарю, мол, выкинул тебя Паша, не нужен ты ему больше. Поплачь и забудь. Может, он вообще умер. Нет, салют мальчишу, и все тут! Невольно начинаешь думать: а что, если на такую верность способны нынче только машины?.. Нет, наверное, когда у этого телефона внутри что-то перегорит, он забудет про Пашу и станет самым обычным телефоном. С людьми так же. Они сначала верны, а потом у них внутри что-то перегорает, разве нет?..

Скучная история

Мне было двадцать восемь, и это был мой первый запой. Может, с медицинской точки зрения запоем это и не было, но алкоголь я пила ежедневно, примерно с октября. Каждый вечер в одном и том же баре, кроме понедельника и вторника, когда бар был закрыт, а я пила дома. Я была одной из достопримечательностей этого бара, врытого глубоко в мерзлую сибирскую землю. У меня там даже персональное креслице имелось в душном и длинном чиллауте, где на стенах портились от сырости изумительной красоты картины — всего сто долларов каждая. Но у тех, кто в этом баре бывал, такие деньги не водились. Однажды февральским вечером, сидя в креслице с не помню уж там какой бутылочкой пива, я любовалась висящей напротив картиной: то ли зебра, то ли собачка с невыразимо печальными глазами ждет кого-то на изумрудном лугу. Потом заметила, что на скамейке под картиной сидит молодой человек и смотрит на меня. В этом, конечно, не было ничего удивительного: на то я и достопримечательность. Его лицо показалось мне красивым, а мне как раз пора было уходить. Я так и сказала ему: «У тебя красивое лицо. Хочешь меня проводить?» Он, конечно, хотел. По дороге он пытался развлечь меня беседой, но мне не хотелось слушать. Как ни странно, мне и потом почти никогда не хотелось, хотя ему наверняка было что сказать. Я велела ему купить пива, семечек и презервативы. К семечкам мы не притронулись.

Он спал тихо, как ангел, не храпел, не чесался; проснулся с улыбкой и сказал: «Я люблю это утро». Так и сказал. У него даже изо рта не воняло. Есть люди, которые перед сном вспоминают все гадости, произошедшие с ними за день, плачут в подушку и хотят сдохнуть. Есть и такие, которые ненавидят мир с утра только за то, что в нем проснулись. Но эту фразу я не слышала больше ни от кого, ни до, ни после. Улыбка у него была как у доброго доктора, только, пожалуй, немного малахольная, потому что очень уж долгая. Не знаю зачем, но мы начали встречаться. Встречались в баре, потом шли ко мне или к нему, почти каждый день. Он покупал мне четушки — водку или коньяк. Мы беседовали, и почти всегда мне было скучно, и я постоянно ему об этом говорила. Рассказывала бесконечные истории о том, как я жила, пока от меня не уехал Йоши. Показывала фотокарточки, ставила записи, читала стихи. Иногда я ревела, и он меня успокаивал. А я открывала платяной шкаф, вдыхала Йошин запах и снова ревела. Я была нездорова, и он ставил мне уколы. Если пропускал, то расстраивался. Его девушка, которую он очень любил, тоже от него уехала, причем в тот же город. Мы так и говорили друг другу: «Ты же знаешь, я не люблю тебя». Мы говорили это друг другу, как влюбленные, которые говорят, что любят.

Его задевало то, что мне с ним было скучно, и иногда мы пытались устроить какой-нибудь «экстрим»: ночью пили водку на местном рынке, закусывая пельменями из пластиковых стаканов, а потом прыгали с гаража в сугроб. Только это было не весело. Он втихаря писал картины маслом и подарил мне одну неоконченную. Она была наполовину желтая, наполовину голубая — то ли небо над степью, то ли берег моря. Мне она нравилась. Я повесила ее в кухне.

Мы встречались два месяца. Началась весна, и мы стали планировать путешествие. У него была куча знакомых в Европе, но он плохо говорил по-английски и плохо по-немецки. Я могла бы ему переводить. Это должно было быть долгое и увлекательное путешествие, и, когда мы его планировали, было не скучно. Потом он купил автомобиль. Я успела прокатиться в автомобиле один раз. Стыдно признаться, но с машиной он стал нравиться мне больше. Хотя, скорее всего, дело не в моей меркантильности, а просто автомобиль был ему к лицу. Мы ехали в бар. А когда остановились, я как раз начала какой-то монолог со слов: «Если бы я была твоей женщиной…» Он заглушил мотор, посмотрел мне в глаза и сказал: «Ты и так моя женщина». Я не нашлась что ответить.

На свой день рождения я поехала к Йоши в другой город. Я не была уверена, что он будет рад меня видеть, но он был рад. И сказал, что я могу остаться. Я позвонила на работу, позвонила родителям и подругам и сказала, что не вернусь. Всем, кроме него. Однако в чужом городе мне негде и не на что было жить, и еще через два месяца я вернулась. Если бы это был выдуманный рассказ, я закончила бы его так: «А когда я вернулась, оказалось, что он погиб».

Но все это — чистая правда. Просто он больше не захотел со мной встречаться. Наверное, ему стало скучно.

Бланка Нэгра

Бланка Нэгра в садовом креслице красит ногти на ногах при свете луны. Она думает о лотерее, в которую только что выиграла шелковое кашне Сергея Леопольдовича. Сергей Леопольдович, обеспокоенный внезапным исчезновением места, в которое привык прятать свой нос, пытается спрятать бесприютный нюхательный орган то в музыкальной шкатулке, то в аптечке. На его песочных часах с кукушкой как раз без четверти одиннадцать, когда поздно подавать утренний кофе. Кукушка вяло ковыряется в песке, ей не прикольно всухомятку. Кукушке одиноко: ее птенцы Тамара и Перепасов остались в чужих гнездах. Тамара убирает в карман фартука чаевые, которые дал ей Перепасов. Она и он разнояйцевые близнецы, вылупившиеся в разное время из разных яиц в разных местах; они совершенно не похожи и потому никогда не узнают друг друга. Перепасов мечтает о Памеле Андерсон. В его мечтах голая Памела, заросшая до самых глаз, стоит с мачете в саду под луной, бешено вращая зрачками. В миг, когда мачете с аппетитным хрустом вонзается в полированную лысину Бланки Нэгры, семя мысленно бьет Перепасову в голову и из его ноздрей вырывается синеватый пороховой дымок. Бланка Нэгра валится на бок, как сноп, вместе с плетеным креслицем, кисточкой в правой верхней руке и недокрашенными шестью ноготками на самой маленькой ножке. Памела, урча, лакомится мозгом. Тотчас Сергей Леопольдович находит шелковое кашне нетронутым за бачком в туалете. Кукушка роняет поздние слезы в песок. Песок намокает и перестает течь. Время в доме Сергея Леопольдовича навсегда останавливается. Тамара зовет метрдотеля; вдвоем они уносят Перепасова в подсобку и крадут из его карманов деньги, документы, ценные бумаги и ювелирные украшения. Все в мире взаимосвязано.

* * *

Когда-то я работала в ночном ресторане официанткой. Сижу как-то на работе, пациентов никого, поэтому прямо в зале, за столиком. Заходит незнакомый мужчина, молодой, нарядный, эффектной наружности. Просто принц какой-то. Спрашивает у меня про кого-то из музыкантов. Я говорю, нет их еще. В восемь придут. И он уходит. Потом возвращается и кладет передо мной на стол конвертик. И снова уходит. Я конвертик открываю, а там красивое такое приглашение на новогодний бал. Собственно, Новый год-то уже прошел, но есть же еще старый Новый год. Была я тогда молодая и горячая, поэтому мне страсть как захотелось на бал. С принцем потанцевать, опять же. Вернулась я домой с работы и девчонкам говорю: такие дела. Ажиотаж начался, надо же все до мельчайших деталей продумать, чтобы и наряд, и карета, и хрустальные туфельки. Готовились тщательно. Я не поленилась в сорокаградусный мороз поехать в магазин за… боа, короче, из перьев, белое мне понадобилось. Светка договорилась с единственным знакомым, у которого был автомобиль, что он меня привезет в Дом художника, где бал, а в полночь заберет. Чтобы не переобуваться там во всякие сапоги-рейтузы, как простые смертные, а впорхнуть и выпорхнуть во всем великолепии.

И вот в назначенный день я надеваю белое платье. Белое боа. Чулки. Туфельки на высоченных шпильках. Парик а-ля сайгонская проститутка, потому как лысая совершенно. Беру длинный черный мундштук и шитую бисером сумочку. Подхожу к зеркалу и обнаруживаю, что сквозь платье просвечивают черные трусы. Ну, что делать. И тут Света вспоминает, что есть у нее в заначке замечательные новые белые трусы, которые как раз сейчас мне подойдут. И предупреждает со смехом, что после двенадцати они в тыкву превратятся. Я надеваю трусы, а внизу у подъезда уже автомобиль «Ока» копытом бьет.

В общем, привозят меня на бал. Я вхожу, а там… все по правде. Высокая мраморная лестница, ливрейные лакеи, куча залов, тьма народу. Принц меня встречает, ведет, все показывает. В одном зале танцуют, в другом выпивают и закусывают, в третьем слушают, как приглашенный артист исполняет сочинения господина Вертинского, в четвертом лежат на подушках, пьют кофе со сладостями и смотрят восточные танцы и так далее. Я сияю, как медный пряник, потому как сразу понятно, что самая красивая. Культурно провожу досуг до половины двенадцатого. Потом принц мне говорит, что вот сейчас в полночь будет шампанское, а потом все пойдут в танцевальную залу, и там меня произведут в королевы бала. А время-то поджимает. Я ему говорю: нет, не могу я быть королевой, ибо карета приедет за мной. Он говорит: очень жаль. Приносят огромную, высотой примерно метр, бутылку шампанского, разливают всем гостям, потолок разверзается, и оттуда начинают сыпаться воздушные шарики. Я выпиваю свой бокал, со всеми прощаюсь, мол, не провожайте, и выхожу на лестницу. И слава богу, что никто провожать не пошел. Потому что от волнения на лестнице я споткнулась и навернулась так, что парик в одну сторону, боа в другую. Летела кувырком до самого низа, как в мультиках, и по пути думала, что сломаю красивые свои ноги. Но все обошлось. Села в автомобиль «Ока» и через час была дома. Девчонки не спят, меня ждут, чтобы я им про бал рассказала. Я рассказываю, а сама переодеваюсь в домашнее. А Светка меня спрашивает: а синяки откуда? Говорю, так мол и так. А она мне серьезно: значит, все-таки трусы в тыкву превратились…

* * *

Купила на распродаже «Прирожденных убийц» за тридцать рублей. Старье, конечно. А когда этот фильм был супермодным и вообще культовым, находились люди, которые его не смотрели. Отсталые потому что. А ведь выросло уже целое поколение людей, которые не смотрели его совсем по другой причине. Просто в девяносто четвертом им было по десять лет, и им было не до прирожденных убийц. Так вот, эти люди уже переженились и нарожали других людей. А я все еще считаю, что «Прирожденные убийцы» — это жутко модно. И «Криминальное чтиво». И «Десперадо». Я влюблена в двадцатый век. Я буду жить жизнью консервированной говядины на забытом стратегическом складе. Я не испорчусь — в совке консервы делали на совесть, — но уже никому не пригожусь. Для таких, как я, изобрели целые радиостанции. Там днем и ночью играют песни, которые кажутся мне жутко модными. Просто невероятно, как быстро заканчиваются те самые десять лет, за которые нужно успеть все. Но это так, очередная порция нытья.

И кому сейчас светит мое полоумное солнце?.. Кому дышит в лицо сладким, трупно-ягодным запахом «ягуара», таким мерзким, словно его рвало падалью?.. Разлуку легче пережить, если говорить себе, что это всего лишь гастроли — такое волнительное слово. Гастроли. Тур. Гостиница, вписка, палатка. Я не поздравлю тебя с днем рождения и в который раз не увижу Коктебель. И вообще, время — это так странно. Твоей дочери уже пятнадцать, и я не поручусь, что ее нет среди моих френдоф. И я никогда не скажу ей, утирая старческую слезу: «Наденька, помнишь, каких зайчиков я тебе шила?» Я даже не узнаю, дарил ли ты ей этих зайчиков или, пожираемый виной, выбрасывал в ближайший контейнер. Надя, пришли мне удаленный коммент. Я ненавижу всех детей этого мира за то, что ни один из них не назовет меня мамой. За то, что все мои любови умрут вместе со мной. За свой кромешный, безвыходный эгоизм.

Подвал

Я оставлю на время Настоящее с его гнутыми ложками и окровавленными ватками. Я устала смотреть в пустые опухшие глаза Настоящего. Я хочу заглянуть в глаза Прошлого, пока оно окончательно не повернулось спиной. К сожалению, невозможно увидеть в них все сразу. Почему-то первое, что я вижу, — это подвал. На улице Ядринцевской, за Домом композиторов, в старой пятиэтажке. По вечерам в будние дни там почти всегда играли блюз. Репетиция шла долго — три часа или больше, и все это время я проводила молча, сидя на стуле и куря бесконечные сигареты. Блюзменов было пятеро; после репетиции четверо уходили по домам, и, если мне везло, пятый — мой — оставался со мной. И мы закрывали дверь в подвал изнутри. Помещение было огромным, с низким бетонным потолком, кривым бетонным полом и грязными бетонными стенами. Там был туалет без лампочки с дырой в двери, умывальник с холодной водой, стулья, аппаратура и ведро для окурков. Это был наш домик, наше райское бунгало. Когда с деньгами было хорошо, на ужин бывал портвейн. Рядом с туалетом была еще одна дверь — в каморку, где когда-то располагалась душевая. Иногда Йоши ставил в ней стул, вставлял лучину за ржавые трубы, и каморка освещалась живым огнем. Мы раздевались, коченея от холода, и занимались любовью на стуле, стискивая зубы, когда угли с лучин падали нам на плечи. Мы занимались любовью на сорванной с петель двери, валявшейся на полу. А когда больше не могли заниматься любовью, ложились спать в перевернутый шкаф-пенал, на собственную одежду. Шкаф был таким узким, что лежать рядом нельзя было даже на боку. Йоши всегда спал на спине, а я — ничком сверху. Чтобы не замерзнуть, мы прикрывали шкаф листом оргалита. Будильника у нас не было, а в семь утра приходил дворник, поэтому мы не выключали радио. Это была всегда одна и та же музыкальная станция. Каждый час на «Студии Энн» куковала кукушка, и диктор сообщала: «Наш звук всегда с вами». Мы спали вполглаза, просыпаясь после каждой кукушки. Вот так вот и лежали бутербродом в шкафу, в промороженном бетонном бункере, а над нами переливался огнями огромный город, сновали тысячи автомобилей, загорались и гасли окна, гремели музыкой ночные клубы. И нигде, кроме этого шкафа, для нас не было места.

После этого мы сменили добрый десяток квартир, да пожалуй, и больше, и у нас были отдельные комнаты с настоящими кроватями. Но еще очень долго мы могли спать только так — друг на друге. Мы спим так и сейчас, хотя и не каждую ночь. Я представляю, что мы плывем куда-то в лодке без весел и паруса, по тихой и светлой воде. Это и есть безмятежность.

Дежавю

Черина стоит под самым фонарем. Ей хотелось бы спрятаться поглубже в тень, но сегодня она не может этого себе позволить. Последний чек исчез в ее бездонных венах больше суток назад, и теперь ее глаза слезятся, а из носа течет. То и дело Черину окатывают волны слабости пополам со страхом; бархатный корсаж противно липнет к спине, и на обоих чулках спущены петли. Она чувствует себя призраком, самым старым призраком Булонского леса, самым усталым и отчаявшимся. У нее нет сил подать хоть какой-нибудь знак очередному приближающемуся автомобилю, однако паче чаяния автомобиль останавливается. Черина достает из сумочки сигарету, подходит ближе и наклоняется к открытому окну. У незнакомца тонкие губы, круглые птичьи глаза и соцветие бузины в петлице. Триста франков, говорит она, ничему не удивляясь. Ей надо бы улыбнуться, но вместо этого она садится на корточки и двумя руками закрывает голову, словно желая убедиться, что ее уши на месте. Все это было с ней тысячу раз, только поэтому незнакомец кажется ей знакомым. Дверца автомобиля щелкает, и Черина вползает на заднее сиденье. Мы с вами уже где-то встречались, говорит она в надежде на утвердительный ответ. Вряд ли, отвечает незнакомец, я никогда там не бываю. Куда поедем, спрашивает Черина, танцевать, отвечает незнакомец. Триста франков, думает Черина, это дюжина чеков, а танцевать со мной — все равно что нести на себе тяжело раненного. Но нет, не может быть, я точно помню, в похожий вечер я уже ехала в этой машине, причем на мне была эта же одежда, думает Черина и украдкой сильно чешет плечо, на котором тут же вспухают багровые полосы. В зеркало ей видны круглые птичьи глаза, пустые и холодные, и тонкие губы, раздвигающиеся в усмешке: ты ведь так хорошо танцуешь, Мари. От звука этого имени Черина вздрагивает так, словно имя действительно принадлежит ей. Незнакомец глушит мотор, и она опрометью кидается из машины; в машине полно улиток, серых, липких, медленных улиток, похожих на переползающие с места на место плевки. Мари вываливается на траву и точно знает, что произойдет в следующее мгновение: круглоглазый с треском распахнет веер, собранный из заточенных стальных пластин. Веер порхнет бабочкой в лунном свете, и из ее белого горла брызнет фонтаном ее никчемная жизнь, подслащенная героином. Мари вываливается на траву и точно знает, что в следующий миг ее шею обовьет шелковая удавка, и она поразится нежности этого прикосновения, и сразу же, без пауз, поразится жгучей боли, и удушью уже нечем будет ее поразить. Мари вываливается на траву и точно знает, что в следующую секунду пуля войдет в нее, и выйдет из нее, и незнакомец бросит ей на грудь бузинную бутоньерку в обмен на срезанную прядь ее белых-белых, белоснежно-седых волос. Черина вываливается на траву и думает о том, что дежавю — профессиональное заболевание всех призраков Булонского леса, а возможно, всех призраков вообще.

Кузя

Чудной он был. Я познакомилась с ним на площади у театра. Он спросил: «Хочешь поехать на репетицию?» Я ответила: «Хочу». И мы поехали. В автобусе к нам подошел кондуктор. Я купила себе билет, а Кузя только очень пристально посмотрел на кондуктора. Тот ушел, не обратив на него внимания. Кузя вздохнул: «Получилось…» На мой вопрос, что получилось, ответил, что умеет становиться невидимым, но не всегда получается. Его группа называлась «Снег».

Кузя был молодым и красивым. Мы все тогда были молодыми и красивыми. У него были белокурые волосы и бирюзовые, прозрачные глаза. Он выглядел так, словно у него внутри бил горный родник. Но при этом было в нем что-то от юродивого. Никогда в жизни Кузя не ходил на работу. Просто не понимал, зачем это надо. Когда я спрашивала, где он берет деньги, пожимал плечами: «У людей…» Он был неразборчив в знакомствах. Может, любил всех. А может, было все равно. Но кто-нибудь из знакомых обязательно давал денег на хлеб и на пиво, а кто-нибудь давал сигареты и переночевать. Секрет был прост: когда Кузя пел, люди забывали дышать.

Почти все свои песни он написал в возрасте от шестнадцати до двадцати лет, как Артюр Рэмбо. Они все разные. И все прекрасны. Никто из тех, кто их слышал, не спорил с этим. Ни один человек.

Тогда я очень хотела втереться в музыкальную тусовку. Я остановилась на самом простом способе: купила стакан травы. И сразу стала повсюду желанным гостем. Первым, кого я накурила, был Кузя, потому что за стаканом мы поехали вместе. Потом он, конечно, пригласил меня на репетицию. Троллейбус был битком набит. Я втиснулась в переднюю дверь в полной уверенности, что Кузя вошел следом. Но, обернувшись, не увидела его. Тогда я стала высматривать его на задней площадке. Безуспешно: Кузи нигде не было. И тут я вспомнила о том, что он умеет становиться невидимым. И в этот миг увидела рукав его рубашки, а потом и его лицо. Он был рядом и улыбался. Я решила, когда выйдем, спросить, зачем он это сделал. Если спросит: «Что?» — значит, это я накурилась… Но он ответил: «Хотел над тобой подшутить».

Мы дружили. О да, так говорили почти все, кто был с ним знаком. И к сожалению, уже не узнать, кого он действительно считал своим другом. Но мне кажется, мы дружили по-настоящему. Иногда он надолго пропадал, иногда приходил ко мне жить. Жить с Кузей было тяжело: вместе с ним в доме поселялась какая-то неразбериха. Начинались постоянные попойки, появлялись незнакомые люди, стремительно заканчивались деньги, и, что характерно, у меня тоже исчезала уверенность в том, что их нужно зарабатывать. С ним хорошо было сплетничать, ему хорошо было плакаться в жилетку, он всегда был легок на подъем и готов разделить любой мой досуг. Он заступался за меня на улице, когда пьяные гопники хохотали, указывая пальцами на мою бритую голову. Я вязала ему шерстяные носки и пекла пирожки. Он брал меня на концерты «Снега» и других групп. Иногда мы напивались вдвоем, включали музыку и танцевали в темноте как медленные танцы, так и все остальные. Порой мы даже спали в одной постели, по-братски, чтобы было не так одиноко. Мы дружили.

Однажды он пришел к нам в гости — Йоши ушел от жены, и мы снимали квартиру, — и остался на несколько недель. Стояло лето; по утрам мы ходили в частный сектор затираться коноплей, играли в карты, ели ворованную картошку. Мальчишки играли на гитарах. Вспоминали, как вместе служили в военном оркестре. Кузя сочинил новую песню «Под небесами». Просили напеть ее на диктофон; Кузя напел, но на пленке не осталось и следа. Махнули рукой: запишем потом. Валялись в креслах, болтали обо всем на свете. Времени было вагон. Кузя рассказывал, как ему нагадали, что он умрет в тридцать три года. Я хмурилась: не умирай! Но все равно времени было вагон. Потом Кузя по своему обыкновению исчез, оставив у нас куртку с паспортом в кармане. Мы думали ее забрать, когда станем съезжать, но забыли. Через полгода он вернулся. Ездили за паспортом, никого не застали дома.

Кузя познакомился с девушкой. Ее звали Соня, ей было девятнадцать лет. Соня училась в институте, у нее были роскошные рыжие волосы, лицо мадонны и татуировка в виде ящерицы на плече. Мы выпивали вместе у одной общей знакомой. Кузя запел — и Соня пропала. Он переехал в большую и нарядную Сонину квартиру. Соня любила его так, как мы — его друзья — только мечтали его любить. У нас — его друзей — уже была своя благоустроенная взрослая жизнь. А он оставался все таким же уличным мальчишкой. Оборванцем. Конечно, мы собирались однажды достать ему денег на запись в настоящей студии. Чтобы, в конце концов, он получил то, чего достоин. Когда-нибудь потом. Соня поступала проще. Она без раздумий отдавала все, что у нее было. Полгода они жили душа в душу. И мы — Кузины друзья — радовались за него. Наконец-то он был сыт, одет и обласкан, и все это без нашей помощи, как-то само собой. Аллилуйя.

Была у Кузи еще одна слабость. Он любил наркотики. Не потому, что был порочен, а потому, что это была часть его любви к жизни. Он любил все, что могло быть источником удовольствия. То есть все, как это ни смешно. Он был как дитя. Все радости стояли для него в одном ряду. В дни нищеты найти морковку на помойке. Сходить в зоопарк. Пожарить конопли. А однажды ему, пьяному, предложили героин. Он умер в чужом доме, посреди вечеринки. Все подумали, что он просто заснул.

Кузе было двадцать пять лет. Попрощаться с ним пришло столько народа, сколько никто не ожидал увидеть. Он лежал в гробу — красивый, белокурый, осыпанный цветами, но совершенно не похожий на себя. Первый раз я видела его таким нарядным, в костюме, застегнутом на все пуговицы. Только от гроба оторвалась бахрома и полоскалась на мартовском ветру, напоминая о том, что, даже после смерти, это все тот же недотепа Кузя.

На обратном пути с кладбища люди в нескольких автобусах всю дорогу пели. Будто возвращались из пионерского лагеря.

Соня пережила Кузю на два месяца. В начале мая вдруг пошел снег. Соня сказала: «Это Антон за мной вернулся». И вышла к нему в окно с седьмого этажа.

* * *

Узы рвутся. Одни, тонкие, непрочные, — сразу и незаметно, как паутина. Другие лопаются звонко, как гитарная струна. Самые прочные исподволь точит время. Они истираются, подобно пеньковой веревке, и наконец не выдерживают, и тогда можно почувствовать, как сердце обрывается в бездонный колодец.

Мне нужно нащупывать узы каждый день — связи между окружающими предметами и явлениями, между мной и другими людьми, между кажущимися случайностями и неочевидными закономерностями. Вслепую вязать узлы, осторожно распутывать нити грибницы. Это единственная безусловно необходимая работа. Иначе, переполнившись легкостью и свободой, я оторвусь от земли и улечу, как воздушный шарик… Вот почему я боюсь одиночества. В глубине его, в самой его сердцевине, царит пронзительная тишина. Там слепящий белый свет и беззвучный ледяной ветер. И с каждым новым порывом ветра держаться становится все труднее, все бессмысленней и ненужней. И горло начинают щекотать веселые, шипучие пузырьки легкого безумия, похожего на кислородное опьянение. Полное, совершенное одиночество — прихожая Вечности, и дверь этой прихожей сорвана с петель. Только нащупывая узы непрерывно, я могу противостоять сквозняку, безмолвно сдувающему меня в ничто.

Молчание

Он должен был быть первым, но — не был. Ума не приложу почему. Мы тискались ночью в пустой школе, в гулком коридоре, именуемом рекреация, мне пятнадцать, ему шестнадцать. Помню, на нем была гимнастерка, а на мне — мой первый ситцевый лифчик. Я была горда, что лифчик впору, но стеснялась, что грудь так мала, а он клал мою руку себе промеж ног, и от этого я гордилась еще больше, я была как настоящая любовница. А он был такой взрослый, с большой, как у теленка, головой, серыми глазами с поволокой и разорванным ухом. А потом в рекреацию вошла влюбленная в него девушка Таня с гитарой и внезапно запела какую-то придурочную песню. Если кому-то интересно, кто нас ночью пустил в школу, то это мероприятие называлось «коммунарские сборы».

Он сказал мне, что работает вожатым, но не сказал где. Именно. Интуиция, как обычно, повела меня по ложному следу, и в девять утра, прогуляв занятия, я очутилась в незнакомом правобережье. Было минус двадцать. Я топталась перед школой, в которой его никогда не было, боясь войти. (До сих пор ненавижу этот желтый зимний свет, бьющий из школьных окон. Особенно мерзкий, хуже больничного, когда тащишься с чемоданом книг по снежной равнине, дрожа и зевая, и так десять зим подряд.) Провальная затея; я греюсь в вестибюле, а в кармане у меня лежит фантик от конфеты, которой когда-то он меня угостил. Больше мне нечего было хранить, не было ни подарков, ни записок, ничего. Только подростки умеют так мучительно и нелепо влюбляться.

Нам все не удавалось расстаться, видимо, потому, что мы толком и не встречались. Но он был первым, кто поцеловал меня. Проводил домой на такси, расплатился последней мелочью и, едва успев перейти дорогу, вдруг схватил меня за рукав полосатой стеклянной шубки и с размаху поцеловал зубами в зубы. Позже несколько раз мы сиживали при свече или стояли у окна молча. Это молчание иногда было нежным, иногда яростным, злым. Говорить было не о чем: мы еще ничего не знали. А потом меня перехватил другой.

Каким-то летом мы неожиданно столкнулись на городском празднике. Родители были на даче, и я увела его к себе. Мы спали на двухэтажной кровати: я наверху, он внизу. Было хорошо. Утром я влезла к нему под одеяло и с готовностью распахнула колени. Он неожиданно вскочил и оделся. Снова стояли у окна, уже при свете дня. Не знаю, откуда в его руке взялся сложенный пополам бумажный рубль, но он щелкнул им меня по носу. И ушел. Скоро я увидела его во сне. Как потом оказалось, наутро его забрали в армию.

Через два года он вернулся. Мы гуляли по городу. Зашли в подъезд с немодерируемой лестницей и поднялись на самый верх. За стеклянной стеной гулял осенний ветер. Из окна музыкального училища неслись звуки саксофона, не по-ученически заунывного и пронзительного. Он взял меня стоя, легко и безжалостно, не снимая пальто. Мы летели над городом, над ветром, над саксофоном, над временем, все так же молча. Говорить было не о чем. Мы были как-то неописуемо смертны в этот момент. Вся тщета, вся бессмысленность земная наполняла нас без отчаяния в кои-то веки. И нам это понравилось.

Потом он приходил еще. Мы мерзли на скамейке, сбежав из кинотеатра, и, держа меня за руку, он шептал: «Я хочу тебя» — а я хотела молчания. Однажды он увез меня на окраину, в частный дом. Была уже какая-то другая осень, а может, весна, и шел дождь. В доме было темно и пыльно. Когда мы рухнули на кровать, под матрасом зашуршали старые газеты, а в соседней комнате застонала старуха. Было очень страшно. Было так страшно, что, когда в институте к нам на лекцию пришел какой-то миссионер с переводчицей и после проповеди предложил отпустить грехи желающим, я осталась. Переводчица спросила, как меня зовут и в каком грехе я хочу раскаяться. Я назвала имя и заплакала. Молчание забило мне глотку. Миссионер взял меня за руки, и какое-то время мы просто плакали, глядя друг другу в глаза. Переводчица сказала: «Ступай, Анна, и больше не греши».

Но я согрешила. Каким-то летом — он уже был женат — мы приехали к нему домой. Он жил в бараке, где не было ванной, а только туалет. Он дал мне банку воды, и над унитазом я смывала с себя липкие следы его молчаливой любви. Это была наша последняя встреча. Жена должна была вернуться, и он торопился проводить меня. По дороге я спросила, любил ли он меня когда-нибудь. Он сказал: «С тобой было что-то, чего не было ни до, ни после». Это был единственный ответ, равносильный молчанию.

* * *

Вчера Йоши играл на какой-то корпоративной вечеринке. Договорились встретиться в центре после концерта и вместе поехать домой. Весь вечер просидела с подругой в «Гоголе». Скромно выпили, поговорили про всякую чушь, дошли вместе до метро, расстались, а он так и не позвонил. Спускаюсь в метро и на платформе замечаю издалека знакомый силуэт. Йоши в компании девы по имени Лиза. Вот это встреча! Лиза маленького роста, бледная и сутулая. Она — студентка и по совместительству драгдилер. Лиза может достать что угодно. Мой мужчина очень дорожит ее дружбой. Я не ревнива, но иногда мне хочется ее чем-нибудь ударить.

Йоши здорово пьян, как обычно и бывает после банкетов.

— Ты домой? А почему Рыжая не поехала к нам ночевать?

— Ты ее звал?.. Я не звала.

— Надо будет как-нибудь позвать. Каков мой рейтинг в ее глазах?

— Стремится к нулю.

— Врешь. Он не может стремиться к нулю, потому что он уже и так являет собой отрицательную величину и падает все ниже. Это крайняя степень заинтересованности. А мы вот с Лизой думаем, не поехать ли нам в Тушино отведать вкусных наркотиков. Ты ведь сейчас приедешь домой и ляжешь спать?

— Лягу.

— Ну а я поеду поторчу.

— А тебе не кажется, что мы встретились здесь не просто так?

— Послушай, если бы мы встретились в Черемушках, тут уже не отвертишься. Но встретиться на Тверской — обычное дело.

— А если я скажу тебе, что я в чулках?.. и другого белья на мне нет?..

— Ты считаешь это достаточным основанием для того, чтобы я поехал с тобой?

— Многие бы посчитали это достаточным основанием для того, чтобы поехать со мной.

— Это правда. Но я поеду в Тушино.

Кожей спины я чувствую триумф Лизы, на которую стараюсь не обращать внимания. Я прощаюсь с Йоши, и тут он, внезапно о чем-то вспомнив, расстегивает гитарный кофр:

— Дорогая, возьми вот это. Я украл для тебя на банкете. Дома скушаешь.

Он протягивает мне сигаретную пачку, в которую засунуто мятое пирожное, и пакетик из-под компакт-диска, набитый кусками сырного ассорти.

* * *

Мне приходилось видеть во сне массу странных, смешных, нелепых и пугающих вещей: милиционеров верхом на верблюдах; церкви без куполов и крыш, в которых продавали парики; крошечных синих свиней и бегемотов, которых мой отец убивал электрическим током; балерин, катающихся в тазиках со снеговой горы; бывала я и в загробном мире, и в пещерах, оборудованных киноэкранами. Подобная чушь давно не снится мне, ума не приложу, зачем все это помнить. Но если уж выбирать самое-самое… наверное, это сны, в которых я была одержима Дьяволом.

О, как мне мил этот образ, Денница, Моргенштерн, Утренняя Звезда! «Враг рода человеческого»? Да что может быть человечнее, чем употребить во зло свободу воли! Мои девичьи грезы:

…и тогда мы ищем во мгле небес

его полный печали взгляд,

устремленный из непостижимых мест,

где он вниз головой распят…

Разумеется, не более чем образ. Я не верю в Дьявола, как не верю в Чебурашку и Супермена. Мы давно живем в мире, где каждый волен придумать себе собственного Бога, отвергнуть все мировые религии не потому, что не согласен, а потому, что ничего не знает и знать не хочет о Будде или Иисусе. Где каждый ежедневно выдумывает себе собственные заповеди. Где, читая какого-нибудь Берроуза или Буковски, никто не задумывается о том, что книга аморальна, а лишь о том, увлекает ли, возбуждает ли, хорош ли язык, которым она написана.

Но во сне, в мирах, отпечатанных на обороте век, встреча лицом к лицу с тем, во что не веришь, — обычное дело. Мне снился миг одержимости. Панический ужас в момент, когда, прогуливаясь в обычный день по знакомой улице, вдруг делаешь роковой вдох — и понимаешь, что в тебя проникло что-то незримое, смертельно опасное, мгновенно овладевающее твоей волей, твоим телом, твоей речью. И при этом остаешься в сознании, но не принадлежишь себе. Меня стало швырять из стороны в сторону по улице, я налетала на прохожих, мое лицо кривилось в жутких гримасах, и я ничего не могла с собой поделать. Я кричала птичьим криком на незнакомом мне языке и чувствовала, как в моих глазах гаснет последнее, что оставалось от меня. А потом я взлетела. Невысоко, метра на полтора, с места, с какого-то уродливого подскока. И снова опустилась на землю, и снова взлетела. И я знала, то, что во мне, — это был Дьявол, это был он, точно он.

Был еще один сон, тоже жуткий, на ту же тему, но какой-то более киношный, что ли. Как будто я работаю… официанткой на Каннском фестивале. Вокруг — блестящее общество, киноартисты, вся мишура. И меня просят спуститься в подвальное помещение, якобы за какой-то производственной необходимостью. Я попадаю в небольшую комнату вроде гримерки, где кроме меня народу человек шесть. Мужчина в смокинге запирает дверь на ключ и протягивает мне баночку с пилюлями, которые я должна принять. Все остальные окружают меня, и я понимаю, что придется повиноваться. Принимаю пилюли и робко спрашиваю, что это было. Мне говорят, семена Дьявола. Теперь ты зачнешь и родишь сына Дьявола — одного сына из многих. Но не матерью ты будешь ему, а отцом, потому что Дьявол — женщина. (Логика сновидений укладывается в голове примерно так же, как неевклидова геометрия). Семена уже в тебе, они уже прорастают.

Я поднялась наверх, в гущу празднества, наполненная Злом до самых краев. Но у меня в запасе еще было какое-то время, чтобы попытаться исправить непоправимое. Я отправилась в монастырь, где недавно приняла постриг моя подруга. Путь был долгим, и, когда я рассказала монахиням о семенах, они лишь покачали головой: боимся, что поздно… слишком поздно…

Из монастыря я вышла на побережье, все тот же Лазурный берег. Опустошение и отчаяние владели мной. Я брела вдоль кромки ночного моря и вдруг заметила огонь. Невдалеке горел костерок. У самой воды стояла микрофонная стойка. Провода уходили в море. У микрофона я увидела женщину в лиловом платье, с копной вьющихся волос. Заметив меня, женщина склонилась к микрофону и запела без слов, низким, невыразимо прекрасным голосом, глядя мне в глаза, через глаза, в самую душу, своими белыми-белыми глазами. Это была Мать моего ребенка.

Черный пес

— Так когда, говоришь, ты его первый раз увидела?.. — Галина Степановна вынула синий пластмассовый гребень из жидких седых волос.

— Первый раз я его не увидела, а услышала. Меня после кесарева когда в палату везли, и звук такой рядом с каталкой, как будто когтями по полу стучат. У мамы раньше была собака, Альма, овчарка, умница такая, умерла уже. Так вот, она по линолеуму всегда так когтями цокала, я этот звук хорошо помню… В общем, я после наркоза еще не отошла, глаза толком открыть не могу, и вот цокает рядом с каталкой. И в палату за мной. Потом тихо вроде. Я уснуть пытаюсь, меня тошнит после наркоза, пить охота, пить не дают, засыпаю, в общем. А в изголовье как будто собака дышит вот так… — Лена вывалила язык и часто задышала. — Утром пришла в себя, нет никого, конечно. Девчонок спросила на всякий случай, собака тут ходит, что ли, прямо в отделении? Нет, говорят, приснилось…

— А его вообще хоть раз кто-нибудь видел, кроме тебя? — Старуха вычистила гребень, скатала выпавшие волосы в шарик и теперь вертела его в руках.

Лена вздохнула:

— Ой, Галь, то-то и оно. Никто не видит, никто не слышит. Это вот в роддоме один раз было, что он ко мне одной приходил. А так все время около Соньки крутится. И она на него ноль эмоций. Ну ребенок бы испугался там, заплакал, если бы видел, да?.. или наоборот, если собачка понравилась. А ей на него вообще чихать. Мы с ней, помню, гулять пойдем, я выхожу из подъезда с коляской, сидит родной на крылечке, как будто ждал.

— Большой?

— Он-то?.. Большой, да. Ну вот такой примерно. Черный весь, беспородный такой, фигурой на дога похож маленько. А глаза желтые, как янтарь. Прогонять начинаю — он рычит. Ну на крыльце ладно, но дома… Страшно до ужаса. Я прям чуть не описалась, когда увидела, как Сонечка спит, а он рядом и смотрит на нее, смотрит, не отрываясь. Потом на меня… Как думаешь, ничего, если я щас покурю в окошко?

— Да кури, какая кому разница. И что, думаешь, он за Соней приходит?

— Конечно, за ней. Пока ее не было, пса тоже не было. Родилась Сонька — и стал захаживать. А я же не знаю, видит она или нет. Ее ж не спросишь, маленькая совсем. И так вот мне, Галь, жутко было, я прямо с ума сходила, не знала, куда ее спрятать. От него же не закроешь комнату там… бесполезно. Я тогда стала думать. Повыше бы куда-нибудь ее, ну люльку какую-нибудь приладить, чтобы все время под потолком, а за веревочку потянешь — она опускается. Потом думаю: не годится, он перегрызет веревку, если ему надо будет, тут моя Сонечка и навернется с потолка. А у меня в кладовке на полках банки стоят пустые, мама мне все: не выбрасывай, не выбрасывай. Вот я решила, на верхнюю полочку дочечку уберу, пес туда не допрыгнет. А полезет на полку, банки посыплются, я сразу услышу. Ну вот, взяла такой тазик овальный, с ручками, одеялко постелила и наверх ее поставила. Ну то есть это я сейчас понимаю, что дурость это все. Можно было везде ее просто с собой носить, не оставлять одну, и незачем было ее в кладовке прятать. А тогда мне так страшно было. Я даже не думала, что она там проснется, завозится, выпадет из тазика. Ужас, Галь. Я прямо думаю, может, правильно меня мама сюда определила… И вот он придет… Я потом уже с ним разговаривала. Кормить его пробовала, объяснять все по-человечески. А он не ест. Дышит только, рычит иногда.

— А сюда он не приходил?

— Сюда — нет. И вот я не знаю, может, пока я здесь, он там около Сонечки… Но мама-то его не видит никогда.

— Лен. Слушай сюда, Лен. Этот черный пес — он не за дочкой твоей ходит. Он за тобой.

В тишине, наступившей в палате, отчетливо стало слышно, как звонко и мерно капает вода из крана.

— А почему его раньше не было?.. До Сони?

— А потому что, пока баба не родит, она как целое яблоко. А когда родит первого, в ней пустота образуется, как червоточина. И эту пустоту заполняет смерть. Входит в нее и там, внутри, существует. Думаешь, почему после родов сразу стареть начинают, полнеть там. Ты ее в себе носишь, а пес ее чует. Вот и все. Твой он. Так что за нее не бойся. Спи ложись. Мать к тебе завтра придет?

— Придет. И Сонечку приведет. После обхода сразу обещала. Спокойной ночи.

* * *

Дело было году этак в девяносто шестом — девяносто седьмом. Один мой приятель работал ночным сторожем в детском саду. Сад был непростой: кроме собственно сада, там было три класса начальной школы, и все это на какой-то немецкой теме. С уклоном, короче, и жутко навороченный. Сад располагался вблизи небезызвестного в Новосибирске андеграундного клуба «888». Сам ночной сторож Леша частенько, отправляясь из клуба на работу, прихватывал с собой друзей, чтобы они его развлекали. Друзья старались: устраивали в холле гонки на огромных кожаных креслах, например. Короче, место было популярное в узком кругу ограниченных людей.

Так вот, Леша пригласил меня в гости, но я не догадывалась, что буду там одна. А он решил за мной приударить и устроил романтическую встречу. Человеком он был непьющим, зато практически непрерывно курящим. Траву. Так что в роли традиционной бутылки шампанского выступали несколько здоровых косяков. Лично я не фанат этого дела. Могу, конечно, под настроение, но не фанат. А тут отказываться не могу: во-первых, объективной причины не курить я не вижу, во-вторых, нелюбезно, в-третьих, надо время потянуть сколько возможно, а потом сказать, что на метро опаздываю, и свалить, а то начнутся сексуальные домогательства. И вот, я беседую изо всех сил, ну и курим тоже. И укурились мы прямо-таки до космического состояния. Смотрю я на этого Лешу глазами осовелыми и понять не в силах, кто это и где мы находимся. И тут Леша говорит: а пойдем ежика посмотрим.

Мы поднимаемся на второй этаж и попадаем в жилое помещение, где дети играют, спят и все такое… не знаю, как называется, по ходу, группа. Начинаем искать ежика. А его там нет. Я уже с сомнением спрашиваю парня, а был ли?.. Он говорит: точно был, щас найдем, он не мог далеко уйти (почему?). И тут видим, что дверь в туалет приоткрыта. Заходим, а там такая картина… Толчки такие детские, крохотные, наземные, чтобы дети с них не падали, наверное. И в одном из них ежик плавает. И не то чтобы тонет там, барахтается, терпит бедствие. Нет. Спокойно и с достоинством, высоко держа голову над поверхностью воды, плавает в унитазе еж.

Ну, первая мысль, если честно, была такая: надо ли мне подавать вид, что я вижу ежа?.. а что, если на самом деле его там нет?.. Но тут Леха как ни в чем не бывало говорит: «Он, наверное, попить полез и упал. Щас я его вытащу». Естественно, не тут-то было. Голыми руками ежа откуда-нибудь вытащить не сильно просто. Тогда мы решили найти толстые монтерские перчатки и вернуться за ежиком. Пошли искать, но были укуренными, как уже говорилось выше, и, пока спустились на первый этаж, забыли и про перчатки, и про ежика.

На следующее утро Леша сдал смену на все выходные сторожу, который понятия не имел о том, что кого-то надо в толчке вылавливать. А когда наступила его очередь дежурить, внезапно все вспомнил и помчался ежу на выручку. Тот плавал все так же, только в лице его сквозила обреченность, и запах был не очень. Леша ежика выловил. История закончилась хорошо.

А мне иногда приходит в голову, что, может, мы с Лехой и не единственные на планете, кому приходилось видеть ежика в унитазе… но уж точно таких людей не много. Возможно, единицы.

* * *

Я прекрасно помню все запахи того лета.

Это была странная квартира: люди, оставившие ее, не взяли с собой ничего из вещей. Их зубные щетки все так же стояли в стакане, обувь пылилась возле двери, на веревке висело давно высохшее белье, на диванчике в детской терпеливо ждала раскрытая книга сказок. Умерли, испарились, вознеслись? Я так никогда и не узнала. Но я помню, как припахивал сыростью и канализацией длинный темный коридор, и помню запах стеклоочистителя «Секунда», когда я приводила квартиру в порядок. Одна из множества квартир для встреч с любимым. Отпуск его жены был для нас медовым месяцем, и так, как этот мед, не пахнет ни один другой. Мы наглухо закрыли шторы, включили красный свет и погрузились в любовь. Много дней и ночей мы резвились, как дельфины, в соленом море любви; мы заплывали так далеко, что, не в силах вернуться, засыпали, покачиваясь на волнах. Нам снились одни и те же сны. Мы потеряли счет времени. Иногда мы выходили в магазин, то щурясь от солнца, как кроты, то удивленно глядя в звездное небо. Ах, как пахли после дождя мокрые тополя, так терпко и тоскливо, что ныло где-то в груди. Я помню, как на последние деньги мы купили сигарет поштучно и мятную жвачку Love is… Нам было нечего есть, и запах мятной жвачки не мог освежить нашего голодного волчьего дыхания.

В холодильнике хозяев осталось полбанки протухшего пальмового масла, а в буфете нашлась мука. Знаете, чем пахнет протухшее пальмовое масло? Оно пахнет немного смородиной, немного кошками. Я больше нигде не встречала этот запах, но, когда мы жарили лепешки, он казался мне волшебным.

Когда у Йоши появились деньги, он принес полный пакет с едой, принес большую бутылку вина, и ароматы снеди сводили меня с ума. Лежа в постели, чуть живая от голода и любви, я вгрызалась в хрустящую булку, не замечая острых крошек, сыпавшихся на простыню. Он целовал мне ноги и обещал, что я больше никогда не буду голодать, и это было первое из невыполненных обещаний.

Но время вышло, и внезапно Йоши уехал, сказав напоследок: не плачь, нам больше не будет грустно, потому что я решил навеки быть с тобой и сделать тебя счастливой. Я ждала его долго, ложась спать в его рубашке и завязав глаза его платком, вынюхивая его запах изо всех предметов, которых он касался. Я ждала так долго и безутешно, что иногда мне казалось: я превращаюсь в луксорское изваяние, присыпанное песком бесчисленных веков. Но я устала ждать, не дождавшись, замкнула квартиру на ключ и возвратилась к себе домой. Он позвонил в тот же день, сказав, что вернулся, но не нашел своей прекрасной скво. Я выскочила из дому и помчалась через весь город. Когда я вышла из такси, он стоял на другой стороне дороги и ждал меня. За полчаса ожидания он успел из горлышка выпить бутылку вина, опьянеть, а потом протрезветь от страха, что я приеду слишком поздно, когда его сердце уже разорвется. Увидев меня, он упал на колени, потому что не мог стоять, и пополз мне навстречу. Я перешла дорогу, не глядя по сторонам, упала на колени и тоже поползла. Мы сцепились руками, ногами, языками и шеями в пыльный рыдающий клубок и катались по автобусной остановке в последний день этого безумного лета, смешивая слезы, крупные, как виноград.

Наутро квартира больше не была нашей, мы сдали ключи и шли куда глаза глядят, бесконечно. Вдруг оказалось, что ветер полон желтых листьев. Запахло осенью. Точь-в-точь как сейчас.

Большая Медведица

Майор Урса лежит на спине, раскинув руки, и смотрит в чернильное небо. Ее фуражка и кобура валяются рядом. Ее пепельные волосы смешались с травой и кузнечиками. Она лежит бесконечно долго, но ей ни капельки не холодно. Небеса кружатся над нею, как в планетарии. Майор Урса пьяна и одинока. Она смотрит на семь своих далеких звезд.

Дубге, отец. Ты почти не говорил со мной. Я не помню твоего голоса, но помню твою улыбку, добрую, златозубую, последнюю. Тогда, двадцать пять лет назад, я не видела, как взорвался твой бензовоз, зато много раз видела это потом. Во сне, всегда одном и том же, беззвучном и ярком, как вспышка сверхновой на другом конце Вселенной. Лопающаяся обшивка цистерны и мгновенно разматывающийся клубок огня.

Мерак, мать. Пламя, в котором сгорела ты, было медленным и бесцветным. Это было пламя алкоголя, пожиравшее тебя изнутри долгие годы. Оно доело тебя прямо на улице, между домом и автобусной остановкой, и твоя пустая оболочка мешком осела на асфальт, выпустив из рук пакет с кладбищенскими гвоздиками. Я знаю, не бывает двух одинаковых смертей, но это было для меня как трейлер неснятого фильма о моем будущем.

Фекда, сестра. Знаю, я придумала тебя. В моих детских фантазиях мы были разлученными близнецами, живущими по разные стороны зеркала. Я боялась, что взрослые услышат, как я разговариваю с тобой, и потому изобрела язык незаметных жестов. Мы улыбались и плакали, глядя друг на друга, мы раздевались и разглядывали друг друга, и всего, и всегда у нас было поровну. До поры, когда в твоих волосах я впервые заметила седину — и отказалась верить в то, что старею вместе с тобой. И мы видимся так же часто, но твое лицо давно стало мне чужим — печальным, безучастным.

Мегрец, брат. Надеюсь, однажды я узнаю, что в действительности произошло в тот день, когда тебя не стало. Может быть, в четырнадцать лет ты был мудрее, чем я в тридцать семь. А может быть, просто поскользнулся на подоконнике раскрытого окна. Ты упал на перила крыльца, и твое смуглое тонкое тело разломилось пополам, как шоколадный батончик. Когда я возвратилась из института, оно все еще было там, завернутое в две отдельные простыни.

Мицар, возлюбленный. Мой первый мужчина, летейские воды поглотили твой образ почти полностью. Сегодня я помню лишь твои ярко-рыжие волосы и перламутровый рот. Но отголоски желания, как круги от брошенного камня, до сих пор достигают моих берегов.

Алиот, сын. Или дочь, все равно. Все равно, потому что не было, нет и не будет. Объясните мне разницу между умершим и нерожденным.

Бенетнаш, господин моего сердца. Я так хотела умереть у тебя на руках, что пропустила момент, когда твои руки перестали держать меня. Ты — последняя моя потеря, потому что отныне — я решила — я не буду больше терять.

Майор Урса смотрит на далекие светила и видит огромный сияющий семизвездный ковш, до краев полный ее горькими слезами, всеми слезами ее жизни. Она лежит не шевелясь, но на самом деле она в пути. Это единственный путь без потерь; молниеносно и вечно она будет кружить по бескрайнему чернильному небу. Хотя для нас, оставшихся на земле, где рядом с железной дорогой лежит мертвая женщина с табельным пистолетом в руке, это движение будет медленным, неуловимым. Не так уж и часто мы вглядываемся в темноту ночных небес, где горят семь звезд Ursa Major, Большой Медведицы.

* * *

Если бы меня попросили изобразить на рисунке всю прожитую мною жизнь, я нарисовала бы кучу надкусанных конфет без фантиков. Я искала ту, с моей любимой начинкой. Искала так, как делаю все, за что ни возьмусь: быстро, жадно и бестолково. И вот, остановившись, я думаю: а существует ли такая конфета, или я просто терпеть не могу сладкое?..

Было много: любовников, баров, книг, пьянок, похмелья, переездов, концертов, друзей, мест работы, чувства вины, страстей, просчетов, жирных точек, ошибок, ожидания, слез, больниц, красоты, страха, истерик. Было мало: заботы, подарков, невинных радостей, благодарности, смысла. Мне случалось лично разговаривать с Богом, торговать собой за гроши, прыгнуть с балкона в перчатках, шапочке и застегнутом на все пуговицы пальто, помочиться из окна пятого этажа, похоронить лучшего друга, пережить глубочайшее унижение с опозданием в три года и отомстить в тот же день. А теперь у меня такое чувство, что за всей этой каруселью я пропустила что-то очень важное. Теперь я сижу весь день на диване, в розовой пижаме в цветочек, неумытая и непричесанная, сижу и думаю думу. Но мыслей как таковых нет, а есть бесконечная вереница воспоминаний о каких-то историях, одна нелепее другой. И ничего не остается, как только рассказывать.

Однажды (думается, мне было лет двадцать) я зашла в бар на стадионе. У меня были деньги на чашку кофе и шоколадный батончик (без батончика не наливали кофе, а без кофе не давали пепельницу). Я была в своей лучшей одежде: вышитых джинсах от первого брака и заправленном в них растянутом свитере. Ко мне подсел нестрашный молодой мужчина в лисьей ушанке и с ключами от автомобиля. Он купил две бутылки болгарского вина и назвал свое имя. Больше он не сказал ничего. Мы просидели весь вечер молча. Он хотел споить меня. Смотрел, как я пью, а вино из своего бокала выливал под стол, прямо на пол. Потом я поехала с ним. У него дома была большая кровать, видеодвойка и коробка с кассетами. Там не было ни одной книги. Ни одной, даже журнала. Утром он сказал еще вот что: «Люблю хорошо провести время с девчонкой». Думаете, я знаю, зачем с ним поехала?.. Черта лысого. Никогда не знала. Объяснение можно найти чему угодно, но в массе случаев оно мне не требуется. Я живу в стране незаданных вопросов. Как кот или там, не знаю, кролик. Практически все, что я о себе узнаю, — из чужих уст.

Так вот, то, что со стороны кажется какой-то патологической активностью, на самом деле имеет совершенно иную природу. Все эти фантасмагории, из которых состоит моя жизнь, — лишь результат того, что я почти никогда ни от чего не отказываюсь. Беру все, что само плывет навстречу, без разбору. Дайте мне в руки что угодно, билет на поезд, обручальное кольцо, член, гранату с выдернутой чекой. Обещаю сказать спасибо и использовать по назначению.

* * *

Не позволяй мне увлечь тебя перепиской. Даже если ты не напишешь в ответ ни строчки. Просто не позволяй себе открывать мои письма. Знаешь, что сделают с тобой мои слова?.. Они будут жечь тебя. Ты будешь перечитывать их снова и снова, и каждый раз они будут тебя жечь. Представь, сегодня мне приснилось, что во мне завелись голубые гусеницы, тонкие, изгибистые, рогатые. Мой дом был во влажном саду, где каждый лист горячо дышал под солнцем. Четыре квадратных таблетки на ночь, и одеяло ласкает, как живое. Не позволяй мне. Однажды в письме я пришлю тебе бомбу, которая разорвет твое сердце и забьет осколками мозг. Между строк, между слов, между букв — мои письма наполнены двадцать пятыми кадрами; сегодня мне снились туманные низины, и огромные светляки с глазами, как вишни, и пронзительные цикады, обступающие муслиновый полог со всех сторон. А самое главное, не позволяй мне давать тебе имена. Как только я назову тебя именем, которым никто никогда тебя не звал, от тебя отделится тонкая, невидимая оболочка и сделает шаг мне навстречу. Она заживет своей жизнью, жизнью, которую я вдохну в нее, и будет жить на моих страницах, и я буду ею владеть. Я поведу ее тайными тропами туда, где дрожат полураскрытые винные цветы, я наполню ее вены гранатовым соком, а ты будешь изнывать от жажды над моими письмами, читая их снова и снова. Знаешь, что там, в моих письмах, в прозрачных конвертах, там спороносная язва и голубые гусеницы, которые станут сладко грызть тебя изнутри. И сейчас, в самый миг, когда эти слова проступают на сетчатке твоих глаз, ты молчишь и почти не дышишь, потому что ты опоздал. Ты уже мне позволил. Видишь, как летит на пол керосиновая лампа, как в лопнувшем стекле пляшет живой огонь. Здесь и сейчас, на огненном поле, мы станем жалить друг друга вновь обретенной любовью, как обезумевшие скорпионы. Настоящая она или нет — ты не узнаешь; тебе не попробовать ее на зуб, не уложить под ультрафиолет, не разглядеть водяные знаки. Здесь и сейчас зеркала текут амальгамой, меняя местами меня, тебя и наши отражения, и повсюду раскинуты беспроводные сети, разбросаны битые байты, и я маню тебя раздвоенным языком Си плюс плюс все, что угодно. Протяни мне мизинец в знак примирения с потерей реальности, и я окуну его в теплый мед; ты увидишь, как чудесно засыпать обманутым, когда мои слова звучат в голове смеющимся эхом.

Святой Себастьян

Первый раз я его увидела в клубе «888», показала на него пальцем и спросила не помню у кого: кто это? Мне ответили с благоговением: это Ш., у него такой интеллект. Так и сказали. Ха-ха, теперь я припоминаю, что спросила я все же у мужчины, потому что интеллект в Ш. был не главное. А главное было то, что он отъявленный покоритель женских сердец. Но тогда я как-то об этом сама не догадалась. Красив он был божественно, как один немецкий киноактер. Почти всегда молчал и улыбался. А улыбка такая немножко высокомерная, ироничная и очень загадочная. Однажды пили на улице в честь чьего-то дня рождения, компания дивная, все сплошь звезды андеграунда, а мимо шел Ш. Предложили присоединиться, не побрезговал. Был в белом льняном костюме, как мне потом объяснили, за тысячу долларов, а у нас разливное пиво из канистры, пластиковые стаканы и вобла. Я не одна, глупо шучу, Ш. молчит и улыбается вот этак горько и загадочно, сразу видно, что умен, и страдал, и тонок чрезвычайно. Ах, черт возьми.

Мельком, вскользь, у случайных знакомых пытаюсь о нем что-нибудь узнать. Вроде разведен, вроде жил в Америке, вроде сидел в тюрьме, вроде играл на бирже, вроде был богат, вроде кризис его разорил, вроде покер, вроде героин, но как-то все неточно, все размыто и неясно. Люблю, когда вот так.

Потом была осень, сумасшедшая какая-то вечеринка у К., когда они еще были вместе, и тот знаменитый дом на берегу Оби, трехэтажный, где один сплошной дизайн и все для сумасшедших вечеринок. Народу человек сорок, все пьяны, на мне такие коротенькие шортики, и одна здоровая лесбиянка в порыве страсти валит меня на кучу угля, все ноги в синяках, мотоциклы ревут — кто-то еще подъехал, а потом начинаются дурацкие клубные конкурсы. И вот мне дают куриное яйцо с предложением засунуть его мужчине в одну штанину, а вынуть из другой, я сажусь перед мужчиной на корточки, поднимаю голову и вижу Ш., и на лице его такая улыбка, что сразу понятно, его втянули против воли, просто друзья, вино, упираться глупо, но он будет выглядеть достойно, даже когда полузнакомка катает у него в брюках сырые яйца. И что вы думаете. Мы выиграли этот конкурс. И нам достался приз в виде пачки сигарет «Труссарди». А наутро я выхожу из гостевой спальни и вижу, что Ш. сидит у телевизора, держа на коленях Машу, а она гладит его руки.

Потом Ш. долго живет с Машей, я однажды даже бываю у них в гостях. Трескаются на пару героином почем зря, читают книги, обедают у родителей. Производят впечатление падших совершенно, но все равно есть в них обоих что-то… красивые очень, декаданс такой. Потом они расстаются, и он завязывает. Работает в галерее у К., в баре, в мой день рождения наливает мне бесплатно и отгоняет от меня назойливых ухажеров со словами «это моя девушка». И если честно, я млею. Есть такие люди, они на всех своих женщинах (мужчинах) как будто знак качества ставят. И об этих партнерах-партнершах говорят потом: он(а) спал(а) с… Вот он из таких, да. А потом он куда-то исчезает.

Появился в галерее внезапно, через несколько месяцев. Я скучала одна на скамеечке, вечер был из рук вон: никого знакомых, выпить не с кем, программа дурацкая. И тут на скамеечку напротив садится Ш., без умысла, то ли ждет кого, то ли тоже просто скучает. Немного помятый, немного небритый, немного несчастный, но все равно роскошный. И я как-то для себя самой неожиданно наклоняюсь вперед и говорю ему: хочешь ко мне?.. И чувствую, что не откажет.

Не отказал. Пришли ко мне, беседовали за столом часа три, выпили море пива. Просто ложиться в постель в первый же вечер было не в его правилах, и он думал, что, как только мы перестанем пить, ему придется уйти. Но мне-то было чихать на все правила, и я думала, что, если в этот раз отпущу его, другого шанса у меня не будет. Поэтому, как только мы перестали пить, я подошла к нему сзади и обняла. Давно забытая вспышка поднялась откуда-то из-под ребер сначала в горло, потом подкатила к глазам, и мир на секунду обуглился.

Мне кажется, то, что чувствовали женщины с ним наедине, — не то чтобы любовь или влечение. Какое-то концентрированное одиночество, такое насыщенное, полнозвучное и тоскливое, что выносить его невозможно. И вот только он один может знать, как тоскует женщина, и это как раз то, о чем он всегда так загадочно молчит; и это как раз то, что заставляет его так улыбаться женщине. И краткое избавление от этого смертельного одиночества — только в его руках. Мне даже думается, он никогда не делал первого шага сам.

Его тело меня страшно разочаровало, в одежде он выглядел гораздо лучше. Если не смотреть на его лицо, можно было подумать, что передо мной глубокий старик. Отвратительная синяя татуировка в виде колючей проволоки на плече. Слишком долгая жизнь, слишком яркая и порочная. Его живот выглядел так, словно из него вынули все внутренности. Он был болен и почти ничего не ел, кроме лекарств и алкоголя. Я любила его целовать в эту бледную горячую впадину, которой обрывалась крепкая грудная клетка, мощный каркас, обтянутый вялой пергаментной кожей. Говорила: у тебя живот, как у святого Себастьяна. Смеялся. Читал много стихов на память. И еще эта манера говорить на вдохе, очень странная.

Однажды сказал: ты в постели как кошка. Уточнила: ты был в постели с кошкой?.. Смеялись. Смеялись. Одиночество ждало за порогом спальни и никуда не уходило.

Ш. снова стал работать в галерее. Думаю, не из-за денег, а просто в свое удовольствие: выпивал, беседовал с подвыпившими гостями, поигрывал ножом, улыбался девушкам. Я приходила каждый день в шесть и оставалась до закрытия. Сидела в баре, напивалась, смотрела на его руки. Руки были чудо как хороши, пожалуй, даже слишком. Иногда хватала его руку через стойку и прижимала к губам. Видела в зеркало, как за моей спиной люди обмениваются многозначительными ухмылками. Мне было все равно. Пару раз Ш. отказывался мне наливать, говорил — тебе хватит. Цветы принимал сухо: спасибо, я не заслуживаю. Ждала, ждала каждый вечер, но очень редко он шел со мной. Провожал, но не заходил. Или я провожала его до метро.

Как-то раз в баре он от скуки стравил меня с незнакомой женщиной, сказав, что она к нему пристает. Я обернулась в ярости, с трудом навела фокус, — женщина была красивой и очень печальной и смотрела на меня с жалостью. Нравится? — спросила я, кивнув в сторону Ш. Очень, ответила она. Такой вот был короткий разговор. Но только говорили мы так, как одни лишь пьяные, отчаявшиеся и влюбленные женщины могут говорить о том, за кого готовы друг друга убить. В кино такие сцены плохо получаются: этого не передать даже самым гениальным актрисам. Ш. стоял за стойкой и поигрывал ножом.

Он не любил меня. По его словам, вообще никого не любил.

В один из вечеров, прощаясь, сказал, что завтра в баре его не будет: ложится в больницу. Сказал: позвоню тебе, сообщу, куда мне можно принести апельсины. Не позвонил. Его номера не было ни у кого из моих знакомых, но я знала, где живут его родители. Помчалась к ним. Дверь открыла сестра, смотрела испуганно и удивленно: в больнице?! да что вы?! а ведь я была у них в пятницу, и все было хорошо!.. Я развернулась и пошла назад, не прощаясь. Это «у них» могло значить только одно: он был женат, а я ничего об этом не знала. Никогда не чувствовала себя так глупо. В баре была его помощница. Пожала плечами: да, у него есть жена, я думала, ты знаешь.

Я дико психовала, хотя понимала, что злиться не на кого, кроме себя. Больше я не приглашала его. Только однажды, в стельку пьяная, увязалась за ним до метро и по дороге сказала: хорошо, что я не встретила тебя лет десять назад, а то бы ты мне всю жизнь испоганил. Он смеялся и держал мою руку в своей невозможно красивой руке, не давая мне упасть в кислый мартовский снег. Он был далеко, слишком далеко от всех женщин этого мира. Его сердце было пустым и бездонным, и ни одной из нас его было не заполнить.

* * *

Вторые сутки похмелья — медленное возвращение из самого центра ада, из самого ануса этого конуса, в первый круг, в бледный лимб. Вчера еще — или позавчера — я была Светоносным, низвергнутым с девятых небес восхитительного опьянения во льды преисподней, лишенным красы и наказанным жутким уродством. А ныне — смотрите, мне даже приятно кружиться по этой орбите, где еще ломает и выкручивает, но голова уже ясная. Вторые сутки — это когда похмелье уже отпустило внутренние органы, продолжая вгрызаться в кости и сухожилия. Многие ли из нас спускались так глубоко, в бездну, кишащую черными гадами, смердящую серой?.. Ради чего? Ради возвращения.

После парочки таких путешествий обнаруживаешь у себя в голове небольшое такое отверстие, примерно в палец шириной, над правым виском. Через это отверстие начинают просачиваться голоса; ты не знаешь, кто нашептывает тебе все эти странные, замысловатые слова, и от этого немного страшно. Через это отверстие входят внутрь незнакомые краски и запахи, сквозняк приносит невидимые семена неземных растений, семена прорастают в твоей голове, расцветают, дают плоды. И его, это отверстие, никогда уже не заделать. Всегда будет слышно, и всегда будет страшно. К страху можно привыкнуть, со временем он превратится в привкус, легко искажающий обычные вещи. От него даже есть лекарство, но оно не помогает надолго. Нужно лечь очень близко к существу, которое любишь больше всего на свете, и тогда этот привкус уходит.

* * *

Моя подруга Света очень любила зверей. Но на зверей ей не везло, хотя они и отвечали ей взаимностью. Как только она заводила очередного домашнего любимца, немедленно выяснялось, что среди всех своих собратьев это самое пакостное и бестолковое существо. Конченую белочку, которая никому не давалась в руки, сменяли вонючие глухонемые попугайчики, кусачий прожорливый еж-лунатик, по концовке упавший с балкона, и так далее до бесконечности. Бриллиантом в этой коллекции, бесспорно, был кот Дыма. Дыма, метис по национальности, перманентно находился в состоянии сексуальной неудовлетворенности, и это вечно толкало его на страшные преступления и просто хулиганские выходки. Как отличить одно от другого? Да очень просто. Когда кот витиевато и бесстыдно мочится на одежду гостей с вешалки для шляп — это хулиганская выходка. А когда он насквозь портит 56 рукописных страниц готового к сдаче курсовика — это уже особо тяжкое. Однажды Дыма прицельно описал наручные часы хозяйки, бабушкин подарок. После просушки часы отнесли в мастерскую, но там только развели руками. По ночам Дыма жутко орал. Осатаневшая от недосыпа Светка надевала ему на голову по сезону носок или рукавицу, после чего злосчастный зверек некоторое время молча ходил по квартире задом, натыкаясь на предметы обстановки. Потом кот высвобождал лицо и возобновлял выступление. В еде он был чертовски избирателен. Супов не ел, зато любил винегрет и салаты с майонезом. Когда Света хотела хотя бы незначительно поднять Дымин рейтинг в глазах окружающих, она говорила о его несравненных мужских качествах так, словно ей довелось самой их оценить. Иногда она выпускала Дыму гулять. Дыма пропадал по нескольку дней, возвращался избитым, блохастым и отощавшим. Но однажды — о чудо! — чаша его злодеяний переполнилась. На улице он подцепил какую-то несмываемую инфекцию, и его пришлось усыпить.

Через несколько дней у Светы поселилась трекнутая собачка Тетя. Тетя так полюбила свою хозяйку, что в ее отсутствие не находила себе места. Она доставала из всех шкафов Светкины вещи, стаскивала их в гостиную и сооружала из них гигантскую кучу. Поверх кучи Тетя помещала размотанный рулон туалетной бумаги, ложилась в это гнездо, зажав в зубах добытую в мусорном ведре использованную прокладку, а потом скулила и выла, пока соседи не начинали колотить в стену. Собачку пришлось отправить в деревню к знакомым фермерам, и на некоторое время воцарился покой.

Потом кто-то из друзей, зная, что Светке без зверюшек не жизнь, подарил ей кролика. Вот кролик — это была отдельная песня. Дело в том, что к тому времени Светка съехала от матери, и мы с ней и еще одной девой сняли квартиру на троих. Квартира была роскошных габаритов, дешевая, но пустая. К тому же хозяйка оставила нам на попечение слепого белого кота. Кролик Яша жил в ванной, потому что иначе было нельзя. Яша был всеяден. Нет, не то чтобы он ел какие-то несвойственные кроликам вещи — не знаю там, карамельки или селедку. Яша ел все. Любую органику, как термит. Он обгладывал обувь, прогрызая в ней реальные дыры, он портил книги, поедал тетрапаки и однажды сожрал шитую бисером сумочку. Обмен веществ у Яши был хороший, и поэтому… ну короче. Дверь из ванной открывалась на себя, и все было хорошо, пока хозяйский кот не приловчился выпускать кролика. Не знаю, как подобное межвидовое общение точно называется, но кот испытывал к Яше постыдную страсть. Ночью, открыв дверь в ванную, он набрасывался на кролика, удовлетворял с ним свою похоть и оставлял Яшу на свободе. Отчасти, может, это было извинительно: кот-то был слепой. После секса Яшин аппетит удваивался. Он шел в туалет, опрокидывал мусорное ведерко, съедал все, что казалось съедобным, остальное разбрасывал и шел в кухню. В кухне проделывал то же самое с большим ведром. Зайти туда утром после Яшиного набега было подвигом. Как-то раз жуткая тварь пробралась в мою комнату, пока я была на ночной работе, и обгадила диван модели «книжка». Когда я вернулась, валясь с ног от усталости, мне пришлось битых полчаса выковыривать кроличий помет у дивана между булок. Наш приятель Антон, выслушивая рассказы о проделках кота и кролика, иногда задумчиво смотрел в бесстыжие Яшины глаза и говорил: «По глазам вижу — самка!»

Потом квартиру вместе со слепым кролофилом пришлось вернуть хозяйке, и Светка перебралась в отдельную однокомнатную. Однажды я пришла ее навестить. Погода была ненастная, лил жуткий дождь. Мы попивали чаек на кухне, когда я вдруг вспомнила про Яшу. «А где же твой кролик?» — «На балконе, — ответила Светка. — Кстати, пора его покормить». Она открыла форточку и не глядя метнула в нее половину черствого батона. «Влом на улицу выходить, холодно там. Мои знакомые фермеры говорят, что у них какая-то эпидемия. Все кролики вымерли, остались одни крольчихи. Хочу Яшку султаном в гарем определить». Дальше она пустилась фантазировать, как хорошо Якобу будет на ферме, как ему — ценному самцу-производителю — вденут в ухо серебряную серьгу, и прочая, и прочая дребедень. Я смотрела в окно, как кролик точит размокающий под дождем батон, и рассеянно кивала.

Через некоторое время Светка действительно отвезла Яшу на ферму. Когда она вернулась, на ее лице отражалась сложная гамма чувств. На мои вопросы о серебряной серьге и прочих преимуществах новой жизни Якоба Света ответила кратко: «Он оказался Якобиной». — «Я же говорил — самка!» — сказал Антон.

* * *

Он говорит, мы будем жить долго. Мы будем аккуратны и осторожны, поэтому мы будем жить долго. Мы будем молодыми запросто еще лет пятнадцать, а может, и все двадцать, а это много. Я буду красивой, как привыкла, так уж я устроена. Мы будем красивыми оба. Он говорит, мы поженимся, довольно скоро. Он говорит, что завтра починит кран. Говорит, этим же летом мы поедем на море. Мы будем переезжать из городка в городок с концертами, и он покажет мне самые прекрасные места в Крыму. Мне понравится там так, что я не захочу уезжать. Может, мы даже останемся там на зиму, ведь зимой там тепло. Станем гулять по бесконечному берегу моря и пить сладкий крымский портвейн. Там, в курортных местечках, люди любят музыку и платят за нее хорошие деньги. Говорит, однажды мы купим подержанный автомобиль. Он говорит, что будет любить меня вечно, и мы никогда не расстанемся, и с нами не случится ничего плохого. А когда мы все-таки постареем, мы уже будем мудрыми и спокойными. Наверное, мы сделаемся отшельниками где-нибудь в Горном Алтае. Нам прискучит шумная жизнь, и мы захотим скоротать остаток дней на природе. Мы станем аскетами, ясными разумом и могучими духом. И он ни за что не умрет первым, ведь мы так договорились. Он говорит, однажды он очень удачно продаст пластинку, и у меня появится много новых платьев. А еще, конечно, мы отправимся в Европу, но раньше в Канаду.

Я люблю, когда он так говорит. Пусть это будет трижды вранье. Мужчины должны врать женщинам о будущем. И может, иногда о прошлом. Но никогда о настоящем. Только такое вранье правильное. Такое вранье значит, что он о тебе заботится. Что в этот самый момент он хочет, чтобы так все и было. Ведь ни один мужчина не знает о будущем правды, и ни одна женщина не хочет ее знать.

Мужчина может сказать: дорогая, понимаешь, я же мартовский кот, я не смогу удержаться от измены, я не хочу тебя обманывать, решай сама, пусть только это не будет для тебя ударом. Женщина делает вид, что она благодарна ему за эту правду. Черта с два. Если этому будущему суждено стать настоящим и он попадется, подстеленная соломка удара не смягчит. Все, на что эта соломка сгодится, — отравить время между подстиланием и ударом. Хочешь что-то пообещать — пообещай самое лучшее. Скажи, что нашел в ней нечто, чего нет в других женщинах, и на этом твой поиск окончен. Женщины любят напоминать о невыполненных обещаниях, это так. Но они заранее прощают мужчин, когда слышат хорошее, правильное вранье.

Милый, пока я здесь, на дне узкого, темного и глубокого колодца моего ожидания, — пообещай мне, что угодно: хорошую погоду, волшебные сновидения. Я хочу видеть отсюда, как далеко в голубом небе летят и тают белые журавли, хризантемы и бабочки твоего вранья.

Женщина, которая уходила по частям

Сначала она высыпала свой бисерный смех в круглую жестяную баночку из-под кинопленки и выслала почтой DHL на деревню дедушке. Потом сгребла в охапку душистые разноцветные сны и подарила одному хорошему человеку прямо на улице. Затем пошла на вокзал, сняла ячейку в камере хранения и оставила в ней до лучших времен свое желание в хрустящем пакете, перевязанном ленточкой. Настроения, которых был полон шкаф, сложила в сундук, аккуратно пересыпав нафталином, и оставила себе только одно, самое серое, дорожное. Настал черед привычек: каждая из них была помещена в стеклянный флакон с притертой пробкой, флаконы выставлены в кофр, изнутри обитый бархатом, а кофр забыт в парикмахерской. Она съела свою улыбку за завтраком, посыпав корицей, между ложкой творога и сдобной булочкой. Нерожденные поцелуи раскрошила из окна голубям. Сохранила голос на Диск 3,5 (А:) и выбросила черный пластиковый квадрат со скошенным уголком, не церемонясь, в мусоропровод. Свое легкое яблочное дыхание выпустила в воздушный шар и долго-долго смотрела, как он тает в вечернем небе. Потом присела на дорожку, молча, сонно, равнодушно. Закрыла глаза, вспыхнула белым и исчезла.

Если у вас дома есть женщина, посмотрите, может, она не вся.

Здравствуй, девочка!

Я давно собиралась рассказать кому-нибудь эту историю, но все откладывала. Хотелось, чтобы мой рассказ был отточенным, восхитительным, совершенным. Чтобы у того, кто будет слушать, сердце обрывалось — так, как обрывалось у меня. Чтобы весь восторг и вся горечь. Иногда я даже делала попытки, но всегда по пьяни, пьяным собутыльникам, спотыкаясь о слова и сморкаясь в рукав. И меня не покидало ощущение, что эти попытки оскверняют мою волшебную историю. Но я попытаюсь еще раз.

Эта поездка. Она, конечно, должна была стать самой запоминающейся: ведь я летела во Францию. Я везла свое свободное девятнадцатилетнее сердце в Париж, город влюбленных. Я отчаянно хотела навеки влюбиться в какого-нибудь симпатичного синеглазого француза и остаться с ним на его родине. Жить в мансарде, кормить голубей, покупать жареные каштаны и платки от Hermes. Я собиралась стать счастливой. Но случилось так, что свое сердце я не довезла даже до Москвы, где должна была пересесть в другой самолет. Потому что в небе между Новосибирском и Москвой меня нашла любовь. Я увидела Его — и, ослепленная вспышкой, больше не приходила в сознание. Наверное, поэтому я совершенно не помню, о чем мы говорили три с половиной часа, сидя в соседних креслах.

Автобус полз по летному полю. Но как бы медленно он ни полз, все равно это было недостаточно медленно. Я стояла рядом с Ним и думала о том, что через четверть часа навсегда Его потеряю. Я забыла о Париже, голубях и каштанах. Меня душила любовь. Никогда не успеваю задушить ее первой. Я спросила номер Его телефона. Он серьезно посмотрел на меня абсолютно не синими глазами и назвал шесть цифр. Он сказал: «Не записывай. Если за две недели путешествия ты не забудешь этот номер, позвони мне, когда вернешься, и мы встретимся». С тех пор прошло четырнадцать лет, но этот номер я помню. Хотя Он давно не снимает там трубку.

Через две недели я позвонила Ему, и мы договорились встретиться. Я надела папин германский костюм в узкую полосочку. Он приехал за мной на шоколадных «жигулях» шестой модели и увез меня в мое счастливое лето девяносто второго.

Наша первая ночь была довольно дурацкой. Мы приехали в квартиру Его друга и открыли бутылку белого вермута. Я жутко волновалась, поэтому после половины бокала меня стошнило. Он сделал вид, что ничуть не удивлен, и вывел меня на балкон подышать свежим воздухом. А потом поцеловал. Мы занимались любовью всю ночь — под Шаде и Фрэнка Дюваля. Тогда все занимались любовью под Шаде и Фрэнка Дюваля. К утру у меня болело абсолютно все, но я боялась Ему в этом признаться.

Я вообще всего боялась. Боялась сказать что-нибудь не то, чем-нибудь огорчить или разозлить, боялась быть собой, боялась быть фальшивой, боялась засмеяться некстати или глупо пошутить. Особенно боялась, что, приехав, он не застанет меня дома (телефона у меня не было), и поэтому никуда не выходила, а если выходила, то оставляла записки. Он приезжал нечасто, раз или два в неделю. Каникулы проходили стороной: все дни я проводила на балконе, глядя с двенадцатого этажа, не появится ли во дворе шоколадная «шестерка». Я даже ела всухомятку там же, на балконе, изнывая от тоски, снедаемая страхами и подозрениями. Я не умела любить так, как умею сейчас, свободно, бесстрашно и с благодарностью.

Однажды Он приехал и как бы между прочим, вскользь, сказал, что нечаянно убил человека. Остановил автомобиль на светофоре и увидел, как проходивший мимо бомж плюнул ему на капот. Вышел из машины и ударил бомжа в челюсть. Тот упал и раскроил голову о бетонное ограждение. Я подумала сначала, что Он просто хочет произвести на меня впечатление. Но на следующий день прочла в местной газете, что на площади Маркса найден труп неизвестного мужчины с разбитой головой. Я жутко перепугалась и решила, что должна немедленно Ему об этом рассказать. Схватив газету, я выскочила из дому, чтобы немедленно поехать к Нему на работу. Но по дороге вспомнила, что не знаю, где Он работает. Вроде бы в какой-то клинике на Первомайке. Но в какой?.. Я поймала такси и храбро сказала: на Первомайку.

Таксист попался отзывчивый. Мы колесили по Первомайке битый час, останавливаясь у всех медицинских учреждений, и в конце концов нашли нужную клинику. Отдав водителю все свои деньги, я зашла в кабинет. Его там не было, но был Его друг, в чьей квартире меня стошнило вермутом. Кабинет был на первом этаже, окно с низким подоконником выходило в сад. Я тихонько села в уголке с газетой на изготовку. От волнения у меня сжимался желудок. Я ждала, что Он войдет в дверь, но Он вошел в окно. Он был удивлен — и рад мне. Над газетой Он посмеялся и засунул ее в ящик стола. Он ничего на свете не боялся. Он был мой герой.

Мы не говорили о любви. Никогда.

Как бы я ни хотела удержать в памяти каждую секунду, проведенную с ним, время неумолимо пожирает мои воспоминания целыми кусками. Вот те, что остались.

…Увидев с балкона Его автомобиль, я бегу навстречу по длинной и темной лестнице. И где-то в районе четвертого этажа сталкиваюсь с Ним, поднимающимся мне навстречу. В полной темноте я обнимаю Его.

— Здравствуй, девочка!

— Я думала, ты не приедешь.

— Ну что ты, я же обещал. Даже если у меня будет всего четверть часа, я обязательно к тебе приеду.

Четверть часа мы сидим в машине. Потом я иду домой. Я самая, самая счастливая краля на свете.

…Родители уехали на дачу. Я иду к подруге, живущей через два дома, у которой есть телефон. Звоню Ему, чтобы пригласить к себе. Он занят: смотрит любимый фильм «Жестокий романс». Он обещает приехать, когда досмотрит кино. Я настаиваю, чтобы Он приезжал скорее. Он молчит. Потом мы прощаемся. Я жду Его до часу ночи, сидя на подоконнике, но Он не приезжает. Я схожу с ума от тоски и тревоги, я выбегаю на улицу и ловлю машину: до вокзала? без денег? Меня подбирает автомобиль, в котором трое подозрительных мужчин. Мне все равно, я влюблена, я безумна, я хочу Его увидеть. Автомобиль останавливается неподалеку, в каком-то тихом дворике. Мужчины достают водку и начинают ее пить — все, включая водителя. Обо мне они, похоже, забыли. Я выскакиваю из машины и бегу в сторону шоссе. Ловлю машину: до вокзала? без денег?.. Наконец меня привозят к вокзалу. Я нахожу нужную улицу, нахожу дом, где живет Он. Три часа ночи. В Его окне не горит свет. Я пытаюсь влезть на дерево, но у меня не получается. Я ложусь на коврик у Его двери, свернувшись калачиком. Мне холодно. Мне одиноко. Мне конец. Я не могу здесь оставаться до утра. Я не хочу, чтобы меня увидели соседи или Его мать. Я ухожу. Ловлю машину: на Станиславский? без денег? Вокзальные таксисты хохочут мне в лицо. Один подходит сам. Он страшен, как смертный грех. Он похож на Кинг-Конга, обритого налысо, татуированного и покрытого буграми. Он хочет отвезти меня бесплатно. Мне все равно, я влюблена, я безумна, я хочу добраться до дома и просто повыть без свидетелей. Кинг-Конг привозит меня к себе домой, обещая сначала напоить чаем. Сопротивляться нет сил. Таксист раздевает меня до трусиков, наливает мне чай и долго рассказывает про тюрьму. Я умоляю его отпустить меня. Наконец чаепитие окончено, Кинг-Конг отвозит меня домой и заставляет запомнить свой номер телефона. А еще он говорит, что, если я не позвоню, он пришлет мне домой гроб. Согласно киваю и захожу в подъезд. Я самая, самая несчастная краля на свете.

Мне удается дозвониться до Него только через два дня.

— Почему ты не приехал ко мне?

— А я что тебе, собачка — бежать по первому зову?

Я сажусь на пол. Я сейчас умру.

— Постой, не вешай трубку! Прости меня, прости меня, пожалуйста! Я больше никогда так не сделаю! (Как?.. да не все ли равно!) Мне очень нужно тебя увидеть! Пожалуйста!

Он сдается. Он говорит: «До завтра». Я самая, самая счастливая краля на свете.

…Мы ночуем у Него дома. Комнатка крошечная, вплотную к дивану — письменный стол, больше ничего не влезает. Окно открыто настежь. Он лежит на спине и храпит. Это единственный человек в моей жизни, чей храп меня не раздражает. Я просыпаюсь по нескольку раз за ночь только для того, чтобы убедиться, что Он все еще со мной. Я благодарю Бога. Я не знаю, сколько это продлится, но почему-то ощущение обреченности не покидает меня. Я благодарю Бога, несмотря на ощущение обреченности. Каждый прожитый день приближает меня к концу этого волшебного путешествия, но пока оно не окончено, каждый прожитый день — это отдельный подарок.

…Я еду в метро. Напротив меня сидит молодая женщина с ребенком. Я смотрю на ребенка и реву, как дура, потому что, когда все это кончится, у меня не останется даже ребенка. Я хочу ребенка. Я хочу от Него ребенка так сильно, что взрывная волна этого желания пробивает время — она катится и сейчас, куда-то в далекое будущее. В этот самый момент, когда я пишу эту самую историю, я хочу от Него ребенка, и это единственный ребенок, которого я когда-либо хотела иметь.

Он называл свою мать Кысой, а бабку — бабуленькой и, нагибаясь, целовал в морщинистые щеки. Он мог вскочить среди ночи от малейшего шороха в комнате матери и помчаться к ней, чтобы узнать, не нужно ли ей воды. Это было наваждение какое-то: я постоянно думала, как хорошо иметь такого сына, как хорошо иметь сына от Него, как Он полюбит нашего сына и как Он полюбит меня, когда я рожу Ему сына. Обреченность обреченностью, но ведь все может быть. Он ведь такой большой и сильный, у него все такое большое, и сердце, сердце тоже. В таком большом, сильном и храбром сердце очень много места для любви. Там поместится столько любви, что наш ребенок и я — мы будем в ней купаться, в неиссякаемых потоках золотого света. Нас всех ждет такое огромное счастье, что, когда мы будем идти по земле, под ногами у нас будут распускаться цветы, а тучи над головами — рассеиваться, как по мановению волшебной палочки. В моих мечтах мы оба вырастали до размеров моей любви, мы были исполинами, полубогами, бесстрашными детьми затонувшей Атлантиды.

Иногда Он пел мне песни собственного сочинения. Песни были хорошими, хотя особыми вокальными данными Он не блистал. Если бы песни были плохими, это было бы для меня настоящим горем. Я ведь должна была Им гордиться, что бы Он ни делал. Помню такую:

Здравствуй, девочка, мне так странно слышать

То, что я должен был сделать с тобой.

Здравствуй, девочка, мы не в такт с тобой дышим.

Я не «параграф» и не плейбой.

Оглянись, оглянись, Суламита!

Оглянись, я посмотрю на тебя.

Ты даже не делаешь вид, что сердита?

Пасись среди лилий.

А я — не судья.

Были и другие песни. Не было диктофонов и цифровых фотокамер. Не было мобильных телефонов, на которые Он мог бы слать мне сообщения. Не осталось никаких материальных подтверждений тому, что вся эта история действительно произошла. Не осталось даже папиного германского костюма в полоску.

Мы встречались три месяца. За это время Он уволился из клиники и обзавелся оружием. Времена были дикие, а Ему было двадцать два года, и Он совершенно ничего не боялся. Он решил, что займется автомобилями — будет перегонять с Сахалина японские тачки для заказчиков. Он приходил ко мне, выкладывал пистолет на стол и говорил: у меня есть время до шести часов. Мы занимались любовью, а в шесть Он одевался, брал пистолет и уходил. Я смотрела с балкона, как Он садится в свою шоколадную «шестерку», и в голове у меня было абсолютно, восхитительно пусто. Автомобиль. Оружие. Член. Что еще нужно настоящему мужчине?

Перед отъездом на Сахалин Он зашел проститься. Мы расставались на три недели: немыслимый срок. Я старалась не плакать. А Он прижал меня к себе и пропел на ухо: «Мы будем жить с тобой в маленькой хижине…» Эта песня — вечное обещание всех влюбленных, обещание, которому никогда не суждено исполниться. Наутро я нашла у дверей букет гладиолусов. Прежде Он никогда не дарил мне цветов, и я не верила, что их принес Он, до тех пор пока Его об этом не спросила.

Он вернулся раньше, чем обещал. Был уже сентябрь, начался учебный год, и я сидела дома за книжками. В дверь позвонили. Я открыла и увидела на пороге Его. Он стоял, высокий, белокурый, в черном плаще до пят, с букетом (вторым!) красных георгинов. Его окружало невероятно яркое сияние, бледно-желтое, похожее на солнечное. Мне казалось, ангел сошел с неба. Я не удержалась на ногах и упала.

В доме моих родителей курить было нельзя никому и никогда. Но Ему мать разрешила и даже сама принесла пепельницу. Он выкурил сигарету и заговорил с отцом:

— Моя мама уехала в путешествие, и я остался в квартире один. Можно ваша дочь поживет у меня несколько дней?

Отец сказал: «Конечно». И они пожали друг другу руки. Мне казалось, я сплю. Мне надо было собрать вещи поскорее, пока я не проснулась. Я не взяла даже учебников. Я решила не ходить в институт во сне.

Ах, как было дивно сидеть у Него на коленях в гостиной, щипать виноград, нюхать Его волосы и никуда не торопиться. И как будто не обращать внимания на то, что Он целует мою грудь. Знаете что. За все время, пока мы встречались, пока занимались любовью, изобретательно и не очень, страстно, нежно и просто с ленцой, я не кончила ни разу. Не потому, что Он был плохим любовником. Мне это как-то было не надо. Я пребывала в состоянии непрерывного эмоционального и эстетического оргазма, рядом с которым оргазм физиологический был просто ничто. Сложно представить. Да. Но проснуться все же пришлось, буквально на следующий день. Ему кто-то позвонил, Он долго и громко разговаривал с людьми, которых называл кавказскими именами. Потом взял пистолет и сказал, что Ему пора и что мне тоже пора.

Потом было еще несколько встреч, последняя — в гостях у друзей. Утром Он отвез меня домой. Это было 4 октября 1992 года — двадцатилетняя годовщина свадьбы моих родителей. Он поцеловал меня на прощание и пообещал приехать вечером и поздравить их. Но больше Он не приехал. Я ждала Его месяц и два, и мой балкон, с которого я высматривала во дворе его «жигули», уже завалило снегом, а окна замерзли. Я знала, что Он не вернется, и все-таки ждала.

Прошел год. Мы с родителями переехали в другой район. Однажды, гуляя с собакой, я заметила вдалеке знакомый силуэт. Меня это не удивило: с каких-то пор я находила странное удовольствие в том, чтобы повсюду искать Его глазами и находить что-нибудь отдаленно похожее. Кстати, до сих пор не избавилась от этой привычки. Но тот силуэт был не просто похожим, это был именно Его силуэт. Когда до меня дошло, я бросила собаку и побежала за Ним. Я догнала Его у самого подъезда. Не знаю, где Он нашел адрес, но Он шел ко мне. Может быть, в этот момент мне стоило броситься Ему на шею. Может быть, это был бы единственно правильный шаг. Может быть, моя жизнь сейчас была бы совершенно другой, если бы тогда я бросилась Ему на шею. Но я этого не сделала. Мы купили бутылку вина и выпили ее на скамейке. Он сказал, что пришел попросить прощения за то, что так со мной поступил. Сказал, что в тот момент не мог меня ни обеспечить, ни защитить и поэтому от меня отказался. Я простила Его сразу. За ожидание в неизвестности. За невыносимую боль, от которой я плакала даже во сне. Мне было не важно, почему именно Он от меня отказался. Было важно, что Он хотел, чтобы я Его простила. Мы решили пойти в ресторан, чтобы отпраздновать это прощение. Мы не говорили о будущем. Он только попросил меня надеть тот самый папин костюм, в котором я была на первом свидании. И остался ждать меня на скамейке.

Я зашла домой и полезла в шкаф за костюмом. Папа был дома. Он спросил, куда я собралась. Я сказала, что приехал Денис и мы собираемся в ресторан. Папа закрыл дверь на ключ и сказал:

— Ты никуда не пойдешь.

— Почему?

— Потому что он — подлец.

Прошел год. Я страдала. Я страдала так, что страдание мне приелось. Мне обрыдла эта любовь. Я ее возненавидела. Я была отравлена любовью до такой степени, что при ходьбе меня шатало. Если бы кто-нибудь мог меня от нее избавить. Наконец, я набрала тот самый номер и сказала Ему, что нам срочно нужно увидеться. И на следующий день мы встретились на площади у кинотеатра. Мы долго сидели молча, не глядя друг на друга. В лужах купались воробьи. Светило солнце. Он ждал, и я произнесла: «Не могу без тебя жить. Пристрели меня, чтоб не мучилась». В этот момент я не имела в виду тот пистолет, который у Него был. Я вообще ничего не имела в виду. Я просто хотела что-нибудь изменить, но не знала, как это сделать. Он хотел мне помочь. Но как это сделать, Он тоже не знал. Он встал со скамейки и сказал: «Не на мне свет клином сошелся. Прощай». И пошел прочь. Какое-то время я шла за Ним, а потом свернула. Просто свернула в какой-то параллельный мир, в котором все было почти так же, но только без Него. В мир, где вскоре встретила новую любовь и где живу поныне.

Прошло шесть лет. Летним вечером в одном клубе, где играл Йоши, я встречалась с друзьями. Мы сидели на открытой террасе, довольно большой компанией. Было весело. Пили, смеялись, рассказывали истории. И вдруг сзади кто-то тронул меня за плечо. Я обернулась и увидела Его. Как дела, спросил Он. Отлично, сказала я. Это играет мой муж, сказала я. А я его слушаю. Рад за тебя, сказал Он. Всего хорошего. Пока. Мои друзья спросили: кто это?.. Знаете, что я им ответила?.. Ничего я им не ответила. Я уронила голову на стол, заставленный пивными кружками, и зарыдала. От обиды, что Он пролез в мой мир, где мне было так хорошо, пролез, все равно пролез!

Прошел год, точнее, полтора. Вы считаете?.. Всего девять. Йоши уехал в Москву, а я осталась в Новосибирске. Однажды в субботу я решила пойти в тот самый клуб, послушать блюз. Нарядилась и пошла. В клубе я взяла кружку пива и стала искать свободное место. Нашлось только одно, за столиком у самого входа. Там уже сидели двое мужчин. Я подошла, чтобы спросить, можно ли мне присесть, и увидела, что один из этих мужчин — Он. Спрашивать я не стала. Просто села и стала на Него смотреть. У меня дрожали руки. Он заметил это и показал мне свои. Они тоже дрожали. Он сказал: «Здравствуй, девочка. Не ожидал, что ты меня узнаешь». Я ответила: «Мы с тобой не из тех, кого забывают». Он сказал: «Здесь шумно». И своему другу: «Мы пойдем в другое место. Нам нужно поговорить».

Мы пошли в соседний ресторанчик и заказали водки. Не могу сейчас вспомнить, о чем мы говорили. Наверно, о том, как мы жили все эти годы. Смутно помню, Он рассказывал, как захотел стать юристом, но из-за судимости не мог поступить в вуз. Как Ему пришлось отслужить в СОБРе, чтобы Его все-таки приняли. Как окончил юридический и стал членом Коллегии адвокатов. Как женился, родил сына и развелся. Мы напились до космического состояния. В какой-то момент он просто исчез. Я вышла на улицу и стояла, прислонившись к стене. За мной выскочил официант и стал объяснять: «Ваш молодой человек ненадолго отлучился. Он очень просил меня проследить, чтобы вы его дождались. Дождитесь его, пожалуйста, никуда не уходите!» Я сказала, что при всем желании не могу никуда уйти: я напилась так, что идти просто не в силах.

Через некоторое время Он вернулся. Он был на машине. Правда, на новой. Я села на переднее сиденье. Мне было не важно, что водитель мертвецки пьян. С Ним я ничего не боялась. Мы поехали, не разбирая дороги. Я пригласила Его в гости — ну просто посмотришь, как я живу! Он отказался. Я попросила Его поцеловать меня. Он отказался. Сказал, что никогда больше ко мне не прикоснется. Он не знал, на какой волне смертельного вдохновения несло меня в этот момент. Я желала мстить. Со всей страстью, на какую была способна, я желала сожрать Его сердце, и я знала, что это — мой последний шанс, который я не имею права упустить. Если бы я обладала способностью видеть тонкий план, мне кажется, я увидела бы вокруг себя ангелов мести — стремительных, губительных, полупрозрачных, явившихся специально для того, чтобы мне помочь… Мы незаметно въехали в лес и неслись по дороге с бешеной скоростью. Шел снег — крупными хлопьями, эти хлопья летели нам навстречу, налипая на лобовое стекло. Мы были дико, безумно пьяны и не видели ничего, кроме летящего в нас снега. Если бы не пост ГАИ, остановивший нас, мы въехали бы прямиком в ад.

Инспектор забрал у Него права и потребовал выйти из машины. Он отказался. Какое-то время мы просто сидели в машине; потом подошел какой-то служивый и брызнул «черемухой» в полуоткрытое окно. В ответ на этот нелюбезный жест окно было немедленно закрыто. Он позвонил с мобильного другу-адвокату. Стояла глухая ночь, но друг пообещал приехать и как-нибудь нас выручить. Мы стали ждать. Мы крепко держались за руки. Зимой, ночью, в лесу, мы задыхались в автомобиле от слезоточивого газа и чего-то еще, чему я не подберу названия. Нас продержали там до рассвета. Друг-адвокат привез гаишникам дорогого коньяку, забрал права и сел за руль нашей машины. Надо ли говорить, что расставаться сразу после такого приключения не хотелось. Мы поехали к Нему, по очереди приняли душ и попытались позавтракать. Мы потихоньку трезвели, но до похмелья было еще далеко.

Мой план — если это можно назвать планом — начинал осуществляться. На самом деле конечно же никакого плана не было. Я валялась на диване в Его футболке, с мокрыми волосами. Он сидел в кресле передо мной. Он почти ничем не напоминал того человека, которого я встретила в небе. Но предавался воспоминаниям о нашем коротком общем прошлом с таким знанием дела, будто все эти девять лет только обо мне и думал. Он вдруг стал как-то сентиментально словоохотлив. Говорил, что в каждой желтокожей девушке пытался разглядеть меня. Что после развода, когда Он объяснял своей матери, что женился лишь для того, чтоб завести ребенка, мать вслух жалела, что этого ребенка родила Ему не я. Скорее всего, это было правдой. А потом вдруг замолчал. Я протянула руки Ему навстречу. В Его глазах промелькнуло сомнение. Он знал, что этого не надо делать. Но Его манила возможность встречи с собой прошлым. Я лежала перед Ним, как живая машина времени. Я могла вернуть Его в девяносто второй год. И Он сдался. Он лег на меня всеми ста двумя килограммами, так что в моем позвоночнике что-то жалобно пискнуло.

Он вошел в меня и спросил: это ты?.. Я кивнула: это я. Он хотел сказать: неужели?.. Но не смог. Он заплакал. Он плакал долго и безутешно, бессвязно выкрикивая куски каких-то ласковых слов, подминая меня под себя, как единственное и бесценное сокровище. Он плакал об упущенном, позабытом, рассыпанном по дороге. Обо всех ошибках и потерях, о несбывшихся надеждах и просроченных счетах, по которым поздно платить. Его морочила иллюзия обретения, и от счастья Он плакал тоже…

Потом Он сказал: «Наконец-то я нашел тебя». Я подумала, что ничего глупее слышать мне давно не приходилось. Он сказал: «Теперь мы уже не расстанемся. Улаживай свои семейные дела и переезжай ко мне. Теперь я — адвокат, у меня есть своя квартира, я смогу тебя обеспечить. Тебе не нужно будет работать. Я куплю тебе новую одежду. Я не обещаю, что ты будешь жить в роскоши, по крайней мере пока. Но ты будешь жить хорошо. Я стану заботиться о тебе. Ты родишь мне сына. Или дочку, сын у меня уже есть. Если захочешь, я женюсь на тебе». Боже мой, думала я, боже мой. За меня радовались ангелы мести. Но меня все это совершенно не радовало. Поздно, как поздно, как глупо, какая черная победа.

Я молчала. Он уснул. Он лежал на спине и храпел храпом человека, уверенного в завтрашнем дне. Не выношу храпа. Не выношу уверенности в завтрашнем дне. Я ушла, пока Он спал. Наконец-то я больше Его не любила. И хватит писать слово «Он» с большой буквы.

* * *

Проснуться куда-то, не туда, откуда засыпала. Подойти к зеркалу и в прямом, беспощадном солнечном свете увидеть, что помолодела на пять лет. Почувствовать, что регенерирую, как ящерица. Выйти на улицу и впервые заметить в воздухе сладостные, электрические, доселе не виданные вихри. Вдохнуть так глубоко, чтобы обещание новой любви молочным теплом наполнило легкие. Здесь, в новом мире, похожем на привычный, но ярче и тоньше, будто вынутом из-под пыльного стекла. Где ложки — для еды, свечи — для романтики, иглы — для шитья. Я — расколдованная принцесса, вскрывшаяся река, апрельская медведица. Знаю, боль еще догонит меня, как шаровая молния, только это будет не сегодня. И надеюсь, не завтра. Я успею перевести дыхание. Я буду пить живую воду с других губ и с других рук есть золотые яблоки. Потому что такие, как я, ни дня не живут без любви.

Капучино

Томико толкает тяжелую стрельчатую дверь с витражной розеткой вверху. Раздается звон медного колокольчика, но звон этот проходит мимо ее ушей. В лучах света, пронизывающих цветные стекла, танцуют пылинки. Неслышными шагами Томико подходит к стойке, по ту сторону которой натирает стаканы красивая синьора с уложенными в пучок волосами цвета самого черного кофе. Сеньора отставляет стакан и наклоняется к стойке. Ее губы шевелятся в беззвучном приветствии. Томико старается улыбаться как можно более непринужденно. Пусть хозяйка думает, что она просто не говорит по-итальянски.

…Иногда я пытаюсь представить себе мир, в котором живут люди, лишенные зрения, или слуха, или того и другого. Вообразить слепоту просто, достаточно всего лишь закрыть глаза. Но глухоту?.. Что это — абсолютная тишина или далекий шум, похожий на шум моря, на шорох осыпающейся земли? Я знаю, те, кто не слышит, могут чувствовать музыку. На что это похоже? Кожная вибрация вроде той, которую ощущаешь, близко поднося руку к динамику?.. Девушка в голубом кашемировом жакете поверх серого платья выглядит совсем юной. Возраст азиатки никогда не определишь на глаз. Ее молчание — это не молчание чужака, не понимающего ни слова по-итальянски. Она спокойна. Скована, но спокойна. И очень внимательно следит за моими губами и жестами. Я поворачиваюсь к гостье спиной и краем глаза наблюдаю в зеркале, как она рассматривает меню. В нем есть английский текст, но незнакомка не водит взглядом по строчкам. Ее интересуют только картинки. Чем-то она неуловимо напоминает мне птичку трясогузку.

Девушка готова сделать заказ. Она разворачивает меню вверх ногами и тычет чистым розовым, почти кукольным, пальцем в изображение чашки капучино, одновременно пододвигая лежащую на стойке купюру. Я неопределенным жестом указываю в сторону пустого зала: располагайтесь за столиком, я принесу. В это время суток обслуживать почти некого, и можно позволить себе потратить чуть больше времени на приготовление напитка. Но все же не слишком много, чтобы он не успел остыть, пока я рисую. Густая молочная пена, игла и несколько темных шоколадных капель.

Томико кладет сумочку на соседний стул и оглядывает кофейню. На выбранном ею столике в низком горшочке стоят белые гиацинты. Их тонкий аромат едва уловим за тяжелыми волнами запахов кофе и выпечки. Запахи и свет. Неяркий, но осязаемый, теплый, блаженный, сладостный. Томико закрывает глаза, и перед ее внутренним взором интерьер кофейни лишается цвета, становясь черно-белым, чуть сепированным, как старая фотография. В нем есть, пожалуй, что-то от уютной часовни, может быть, солнечные лучи, преломленные витражами. Томико не видит и не слышит, как синьора ставит перед ней чашку капучино, она просто чувствует присутствие, легчайшее колебание воздуха от близкого движения. Открыв глаза, она долго смотрит в чашку. Там на нежной и плотной молочной поверхности десятью прихотливыми штрихами начертан иероглиф haru. Весна, улыбается Томико. La primavera, безмолвно произносит Ф.

* * *

Все, кто любил меня, — вы ведь запоминали. Бесчисленное количество взглядов-фотовспышек, и все эти снимки, все эти мгновения моей жизни, моей лакричной юности, светлой славы и тяжкого позора — они ведь хранятся где-то внутри вас. И если бы было можно, подсоединив каждого из вас к принтеру, распечатать ворох этих воспоминаний — цветных, черно-белых, серо-буро-малиновых. Вот я в кленовом сиропе; вот в опавших листьях; вот в бокале коньяка сижу, поджав ножки; а это я на дымном морозном рассвете, и мои золотые глаза затекают горячей кровью.

Простите меня, возлюбленные, простите мне мой поплывший маковый рот, и сонный голос, и горький, непонятный язык моей любви. Простите, что всех — каждого — я заставляла плакать. Не хотела вам говорить, но бисером ваших слез я вышиваю картину, я вышиваю плащаницу, в которую однажды завернет меня последний из вас. И ты прости меня, мой кудлатый полынный человечек, я все еще надеюсь, что последним будешь именно ты, ведь уговор, ты знаешь, дороже денег. А наш с тобой уговор — самый дорогой из всех.

Я, знаю, я давно потеряла маневренность, я разучилась ускользать, я попадаю во все капканы, я натыкаюсь лбом со всей дури на стены, я бьюсь как синица о зеркала, красивая, жалкая, неземная. Я восхищаюсь вашим бессмысленным мужеством любить меня, чьи духи пахнут горем, любить и идти за мной в темноте, по прозрачному льду опасными, кровоточащими шагами. Простите мне мои слова, которыми я срываю с вас кожу, желая лишь приласкать, и отнимаю разум, желая только защититься. Может быть, первое, что мне стоит делать, называя свое имя, — это просить прощения?..

* * *

У меня снаружи дежурные улыбки, поролоновые лифчики, замороженные полуфабрикаты, SMS-голосование на президентских выборах, надувные трансатлантические кровати, дети индиго и родители экрю.

У меня внутри — Чужой против Хищника, Бэтмен против Робина, Бивис против Баттхеда, Конан против варвара.

Хочу в кавабатовский мир, хочу клетку для светлячка, любование листьями клена и плодами паслена, пускать по ручью ореховые скорлупки и чтобы в скорлупке — бумажка, в бумажке — танка, в танка — гармония и совершенство.

* * *

Когда я работала в ресторане, у нас был бармен Те Гын, ну или попросту Слава. Большинство сахалинских корейцев, в отличие от тех, что живут на материке, дают своим детям корейские имена, которыми в итоге никто не пользуется. Слава был высоким, толстым и хитрым. Один раз в полгода, как полагается всем работникам предприятий общественного питания, он проходил медосмотр и сдавал анализы. Результаты заносились в санитарную книжицу, которую полагалось беречь смолоду и носить у сердца. Вот только пройти всех врачей в один день было нереально. Во время очередного медосмотра Слава опоздал в лабораторию, куда должен был по доброй традиции принести спичечный коробок с калом для анализа. Не будучи до конца уверен в том, что на следующее утро ему будет чем заменить содержимое коробка, находчивый и запасливый бармен решил сохранить каку на завтра. Весь день Слава носил заветную коробочку в кармане пиджака, а вечером поехал на вокзал: встречать вернувшуюся из отпуска жену. Как положено примерному супругу, купил букет роз и стал ждать поезда. Поезд опаздывал. Слава нервно расхаживал по залу и внезапно попал в милицейскую облаву. Сотрудники правоохранительных органов искали у граждан наркотические вещества. Это напоминало игру в жмурки, только с открытыми глазами. Милиционеры хватали пассажиров, встречающих и провожающих, а потом ощупывали их. Один из стражей порядка, худенький мальчик ростом Славе по плечо, велел ему сделать руки с букетом в стороны и принялся хлопать его по карманам. Со стороны казалось, что мент измеряет обхватами вековой дуб. И вот — удача! Он нашел спичечный коробок. Встряхнул его. Знакомого звука не последовало. Милиционер подозрительно посмотрел на Славу и пришел к выводу, что обладатель такого хитрого лица наверняка неспроста носит в кармане коробок, где вместо спичек лежит что-то другое. На вопрос, что в коробке, Слава как на духу рассказал историю про анализы. Мент понял, что положение крайне двусмысленное. Служебный долг велит ему открыть подозрительную коробочку. Но что, если там — дерьмо?! Можно, конечно, не открывать и вернуть владельцу. Но что, если там — гашиш?! Может, хотя бы на всякий случай ее понюхать? Но что, если там — дерьмо?! На его лице отразилась сложная гамма чувств. А на Славиной хитрой физиономии появилась наглая ухмылка. «Наверняка там гашиш», — подумал мент. Он был готов заплакать. Если в коробочке гашиш, его похвалят. Он вернется к своим, как удачливый рыбак, гордо ведя за собой представителя корейской диаспоры — незаконного хранителя наркотиков. Но что, если там — дерьмо?! В конце концов страх быть осмеянным пересилил все прочие чувства. Милиционер протянул коробок Славе, зло козырнул и пошел ловить и ощупывать других граждан. Слава увидел, что поезд подан, бросил коробок в урну и пошел встречать жену.

* * *

Ребенком я много думала о будущем. А поскольку особо буйной фантазией не отличалась, охотно верила во все россказни советских фантастов. Мои представления о двадцать первом веке не шли дальше еды в тюбиках, роботов-прислуги и персональных летательных аппаратов. И, ах да, конечно, контакты с внеземными цивилизациями! Без инопланетян — какое будущее?.. Вот без таких, синих, зеленых, с присосочками и антеннками?.. А смысл жить, если не рядом с космодромом, который вместо аэропорта будет в каждой уважающей себя деревне? Кому нужно будущее без серебристых скафандров в гардеробе, скажите на милость? Я собиралась стать, уж если не получилось из меня балерины, на худой конец каким-нибудь космическим ботаником (иногда мне кажется, что таки да, стала, только не в том смысле). Еще я думала почему-то, что у меня будет куча детей, преимущественно дочерей. Наверное, чтобы не скучать. Я собиралась дать им всем имена на букву А — мою любимую. Что до мужчины, благодаря которому все эти милые крошки должны были появиться на свет, о нем я почти ничего не знала. Только то, что он будет белым, без вредных привычек и, скорее всего, в очках. Естественно, о том, что для этого придется с ним спариваться, я и не подозревала.

Размышляла я также и о машине времени. Но когда пристала с вопросами к отцу, он сказал, как отрезал: мол, машину такую изобрести невозможно. И мой пытливый ум сразу успокоился. А между тем, если бы она все-таки была изобретена, и я попала бы в свое собственное будущее, в вожделенный двадцать первый век, не естественным, так сказать, путем, а на той самой машине. В какой ужас бы я пришла оттого, что коммунизм так и не воцарился на всей земле, войны не прекратились, а границы не стерлись. Что люди до сих пор даже на сраном Марсе не высадились, не говоря уже о планетах других галактик. Что вблизи от моего дома нет ни одного мало-мальски приличного космодрома и само жилище выглядит гораздо хуже, чем выглядела квартира моих родителей в 1983 году. Что жилище это убирает вовсе не робот-прислуга, а… да что там, вообще никто его не убирает. И детей в этом доме отродясь не было, а единственное, что роднит обитающего в нем мужчину с производителем моей мечты, — это то, что он белый.

В отдельном шоке я была бы оттого, что еда будущего не в тюбиках, а в кубиках, порошках и кудрявых вермишельках с запахом сырой штукатурки. Что медицина стала отчаянно платной, такси по-прежнему не летают, женщины курят прямо на улице, а в школах барыжат героином. Пожалуй, Интернет и мобильная связь не произвели бы на меня должного впечатления. Зато меня бы наверняка поразила вывеска «вертикальный турбосолярий». Это звучит гордо. Еще бы я посмотрела на себя в возрасте тридцати трех лет и очень удивилась собственным татуировке, привычке ругаться матом и батарее бутылок в кухне. А еще я посмотрела бы на себя десятилетнюю и спросила: тебе кого, девочка?.. Иди отсюда.

Время бумерангов

Может, пришло время разбрасывать бумеранги?..

Хочу, чтобы они вернулись разом, так чтоб наверняка, чтобы вмясо, чтобы ничем уже не напоминать недобитого, но и недоделанного червяка, всем телом вытягивающегося в улыбку, праздношатающегося по постелям, стихослагающего, украдкой экзистенциально блюющего по утрам, потому что, извините, печень уже неочень. Почему в мужском роде, да потому, что не принципиально, вы понимаете, это всего лишь дело вкуса.

Хочу, чтобы они вернулись разом, уж если не возвращается то, что потеряно, что навсегда не выдано в небесном бюро находок, пусть налетят одновременно, точно, со всех сторон, пусть разорвут меня в клочья, как стая стальных ворон, все мои страшные клятвы и невыполнимые обещания.

Ах, я хотела бы вас любить, все человечество, каждого по отдельности, верно и преданно, с первого взгляда и до последнего выдоха, каждого, но что поделать, если моя любовь такая мелкодисперсная, она распыляется как-то криво, на кого не попало — те обижаются, на кого попало — обижаются: мало, на кого попало много — закипают и испаряются, их разъедает, они умирают.

Знаете, есть люди, которые никогда не пишут кровью, есть люди, которые пишут кровью редко, в особо торжественных случаях, может, даже однажды за всю свою долгую жизнь. Есть еще такая порода людей, хотелось бы верить, что это порода, а не отдельная маза отдельно взятого урода, так вот, такие, как я, каждый день пишут кровью, и дело кончается тем, что они забывают вкус чернил. У них отбивает охоту к простому счастью, женскому или мужскому, их болевой порог повышается с каждой неделей, как доза джанка, и даже весенний воздух им становится пресен.

Они — да что там они — мы. Желаем, чтоб только страсти, чтоб только цунами, чтоб только тоннами и вагонами, чтобы полными обоймами, чтобы атомными взрывами и миллионами. И при этом лично себе внушаем только жалость и отвращение, потому что см. первый абзац, потому что никто не может дать больше, чем имеет. И когда нас наконец разорвет, всем, на кого не попало, станет только легче и никому уже не будет обидно.

Так что время разбрасывать бумеранги, потому что не за горами тот день, когда пусто в чернильнице, пусто в обойме, ужас, безумие, анестезия, и нечем, простите, даже сблевать.

Сорок дней

Я не буду звонить ему сорок дней. Может быть, тогда моя душа его отпустит. Может быть, тогда его душа меня отпустит.

…На тридцать седьмой день он позвонил сам. Я, конечно, могла не брать трубку. Но я, конечно, ее взяла. И он пригласил меня на концерт, на который легко можно было не ходить. Но я пошла.

Йоши был уже на сцене. Такой стильный, шикарный, невероятный, или мне показалось. Скорость высушила его тело, так что все мышцы, вены и сухожилия стали рельефными, как схема в анатомическом атласе. От него веяло такой силой, что на ногах было не устоять. Всегда смеялась над выражением «играть как бог». Мне представлялся седобородый ветхозаветный Иегова, с электрогитарой наперевес жмущий на cry-baby. Но когда он заиграл, мне стало не до смеху. Смертные так не играют. Я сидела в каком-то священном оцепенении, не в силах отвести от него глаз. Мужчина, которого я покинула.

— Я пришла, чтобы тебя кое о чем попросить… Пожалуйста, береги себя. Ты нужен мне живой.

— Это ты мне говоришь?.. Да я за всю жизнь не выжрал столько наркотиков, сколько за тот месяц, что живу без тебя. Я довел дневную дозу до грамма. Могу с пола собирать в ложку и отжимать вату пальцами. Ничего, работает иммунка.

— Это не иммунка. Это ангел-хранитель.

— Какой еще ангел?..

— Я.

* * *

Человеческая доброта меня изумляет и трогает. Никогда к ней не привыкну. Вчера, например, подруга оказала мне ужасно теплый прием в ужасно милом ресторане, а напоследок подарила три восхитительных хлеба. И вот когда я ехала домой, совершенно счастливая, мне вдруг захотелось этим счастьем с кем-то поделиться. Я подумала: вот если сейчас мне навстречу попадется человек, которому я захочу сделать подарок, я отдам ему один из хлебов во имя гуманизма. Я вошла в вагон метро и сразу увидела лежащего на лавочке грязного бомжа. В радиусе трех метров рядом с ним никого не было. Он лежал, натянув ворот олимпийки на лицо и засунув руки в рукава. Я села напротив и твердо решила дождаться, когда бомж проснется, и подарить ему хлеб. Потом я подумала, что бомж может решить, что я его жалею и что это унизительно, и тогда он хлеба не возьмет. У меня в голове тут же нарисовался рассказик, примерно такой.

А. вошла в метро уже после полуночи. Кассиры в билетных кассах, обтянутые своими небесно-голубыми халатиками, ворочались медленно и важно, как пчелиные матки, как муравьиные царицы. А. спустилась на платформу, села на скамейку и раскрыла объемистый пакет. В пакете лежали хлебы, свежие, благоухающие, с запеченными маслинами и пряными травами, из маленькой французской пекарни. Пекарня была при ресторане, которым управляла подруга А. Ресторан, пожалуй, был слишком роскошным для А., и какое-то время она робела в холле, куда ее проводила красавица хостесс, но потом откуда-то сверху спустилась Т.

Сидя на светлом полосатом диване, А. раздумывала, не останется ли на нем темного пятна от гуталина, которым перед выходом она замазывала след от утюга на платье. Спросила себе бокал красного вина; Т. прибавила к этому сырную тарелку и корзинку хрустящего хлеба. Сыр аристократично пованивал, вино благородно горчило, натертые приборы сияли, масло ластилось к ножу. За окном вода в реке светилась ядовитыми зеленым и фиолетовым, над водой летал гиблый ноябрьский ветер, а в ресторане было уютно и сонно. Беседуя с подругой, А. ела и ела безмятежно, зная, что ей нечем заплатить за еду и вино, но это ничего не меняет сейчас, потому что люди могут быть безмерно добры друг к другу. Просто так, безо всякой корысти, они могут дарить свое тепло, делить с тобой стол, заключать тебя в щедрые объятия, просто потому, что они люди. И когда пора было уходить и Т. вручила ей пакет с тремя большими хлебами, она только благодарно кивнула и прижала пакет к груди.

А теперь, в метро, воодушевленная вином и непостижимой человеческой добротой, А. дышала густым хлебным духом, поднимавшимся из пакета, и вся была счастье и благодушие. Она думала о книжке Бёлля «Хлеб ранних лет», о герое, который в приступах блокадной паники покупал и покупал хлеб, а потом отдавал прислуге, потому что самому было не съесть. Думала, что хлеба так много, а дома никто не ждет, но, может быть, ей удастся еще сегодня совершить для кого-нибудь такое чудо, какое Т. совершила для нее. Войдя в вагон, А. сразу увидела лежащего на лавочке грязного бомжа. В радиусе трех метров рядом с ним никого не было. Он лежал, натянув ворот олимпийки на лицо и засунув руки в рукава. А. села напротив и твердо решила дождаться, когда бомж проснется, и подарить ему один из хлебов.

Бомж доехал до конечной, медленно и тяжело поднялся на ноги, опустил воротник ровно настолько, чтоб видеть дорогу, и, шатаясь, поплелся к выходу. А. медленно шла следом, не решаясь его окликнуть, и только на улице тронула его за плечо:

— Добрый человек, можно я вам хлеба дам?.. Мне вот подруга подарила, у меня много, он очень вкусный.

Человек машинально взял хлеб из ее рук и теперь вертел, как что-то несъедобное. В глазах его читалось горькое превосходство, и А. вдруг почувствовала себя невыносимо глупо в своем чистеньком пальтишке, со своей аккуратной балеринской прической, с гламурным французским хлебом в пакете из ресторана. Тот, кому она предлагала свой дар, был давно избавлен от необходимости в костылях чьей-то доброты и заботы. За долгие годы он приобрел такой иммунитет к голоду, побоям и непогоде, к нищете и похмелью, что теперь ее французская пилюлька была ему ни к чему. Он бросил хлеб наземь и пошел прочь. А. села на корточки рядом с лужей, в которой размокал батон. Ей жаль было хлеба, жаль было бродягу. Жаль всех непостижимо добрых людей, наносящих друг другу смертельные раны, страшные, сабельные, незаживающие, просто потому, что они люди.

Когда поезд прибыл на конечную, я вышла из вагона, прислонилась к колонне и стала ждать бомжа, делая вид, будто набираю эсэмэс. Дежурная по станции долго будила его, шлепая красным флажком, но он не просыпался. Потом появился милиционер, взял бродягу за край пальто и выволок наружу, как мешок с картошкой. Бродяга не шевелился. Его лицо по-прежнему было полностью закрыто воротом олимпийки. Я постояла какое-то время и направилась к эскалатору, то и дело оглядываясь. Милиционер ритмично, почти медитативно пинал неподвижное тело. На улице я подождала еще. Бомж так и не вышел. По-моему, он был мертвый. Я села в автобус и поехала домой, прижимая к груди хлеб, который не с кем было разделить. Что может быть грустнее неразделенного хлеба?.. Да мало ли. Мало ли что.

* * *

Если идти долго в глубь парка, где-то справа и позади оставляя Великий Останкинский Шприц, царапающий иглой отечное белесое небо, подмигивающий маленькими кровавыми огоньками. Если идти не оглядываясь дичающими аллеями, бесноватыми детьми и инопланетными велосипедистами. Можно, не сговариваясь, увидеть большой серый пруд, а в нем — золотой кукурузный початок, со всех шести или восьми сторон окруженный рогами изобилия. Рога похожи на переполненные мусорные контейнеры, опрокинутые взрывом и застывшие в недоумении. И если вовремя отвести взгляд влево, там будет полуразрушенное здание, похожее на военный госпиталь, а еще на брошенную пристань. На крыше у него железные буквы РЕСТОРАН, а у самых окон зловещие пыльные ели с мертвыми нижними ветвями.

А в сорок девятом году там горели желтые огни и у входа стояли автомобили. В прохладный вечер я шла по бесконечной ковровой дорожке цвета заветренной говядины; на мне было кремовое платье из трофейного креп-жоржета, нитка фальшивого жемчуга, перлоновые чулки и туфли-лодочки. Крахмальный метрдотель провожал меня к столику, зал был холоден и шумен. Граждане вокруг кушали котлеты по-киевски, гурьевскую кашу с гадкими молочными пенками, зразы и столичный салат. Граждане пили коньяк и боржом, настороженно потея под взглядами других граждан, приехавших во-о-он на той машине. Мой спутник предлагал мне пройтись, я встряхивала плавно холодной укладкой, и мы отправлялись к пруду. В холле недавние фронтовики на повышенных тонах дымили папиросами «Герцеговина флор», а потолок был невыносимо далек и пуст. У пруда шумели деревья; пруд еще не напоминал мне о японском враче, пожелавшем утопиться в ноябре, когда вода так обжигающе спокойна. Я стояла, опершись на парапет, в позе девственницы Дали, раздираемой рогами целомудрия, и взирала на рога изобилия. В сорок девятом мусор в них был свежее и аппетитнее, но фонтан и тогда не бил, а кукурузный початок торчал фаллической антиципацией отечественной космонавтики. Мне был наброшен на плечи френч, но так и не задан вопрос: «Вы выйдете за меня замуж?»

Должна ли была об этом думать, валяясь в том же парке на бескрайней лужайке пятьдесят шесть лет спустя, я, Орландо-Орландина, нелепая выдумка Вирджинии Вулф и еще сотни неведомых мне безумных поэтов?.. Когда через дорогу счастливые паралитики играли в мяч со скоростью покадровой перемотки?.. Когда на глазах багровели плети актинидии под издыхающим солнцем бабьего лета?.. Когда, спрашиваю я вас?!

Новокузнецк

Трогательная история в качестве аутотренинга. В те благословенные времена, когда я снимала квартиру с двумя подругами, котом и кроликом, работа моя заключалась в несложном управлении маленьким корейским ресторанчиком. Управляла я им с утра часов до шести, заодно стоя за баром, а потом меня заменяла вечерняя барменша, а управление пускалось на самотек. Вечером — иногда — в гости приходил Йоши, тогда еще женатый на совершенно другой тетеньке. И очень, очень редко оставался на ночь. Мои подруги, может быть, очень меня любили. А может быть, я просто им всю плешь проела со своими любовными переживаниями. Но только они очень радовались вместе со мной, когда он приходил. В один из таких вечеров мы устроили посиделки. Явились еще какие-то гости. Йоши вел себя очень любезно, шутил, не отказывался петь и даже включил свою гитару через переносной магнитофон. Я была на седьмом небе. А потом оказалось, что он еще и на ночь остается. В общем, супер. И вот уже и вечер кончился, и ночь практически тоже, лежу я на своем ненаглядном, дремлю, и вдруг он мне говорит: «Я сегодня на гастроли уезжаю в Новокузнецк. Хочешь со мной?» Ну о чем речь, старичок, конечно хочу! Только сразу поехать я не могла по двум причинам. Во-первых, надо было отпроситься с работы. А во-вторых, не было денег на билет. Мы договорились, что Йоши поедет без меня, а я приеду на другой день, когда улажу свои дела.

Я пришла на работу и наврала, что еду на похороны дяди. На кухне у нас работала повариха Э Суни, дева лет двадцати семи, крошечного роста, почти карлица. Э Суни мрачно любила золото. До помешательства. Питалась она там же, на кухне, а всю зарплату тратила на побрякушки. Я принесла ей золотое обручальное кольцо от первого брака. Тяжелое, с алмазной гранью, очень красивое. Кольцо было ей чуть великовато, но, надев его на палец, Э Суни уже не могла с ним расстаться. Она купила его у меня за шестьдесят долларов. Я открыла бар, поставила за стойку Э Суни — на табуретку, по-другому она не доставала, — и отправилась собирать вещи.

На вокзале я купила билет на вечерний поезд до Новокузнецка и, только сев в него, поняла, что мы с Йоши ни о чем не договорились. В Кузне я никогда не бывала, у меня не было там ни одного знакомого. Мобильных телефонов тогда тоже не было. Я не знала, в какой гостинице остановились музыканты и на какой площадке они играют. Я не знала, как мне найти Йоши. Не знала ничего. Я завалилась на свою верхнюю полку и стала думать, с чего мне лучше начать поиски. Обзвонить гостиницы? Или клубы? Хорошо бы найти афишу… С этими мыслями и заснула.

В Кузню поезд прибыл в шесть утра. Падал теплый снежок хлопьями, тишина, предрассветные сумерки. Переходя через пути, я поднялась на решетчатый пешеходный мост. Поднялась и остановилась. Надо было собраться с мыслями. Стою. Курю. И вдруг вижу, что по мосту мне навстречу идет мой любимый. И в руке у него заснеженная роза. Я бросаюсь к нему, конечно, обнимаю-целую. И спрашиваю: «Как ты узнал, что я приеду на этом поезде?..» А он мне отвечает: «Я встречал все поезда».

Женщина в платье

Женщина в строгом черном платье прогуливается по улице с банкой пива в руке. В это время суток никого не проведешь строгим платьем. Вскоре к ней подходит молодой мужчина.

— Девушка, у вас вкусное пиво?

— Хотите попробовать?

— Хочу.

— Хорошо, тогда я попробую ваше.

— Можно на «ты».

Она садится на скамейку.

— Устала?..

— Ужасно.

— Помассировать тебе ступни?

— Позже.

— Можно я поцелую твою коленку?

— Какую — левую или правую?

— Левую.

— Да.

— Для меня это правая.

— Вторую нельзя.

— А если я изображу тигра?

— Тогда можно.

— Что мне сделать?

— Встань, как тигр. Прогни спину. Теперь иди туда.

— Сюда?..

— Да. Теперь обратно. Вон до того окурка. Молодец. Целуй коленку.

— А ступни помассировать?

— Сначала купи еще пива.

Мужчина уходит. Женщина снимает туфли, достает из сумочки влажные салфетки и вытирает пальцы ног прямо через чулки в сетку. Подумав, вытирает туфли изнутри. Мужчина возвращается, садится на асфальт и массирует ей ступни. Женщина открывает пиво и пьет. Мимо проходят две девушки и двое молодых людей. Одна из девушек возвращается.

— Скажите, вам приятно?

— Очень.

— А вам?

— Мне тоже. А вам — за деньги.

— Я просто узнать.

— Я и говорю: вам — за деньги.

Девушка уходит. Женщина смеется. Мужчина смеется, запрокинув голову. Женщина смотрит ему в рот. В его зубах нет ни одной пломбы.

— У тебя отличные зубы.

— Спасибо. У тебя отличные ноги.

— Поедем к тебе или ко мне?

— Ко мне. Но у меня дома племянник.

— Маленький?

— Да. Ему двадцать лет.

— А тебе?

— Двадцать семь.

— Ты выглядишь моложе.

— Наверное. А тебе?

— Угадай с трех раз.

— Двадцать пять.

— Мимо.

— Двадцать?

— Мимо.

— Двадцать.

— Да и черт с тобой.

— Убери паспорт. На кой хрен мне твой паспорт? Мне все равно, убери.

— Где ты работаешь?

— Я три года отработал в Golden Palace.

— Это где слон золотой?

— Да, слоник… но он рядом. То место так и называется — «Слон».

— Тебе нравилось?

— Да, было интересно. Однажды какой-то господин поставил автомобиль в неположенном месте. Швейцар посоветовал ему убрать. Он не убрал. Тогда вышел охранник и вежливо сказал ему: «Сэр, здесь нельзя оставлять автомобиль». Тогда он вынул пистолет и выстрелил в голову обоим. Каждому.

— Насмерть?

— Ну если в голову. Конечно насмерть. Что купить на утро?

— Я отлично готовлю. Нам нужны помидоры. И лук. И яйца.

— Яйца вот.

— Дурак, пусти руку. Масло в доме есть?

— Нет. У меня в доме нет ничего. Только племянник.

— Мне не нужен твой племянник. Иди ищи масло, а я поищу сухарики.

— Мы забыли про выпивку. Знаешь, я люблю выпить.

— Я тоже. Очень!

— Тебе сколько пива?

— Одну.

— Отлично. Значит, четырех хватит. Сейчас ты сразу идешь в душ, а я меняю постельное белье. Мой друг Жоржи говорит: от моих простыней можно забеременеть. Вообще, я люблю и мужчин тоже.

— И я люблю.

— Я бисексуал.

— Прекрасно.

— Но с мужчинами я сплю только по большой любви. По огромной. Я женат.

— Давно?

— Шесть лет. Моей дочери два года.

— Где они?

— У тещи.

— Трудно, жить шесть лет с одной женщиной?

— Очень. Особенно когда ее не любишь и живешь только ради дочки.

— Как ее зовут?

— Полина.

— Красивое имя.

— А теперь возьми подушку.

— Зачем?

— Сделай себе удобно.

— Ну вот, мне удобно. Нет, не так. Нет. О боже, нет!

— А так?

— Нет.

— Представь, что ты в метро. Тебе приятно, когда прижимаются в метро?

— Нет. Уж если метро, я бы представила по-другому. Стоит мужчина в спортивных брюках… хотя я их ненавижу. И я его трогаю. И мне совершенно все равно, какое у него лицо.

— И у него большой?..

— Нет. Я не люблю большие. Они мне не подходят.

— А вот такие?

— Это большой.

— Я тоже так думаю. Давай вот так.

— Нет.

— А так?

— Мне больно.

— Так хорошо?

— Да, наверное.

— О чем ты задумалась?

— Я думаю, зачем такому маленькому мальчику такой большой член.

— Вот видишь, какой я! Я — тигр. Я — животное. Я могу сделать больно взрослой женщине.

— Ты извращенец и придурок.

— Да!

— Нет! Не сюда!

— Тогда так. Что молчишь?.. Сверху? Снизу?

— Сбоку. О черт, мне больно! Я слишком маленькая.

— Ты вовсе не маленькая.

— Как это не маленькая?!

— Ты офигенная.

— Меня мучает жажда. Давай покурим.

— Значит, ты любишь пить?

— Люблю. Я прекрасная собутыльница. И ужасная любовница.

— Ну, пей тогда.

— Слышал такое: хочешь трахаться — выбрось бутылку?

— Я хочу того и другого.

— Все так говорят.

— Но бутылка берет верх.

— Это точно. Бутылка самая сильная.

— Где ты была шесть лет назад? Я искал себе такую. Я дам тебе номер телефона, и ты позвонишь мне и пригласишь меня в гости.

— И что мы будем делать?

— То же, что и сейчас. Пить, болтать, трахаться, валяться в постели и курить.

— Ты куришь траву?

— Нет, я нюхаю кокаин.

— Это же дорого.

— А я нюхаю, лишь когда есть деньги. Лучше кокаина ничего нет. Могу два грамма за ночь снюхать. Иди ко мне.

— Подожди, не так.

— А за волосы?

— Да, пожалуй.

— Я тебя не поцарапал?

— Ерунда.

— А вот так?

— Мне больно. Оставь меня.

— Сколько раз ты кончила?

— Два. Позволь мне поспать.

— Не позволю.

— Тогда я уйду.

— Подожди, потом пойдем вместе. Я хочу, хочу, хочу, хочу, хочу.

— Ты пьян. Куда мне идти?

— Из подъезда налево и еще раз налево. Вот мой номер. Спасибо тебе.

— Тебе спасибо.

— Позвони, когда захочешь животное.

— Я не приготовила тебе завтрак. Прощай.

— Триста — это мало.

— Валите, я за триста уеду.

— Триста пятьдесят.

— Ладно, триста пятьдесят.

— Куда вы сказали?..

— Дайте карту, я вам покажу.

— Это слишком далеко, мне невыгодно вас везти.

— Значит, я выйду.

— Четыреста.

— Хорошо, четыреста.

— Девушка, вы узбечка?

— С чего вы взяли?

— Я вас где-то видел.

— Это исключено.

— Так вы узбечка?

— Нет, я русская.

— Чистая?

— Чище не бывает.

— Снимите очки, пожалуйста… Извините, я вас не знаю.

— Я вас тоже.

— Жарко, да?

— Да.

— А у вас такое платье толстое. Материал толстый. Жарко, да?

— Нормальное у меня платье. Нормальное.

— Учитесь-работаете?

— Ни то ни другое.

— В Москве так жить тяжело. Как же вы живете?

— Тяжело живу.

— Смотрите, какая красивая машина! Нравится?

— Нет.

— А какая нравится?

— Маленькая.

— А вот эта тоже красивая. Я люблю, когда такой зад. Дутый такой.

— Какой еще дутый зад?!

— У вас настроение ни к черту.

— А я на похороны еду.

— Извините, я не знал.

— Как называется ваша пластинка?

— «Краски». Нравится?

— Да. Полное убожество. С тысячи сдача будет?

Женщина в строгом черном платье покидает автомобиль и открывает замок подъезда. Она поднимается по лестнице пешком, входит в квартиру и сразу идет в ванную. Возможно, там она плачет, но точно это неизвестно. Потому что дверь заперта.

* * *

Ах, как хотелось быть свободной. Как много говорилось про внутреннюю свободу. И все средства были хороши, чтобы избавиться от очередного табу, принципа, предрассудка. Как восхитительно было почувствовать, что там, куда я заплыла, вообще нет никаких буйков и ограждений. Что можно плыть даже не в любом направлении — нет, во всех одновременно. Как будоражила меня эта многовекторность. Как снисходительно можно было говорить про черное и белое с теми, кто еще различает цвета. Кричать «долой бинарные оппозиции». Я так и не смогла к ней привыкнуть, к этой свободе с большой буквы эсс.

Свобода — это когда тебе некуда плыть. Нет тех берегов, которые ты хотел бы повидать, на которые желал бы ступить. Когда ничто не держит — и ничто не манит. Туда, откуда ты приплыл, тебе никогда не вернуться. Ты потерялся. Ты одинок. И самые близкие люди сходят с ума от тревоги, а твой океан бесконечно простирается в глубь тебя самого. И ты ловишь себя на том, что не можешь смотреть в глаза своему зеркальному двойнику, потому что не желаешь видеть эти темные воды, в которых тебе барахтаться ныне и присно и во веки веков — барахтаться, да так и не захлебнуться.

Свобода — это то, от чего ждешь силы, а получаешь беспомощность. Не верьте тем, кто говорит, что нет ничего слаще. Они не знают, чего ищут. Они искали, но не нашли. Они нашли, но еще не поняли что. Они пока пребывают в эйфории. Мчаться на мотоцикле, парить как птица, быть вольным охотником — это не свобода. Это — избавиться от одного и приобрести взамен что-то другое. Свобода — это космический холод. Это — не иметь вообще ничего. Не в буквальном смысле, а там, в своем внутреннем океане, где ты дрейфуешь, голый, бессонный, бездыханный. Это оттуда Майлз Дэвис играет нам «Лифт на эшафот». Это оттуда Малевич шлет нам пустые конверты. А нам, простым смертным, — нам туда не надо.

* * *

Мы с Косинским встречаемся на Тверской. Он и два его друга отправились по клубам: почему-то идея знакомиться с девушками после полуночи в понедельник показалась им удачной. Что характерно, оба друга женаты, и, по-хорошему, девушка нужна только Димке, но он уже передумал и гостеприимно распахивает передо мной дверцу автомобиля. Все места, в которые мы заезжаем, пусты или закрыты. Едем в Марьино, в заведение, напоминающее веселый сельский клуб. За ужином Димка пьет водку; я не пью, потому что опережаю его на полбутылки коньяку. Я разглядываю его друзей и пытаюсь угадать их возраст. Тридцать пять?.. тридцать шесть?.. они выглядят сытыми ленивыми котами, они не будут охотиться. Они поужинают и поедут по домам, к женам и детям. Они больше никогда не будут охотиться.

Нас довозят до дома — Димкиного дома, — и мы заходим в супермаркет за вином и креветками. В машине мы курили гидропонику, такую ароматную, что окна пришлось закрыть еще до того, как мы ее подожгли, и теперь мы заходимся от хохота перед каждой витриной. Как здорово снова здесь оказаться, снова выбирать чилийское и ни о чем не думать. У меня по-прежнему есть запасные ключи от квартиры Косинского.

— И вот когда мы были в гостях, ты сидела на диване, очень широко расставив ноги, и курила, как модель на фотографии, а я тобой любовался. Ты была в голубой рубашке, а я смотрел и думал, что для людей, которые по-настоящему близки, одежда значит совсем не то, что для всех остальных. Вот эта рубашка — она для меня особенная, хотя я тебя раньше в ней не видел. Она особенная, потому что она на тебе.

Вино заканчивается, и мы выходим на пустую зябкую улицу. Нам нужно в аптеку, купить раствор для линз. По дороге Димка ложится спиной в мокрую траву и долго смотрит в небо, а я стою рядом. Потом мы покупаем раствор и еще одну бутылку вина. Эти разговоры, они всегда одни и те же. Мы всегда говорим о женщинах, потому что Косинский хочет иметь семью, а я с легкостью могу поддержать эту тему. Еще мы говорим о Йоши. Димка жалеет, что потерял его, они давно стали чужими. Ложимся спать в девять утра, наглухо закрыв плотные шторы, в одну постель, под одно одеяло, хотя у меня есть «своя» комната. Мы спим не соприкасаясь, на разных сторонах широкой кровати, как супруги, каждому из которых достаточно слышать дыхание другого.

В три часа пополудни идем на набережную опохмелиться и забрать у А. фотоаппарат для одной Димкиной подруги: она актриса и занята в спектакле на неделе английской драмы, и ей до смерти хочется сфотографироваться с каким-то известным режиссером. А. приезжает на велосипеде; мы заходим в бар у причала и пьем стоя, молча. Над рекой кричат чайки. После А. уезжает, и Косинский задумчиво говорит: «Интересно, что он теперь будет делать с этой соткой, которая у него внутри?» Мы встречаемся с актрисой у метро, она приглашает нас на спектакль, но сначала нам нужно пообедать. В «Якитории» стоит такая духота, что мне вот-вот сделается дурно. Мы забираем еду с собой, ловим такси и едем в театр. По дороге такси попадает в пробку, и становится ясно, что мы безнадежно опоздали. Открываем коробку с едой и едим руками. Под ногтями у меня васаби.

У входа в театр Димка ставит пакет с мусором около урны. Долго препираемся с охраной, но внутрь нас не пускают. Идем гулять; через сто метров Косинский разворачивается и бежит к урне: он выбросил мобильный. Я звоню со своего. Человек, нашедший пакет, к счастью, не успел далеко уйти. Он отказывается от вознаграждения и просит лишь пятьдесят рублей «на пирожок». Наша прогулка затягивается до позднего вечера. По дороге мы заходим во множество кофеен и в каждой выпиваем по рюмочке, заходим в салон шляп, где я примеряю шляпки. Нам не хочется расставаться, и в последней кофейне мы долго сидим, разговаривая о женщинах.

— Мне кажется, у нас с тобой могла быть прикольная семья. Но недолго. Мы бы спились по обоюдному согласию. Когда мы выпивали в прошлый раз, ты сказала, что лет в шестьдесят мы с тобой съедемся, и я подумал…

— Я так сказала? Ничего не помню.

Нам нравится воображать, что мы — персонажи Буковски.

Из кофейни мы снова едем в Марьино, ужинаем в ресторане и пьем водку. И снова ложимся в одну постель, поставив по бутылке воды каждый со своей стороны. Димкины выходные заканчиваются. Прежде чем заснуть, Косинский успевает сказать:

— Мне кажется, мы с тобой очень одинокие люди.

И еще:

— Спасибо, что ты есть в моей жизни.

…Йоши приходит домой, его тоже не было три дня.

— Где ты был?

— У друзей.

— Мне сказали, после концерта ты ушел с девушкой.

— Да, с девушкой.

— Ты был с девушкой у друзей?

— Но ведь и ты была с мужчиной.

— Я была с Косинским. Это родственник.

— Это мой родственник.

* * *

Сидеть и выламывать с хрустом красные зубы граната — совершенные, полупрозрачные, — выламывать из белых десен, из шатких лунок, из круглых челюстей. Там, внутри каждого зернышка, в капле терпкого сока, есть неделимая сердцевина с известковым вкусом сохлых птичьих костей. Как в любой истории короткой страсти. И если глотать, особенно не прижевываясь, можно длить это время какое-то время, сидя в этом простреленном солнцем кафе. Отсюда, с верхней терраски, бирюзовый квадратик бассейна прохладно заманчив; у воды босые девы тянут мятный чай, а я полулежу в полубреду, сама не зная, перед чем такая передышка. Как этот август был горяч, кипящий ягодный кисель, ожог всему живому. Я злилась на официантку, а надо было ей сказать: как можно медленней, голубка, ведь, расплатясь по счету, я заберу в мотеле чемодан, покину Харьков киевским экспрессом, и первая костяшка домино повалит остальные. Откуда было знать.

Хлопок в ладоши в горах способен вызвать сход лавины. Откуда было знать, что вызывает низвержение в Мальмстрем один лишь росчерк пальца на бедре. И он горит там. Все еще горит.

Я лишь хочу сказать, что каждую секунду нашей жизни в нас что-то умирает безвозвратно, какой-то сон, какая-то мечта, а иногда и целая Вселенная. И только оглянувшись в прошлое, мы можем различить ту точку, за которой «все началось, и ничего нельзя исправить». И я была б целей, не промахнись столицей. Но поздно, поздно, август миновал, где на платформу вышла из вагона тебе навстречу, улыбаясь сонно, не долгожданный ангел, а Горгона; окаменевший, руку целовал.

* * *

Ресторан, в котором я работала, назывался «Хекымган». Когда-то давно, когда его только что открыли, был он огромный и очень нарядный. Там любили собираться бандиты и первые новосибирские капиталисты, фамильярно называли его «Хек». Если девушку приглашали в «Хекымган», это значило, что акции ее очень высоки. Меня не приглашали.

Ресторан открыли корейцы пополам с русскими, а через некоторое время уехали в свою Корею, завещав управление русским партнерам. Очень скоро у русских партнеров получилось все разворовать, так что, когда я пришла туда работать, «Хек» располагался на куда более скромной территории, функционируя днем как столовая самообслуживания. Администратору поручили нанять новый персонал, этнических корейцев взамен русских. Он и нанял. На кухне работали шеф-армянин и две поварихи, японка и украинка. Обслуга была корейская, за исключением девушки Наташи, наполовину русской, наполовину якутки. Нас сводили на медкомиссию, выдали по два форменных костюма (жакетик-болеро поверх непристойно короткого платьица в облипку), и мы стали работать.

На работу надо было являться через день к пяти часам вечера, когда закрывалась столовка. Мы переобувались в туфли на шпильках, покрывали столы кумачовыми скатертями, сервировали и садились ждать гостей. Иногда гости (мы называли их пациентами) не приходили совсем. Тогда в час ночи, всласть насплетничавшись, накурившись сигарет и напившись соку, мы сворачивали лавочку, получали деньги на такси и разъезжались по домам. А иногда с гостями было очень весело.

Например, однажды поздно ночью, когда все уже хотели домой, заявился подвыпивший господин богатого вида. Он осмотрел зал, заглянул в меню и вышел, а через четверть часа вернулся в компании еще троих таких же господ и одного щуплого старичка. Они закрылись в кабинке и потребовали дорогого коньяку и разных яств, и чтобы обслуживала их непременно вон та лысенькая с ногами, то есть я. Старичка мне представили как ветерана железной дороги Николая Ивановича и велели со всем к нему почтением. Николаю Ивановичу на вид было за семьдесят, и после коньяка его разморило так, что он чуть со стула не падал. Поэтому, когда он держался за мою ногу, я деликатно помалкивала. Часам к четырем у дедушки открылось второе дыхание. Он вышел из кабинки, отвел меня в сторонку и зашептал на ухо: «Поедем со мной в гостиницу! Я тебе долларами заплачу!» Я замахала руками, мол, что вы, у меня работа до шести утра. Ветерана подхватили под руки, сунули мне двадцать долларов «на шампунь» (видимо, санитарное состояние моей замшевой прически не удовлетворило посетителей) и попросили вызвать такси. Провожая господ до машины, я заметила, что смотрят они на меня как-то не так. Глянула в зеркало: из рукавов накинутой шубки свисали теплые колготки с носками.

Был один постоянный пациент, которого все называли по фамилии, но фамилию эту я забыла. По слухам, он имел отношение к компании, владевшей всем зданием, поэтому за ужин он никогда не платил. Ужинал, впрочем, скромно, в основном водкой. После ужина непременно лез на сцену и просил музыкантов ему подыграть. Песен у него в репертуаре было не много, а именно две: «Там вдали, за рекой» и «Гори, гори, моя звезда». Он с упоением пел их по три-четыре раза за вечер каждую.

Музыканты в нашем ресторане играли с восьми до одиннадцати, а во все остальное время мы были обречены слушать единственную кассету со сборником русских клипов «Союз». Все песни с той кассеты я до сих пор помню наизусть, и каждый раз, как я их слышу, со мной приключается кондратий. Особенно от Ларисы Долиной: «А в ресторане, а в ресторане, а там гитары, а там цыгане». Слава богу, цыган у нас не было. Был пятидесятилетний дурашливый кореец Лим, приятель якутской официантки Наташи, — до старости щенок, одевался как неформал. Это он подарил нам форменные костюмчики. Был бандит Костя, переставший появляться после того, как отказался платить за вечеринку, — это была его месть «Хекымгану» за то, что в тот вечер, когда он предложил мне руку и сердце, я сбежала через черный ход. Была новая русская Лена, хозяйка фитнес-клуба, которая могла в одиночестве пить до шести утра, пока ее не забирал безработный муж с грустными глазами.

В «Хеке» я проработала недолго. Конечно же мы мухлевали: по ночам начальство спало, а мы сдавали поддельные счета. Нас просил об этом администратор Саша. Саша был всеобщий любимец, такой миниатюрный, с манерами аристократа, с волосами, завитыми щипцами. Именно он создавал атмосферу томной, безвременной праздности, из-за которой работа превращалась в нескончаемую вечеринку. На работу нас принимал лично Саша, поэтому мы и не отказывались подделывать счета. Я попалась, меня уволили, и Саша устроил меня в кафе «Томари», но это уже была другая история. Просто, проходя зимой по останкинскому холлу, я иногда чувствую знакомый запах, что-то такое неописуемое, морозно-сквозное, вперемешку с кухонным фритюром. Так пахло в моем любимом ресторане.

Темное Серебро

Прекрасна незавершенность. Зримо повисшие в воздухе фразы, расставания за миг до поцелуя, письма без обратного адреса, разлуки без намека на встречу. И лишь немногие из нас вполне владеют этим искусством. Остальных незавершенность тревожит и морочит, лишая покоя. Она требует продолжения, требует тихо, но настойчиво, то есть не продолжения конечно же — окончания. Люди говорят о «незавершенных гештальтах» как о том, что не дает им двигаться дальше. Кстати, само это словосочетание я впервые услышала от Л., с которым тогда водила дружбу. Гитарист Л. в пристальном интересе к психологии мной уличен никогда не был; то, что он употребил в беседе, на мой вкус, слишком умное слово, заставило меня спросить, откуда он его взял. Л. пожал плечами: «Так говорила Марина». Л., помимо прочего, был известен тем, что его девушки неизменно носили имя Марина и пирсинг на лице.

Я увидела его, кажется, в девяносто шестом году в Новосибирске, на площади у театра. Мы с подругой покуривали на скамеечке и вдруг заметили юношу, стоявшего неподалеку и болтавшего с приятелями. Наши взгляды замерли на его фигуре одновременно, будто споткнувшись случайно о дивную хрустальную вазу. Юноша был неприлично, возмутительно и в то же время трепетно красив яркой и свежей итальянской красотой. Роскошные черные кудри спускались ниже лопаток, и, когда он откидывал их резким движением руки, становились видны большие кольца в обоих ушах — невиданная экстравагантность. Живая фреска явно знала о своей красоте все, и каждый жест был кокетлив и пикантен на грани дурного вкуса. Вновь обретя дар речи, подруга повернулась ко мне: «Красивый мальчик. Жаль, что пидор».

Вскоре Л. начал попадаться мне в клубах и на концертных площадках. От друзей-музыкантов я узнала его имя, узнала, что в городе он недавно, что вовсе не гей, узнала, как называется его группа и как выглядит его подруга Марина. Л. был не по-рок-н-ролльному чистым юношей, не курил, пил очень редко, а к девушкам, которые не были его Мариной, не подходил даже поздороваться. Мы уже были знакомы, но далее церемонных поклонов дело не шло: находясь в одной и той же компании, мы в течение нескольких лет и словом не обмолвились. Казалось, Л. спесив, по крайней мере, так отзывались о нем девушки, не имевшие счастья быть Маринами и носить серьги в бровях, носах и языках, — стая лисиц вокруг одной виноградной грозди. Я наслаждалась его красотой издалека, пока однажды, изрядно выпив в клубе, не осмелела и не приблизилась с просьбой дать потрогать волосы. Это произошло как-то помимо моей воли; Л. разрешил, и на несколько секунд я погрузила пальцы в его гриву, с той же исступленной радостью, с какой нефтяник окунает руки в только что добытую нефть.

Не скажу, что потеряла покой. Я продолжала жить своей жизнью, дышать, есть, пить, спать, влюбляться, но «незавершенный гештальт», как прозрачный шлейф, все время волочился за мной. Мне стали сниться нескромные сны, из которых я выныривала в явь, как из горячего соленого источника. Этот мужчина должен был стать моим, рано или поздно, так или иначе, хотя бы на один краткий миг. Перехватить его между двумя Маринами не удалось, и оставалось только ждать. Я не была охотником, скорее, звероловом, день за днем подкрадывающимся к пугливой дичи все ближе. Годы шли; потихоньку мы начали разговаривать о том о сем. Л. оказался вовсе не таким заносчивым (а может, со временем перестал быть). Настал вечер, когда, войдя в клуб, я увидела, как стоящий на сцене Л. наклонился к микрофону и, глядя мне прямо в глаза, произнес: «Здравствуй, Анна». Я не позволила себе обмануться: то был не аванс, но шаг навстречу дружбе.

Л. пригласили играть в известную группу. Во время нечастых совместных прогулок он рассказывал мне о работе, о прошлом, даже иногда о Маринах. А я рассказывала ему о Йоши, чтобы отвести от себя обоснованные подозрения. Еще не пора, говорила я себе, еще не пора. После записи клипа на Камчатке Л. позвонил мне, переполненный новыми впечатлениями, и предложил встретиться. Я пригласила его в гости и встретила у метро. Он вышел мне навстречу, все еще ослепительно красивый, хотя и с заметной проседью в волосах, элегантно одетый, со старомодным гитарным кофром наперевес, мой незавершенный гештальт. Дрожа от неуместного возбуждения, я потчевала его дешевым красным вином, вполуха слушая байки о Камчатке и легендарных музыкантах. Он должен был играть в тот вечер, и мы отправились в «Рок-Сити» вместе. Л. усадил меня за стойку, сунул руку в мой карман, почти сразу отдернул и ушел настраиваться. Видимо, по качеству вина можно было судить о том, что я на мели, и он положил мне в карман деньги, чтобы во время концерта я не чувствовала себя бедной родственницей. Этот неловкий жест участия тронул меня, и я чуть было все не испортила.

На следующем концерте я подарила ему специально распечатанную на принтере книжечку своих стихов, а через несколько дней пьяная приперлась на репетицию в филармонию, где меня никто не ожидал. Легенды русского рока напряженно делали вид, что в зале меня нет. Через час пришлось ретироваться. Вдруг стало невыносимо трудно ждать, но еще долгие месяцы я была вынуждена изображать то холодность, то занятость, чтобы восстановить утраченное равновесие, позволяющее незаметно приближаться к цели.

Мы с Йоши окончательно перебрались в столицу; когда Л. приезжал на гастроли, ходили послушать, но не всякий раз. Вдруг я узнала, что Л. ушел из группы ради собственного проекта и тоже переехал в Москву. Здесь ему было одиноко, и он стал бывать в нашем доме — сначала часто, потом каждый день. Марина сообщила ему из Новосибирска, что уходит к другому, и он нашел новую подружку, паче чаяния Елену. Он советовался со мной, что подарить ей ко дню рождения, рассказывал о ее работе, ее привычках, о себе — так, как это бывает у близких друзей. Он говорил мне и Йоши: вы — моя семья. Все пропало, в стремлении к близости я зашла слишком далеко.

После одной веселой вечеринки (к сожалению, моему личному сожалению, сейчас я не могу вспомнить, где мы были и что делали) я сказала Л.: хочу к тебе в гости. Мы поймали такси, приехали в снятую им чистенькую квартирку и около часа пили чай и разговаривали. Было четыре часа утра, и я была почти готова сказать, что остаюсь. Но я знала, что, если сейчас что-то пойдет не так, и Л. предложит мне лечь спать в отдельной комнате, второго шанса у меня уже не будет. Я не могла использовать момент, не будучи на сто процентов уверена в успехе. Я смотрела на него, и в его взгляде мне чудился какой-то намек, призрачная возможность разрешения неразрешимой ситуации. От напряжения воздух стал плотным, как глицерин. В глазах у меня плясали золотые мухи. Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы просто встать и уйти. Л. посадил меня в такси.

Через три дня он уехал обратно в Новосибирск, не простившись.

Я устала желать его. Мне казалось, мое желание было со мной всегда. О да, эта игра была увлекательной и опасной, и можно было длить ее бесконечно. Но незавершенность грызла мое сердце; я ощущала короткие жгучие укусы ее крошечных острых зубов и без устали мечтала о том дне, когда она оставит меня в покое. Перед своим следующим днем рождения я взяла недельный отпуск и полетела в Новосибирск.

Наша встреча была неловкой и будничной. Мы бесцельно колесили по городу в его автомобиле, где-то ужинали, звонили знакомым, купили по пути бутылку вина для меня, опять куда-то ехали и ехали снова. Л. заглушил мотор только тогда, когда в поисках дороги, ведущей на берег Оби, мы заблудились в лесу. Прямо перед нами возвышался забор какого-то особняка, где горел свет. Вдруг стало очень тихо. И в этой тишине что-то внутри меня отчетливо произнесло: пора. Все, что я сделала, — медленно и осторожно положила голову ему на плечо.

После, когда я лежала рядом с ним, лениво перебирая в пальцах душистые волосы цвета черненого серебра, я спросила, могло ли это произойти с нами раньше. Л. покачал головой: «Раньше я был правильным. Я знал, что можно, а что нельзя. У меня были принципы. А сейчас я ничего не знаю и у меня ничего нет». Две ночи мы провели в машине, переезжая с места на место. Нам было удивительно легко вдвоем.

— Я хотел бы быть эльфом, как ты.

— Но ты же знаешь, в эльфы не принимают, как в пионеры. Если хочешь, я придумаю тебе эльфийское имя.

— Хочу.

— Тогда я нарекаю тебя Mornetelpe — Темное Серебро.

Я вернулась в Москву и еще какое-то время звонила ему, а потом послала письмо:

«У меня все, наверное, по-прежнему… не уверена. В голове ворочаются жернова: мелет мельница-похмельница, перемалывает остатки вчерашнего дня. Скоро я уже не вспомню, сладок он был или пресен, каким было небо, каким был первый стакан, каким последний, как выглядели те люди и что они говорили. Не спрашивайте, никогда не спрашивайте меня о вчерашнем дне. Он растерт в цветную пыль, перемешан с тысячей других — забытых. Есть вещи, которые я не хочу забывать. Но наверное, забуду тоже. Те две ночи в автомобиле, звезды над замерзшим морем и рассвет на набережной канут в Лету. Я забуду, как пила вино из твоего рта; а почти все твои слова и аромат твоего армани — уже забыла. Моя память похожа на узорчатый ковер, побитый молью. Подробности краткого путешествия в твою любовь ускользают от меня одна за одной.

Девять лет желания и две ночи в автомобиле. Твоя юность покинула тебя на моих глазах. Пока я молча, втайне так хотела зарыться лицом в твои волосы, они поседели. Помню, была удивлена, обнаружив это. Девять летя мечтала о мальчике с кольцами в ушах, случайно встреченном на площади у театра. За это время черты моего лица заострились. Я приобрела скверную привычку пить каждый день и каждый день забывать. (Так избавь же меня от падения в забвение или просто смягчи мою боль от падения…) Мои глаза навсегда стали горькими, и с этим тоже уже ничего не поделать. Минздрав предупреждает: ежедневное употребление летейских вод вызывает необратимые изменения в выражении ваших глаз. Когда я увижу тебя снова? Может быть, через год?.. Может быть, через год я еще буду достаточно красивой, чтобы напомнить тебе меня сегодняшнюю».

«какое страшное

письмо аня я и не догадывался об этих 9ти годах не предполагая

такой возможности юности нет и ощущения полета и веры в собственное

всемогущество тоже нет и это печалит

зато есть чувство осознания сути

многих вещей о существовании которых раньше и не подозревал

то о чем ты пишешь возможно и сотрется

но это изменило нас и наши отношения

не думаю что в худшую сторону

за то время что я был в москве

ты стала мне близким родным человеком

а те две ночи мне даже стало немного не по себе от того

что может быть так все легко просто необычные переживания

я стал другим и мне это очень дорого а через год десять

это не важно все в мире меняется совершенно непредсказуемым образом

это мой опыт и совершенно невозможно

пытаться прогнозировать ситуацию мы не видим

полной картины зато теперь у тебя есть

серебро пусть даже уже потемневшее»

Под лед вагонного стекла

Твоя улыбка провалилась,

А может, я поторопилась,

А может, память умерла

И в зеркалах не отразит мне

Ни сонной пристани каре,

Ни запах сумерек, ни Зимний

Цветок на Темном Серебре,

И воды Леты растворят

В гортани слез комок колючий,

Как растворяют все подряд,

А может, хватит верить в случай

И в сказки о добре и зле…

Но на два дюйма ниже цели

Летит стрела Вильгельма Телля,

И мир теряется во мгле.

А теперь мне осталось только написать: Продолжение следует.

По всем правилам незавершенного гештальта.

Радуга

Каждый знает: в вагонной давке нужно быть осторожней с шарфиками, своими и чужими; концы своего шарфика лучше спрятать под одеждой или закусить во рту. Потому что из одной рыжей девочки, то есть меня, в метро чуть было не сделали айседору дункан или, скорее, марка болана. И пока я высвобождалась из петли, разматывая один конец шарфа, второй намертво прицепился к застежке-«молнии» на сумочке какой-то брюнетки с полуприкрытыми змеиными глазами. Двери вагона разъехались, брюнетка шагнула наружу, и мой легкий черный шарфик скользнул по шее прощальной лаской, устремившись за новой хозяйкой.

Охотник до поездок в метро я, конечно, небольшой. Именно здесь в обычный день можно почувствовать и даже увидеть, как в тебя входит Зло. Если в вагоне еще есть свободное место, почти всегда мне хочется представить, как я разбиваю остро заточенными каблуками лицо кому-нибудь из пассажиров, как вываливаются из окровавленных ртов гнилые спиленные зубы в блестящих желтым коронках. Но если свободного места нет, я просто стою, полуприкрыв глаза, и рассматриваю Зло. Оно представляется мне чем-то рассеянным, мелким, как рожки спорыньи, или прорастающие маковые зерна, или тычинки шафрана, или сперматозоиды в капле черного семени. Я так увлеклась своей нехитрой медитацией, что едва не пропустила остановку, а выйдя на платформу, заметила, что за моей сумкой волочится чей-то шарф. Двери вагона уже закрылись; я хотела отцепить шарф и бросить на скамейку, но передумала. Этот предмет был словно материальное продолжение моих темных фантазий. Я свернула его клубочком и взяла с собой.

Желает ли мадам чего-нибудь еще?.. Мадам не знает. То есть она желает, но вряд ли вы в силах ей помочь. Поэтому просто еще бокал, и спросите у господина за тем столиком, не составит ли он мне компанию. Нет, я не читаю мысли, я вообще не умею читать, просто чертовски догадлив; за то время, что я провел среди людей, я научился течь сквозь них, как река. Я знаю, что мадам за тем столиком говорит официанту именно это, хотя она даже не смотрит на меня своим змеиным полуприкрытым глазом. Я знаю также, что второй ее глаз, наискось повязанный черным шарфом, абсолютно здоров; это просто еще один способ привлечь внимание к увядающей красоте. И я знаю все, что последует, когда я приму ее приглашение. Ее бокал слишком хрупкого стекла, такие ломаются прямо в пальцах. Стекло такое тонкое, что уголки ее рта уже призывно кровоточат, а может быть, это просто вино.

Знать не желаю, откуда в его квартире взялся этот черный шарф. Правду говорят: меньше знаешь — крепче спишь, и зачем только мне понадобились ключи от этого дома. Тайком, потея от страха, до бровей подняв воротник пальто, красться в мастерскую, обрести наконец-то, за четверть часа до его возвращения, вожделенный комплект со следами латунной стружки, — и все для чего?.. Чтобы прийти в его отсутствие, дышать его запахом, зарывшись лицом в содержимом бельевого шкафа, пить кофе из его чашки, фотографироваться в его рубашке, с вытянутой дрожащей руки, а потом обнаружить дамский черный шарф. Клочок черной вуали предательски, по-гадючьи, выглядывал из кома смятых простыней, несвежих, как мартовский снег; я не могла удержаться и потянула его за кончик. Решено: гадюка отправится со мной, раз других доказательств измены у меня нет. Но коль скоро предъявить ему шарф означает признаться в подделке ключей, я придумаю что-нибудь поинтереснее, чем обычный скандал.

Где я мог раньше встречать эту блондинку, я так и не вспомнил, но она улыбалась мне, как старому знакомому. Я вошел вслед за ней в книжную лавку; она направилась к стенду с зарубежной литературой, я — к стойке с путеводителями. Я перехватил пару ее быстрых взглядов, выбрал книгу с изображением мальтийской крепости на обложке, издание не из дешевых, между прочим. На кассе мы столкнулись будто невзначай, — а может, раньше я ее и не встречал, а просто она походила на актрису из «Малхолланд Драйв». Сначала мы сидели в парке на скамейке; к острому запаху ранней весны примешивался еще какой-то, сладкий, едва уловимый, исходящий от ее одежды. Мы выкурили уйму сигарет, потом я вызвался проводить ее до дома, а альбом мальтийских фотографий благополучно забыл на скамейке. Она пригласила меня подняться и выпить, но, едва мы оказались в прихожей, сняла с шеи черное кашне (сладким пахло именно оно) и завязала мне глаза. Надо ли говорить, что выпивки никто мне так и не предложил.

Сидит ли кто-то на окне парадной лестницы, или мне это только показалось? Похож ли он на того человека из книжного магазина, чьего имени я даже не спросила, или это именно он и есть? Я знаю, знаю, что он держит в кармане плаща, — он держит там мою смерть. Нет, не нож, не револьвер, не кастет. Для того чтобы унести с собой мою жизнь, мужчине не нужно железа, ему не нужно свинца и яду, достаточно лишь шелкового шарфа, такого как этот. Незнакомцы хороши лишь тем, что их любовь не отягощена общим прошлым и упованиями на общее будущее. Незнакомцы плохи лишь тем, что среди них попадаются сумасшедшие, а впрочем, мне ли судить.

Фазан, подари мне свое полосатое перышко на шляпку. Скоро мне понадобится новая шляпка, которая пойдет к моим рыжим волосам, и новые перчатки, и конечно же новый шарфик. Потому что сегодня в четыре часа пополудни, проходя мимо дома с аркой, выходящего окнами на парк, я увидела машину скорой помощи и еще одну — милицейскую. Рядом, на земле, лежали носилки, прикрытые серой простыней, и отчего-то меня, за квартал обходящую такие зрелища, неодолимо влекло к этим носилкам. Я прошла в арку так близко от них, что смогла рассмотреть свисающую из-под простыни прядь белокурых волос и край черного шарфа. Я не знаю, что стало с бедняжкой, но, если женщины в черных шарфах попадаются мне на улицах неживыми, я хочу носить другие. Разноцветные. Как радуга.

* * *

Ты был маленьким и хорошим, и не пил ничего крепче спирта, и играл со мной в шахматы, в карты и в изнасилование. Ты просил свою старшую проколоть тебе ухо швейной иглой, чтобы нравиться мне, носить мои серьги. Ты просил меня оплести твою руку бисером, черным и белым, чтоб, видя его, читать по нему мое имя, мной же придуманное на удачу в новой любви. Ты был ручным, и сладким, и соленым от пота и слез, как море, которого вместе мы никогда не видали. Каждое лето ты выгорал до белого и загорал до черного, чтоб, видя тебя, я могла прочесть свое имя. А я не умела ни в карты, ни в шахматы, ни боже упаси, у меня были странные игры — свои. Я гадала, смогу ли узнать тебя по одной какой-нибудь части тела, во тьме на ощупь или там при опознании, и, если вдруг появлялось сомнение, зажигала свет и старалась запомнить. Это заповедь геймера — сохраняться почаще, только вот перезагрузки не будет.

А запомнила я хорошо, мозоли от струн — самых толстых, как у Стиви Рэя, — родинку в подреберье — если я и вправду из твоего ребра, это и есть моя малая родинка, — шрам на горле и шрам у сердца — думала, от ножа, но оказалось проще, и пришлось забыть, от чего. Острый маленький нос, беспородный, кривоватый, второго такого не найти (твои ноздри как уши диковинного коня — шепчу и заливаюсь смехом), и губы нежнейшей лепки, и челюсть совершенной огранки, словно специально для рекламы тройного лезвия. Но пусть лезвия не будет; когда ты гладко выбрит, ты слишком молод, слишком даже для меня, а когда ты молод и живешь быстро, это меня пугает. Это меня пугает.

Ты водил меня в лес, даже там, где отродясь не было леса, зажигал огонь, даже там, где нечему было гореть, и кормил меня мясом с прутика, как дикую тварь. Распеленывал хрустящие ленты корсета и выкладывал меня в середине лета, контуженную, отравленную и беспамятную, чтобы я посмотрела на звезды. Ты хотел, чтобы я полюбила жить, а я полюбила только тебя. Если бы я умела платить той же монетой, я отдала бы тебе свою медленную кровь взамен той, в которой живет скорость, нотой же монетой я не умею. Рваные, ветхие, застиранные, надушенные и надкушенные купюры государств, которых нет и не будет на карте. Моя первая положительная, твоя четвертая отрицательная, как щелочь и кислота, в сумме пресная шипучка.

Когда-то, когда ты был маленьким и хорошим, тебе нравилось пить со мной, и я научилась пить. А еще тебе нравилось, когда я болела, и нравилось, когда плакала. Тогда ты мог побыть большим, мог ухаживать за мной безыскусно и непошло, без прямых, как палка, голландских роз и шампанского в толстых бутылках, просто подавать воду, просто укутывать пледом и класть мне на лицо свою жесткую руку. Ты показывал мне кино: спичечный коробок с дыркой и ленточку от сигарет Marlboro. Кони скакали во весь опор под синим небом сказочной табачной страны, свистели и гикали ковбои в пыльных шляпах, пока ты тянул за конец этой ленточки. «Это был лучший фильм из тех, что я видела». — «Это лучший из тех, что я снял». Я все еще пью, болею и плачу, но теперь тебе разонравилось. Я научусь чему-нибудь другому. Я вообще быстро учусь.

* * *

Нет смысла записывать все сны, которые видишь. Да это и невозможно. Большая часть снов испаряется еще до того, как проснешься. Но есть сны, которые хранятся в памяти годами и десятилетиями, не тускнея, во всех красках и подробностях, зачастую более реальных, чем явь.

Так вот. Не помню начала — так часто бывает — в какой-то момент я оказалась в чистом поле, даже не в поле, а на пустыре городской окраины. Я стояла, задрав голову, и глядела в небо. Смеркалось. В небе висел ДИРИЖАБЛЬ. Он был настолько огромен, насколько хватало глаз. Почти до самого горизонта. Я вся была захвачена созерцанием дирижабля: его размеры не укладывались у меня в голове. Он висел неподвижно, светло-серый на фоне сизого неба, и занимал собой не только весь обзор, но, казалось, весь мой разум, так что в нем не помещалась ни одна мысль. И вдруг, у меня на глазах, дирижабль взорвался.

Ладно, допустим, это не оригинально. Все видели эту обложку, почти все видели эту хронику, не важно.

Одно вводило меня в недоумение: взрыв был абсолютно беззвучным. Все та же мертвая тишина, в которой я пребывала до взрыва. И тут меня настигла мысль, холодная и пронзительная, которая пригвоздила меня к месту, как ледяная сосулька. Дирижабль был так далеко, что я не услышу этого звука, даже прожив целую жизнь. Может, это не очень соответствует законам физики, действующим в реальном мире, но, как известно, мир сновидений им не подвластен. Не в этом суть. Просто тогда мой разум столкнулся с непостижимым величием Абсолюта, способным сразить нас в любой момент, спящими или бодрствующими, верующими или отчаявшимися.

* * *

И звали бы меня, скажем, Лариса, и лет бы мне было, скажем, тридцать шесть в сентябре, и вот я шла бы через двор со своим псом лабрадорской породы, и со своей смуглой, чуть вислой грудью, с прической каре и в светлых брюках спортивного кроя. Шла вдоль того дома по улице, где еще с одной стороны заколочен сквозной подъезд, а на первом этаже за раскрытым окном сидели бы у стола два молодых человека и рассматривали прохожих, как сквозь витрину кафе заскучавшие бонвиваны. А дома в чистой квартирке ждал бы меня муж, не гражданский, настоящий, с золотым обручальным кольцом на пальце, как положено, выше меня на голову и старше меня лет на десять или даже двенадцать, он был бы доктор, и у него был бы отпуск, но он не бросал бы научной работы и читал серьезный медицинский журнал на английском языке, а на спинке кресла висел бы его белый пуловер с косами. Я называла бы его «дорогой», а он меня «Лора» и «детка»; я мыла бы псу после прогулки лапы в ванной и вытирала старым полотенцем, а пес сразу шел бы проверять на кухню, не появилось ли в миске что-нибудь вкусное.

А потом я готовила бы постель и на темной шелковой наволочке увидела бы полудлинный светлый волос, очень светлый, платиновый. Я сняла бы его двумя пальцами и разглядывала под лампой, но он не был темным даже у корня, и я спросила бы доктора, сидящего в соседней комнате: здесь была блондинка? А доктор сделал бы мьют телевизору и переспросил: что ты сказала, детка? И я бы повторила: у тебя была блондинка?.. Муж тогда подошел бы ко мне, стоящей под лампой с этим волосом, и хотел бы сказать, что это ласточка принесла волос в клюве, и тогда мы оба поняли бы шутку, потому что мы культурные люди и читали про Тристана и Изольду. Но вместо этого он сказал бы: да. И я стала бы задавать глупые и обидные вопросы, кто да откуда, студентка-практикантка, и хороша ли она была, и когда только он успел. А он рассказал бы какую-нибудь неинтересную историю и в конце добавил: не расстраивайся, детка, у меня все равно ничего не получилось. И я бы нервно рассмеялась, и немножко заплакала, и спросила: как так не получилось?.. А доктор бы иронически ответил: а вот так, не встал, да и все. И обнял бы меня большими руками, и комично закончил историю рассказом о том, как практикантка ушла несолоно хлебавши. Он обнимал бы меня, и мы раскачивались бы потихоньку влево-вправо, и он смотрел бы сверху на мои волосы и думал, что не было никакой практикантки, думал, седеет моя детка, просто моя Лора седеет. А я закрыла бы глаза и думала: как скучно, Боже мой, как скучно.

* * *

Ночь в клубе, симпатичный раздолбай-шотландец угощает меня вином, несмотря на то что я почти не говорю по-английски, а он совсем не говорит ни по-русски, ни по-французски, нехитрая беседа о музыке, и о России, и об алкоголе. Прости, Норман, Дима говорит, моего бойфренда задержали полицейские, наверное, у нас проблемы, я пойду. Постараюсь быть на твоем концерте завтра или послезавтра, было очень приятно. Два автомобиля в подворотне, на багажнике разложена добыча — шприц, пузырьки, пакетики, трубка — от трех до пяти, как я понимаю. С заднего сиденья он смотрит на меня, и его взгляд — тройное «З». Злобный, затравленный, звериный. Рядом мечется зареванная женщина с мобильником, — полчаса назад она похохатывала за моим столиком, оправдываясь, что выкурила все мои сигареты. Я ее не знаю, хотя она откуда-то знает меня. Я по пояс залезаю в окно второго автомобиля, чтобы выяснить цену вопроса. Полторы тысячи за двоих, ну что ж, это разумно, но столько у меня нет. Курю молча. Зареванная подходит, заглядывает мне в лицо. Знаешь что, я в первый раз тебя вижу, и у меня нет охоты тебя выручать. Она обещает найти пятьсот, и я сажусь в машину к людям в форме. Они везут меня домой за деньгами, и всю дорогу я улыбаюсь, шучу и рассказываю занятные истории. Я боюсь, что зареванная не найдет денег и менты откажутся от моей тысячи. Но кажется, все в порядке, я захожу в квартиру и торопливо опустошаю тайник.

Мы едем назад, и я наконец-то могу забрать свое сокровище. Тебя не били, спрашиваю я, и мы, обнявшись, идем ловить такси. Небо светлеет. У меня много вопросов, очень много, но я знаю, что не задам их, скорее всего, никогда.

Через день в маршрутке напротив меня сидит чистенький молодой господин с усиками, он аккуратно подстрижен, на шее золотая цепочка, на ногах шлепанцы поверх черных носков. Мужчина разговаривает с другом, которого мне не видно. Он рассказывает историю о своей непутевой жене или подруге, которая, будучи пьяной, ввязалась в драку на остановке и попала в участок, из-за чего ее малолетняя племянница сутки просидела дома одна без еды. Он рассказывает это спокойно, без мата, без возмущения, сожалея лишь о том, что малышка была голодна. Я смотрю на него и думаю, как было бы хорошо, если бы я умела любить таких простых, добрых и работящих парней, пусть даже будут в усах и шлепанцах, ведь мама меня учила любить именно таких. Главное, чтобы человек был хороший, говорила она.

Я не ем вторые сутки и не пью даже воды. Не потому, что больше нет денег, — голод — это мой точильный камень, а ненависть — лезвие, которое я точу. Мне нужно это лезвие, чтобы вырезать жирный крест на этой дурацкой истории, но оно ржавеет прямо у меня в руках. Я просто слабая слабая слабая женщина, слабая и смешная. Он спит, а я плачу в свой чай с печеньем, и жизнь продолжается, я потеряна для всех чистеньких мальчиков в золотых цепочках и без.

Фея

Приходила голубая фея-крестная, приносила кувшинку в лаковых зубах, клала на одеяло, смеялась ласково.

Голубая была на ней пижамка хлопковая и настоящий феинский колпак.

Как случилось, девочка, спрашивала она меня, как произошло?..

Что твоя любовь превратилась в блуждающий болотный огонек, зовет он и путает, заманит и утопит?..

Как случилось, что любовь твоя превратилась в огонь олимпийский, передают его из рук в руки, из уст в уста, от отца к сыну?

Качала головой фея-крестная, и крест красный Андреевский качался вместе с ней — священная буква «X», переменная, неизвестная.

Следи за волшебной палочкой, говорила она и водила перед глазами, дирижируя, а я пела, пела русалкой на камушке.

Как случилось, девочка, спрашивала фея, что любовь твоя стала летучим огнем, заговаривают его, как зубную боль, разливают воском по мискам?..

Вынимала фея трубу медную, подставляла к уху, чтобы слушать мое сердце, но ничего не услышала, только плеск холодной воды, горькой, темной, соленой.

Как случилось, девочка, что любовь твоя стала огнем эльмовым, горит он высоко на шпиле, не достать руками?

А я смотрела в ее глаза серые, — как случилось, крестная, как случилось, милая, что ни один из огней не греет меня?..

Натянула на лицо мне одеяло в клеточку, взяла в руки скальпель и кюветочку, отворить хотела кровь, да пошла вода — чистая, холодная, околоплодная.

Показалась мне фея встревожена, достала вазочку для морожена, обросла чешуей, обвилась змеей, ядом капнула опаловым, уползла, шипя, под кровать.

И теперь я сама себе голубая фея, зубы лаковые имею, вместо рыжих перьев — ледяные иглы, и сосульками длинные волосы.

Я лечу мимо вас поцелуи ронять с алебастровых губ — в перегонный куб, а кто хочет сказать мне, что я допьюсь, — опоздал, опоздал, опоздал.

* * *

Заканчивается третий день моего заточения в безалкогольном мире. Знаете, на что это похоже?.. Это похоже на темную душную комнату, в беспорядке заставленную мебелью. Как бы осторожно я ни передвигалась, каждую секунду я налетаю на какие-то твердые, острые углы и гостеприимно распахнутые дверцы. И мне страшно, бесконечно страшно от мысли, что свет может никогда не зажечься.

Я ничем особенным не занимаюсь в эти дни. Живу в режиме энергосбережения. Лежу с книжкой на диване, потом перехожу в кухню, к телевизору и холодильнику. На звонки не отвечаю, если только это не Йоши. Йоши, по договоренности, звонит дважды, через два гудка, и так я могу определить, что это он. Но сегодня он не звонил. Йоши — это моя мама. Это единственный человек, который умеет меня любить так, как мама. Абсолютной, безусловной любовью. Он приходит ночью, когда я болтаюсь между сном и явью, отупевшая от боли. Он растирает меня пахучей мазью, нашептывая что-то непонятное, но абсолютно, безусловно ласковое. Он колет мне витамины, надевает на меня носки и заворачивает в одеяло.

Сколько лет алкоголь давал мне убежище от боли; столько лет, что я забыла, каков на самом деле этот мир. В нем так много боли, что я не представляю, как в нем существуют люди, которые никогда ничего не употребляют. Что это за порода людей? Может, они, как дети, осиянные особым светом, может, вокруг них защитное поле? А может, они грубы, как картофель в мундире или даже как кокосовые орехи?.. В этом мире так много страха, что каждую минуту ко мне возвращается одна и та же мысль: я не знаю, как мне прожить эту жизнь до конца, она невыносима, а у меня нет даже сигарет. Может, не стоило отказываться от всего сразу.

Эту мысль надо прогнать. Надо думать о Йоши, о маме. Самое первое воспоминание о том, как хороша телесная близость с человеком. Мне шесть лет, и мы с мамой в душевой на работе у отца. В нашей коммуналке нет ванной комнаты, только две раковины в кухне на шесть семей. Раз в неделю мы кладем мочалку и полотенца в старый пузатый папин портфель и идем мыться в Горэлектросеть. Мама раздевается, помогает раздеться мне, а потом берет меня на руки. Этот миг стоит того, чтобы ждать его целую неделю. Мамина молочная кожа, ее роскошное, щедрое тепло. Она была чуть моложе, чем я сейчас.

Йоши так похож на мою маму. Не всегда, конечно. Но я точно знаю: у него внутри есть какой-то модуль нежности, в точности совпадающий с маминым, возможно, из одной партии. Я узнаю эту манеру обнимать двумя руками мою голову и целовать макушку. Я узнаю эту улыбку — когда я без причины хнычу и капризничаю, вместо насупленных в гримасе показной строгости бровей я вижу, как Йоши мне улыбается. Самой доброй, самой солнечной, всепрощающей улыбкой. Так сладко плакать с ним рядом. Сейчас я не плачу только потому, что жду, когда он придет.

Я заново обнаружила в себе какую-то слезливость, необычную даже для меня. Это бывает со мной очень редко, в основном перед телевизором. Впервые это случилось в больнице. Каждый вечер в холле дамы из числа ходячих собирались для просмотра очередной серии фильма «Морена Клара». Тогда перед фильмом шел старый диснеевский мультик времен мировой войны. Два самолета встретились и полюбили друг друга, а потом у них народилась куча маленьких самолетиков для ВВС США. История так тронула меня, что я расплакалась, хотя это был не Белый Бим Черное Ухо и не что-нибудь в этом роде.

Так вот, сегодня я плакала над передачей «Экстрим Мэйковер», видя, как пожилая женщина радуется, узнав, что попала на программу, и теперь ей сделают новый нос, новые зубы и даже новый зад. Она беспрестанно повторяла: «Господь услышал мои молитвы!» И, утирая слезы счастливого сопереживания, я думала, что у нее была тяжелая и долгая жизнь, она растила детей, заботилась о них, зарабатывала на хлеб в поте лица и все это время молилась, чтобы Господь послал ей новую жопу, лучше прежней. Она мечтала надеть туфли на высоких каблуках и пройтись по родному городку, сверкая ослепительной новой жопой. Она точно знала, чего хочет, и, уж поверьте, в ее жизни не было места этим иррациональным страхам, этой мучительной ипохондрии, превращающей меня в лужу подтаявшего желе.

Разумеется, я не выдерживаю и иду за сигаретами. Магазин не близко; я шаркаю ногами по укатанному снегу, чувствуя каждый сустав, каждый позвонок. Мне тысяча лет, и я могу рассыпаться от любого неосторожного движения.

Как было бы славно полностью сменить реальную жизнь на виртуальную. Слиться с выдуманным образом в ЖЖ, стать пушистым рыжим ангелом, вербальным источником чужой радости. Мой передатчик вечно наполнял бы эфир словами, а приемник всегда работал на волне благодарности и восхищения. В прежние времена люди были сильными и пламенными; если уж они продавали душу Дьяволу, то за вполне осязаемые вещи. Я, конечно, понимаю, что в большинстве случаев Перекресток для блюзмена — лишь метафора. И все же сто лет назад никто не отправился бы на Перекресток ради того, чтобы стать литературным персонажем. А сегодня торговля душами идет прямо по проводам и каналам спутниковой связи. Нет нужды отрывать себя от кресла перед монитором, и нет такого Перекрестка, на котором Незнакомец предложил бы мне скрепить Договор кровью. Потому что моя душа в двоичном коде уже выставлена на интернет-аукционе. Дело за малым: избавиться от телесной оболочки с ее пораженными клетками, с мертвыми нейронами, кариозными полостями, атрофированными тканями и ороговевшими частицами. Тогда я стала бы чистым эфирным созданием, искрой вселенской любви; если бы даже со мной происходило что-нибудь плохое, это было бы как бы немного не всерьез, такие посты можно было бы проскролливать без ущерба для здоровья.

Эта мысль утешает меня, мысль о том, что я превращаюсь в чистое искусство, оставляя вокруг себя в реале лишь самое необходимое. Это воплощение в жизнь моей идеи фикс об идеальном вычитании, о сведении самого себя к великолепному, совершенному минимуму. Мне уже почти хорошо. Пойду пожарю рыбную котлетку.

Первый

И вот со своим первым мужчиной я вкусила плод с древа познания добра и зла. Добро было в том, что я внушаю глубокие чувства. Зло было в том, что близость мужчины не избавляет от иррационального ужаса. А я так надеялась.

Мы учились в одном — выпускном — классе. На переменах целовались прямо в школьном коридоре. Иногда в раздевалке я находила свое пальто завернутым в его шубу, застегнутую на все пуговицы: одноклассницы завидовали. Он пригласил меня встретить вместе старый Новый год. Я твердо решила расстаться с девственностью при первом удобном случае, поэтому недолго думая согласилась. Но дело было в Советском Союзе (моя милая потерянная родина, на которую никогда не вернуться!), и я целомудренно прихватила с собой ночную рубашку из белой марлевки в голубых цветочках и с оборками. Раздеться догола в тот раз так и не решилась, поэтому девственность временно осталась при мне: моя ночнушка не вызвала в мальчике желания.

И целую четверть — будничный дневной секс после уроков. Он занимался стендовой стрельбой и так хотел произвести на меня впечатление, что иногда устраивал пальбу из ружья прямо у себя в комнате. Мы слушали поочередно свои любимые пластинки — Лед Зеппелин (мою) и Юрия Лозу (его). На весенние каникулы он пригласил меня в путешествие. Мама не отпустила, и я уехала без разрешения.

Прекрасный изразцовый Самарканд, густо заплеванный насваем. Голубые купола. Персики в цвету. Навруз: руки местных женщин раскрашены хной, местные мужчины готовятся резать русских. Жар под сорок и кровь носом, безудержным потоком, «скорая помощь», я валяюсь на диване, бледная как полотно, обложенная окровавленным тряпьем, и потолок надо мной вращается со скоростью лопастей вентилятора. Мы занимаемся любовью целые ночи напролет, нам нужно успеть как можно больше, потому что скоро, очень скоро я покину его, и мы оба об этом знаем. На площади Регистан мы находим случайно незапертую дверь внизу одного из минаретов. Внутри — полуразрушенная винтовая лестница, крошащаяся и осыпающаяся под ногами, летучие мыши, жуткие и молниеносные, и запах — наверное, так пахнет само Время. А на самом верху теплый апрельский ветер. В былые времена с минаретов бросали женщин, которые были неверны своим мужчинам. Иногда я думаю, что мне следовало умереть именно в тот день и именно так. К сожалению, смерть — не та вещь, которая может послужить уроком на будущее.

Поздним вечером курим на детской площадке. С крыши светят накрест два прожектора. В лучах чернеют мокрые ветки и носятся все те же летучие мыши. Инфернальную картину довершает внушительных размеров бюст В. И. Ленина — в чертах его лица явно угадывается примесь узбекской крови. Я собираюсь оставить мальчика, и это со мной в первый раз. Я и понятия не имею о том, как сильно полюблю вкус этих слез. О том, что однажды, спустя шестнадцать лет, записывая эту историю, почувствую во рту их карамельную сладость.

В Сибири мела пурга. Толмачево не приняло наш самолет; мы долетели до Томска и восемь часов просидели в аэропорту — молча, каждый со своими мыслями.

Мы скверно расстались. Однажды он устроил истерику из-за того, что я отказалась пойти с ним за покупками. Хладнокровие, с которым я взирала на то, как он швырял школьным чемоданчиком системы «дипломат», совершенно вывело его из себя. Он ударил меня на виду у всех одноклассников. Шляпка упала с моей головы и покатилась по трамвайным путям. Я бежала за катящейся шляпкой, смутно надеясь, что меня собьет трамвай, таким образом избавив от позора.

Какое-то время он ночевал у меня в подъезде, встречая по утрам с цветами и вымаливая прощение. Потом перестал ходить в школу. Зато туда начал ходить его отец. Он рассказал, что его мальчик сходит с ума из-за одной жестокой девочки, что закрылся в своей комнате и не выходит даже в туалет, что пытался отравиться димедролом, и добавил, что руководству школы нужно провести со мной беседу. Беседу провели, но это не помогло.

Перед выпускным я обнаружила себя беременной. На выпускной не пошла. Это был мой первый и последний шанс родить ребенка. Я им не воспользовалась. У таких как я не должно быть детей. А мальчик так и не поверил, что ребенок был от него.

Мне говорили потом, что он женился. Когда невеста первый раз попала в его квартиру, все стены были увешаны моими фотографиями. На вопрос, кто это, он ответил: «Это моя первая жена. И ее фотографии будут висеть здесь всегда». Да, забыла сказать: он был фантастическим занудой.

* * *

Позвонила мама. Сказала, что забрала в редакции журналы с моими публикациями. Сказала, что купила десять штук и еще два ей дали. Что оставит себе четыре, а остальные пошлет мне. Сказала, что стихи мои прочитала. А потом как начала рыдать, да так горько, так громко, как ребенок. Просила прощения за то, что произвела меня на свет, сюда вот, в этот мир, который ей самой не очень-то нравился. За то, что хотела, чтобы у меня все было хорошо, но одного ее желания оказалось мало. А я ревела и говорила: мам, да ты что, ну ты чего, мам, у меня все хорошо, это просто волшебная сила искусства. Вот так вот. Вот и поговорили. Я пишу, а мама плачет. Бывает и так. Родишь ребенка, а он поэт. Ты его кормишь грудью, на руках носишь в туалет, когда у него жар, тратишь на него все деньги и все свободное время. Мечтаешь, что будет у него школа с золотой медалью, работа интересная, красивый автомобиль, веселая свадьба, трое детишек и собака. А он, сука, вырастает поэтом, и все у него плохо. И он пьет горькую и пишет грустные стихи, а тебе уже шестьдесят, и ты уже отдал ему все, что у тебя было, и больше у тебя ничего нет. А он пишет и пишет, сука, а ты читаешь и плачешь.

Сердце Фаберже

Фаберже любил яйца. Их форма казалась ему совершенной. Он видел в них символ жизни.

Фаберже был ювелиром. Он делал яйца, одни только яйца. Вытачивая их из горного хрусталя, отливая из золота, он думал о том, что спорить в совершенстве с природой бессмысленно, но чрезвычайно приятно. Он хотел спорить также с самой непредсказуемостью жизни, символ которой — яйцо. Поэтому все они были с затейливой начинкой: внутри прятались часовые механизмы, точные копии парусных судов, барометры или портреты царской семьи. Фаберже был Кощеем, он чувствовал свою смерть в каждом сотворенном яйце. Он умирал в них по капле день за днем, надеясь однажды превратиться в зародыша и навеки застыть в последнем, им самим рожденном и оплодотворенном. Но смерть перехитрила его, как однажды перехитрит каждого из нас. Фаберже увидел ее проезжающей мимо в экипаже. Ее имя было Гражина, ее волосы были как клубок морской травы, ее грудь в кружевном кольце была как морская пена, ее рот был как больная устрица. Ювелир стоял, пригвожденный к мостовой молнией внезапной любви, и его тело пронизывали тысячи серебряных игл. От ужаса и восторга Фаберже лишился речи; он лишился зрения и слуха, рассудка и памяти. Через минуту все к нему вернулось, но экипажа уже и след простыл.

Фаберже послал Гражине лучшее из своих яиц, а потом лучшее из своих яиц, а потом лучшее из последующих. Она трогала ноготком гранаты и бриллианты, которые называла «камушками», переводила прозрачный взгляд с яйца на ювелира и говорила плаксиво: «Ах, Фаберже, хороши ваши яйца, но мне хотелось бы получить сердце!» Гражина гладила перламутровым пальчиком эмали и филигрань, Гражина смеялась, и каждая нота ее смеха была для Фаберже как невидимый удар в солнечное сплетение.

Шесть раз падали листья, осень разрешалась от бремени маленькой мертвой зимой, Нева разливалась, прокатывались стеной летние дожди. Седьмой сентябрь был сух и ветрен; по утрам Гражина задыхалась в своей шелковой постели, чуть белесая от сифилиса, но прекрасная, все еще прекрасная. Так неожиданно ей принесли презент от господина Фаберже, но нет, на этот раз то было не яйцо. Дивные золотые часы в форме сердца, с ее инициалами, врезанными так глубоко, что, казалось, они вот-вот начнут кровоточить. Лицо Гражины потеплело, ей вдруг осточертела жизнь. Она взяла перо и лист бумаги и написала одно лишь слово — слово «да», с сильным польским акцентом, с запахом засушенных хризантем, со слезами в голосе. Посыльный вернулся через час, когда ее уже трясло от желания, когда юбки пропитались соленой испариной и глаза стали мутными, как луны за облаками. Он сказал: господин Фаберже мертв. Сказал, нынче утром кто-то влез к нему в окно, открыл скальпелем грудную клетку, вынул сердце и был таков.

Гражина разжала ладонь. Золотые часы с глухим стуком примяли ворс турецкого ковра. Часы стояли, часы были мертвы, мертвее, чем разверстый труп их создателя, мертвее даже самой смерти.

Посыльный пил чай в людской и, сёрбая из блюдца, бормотал: земля ему пухом, Карлу Густавовичу, золотое было сердце!

* * *

Сначала мне попало в руки ее фото. Очень молодая девушка в неряшливой, не по размеру, одежде радостно улыбалась в камеру. Один рукав был закатан, и на сгибе локтя проступали синяки и следы от инъекций. Она то ли позировала, то ли просто была застигнута врасплох. Фото почему-то валялось на разобранной постели, среди разбросанных Йоши вещей. Когда на одном из концертов он представил нас друг другу, я сразу узнала ее.

Лиза-Лиза, ты же просто испорченный ребенок, ведь так?.. Будь ты актрисой, ты не вылезла бы из амплуа травести. Твой мальчишеский голосок, твои детские сандалики, твои вечные полосатые носочки, блеклые волосенки, густо-охряные круги вокруг бесцветных глаз — то ли от недосыпания, то ли от наркоты. Я слабею, когда вижу тебя, вижу этот смеющийся круглый ротик кишечного паразита, слабею от страха и отвращения. Я могу говорить с тобой, только когда пьяна, и делаю это так, будто ничего не происходит, будто это обычная приятельская болтовня.

Йоши стирает в моей машине твои шмотки, включая трусы, ты — не я — ездишь с ним на все гастроли. Он бывает груб с тобой, а мне говорит, что вы с ним похожи. Я не знаю, что роднит вас, кроме любви к наркоте и беспечной уверенности в том, что эта привычка не входит в число вредных. Я готовлю завтрак, а ты сидишь на полу у моих ног, гипнотизируя чайник, и рядом с тобой валяется инсулинка с красным поршнем, нарядная, как елочная игрушка. Вы давно потеряли всякую осторожность и промываете копеечные одноразовые шприцы. Я стучу в двери ванной, чтобы Йоши пустил меня пописать, а когда дверь распахивается, вижу там тебя, сидящую против него на унитазе, и отшатываюсь, как от удара в лицо. Знаешь, я очень трусливая, я боюсь скандалов, боюсь Йошиного гнева и никогда не откажу тебе от дома. В своей любви каждый прав, и, наверное, если ты приносишь ему эту дрянь, то думаешь, что для него это хорошо. И я не смогу переубедить тебя, даже если поговорю с тобой.

От тебя пахнет керосином: ты факир. Когда я вижу, как твои горящие пои чертят в ночном воздухе немыслимые узоры, дивные златые письмена, я готова простить тебе все. Я не знаю, как ты управляешься со своим тщедушным земным телом, танцуя и полыхая огнем, юркая и взрывоопасная, как саламандра.

Помню одну пышногрудую девицу, чьи острые, как у зайца, уши торчали вертикально из прически. «Мы просто добрые друзья», — говорила она. Девица звала меня в гости и рассказывала невероятные истории о своей жизни. А еще она бесплатно давала Йоши героин, сидела у него на коленях и целовала взасос. Ей я тоже никогда ничего не сказала. Патологическая трусость.

А я теряю его, теряю каждый день, и в те редкие часы, что мы проводим вдвоем, я накрываю его своим телом, как от бомбежки, пытаясь замедлить время. Я не о смерти, я о том Йоши, которого я всегда знала, который уходит от меня куда-то под мутную воду. Он улыбается мне, и от скорости его улыбка кажется влажной, яркой и смазанной, как стоп-сигнал автомобиля на фото с большой выдержкой. Скорость делает его речь особенной, вот эти мягкие «р», словно его рот наполнен патокой, и еле заметное прищелкивание языком, от меня невозможно это скрыть… Моя любовь — это летучие, огненные поцелуи злых песчаных мух, это несильная, но жгучая подкожная боль во всем теле, это вечный комок в горле, как шипастое семя пустынного цветка. Несколько дней назад я была на собеседовании в одной фирме, предложившей мне обычную работу за обычные деньги. Еще разговаривая с директором, я вдруг утратила интерес к беседе. Я поняла, что откажусь от места. Я хочу, чтобы все мое время принадлежало Йоши. Он все еще мой, я могу вылизывать его, вычесывать, как детеныша, которого у меня никогда не будет, я даже ногти ему чищу, пока он слаб и сонлив. Я закрываюсь с ним в той же ванной, а ты пьешь водку и чай, сидя на кухне, и я не могу отогнать от себя эту мысль, пока он любит меня, уложив грудью на стульчак.

* * *

Когда-то, когда только приехала из Новосибирска в Москву, я поселилась в квартире, которую для музыкантов снял продюсер Йошиной группы. У нас была отдельная комната, а в соседней жил пианист со своей невестой. И вот в одно воскресное апрельское утро мы нежимся в постельке и вдруг слышим, что кто-то звонит в дверь. Пианист идет открывать, в прихожей голоса бу-бу-бу. Минут через пять распахивается дверь в нашу комнату, забегает некто, матерится женским голосом, выбегает и хлопает дверью. Я не видела, кто это был, лежала с закрытыми глазами. Йоши решает выяснить, кто это себе лишнего позволяет, встает и идет на кухню. Через некоторое время возвращается бледный как смерть. И говорит: это моя знакомая. То есть Лелькина (пианистической невесты) подруга. То есть она не в себе.

Короче, чтобы было понятно, в мое отсутствие в Москве Йоши эту знакомую того-сего, с кем не бывает. И вот она приходит к нему, а там я. Расстроилась, понятное дело. Но не уходит почему-то. Сидят с Лелькой в кухне, что ли завтракают. Я тоже позавтракать не прочь, к тому же Йоши меня заверил, что он с ней уже поговорил и все объяснил. Выхожу из комнаты, умываюсь, иду чай пить. Стоит в кухне краля ангельской красоты, одетая по последней моде. На щеках черные потеки, пальцы нервные. Я вежливо здороваюсь (она молчит), сажусь за стол, пью чай, беседую с Лелей. Йоши наливает своей знакомой чаю, и она с этим чаем пристраивается у меня за спиной на подоконнике. Попой чую, неспроста. И точно! Краля теряет самообладание и с нецензурной бранью выливает содержимое чашки мне на голову, бьет меня по лицу и горько упрекает Йоши за то, что он ее, красавицу, променял на уродливую меня. Несправедливо, конечно, я же вроде жена, и мы на тот момент семь лет уже были вместе.

Вот что бы нормальная женщина тут сделала?.. Я утерлась, например. И кушаю дальше свое яичко всмятку. Молча. Йоши свою знакомую от меня оттаскивает, сует ей сумочку в руки и выталкивает за дверь. Леля тоже кушает яичко и рассказывает, при каких обстоятельствах она с этой кралей познакомилась. Культурно так все. Позавтракали и разошлись. И Йоши я ничего потом не сказала. Ни словечка. И даже не из особой там деликатности, а просто не было ревности, и все. И злости не было. Хотя осадок остался.

Безымянная

Она сидела у подруги. Перед ней стояли стакан, пепельница и полная тарелка хрустальных подвесок от люстры: подруга делала уборку. Сквозь призму похмелья все выглядело незнакомым. Даже самая речь звучала словно из-под воды. Подруга спросила:

— А о чем вы с ним разговаривали?

— Не знаю. Не могу сказать. Было все равно. Мы просто перетекали друг в друга.

Анахата, вдруг подумала она. Единственная чакра, которую я знаю по имени. Это было как сгустки тумана, как маленькие воздушные вихри, как струйки дыма, выходящие и входящие из одного сердца в другое.

— Может быть, ты влюблена? — спросила подруга.

— Нет.

— Ты так точно различаешь состояния?

— А кто же их не различает.

Она была такой искушенной во всем, что только может произойти между мужчиной и женщиной. Она знала любовь взаимную и безответную, глубокую, возвышенную, слепую, яростную, болезненную, мертворожденную. Любовь, которая вспыхивает от одного взгляда, и любовь, зреющую годами. Преображающую, бесплодную, тайную, сокрушительную, обреченную. Любовь, похожую на сливочный пломбир, и любовь, похожую на зерна граната. Она жила любовью, внушая ее, отнимая, даря, занимаясь ею, разыскивая ее, завоевывая, растаптывая. Она столько говорила и писала о любви, что научилась угадывать, какой будет следующая история, едва бросив взгляд на нового героя. Только одной любви она никогда не знала: Безымянной. Той, что не имеет облика, ни запаха, ни вкуса, а только обволакивает исподволь, незаметно, лишая воли и радости. Она видела Безымянную во сне: бледно-желтый цветок на тонком ворсистом стебельке, хрупкий и блеклый, он расцветает в разлуке, — вот все, что ей было известно. «Как долго живут такие цветы, что яд их делает с человеком?..» Она зашла в ванную и встала у зеркала, распустив волосы — все тот же горький шоколад, но уже с полосками серебряной фольги. Она смотрела в зеркало без воли и радости и чувствовала себя бесконечно старой. Весь опыт прожитых лет, все большие и малые любовные истории, составлявшие соль и смысл ее жизни, казались ей просто кусками застывшей лавы. Она чувствовала себя слишком старой для того, чтобы менять свою жизнь, и слишком старой для того, чтобы продолжать бесконечную погоню за любовью. Ей хотелось покоя, в котором не будет имен, а слова будут просто словами, в котором из одного сердца в другое текут воздушные потоки, и струйки дыма, и туман.

Когда подруга постучала в дверь ванной, ответила тишина. За дверью, на кафельном полу, лежала она, и шоколадные волосы вились вокруг нее, как змеи. Безымянная оплела ее всю, и бледно-желтые цветы цвели между ее пальцев, в полуоткрытом рту и на груди.

* * *

— Знаешь, восьмого марта, когда ты уехал играть второй концерт, а я осталась в клубе, я познакомилась с таким мужчиной… Он похож на Гэри Синиза. Хочешь, говорит, дунуть, я говорю — хочу, и он накурил меня в женском туалете. Пока я курила, он говорил: «Я серьезный художник, пишу маслом». Я дала ему визитку, и теперь он время от времени присылает мне эсэмэски. Вот, пишет маслом, новыми кистями…

— Новыми кистями? На кого, говоришь, он похож?

— На Гэри Синиза, голливудского актера. Помнишь фильм «Форрест Гамп»?

— Это Пыхов. Не похож он на голливудского актера. Он похож на моего покойного дружка Мишку.

При следующей встрече художник не кажется мне похожим ни на кого. Я опять пьяна, и он идет меня провожать. Трачу последние силы на то, чтобы не поскользнуться, не уснуть на ходу, не сесть мимо автомобиля, не говорить заплетающимся языком. На мне такое красивое новое пальто.

Наутро я решаю никогда больше не вылезать из-под одеяла: Йоши затеял в кухне ремонт и открыл окно. Мне тепло, медленно и тупо. Я знаю, что Йоши не спал всю ночь, работая в клубе, а теперь он не ложится, он скребет потолок, и у него расширены зрачки и пересохли губы, и в ванной на антресолях я снова нашла шприц, и я не верю ему, и мне все равно.

В дверь грубо стучат. Я слышу, как Йоши открывает и выходит на площадку, слышу пьяные мужские голоса, удары о стену. Люмпены со второго этажа пришли просить гитару. Они все время что-нибудь просят. Йоши дает им свой телекастер и шнур; через несколько минут снизу доносится гудение усилителя — включились — и треньканье блатных аккордов. Культурно развлекаются, суки. Я продолжаю лежать под одеялом. Через полчаса звонит телефон, и я понимаю, что Йоши сейчас уйдет играть концерт с Лукичом. У Лукича день рождения, а значит, они будут пить, и он опять придет утром. Я лежу под одеялом, пытаюсь представить себе другую жизнь и не могу ее представить. У меня никогда не было другой жизни и никогда не будет. И я пальцем не пошевелю, чтобы что-то изменить. Я буду лежать и бояться.

— Дай мне сто рублей, мне вчера не заплатили.

— Но ведь тебе обещали сто долларов?

— В среду. Деньги будут в среду.

Йоши уходит. Наверное, он нездоров. Наверное, у него обострение. Он опять начал носить с улицы барахло. Когда его нет дома, я собираю барахло в большие пакеты и уношу обратно на улицу. Обычно он не замечает пропажи. Он считает себя просветленным. С ним можно говорить только о двух вещах: о нашей любви и о том, что бы нам хотелось на ужин. Ах да, еще о котах. Обо всем остальном он может только мелочно и ожесточенно спорить. Но это единственный человек, который мне действительно нужен.

Просыпаюсь одна, по будильнику. В доме собачий холод: окно открыто, и Йоши скребет потолок. Он не спал две ночи, он чувствует себя виноватым, и поэтому улыбается. Мое солнце мне улыбается. А я собираюсь на работу. Прежде чем я уйду, он успевает сказать:

— Дорогая, оставь мне сто рублей. Мне вчера не заплатили.

Мармозетка

Он напоминал мне Маленького принца, который вырос. Когда мы познакомились, ему было за тридцать и у него были совершенно детские глаза, по крайней мере, когда он смотрел на меня. Он и называл себя не полным именем, которое мне, в общем, нравилось, а — Вадик. Вадик был некрасив и мал ростом, с пингвиньим телом, похожим на обмылок, мелкими зубами и крючковатым носом, но вот этот взгляд ребенка, который в каждом взрослом еще видит волшебника, он заставлял меня чувствовать вину за то, что я вообще обратила внимание на внешность Вадика. На его сильно зауженные книзу несвежие джинсы и твидовый блузон, вышедший из моды в конце восьмидесятых.

Вадик играл на гитаре Fender Stratocaster и пел нежным, чистым и сильным голосом мальчика из хора. У него были прекрасная речь и чувство юмора. И даже молоденькие поклонницы.

Мы встретились на кухне у общих друзей; потом он говорил мне: «Я полюбил тебя сразу, как только увидел. Я подумал, такая красивая и такая несчастная». Вадик ухаживал за мной, звал на все концерты, носил букеты на работу, подарил дорогой (?) одеколон от Herbalife. Друзья Вадика, олдовые музыканты, которым я в рот заглядывала, наперебой приглашали нас в гости вдвоем, так, словно мы — пара, и постоянно невзначай сталкивали нас на разных вечеринках. Наверное, из мужской солидарности. Это просто был заговор какой-то: где бы я ни появлялась, тут же нарисовывался Вадик или заводился разговор о том, какой он замечательный, талантливый, интересный, достойный человек. Но мне все было в тягость; стояла очень плохая зима, первая зима без Йоши. Наверное, я могла сразу все это пресечь, но не стала. Не хотела никого обидеть, не умела отказывать, думала, что меня это развлечет, думала, что Вадик сам все поймет, и ухаживания прекратятся. Короче, нашлась куча причин, а как известно, если причин больше одной, на самом деле никаких причин просто нет. Я была растрогана и польщена таким количеством внимания к себе, вот и все.

В «Черной вдове» устроили вечер женской поэзии. Нас, читавших свои стихи, было трое. Я читала сидя: накануне поскользнулась на улице и упала на лед так неудачно, что у меня отнялась нога. Это был мой дебют, я жутко волновалась; к тому же на мне были чулки не по размеру, которые все время норовили соскользнуть. После выступления ко мне подошел Вадик, вынырнув откуда-то из темноты (понятия не имела, что он был в зале). Вадика трясло крупной дрожью, его лицо было пунцовым и покрытым каплями пота, он походил на чумного. Мои стихи совершенно его деморализовали. Он схватил меня за руки и сказал: «Если бы ты знала, как я хочу быть с тобой!»

В такие минуты я чувствую себя феей, способной исполнить заветное желание. Мне тяжело, практически невозможно отказать маленькому мальчику, который живет в каждом мужчине, который смотрит на меня глазами, полными слез и надежды. Наверное, есть женщины, у которых в голове все устроено правильно, которые отказывают не задумываясь, во имя правильного и счастливого будущего. Будущего без мук совести, без неразрешимых проблем. Наверное, есть женщины, которые принимают эти акты тотального обожания как должное или как докучные домогательства. Я так не могу. Я буду чувствовать себя последней сволочью, если не сотворю чудо, которое мне по силам, пусть даже в полночь карета превратится в тыкву. Дура, да?.. Через несколько дней я приехала к Вадику в гости и осталась ночевать.

Мы встречались несколько раз. Я чувствовала себя ужасно виноватой перед Вадиком за то, что не могла его любить. На день рождения я подарила ему большой светящийся глобус. Вадик сиял ярче глобуса и рассказывал друзьям по телефону, что ему подарили земной шар. А я смертельно тосковала по Йоши и со скукой думала о серых кальсонах, которые Вадик надевал под джинсы, о твердой красной фасоли, которой он меня кормил, о крепленом пиве, хард-роке и «Ридерз дайджест». Это была чья-то чужая жизнь, не моя. Однажды по пьяни Вадик сказал, что я — чертова мармозетка, которая все ему испоганила. Тогда я ударила его по лицу; я лупила его с остервенением разжалованной феи, оставляя на щеках багровые пятна. Но ему это даже понравилось.

Весной вернулся Йоши, и я на время совершенно забыла о Вадике. Как-то раз на вечеринке во «Вдове» ко мне подошел друг Вадика, человек почти вдвое старше меня, который, в общем, был для меня авторитетом и знакомством с которым я гордилась. Я приготовилась к очередной беседе о том, что мне надо быть более благосклонной к Вадику и щадить его чувства, но на этот раз Саша сказал мне:

— Я знаю, почему ты предпочла Йоши моему другу. Вадик слишком хорош для тебя, он благородный, интеллигентный человек, который хочет сделать тебя счастливой. А тебе этого не надо. Тебе надо говна на лопате, которого он, в отличие от Йоши, тебе никогда не предложит.

Я дождалась, когда Саша закончит и отойдет, и только тогда изо всех сил, в брызги, шарахнула стакан из-под коктейля о шахматный пол «Черной вдовы».

И вот что я думаю об этом теперь, восемь лет спустя. Пользуясь выражением Вадика, чертову мармозетку, которая невзначай и из самых добрых побуждений может испоганить жизнь случайно встреченному мужчине, удержит только тот, кто сам способен испоганить ее жизнь. Более сильный, или фатально невезучий, или невероятно жалкий — не важно. Тот, кто повернет русло ее жизни в совершенно другом направлении, кто, даже находясь на расстоянии, будет ее вечной занозой, горошиной, на которой принцесса никогда не сможет заснуть.

* * *

Умираю от голода над банкой с засоленными мужскими сердцами. Не потому, что голова в банку не пролезает, — есть у меня и серебряная вилочка на длинной ручке, и пинцет, обмотанный стерильной ваткой, чтоб вытирать с подбородка кровавый рассол. Просто никогда, никогда я не смогу себя заставить это есть. А они, уже бессердечные, но по-прежнему ранимые, уязвимые и чувствительные, корчась, как устрицы под брызгами лимонного сока, строчат анонимные письма, дышат в трубку ночами. И тишина на том конце телефонного провода может значить только одно: ешь, дорогая, я страдал, я отдал тебе все… А я голодна, и я хочу просто хлеба и просто молока — из рук человека, который счастлив любить меня. Хочу смеяться — просто так, потому, что весело, а не потому, что ничего другого не осталось. Хочу засыпать, не боясь, что меня разбудят слезы, горячие, как серная кислота. Такими слезами плачут только мужчины и только от одного несбыточного желания. Стать Единственным.

Там, где ты хочешь еще раз войти в тот же поток, там вокзал. Он построен прямо на льду, потому что поток промерз до самого дна. А на краю крыши, что была присыпана желтыми листьями, теперь мигает ледяная кардиограмма сосулек. Я сбиваю их снежками до тех пор, пока зубчатый график не вытягивается в зловещую прямую. Неужели это все, что я умею, — разбивать сердца?!

…А в метро, на скамейке напротив, сидит женщина, сцепив в замок на круглом животе пальцы в белых шерстяных перчатках. И каждый палец в отдельности похож на туго закрученный лепесток хризантемы, какими их рисовали на картах хато. У моей бабушки Сарры были такие, гадальные, сорок восемь листов в колоде, и хризантемы означали сентябрь. Почти мой. Почти счастливый. Очень близко к счастью. А я дышу «Флагманом» в свои озябшие ладони и чувствую, как на глазах закипает едкий натр. Им плачут только женщины, только такие, как я, и только от одного несбыточного желания. Остановиться.

* * *

Вчера вечером на улице Зеленоградской, в районе платформы Ховрино, я погналась за маршрутным такси № 188. Прямо передо мной в него залез мужчина с ручной тележкой и захлопнул за собой дверь. Я схватилась за дверную ручку, не теряя надежды все-таки забраться в теплый автомобиль. Но именно в этот момент маршрутка тронулась с места; дверь распахнулась настежь, и оттуда донеслась ругань. Водителю пришлось затормозить. Я очень обрадовалась и опять кинулась за маршруткой. Поскользнулась и пребольно упала на спину. В этот момент мужчина с тележкой опять захлопнул дверь, и автомобиль уехал.

Я лежала на спине, и было мне больно и обидно. Но при этом какой-то внутренний — нет, даже не голос, а шепот — подсказывал, что это как раз то, чего я заслуживаю. Меня преследует патологическое и в ряде случаев неуместное чувство вины перед всем человечеством. Что с этим делать?..

Потом я, конечно, села в другую маршрутку, но, поскольку была задумавшись, дала водителю на десятку больше, чем было нужно. Возвращая мне деньги, он сказал: «Вы сами себя обманули». Да, я знаю, я чувствую, где-то я здорово себя обманула. Нутром чую, да вот только никак не пойму, в чем подвох. Ну хотя бы приблизительно область определить. Наверное, это паранойя, когда во всем начинаешь видеть знаки. И ладно бы эти знаки что-то мне предвещали, предостерегали, указывали, как это у сумасшедших бывает: увидел банановую кожуру — беги направо. Нет, просто нечитаемые символы. Повсюду.

Как писала моя любимая, великолепная Jey:

Ничего, я привыкла

Дай руку

Дай руку вот так

Знак, говоришь?

А что здесь не знак?

Другая жизнь

В другой жизни… другая жизнь не случится с нами. Пока она не случится с нами, мы не поверим в нее до конца, а то, во что мы не поверим, с нами не случится. Я блуждаю по кругу и никак не могу себя успокоить. В другой жизни! Эти слова сначала внушали такую надежду и так быстро потеряли всякий смысл. Мы проживем тысячу других жизней, так и не встретившись, а в тысяча первой встретимся, но не узнаем друг друга. А в две тысячи шестой узнаем, но пройдем мимо. А в четыре тысячи пятьсот двадцать девятой встретимся, но в хосписе для раковых больных, где в нашем распоряжении будет два дня и ни одной ночи. А в следующей за следующей другой жизнью встретимся еще раз, но он будет негром, а мой отец-плантатор застрелит его из винтовки. Даже думать об этом не хочу. Не напоминайте мне о другой жизни.

Я почти не помню его лица. Мне это знакомо: сначала лицо стоит перед глазами все время, преследует повсюду. Потом ты впитываешь его в себя, оно расплывается, тает и исчезает. Ты просто носишь его в себе, как вшитую торпеду, которая владеет тобой целиком и которую ты никогда не увидишь. Я почти не помню его голоса: мои уши, как воронки, спиралью втянули его внутрь черепа, где он будет вечно храниться под грифом «секретно». То, что я чувствую, — одержимость и лихорадка. Неизвестно, существует ли он на самом деле, я не поручусь. Но кто тогда та темная фигура в дверном проеме?.. Этот волчий взгляд так опасен, что в поле зрения без ущерба для рассудка можно держать только один его глаз. Эй, кто-нибудь видел сразу два его глаза?.. как это — о ком я?..

Зажмуриться и лететь, лететь среди холодных звезд, и черных дыр, и пустых планет, и брошенных домов, и мертвых детей, и самых грустных вещей во Вселенной. Потому что в такой тоске можно спокойно лететь мимо чего угодно, лететь, и не мерзнуть, и не чувствовать ничего.

Пятница, четыре тридцать восемь, и он спит лицом вниз где-то за миллион световых лет отсюда, где-то в другой жизни, дотянуться до которой этой жизни не хватит. И его спину ласкает дальний свет проезжающих мимо машин, ни в одной из которых нет меня. И он видит черно-белые волчьи сны, где среди вересковых пустошей лежат, словно подтаявшее мороженое, холмы, политые лунным светом. И именно там, среди этих пустошей и этих холмов, как раз там меня тоже нет. Он спит один, но кто тогда та темная фигура рядом с ним?.. Во всяком случае, не я и никогда ею не буду, потому что в моей жизни может случиться что угодно, кроме другой жизни.

Пятница, пять ноль семь, как некстати все, что со мной не произошло. Что там разгадала Земфира про знак бесконечность? Жалкий свист спущенной шины. Как я буду смеяться, как будем смеяться мы все, когда я вернусь из этого нескончаемого путешествия.

* * *

Поздно вечером кто-то позвонил в домофон. Представился посыльным. Пришлось открыть дверь. Вошел низенького роста старичок с почтовой сумкой через плечо. Достал из сумки конверт, протянул с поклоном: «Приглашение. Госпожа мэр желает, чтобы сегодня вы танцевали для нее». Отказываюсь от конверта, объясняю, что сегодня никак не могу, что уже ложусь спать, что о таких вещах нужно предупреждать заранее. Посыльный хмурится, говорит, что ничего не станет передавать госпоже на словах, что я должна написать ответную записку, убедительно обосновав свой отказ. Из той же сумки вынимает лист веленевой бумаги in quarto, чернильницу, ручку с пером, палочку красного сургуча, конверт и марку. Я недоумеваю, зачем нужна марка, если письмо доставит курьер. Старик невозмутим: «Сделайте, как просят». Пишу отказ, ставлю размашистую подпись, дую на лист, чтобы подсушить чернила. Вкладываю письмо в конверт, капаю сургучом, опечатываю и отдаю посыльному. «Марка», — напоминает старик. Облизываю марку, наклеиваю на конверт и чувствую, что происходит что-то не то. Марка сладко пахнет фруктовым клеем, но на вкус горчит. Это приятная горчинка, похоже на тонко смолотый перец, но через секунду язык немеет, а горечь разбегается по всему телу, обжигая мышцы изнутри. Глаза заливает краской, комната опрокидывается, нистагм не позволяет остановить взгляд ни на чем. Вяло ворочаю ватным языком, невидимая сила вкручивает меня все глубже в черный бархат. Словно сквозь толщу воды до меня доносится голос старика: «Никто не может отказать госпоже…»

В полночь я танцую, облачившись в костюм ящерицы, в кольце живого огня, за которым — только темнота. Где-то в этой темноте — невидимая глазу госпожа мэр, откуда-то из этой темноты плывет и рассыпается музыка. Музыка поющих песков, лопающихся бутонов, вскрывающихся коконов, агонизирующих цикад и крутого кипятка. Безумие рядом, так близко, что уклониться невозможно, его мягкие лохмотья уже почти касаются лица. Я без сил падаю на постель, падаю так долго и приземляюсь так неслышно, словно я — перо. В шесть утра меня будят коты, забравшиеся в буфет в поисках несуществующего съестного. Принимаю полтаблетки феназепама, чтобы пригасить кислотный психоз, банку энергетика, чтобы снять сонливость от фена. Заплетаю две косы, целую Йоши в губы ядовитым поцелуем, одеваюсь и выхожу на улицу.

* * *

Однажды перед Новым, девяносто восьмым годом мне позвонил знакомый фотограф Митя и спросил: «Хочешь сняться для календаря?» Я, конечно, хотела. Митя предупредил, что из одежды на мне будет только боди-арт, а изображать я буду тигра. Митина студия находилась на территории редакции одной Н-ской газеты. В студии, кроме меня и Мити, были Митина возлюбленная — художница Ольга, парикмахер Ирина и девушка Маша. Ольга развела в баночке оранжевую краску и стала меня ею красить. Я сразу вспомнила историю про то, как Леонардо ди Каприо да Винчи к празднику выкрасил дитя золотой краской, а дитя после праздника преставилось. Уж не помню, почему именно, но эта кончина была как-то связана с краской. От этого воспоминания мне немедленно сделалось дурно, потому что я ипохондрик, а еще я стала замерзать. Поэтому Ольге пришлось срочно развлекать меня беседой. Она рассказывала, как в университете занималась естественными науками и точно знала, какая зверь как размножается и как выглядят органы, коими зверь при этом пользуется. Еще она рассказывала, как однажды улучила момент и неровно вымазала спящему Мите ноги кремом для депиляции. Митя рассказывал, как парикмахера Ирину на одной из редакционных пьянок укусил за грудь кто-то из литераторов. Ирина рассказывала, что девушка Маша постоянно тусует в ночных клубах и употребляет все вещества подряд, поэтому засыпает, как кошка, в любом месте и в любое время. Девушка Маша ничего не рассказывала. Она спала на стуле. Тем временем на оранжевом фоне мне кое-где нарисовали черные полосы, как у тигра, закрутили волосы сосульками и раскрасили лицо. Потом я в течение полутора часов принимала различные хищные позы, стоя на двух, трех и четырех конечностях, испепеляла камеру взглядом и вообще изо всех сил прикидывалась тигром. Устала до полусмерти. Наконец меня поблагодарили уничижительным «отлично поработала», и пришла пора мыться.

А вот тут началось самое интересное. Потому что воды в Митиной студии не было. Вода была в кране, кран был в общем на два сортира (мужской и женский) умывальнике. А у Мити был только маленький тазик и тряпочка. Очень кстати проснувшаяся девушка Маша вызвалась мне помочь. Мы взяли тазик и тряпочку и пошли к умывальнику. По дороге мы встретили нескольких сотрудников редакции, которые при виде «тигра» с тазиком под мышкой забыли, куда шли. Открыв кран, мы с досадой обнаружили, что холодной воды нет, а есть только горячая. Очень горячая. Маша налила воды в тазик на донышко и немного подула, чтобы остыло. Я встала туда двумя ногами и стала быстро, стараясь не ошпариться, мочить тряпочку под краном и стирать с себя краску. Когда дошло до спины, я передала тряпочку Маше. Все это время мимо нас в сортир и обратно ходили мужчины и женщины. Надо отдать им должное, никто из них не сказал нам ни слова.

Через неделю Митя позвонил мне и сказал: «Твой гонорар у меня, можешь его забрать». Я ответила: «Заберу после Нового года, завтра улетаю в Москву». После Нового года зашла в студию. Митя выдал мне от щедрот заказчика четыре (!) карманных календарика «с годом Тигра», лениво плеснул вискаря и подвинул вареную колбаску: «Слышь, Ань, ты это… поздно пришла, в общем. Нет у меня твоих денег. Праздники, сама понимаешь. Потом отдам». Из четырех календариков три я подарила. Четвертый, оставленный на память, утратила по неосмотрительности.

* * *

Вечером, когда я ложилась в постель, моя голова была деревянной, резной ацтекской маской. Полые уши напоминали сплетения корней, и я положила в правое черную фасолину, а в левое — красную и стала ждать, когда прорастут. Но ночью пошел дождь; сначала он бросал в стекло пригоршни риса, осыпая нас, новобрачных, а потом зажурчал усыпляюще звучно. И сквозь дрему я поняла, что начался Потоп, это добрая весть, она баюкает сладко. Когда комнату залило водой на две трети, мы с любимым, сплетаясь невесомыми телами, смешивая волосы, слушали со дна, как шипят наши кошки, вскакивая на шкаф. Мы дышали всей кожей, и дыхание это было колючим, но радостным. Наконец кошки сдались и прыгнули в воду, на лету обращаясь в рыб, мелкозубые, усатые мордочки, первая стала добычей для второй, а вторая — для первой. Вода поднялась до потолка, и стеклянные подвески на люстре раскачивались, отражая недолгий свет уличных фонарей. Мимо плыли из холодильника помидоры-черри и черные маслины без косточек, мы ловили их и беззвучно смеялись в затяжном поцелуе. Я чувствовала, как где-то под горлом и ниже вызревают бисерные бусы янтарной икры, мой лучший подарок, после которого жить станет незачем. О нарцисс Саронский, как мирровый пучок у моих грудей твой раздвоенный хвост, плавники твои будто кружево! Но немеем мы, мы немеем, холодеют наши уста и слипаются рыбьим клеем. Не смотри на меня так простуженно; просто будет, что было прежде; мы вышли из моря, и в море вернемся мы.

Безумства любви

Недавно он спросил меня: как ты думаешь, а у нас с тобой еще будут безумства любви?.. С надеждой, как дитя.

Девять с половиной лет назад, осенью девяносто шестого года, наверное, в октябре. Как-то поздним вечером мы с мужем, как благовоспитанные люди, читали в постели каждый свою книжку. Зазвонил телефон. Муж взял трубку. Положил, пожал плечами: не захотели разговаривать. Через полчаса примерно телефон зазвонил опять. Муж передал трубку мне. Это был Йоши. Раньше он никогда не звонил мне домой.

— Аня?.. Ты уже спишь?..

— Сплю. Что ты хотел мне сказать?

— Ничего. Спокойной ночи.

Еще через час:

— Аня?..

— Да?..

— Я люблю тебя.

— Завтра есть репетиция?

— Да, в четыре.

— Я приду.

Так кончился последний день моего последнего замужества. Думать было некогда и нечем, надо было бежать как можно скорее, пока мужчина моей жизни не передумал меня любить. Я пришла на репетицию, и в ДК Чехова, в правой кулисе, спрятавшись в складках пыльного занавеса, мы с Йоши обнялись крепко-крепко и поклялись в вечной любви и верности, как это делают все влюбленные. Потом он поцеловал меня и сказал: «Но знай, что я никогда не оставлю свою семью. Это мой крест». И я с готовностью согласно закивала.

Мы ночевали в ДК, соорудив ложе из стульев, собственной одежды и тряпья, которым был набит напольный барабан. Мы занимались любовью за сценой, на строительных лесах, без лестницы влезая на пятиметровую высоту. В съехавшем набок парике я каталась, визжа, по кирпичной крошке, размазывая по лицу слезы, сперму, косметику и грязь. Он прижимал меня к себе, шепча: «Я болен, что ты делаешь, я болен…» Мы занимались любовью в звукорежиссерской будке. Я отрывала на память клочки его одежды.

В день моего рождения мы залезли в пустую чужую квартиру и остались там на ночь.

Однажды мы крепко напились и поругались. Йоши ушел. Через пять минут, обезумев от ужаса, я выскочила на улицу в распахнутом полушубке на голое тело, ажурных чулках и тапочках. На мне не было даже трусов. Я неслась по улице через весь квартал в направлении троллейбусной остановки, рыдая и вопя, призывая его вернуться. От меня шарахались прохожие. Было минус тридцать восемь. Я не догнала его. В последующие дни он играл на джазовом фестивале и я выслеживала его во всех залах города, пока он наконец не подошел и не заговорил первым.

Мы были пироманами. Повсюду, где занимались любовью, мы жгли костры. Невинные прогулки в чинных нарядах заканчивались пьяными шабашами. Мы занимались любовью у костра, на детской площадке в центре города, в два часа ночи, выхлестав из горла бутылку желтого токсичного пойла под названием «Блюз», от которого кишки завязывались узлом. Нас никогда не забирали в милицию.

Мы занимались любовью на прогулочном теплоходе, где он играл на корпоративной вечеринке, закрывшись в случайно найденном душе. Помню, что в тот раз точка опоры у меня была одна — это голова. Когда мы вышли из душа, оказалось, что теплоход давным-давно стоит на пристани, под звездами, и, кроме нас, там никого нет. В гостиницу нас не пустили. Мы спали, обессиленные, в кустах на набережной, у костра.

Мы занимались любовью в полдень на чахлом газоне у автовокзала. Потом я ехала домой в троллейбусе и из моей сумки выползали полчища муравьев.

Мне случалось до колик объесться сушеной рыбой: он знал, что я ее люблю, но всегда приносил слишком много, а я не могла испортить ему удовольствие кормить меня с рук. Мы дрались насмерть. Я покупала подарки его дочери, которую никогда не видела, и спускала в унитаз срочные телеграммы от его жены. Я гоняла по улице его драгдилершу, кидая в нее снятыми с ног ботинками. И вот теперь, лежа рядом со мной перед телевизором, он спрашивает меня: как ты думаешь, а у нас с тобой еще будут безумства любви?..

Я не знаю, что ответить. Может быть, то, что мы все еще вместе, после того как все безумства иссякли, и все еще на что-то надеемся, — это и есть самое большое безумство любви?..

* * *

Не так давно моя мамочка во время особо глубоководной уборки нашла в своей квартире слайды и проектор. Мы сели их просматривать. На снимках в основном были я и мамочка, а также сибирские природные красоты. Потому что снимал папочка, а сестрица еще не народилась. Мама умилялась: «Боже мой, Нюточка, какая же ты была страшненькая! А нам с папой казалось, что ты настоящая красавица!» Она лукавила, родная. Никогда им так не казалось. Однажды (было мне лет восемь) я спросила: «Мам, я красивая?» Мамочка так грустно, брезгливо и ласково посмотрела на меня долгим взглядом и ответила: «Ну, подумай сама, с чего тебе быть красивой?.. Мама у тебя страшная. Папа у тебя страшный». И отвернулась. Меня, конечно, немножко задело. Но не сильно. Потому что в том возрасте я уже умела готовиться к худшему.

Какое-то время я утешалась тем, что была лучшей ученицей в классе. Но потом — о ужас! — началось оно. В смысле тот самый возраст, в котором становится понятно, что для того, чтобы мальчики обращали на тебя внимание, совершенно необязательно иметь такую большую, умную и очкастую голову, как у меня. Нет, если бы в моей школе учились чуткие, неглупые и хорошо воспитанные мальчики. Конечно, все поголовно, они полюбили бы только меня. Но, к сожалению, я училась в самой конченой школе, которую по силам нарисовать человеческому воображению. Дети там были на подбор. Я была безнадежно влюблена в хулигана Валеру — наверное, потому, что он раньше прочих стал похож на мужчину и вместо школьной формы носил модный костюм. Каждую неделю я решала для него индивидуальные задания по математике, аккуратно переписывая их начисто в специальную тетрадку (с малолетства люблю, чтоб мужик жил на всем готовеньком). Однажды Валера отплатил мне добром: он прислал мне записку. Трясущимися ручонками я развернула бумажку. Там было написано буквально следующее: «Анька, ты девчонка не плохая, только ссышься и глухая». Валера покатывался со смеху. Он был просто царь горы в этот момент. Сама виновата, конечно. Ну не было вокруг других мальчиков. Были только такие.

Перед сном я молила Бога, чтобы как-нибудь незаметно он сделал меня хотя бы годам к восемнадцати похожей на Джину Лоллобриджиду в фильме «Фанфан-Тюльпан». Но ничего не менялось. Каждое утро, просыпаясь, я шла к зеркалу все на тех же тоненьких ножках, чтобы увидеть свое отчаянно немодное лицо с огромным пухлым ртом, монгольскими скулами и раскосыми глазами. Ничего не изменилось и по сей день. Гадкий утенок не превратился в прекрасного лебедя. Просто как-то потихоньку вышли из моды женщины размера сорок шесть — сорок восемь, фотографировавшиеся для журналов в восьмидесятые. А потом растолстели и увяли красавицы, которым Валера назначал свидания. А потом растолстел, увял и навсегда провалился в забвение и сам Валера. И только я по утрам на своих тоненьких ножках иду к зеркалу, чтобы убедиться, что все, чем Господь наделил меня, а не Джину Лоллобриджиду, все еще при мне.

* * *

У меня был черный парик с челочкой, острой, как макетный нож, парик, в котором все, кроме меня, почему-то выглядели как портовые шлюхи. У меня были глаза, подведенные косыми стрелками, и зеленая куртка, отделанная по крайней мере шестидюймовой бахромой. Йоши играл в Академгородке на рок-фестивале с овощным названием «Золотая осень». В перерывах мы выходили в лес и исступленно целовались, отмахиваясь от комаров. Он был женат, а я — замужем; тогда мы оба много врали. В тот раз нам обоим можно было не ночевать дома, но остаться в Городке было не у кого. На счастье, мы встретили Серегу Скоморохова.

Скоморохова я видела и раньше, но мельком. Когда-то он играл с Йоши в «Клоунах Иисуса»; на единственной видеозаписи, которая у меня была, Скоморохов сидел за барабанами в бейсболке и галстуке-бабочке. Он был старше нас всех лет на пятнадцать, много и тоскливо пил, но никогда не отказывался поучаствовать в новых проектах. И у него была однокомнатная квартира на Жемчужной. Мы пришли туда втроем с бутылкой водки, другую принесли товарищи Скоморохова — веселый молодой палеонтолог и брутальный гитарист, чьих имен я уже не помню. Часа в три ночи гости разошлись, а мы с Йоши сидели, преданно глядя Скоморохову в глаза, до тех пор пока он не ушел спать в кухню, великодушно уступив нам диван. Прежде чем лечь, я сняла парик и заглянула пожелать Сереге спокойной ночи. Скоморохов сидел в кресле, закутавшись в дырявый плед. Увидев в дверном проеме мою замшевую голову, он сказал только одно: «Я любил тебя, еще когда ты была в парике».

Больше я никогда не встречала Скоморохова. Зато всегда любила рассказывать эту историю: она казалась мне милой. И это были единственные Серегины слова, которые я запомнила. Наш радушный хозяин, до утра терпеливо сидевший в кресле, пока мы с Йоши на всю катушку пользовались его диваном, умер так тихо и незаметно, что у меня даже не отложилось в памяти, в каком году, то ли шесть лет назад, то ли семь.

Так много прошлого, определенного, рассортированного и разложенного по полочкам. Такие яркие, такие разные воспоминания. И такая лажа с настоящим. Что-то происходит, но что именно, я почему-то не могу сказать даже себе. И особенно я не могу сказать, для чего и куда может привести. Я не могу заставить себя выйти из дому хотя бы для того, чтобы купить туалетной бумаги. И вместо того чтоб писать, вечерами я валяюсь, пришпиленная к дивану бутылкой дешевого вина. Мое настоящее по сравнению с прошлым какое-то невнятно монохромное.

И любовь, ведь я столько о ней думаю. Откуда это ощущение никчемности и заброшенности, когда я многими так любима?.. Словно эта любовь не долетает до меня, сгорая в атмосфере моего постоянного отчаяния, нелепого и беспричинного. Как будто она натыкается на противотанковые заграждения моего уныния и подрывается на противопехотных минах моих истерик. А может, именно она, водой уходя в землю, питает серое древо моей печали, тянущееся за ней длинными и жадными спутанными корнями.

* * *

Корабль все плывет и плывет, месяцами, сквозь вечную ночь, может быть, полярную. Этот жар, этот бред какой-то нескончаемый: лежу в своей каюте или в лазарете и перед глазами мечется тусклый огонь. Джентльмены играют в бильярд — ну не глупо ли играть в бильярд посреди океана, посреди качки, посреди вечной ночи. Стол кренится, и шары с грохотом устремляются по наклонной поверхности, и все это у меня в голове. Стоит повернуть ее, как тут же в ней кренится стол, и грохот десятка тяжелых шаров, и голова превращается в лототрон, а из ушей выстреливает воздушная кукуруза. Я стою с кием у бильярдного стола, на мне усы и бакенбарды и шейный платок, пахнущий чем-то затхлым. В недоумении трогаю себя в паху: не может быть, действительно, мужчина. Руки перепачканы мелом, а перед глазами мечется тусклый огонь. Ее взгляд скользит по мне, так неприятно, будто это не взгляд, а селедочный хвост. Оборачиваюсь и вижу, как я стою в дверном проеме, сквозь ресницы рассматривая джентльмена с кием, в усах и бакенбардах. У меня эбеновая кожа, у меня огромная грудь, похожая в вырезе зеленого платья на ягодицы, у меня золотой зуб, и я не говорю ни на одном из известных мне языков. Я спускаюсь в темный вонючий трюм и долго плачу на тюках, находящихся в собственности Вест-Индской торговой компании. Я страдаю от морской болезни и неразделенной ненависти ко всему человечеству. Кто-то приходит ко мне и, жарко дыша в затылок… А шары все катятся к далеким, бесконечно далеким лузам, и перед глазами мечется тусклый огонь.

Но я знаю, или догадываюсь, или надеюсь, что через месяцы бреда, через морские мили тошноты и развоплощений этот нелепый бильярд под звездами вечной ночи наконец-то закончится. И я сойду на берег, покачиваясь на четырех своих тонких звонких ножках, и увижу алое солнце Камарга. Я буду любоваться своим отражением в соленых озерцах, задумчиво жуя нарциссы и асфодели. Я буду носиться по мелководью, вздымая вихри брызг. Буду с почтением обходить стороной огромных надменных фламинго, чьи зрачки всегда обращены вовнутрь. Ничего, что среди приземистых камаргу я буду казаться слишком высокой. Болот и лугов хватит там на всех, в краю, где счастливы белые лошади.

* * *

Иногда с нами случается необъяснимое.

Однажды я заболела и по этому случаю лежала в постели. А поскольку был жар, лежала без одеяла и вообще без всего. А рядом с постелью висело большое зеркало — из эротических соображений… И вижу я внезапно в этом зеркале (ой мама!) у себя под левой грудью черное пятно. Участок обугленной кожи, правильной треугольной формы, площадью около двух квадратных см. Совершенно безболезненный — и неизвестно откуда взявшийся. Я терла злосчастное пятно, но оно не сходило. Дня через четыре почерневшая кожа слезла, а потом пропал и маленький багровый шрам. Только где-то глубоко в мозгу повис вопросительный знак.

Прошло около трех недель, когда мой любовник вдруг заметил аналогичное пятно у меня под левой лопаткой, точно напротив предыдущего, только с другой стороны. Как будто где-то в другом измерении, где и время течет по-другому, меня насквозь проткнули оружием треугольного сечения, раскаленным, смертоносным. А может быть, в том мире, живущем по другим законам, через мое сердце прошла треугольная пуля. Встав между двумя зеркалами, я смотрела в бесконечный коридор, заполненный отражениями собственных испуганных глаз — и спины с черной меткой, явившейся непонятно откуда. От ужаса у меня свело затылок. Я понимала, что вокруг меня нет ни одного человека, способного помочь мне избавиться от этого (страха?.. проклятия?.. предчувствия непоправимого?..). И если рана была смертельной, то — не сразу, не мгновенно, но очень скоро — в этом мире смерть догонит меня.

Вскоре меня снова свалила болезнь, и три недели перед Новым, 1995 годом я провела в больнице. Отметина сошла. На ослабевших ногах я вышла на улицу и долго стояла на белом-белом снегу, глядя в белое-белое небо… Так вот, вопросительный знак — он все еще висит.

* * *

Такое солнце, что хочется бежать к людям. Все время хочется бежать к людям, я и бегу. Прибегаю, ступорозно молчу, вяло улыбаюсь, потом мы выпиваем, я говорю много вещей, которых не помню, жалуюсь, шучу, прижимаюсь. А людское тепло не достигает, все никак не достигает меня. Где-то внутри, в полной тишине, кто-то маленький, темный и пушистый неостановимо плачет горючими слезами, дрожит, дичится и не ест из рук. Шестнадцать дней мою любовь носят черти, они носят его на сплетенных бесперых крыльях так далеко от меня. Они, не я, баюкают его и поют ему песни нездешними голосами. И свой золотой сон я смотрю без него, глотаю это солнце без него, давлюсь, конечно, но глотаю, обжигая губы. Я боюсь заходить в его комнату, боюсь, что его отсутствие облепит меня со всех сторон и беззвучно задушит. Моя любовь, моя одиночная камера, пыточная камера-обскура, проецирующая дни счастья на темную сторону меня. Где-то внутри, в мягких стенах, кто-то маленький, темный и пушистый разрывается в крике, как выдранная из земли мандрагора; боже, ему так больно, что у меня трясутся руки.

Шестнадцать ночей черти стелют тебе шелковые постели за горами, за лесами, за чужими городами, дуют в уши, шепчутся, ластятся, путают волосы. А мои ладони горят, мне так нужно сжимать ими твою голову, упиваясь насмерть тем, что ты живой, моргаешь, дышишь, просто дышишь рядом. Как жаль, что я не могу сказать этого по телефону, а просто тупо мычу: когда?.. И еще: приезжай скорее. Мой дар речи, дивный Божий дар мне изменяет. Ах, как бы дождаться, как бы попасть в те края, где ждет нас наш берег зеленого моря. Когда мы туда попадем, первые сто лет будем просто кататься колбаской, обнявшись, вжимая друг друга в мокрый песок, от радости встречи. Как смешно жить мою и твою жизнь бок о бок, предвкушая эту встречу и мучаясь несовпадениями. Как смешно, что десять лет подряд я так пристально и так непостижимо. И чем дальше ты от меня, тем отчетливей я тебя вижу: наскальная живопись на внутренних сводах черепа, освещенная горячечным факелом моей любви.

Почему-то в последние дни я могу есть только помидоры, только эти кровавые плоды. Наверное, мне не хватает крови, мои русла пересохли, мое дыхание горчит от сигарет. Лучший способ ожидания — это писать тебе бесконечные письма, которых ты не получишь. Шестнадцать раз твое солнце всходило на четыре часа раньше, чем мое, а мое садилось на четыре часа позже. Сто двадцать восемь часов темноты — время чертей, что носят тебя за пазухой, хохоча и раскачивая. Но я дождусь. Я всегда дожидаюсь.

* * *

Человек в котелке, он кочует из одной картины Магритта в другую. Он редко поворачивается лицом, все больше спиной. Всегда в черном, и мои глаза привычно ощупывают мягкое, толстое сукно его пальто с желтой дорожной пылью, забившейся в швы, и ребристую ленточку на шляпе. Когда он стоит спиной, где-то перед ним, то рядом, то совсем далеко, раскидывается пустой город. Каменные дома, островерхие крыши, вымощенные булыжником мосты. Один и тот же пустой город, все уголки которого я знаю как свои пять пальцев. Город не мертв, здесь встречаются тихие и печальные женщины-русалки, без улыбки и голоса. Они сидят в крошечных комнатках высоко над землей и расчесывают гребнем волосы. В некоторых комнатах нет дверей, а в иных — даже окон, только зеркала. И то, что видится им в этих зеркалах, — призраки отражений сновидений фантомов других призраков. И в этом городе я — одна из женщин-русалок, ожидающих незнакомца в котелке. Человека с будничным лицом, с лицом, какого не запомнить, совершенно анонимного. Я сижу нагая на единственном табурете, причесываюсь перед зеркалом и пытаюсь придумать ему историю, имя и возраст, но к нему никак не липнет прошлое, крошится прямо в пальцах. Это просто никому не знакомый путешественник; никто не знает, куда и откуда он идет и надолго ли задержится. Женщина-русалка мечтает о незнакомце в черном, это ее тайная фантазия. Он придет за ней в комнату без дверей и поведет, нагую, через весь город, по всем его улицам, по остывшей без солнца брусчатке площадей. И от этой фантазии ее кожа начинает сочиться морем и нежно трепещет винно-красная бахрома на жабрах. Может быть, они сядут в пустой поезд, в купе с бархатными портьерами, чтобы ехать в нем вечно. Может быть, он поведет ее к берегу моря — любоваться тонкой калькой луны. Ему нравятся рыбы и женщины, такие же скользкие, холодные, пахучие и бессмысленные.

Я жду человека в котелке, мне кажется, он уже близко. В его петлице — белая роза, похожая на смятый ком бумаги, и где-то на мосту, под которым молочный туман, он стоит и решает, в каком же из этих каменных домов прячется та самая женщина-русалка, кочующая из одной картины Дельво в другую.

Мне кажется, страна, куда люди попадают в сновидениях, — всегда одна и та же, и пустой город — некая константа. Он стоит незыблемо, и любой из нас может, заснув, оказаться на его сумеречных улицах, одетым в черное пальто и котелок или одетой лишь в собственные влажную кожу и волосы. И как знать, кому из вас я сейчас назначаю свидание.

Человек с одной ногой

Я сидела в кафе, пила чай и читала книгу. За соседним столиком сидел некрасивый мужчина, на вид лет сорока, с печальными глазами. Он смотрел на меня не отрываясь. Примерно через час, когда я собиралась уходить, мужчина встал и, прихрамывая, направился ко мне. Я не хотела знакомиться, но почему-то мне стало его жаль, и я осталась. Мужчина сказал, что он — фотограф и хочет меня поснимать. Я почти никогда не отказывалась от таких предложений, но в этот раз фотографироваться не хотелось. Он умолял, предлагал деньги за пробы авансом. Потом отчаялся и спросил: «Вы часто бываете в этом кафе? Я готов платить вам только за то, чтобы просто смотреть на вас». Меня это тронуло. Не возможность легко получить деньги, а готовность, с которой мужчина мне это предложил. Я сказала: «Уж лучше пробы». Он дал мне номер телефона и адрес студии.

Студия оказалась обычной квартирой. В общем-то я не чувствовала себя обманутой, хоть и было понятно, что никакой он не фотограф. Он нервничал, много курил, сильно хромал и задавал множество бестолковых вопросов. Мы действительно отсняли пару пленок, я получила деньги и ушла. Через несколько дней он пригласил меня поужинать в роскошный ресторан. За ужином подзывал к столику скрипача, совал ему мятые купюры и просил исполнить для дамы бессаме мучо и чардаш монти. На следующей неделе я пришла к нему за фотокарточками. Фото были ужасного качества, безобразный свет, уродливые ракурсы. Я не взяла ни одного.

В тот вечер мы стали любовниками. К этому времени я знала, что он — коммерческий директор какой-то фирмы, что ему двадцать четыре года, что у него есть жена и ребенок и еще две женщины. Он — что я живу с подругой и учусь в институте. Когда он разделся, я узнала также, что вместо левой ноги у него протез. Протез был тяжелый, обмотанный эластичными бинтами и капроновыми колготами. Отстегнув протез, он со стуком бросал его на пол рядом с кроватью. В постели своей основной задачей он считал переплюнуть мою подругу по части орального секса, и иногда бывал весьма успешен. Вид усекновенной ноги вызывал у меня глубокое отвращение, но сама ситуация казалась мне настолько абсурдной, что я не воспринимала ее всерьез. Подруга знала о нашей связи, и почему-то ей это льстило. То, что мужчина дарил мне деньги, подарки и цветы, в ее глазах было признанием моих несомненных достоинств.

Иногда по ночам я просила его принести мне воды. Он покорно вставал, прыгал на одной ноге на кухню и возвращался, прикрывая блюдцем стакан с водой, чтобы не расплескать. Может быть, это был мой способ бороться со скукой, которую я испытывала в его обществе.

Однажды он пригласил меня к себе. Но когда я пришла, оказалось, что его жена дома. Она сидела на диване и зашивала кофточку. Увидев меня, она рассмеялась, перекусила нитку зубами и сказала: «Ах, вы и вправду хорошенькая! Проходите, я уже ухожу». Может быть, это был ее способ подавить в себе жалость к мужу. Я кинулась прочь из квартиры, мужчина, шумно дыша, бежал за мной, но скоро силы его иссякли. Я оставила его на обочине и прыгнула в такси. Он плакал. Он любил меня.

Саша, прости меня, пожалуйста.

Ангедония

Иногда все, в чем привык находить удовольствие, вдруг перестает его доставлять. Субботним утром заходишь в любимую кофейню и видишь, что на столике — круги от чашек. Официантки хмурые, кофе пережжен, улыбка незнакомца за столиком справа кажется сальной, а незнакомец за столиком слева кажется геем, и вроде бы раньше было все равно, а тут вдруг противно. Перебираешь книги в магазине, а там такой отвратительный китч, такая чушь, такая погибель, что начинаешь жалеть о временах, когда книги публично сжигали на площадях. И в каком-нибудь недешевом пассаже примеряешь кофточку, которая, пожалуй, тебе не по средствам, смотришь в зеркало и не видишь повода ее не купить, потому что больно уж хорошо сидит, и покупаешь, но все как будто немного через силу и с каким-то оттенком незнакомого пресыщения. И вот, уловив этот оттенок, ты не можешь отделаться от мысли, что всякая вещь, попавшая в поле твоего зрения, — она какая-то не такая, она больше тебя не порадует настоящей радостью, чистой и прозрачной, потому что на твоем внутреннем объективе появилась вот эта странная присадка, вот этот фильтр — ангедония.

Но нет, не так, сначала ты не понимаешь, в чем же дело, ты устало садишься в такси, потому что спуститься в метро — это выше твоих сил; нужно домой, просто домой, в душ, и все. А дома раздеваешься, лезешь в ванну, включаешь воду, и вот уже иглы впиваются в кожу, такую гриппозно-чувствительную, как будто ее и нет совсем, кожи, как будто старая сошла, а новая еще не выросла. И тогда думаешь: боже мой, как же мне эта Москва надоела.

А потом Новосибирск и даже Петербург, три столицы за месяц, и все надоели, вот сейчас я накоплю немного денег, уволюсь с работы и поеду куда-нибудь в Европу. Не отдыхать, нет, работать, наймусь в какой-нибудь дурацкий отель, горничной там или на ресепшн, все равно, уеду в перекати-Польшу, в многоканальный Амстердам… Не была готова к тому, что во мне поселится это непреходящее желание бегства. Мне надоела не Москва, не работа, надоело что-то во мне самой, глубоко внутри.

Я встречаюсь с людьми, приглашаю их в бары, которые я любила, в какие-нибудь хорошие гости, угощаю чем-нибудь, что раньше казалось мне вкусным, даю книги, пластинки и фильмы и каждый раз заглядываю им в глаза в надежде разглядеть тот огонек, который погас в моих собственных: ну как?.. ведь классно же, правда?.. И все сглатываю, сглатываю эту странную легкую тошноту.

…Сначала лучок кольцами, потом сверху рыбку без косточек, приправы, картофель кружочками, майонез, немножко воды. Булькает и пахнет, очень хорошо пахнет, очень вкусно, милый, давай твою тарелочку. И я, конечно, с тобой посижу. Ну хорошо, я положу себе кусочек. Милый, мне кажется или рыбка горчит?.. нет?.. как странно. По-моему, все-таки горчит. Наш замечательный вечер, прогулка, ужин, музыка вот эта — это все условно-классное, это тень того классного вечера, который проводят друг с другом действительно классные люди где-то в соседнем мире. Совсем рядом с нами.

* * *

— Перед поездом я заехала к Юле на работу и подарила ей все подарки — тот, что был для нее, и тот, что был для Лены.

— Вот как? А почему?

— Лена не смогла найти времени, чтобы встретиться со мной. Я звонила ей несколько раз, но у нее было слишком много дел.

— А где она работает?

— В кадровом агентстве.

— Сколько ей лет уже?

— Двадцать девять.

— Не горюй, малыш. Она просто выросла. Теперь она взрослая и больше не игручая.

Йоши гладит меня по голове. Мы вернулись.

Моя пыльная родина стала совсем грустной. Теперь там словно еще просторней, еще бесприютней, и сухой, колючий, холодный ветер не утихает ни на минуту.

Наутро после концерта мы с Йоши просыпаемся в комнате Юли. Она ушла на работу и оставила нам ключи. Пока мы собираемся, все время звонит телефон. Йоши не выдерживает и снимает трубку. Звонит Юлин приятель по прозвищу Фанат: с похмелья он не смог выйти в театр, где служил сторожем, и решил бросить службу совсем. По этому поводу он позвал гостей и теперь отчаянно нуждается в двадцати рублях.

Фанат — поэт, не издавший ни одного сборника, музыкант, не выпустивший ни одного альбома, и художник, у которого ни разу не было выставки. И конечно же по совместительству горчайший пьяница. Его расточительная креативность не знает границ. По пути в магазин он рассказывает нам, что на днях случайные гости украли из его компьютера винчестер со всей записанной им музыкой, и беспечно машет рукой: еще напишу! Потом он рассказывает, как с утра ухитрился пропить порошковый огнетушитель: «Я выскочил с ним на улицу и стал кричать — хорошая вещь, в магазине четыреста рублей стоит! Подошел какой-то мужик, дал мне полтинник, забрал огнетушитель и убежал». Мы покупаем Фанату пиво, а он незаметно заводит нас в аптеку, где к пиву добавляется упаковка Терпинкода. Йоши пытается объяснить, что мы должны занести ключи Юле на работу, но Фанат настаивает на том, чтобы мы зашли к нему.

У подъезда Фаната ожидают друзья. Мы поднимаемся в квартиру; в единственной комнате на полу земля, в углу велосипед, а посередине — тахта, покрытая театральным алым плюшем. Есть что-то грустное, сладкое и очень искреннее в этих утренних посиделках с дешевым пивом. У поэтов, сидящих кружком, такие мягкие, нежные улыбки, совсем детские, совсем не сорокалетние. Они могут себе позволить целые часы этого неспешного досуга, могут позволить себе плавать в нем, как мухи в сиропе. Вавилон отнимает у нас самое дорогое — наше время, но у тех, кто на другой стороне, Вавилону его не отнять. Мы по очереди читаем стихи: я — на память, Фанат — по изодранной тетради, подруга читает стихи друга, а друг согласно кивает, потому что недавно его разбил инсульт, и теперь ему трудно говорить. Фанат дарит мне картину и поясняет: у меня было всего две краски, красная и белая, а я так хотел рисовать. Вдруг он вспоминает, что наш общий знакомый потерял огромную тетрадь его стихов, и почти радостно машет рукой: еще напишу!

Имаго

Двадцать дней и три дня назад я была гибкой и мягкой и мое тело из двенадцати сочных, упругих колец бросалось в глаза яркими цветами. Я была черно-бело-желтой, как реклама билайна, как яичница-глазунья на чугунной сковороде, как Ума Турман, готовящаяся убить Билла. Редкие волоски на моих боках и спине выглядели изысканно, словно перья в прическе красавицы. Я и была красавицей, но только последняя линька должна была полностью меня преобразить.

Ровно двадцать дней назад я закончила трехдневный труд. Это был труд кружевницы, но не той, что плетет свои кружева на продажу, сутулясь и стуча десятками пар коклюшек с намотанными нитями. Это был мой единственный сакральный танец, и нить у меня была одна. Я доставала ее, белоснежную, прямиком из своего сердца, чтобы свить покров тайны для своего последнего превращения. Мой покров ничем не напоминал саван. Он выглядел так, как упаковка дорогого подарка, выдержанная в стиле хай-тек. Тончайшее полотно, благородно замятое по форме моего тела, было невесомым и прочным, оно блестело на солнце и не намокало под дождем. Мне не хватило времени на то, чтобы им налюбоваться. Начавшаяся трансформация уже лишала меня сознания.

А теперь мне было тесно. Плотный кожистый футляр, в котором я провела последние три недели в непрерывной медитации, определенно стал слишком мал. Он высох, и теперь, я чувствовала, его наполнял запах дубовой коры. В голову вдруг хлынул целый поток ассоциаций и смутных воспоминаний. Стенки чехла, внутри которого я теперь едва помещалась, на просвет давали тот золотисто-коричневый оттенок, что присущ коньяку. Дубовые бочки, вспомнила я. Те самые, из дубов леса Тронсэ, сделанные без единого гвоздя. Как и тот сосуд, в котором я нахожусь сейчас. Доля ангелов, вспомнила я. Так называют то количество коньячного спирта, что потихоньку испаряется из закрытых бочек. Мне тогда нравилось представлять себе ангелов, искристых, смеющихся, сотканных из ослепительно-белого света, являющихся в погреба за своей долей.

Я шевельнулась. Раздался чуть слышный хруст, переходящий в треск. Оболочка, похожая на кирасу из полированной кожи коньячного цвета, лопнула от моих движений. Измятый несвежий кокон тоже не мог удерживать меня внутри. В эту секунду даже я сама не сумела бы остановить сумасшедшее биение моих крыльев. Белоснежных, с затейливым черным рисунком, с серебристой опушкой, горностаевых, августейших. Я, имаго Ethmia Pusiella, летела навстречу поздним солнечным лучам, черно-белая, как знак Дао, как шахматы — мудрейшая из игр, как все в этом мире, если смотреть на него глазами обычного человека. Самого обычного, не ведающего о прошлых жизнях, но мечтающего о жизнях будущих, в одной из которых ему выдадут ослепительные ангельские крылья за все его заслуги, за всю немыслимую работу над собой, которую он еще даже не начал.

* * *

Вы знаете, что такое невинность?.. Скажите, вы помните ее? Нет, в прикладном, околосексуальном смысле этого слова конечно же я тоже помню, я ведь была ребенком. Не понимающим, что стыдного в наготе. Я помню невинность как состояние, когда дух твой не смущен знанием, вожделением, страстью. Но абсолютной, овечьей невинности я вспомнить не в силах. Сколько себя знаю, чувство вины за что-нибудь преследовало меня постоянно. Я была недостаточно хороша для того, чтоб наслаждаться родительской любовью.

Когда мне исполнялось пять лет, я была у бабушки, в большом и хмуром деревянном доме. Я заспалась часов до десяти, и бабушка принесла мне молоко и кусок пирога с повидлом прямо в постель. Она поздравляла меня с днем рождения, а я сгорала со стыда. Я чувствовала себя виноватой за то, что старой и больной бабушке пришлось все это делать для меня. Да я бы и не вспомнила про свой день рождения. Невинный возраст не спасает нас от этого чувства. А может, я просто никогда не умела принимать заботу.

Когда пять лет исполнилось одному человеку, с которым мы потом были близки, его мать застукала его в постели с шестилетней соседской девочкой. Они занимались сексом в прямом смысле этого слова. У девочки был брат-подросток, который их подучил. Чтобы не нанести сыну психологическую травму на всю жизнь, мать не стала ругать мальчишку, а лишь взяла с него обещание больше не делать этого без спросу. К слову, всю историю я услышала именно от нее. Потом он говорил мне, что не чувствовал стыда за содеянное. Но что стало с невинностью, если в девятилетием возрасте он нарушил данное матери обещание — и больше никогда уже не спрашивал у нее разрешения?

Давным-давно мне попал в руки пробник духов Innocence от Chloe. Названия некоторых духов обещают добавить нам нечто недостающее. Эти — обещали невинность. Ею они и пахли. Я повсюду скупала крошечные пробники: большие флаконы стоили баснословно дорого, они стоили миллионы приблизительных павловских рублей. Запах был нестойким, как и полагается запаху с таким названием. Я экономила духи, капая ими на ватку, которую прятала в лифчик перед вечеринкой.

…Когда мне было десять, как-то раз, возвращаясь домой из школы, я села в лифт с незнакомым, на вид слабоумным, мальчиком лет четырнадцати. Мы оба были детьми, но в детстве четыре года — это целая пропасть. Я жила на двенадцатом этаже, и, пока лифт поднимался, мальчик тискал меня, прижав к стене. У него был огромный слюнявый рот; он был как кобель, потерявший голову от загулявшей сучки. Я орала от ужаса, а он запускал обе руки мне под юбку и повторял, задыхаясь и заикаясь: я тебя трахну. Я даже не знала, что значит это слово. Когда лифт остановился, я вылетела оттуда пулей и стала колотить в дверь квартиры. Лифт закрылся и поехал вниз. Мама не догнала несчастного дебила, а я полчаса просидела в ванной, оттирая мылом губы и язык. Уже тогда, в тот самый день, я мечтала о невинности, о сладком и безмятежном незнании всего, что происходит в постыдном мире взрослых тайн. Когда мама спросила, что он говорил мне, я ответила: ничего. Просто целовал.

Духи Innocence сняли с производства. Я уже не облизывалась на белые флаконы в парфюмерных отделах, они просто исчезли, хотя я могла позволить себе любой из них. Какое-то время я еще натыкалась на двухмиллилитровые пробирки, но даже среди них появились поддельные. Подруги дарили мне Innocence, с трудом раздобытые — и совершенно ненужные, пузырьки-самозванцы. Они славно пахли цветами, лимонами, пряностями — всем, чем угодно, кроме невинности. Духи, обещающие то, чего мне недостает, больше не выполняли обещания. Не потому, что я забыла их истинный запах, — просто то были фальшивки. Настоящие Innocence у меня еще есть. Всего одна капля в крошечной стеклянной капсуле. Иногда я открываю ее и нюхаю, а потом закрываю вновь. Мне кажется, в день, когда эта капля упадет мне на кожу, чтобы через несколько часов испариться волшебным облаком, я потеряю невинность окончательно и бесповоротно, всю, какая осталась, если она вообще у меня была.

Erma lorda

Здесь, в месте, где я живу, серое море, серые скалы и вечно серое небо. Здесь ветер, который всегда чуть холоднее, чем ты мог бы терпеть. Зимой женщины и дети почти совсем не выходят из дому, а мужчины — лишь на охоту. Они приносят домой маленьких серых соек и маленьких серых белок. И тем и другим отрывают головы и сливают кровь в глиняный кувшин. Кровь эта никогда не сворачивается; из нее делают дивный напиток erma lorda, и на вкус мне не с чем его сравнить. Он как слезы, что бывают от радости, только гуще. Как материнское молоко, но прозрачней и холоднее. Как жидкий жемчуг, как топленые облака. Первый глоток его — самое лучшее, что с тобой случается, а последний — то, что тебя убивает. Здесь, в месте, где я живу, люди не умирают от старости и болезней, не срываются со скал и не тонут в бурных волнах. Нас губит erma lorda, только она одна.

У напитка этого есть душа, и душа эта женская. Есть у него и голос, но услышишь ты его не сразу.

Erma lorda наполняет человека тем, чего в нем нет, и дает каждому свое. Унылым — вкус к жизни, страшащимся — смелость, бесчувственным — любовь, бездарным — талант. Она дает забвение всем, кого мучает совесть, и отдых всем уставшим. Вот почему здесь, в месте, где я живу, люди не умирают по-другому: старикам она дарит молодость, больным — здоровье, сорвавшимся со скалы — крылья, а тонущим — воздух. Ты можешь сказать: я счастлив, мне ничего не нужно, и не сделать ни глотка. Но так не бывает. Рано или поздно в каждой жизни наступает день для erma lorda. Один миг слабости.

Erma lorda входит в человека горлом, в желудок, и выходит горлом, с дыханием. Но выходит она не вся, часть ее живой души, erma, остается у тебя внутри. Исподволь, раз за разом, она накапливается, пока не окрепнет и не начнет разговор с твоей душой. Сначала ты услышишь еле уловимый свист, похожий на змеиный. Ты не станешь оглядываться в поисках его источника, потому что сразу поймешь — это свистит она. Те, кто пьет ее часто, а таких большинство, замечают первый свист год на третий. А еще через столько же слышат шепот — засыпая или на грани пробуждения. Пока erma lorda слаба, она шепчет только тогда, когда слаб ты: в минуты между сном и явью. Обычно она пугает, показывает характер. Но проходит еще немало времени, прежде чем она обращается к тебе своим истинным голосом. Я знаю людей, седых, как отцветшие угли, — они седеют от одного его звука.

Голос erma lorda поначалу звучит лишь в твоей голове и не слышен никому, кроме тебя. Угадай, что нужно, чтобы избавиться от него?.. Только еще глоток erma lorda. Если бы здесь, в месте, где я живу, кто-то додумался менять ее на деньги, он стал бы очень богат. Но денег здесь нет, и они никому не нужны. Здесь каждый владеет миром, пока в серых лесах живы белки и сойки.

Но однажды erma внутри тебя становится столько же, сколько тебя самого, и ты начинаешь с ней бороться, и будешь жив, сколько сможешь выстоять. Как правило, это случается утром: кто бы ты ни был, пол, возраст, не важно, erma lorda овладевает твоей речью, и из уст твоих доносится хриплое, рычащее контральто. Твое собственное «я», затаившись где-то в глубине, может только внимать ему. Госпожа забирает назад свои подарки. С этого момента ты — ohtar, отвоевывающий свои тело и речь у беличьего, соечьего сока. Ohtar, желающий продлить свои дни, может отказаться от напитка, но это бесполезно. Рано или поздно в каждой жизни наступает один миг слабости, когда ты больше не можешь сопротивляться, и erma, живущая в тебе, побеждает. Ohtari не безумны, они все помнят и все чувствуют, но они бессильны, как младенцы. В их телах ходит, разговаривает и совокупляется Госпожа. От телесной любви им мало проку: они будто наблюдают за ней со стороны, пока в их гортани хрипло и нежно клокочет erma lorda.

Когда победа близка, Госпожа впадает в ярость. Она кричит с пеной у рта, желая смерти твоей бессмертной душе. Ты сдаешься, и наконец твое сознание гаснет в тебе, как светлячок. Ohtari умирают, наложив на себя руки, и нет способа этому помешать.

А теперь взгляни, как в кувшине расплавленным жемчугом сияет волшебная erma lorda, и скажи, что ты счастлив и тебе ничего не нужно.

Ради искусства

Мы с Йоши лежим на белом диване в квартире моей сестры. Там очень красиво, там ровный свет молоком сочится сквозь стеклянные кирпичики в стене, там тонкий паркет и портьеры из тафты. Я ни дня не прожила в такой красоте. У меня внутри стакан коньяка и полстакана текилы, и меня клонит в сон.

— Дорогая, тебе грустно?

— Если честно, немного да.

— Что случилось?

— Ты обманываешь меня.

— Я тебя не обманываю.

Провожу пальцем по внутренней поверхности плеча, где вдоль вены тянется едва заметная глазу цепочка ювелирных проколов тончайшей инсулиновой иглой.

— Вот здесь, я видела, когда ты спал. Зачем ты это делаешь?

— Ради искусства, ты же знаешь. Иногда мне нужно отдать много энергии, а у меня ее нет.

Ради искусства — это единственный аргумент, который я принимаю. Как ни странно, искусство важнее. Важнее любви, важнее моей жизни и его жизни. Я так в это верю, что меня ничего не стоит обмануть.

Он летит самолетом, я еду поездом. Самолет для меня слишком дорог, а для него дорог даже поезд, но люди, которые хотят его слушать, платят за его перелет. На перроне он встречает меня. Я с трудом могу его узнать. Его череп острижен клочками, тупыми ножницами, почти полностью, виски и брови выбриты наголо. Поверх спортивной фуфайки на нем надета гавайская рубаха. Мы едем домой в тамбуре электрички, по очереди откусывая большой огурец. Я хочу в честь встречи заказать домой суши и купить вино, но все телефоны доставки потеряны; меня встречает заново разгромленная до основания квартира, где мне негде даже присесть. Я плачу, Йоши меня успокаивает, и я готовлю салат из макарон. Мы ужинаем и ложимся в постель.

После работы я покупаю кое-что из косметики, я покупаю букет мелких роз для любимого и сажусь в такси за сто рублей. У дома обнаруживаю в кармане девяносто мелочью и тысячу одной бумажкой. Водитель кривится и просит меня разменять тысячу в гастрономе. Может, я не права, но, по-моему, такое поведение называется — удавиться за десять рублей. Наверное, его женщина никогда не приносит ему цветов. Мой Йоши — он совсем не такой, ему ничего не жаль для меня. Сейчас он занят делом, он прячет проводку, потому что в доме развелись чертовы змеиные ямы проводов. Я вхожу в кухню и вижу полупустую ноль семь, и черт меня побери, если я не знаю, чем кончится этот вечер. Йоши ставит розы в сухую вазу, я открываю бутылку вина. В этом месте опасное количество алкоголя, но увы и ах, меня уже ничем не испугать.

— Милая, я хочу закончить сегодня с проводами. Я хочу, чтобы ты больше не запиналась. Вот увидишь, как будет красиво и удобно!

Звонит наш друг Косинский. Он хочет заехать через час, если я еще не буду спать. О чем речь, старичок, ведь я сплю каждый день. За пять минут до его приезда Йоши бросает провода и инструменты, раздевается догола и валится в кровать. К масляному обогревателю проволокой прикручены детская дудочка и маленький вентилятор. В полвторого Косинский уезжает. Йоши стонет и мечется в постели. Он болен. Он болен. Я не буду на него кричать. Я приношу ему воды и иду спать в кухню.

Я выпиваю залпом стакан вина и ногой опрокидываю кресло. Выпиваю еще и разбиваю икеевскую посуду, вымазанную вчерашним макаронным салатом. Жалкие мещанские понты вся ваша икея и вся ваша средиземноморская кухня. Нет ни малейшего смысла в попытках спрятать проводку и навести порядок в этом жилище. Нет ни малейшего смысла в попытках спрятать бессмысленность этих попыток и навести порядок в собственной голове. Здесь по-прежнему опасно много алкоголя, но теперь опасно только для меня. И в этих руинах, осколках, бычках и объедках я наконец успокаиваюсь, кладу на колени ноутбук и завожу свою старую песню. Мое сердце выкрикивает ее так громко, что во всей вселенной не найти таких фонтов, чтобы записать ее буквами нужного размера. Это не искусство, то, что я делаю, я знаю это абсолютно точно, но никто не скажет, что я даже не попыталась.

…Когда меня сильно-сильно все достает, я начинаю мечтать. Мечта в общих чертах всегда одна и та же: я уеду. Мне не нужны новые друзья и впечатления, не нужны большие деньги, море и солнце. Нужно только время, которое я не хочу отдавать Вавилону, и одиночество, чтобы соскучиться по всему, что я покину, и подумать о прошлом. Нужна тоска о моей никчемной, но привычной жизни, тоска об электричках и огурцах, о вечно юных лицах моих ангелов, моих пропойц-поэтов и наркоманов-музыкантов. Белоснежная, арктическая тоска о любви и искусстве, моих несравненных химерах. И настанет день, когда я пойду за этой тоской на край света.

В пять утра я откидываю с груди любимого влажное от пота одеяло, осторожно ложусь рядом, нахожу губами крошечный темный сосок и мгновенно засыпаю. Я знаю, моя радость мне улыбается.

Принцесса Мин

Государь шел по прохладным покоям дворца. Его торопливые шаги были почти бесшумными и не рождали эха даже в сводчатых каменных переходах. Переходы сменялись внутренними двориками, где через ручьи в мозаичных руслах были переброшены ажурные мосты без перил. В благоухающих поздним цветением кустах шиповника вздыхали, почти неразличимые в сумерках, сонные павлины. При входе в галерею, ведущую в комнаты принцессы, горел огонь и стражи в белых юбках и платках стояли неподвижно, как изваяния. У их ног лениво развалились ягуары, прикованные к балюстраде цепями, достаточно длинными для смертоносного прыжка. Государь шел, закрывая лицо широким рукавом пурпурного платья, и потому не видел ничего, кроме того места, куда в следующий миг ступит его нога.

Принцесса Мин дремала за пологом из москитной сетки. Ей уже доложили, что государь спешит увидеться с ней после долгой поездки по провинциям. Ее сердце было полно радостным ожиданием, но она нарочно сдерживала в себе порыв подняться с ложа и выбежать навстречу отцу. Суета была не к лицу ей. Зато к лицу был легкий золотой обруч для волос: нити, которыми верхние веки принцессы были накрепко пришиты к нижним, тоже отливали золотом. Когда Мин исполнилось семь лет, ее матушка, ныне покойная императрица, сказала ей: «Мин, я хочу, чтобы ты в последний раз обошла дворец и простилась с каждой вещью, с каждой птицей и каждым цветком. Я хочу, чтобы ты простилась с отцом и постаралась запомнить, как он красив. Посмотри на меня. Посмотри в зеркало. Смотри в зеркало до тех пор, пока не почувствуешь, что не в силах отличить, где ты, а где твое отражение. Потому что завтра я зашью твои веки на долгие девять лет — или навсегда. Я сделаю это для того, чтобы отныне ты хранила в памяти мир таким, каков он в пору твоего детства. Чтобы я и отец оставались для тебя молодыми. Чтобы ты полюбила того, кто станет твоим мужем, не за то, что он хорош собой, а за мудрость, храбрость, великодушие и благородство. И если твой будущий супруг пожелает, то там, у себя на родине, куда он увезет тебя из нашего дома, он снимет золотые нити с твоих век. Но будь осторожна: когда это произойдет, ты уже не сможешь закрыть глаза на все зримые несовершенства, которые тебе откроются».

Мин не знала, что такое зримые несовершенства. В тот последний день, который ей довелось увидеть, она простилась с каждой вещью, каждой птицей и каждым цветком. С лаковыми шкатулками, где императрица хранила драгоценности, с веерами и резными ларцами, набитыми лоскутками пестрого шелка, с неуклюжими щенками, карпами в пруду, сонными павлинами и светлячками в высокой траве. Она вдоволь нагляделась на лицо матери, раскрашенное хной и сурьмой. Она выпила глазами глаза императора, и сейчас, через девять лет, могла отчетливо воскресить в памяти его внешность. Только одного материнского наказа не исполнила Мин. Она не стала смотреть в зеркало. Ей было все равно. В полночь принцессе поднесли чашу сонной воды, и императрица собственноручно зашила ей веки.

Первое время веки принцессы непрерывно трепетали, как крылья бабочки, причиняя ей невыносимое беспокойство. Меж золотых стежков постоянно сочились слезы, ранки зудели, и Мин в отчаянии каталась по постели, царапая себя ногтями. Но время шло, и понемногу принцесса привыкла к своим новым, бесполезным, глазам. Лишенная возможности предаваться прежним забавам, она нашла удовольствие в долгих раздумьях и нескончаемых дневных грезах.

Приближался день шестнадцатилетия Мин, и возвратившийся из путешествия отец скоро должен был познакомить ее с женихом. В последнее время принцесса мечтала только о замужестве: ведь если ее супруг в самом деле будет благороден и великодушен, — а за другого отец ее не отдаст, — то он освободит ее из плена слепоты, и тогда она наконец снова увидит императора. Потом Мин вспоминала, что, когда нити снимут, она будет уже слишком далеко от дома, но это было не так важно. Она найдет способ уговорить мужа вернуться, в крайнем случае обманет его или убежит тайком…

Государь откинул полог и присел на край постели. В покоях не было никого, кроме него и дочери, и он мог больше не закрывать лицо. Мин легла на спину, положив голову на колени отца. Она улыбалась, представляя, как однажды, совсем скоро, она ляжет вот так же, но с широко раскрытыми очами и будет смотреть. Смотреть бесконечно, любуясь его смуглой атласной кожей, его добрыми глазами, лиловыми, как ночь; его смоляными волосами, заплетенными в длинную, острую косу. Император осторожно подул на лоб дочери. Это была единственная доступная ему ласка. Он хотел бы хоть пальцем провести по ресницам Мин, но не мог себе этого позволить. По его лицу прокаженного, больше похожему на львиную морду, текла горькая, горячая слеза.

* * *

Моя мама едет к своей. Там, на Урале, в рабочем поселке, я не была уже девятнадцать лет. За это время там умерли прабабушка, дедушка и дядя, и ни по кому из них я не плакала. Там были буфеты с мутными зеркалами, бархатные подушки и кованые сундуки, казавшиеся огромными. И еще надтреснутая бутафорская лира с позолотой. Эти квартиры, эти беленые, с накатом, стены, эти плюшевые скатерти, эти диваны с валиками, эти кровати с крахмальными подзорами — они тонут, они проваливаются в зыбучие пески небытия вместе со своими хозяевами. Я знаю, я не буду плакать, когда бабушкина квартира осиротеет. Будьте дальше от близких, не впускайте никого в свое сердце, и вам никогда не придется хоронить, а только рассылать соболезнования.

Нет, это плохой совет, никто не хочет одинокой старости, нам ведь нужно обязательно с кем-то разделить запахи мочи и нафталина и бесконечный, убийственный досуг. Только я не хочу даже думать об этом, ведь пережить можно лишь один-единственный день — сегодняшний, и это отбирает все силы. Ахиллес никак не может догнать черепаху, и только черепаха знает, куда лежит ее путь. Простая и медленная черепаха сегодняшнего дня обманом ведет и ведет нас в наше темное будущее.

Наверное, с будущим надо что-то делать уже прямо сейчас, надо просто пожелать чего-то очень сильно, и тогда желание обрастет материей, как живая кость обрастает мясом. Но как быть, если самое сильное желание — это вернуть прожитое, бежать впереди черепахи, воскрешая ушедшие любови, жертвуя только что обретенными, теряя опыт, заключая в объятия старых друзей. Становясь все более юной, бежать и бежать в свое упоительное прошлое, впитывая пролитые слезы, высвобождая потраченную энергию, бежать, пока глаза не разгорятся двумя атомными солнцами. Бежать туда, где в конце концов — взрыв, пиролиз, и стерильная чистота, и полное слияние с изрыгнувшим меня небом.

* * *

Видела когда-то ничем не выдающийся фильм про женщину, счастливую в любви. Ее любовь была красивой и правильной, она вышла замуж за прекрасного принца, и у нее всегда было все, чего бы она ни пожелала. Но в один прекрасный день она случайно узнала, что ее возлюбленный — негодяй и опасный преступник. Вся в слезах, она выскочила из нарядного дома с белыми колоннами и побежала по зеленому газону, мимо пруда и розовых кустов. Муж шел ей навстречу; она кинулась к нему с обличительной речью, а он прижал ее к себе, стал гладить и успокаивать, объясняя, что все это — какое-то недоразумение, его просто кто-то оклеветал. Когда она поверила ему, он нежно ее поцеловал, незаметно достал револьвер и застрелил ее, так что она ничего не успела почувствовать.

Я подумала тогда: как хорошо умереть от рук любимого, это самая лучшая смерть. Но она не грозит практически никому из нас. Хорошо, пусть я умру от чего-то другого, но все равно у любимого на руках. Главное, чтобы не он у меня. Я носила с собой эту мечту о смерти долгие годы. Я примеряла к ней мужчин, которых мне доводилось любить. И ни один не подходил. Я поняла, что мужчиной моей жизни станет только тот, у кого я захочу умереть на руках. И когда я его встретила, именно по этой примете узнала. Мы заключили договор, веря, что сумеем его исполнить: он не умрет раньше меня. Договор грел меня много лет, но чем больше я видела смерти, тем чаще приходило ощущение, что в нем что-то не так.

Нет, для меня идеальная смерть не такова. Есть что-то жестокое и эгоистичное в желании умереть рядом с близким человеком, умереть и оставить его доживать за нас обоих. Может быть, хорошо умереть во сне, вдвоем, например задохнувшись случайно открытым газом, в теплых объятиях, в роскоши цветных сновидений?.. Но как же быть со страхом потеряться, ведь, засыпая, каждый отправляется в свою собственную волшебную страну. Где искать друг друга, одновременно сев в разные поезда?..

Нет, не такова идеальная смерть. Есть что-то трусливое и бестолковое в желании умереть во сне, безболезненно и бездумно. Надо умирать, сознавая, что умираешь, фокусируя взгляд не на том, что оставляешь на земле, а на том, что неизбежно летит тебе навстречу. Может быть, хороша смерть в одиночестве, когда ничье сердце не будет разрываться от невозможности тебя удержать?.. Но умирать в одиночестве, не обольщаясь надеждой на чью-нибудь чудесную помощь, холодно и страшно.

Я хочу умереть внезапно, но так, чтоб иметь достаточно времени понять, что умираю, удивиться, попытаться запомнить последнюю минуту среди живых. Пусть вокруг будут люди, чужие, незнакомые, — я взгляну на них и подумаю: как знать, может, сейчас кто-нибудь вызовет «скорую» и все будет хорошо. Пусть я умру на улице, в метро или в магазине, обычным пасмурным днем, и последнее, о чем я подумаю, будет мой любимый. А последнее, что я увижу, — это калейдоскоп человеческих лиц, среди которых, может быть, будет ваше, но об этом я не узнаю.

Причастие

То воскресенье было особенно тихим и ласковым. После занятий в воскресной школе мама взяла Катю в парк посмотреть на снежные скульптуры. По дороге они зашли в магазин и купили бутылку кока-колы. Обычно мама покупала Кате воду «Святой источник», а про кока-колу говорила, что это отрава. Мама вообще была строгая, но все равно самая лучшая в мире. И еще самая красивая, хотя она никогда не красила губы, не пудрилась и не носила золотых серег, как другие мамы. Катя шла, прижимая к груди бутылку с газировкой, и думала о причастии: в воскресной школе ей рассказали, как и для чего христиане причащаются. Кате нравилось слово «причастие». Причаститься святых тайн, как ей думалось, — это значит стать частью тех, кому известно что-то важное. Как будто тебе доверяют какой-то секрет, и после этого ты становишься сообщником… разумеется, чего-то очень хорошего, ведь тайны-то святые. Правда, до первого причастия Кате было еще далеко.

В парке было на удивление немноголюдно. Мама устроилась с книгой на скамейке. Ее шерстяной платок был чуть присыпан снегом, и Кате вдруг захотелось отряхнуть его, так же как мама отряхивала снег с ее шапочки. Но мешать маме она не решилась и отправилась к своей любимой скульптуре. Скульптур было множество: русалка, большой усатый дракон, снегурочка, еще какие-то красивые, но непонятные фигуры, про которые мама говорила, что они абстрактные, то есть бессмысленные. А лучше всего было огромное резное яйцо. В его скорлупе были искусно выпилены сквозные узоры, а внутри, неизвестно каким образом туда помещенный, сидел, поджав ножки, маленький снежный ангел. Он улыбался и прижимал палец к губам, прося соблюдать тишину. Издалека прессованный снег напоминал сахар-рафинад. Остановившись перед сахарным яйцом, Катя заглянула в прорезь и обомлела.

На долю секунды ей показалось, что лицо ангела зачем-то выкрасили желтой краской. Но нет, это была не краска, просто на него кто-то помочился. От этой догадки Кате стало дурно, кровь кинулась ей в голову. Она замерла, не в силах оторвать взгляд от оскверненного снежного чуда. Ангел все так же улыбался, и на его щеках и груди язвами горели проталины от теплой — человеческой — мочи. И не было в его залитых желтым глазах ни боли, ни горечи. И слепая его усмешка, прикрытая пальцем в знаке молчания, словно призывала никому, даже маме, не выдавать только что открывшуюся тайну. Страшную, постыдную, отвратительную, неведомую до сих пор: святых тайн не существует. Все, что есть святого у человека, может быть с легкостью попрано и осмеяно другим человеком. Другим. Точно таким же. И ангел, причастивший Катю этой омерзительной тайны, теперь просил ее молчать. Он приглашал ее в мир, где позволено — нет, не мочиться, не писать, эти слова тут были неуместны, — ссать на ангелов.

Слово было нехорошим, мама никогда не позволяла его произносить, но теперь оно вертелось у Кати на языке и отделаться от него было невозможно. Обоссанный ангел, думала Катя и, желая избавиться от скверны, незаметно пыталась выплюнуть эти слова вместе с тягучей от кока-колы слюной. И еще она точно знала, что тот, кто это сделал, не был ни девочкой, ни девушкой, ни тетенькой. Это был мужчина, парень, мужик, возможно, пьяный, возможно, он смеялся, засовывая свое кое-что в сахарный распил, чтобы поссать в лицо ангела.

У входа в метро Катю стошнило. Вытирая ей рот платком, мама вздохнула: «Не надо было покупать тебе эту кока-колу. Я всегда знала, что это отрава».

* * *

Дорогой, любить тебя — это все равно что отапливать тундру полярной ночью в расчете на урожай. Сколько бы ни сжег — результат нулевой. Ты как абсолютно черное тело, поглощающее все лучи, ни единого не отражая и не преломляя. Гигантская пиявка, которая всасывает мою любовь, пока не разбухнет и не отвалится, чтобы переварить ее и превратить в дерьмо. Знаешь, я смотрю на людей и вижу, что, если они хотят быть счастливыми, они не стесняются бросать таких, как ты, в самом грустном, постыдном и поучительном одиночестве и отправляются искать свое счастье. Они верят, что, пока живы, у них всегда остается еще одна попытка. И только уроды вроде меня всю жизнь мучаются какой-то призрачной надеждой, хотя каждый последующий день очевидно хуже предыдущего.

Дорогой, одна часть меня все еще ждет, что твой блуждающий мутный взгляд однажды остановится на моем лице, и ты заново изумишься тому, как я прекрасна. И моя красота поразит тебя в самое сердце, как укол адреналина, и ты захлебнешься сладким воздухом, вкус которого успел позабыть. Ты снова заговоришь со мной, и будут конфетти твоих улыбок и серпантины прикосновений; праздник, который всегда с другими. Но та часть меня, которая давно похоронила в братской могиле всех дед-морозов этого мира, мечтает совсем о другом.

Аква-тофана, бледный яд без вкуса и запаха, где тот ангел, что принесет мне его в своем пеликаньем клюве?.. Пока он не ударится в мое окно, я дарю напрасным вниманием другие яды. Я глотаю сгустки холодного огня, разрывающиеся в желудке, в мозгу, в глазных орбитах, рассыпающиеся синими искрами безумия и забвения. И только саднящее горло не успокоить ничем; дорогой, ты будешь смеяться, но самая острая любовь живет не в груди, не там, где изнемогающая мышца перекачивает кровь. Она живет в гортани, царапает и душит и никогда не выходит наружу.

Я слышала разное о смерти и о посмертии. Говорили о светлых тоннелях и космических путешествиях, но чаще — о темноте, мгновенной, вечной и беспросветной. Ребенком мне доводилось видеть эту тьму, в которую позже я беспечно отказывалась верить. Трехдневная кома в казахской больнице, длинное одноэтажное строение в степи, и я, восьмилетняя, вне тела и времени. В тот год отец привез мне из Москвы стопку нарядных трусиков с эмблемой Олимпиады-80, и все они остались в этом чумном бараке: в беспамятстве я обмочила их одни за другими и очнулась в чужих розовых шортах с заклепками. Шатаясь, я вышла в коридор в поисках туалета. На сестринском посту горел тусклый свет. Я блуждала по больнице, пока не уткнулась лбом в холодные цинковые ворота инфекционного отделения и не расплакалась от бессилия. Тьма не отпускала меня; я не знала, где я, что со мной, где моя палата и моя кровать, где мой дом и мои мама с папой. Потом дежурная сестра уложила меня в постель, и я потеряла сознание еще на полтора суток. Когда я пришла в себя, был белый день и женщина-казашка на соседней койке с неприязнью сверлила меня глазами. Девочка, ты что, глухая, спросила она меня. Нет, ответила я. Почему ты молчала, когда сестра ставила тебе банки?.. Я с трудом заглянула за собственное плечо и увидела круглый синий засос. Девочка-канатоходка в розовых шортах, балансирующая между жизнью и наоборот.

Дорогой, здесь на ужин свиное сердце с чесноком и дикими травами. Свиное, потому что мое ты уже сожрал. И единственное, чем ты можешь за него расплатиться, — это аква-тофана.

* * *

Какое белое мутное небо, мне кажется, такое небо будет в аду; думаю, я смогу проверить, я совершенно точно туда попаду. Однажды меня увезет туда вот точно такая же промерзшая электричка с выбитыми глазами, а может быть, эта же самая, на которой написано «Подсолнечная». В лесопосадках бродячие люди жгут костры, греют руки, жарят ломтики кислого хлеба, не обращая внимания на белое мутное небо. Мне кажется, то же самое ждет меня в нижних мирах, не могу сказать, если честно, чтобы это внушало мне страх. А там, за большим оврагом, набитым до самого верха мокрыми черными ивами, жмутся друг к другу домики, я нахожу их красивыми. Особенно тот, что желтый, с ржавой железной крышей, в два этажа, заплаканный, он очень бы мне подошел. Я бы сидела в комнатке на втором этаже, кутаясь в серую шаль, и смотрела, как за окном провода убегают вдаль, к одной невидимой точке, где сходятся все пути. А в комнатке чисто и бедно, и на часах всегда, например, половина двенадцатого, и никуда не нужно идти. На подоконнике мертвая муха, и в жестяной баночке козьими рожками вьется алоэ. По радио, нет, не музыка, даже не новости, а что-то такое. Мне кажется, именно так должен выглядеть ад, никакой тебе серы и сковородок с огнем. Мне кажется, он уже здесь. Кажется, я уже в нем.

* * *

И вот она сидит передо мной, та самая, которая любила, но не вышла замуж, которая любила и похоронила, а потом искала и не нашла, а потом нашла, но не то. Ее глаза — это пьяная вишня, и мы пьем так давно, что все истории уже рассказаны по пять раз, а шутки пошучены по десять. Она может и хочет лечь в постель с любым, кто покажется ей красивым, или смешным, или похожим на Мишу, и ей не сидится на месте. Я смотрю на нее и думаю о своих друзьях, подругах и добрых знакомых, о пьянстве и распутстве, беспробудных и эпизодических, но настойчивых, как дежурные нищие в электричке. Пьянство и распутство, порознь и в одном флаконе, от одиночества, от невозможности, от усталости, от бесконечности этого поиска, от холода, от тактильного голода, от неузнавания во всех его видах. Я захожу в сеть и вижу там то же самое: одиночество, врожденное и приобретенное, безысходное и все еще ожидающее чего-то; я вижу фотографии красивых женщин, молодых и уже не очень, красивых как день, как ночь, как огонь, как кошки; они зовут, они плачут, они смеются над собой и над своим одиночеством, они жмут на рефреш, они пьют, чокаясь с монитором, и ложатся в стылые постели, и кутаются в малярийные простыни. Они не хотят принцев, ни боссов, ни атлетов, ни секс-машины, ни дойных спонсоров, ни аленделонов, они хотят только живого теплого человека, руку под голову, смеяться утром, ждать до вечера, как там у Беккета — все, чего я хотела, — пятьдесят лет любви дважды вдень, неужели это так много?! И у них ничего этого нет, и у мужчин, как ни странно, тоже нет того, чего уж они там хотят, и те и другие постоянно ищут друг друга, но это же так трудно, так долго, почти вечно, почти невозможно, и нет сил, и одиночество промораживает до состояния мясного брикета, и уже ни петь, ни свистеть, и меня разрывает, лично меня, нет, не от одиночества, — от созерцания всего этого, а ведь я даже не в силах определиться с ответом на один простой вопрос: справедливо это или нет? Я никому, я себе его задаю, не надо подсказывать.

С девятнадцатого по двадцать девятое, кроме шуток, организм совершенно обезумел от алкоголя, у меня уже лампочка во лбу мигать начинает и, как это не ново, беспокоит сердце. Я радостно прислушиваюсь в предвкушении сердечного приступа, но знаю, что это не он, а пошлейшая тахикардия, не лежать мне сегодня красивым, опухшим и мертвым лицом на столе в луже липкого пива и семечек. Прислушиваться к сердцу — все равно что прислушиваться к двери и знать заранее, что вот эти шаги — не его. Зато сегодня я наконец-то не думаю о своей странной, страшной и, наверное, счастливой жизни, кому-то интересной, ненапрасной пожалуй; я думаю только о том, что люди — другие, не я, — делают от одиночества с собой и друг с другом. Я маловерна и туповата, мне не подвести теоретической базы под этот Армагеддон, и, знаете, мне не кажется, будто я преувеличиваю. И я не смогу никак это поправить, я в собственном доме-то с трудом, а ведь полуживой и чуть теплый человек у меня уже есть, и мне нужно для него так много всего сделать, нужно успеть, мне нельзя мечтать об остановке сердца, о том, как люди скажут — ну вот наконец-то ее доконали зримые несовершенства этого мира, а другие люди скажут, что я умерла за красоту, а третьи скажут, что пить надо меньше, а четвертые, что меньше она не могла, не могла без анестезии. Да-да, смейтесь, я так мечтаю, отчего не помечтать, когда не скажет никто ничего; только, если кому-то будет жалко, он заплачет — оттого, что его одиночество стало еще больше, еще горше и нести его стало еще тяжелей.

Я люблю вас!

…Нет, не так, так несерьезно, так анонимно, так непонятно. Я просто… знаете, я же плакса, я пишу и плачу, почти всегда, но сегодня я не себя жалею, сегодня мне просто ужасно, нестерпимо хочется, чтобы люди не были так одиноки, чтобы им не было так холодно, так пусто, так жутко, даже на минутку… мне… я люблю вас?.. наверное, я вас люблю.

Content

Анна Ривелотэ
РЕКА НАЙКЕЛЕ

Ложка

Чинчимайо

Скучная история

Бланка Нэгра

Подвал

Дежавю

Кузя

Молчание

Черный пес

Большая Медведица

Святой Себастьян

Женщина, которая уходила по частям

Здравствуй, девочка!

Капучино

Время бумерангов

Сорок дней

Новокузнецк

Женщина в платье

Темное Серебро

Радуга

Фея

Первый

Сердце Фаберже

Безымянная

Мармозетка

Другая жизнь

Безумства любви

Человек с одной ногой

Ангедония

Имаго

Erma lorda

Ради искусства

Принцесса Мин

Причастие