Рат-Вег Иштван

Пестрые истории

Иштван Рат-Вег

Пестрые истории

Авантюристы, самозванцы и тайные общества

Авантюристы на троне

С кончиной великих людей мир так просто смириться не в состоянии: страшно подумать, что свет такого блестящего ума за какие-то считанные мгновения вдруг померкнет или царственная рука, держащая скипетр, вдруг выронит сей символ власти и оцепенеет, недвижная. Особенно если смерть уносит жертву каким-то таинственным образом, тогда-то и прорастает, пускается в рост зерно легенды о мертвецах, которые не умирали, тогда-то и собирают жатву дерзкие авантюристы, если положение дел благоприятствует, а им лично свойственна сила внушения, необходимая, чтобы морочить голову легковерным массам.

* * *

В голове португальского короля Дона Себастьяна годами зрел план огромного по своим масштабам военного предприятия: напасть и захватить дикие народы мусульманского мира и от Марокко до Индии водрузить крест. (В те времена существовал только один вид христианского креста.) Вот тогда изумленный мир склонится перед ним, словно перед новоявленным Александром Великим, Цезарем или Аттилой, а его народ воссияет в славе нации высшего порядка, как наипервейший народ на всем земном шаре.

Он ждал случая, и случай представился. В Марокко разразился дворцовый переворот, и один из претендентов на трон обратился к нему за помощью. Дон Себастьян решил вмешаться и в 1578 году на 800 парусниках переправил свои войска в Африку. Но там путь ему преградил князь мавров с четырехкратно превосходящими силами. Военачальники хотели было уговорить короля, чтобы он не лез на стену, ведь если весь исламский мир поднимется против него, то, словно морской прилив, смоет всех его солдат. Но молодой безумец в своей одержимости II слышать не хотел об отступлении. Он повелел трубить тревогу и — на врага! Сам впереди всех. Африканское солнце едва перевалило за полдень, как битва была окончена. Девять тысяч португальских солдат остались лежать на поле битвы, среди них и сам король Дон Себастьян. Остальные попали в плен, всего лишь нескольким удалось вернуться на родину, неся весть о поражении. Тело короля мавры похоронили с почестями.

Одержимого манией величия собственный народ оплакал. А как же! Ведь так прекрасна была мечта — получить господство над всеми континентами, возвыситься властью над ненавистным соседом, Испанией. Хотя за всем этим последовало нечто совсем противоположное. Через два года испанский король Филипп II по праву крови вступил на португальский трон и присоединил Португалию к Испании.

Народ на этом успокоиться не хотел. А ну как вовсе неправда, что Дон Себастьян погиб? Кто видел его мертвым? А если кто-то и говорил, что видел, так говорил ли он правду? А что если он спасся, скрылся в неизвестном месте и там выжидает, пока времена переменятся? Народным ожиданием мессии воспользовался даже не один, а сразу четыре авантюриста. Один из них был сыном горшечника, второй — каменотеса, третий сам стряпал паштеты, а о четвертом вообще так и не выяснилось, кто таков.

Дело их было простое. Сын горшечника вообще не сам назвался королем Доном Себастьяном. У него появилась богатая любовница, она нарядила его знатным рыцарем, и, пока он разъезжал по провинциям, в народе поначалу шепотком, а потом и громко пошел слух: «Дон Себастьян не умер, он объявился и прячется от испанцев-узурпаторов!» Сыну горшечника не оставалось ничего другого, как отдаться на волю слуха. А ведь он был десятью годами моложе сгинувшего короля. Слава его длилась недолго. Испанцы схватили его и отправили на галеры.

Сынок каменотеса пошел несколько дальше. Он что надумал: бродяжничая по разным провинциям, останавливался на постоялых дворах и по ночам громко молился: «Пошли, Господи, мне открыть себя и возвернуть корону моих предков». В гостиницах у стен тоже есть уши и глаза у замочных скважин. Народ начал приветствовать такого благочестивого мужа вставанием на колени. Бедные просили у него благословения, богатые совали ему в карман золотые дукаты. Какое-то время трюк проходил, но потом опять же испанцы спустили легковерных на землю: лже-Себастьяна схватили, посадили в тюрьму и там казнили.

Случай с изготовителем паштетов особый, потому что после смерти Дона Себастьяна прошло уже тринадцать лет, когда тот объявился. Столько времени оставался слух свежим в холодке легенды. Сам искатель приключений был на десять лет старше пропавшего короля! И все же ему удалось заворожить племянницу Филиппа II, герцогиню-монахиню Донну Анну. Высшая португальская знать расчистила ему дорогу, желая использовать его для свержения испанского господства. У него тоже был плохой конец — вместо трона его ждала виселица. А Донну Анну признали недостойной высокого ранга и сослали в строгую обитель.

Четвертый самозванец появился в Венеции. Он привел в смущение даже Совет десяти тем, что обладал такими данными, которые содержались в тайных донесениях лиссабонского посла в Венеции. Испанское правительство заняло твердую позицию и потребовало выдачи авантюриста. Так оно и вышло. Конец истории — палач и плаха.

* * *

Германский император Фридрих II, последний из рода Гогенштауфенов[1], умер не на немецкой земле, а на далекой чужбине, в Италии. После него императорская корона досталась Рудольфу Габсбургу[2].

Императоры и короли всегда полагали, что троном они обязаны милости Божией, но все же эту милость следует укреплять сатанинским изобретением — войной.

Рудольф тоже вел войны, а на это нужны были деньги. Бюргеры имеют золото, а у народа — только трудовой пот, но и из него можно выжать золото. Значит — задавить их налоговым ярмом. Сверх того, мелкие феодалы постоянно вели междоусобные войны, так что ни жизнь, ни имущество населения не были в безопасности.

В общей смуте как-то вырвался вздох: «Был бы жив император Фридрих, не свалилась бы на нас эта ужасная нищета. Совсем другая жизнь была при Гогенштауфенах, не то, что при этих Габсбургах!» Желание народа осуществилось. В городе Кельн объявился седовласый, внушающей почтение своей внешностью муж и объявил, что он и есть Фридрих II, император Священной Римской империи собственной персоной. Что он-де не умер в Италии — там на погребальном одре лежал другой, — а затаился средь смиренных монахов, спасаясь от торжествующих врагов. Но дал обет, когда настанет время, выйти из своего убежища и взять в свои руки судьбу империи.

Магистрат города Кельна принял это дело за шутку. Ладно, пусть будет императором, но у позорного столба. Посадили его на трон, установленный на высоком помосте, на голову надели бумажную корону, а потом вымели из города.

Настырный старик не оставил своей затеи. Он разбил шатры в городе Нойс и там снова раструбил свою сказку. Ради большей достоверности стал показывать перстень с печаткой императора Фридриха. Где он раздобыл его? — сие неизвестно.

Если бы император Фридрих в 1283 году был еще жив, ему исполнилось бы 89 лет. Невозможно представить, чтобы старцы такого почтенного возраста вступали бы в драку за обладание короной, что само по себе обременено сложностями. Народ все же верил ему, несмотря на кельнское позорище. Кто не верил, делал вид, что верит, потому что под мантией императора Фридриха можно было укрыться от сборщиков податей императора Рудольфа.

Лжеимператор к тому времени уже жил на широкую ногу в Нойсе. У него был блестящий двор, он разбирал споры в суде, раздавал должности и титулы. Число сторонников лже-Фридриха множилось, и тогда он решился на самый свой дерзкий шаг.

Он написал письмо императору Рудольфу, в котором призвал его сложить узурпированную корону и возвратить ему императорскую власть. До сих пор Рудольф был занят собственными войнами, ему было некогда разбираться с каким-то странным соперником. Но теперь приходилось действовать. Он двинул свое войско на самозванца. Тот перенес свою резиденцию в Ветцлар, где вооружился и приготовился к контрнаступлению. Когда граждане Ветцлара увидели под стенами го-рода войска Рудольфа и поняли, что он серьезно готовится к осаде, они подумали, что самое лучшее дать обоим императорам самим уладить дело между собой. И они отдали своего Фридриха Рудольфу. Люди императора поразились, когда перед ними предстала исполненная достоинства фигура с гордо поднятой головой и сверкающими очами и властно потребовала соответствующих почестей. Рудольф, однако, скоро понял, что с этим типом надо говорить другим языком. И послал его на дыбу.

Старик сломался и признался во всем. Признался, что он вовсе не отпрыск Гогенштауфенов, а дитя простых родителей. Имя его Тиль Колуп. В Италии он познал тайны черной магии, или, как тогда говорили, нигромантии, и извлек из них большую пользу для своей авантюры.

Не рассказывать бы всего этого несчастному! Сознайся он только в обмане, ему просто сняли бы голову, что для восьмидесятилетнего старика не такое уж большое несчастье. Но ведь он сознался в занятиях еретической нигромантией, а наказанием за это была смерть на костре.

Тиля Колупа вывели на место казни, привязали к колу, торчащему из груды хвороста, палачи подожгли хворост с четырех сторон. Император Рудольф до конца наблюдал мучительную смерть самозванца. Когда все было кончено, народ набросился на кучу золы, раскапывая кости, которые и растащили по домам. Кто на память, кто как мощи.

Теперь, после старого искателя приключений я расскажу о молодом. В Англии борьба за трон, известная под названием «войны Алой и Белой роз», шла между домами Йорков и Ланкастеров. Борьба за трон в те времена понималась так: которая сторона могла, убивала другую, в открытую или тайно.

Туристам в лондонском Тауэре до сих пор показывают ту самую лестницу, под которой зарыты тела двух королевичей. Они были сыновьями Эдуарда IV: Эдуард и Ричард. Их родной дядя, Ричард III, велел задушить принцев, чтобы самому сесть на трон.

Потом времена переменились. Ричард III пал в битве при Босворте (1485 год. — Прим. перев.), а Генрих VII захватил корону. Но в старой партии Йорков кипела ненависть к новому королю. Главным гнездом недовольных была Ирландия, а с континента разжигала страсти сестра Эдуарда IV герцогиня Бургундская Маргарита. Это о политической ситуации. В 1491 году в гавань города Корк вошел торговый корабль. Один купец, чтобы сделать рекламу своим товарам, приодел своего помощника по имени Перкин Варбек в шелка и бархат и заставил его прогуляться по улицам города. Симпатичный семнадцатилетний юноша, к тому же, по всему видно, обладатель изящных манер, понравился одному знатному дворянину из партии Йорков. «Именно таким мог бы быть королевич Ричард, будь он жив!» — подумал он.

Идея переросла в смелый план. Он пригласил юношу к себе, долго и доверительно беседовал с ним, в результате Перкин Варбек покинул своего прежнего хозяина. Что было ему вовсе нетрудно, потому что это было уже его пятое место с тех нор, как он отправился бродяжничать из фламандского города Турнуа, где его отец был таможенным чиновником, а сам он ходил в учениках кожевника.

Итак, он переправился во Францию с письмом знатного аристократа к герцогине Маргарите и разыскал ее.

Его приняли по-родственному. Герцогиня прижала его к груди, словно любимого племянника, королевича Ричарда, которому якобы удалось ускользнуть от сатрапов дяди-узурпатора. Целый год она держала его при себе, за это время обучила его придворным обычаям и всему прочему, что понадобилось бы для большого предприятия. Молодому искателю приключений страшно нравилась его новая роль, особенно когда его послали в Вену и представили императору Максимилиану как законного престолонаследника Англии.

Когда герцогиня Маргарита сочла, что настало время действовать, она снабдила его деньгами, собрала ему небольшое войско и отправила в Англию. В неудачное время прибыли они: команда самозванца была разбита, а сам Перкин Варбек отплыл назад во Францию, к своей «тетушке». Та попыталась снарядить его еще раз, но и эта попытка не удалась, тогда она решила освободиться от него и отослала подалее, в Шотландию, на шею королю Якову II.

Шотландский король обнял пришельца, повесил ему на шею собственную золотую цепь и окружил почестями, которые полагались государю Англии. Даже если он и знал об обмане, все же вступил в игру, потому что был смертельным врагом Генриха. Кроме всего прочего, лже-Ричард был молодым человеком чрезвычайно обаятельной наружности и приятных манер, так что смело мог сойти за королевича. И он вмиг завоевал сердца.

Особенно одно-единственное.

Тут следует лирическая часть авантюрного романа.

У короля Якова была племянница, прекраснейшая леди Катернна Гордон. Притом что определение «прекраснейшая» — отнюдь не пустая фраза. Девушка была действительно так красива, что когда ее видели вместе с таким знатным гостем, люди кивали головой — да, настоящая королевская пара! Они оба догадывались об этом и вскоре по уши влюбились друг в друга. Король Яков дал согласие на брак, и роскошная, на весь мир свадьба состоялась.

Ученик кожевника стал свояком шотландского короля и через это вошел в родство со своим противником, английским королем Генрихом VII.

Лже-Ричард так вжился в свою роль, что уже не надо было подталкивать его из-за кулис, он действовал теперь самостоятельно. С помощью короля-свойственника он собрал войско и вторгся на английские земли. Однако наемники стали действовать себе на руку — поджигали, разбойничали, мародерствовали. Их предводителю, хотя он и сам был авантюристом, опротивела такая война, и он отступил назад в Шотландию. Но надежды не потерял. И опять, собрав войско, высадился на берег, на этот раз в южной Англии. Здесь ему удалось собрать народ под знамена Белой розы, и вскоре его армия увеличилась до десяти тысяч человек.

Первый успех настолько ослепил его, что он обратился с манифестом к английскому народу, в котором заявил свои права на английский трон и назначил вознаграждение в тысячу фунтов за голову Генриха VII.

Однако войну он вел неумело — брался осаждать крепости без пушек. Военная кампания шла все хуже, потом он узнал, что за это время королю Якову все надоело, и он заключил мир с Генрихом.

При этом известии полководец опять обратился в авантюриста. Бросив на произвол судьбы своих солдат, он под покровом ночи бежал из своего шатра. Он устремился к берегу моря, но там отряды Генриха уже заняли все гавани. Загнанный в угол, он бежал в монастырь, облеченный правом неприкосновенности. И здесь он застрял, потому что люди Генриха, конечно, не могли ворваться в монастырь, хотя и он не мог оттуда вырваться.

О дальнейшей судьбе попавшего в мышеловку лже-Ричарда мне пришлось бы говорить долго, изложив материал еще в нескольких главах. Расскажу об этом конспективно. Он сдался на милость королю Генриху и признался в обмане. Король великодушно смилостивился. В Лондоне Варбека все же изолируют, но разрешают ознакомиться с письмом супруги: она все еще любит его. Варбек бежит из Лондона к жене. Его ловят, но теперь уже сажают в Тауэр. Здесь он становится участником тайного заговора. Теперь помилования не будет — смертный приговор. Вешают Варбека в Тайберне.

Дальнейшая судьба его жены, леди Катерины, складывалась так (тоже конспективно):

Вдовий траур. Утешение. Второй муж.

Вдовий траур. Утешение. Третий муж.

Вдовий траур. Утешение. Четвертый муж.

После чего она соединилась в смерти со всеми своими мужьями.

Подмененный Людовик XVII

Король умер — да здравствует король!

Когда очи французских королей закрывались навек, открывалась дверь на балкон версальского дворца, и придворный высокого ранга по традиции словами нашего эпиграфа возвещал народу, ожидавшему вестей, что Францией отныне правит новый король. Трон не может пустовать. В следующий за смертью короля момент на него вступает законный наследник — дофин.

21 января 1793 года, в день смерти Людовика XVI, дверь версальского балкона оставалась запертой. Под ним ни одна душа не ожидала вестей. Народ толпился в другом месте: на парижских улицах и на той огромной площади с дощатым помостом и конструкцией, поблескивавшей громадным ножом, ожидавшим короля Франции. В последние минуты его окружали не придворные сановники, а палач Сансон со своими помощниками.

А когда отрубленную голову предъявили народу, воздух сотрясся от совсем нового клича: «Да здравствует республика!»

«Да здравствует король!» — тихонечко, в тайных убежищах, шептали верные королю дворяне.

Новый восьмилетний король в это время находился в тюрьме Тампль вместе со своей матерью. Но не Людовик XVII было теперь его имя, по имени предка королевского дома Гуго Капета его теперь звали просто — Шарль Луи Капет. И имя его родной матушки было уже не Мария Антуанетта, великая герцогиня Австрийская и королева Франции, а тоже очень простое: вдова Капет.

Мальчику было довольно хорошо здесь, хотя Тампль был тюрьмой. Рядом с ним, кроме матери, находились его сестра и родная тетка мадам Елизавета.

Однако 3 июля 1793 года ему-таки пришлось почувствовать, какое несчастье свалилось на дом Капетов. В их помещение вошли официальные лица с трехцветными лентами на груди и зачитали указ Конвента: «Юного Шарля-Луи Капета с сегодняшнего дня поручить надзору гражданина Симона и его жены».

На сцене появляется сапожник Симон

Симон, новый опекун мальчика, получил статус «воспитателя». Помимо прочих занятий он еще и сапожничал. Он с воодушевлением принимал участие в революции, был рьяным сторонником Робеспьера, и выбор пал на него как на надежного гражданина.

Жена его была женщина простая, до того работала прислугой в провинции. На содержание мальчика Конвент платил супругам 500 ливров ежемесячно.

Эти надзор и воспитание продолжались с полгода. Симон стал депутатом, 19 января 1794 года он занял свое место в городской мэрии и покинул Тампль. К мальчику приставили других воспитателей.

О дальнейшей судьбе супругов скажу только, что после падения Робеспьера Симон тоже попал под суд. С ним быстро расправились. 28 июля 1794 года он взошел на тот же помост, на котором за полтора года до этого окончил свою жизнь отец маленького Луи Капета.

Жена его потом тяжело заболела. Ее поместили в больницу для неизлечимых, там она еще долго промучилась. И только 10 июня 1819 года ее больничная койка опустела.

Что происходило в семействе сапожника?

О деятельности сапожника Симона в роли воспитателя остались самые противоречивые сведения, смотря по тому, из какого источника они исходили, — от сторонников короля или приверженцев революции.

Согласно сведениям с королевской стороны, Симон получил тайный наказ от Конвента обращаться с мальчиком как можно более жестоко, держать впроголодь, бить и потихоньку уморить его до смерти. Якобы так хотели от него избавиться, не создавая видимости насильственной смерти, убийства.

Поговаривали, сапожник Симон-таки исполнил тайный наказ. Он бил, колотил маленького короля, пинал, плохо кормил, в случае болезни оставлял без врачебной помощи, спаивал вином и водкой, чтобы как можно быстрее разрушить его организм.

Во всем этом нет ни слова правды, — говорили другие историки. Сапожник Симон не получал никакого тайного наказа и не обращался с мальчиком плохо, он даже старался развлечь его. Играл с ним в домино и в шашки, в саду играл с ним в мяч и даже заботился об игрушках для него. Имеется денежный счет, подтверждающий, что как-то раз Конвент заплатил по его просьбе 300 ливров за починку игрушечного автомата. Не мог он жестоко обращаться с ребенком, которому давали в руки такие дорогие игрушки.

Правда, сапожнику Симону дозволили общаться с ребенком не на языке салонов, и тот мог выучиться у него нескольким бранным выражениям. И то правда, что он стремился выбить из головы мальчика все, что могло бы напомнить о королевской жизни в бытность принцем, а вместо этого насадить республиканские идеи. Впрочем, он занимался с ребенком всего лишь полгода, за то, что произошло потом, с него спроса нет.

Что же из всего этого правда? Сегодня с полной уверенностью ответить на этот вопрос едва ли возможно.

Во всяком случае одно достойное внимания свидетельство дошло до нас, оно содержится в мемуарах Барраса, члена Директории.

После падения Робеспьера Баррас посетил маленького узника в Тампле. Вот что он пишет:

«Я нашел мальчика в весьма ослабленном состоянии, очевидно, на него напала болезнь, подтачивавшая весь его организм. Оба колена и лодыжки распухли. Он лежал в крошечной кроватке, чуть больше колыбели. Когда я вошел, он как бы очнулся от забытья и сразу же заговорил: “Я больше люблю эту колыбельку, чем большую кровать, и на моих надзирателей у меня нет никаких жалоб”. Говоря это, он опасливо поглядывал то на меня, то на своих стражников, словно прося моего участия, но в то же время опасаясь мести стражей. Я сказал, что заявлю жалобу на неопрятность комнаты, вместе с тем распорядился, чтобы ребенка выводили во двор на прогулку, позвали к нему врача, а также двух женщин для уборки помещения. Позже я узнал, что мои распоряжения не выполнялись».

Что тут сказать: то ли сапожник Симон своим обращением положил начало увяданию ребенка, а позднейшие строгости только усилили вред, наносимый его здоровью, то ли настоящий процесс разрушения начался после ухода супругов Симон, — верно одно, физическое и духовное здоровье мальчика было разрушено, причиной его смерти стало тюремное заключение.

Если он в самом деле умер и если он действительно был тот, о чьей смерти было составлено свидетельство…

Постановление Конвента

После падения Робеспьера важность особы «юного Капета» возросла. Поползли слухи, что якобы сторонники короля хотят устроить ему побег.

22 января 1795 года на совместном заседании комитетов Конвента Камбасерес поднял вопрос: что делать с мальчиком? Отдать его за границу было бы опасно; его могли бы использовать как козырь в борьбе против республики. Другого не остается, как и далее держать его во Франции в качестве ценного залога. И пусть сессия перейдет к обсуждению вопроса в порядке повестки дня…

Тогда поднялся депутат по имени Брива.

— Я не сторонник кровопролития, — начал он свою речь, — и не могу упрекнуть себя ни в одной капле пролитой крови. Но я удивлен, что до 9 термидора (дата падения Робеспьера) были принесены тысячи напрасных жертв и ни одной, которая была бы на пользу республике.

Всеобщий шумный протест был ответом на этот неприкрытый намек на необходимость казни маленького Капета.

Вскочил один из депутатов:

— Только тираны могут утверждать, будто из греховного деяния может произойти польза!

— Гражданин председатель! Призовите оратора к порядку!

Призвал, но упрямый оратор продолжал настаивать:

— Тогда маленького Капета вместе со всей его родней надо выслать из Франции в течение десяти дней. И если какой-нибудь гражданин на территории Франции найдет их и убьет, следует публично объявить, что своим поступком он послужил родине.

При обсуждении вопроса Конвент все же вернулся к порядку повестки дня. Вместе с тем постановил, что отныне члены Конвента ежедневно, сменяя друг друга, будут навещать маленького узника и контролировать его надзирателей.

Безмолвное дитя крепости

Однако, когда выносилось это постановление, маленький Людовик XVII уже не был пленником Конвента. Его подменили другим, сходного возраста мальчиком.

Во всяком случае таково убеждение не только жадной до всяких авантюрных новостей толпы, но и тех серьезных историков, которые сомневаются в том, действительно ли настоящий маленький Капет умер 8 июня 1795 года, а свидетельство о смерти — к нему ли относится?

Целая череда разных тайн начинается с одного чрезвычайно интересного протокола.

Член Конвента Арман де ла Мез в сопровождении двух товарищей 19 декабря 1794 года посетил узника, результаты этого посещения он изложил в протоколе. Вот краткая выписка из него:

«Когда мы вошли в комнату, мальчик сидел у стола и строил домики из игральных карт. Я подошел и сказал ему, что правительство, учитывая слабость его здоровья, желает поправить положение. Отныне ему разрешается гулять во дворе, также будет проявлена забота о его развлечениях. Пока я говорил, он уставился на меня и слушал с большим вниманием, не проронив ни единого словечка. Тогда я попробовал объяснить подробнее, на что он мог рассчитывать: “Monsieur, желали бы вы получить лошадку, собачку или птичку? Есть ли у вас желание поиграть с маленькими друзьями? Хотели бы вы сейчас же спуститься во двор или подняться на башню?” Что бы я не предлагал ему, он не произнес ни слова, только таращился на меня. Тогда я изменил тон и приказал ему встать и походить по комнате. Он послушался, но молча. Я ощупал его руки и ноги — они были покрыты шишками. Вообще он выглядел совершенным рахитиком. “Monsieur, — обратился я к нему, — позвать врача? Подайте хотя бы знак, каково ваше желание”. Никакого ответа. Ребенок уселся, облокотился о стол и сделал вид, как будто нас вообще не было».

Поскольку совершенно невероятно, что на настоящего маленького Луи вдруг напала временная немота, — утверждают несколько историков, — остается сделать вывод, что его подменили каким-то немым ребенком.

Кто мог осуществить эту подмену и при чьем участии, об этом я скажу позднее.

В конце мая 179.5 года состояние маленького узника резко ухудшилось. К нему прислали врача, одного из самых крупных научных авторитетов Парижа, доктора Дезо, клинициста, преподававшего хирургию в университете.

Доктор Дезо 30 мая посетил больного в последний раз. На другой день доктору стало плохо и через два дня он умер. Притом что до этого он никогда не жаловался на здоровье.

Объяснение: доктор Дезо знал маленького короля, он догадался о подмене — его следовало убрать.

Еще один таинственный случай: у доктора Дезо был один доверенный друг, фармацевт Шоппар. После смерти доктора через пару дней фармацевт тоже умер.

Объяснение: Дезо сообщил ему тайну, и он был обречен.

Без сомнения, если соотнести эти две смерти с датой докторского визита в Тампль, подозрение нельзя считать совершенно необоснованным. Но все это могло быть и случайным совпадением.

Однако происходят еще и такие события, объяснить которые невозможно никакими случайностями.

Прежде всего скажем, что лечение больного перешло к докторам Пельтану и Дюманжену. Маленького короля они не знали и прежде никогда не видели в лицо. Они не то чтобы с большим энтузиазмом выполняли свою работу. Обнаружено письмо доктора Пельтана, написанное им надзирателям Тампля. Из него выясняется, что ночью ребенку стало плохо, надзиратели послали за ним. Интересен ответ, в нем говорится:

«Гражданин Пельтан гражданам надзирателям Тампля. Сограждане! Те симптомы, о которых вы мне сообщаете, не представляются настораживающими, а ночь к тому же не благоприятствует приему любых лекарств. Дайте больному в ложке вина немного диаскордиума (опиумное стягивающее средство). И хотя я очень устал после дневной работы, я поспешу к больному, не взирая на 11 часов ночи, если вы рассчитываете хоть на какой-либо результат от моего посещения. С другой стороны, не забудьте, что со мною вместе лечение возложено и на доктора Дюманжена. Завтра утром мы оба посетим больного. Салют и братство! Пельтан, главный хирург Великого Прибежища Гуманизма».

Представители гуманизма — врачи-профессионалы — были не правы. Состояние больного мальчика было действительно тяжелым, поскольку 8 июня 1795 года он-таки умер. И только теперь таинственные события последовали одно за другим.

9 июня 1795 года специально посланный депутат доложил Конвенту: «Сын Капета вчера умер». И что же Конвент? Он принял это известие к сведению.

Тайны вокруг смерти

Однако официальная регистрация факта смерти в соответствующей инстанции состоялась только на третий день после события. Прошло еще два дня, пока наконец городской чиновник составил соответствующий документ.

Неизвестно, что было причиной такой феноменальной небрежности, но во всяком случае она обогатила еще одним фактом собирателей подозрительных моментов вокруг этой смерти.

Имена заявителей: Лан и Гомен.

Кто были эти двое?

Под конец их назначили надзирать и ухаживать за узником. Они в простоте сердечной и донесли, что доверенный их заботам мальчик умер.

Но они не могли знать, есть ли этот мальчик именно тот самый маленький Луи Капет. Потому что если все соображения по поводу немого ребенка правильны, то они приняли под свой надзор уже подмененного мальчика вместо настоящего! Они даже не могли разговаривать с ним, ведь он был немой.

Случилось еще нечто, вернее, не случилось, что только усиливает подозрения. Сестра маленького короля, герцогиня Мария Терезия, тоже сидела в тюрьме Тампль. Почему ее не позвали к постели умирающего братца? Ведь не только из простой человечности это надо было сделать — пусть попрощается с братцем, — а в таком чрезвычайно важном случае, как смерть короля Франции, следовало получить все достоверные свидетельства.

А тут подтверждение — доклад двух простолюдинов.

Никто из членов Конвента даже не вошел в комнату усопшего. А ведь, наверное, среди них были такие, кто знал ребенка еще со времен сапожника Симона либо еще раньше. В чем была причина такой великой секретности, эдаких мероприятий втихомолку? Почему не вызвали вдову сапожника Симона? Даже если она уже находилась в больнице, почему ее не доставили для опознания трупа?

И главное — почему на покойного не посмотрел Баррас?

Ответ со стороны подозрения: посвященные точно знали, что покойный мальчик не был маленьким королем. Особенно хорошо это знал Баррас, о чем речь пойдет позже.

Если уж на регистрацию смерти бросило тень столько подозрительных вещей, то еще больше напускает туману мнение врачей, производивших вскрытие.

Вскрытие производилось 9 июня, то есть еще до объявления о факте смерти, обоими лечащими врачами, Пельтаном и Дюманженом, которым ассистировали два назначенных врача-помощника. В составленном ими протоколе говорится:

«Имея поручение решением подкомитета Конвента, датированным вчерашним днем, вскрыть тело сына Луи Капета и доложить о его состоянии, мы вчетвером прибыли в одиннадцать часов утра к внешним воротам Тампля, где были встречены надзирателями и препровождены на второй этаж. Там в одной из комнат на кровати мы обнаружили мертвое тело мальчика лет десяти, о котором надзиратели сказали, что это умерший Луи Капет, и в котором мы оба признали мальчика, лечение которого мы оба вели уже несколько дней».

В остальной части протокола говорится о результатах вскрытия. (Согласно заключению врачей, причина смерти — развившийся туберкулез.)

И опять: свидетельство тех же самых двух тюремных надзирателей стало решающим в определении личности умершего.

Четырех известных врачей посылает Конвент, они не знают ни юного Луи Капета, ни граждан Лана и Гомена, но вполне удовлетворяются заявлением этих двух простых людей и вообще больше не проявляют никакого интереса.

Совместим равнодушное поведение доктора Пельтана с его нежеланием посетить больного в 11 часов вечера. Разве не правомерно подозрение в том, что он сам отнюдь не был уверен, кого он лечил и чье маленькое тельце лежало перед ним на кровати?

Но дело все еще не закончено! Сегодняшние врачи разбирались с заключением тогдашних своих коллег и обнаружили в нем существенные пробелы. У маленького короля были особые приметы, по которым легко можно было судить об идентичности или подмене личности.

У него на бедре, как следствие игры природы, вены сходились таким образом, что создавали рисунок голубя, повернутого головой вниз. Из нижней челюсти у него рос так называемый «заячий зуб». На шее у него были характерные бороздки. (Впоследствии его нянька полагала, что по этим бороздам узнала настоящего Людовика XVII.) На левом предплечье следы прививок размещались в форме треугольника. На верхней губе был шрам от кроличьего укуса.

Четыре врача осматривали тело. Совершенно невозможно, чтобы они не заметили таких особых примет и не перечислили бы их в протоколе.

Но протокол хранит глубокое молчание о них.

Наверное потому, что их там не было.

Вести об авантюрных подменах людей, побегах, живых покойниках по большей части разносятся, когда течение времени окутывает благотворным туманом сами события.

Сейчас, однако, совсем другой случай.

Уже в самый день смерти узника тюрьмы Тампль начали распространяться слухи, что-де это умер ненастоящий Капет-сын. Неопровержимое подтверждение этому я нашел в 77-м номере за 1795 год «Vossische Zeitung». Корреспондент газеты сообщает из Парижа (датировано 12 июня):

«По поводу кончины сына Людовика XVI здесь стали курсировать странные слухи. Одни перешептываются о том, что эта кончина просто выдумка, и добавляют, что предполагаемого покойного уже давно нет в Тампле; другие же утверждают, что его год как отравили; злонамеренные даже не смущаются относить этот грех на счет теперешнего правительства. Чтобы опровергнуть эти слухи, “Messager du Soir” во вчерашнем номере опубликовала следующее официальное сообщение: “Последовала естественная смерть такого ребенка, которого нельзя считать обычным ребенком, потому что он не бегал санкюлотом по улицам, а днем и ночью находился под охраной солидного отряда вооруженных сил. Таким образом, Конвент, в целях сохранения общего спокойствия и чтобы устыдить злонамеренных, постановил провести вскрытие мертвого тела. У Конвента нет никаких причин страшиться просвещенных граждан, но злонамеренные желают ввести в заблуждение слабых, а те нуждаются в защите”».

Эта информация почти официально подтверждает, что вокруг мальчика Капета отнюдь не все было в порядке. Что-то просачивалось из-за стен Тампля; ведь еще до его смерти о нем могли перешептываться, потому что без всякой подготовки подозрения не могли взорваться с такой неожиданностью.

Обвинение в отравлении, конечно, надо отбросить, позднее ни одна партия не поддержала его. Но если проследить всю череду подозрительных обстоятельств, то нельзя назвать слишком авантюрным мнение, которое считает подмену личности действительно произошедшей.

Теперь остается вопрос: кто и каким образом устроил побег?

Похищение

Простоты ради я переверну порядок повествования и расскажу, каким образом произошел этот побег-похищение.

Почти все версии сходятся в одном: после подмены довольно значительный отрезок времени — по мнению некоторых, с полгода и более — мальчика прятали где-то в зданиях Тампля. Затем — говорит другая версия — из папье-маше была сделана большая игрушечная лошадь, внутри которой спрятали ребенка и так вынесли его из тюрьмы. Тут сама идея слишком уж напоминает троянского коня.

Другая версия менее романтична. Белье королевской семьи стирали вне стен Тампля, туда и обратно перевозили в больших сундуках. При случае мальчика спрятали среди грязного белья и так вывезли из башни. Снаружи уже ждали, им передали его с рук на руки, потом отвезли в надежное место.

Один из исследователей тайн Тампля, граф Эриссон, — кроме всего прочего, убежденный сторонник версии подмены и побега — не пожалел трудов и проследил дело. Для дискуссии вокруг этой тайны характерно, что исследователи вопроса с большой тщательностью разрабатывали даже мельчайшие детали!

Граф отправился с нотариусом в Версаль и там в местном музее показал ему обтянутый кожей и окованный листами желтой меди сундук, помеченный следующей музейной надписью: «В этом сундуке мадам Деспань, придворная прачка, привозила в Тампль белье для короля Людовика XVI. Дар ее внука, господина доктора Максимилиана Деспань».

Нотариус осмотрел сундук и составил свидетельство: длина 66, ширина 41, глубина 36 сантиметров.

Стало быть, десятилетний ребенок в нем не поместится.

Граф Эриссон, однако, продолжал вести следствие. Он разыскал квартиру доктора-дарителя, но тот уже умер. Но была жива его вдова, весьма пожилая женщина, у нее все же удалось получить разъяснение. Согласно семейному преданию, после смерти короля Людовика XVI белье развозили уже не в этом сундучке, а в больших узлах. А в таких огромных узлах все же можно было спрятать ребенка.

Третья, самая важная, версия звучит так.

Когда лже-Капет, немой ребенок, умер, его попросту закопали во дворе Тампля у подножия стены. А в гроб положили настоящего маленького короля и отвезли из Тампля, чтобы предать земле на кладбище Сент-Маргерит. По дороге мальчика освободили и увезли в другое тайное убежище, а на кладбище в землю опустили пустой гроб.

Это звучит довольно интригующе. Опровергнуть не представляется трудным: при позднейших поисках, наверное, перекопали кладбище, и там легко было наткнуться на детский гробик с останками детского тела.

Но не надо спешить с критикой.

А я пока что перейду к участникам похищения…

Связующие нити здесь представляются довольно непрочными. Ощущается рука тайных и открытых сторонников королевской партии в этом деле, имена некоторых полагают даже известными (например, генерала Фротте), но в те смутные времена принято было таиться — всем и перед всеми. Необходимо было соблюдать секретность не только перед республиканцами, но и в лоне самой партии роялистов. Особенно следовало опасаться графа Прованского, он сам хотел захватить трон, что позднее ему вполне удалось под именем Людовика XVIII.

Более поздние исследования в качестве участника комплота похитителей называли одно очень известное имя. Это была вдова казненного революционерами генерала Богарне, Жозефина Таше де ла Пажери, впоследствии супруга императора Наполеона. Ее помощником был Баррас, член Конвента, с которым ее связывали более чем дружеские отношения. Был ли ее помощником Баррас? Или она сама играла на руку Баррасу?

Когда она стала супругой Наполеона, у нее появилась причина не слишком ворошить свое прошлое. Она только сообщила ему, что во дворе Тампля, по ее сведениям, захоронен подменный ребенок, а на кладбище скрыт пустой гробик. И что же происходит?

В 1801 году заключенные Тампля рыли в тюремном дворе траншеи для какого-то строительства. Заодно им хотелось устроить на свободных клочках земли огородик, но почва здесь оказалась непригодной — сплошной песок вперемешку с разными обломками. Один из заключенных копнул поглубже, надеясь найти более подходящую почву. И, копая, наткнулся на останки детского трупа. Все заключенные пришли к единому мнению, что это Людовик XVII. Они позвали привратника, и тот кивнул: точно мол, очень может быть.

Так рассказывает об этом случае в своих воспоминаниях граф Андинье, который в то самое время был узником Тампля. Позднее, после реставрации монархии, он попробовал сообщить об этом случае архиепископу в Сансе Ла Фару, но тот просил не трезвонить об этой тайне. Зачем причинять напрасную боль сестре маленького короля, которая и без того совсем не уверена, что ее братец умер в Тампле.

Без сомнения, абсолютно доверять фактам, приводимым в мемуарной литературе, не стоит, однако в пользу таких воспоминаний, как у графа Андинье, следует отметить, что они не выходили в печатном виде, то есть их автор не имел намерения кичиться ими перед широкой публикой. Впрочем, результат поразительно совпадает с сообщением Жозефины; а ведь граф Андинье не мог знать, о чем говорили между собой Наполеон с женой.

Во всяком случае одно бросается в глаза: автор в своих воспоминаниях не говорит о том, что случилось потом с такой интересной находкой!

Да это, пожалуй, и неважно. Главное, что Жозефина сказала правду.

Вторая часть тайны — тайна кладбища.

Объяснение этой тайне дают воспоминания самого Наполеона, написанные им на острове Святой Елены.

Император вспоминал и о тайне Тампля.

Он писал, что никогда особенно не верил, что в Тампле умер настоящий престолонаследник, хотя официальные документы о смерти свидетельствуют именно об этом.

«Все же, — продолжает он, — вслед за случившимся стали распространяться слухи, что наследнику престола с согласия комитета Конвента устроили побег, и вместо него был принесен в жертву другой ребенок. Жозефина вела себя так, как будто ей известно что-то, и она рассказывала, кому доверили наследника и где он его прятал. Я только пожал плечами: во всей этой сказке я не усмотрел ничего иного, кроме женской доверчивости. Но когда я прочел заключение врачей, я был поражен фразой: “Мы обнаружили тело, о котором нам сказали, что это сын Капета”. То есть даже не установили со всей определенностью его идентичность. Тогда я приказал вскопать кладбище святой Маргариты в том самом месте, где предполагалось захоронение, и там в самом деле нашли находящийся в довольно хорошем состоянии гроб. Его вскрыли в присутствии Фуше и Савари — он был пуст».

Обвинять Наполеона в сплетничании дело пустое. Его сообщение серьезно и, сопоставив его с остальными, отнести тайну Тампля к разряду сказок и легенд невозможно.

Следовало бы еще прояснить роль Барраса.

6 июля 1840 года одного лондонского нотариуса посетила маркиза Бролио-Солари, девичье имя Катерина Хайд, и попросила удостоверить в нотариальной книге следующее.

Она была фрейлиной при дворе Марии Антуанетты, в Версале ее знали под ее девичьим английским именем. Зимою 1803 года она с мужем, тогдашним министром Венецианской республики, была приглашена на обед к Баррасу. Речь зашла о Бонапарте, и тогда Баррас, немного разгорячившись от вина, сделал следующее заявление: «А планам Бонапарта не суждено осуществиться, потому что сын Людовика XVI жив!»

Бывшая фрейлина продиктовала также нотариусу, что примерно в 1820 году она находилась в Аугсбурге вместе с Гортензией, королевой Голландии, дочерью Жозефины, и та в многочисленных разговорах подтвердила слух о побеге престолонаследника. Королева Гортензия также добавила, что, когда после падения Наполеона Жозефину посетили царь Александр и прусский король, речь зашла о том, кого посадить на французский трон, Жозефина ответила: «Естественно, сына Людовика XVI».

Маркиза так завершила свое признание: «Перед Богом и людьми объявляю, что я говорила чистую правду».

И в самом деле Жозефина 24 мая 1814 года в Мальмезоне давала большой обед в честь русского царя и прусского короля. И то правда, что после празднества на четвертый день, 28 мая, она неожиданно умерла. Согласно лечащим врачам, она простыла и простудная лихорадка покончила с ней. Однако разносчики слухов почувствовали взаимосвязь между этими датами и пронюхали, что бывшую императрицу отравили. Причина: она слишком много знала о некоторых вещах.

Позже разлетелись слухи и о прочих подробностях, и подозрения передавались дальше уже в конкретной форме: известная своими роялистскими чувствами Жозефина причастна к побегу наследника, она знала, где его прячут, а значит, ставила под угрозу претензии графа Прованского на французский трон. А по сему и по указке Талейрана ее убрали. Об этом знал и сам граф Прованский, позднее Людовик XVIII. Не стоит говорить, что изо всей этой ужасной драмы с отравлением мы не можем доверять ни единому слову. Доказательств нет.

Напротив, интересно задаться вопросом, знал ли на самом деле Людовик XVIII историю бегства наследника престола, и сознавал ли он, что трон Франции ему не положен, что он просто узурпирует его?

В 1816 году по инициативе Шатобриана[3] обе палаты парламента постановили на том самом месте, где захоронены тела Людовика XVI и Марии Антуанетты, построить так называемую часовню Примирения. Людовик XVIII распорядился дополнительным указом посвятить часовню памяти Людовика XVI, Марии Антуанетты и герцогини Елизаветы.

О Людовике XVII упоминания не было. Возможно потому, что он был похоронен в другом месте? Все равно. Рядом с отцом, матерью и родной теткой надо было вписать и его.

Пойдем далее. В календарь придворных церемоний были включены даты смерти Людовика XVI и Марии Антуанетты, мессу служили только по ним.

О Людовике XVII речь не шла, а ведь он был легитимным королем Франции.

Почему же нет?

Потому, что но живому заупокойную службу не служат.

В Париже об этом говорили повсюду, и об этом знал герцог Берри, племянник короля. Вроде бы между ним и королем даже произошла бурная сцена. Герцог потребовал правды для Людовика XVII, который тогда еще был жив, из-за этого король так разошелся, что выгнал герцога из комнаты.

Вскоре после этого вечером в опере герцог стал жертвой наемного убийцы.

Убийцу схватили, осудили и казнили, но истинный мотив его преступления так и не смогли выяснить. Зародилось подозрение: герцога надо было убрать, потому что он слишком рьяно защищал интересы Людовика XVII.

Тут даже сторонники версии побега могли только головой покачать. Столько убийств по тому же самому делу! — пожалуй, это много. Доктор Дезо, аптекарь Шоппар, императрица Жозефина, великий герцог Берри!

Но уж если сплетенная молотилка заведется, то пойдет выплевывать чистые зерна вперемешку с плевелами.

Если я выстрою в ряд все выплеснутые факты и постараюсь, по возможности, отсеять плевелы, еще останется предостаточно достоверных доказательств, чтобы отдать справедливость мнению: маленький престолонаследник не умирал 8 июня 1795 года в Тампле, вместо него заключение о смерти было составлено о другом ребенке.

Да с ним самим-то что случилось?!

Три лже-Людовика XVII

На авантюрные вести из своих берлог выползают проходимцы.

В общем тридцать один лже-Людовик объявился в разных местах и в разное время. Частью они сами выдавали себя за Людовика XVII, частью доверчивые люди нашептывали им легенды.

Самая затейливая весть пришла в Европу из-за океана. Случилось во время правления последнего французского короля Луи Филиппа, что его сын, герцог Жуанвиль, отправился в Америку. Там ему представили вождя индейцев-ирокезов по имени Элеазер. Великий герцог был поражен: «краснокожий вождь сильно походил на короля Людовика XVII. Результатом их частной беседы стало то, что индеец подписал заявление, в котором он отрекался от каких-либо претензий на трон в пользу Луи Филиппа, за что ему купили имение из личных средств короля.

Вот как доверчивого американского читателя дурил репортер вековой давности! Газетная утка по всем правилам! Но нам-то известно яйцо, из которого она проклюнулась.

Жил в Америке один миссионер по имени Вильямс Элеазер. Всю свою жизнь он посвятил обращению в христианство нндецев-ирокезов. Человек он был образованный, даже написал ирокезскую грамматику. Однако в его ученой голове какое-то колесико все же поскрипывало — он всем рассказывал о себе, будто бы он и есть бывший узник Тампля. Находились такие, кто верил ему. Впрочем, он не выдвигал претензий на французский трон и скромно оставался среди своих индейцев до конца жизни. С ним-то и мог встретиться герцог Жуанвиль, и в его лице мог усмотреть какое-то сходство с Бурбонами. Когда во Франции узнали об этом, не верящие в тайну Тампля, смеясь, восклицали: новый претендент на трон — негр.

Вот так рождаются и обрастают подробностями легенды.

Во Франции еще до появления Наундорфа, наиболее серьезного претендента, официальным инстанциям пришлось заниматься еще тремя Людовиками XVII.

Первый был авантюрист по имени Эрваго. Отец его был портняжкой и тем зарабатывал свой скудный хлеб, сыну не нравился их бедный быт, он сбежал из дому и морочил легковерных людей, представляясь им сыном то того, то этого знатного господина. Наконец договорился до того, что он не кто иной, как бежавший из заключения Людовик XVII. Говорят, он был малый красивой внешности, имел благородную осанку и чрезвычайно обаятельные манеры, тем самым настолько втерся в доверие к нескольким дворянам, что они поверили ему и принимали в своих замках. Там он завел настоящий двор, устраивал званые вечера, раздавал награды и титулы. Слава и успех сопутствовали ему недолго. Его отдали под суд и за мошенничество приговорили к четырем годам. Наполеон упростил дело: вместо тюрьмы он засадил его в сумасшедший дом, где тот и умер.

Следующий претендент, Матюрен Брюно, был какой-то дурак. О его ранней юности известно, что он был сыном ремесленника, делавшего деревянные башмаки, прошел через исправительное заведение, потом стал матросом на военном корабле и попал в Америку. Откуда он и объявился в 1815 году уже как Карл Наваррский. Как ему удалось раздобыть паспорт, украшенный этим знатным именем, неизвестно.

Здесь на родине до него дошли клубившиеся слухи о побеге маленького короля, о том, что король жив, и он назвался настоящим Людовиком XVII.

Конечно, его схватили и посадили. Из провинциальной тюрьмы он написал письмо королю Людовику XVIII, в котором просил отправить его в Париж, где он и выложит свои доказательства. Заодно сделал королю выгодное предложение, что он-де пока вовсе не желает отречения короля, пусть себе остается на троне до самой смерти, но уж потом корона должна перейти к нему.

Претендента с помутненной головой приговорили сначала к пяти годам тюрьмы, а потом он получил еще два года за поведение, оскорбляющее высокий суд.

Птицей куда более высокого полета был третий лжепрестолонаследник-стеклозаводчик Эбер. Он выступил под именем барона Ришмона, герцога Нормандского, и в 1828 году, представ перед парламентом, заявил свои претензии на трон. Он сообщил, что его воспитал генерал Клебер, он стал адъютантом генерала, потом попал в Австрию и там предстал пред дочерью Людовика XVI, герцогиней Ангулемской. Герцогиня вроде бы поначалу признала в нем брата, истинного престолонаследника, однако в конце концов все же отвергла. Результатом неприятной встречи с герцогиней стало то, что австрийское правительство приказало схватить его и два с половиной года держало в заключении в Милане.

Сильвио Пеллико, несчастного итальянского поэта и патриота, австрийское правительство приговорило к 15 годам заключения в крепости. Поначалу он сидел в Милане, и там его соседом по камере был один француз, который казался человеком благородного происхождения, высокообразованным, хороших манер; он выцарапывал на стенах камеры стихи, которые подписывал «герцог Нормандии». Разговоры их становились все доверительнее, и вот товарищ по камере наконец открылся: он — Людовик XVII. С мельчайшими подробностями рассказывал он о своей жизни в Тампле и о побеге. А произошло это так: как-то ночью за ним пришли, привели с собой какого-то полоумного мальчишку, который там и остался, а ему устроили побег. Снаружи их поджидал экипаж, запряженный четверкой лошадей, но среди лошадей только три были настоящие, а четвертая была деревянным механизмом, внутри которого его и спрятали.

Ну вот, опять ожил троянский конь, только теперь с бароном Ришмоном в брюхе.

Сильвио Пеллико не поверил ни слову этой сказки, хотя воспринимал соседа как человека милого и добронравного. У него были характерные черты Бурбонов, это-то сходство и подвигло его на роль самозванца.

У французского суда были другие взгляды на моральные принципы претендентов.

В 1834 году его отдали под трибунал и приговорили к 12 годам тюрьмы.

Через год ему удалось бежать. Бежал он в Англию, затем после всеобщей амнистии вернулся во Францию. Здесь он все еще находил приверженцев из числа старой знати и хорошо прожил до самой смерти, последовавшей в 1845 году.

Однако все эти истории по своей серьезности и занимательности уступают истории другого претендента — Наундорфа, часовщика из Шпандау.

Могила в Дельфте

На дельфтском кладбище есть могила, обнесенная решеткой. На могильном камне высечена надпись: «Здесь покоится Людовик XVII, король Франции и Наварры, герцог Нормандский. Родился в Версале 27 марта 1785 года, умер в Дельфте 10 августа 1845 года».

Посетитель несколько удивляется, потом пожимает плечами и говорит про себя, что в конце концов каждый может писать на могильном камне, что ему хочется. Однако, если он удосужится пойти в ратушу и навести справки, то ему предложат книгу регистрации, в которой покажут следующую запись:

«12 августа 1845 года в 6 часов вечера перед нами, городским советником Даниэлем ван Кетсвельдом, предстали Бурбон Карл Эдуард, частное лицо 24 лет, а также граф Грюо де Ла Барра, 50 лет, прежде королевский прокурор майенского трибунала во Франции, оба местные жители, первый из них сын, второй друг ниженазванного покойного. Они заявили, что умерший текущего года августа месяца 10-го дня в доме под номером 62 по улице Оуд в Дельфте Бурбон Карл Людовик, герцог Нормандский (Людовик Семнадцатый), который здесь был известен под именем Наундорф Карл Вильгельм, родился в Версальском дворце, во Франции, 27 марта 1785 года, значит ко дню смерти ему исполнилось 60 лет; проживал в сем городе; был сыном Его Величества короля Франция Людовика XVI и Его Императорского и Королевского Величества Супруги Марии Антуанетты, Великой герцогини Австрийской, королевы Франции. Супруга покойного — герцогиня Нормандская, урожденная Айнар Жанна, местная жительница. Прочитано и подписано».

Сказано ясно. Официальная запись придала большую силу позднейшим потомкам Наундорфа, потому что из нее следовало, что голландские власти оказывали полное доверие заявителям, то есть со своей стороны они посчитали полностью доказанным, что в лице Наундорфа Карла Вильгельма действительно был похоронен Людовик XVII. Вопрос о Наундорфе имеет обширнейшую литературу. Был основан даже один журнал, занимавшийся только этим вопросом. Не только у первого Наундорфа находились очень знатные, готовые поклясться за его идентичность сторонники, но и позднее, когда его семейство попробовало заявить о своих претензиях, мужи славнейших в стране родов встали рядом с ними.

Полагаем ли мы обоснованной претензию Наундорфа или нет — это дело спорное, верно, однако, одно: из всех известных в истории судебных тяжб мы имеем дело с одной из наиболее интересных, которая, словно морская змея, трижды поднимала голову, причем на протяжении одного столетия.

Годы после побега

Естественно, в первую очередь всех интересовало, что произошло с маленьким Луи после побега? Куда он пропал? Кто заботился о нем и кто был его защитником? Где и как провел он опасные годы, когда ему приходилось таиться и он еще не мог заявить о себе?

Однако то, что Наундорф в этой связи мог сообщить, выглядит не чем иным, как нехитрой выдумкой. Он все время скрывался, его преследовали, он уходил со всякими приключениями, его хватали, он снова бежал, на него покушались, пытались отравить, убить, удушить. И все это с какой-то таинственной недосказанностью, с какими-то невероятными приключениями, что и самый беспристрастный читатель сказал бы только: да, но это уж сверх всякой меры невероятные сказки.

Благоприятный в его судьбе поворот произошел, когда он открыто заявил о своих притязаниях и представил своим сторонникам более или менее вразумительные доказательства.

Я опускаю изложение его приключений, что само по себе отвлекло бы внимание без всякой пользы, до тех самых пор, когда он, согласно его рассказу, поступил в свободный отряд немецкого героя-борца за свободу Шилля[4].

Шилль погибает, сам он, Наундорф, ранен и приходит в сознание в каком-то госпитале. Он еще прихрамывал, когда его отдали под суд трибунала, вместе с другими бойцами свободного отряда приговорили к каторжным работам на галерах и отправили в Тулон. По пути ему стало так плохо, что он опять попал в госпиталь, отсюда он в компании еще с одним Шиллем-гусаром счастливо сбежал. Товарища его, правда, поймали, а он выскользнул из рук жандармов и опять стал скитаться по Германии. И вот во время этих скитаний однажды, совершенно изнуренный, сел он на камень у дороги.

Ждал он недолго, попросился на проезжавшую мимо телегу, и хозяин любезно посадил его. На этой телеге с помощью хозяйского паспорта попал в Берлин. Имя его благожелателя — Наундорф Карл Вильгельм.

В Берлине разыгрывается первый эпизод, который насторожит даже самого непредвзятого критика.

Но до этого нам придется принять на веру один непонятный момент: его благодетель, Наундорф Карл Вильгельм, бесследно исчезает и более никогда не возникает. А его протеже сам выступает под его именем, обозначенном в паспорте, — Наундорф Карл Вильгельм. Чтобы не умереть с голоду, он учится ремеслу часовщика.

Для того, однако, чтобы самостоятельно заниматься ремеслом, нужно было получить гражданство, вступить в цех часовщиков. Одного только паспорта для этого недостаточно. К счастью, в воротнике пальто у него было зашито несколько подтверждающих бумаг, среди них собственноручно написанные Людовиком XVI и Марией Антуанеттой. Он отправился с ними к полицмейстеру Берлина, который посмотрел их, а вот документ за подписью Марии Антуанетты оставил у себя с тем, чтобы показать его графу Гарденбергу, министру полиции. Этого документа Наундорф более не увидел. Но полицмейстер снабдил его дельным советом: поскольку в Берлнне за неимением нужных бумаг он не сможет получить гражданства, лучше уехать в какой-нибудь маленький провинциальный город. Там тоже, конечно, потребуют бумаги, но он, полицмейстер, обещает помочь: он снабдит его рекомендательным письмом и это поможет ему преодолеть все трудности.

И вот происходит первое событие этого невероятного дела, расчудесное в своей достоверности: 8 декабря 1812 года город Шпандау принимает в число своих граждан Наундорфа Карла Вильгельма, у которого нет никаких подтверждающих его происхождение бумаг.

Часовщик из Шпандау

Здесь надо отметить, что бумаги о происхождении Наундорфа и позже невозможно было отыскать, а поэтому — если уж нельзя было его принять за Людовика XVII, — его личность так никогда и не была выяснена.

Позднее он получил право гражданства в городах Бранденбург и Кроссен — опять же без документов о происхождении.

В 1818 году он женился. Взял девицу по имени Иоганна Айнерт, бюргерскую дочь. Их поженили по тогдашнему обычаю, а документов о происхождении опять же не потребовалось.

Вот это необычное для бюрократии закрывание глаз кажется говорящим в пользу Наундорфа. Ведь именно тогда он начинает писать письма главам европейских государств и герцогине Ангулемской, в которых заявляет о своих притязаниях на французский трон.

Едва ли можно предположить о прусской полиции, что она не привела бы в движение весь свой отлаженный механизм, когда речь идет о разоблачении мошенника, угрожающего дружественной династии. Однако она не сделала ровным счетом ничего и тем самым создала впечатление, будто не считает данные Наундорфа таким уж измышлением.

В этой связи стоит вспомнить еще об одном событии. В 1824 году против Наундорфа было выдвинуто обвинение в фальсификации денег. В порядке защиты обвиняемый открыто заявил, что он не Наундорф, а… Людовик XVII. Приговор был суров. Ему отрядили три года тюремного заключения, однако не на основании обвинения. Судебное решение гласило:

«Хотя доказательства недостаточны для определения вины обвиняемого, все же его следует осудить, потому что на протяжении всего судебного процесса он проявил себя наглым лжецом, желая создать видимость того, что он происходит из высочайшего дома Бурбонов».

Иными словами, три года тюрьмы за вранье! Но если уж этому вранью придавалось такое значение, то как раз тут и был тот самый случай, чтобы в ходе судебного разбирательства проверить происхождение обвиняемого… Этого сделано не было, а если такие попытки все же были предприняты, то результата никакого не дали.

Если он не Людовик XVII, то кто?

Его происхождение скрыто плотной завесой тайны.

Наконец-то в Париже!

В 1830 году династия Бурбонов была свергнута. Наундорф полагает, что задул благоприятный ветер. Он решает ехать в Париж. Опять случаются какие-то подозрительные покушения, таинственные погони и уходы от них, но наконец-то в 1833 году он как-то пробирается в Париж.

Поначалу сильно бедствует, но опять же находятся покровители, и наконец происходит долгожданное чудо: служащие версальского двора признают в нем настоящего Людовика XVII!

Сначала его допрашивает мадам Рамбо. Эта дама была приставлена к наследнику трона с самого его рождения, а потому и знала его наилучшим образом. И что же? Яркое сходство с Бурбонами, некоторые разговоры, а самое главное — телесный осмотр сделали несомненным для нее, что нашелся настоящий Людовик XVII.

Это же подтвердила и супружеская чета Марко Сент-Илер. Супруг был лакеем при дверях в покоях Людовика XVI, а жена ежедневно видела маленького наследника.

Потом и другие присоединились к поверившим: Жоли, последний министр юстиции Людовика XVI; Жоффруа, ученый архивариус, который принял его сторону после тщательного изучения тампльского периода; некий господин Лепрад, который ездил в Германию специально с той целью, чтобы изучить документы, выслушать свидетелей, и вернулся совершенно убежденным; наконец, граф Грюо де Ла Барр, который оставил должность прокурора, чтобы посвятить всю свою жизнь делу Наундорфа.

Самой первой и самой важной задачей представлялось убедить герцогиню Ангулемскую в том, что Наундорф идентичен ее исчезнувшему из Тампля братцу.

Если бы удалось устроить их личную встречу, то поразительное семейное сходство, воспоминания детства и обсуждение событий, происходивших в Тампле, рассеяли бы все подозрения, и дело Наундорфа было бы выиграно.

Мадам Рамбо сделала следующее торжественное заявление:

«Пред Богом и людьми заявляю, что я 1833 года, месяца августа, 17-го дня вновь обрела Его Высочество герцога Нормандского, подле которого я имела счастье служить, начиная со дня его рождения до самого 10 августа 1792 года. Я вновь обнаружила на нем знаки, которые наблюдала в его детские годы и которые делают несомненными его идентичность.

У герцога была короткая и совершенно особым образом прорезанная бороздками шея. Я, бывало, говаривала, что если бы он когда-нибудь нашелся, это было бы для меня неопровержимым доказательством. Его шея теперь возмужала, но осталась таковой, какова и была.

У него была большая голова, открытый и широкий лоб, голубые глаза, сильно изогнутые брови, пепельного цвета вьющиеся волосы. Рот именно такой формы, как у королевы; на подбородке была заметна небольшая ямка. На груди у него я наблюдала определенные знаки, особенно один на правой стороне груди.

Герцогу в возрасте двух лет и одного месяца сделали прививку. Следы от прививки располагались в форме полумесяца, теперь я их узнала.

Сообщаю, наконец, что в знак благоговения я сохранила голубое платье герцога. Я показала его и сказала, что это платье он носил в Париже. “Нет, мадам, я носил его в Версале тогда-то и тогда-то”.

Мы обменялись нашими воспоминаниями, и они сами по себе были бы для меня достаточным доказательством, что герцог действительно тот, кем он себя называет: сирота Тампля».

Заявления мадам Рамбо и четы Марко Сен-Илер по поводу опознания доставили герцогине Ангулемской, но на них не пришло никакого ответа.

Сам Наундорф тоже попробовал лично написать ей. В его письме содержались вот такие воспоминания:

«Хочу воскресить в Вашей памяти ту ночь, когда Вы и маркиза Турзель молча, за руку вывели меня из Тюильри. Я особенно хорошо помню этот случай, потому что наш незабвенный отец в неурочный час разбудил меня ото сна и сам вместе с маркизом Турзель одел меня. (Это была ночь, когда королевская семья сделала попытку бежать. — Авт.)

Вспомните, как нас предупредили — не разговаривать ни с кем, а мне особенно, не поднимать никакого шума. Вспомните, как мы втроем (то есть он, его сестра и маркиза Турзель. — Авт.) ожидали в каком-то полутемном помещении, а поскольку они пришли с опозданием, наш отец извинялся перед маркизой, объясняя, что он заблудился.

Если Вам этого недостаточно, чтобы признать во мне Вашего настоящего брата, то я опишу нашу квартиру в Тампле. В комнате нашей доброй матушки кровать была слева, возле деревянной перегородки; а в комнате нашей тетушки кровать стояла по правую сторону, тоже вдоль перегородки. В комнате нашей тетушки окно было против входа…»

Письмо было полно прочих сугубо доверительных фактов и перечислением лиц, которые сопровождали короля и его семейство после ареста в Конвент, а потом и в Тампль.

Да, но вот только эти самые доверительные факты уже давно перестали быть доверительными. Именно с такими подробностями они изложены в воспоминаниях маркизы Турзель и камердинера Клери, в несметных изданиях по истории революции, а также истории королевской семьи. Наундорф мог их читать, со своей стороны он не добавил ничего нового. Герцогиня Ангулемская ни словом не откликнулась на письмо.

Однако в пользу Наундорфа говорит то, что поведение герцогини Ангулемской было необычным и даже подозрительным. В деле такой важности, после рекомендательных писем версальских придворных дам ей нельзя было отвергать эту встречу. Ведь в ее интересах было положить конец назойливым исканиям и решительно заявить: этот человек не мой брат. Возможно, это ее семейство воспротивилось встрече, чтобы сходство и ее не сбило с толку, что еще более запутало бы это опасное дело.

Наундорфу наконец удалось вместе с семейством попасть в Прагу к воротам герцогини Ангулемской. Все они, Наундорфы, были вылитые Бурбоны, за исключением дочери, которая была точный портрет Марии Антуанетты. Они с мольбой протягивали руки к герцогине, стоявшей у окна, но та отвернулась от них.

Вот так, сменяя друг друга, на свет появлялись факты в деле Наундорфа, которые или подтверждали, или опровергали его версию. Только удовлетворительные доказательства склонят чашу весов в пользу идентичности, как сильнейшие опровержения вновь перевесят.

Надо отдать должное, сам Наундорф довольно ловко интерпретировал факты, говорящие против него. По его мнению, главным организатором побега из Тампля была Жозефина. О своей дальнейшей судьбе он сообщал, что в 1804 году во время правления императора Наполеона он-таки попал в руки своих преследователей, они привезли его в Париж, а потом прятали в венсенском лесу, пока ему не удалось бежать и оттуда. Вопрос: как стало возможным, что Жозефина не пришла опять ему на помощь, ведь тогда она уже стала полновластной императрицей? Ответ: потому что тогда Наполеон уже пообещал ей сделать наследником престола ее сына от первого брака Евгения Богарне, то есть ее собственный интерес столкнулся с интересами ее бывшего подопечного.

По делу о фальшивых деньгах ему не пришлось отбывать наказание целиком, его помиловали. Объяснение: его надо было приговорить, чтобы снискать благосклонность французского короля, а потом его отпустили, потому что знали, что он невиновен.

В этом деле участвовала еще одна таинственная личность по имени Лоран. Он состоял в тюремном штате служащих Тампля, и он, как можно предположить, и был тем, кто по поручению Жозефины и Барраса организовал побег. Но допросить Лорана не было возможности, потому что он выехал по официальному поручению в Санто-Доминго и больше оттуда не возвратился. По утверждению Наундорфа, конечно же, правительство выслало его, чтобы освободиться от неприятного свидетеля.

Не беда, есть письма Лорана, которые тот адресовал генералу Фротте. Из них яснее ясного видно, что он являлся главной движущей силой побега, это он провел в тюрьму немого ребенка и т. д.

Однако это были не оригинальные письма, а копии, не имеющие доказательной силы.

Нет, имеют, отвечал всегда и всему находивший объяснение Наундорф. Правда, в 1804 году во время венсенского плена у него их забрали, но, пожалуйста, выслушайте заключение специалистов об этих копиях: они выполнены на бумаге того времени, написаны тогдашним письмом и в стиле того времени.

Но довольно с него — мирным путем осаждать различные правительства и герцогиню Ангулемскую не получалось, тогда он решил действовать через суд.

Перед судом

Очень кстати пришелся Наундорфу уголовный процесс против другого претендента на трон, барона Ришмона. Он сделал торжественное заявление в суде присяжных, в котором протестовал против притязаний Ришмона, заклеймил его как обманщика, объявив, что только он является истинным герцогом Нормандским, настоящим Людовиком XVII.

И опять должно отметить своеобразное закрывание глаз со стороны официальных кругов, сделанное в пользу Наундорфа. Суд принял к сведению это заявление, однако никаких действий не предпринял против самого Наундорфа, в то время как обвиняемого именно из-за подобных утверждений приговорил к 12 годам, а Наундорф повторил их в свою пользу!

Теперь-то уже Наундорф, что называется, закусил удила и замахнулся на гораздо большее.

В 1836 году он обратился со своими притязаниями в гражданский суд и попросил привлечь к суду в качестве ответчиков графа Шамбора и герцогиню Ангулемскую. Граф Шамбор, сын герцога Берри, родившийся после смерти отца, и внук Карла X, был последним отпрыском дома Бурбонов.

Однако из этого судебного дела не вышло ничего. Правительство посчитало, что это уже чересчур, и назначило расследование против самого Наундорфа. А заодно как иностранного гражданина посадило его на корабль и водным путем вытолкало в Англию.

Расследование провели в его отсутствие. В качестве свидетелей допросили Лана и Гомена, бывших стражников маленького короля, которые, конечно же, клялись, что похоронили настоящего Людовика XVII. Допросили нескольких свидетелей, давших показания в пользу Наундорфа, исследовали его предыдущую жизнь, получили документы из Германии — словом, со всей основательностью взялись выяснять это дело.

Четыре года тянулся процесс.

Наундорф в Лондоне и лагерь его сторонников в Париже напряженно ожидали решения, которое было призвано поставить точку в конце этого затянувшегося дела.

Однако вместо точки в результате получилась запятая.

Приговора не было. Королевским указом процесс временно был приостановлен.

«Было установлено, — говорилось в указе, — что Наундорф обманным путем выдавал себя за Людовика XVII и под этим предлогом собирал огромные деньги, то есть совершил мошенничество, однако, прежде чем объявили уголовное преследование, он уже административным порядком был выслан из Франции. Стало быть, дело снова можно поднять и принять окончательное решение, когда он снова объявится».

Указ сей был хорош только для того, чтобы укрепить веру тех, кто подозревал, что за Наундорфом скрывается истинный Людовик XVII.

Вот, — говорили они, — у правительства была возможность завершить это дело окончательным приговором. Если оно все-таки этого не сделало, то определенно боялось судебного разбирательства, которое могло закончиться в пользу Наундорфа. На злой умысел со стороны правительства указывает также и то, что Наундорф, высланный «потомок Бурбонов», хотел узаконить свои притязания как иностранный гражданин, то есть правительство еще в самом начале процесса имело в запасе аргумент, который использует в конце, и все же позволило пережевывать дело целых четыре года.

Дельтфский ссыльный

Это была последняя попытка Наундорфа.

Из Лондона он перебрался в Голландию и поселился в Дельфте. Отсюда он преподнес своим сторонникам еще один аргумент в пользу того, что он действительно сын Людовика XVI, аргумент, вошедший в историю. Он предложил голландскому правительству одно свое изобретение, это была какая-то невероятной огневой мощи военная машина, против которой, по его мнению, никто не смог бы устоять и которая сделала бы в будущем все войны невозможными. Секрет конструкции, обещавшей стать благом человечества, до нас не дошел. Но сторонники Наундорфа вспомнили об известной страсти Людовика XVI — слесарном деле. Известно, что в Версале он при больших расходах организовал совершенную слесарную мастерскую, настоящую слесарную лабораторию, находя величайшую радость в том, что мог там пилить и стучать.

— Вот, сын пошел в отца! — хвастались сторонники Наундорфа. — Страсть отца у него проявилась в механике — он избрал ремесло часовщика и создает сложные конструкции. Разве это не решающее доказательство его происхождения?

Суммируем сказанное: рассматривая повороты в деле Наундорфа, как если бы перед нами проворачивалось колесо удачи, нельзя отрицать, что шарик в равной мере выпадал и на красное и на черное. Однако судебное разбирательство не закончилось и с его смертью. Теперь уже семейство Наундорфа стремилось воскресить его из праха.

Семейство Наундорф

Защищать их дело опять взялся Жюль Фавр, который стал министром иностранных дел.

Здесь я хочу рассказать один интересный эпизод.

В январе 1871 года Париж был вынужден капитулировать перед осаждавшей его немецкой армией. Договор о прекращении огня подписал в Версале 28 января Жюль Фавр, тогдашний министр иностранных дел.

В Париж он возвращался в карете в обществе графа Эриссона. Разговор шел о заключительной церемонии этого печального акта. «Бисмарк, — рассказывал Фавр, — пожелал, чтобы я после подписания поставил под договором свою печать».

— Я не взял ее с собой.

— Все равно, поставьте любую, — ответил канцлер. — Я вижу у вас на пальце перстень, воспользуйтесь им.

Фавр снял с пальца перстень и показал графу Эриссону. Это был античной шлифовки камень в оправе.

— Вот этим перстнем я припечатал договор о прекращении огня. Знаете, чей это был перстень? Наундорфа, вернее, Людовика XVII. Я помогал его сыну советами, денег я от него не взял, и в благодарность он дал мне этот перстень.

Эриссон воспользовался случаем, чтобы спросить.

— Вы в 1851 году взялись представлять интересы семьи. Я знаю, каковы обязанности адвоката: защищать интересы клиента, даже если он не прав. Но что касается Наундорфа, вы в самом деле верите, что он был сыном Людовика XVI?

— Это мое святое убеждение. Не выгоды ради, не по моей адвокатской обязанности взялся я за это дело, но единственно из любви к истине.

— И ваши республиканские чувства позволили это?

— А почему нет? Истина не зависит от политики. Если я нахожу дело правым, я встаю за него против всех.

Великий оратор в самом деле будто бы обручился с делом Наундорфа. Бесподобная адвокатская ловкость, блестящее красноречие — все было вложено им, и все напрасно.

Суд отверг прошение об анкете. Опять запели старую песню: официальные документы и показания свидетелей подтверждают, что Людовик XVII умер в Тамиле, следовательно, все новые доказательства излишни.

Жюль Фавр обжаловал решение. На восьми заседаниях он сотрясал воздух, защищал, обвинял, опровергал, аргументировал — и все бесполезно. Верховный суд оставил отрицательное постановление в силе.

Вместе с тем даже непредвзятые критики говорили: жаль было отвергать прошение и не продолжить доказательный ряд. Одна анкета не помешала бы столько раз выдвигаемому делу, она способствовала бы вынесению окончательного решения.

Ситуация собственно такова.

В 1840 году процесс отложен.

В 1852-м прекращен.

В 1872-м его не позволили даже начать.

Но это дело и позднее имело продолжение: в 1911 году от него уклонились.

Это случилось, когда сенатор Буасси д’Англа от имени потомков Наундорфа обратился во французский сенат: на этот раз потомки, не желая затрагивать вопрос о притязаниях на трон, довольствовались тем, что просили признать их гражданами Франции.

На заседании 21 марта 1911 года в сенате было объявлено, что сей орган не является компетентным в этом деле.

А ведь прошение было подготовлено очень основательно: 260 страниц, настоящий книжный том!

Итак, правомерность или неправомерность притязаний Наундорфа окончательным судебным решением не подтверждена до сих пор!

Одним-единственным результатом можно все же отчитаться. Поскольку в те самые времена в Дельфте в книге регистрации смертей Наундорфа записали как Бурбона Карла Людовика, для его потомков свидетельства о рождении выписывали тоже на имя Бурбон. То есть французские власти вынуждены были признать, что они по праву носят имя Бурбон.

И так будет до тех самых пор, пока какому-нибудь из графов Шамбор или другому настоящему Бурбону не придет на ум начать с ними тяжбу из-за неправомочного использования родового имени. Что маловероятно, потому что весь этот чудовищный процесс можно начинать сначала.

***

В заключение надо было бы найти ответ еще на один вопрос.

Если принять за действительное, что маленькому королю устроили побег из Тампля, а Наундорфа считать обманщиком, то все же остается без ответа вопрос: что же случилось с бежавшим Людовиком XVII?

Но и здесь мы можем только блуждать среди предположений и догадок.

Возможно, — говорят одни, — что поскольку побег был устроен с согласия членов Конвента, то они потом сами испугались последствий и убрали ребенка.

Возможно, говорят другие, что он стал жертвой подозрительности графа Прованского, позднее Людовика XVIII, который желал бы освободиться от опасного для его собственных притязаний мальчика.

Наиболее правдоподобным, однако, кажется то, что и без того слабый здоровьем ребенок после побега и в самом деле умер. И тогда те, кто был причастен к побегу, сочли за благо не ворошить более этого дела и оставить весь свет в убеждении, что Людовик усоп в Тампле.

И все же. Неужели ключ от тайны хранится на дельфтском кладбище под гордой надгробной надписью?

Лже-Петефи, лже-Каройи

После шегешварского сражения[5] самые невероятные вести будоражили страну. Что случилось с Петефи? То ли его угнали в Сибирь как пленного? То ли он жив и где-то скрывается? Ходили слухи, что он был тяжело ранен на поле битвы, но был еще жив, когда подбирали и хоронили убитых. Шегешварский почтмейстер-саксонец будто бы потом хвастался, что он-де сваливал в могилу офицеров-венгров, в которых еще теплилась жизнь. Среди них был и Шандор Петефи. Уже в могиле он, сложив умоляюще руки, просил о пощаде, да больно старательный саксонец будто бы забросал его землей. Весть подхватили и заграничные газеты, французская «Debatte» тоже. Здесь, дома, новость была воспринята как сенсация, ее переживали и обсуждали.

Однако гораздо больше верилось в другую весть: поэт остался жив и скрывается. Этим воспользовались мошенники. Людей легко заставить поверить, во что они сами хотели бы верить. С этой точки зрения особенным был случай с лже-Петефи, о котором позднее выяснилось, что он простой ткач по имени Шарлаи. Уже в 1850 году он обил все пороги в комитате Дьера, рассказывая сказки про то, что он и есть Шандор Петефи. Ему удалось обвести вокруг пальца даже графиню Жиграи Ласлоне. Она предоставила ему убежище, щедро содержала, а когда ему пришла охота уехать, предложила свой экипаж. В пути, однако, беглец сбежал и отправился морочить голову местным реформатским пасторам. Когда кругом пошли слухи, что он все же не настоящий Петефи, он бросил на время свои попытки и залег на дно в своей родной деревне.

Я сказал: на время. Целых семь лет он не подавал о себе вестей, но в 1857 году объявился снова, да еще в Лондоне. И стал забрасывать удочку среди тамошних венгров-эмигрантов. Попалась на нее вдова Бенкене с дочерью Гал Шандорне. Именно в связи с действиями Шарлаи в Лондоне я и назвал его случай особенным. Эти две дамы-энтузиастки пригласили на первое мая ученого попа Яцинта Ронаи, будущего учителя наследника престола Рудольфа. Дамы знали, что он был знаком с Петефи, и хотели доставить им обоим радость встречи. Ронаи об этой встрече пишет следующее:

«Вот появился означенный муж: коренаст, румян, яркий блондин[6], молодой человек лет этак 25, любых занятий, только не поэт, и еще меньше Петефи». К тому же и речь его мужицкая выдавала в нем абсолютно необразованного человека, одно сплошное хвастовство. Ронаи так завершил его образ: «Полагаю, он либо беглый кучер, либо пастух, обокравший барина, либо едва скинувший тяжкие оковы жулик-конокрад».

Как попал этот неотесанный мужлан в Лондон? Позднее и это выяснилось, благодаря тому же Яцинту Ронаи, которому рассказал об этом один обманутый прохвостом венгерский помещик. Ему Шарлаи представился как вернувшийся из австрийской тюрьмы герой национально-освободительной борьбы по имени Эстерхази. Доверчивый венгр принял в свой дом оборванного, голодного человека, приодел его, несколько месяцев скрывал у себя. Непонятным образом превратившийся из простого ткача в дворянина Эстерхази так втерся в доверие к хозяевам дома, что они не выбросили его вон, когда он попросил руки их дочери, барышни. Даже приняли делающее честь предложение, вот только очевидное безденежье просителя пока что составляло препятствие. Безденежье это временное, — уверял предполагаемый зять, — потому что его ждет громадное наследство, оставленное матерью в Англии, только туда надо поехать и тотчас можно получить. Для этого, однако, опять же нужны деньги. Сколько? Мошенник, не моргнув глазом, отвечал: десять тысяч форинтов. Хозяин дома наскреб эту кучу денег, передал их новоявленному «отпрыску» дома Эстерхази, и тот в самом деле выполнил первую часть своего обещания: уехал в Лондон. Там он зажил весело, пока были деньги.

Потом он снова помог себе, играя на чувствах и впечатлениях венгров, сохранившихся с сорок восьмого года. Он представился генералу Мору Перцелю как рядовой-артиллерист его бывшей армии. Генерал среди английских венгров организовал сбор средств для бывшего боевого товарища, так что бедный скиталец смог прикупить даже маленький домик и землицы на эти денежки. Но не смог удержаться, пил, гулял по кабакам, пока в обществе Перцеля доверие не иссякло, и они отвернулись от него.

Интересно, что некоторые из обманутых даже после разоблачения скорее верили обману, чем истине. Лайош Капли, пастор евангелической церкви области Дьор, собственными глазами читал разные разоблачения самозванных Петефи, и все же упорно верил, что у него побывал настоящий Петефи. Через десять лет, когда Альберт Пакх собрал воедино все данные об исчезновении Петефи, в письме к нему, датированном 2 января 1861 года, Капли писал:

«Шандор Петефи был у меня! В 1851 году, в середине июля, как-то в четверг, в три часа пополудни он вошел под мой кров». «Он выдавал себя за Иштвана Петефи» (т. е. за младшего брата поэта), — пишет он далее, но Капли тотчас узнал (!) пришельца, потому что они вместе ходили в школу в Сентлеринце, во время военной службы тоже встречались, потом Капли видел его студентом в Папе. Тут пришелец признался, что он и в самом деле Шандор Петефи. Он остался у пастора до следующего дня, оттуда пошел дальше пешком, так как боялся сесть в коляску — ведь его могут легко узнать. На память оставил свою ореховую палку.

Пакх не стал публиковать это письмо, но написал Капли, чтобы тот хорошенько подумал, а вдруг он обманывается? Но в ответ получил, что об ошибке и речи быть не может. На это Пакх опубликовал оба письма в «Vasárnari Újság» («Воскресной газете»), но с тем примечанием, что все-таки дело сомнительное. «Нет, дело верное», — поддержал один корреспондент из Надьварада, ему-де рассказывал один друг, что он тоже видел Петефи в декабре 1849 года в Диосеге в одной кузнице, он даже окликнул его, но тот не признался.

Куда интереснее этих толков, происходивших когда из самых благих побуждений, когда просто поспешных, было появление того лже-Петефи, который и в самом деле был похож на поэта. 0б этом случае говорится в статье газеты «Hon» («Отечество»), написанной Мором Йокаи[7]. Он прослышал от одного своего знакомого по имени Ференц Бато, что в конце апреля 1850 года одна женщина из Ходмезевашархея разыскала Бато в соседней магочской степи и рассказала, что она дала приют одному беженцу, и этот беженец очень хотел бы поговорить с Бато. Тут бывшая рядом дочурка этой женщины воскликнула: «Ай, это тот дядя, который у нас живет!» — и указала на портрет Петефи, висевший на стене. При этих словах Бато тотчас же отправился в Ходмезевашархей. Вот что он рассказал об этой встрече: «Никогда еще между двумя людьми большего сходства не было. То же лицо, прическа, глаза. Та же своеобразная торопливость, жесты, походка и даже самый голос — все то же».

Бато все же сомневался, он хорошо знал Петефи, они вместе провели ночь в Марошвашархейе в канун шегешварской битвы. Но на его расспросы чужак рассказывал такие подробности семейной жизни Петефи, которые мог знать только сам поэт. Тут Бато спасовал. Но поскольку тесть Петефи старый Сендреи находился в то же самое время в магочской степи, то он ради полной уверенности договорился с чужаком, что он привезет Сендреи в город, пусть и он скажет свое слово. А пока он дал незнакомцу двадцать форинтов. Вскоре он вернулся в сопровождении Сендреи, но к тому времени странник с двадцатью форинтами пошел странствовать дальше.

* * *

Свет уже давно расстался с легендой о Петефи, но в 1941 году ею пришлось заняться опять. На этот раз речь шла о покойном Петефи: где он похоронен? В саду Секейкерестура было найдено военное захоронение, и пошла молва: уж не косточки ли Петефи истлевают в нем? Но крылышки у вспорхнувшей было вести быстро и беспомощно сложились. Выяснилось, что после шегешварской битвы там похоронили одного гонведа, но он был много старше поэта и уж никак не мог быть им[8]

Я отыскал парный случай исчезновения с поля битвы.

У Шандора Каройи, военачальника в армии Ференца Ракоци II[9], был старшин брат по имени Иштван. Братья виделись редко, потому что Шандор все учился по разным школам, а Иштван, будучи капитаном конного полка Баркоцн, воевал с турками.

5 октября 1686 года под Сегедом императорские войска столкнулись с турецкой армией. В битве участвовал и Иштван Каройи. Он храбро сражался, но после битвы исчез. Последним во время битвы его видел товарищ, офицер Иштван Шеннеи, он видел, как турок вонзил в грудь Каройи пику, и тот, раненый, склонился на шею коня. Но поскольку Шеннеи видел, что поблизости находятся два бойца-христианина, то не поспешил на помощь, понадеявшись на них. Об этом он пишет в письме к Шандору Каройи:

«Я оставил там бедного Иштвана Каройи и устремился по делам моим, согласно тогдашнему моему положению и званию, изгоняя врага дале; уж битва близилась к концу, и я, замешавшись среди многих врагов, чуть ли не в том же положении оказался, что и Каройи Иштван; да Господь спас, случилось только самому тяжкое ранение получить. Этот казус я смотрел и видел очами моими полную невозможность присоединиться: при случае врезался в гущу поганых, дабы помощь ему оказать, только о нем единственно имея заботу, а, не видя, что помер ли он тогда, но да натурально считая невозможным выздоровление его от такого пронзения пикой».

После битвы генерал Баркоци попросил главного в ордене пиаристов (благочестивых учителей) распорядиться отыскать тело Иштвана Каройи и подобающим образом похоронить. О выполнении поручения приор сообщает Шандору Каройи:

«Как оная битва прошед, прослышал я из уст многих славных витязей, что бедный Иштван Каройи пал на поле брани. Высокоблагородный Генерал Ференц Баркоци и Его Благородие, воротясь после битвы в лагерь, всяко почтив Его Благородие, рече, Твое Благородие: там оставили мы Иштвана Каройи, как пронзил его турок своею пикою, да ты, Патер мой милосердный, по твоей великой славе милостивый, пошли разыскать его средь тел мертвых да схоронить; а по таковой причине послал я на место брани такового человека-серба, кто говаривал, что видел тело господина моего высокородного Иштвана Каройи, а так случилось, послал я его на день четвертый после сражения. Воротясь, тот человек ответствовал пред стоявшими вкруг многих: братие, коли идете на место брани, захоранивайте; как я пришед, некие бедные люди сказывали: двух христианских тел более не видали средь тел турков. Видя такое, сказал я святую молитву со славным патером моим по душе господина моего, высокородного Иштвана Каройи».

Из этой кучи «высокородий» выяснилось, что Иштван Шеннеи не озаботился раненым боевым товарищем, а «устремился по делам своим», а у приора подобным же образом накопилось прочих дел на целых три дня, чтобы заниматься розыском и похоронами тела героя. Видимо, эти же дела помешали ему взять на себя труд и лично прибыть на поле битвы. Иштвана Каройи провозгласили погибшим, справили траур, его имущество семейство поделило меж собою.

Прошло десять лет. 14 июля 1697 года прибывший из далекой Турции муж разыскал в Вене живущих там венгров. Балаж Кишш, бывший капитан полка Баркоци, сразу же узнал его: «Так это Иштван Каройи!» Точно так же его признали находившиеся там посланцы города Сатмар Янош Вишки и Имре Сатмари.

Можно представить изумление и радость: считавшийся без вести пропавшим член одной из известнейших семей Венгрии все же нашелся! Его представили кардиналу Коллоничу, очень благосклонно его принявшему и даже представившему королю на аудиенции. Здесь он поведал десятилетнюю историю своего рабства и освобождения.

Коротко я изложу ее так.

Во время битвы под Сегедом он попал в плен. Турки отвезли его в Смирну и там продали в рабство. Хозяин, паша, отправил его на галеры, приковав цепью к гребной скамье. Тут он промучился десять лет. Случилось так, что слуга тамошнего английского купца — венгр по имени Лискаи, через других слуг прознал о его знатном происхождении. Они договорились, что если Лискаи удастся выкупить его из рабства, то он получит щедрую награду. Лискаи раздобыл у купца в долг 120 талеров на выкуп, откупил его у паши, оба они сели на корабль и прибыли через Венецию в Вену.

Коллонич тотчас же сообщил об этом Шандору Каройи, и братья встретились в Вене. Как я уже упоминал, они едва виделись раньше, так что у Шандора не было никаких сомнений, что встреченный таким ликованием, избежавший турецкого плена раб есть его родной старший брат Иштван.

С большой любовью признал он в нем родную кровь и повез домой в Надькарои. А прежде щедро наградил Лискаи: сверх понесенных расходов выдал ему еще 500 талеров.

Вскоре дела призвали Шандора Каройи на долгое время в Вену. Но вот стали приходить от его жены письма с жалобами на поведение господина Иштвана, которое день от дня становилось все более нетерпимым. Распутство, безобразия, «самое большое для него удовольствие пьянство и брань».

Хотя грубая брань — самое дешевое из удовольствий, все же нельзя было терпеть брата-безобразника подле жены, женщины скромной и строгой. Шандор переселил его в имение в Мичке. Однако и тут господин Иштван продолжал промачивать пересохшую за десять лет рабства глотку и позволял себе прочие неистовства. Лишь одно доброе дело и сделал: женился. Взял вдову генерала Ласло Чаки — Юдит Йошику.

Но постепенно у Шандора Каройи копилось подозрение, что дело тут нечисто. Господин Иштван, в довершение своих порицаемых моральных качеств, показал себя полным неучем, не знающим грамоты, не помнящим, что было в его жизни до плена. Итак, Шандор потихоньку начал вести следствие, и тут он открыл для себя удивительные вещи. Настолько, что уже открыто осмелился восстать против лжебрата и в ходатайстве перед королем просил Его Величество послать особую комиссию для расследования дела. В ходатайстве было сказано:

«До сего времени не только не выяснилось, что принятая как брат личность была бы полагаемая за павшего в битве под Зентой; но даже и сестра Переньине, и бывший учителем павшего, которые помнят телосложение и черты лица Иштвана, а также родственники да товарищи настоящего Каройи по войску и школе, которые с детства возрастали с ним, личность эту за настоящего Каройи вообще не признают. Далее, хоть и правда, что одиннадцать лет длящиеся бедствия и нищета могут отнять у человека разум и всю его натуру переменить, но здесь перемены так велики, что предположить таковые невозможно; потому как настоящий Каройи, имея большой рот, редкие большие зубы, выдающийся подбородок и густой голос, сверх того показал себя отличным в учении, спокойной натурой, богобоязненными качествами, ученостью; а ведь у этого нынешнего рот мал, зубы мелкие и частые, голос высокий, лицо округлое, единственная его страсть — грубая брань да разгул, настолько, что раз за разом по семь раз напивается допьяна; читать-писать не умеет; да еще, коли от других не слышит, так сказать не может, кто были его родители? Телосложение, черты лица, голос и прочие свойства так сильно перемениться за одиннадцать лет ни в коем случае не могут, а то, что все духовные познания растерять и близких окончательно позабыть, так такое не могло произойти даже в таком случае, если эти одиннадцать лет был бы вынужден провести единственно среди диких зверей.

Но сверх всего прочего, поразительно то обстоятельство, что по прошествии времени, как пронзен был копьем Иштван Каройи, его перстень с печатью, купленный солдатами-сербами, был передан во владение отцу, а нынешний Каройи не то, что не узнал перстня, но и о родовом гербе не имел никакого, даже самого малого понятия и познания также».

Король удовлетворил ходатайство просителя и послал особую судебную комиссию.

Я старался со всей строгостью летописца изложить происшедшее. Но теперь не могу удержаться, чтобы не подивиться всей этой странной истории. В Вене появляется какой-то неграмотный, неуч и невежда, неотесанный пройдоха, с плохими манерами, который даже и внешне-то не похож на пропавшего без вести венгерского витязя, и этого типа тамошние господа-венгры тотчас принимают за настоящего Каройи, рекомендуют Коллоничу, а тот — самому королю.

Еще удивительнее во всем этом то, что негодяй по натуре, пьяница находит знатную даму, которая не просто выходит за него замуж, но и остается верной, когда уже маски сброшены и она понимает, что связала свою жизнь с обманщиком, чья голова вот-вот падет.

Для старинного феодального венгерского права, загнанного за бруствер дворянских привилегий, характерно, что этого проходимца — теперь я уже могу именовать его этим словом — было невозможно лишить всех узурпированных им благ изасадить в каталажку иначе, как только через долгий и дорогостоящий судебный процесс.

К процессу обе стороны готовились рьяно. Шандор собрал и записал показания 48 свидетелей, Иштван — 93-х, и так представили их суду. Среди свидетелей со стороны Иштвана самым упорным показал себя «старый Балаж Кишш», тот самый капитан; он до конца держался того, что ответчик и есть его старый боевой товарищ Иштван Каройи.

Но только показания свидетелей Иштвана выглядели так, как если бы кто-то сражался ивовыми розгами против тяжеленной дубины. Представший перед судом простой дворянин из области Сатмар по имени Михай Надь клятвенно показал, что личность, выступающая под именем Иштвана Каройи, не кто иной, как развратного нрава, пьяница и бродяга его собственный сын Гергей.

Это показание подтвердили трое родных братьев Гергея Надя и несколько других свидетелей.

Свидетелями Иштвана были бедные крепостные люди, которых он либо подкупил, либо принудил угрозами, за исключением, естественно, неисправимого старика Балажа Кишша.

Суд потребовал личного присутствия Иштвана Каройи, но тот, сославшись на болезнь, просил отложить заседание. На это два члена суда поехали в Мичке и там допросили его. Допрос имел для Иштвана плачевный результат. Выяснилось, что он абсолютно неграмотен, из «Отче наш» сумел выдавить лишь несколько слов.

Факт стал совершенно очевиден: имя Иштвана Каройи присвоено и носит его обманщик по имени Гергей Надь.

Королевское предписание потребовало от суда продолжить слушание сторон и затем вынести приговор. Это была обычная формула и выражала только то, что процесс должен быть по всем правилам.

Однако Иштван Каройи и на второй вызов в суд не явился, а попросту сбежал.

Суд оказался в большой беде. Ясно, обманщика надо осудить, однако это можно сделать, только допросив его, так требует королевское предписание. Значит, Гергей Надь аж до скончания времен мог бы проживать в Трансильвании, куда он сбежал, не родись спасительная идея. Королю послали донесение о результатах следствия и в витиеватых выражениях дали понять, что «Его Величество приказал сделать личный допрос, однако этого не случившись, а потому, решения не вынося, дело предоставляется Его Величеству лично для распоряжения но собственному усмотрению».

Король Леопольд самолично вынес решение 15 июля 1699 года. Надь Гергей был признан виновным в самозванстве, и было поручено Каройи Шандору для поимки оного испрашивать помощи у полиции областных центров.

Но до этого не дошло, потому как Гергей Надь около того времени помер в Трансильвании.

Имре Вальтер, который, используя архивы семьи Каройи и материалы собственных исследований, написал историю лже-Каройи, не упоминает, каким образом Гергей Надь попал на турецкую галеру.

Очень возможно, что, бродяжничая, поступил он в солдаты, но не больно-то геройствовал, а когда дело дошло до крови, сдался в плен. Он мог слышать вести об исчезновении Иштвана Каройи, ну и поразил воображение своих сотоварищей по рабству да и самого Л искан россказнями про то, как попал в турецкое рабство.

Особо интересным случай этот делает беспримерная дерзость, с которой Гергей Надь пошел на авантюру. В делах по крупным аферам иногда удивляет, насколько примитивен и необразован герой-мошенник. Это можно объяснить только тем, что у такого человека очень узок кругозор, он не способен рассчитать, во что всаживает нож и храбро рискует, бросая кости. Случай поможет — кости могут упасть вверх шестеркой. Гергею Надю помогло то, что он первым наткнулся на старого Балажа Кишша, а потом встретился с поразительным незнанием людей у кардинала Коллонича и короля Леопольда.

Еще одна достопримечательность в этом деле — супружеская любовь госпожи Юдит.

Супруга не бросила этого мошенника и негодяя-бродягу, до конца оставаясь с ним, пособничала во лжи, помогала найти свидетелей. Хотя могла быть уверена, что суд они проиграют, а ее благоверного отдадут в руки палача по обвинению в самозванстве.

Даже провожала покойного супруга с такой помпой, которая полагалась бы настоящему барону Иштвану Каройи. Приглашенный к проведению церемонии похорон священник Жигмонд Визкелети среди прочего сообщал Шандору Каройи, что вдова потребовала отпевать усопшего как настоящего барона Иштвана Каройи.

Поставленный в трудное положение священник сказал прощальную речь над остывшим трупом барона Иштвана Каройи, которую закончил он так:

Si Károlyi es, dixi, cecus non dixi.

«Если ты Каройи, я сказал это, в ином случае — нет».

Легенды о Наполеоне

Едва минуло несколько лет после кончины Наполеона, как люди начали шептаться: а вдруг он и не умирал?! Просто невозможно, чтобы ослепительное сияние сего пламенного ума погасила уйма обыкновенных земных болячек.

В 1827 году шепот стал вдруг усиливаться…

Турция в это время вступила в войну с Российской империей. Все в Европе были убеждены, что турецкую армию с ее устаревшей организацией, плохо вооруженную, русские войска раздавят, как пить дать. Ну, как же! Ведь русские солдаты видели бегущими армии самого Наполеона!

Но все вышло не так. Войска султана Махмуда остановили русское наступление, перешли в контрнаступление и стали одерживать одну победу за другой. Хуссейн-паша — имя турецкого полководца-победителя. Военные специалисты Европы качали головами: невозможно поверить, что вышедщий из среды турецкого воинства, зараженного янычарской вольностью, утопающего в восточной лености, полководец способен реорганизовать его, приучить к дисциплине и вести от победы к победе! Все сошлись на том, что Хуссейн-паша не может быть никем иным, как одним из генералов Наполеона, тем, кто изучал военные науки рядом с великим полководцем и императором.

Потом с балканского театра военных действий полетели другие вести. Русские солдаты стали передавать тайком, что-де видели самого полководца, когда он лично командовал артиллерийским огнем: на нем был длинный серый плащ, а на голове всем так хорошо знакомая треуголка! Стало быть, под именем Хуссейна-паши скрывается не наполеоновский генерал, а воистину сам император Наполеон! Догадка даже получила казавшееся вполне серьезным объяснение. Его зерно состояло в том, что родная матушка султана Махмуда была француженкой. История султанши-француженки полна интереснейших приключений.

Ее звали Эмеде Ривери, родилась она на острове Мартиника в 1766 году. В том же самом году, в том же самом месте, в семье родственников Ривери тоже случилось радостное событие — там тоже на свет родилась девочка. Ее окрестили Жозефиной, фамилия этой девочки прочно вошла в историю Франции: де ла Пажери. То есть Эме, будущая султанша, приходилась двоюродной сестрой Жозефине, будущей императрице Франции!

Капризной судьбе было угодно начать свою игру еще на Мартинике. История Жозефины известна, а вот Эме меньше. В десятилетнем возрасте родители отослали ее на воспитание во Францию. Восемь лет провела она у нантских монахинь, прежде чем отправиться на родную землю. На море их корабль попал в жесточайшую бурю, и он уже почти шел ко дну, когда случайно оказавшаяся поблизости испанская галера подобрала его пассажиров. Но судьба в своих играх может быть очень жестокой. Едва успели вознести молитву за счастливое спасение, с юга показались суда алжирских пиратов, они напали на испанскую галеру, и ее разнесчастных пассажиров ожидала судьба куда ужаснее гибели в волнах — невольничий рынок.

Девица-француженка попала к бею. Тот был поражен ее необыкновенной красотой и, вместо того чтобы взять ее в свой гарем, по тогдашнему варварскому обычаю отослал ее в подарок своему сюзерену, турецкому султану. Очаровательная рабыня-чужестранка зажгла в сердце султана Селима сильное чувство. Он сделал ее своей первой женой, и они прожили четверть века в любви и согласии. После смерти Селима на трон вступил их сын, Махмуд II, а Эме де Ривери, бывшая воспитанница французских монахинь, стала султаншей validé (так называли мать правящего султана), первой женщиной Османской империи.

Эта сверкающая золотая нить прочно связала букет легенд вокруг Наполеона и не давала ему рассыпаться. Очень возможно, — говорили сплетники, — что Наполеон искал убежища от английской мировой державы у двоюродной сестры своей первой жены и в закрытом мирке турецкого императорского двора, скрываясь под видом важного турецкого сановника, дожидался лучших времен. Влиянием Наполеона объясняли реформы султана Махмуда: свержение власти улемов, изничтожение восставших янычар, перестройка турецкой армии.

За кривотолками и пересудами шла лавина разных печатных листков.

Первой с разоблачением выступила «Ваугeuther Zeitung», конечно же, очень осторожно, скорее подозревая в этом газетную утку. Однако публика подхватила молву и воодушевилась возможностью желанного разрешения вопроса, туда же качнулось перо авторов этих листовок по случаю. Из типографий потоком выходили одетые в более или менее серьезную форму брошюры, каждая старалась подкрепить достоверность волнующего слуха все новыми и новыми аргументами.

Но все же «слухмейстерам» никак не удавалось полностью замкнуть кольцо сплетен — не хватало одного связующего звена: каким образом Наполеону удалось попасть со Святой Елены в Константинополь?

Этот пробел пытались заделать разными способами.

Одним из таких недостающих звеньев стало некое вымышленное письмо — просто в такой форме это подавалось публике, — которое якобы супруга генерала Бертрана, верного спутника Наполеона, адресовала своей подруге во Франции. Оно было датировано декабрем 1818 года, послано со Святой Елены. Согласно этому письму, Наполеон в течение многих месяцев разыгрывал больного, состояние которого все ухудшалось и ухудшалось. Наконец, он стал делать вид, будто совсем не может передвигаться самостоятельно и попасть на берег моря подышать вечерним свежим воздухом может только с помощью двух провожатых, которые поддерживали бы его подмышки. Когда же пришло тайное известие о том, что нанятый американский корабль тогда-то и тогда-то подойдет к острову, его верные друзья одели соломенную куклу в одежду императора и в сумерки вывели ее на берег. Английский сторожевой патруль в быстро сгущающихся сумерках ничего не заподозрил. С крутого берега куклу-императора столкнули в воду и подняли большой крик, что-де император упал в море. Комендант острова два дня вел розыск трупа, но никаких следов не обнаружил. Да и не мог обнаружить, потому что куклу начинили свинцом, который своей тяжестью утянул ее на дно. Настоящий же Наполеон спрятался в пещере и в условленное время на лодке переправился на американский корабль.

Кто хотел, тот поверил. Но только так, как и во все прочие версии, а некоторые из них больше походили на бульварное чтиво.

Намного интереснее другое утверждение, кажущееся достоверным и поддержанное официальным заявлением, что-де Наполеон и не был на Святой Елене, а вместо него кто-то другой принял на себя роль императора-узника.

Вблизи Вердена есть местечко под названием Балейкур. В официальном списке его жителей после имени Франсуа Эжена Робо стоит примечание: «Умер на Святой Елене, на английской территории». Первоначально вписали и дату смерти: 1821 год, 5 мая. То есть день смерти Наполеона. Позднее эту запись кто-то подчистил.

Кем был этот Франсуа Эжен Робо?

Рядовой 3-го вольтижерского полка, удостоенный особой чести: министр полиции Фуше вызвал его к себе в 1808 году. Из мемуаров полицейского офицера Ледрю мы узнаем причину вызова. Он настолько походил на императора, что в полку его в шутку прозвали «маленький капрал» — как известно, так звали Наполеона меж собой его солдаты. Согласно Ледрю, Фуше пришла в голову мысль использовать его в качестве двойника императора (его «альтер эго»), чтобы, когда император был занят важными делами, издалека показывать «его» ликующей толпе.

Итак, недостающее звено цепи нашлось. На палубу «Беллерофона» ступил не Наполеон, а его двойник, переодетый в императорские одежды. Верные генералы знали секрет, но помалкивали и приняли жертвенное служение, окружив на Святой Елене подобающим императору почетом рядового 3-го вольтижерского полка.

Достоверность случая, по-видимому, подтверждает и заявление мэра Балейкура, посланное им парижской полиции, согласно которому со времени пленения Наполеона, то есть с 1815 года, все следы Робо теряются, и никаких данных о его местонахождении получить было невозможно.

Таким образом, все славно состыковалось. Только одно оставалось неясным: легенда не говорила о том, кто и на каком основании внес имя двойника в список умерших? Взгляду из сегодняшнего дня совершенно очевидно, что это была просто безвкусная шутка, возможно, грубая выходка како-го-то писаря. Позднее, возможно, он и сам пожалел об этом и постарался уничтожить хотя бы запись о дате смерти. Он даже не пробовал подчистить остальную часть записи, потому что, вероятно, боялся повредить бумагу официальной книги регистраций и таким образом испортить данные на обратной стороне листа.

События последующих лет прояснили, однако, что первоначальные победы турок были достигнуты отнюдь не полководческим талантом Хуссейна-паши. Колесо военной удачи повернулось и раздавило турецкие полчища, а Махмуд был вынужден заключить мир в Дринаполе на тяжелых условиях.

Ну ладно, выходит, из Наполеона не получилось турецкого паши. Но уж если нет сомнения в том, что он не приезжал на Святую Елену, то куда же он делся?

По одной версии — умер на море по пути в Америку. Но это уж было слишком просто и никак не устраивало жадное до всего интересненького общественное мнение.

Более достоверным казался другой вариант, его запечатлел дневник главного дворецкого в шенбруннском дворце Карла Фридриха Арнштайна. Известно, что в этом дворце содержался под арестом герцог Рейхштадтский, сын Наполеона. Согласно дневнику, в ночь с 4 на 5 сентября 1823 года какой-то неизвестный хотел перелезть через каменную стену парка. Охрана стреляла в него, незнакомец был смертельно ранен, последние слова его были: «Сын мой… сын мой… герцог Рейхштадтский…» Никаких документов при нем не было найдено, но он мог быть французом, притом высокого ранга, потому что французское посольство лихорадочно интересовалось этим случаем, затребовало труп и вывезло его неизвестно куда.

На это таинственное событие проливает свет заявление некоего Петруччи, гражданина Вероны. Согласно ему, в 1816 году, в феврале, в Вероне на Виа Лонга один человек по имени Сильвио Ландри открыл магазин оптики. Он был необычайно похож на Наполеона, и соседи частенько в шутку называли его «господином Бонапартом». При этом тот ужасно раздражался и возмущенно отвечал: «Я не Бонапарт! Мое имя Сильвио Ландри!»

В то самое время, когда разыгралась шенбруннская драма, Сильвио Ландри исчез из города. Через несколько месяцев в Вероне появились высокие чины французской полиции, скупили все вещи мастера-оптика и исчезли. Больше никаких вестей о нем не было.

У этой интересной истории есть недостаток, даже два. Первое: заявление жителя Вероны, не подкрепленное прочими доказательствами, само по себе ничего не стоит. Все, что он говорит, есть пустое щелканье клювом. Второй недостаток: в шенбруннском дворце никогда не было служащего по имени Арнштейн, стало быть, у несуществующего служащего не могло быть и дневника.

В 1937 году вопрос снова всплыл. Один вашингтонский автор по имени Джеффри Гольдсмит написал книгу о тайне узника Святой Елены. Не надо и говорить, что если бы он стал доказывать идентичность Наполеона (иными словами, что на острове Святой Елены узником был сам Наполеон), у него не оказалось бы много читателей, разве что тех, кто и в самом деле интересуется историей вопроса. Но кто рвет галуны от старого камзола глупости, может рассчитывать на то, что читатель навострит уши.

На новоиспеченные доводы вашингтонского собирателя крупиц легенды жаль тратить времени и слов. Достаточно будет указать на один его трюк.

Он пишет, что почерк узника Святой Елены не совпадал с почерком самого Наполеона. В доказательство он приводит случай, когда некий парижский банкир Лафитт отверг один подписанный Наполеоном чек, потому что предъявленная подпись отличалась от оригинальной, хранимой в банке.

Что здесь сказать? Заокеанский автор слышал звон, да не знает о чем он. Случай с Лафиттом вышел совсем не так. В шестом дополнении к завещанию Наполеона содержалось одно письмо, в котором он давал распоряжение банкиру выплатить размещенные в его банке шесть миллионов франков по расписке, которая будет предъявлена графом Монтолоном. Банкир в самом деле отказал в платеже, но совсем по другой причине. У него возникли сомнения, соответствует ли этот документ с формальной точки зрения установлениям французского права, он боялся, что это чревато для него опасностью повторной выплаты. Суд признал его опасения справедливыми, а документ недействительным.

Что касается урожая легенд столетней давностн, то самое странное их собрание — чрезвычайно остроумная книжица французского писателя, аббата Переса (умер в 1840 году. — Прим. ред.), вышедшая в 1835 году. Она называется «Великое заблуждение есть источник бесконечного множества прочих заблуждений*.

Он доказывает в ней с изрядной долей иронии и с помощью замысловатой аргументации, что Наполеона, собственно говоря, и не существовало! Наполеон — фигура поэтически вымышленная, не иначе как символическое воплощение Солнца, то есть древнегреческого бога Аполлона. На это указывает и созвучие имен: Наполеон и Аполлон. Такое же созвучие обнаруживается и в имени матери. Матерью Аполлона была Лето, родившая от Зевса также и Артемиду, матерью Наполеона — Летиция. В этой форме это слово означает «радость», пробуждающую радостное чувство зарю, рассветом предваряющую сияние и блеск восходящего Солнца.

Три сестры Наполеона не иначе, как три Грации. Четыре его брата символизируют четыре времени года. Трое из них стали королями, точно так же сила Солнца делает весну королевой цветов, королем урожая — лето, а королем фруктов — осень. Четвертый брат не стал государем, а утешился титулом герцога Канино. Этот титул миф ему присвоил сознательно, ведь он происходит от латинского глагола сапеге, означающего старение, поседение. То есть снежно-белый покров зимы, когда жар Солнца умаляется.

У Наполеона было две жены, как в древних мифах у самого Солнца. Одна из них Луна; этот брак остался бездетным (смотри историю Жозефины). Другая — Земля; от этого брачного союза, согласно древнеегипетскому мифу, родился единственный сын Хорус, которого в наполеоновском мифе сделали герцогом Рейхштадтским.

После такого только ограниченные могут сомневаться, что двенадцать маршалов означают собственно двенадцать знаков Зодиака, то есть командующих небесной армией звезд, поделенной на двенадцать частей-дивизий. Само Солнце достигает зенита — высшей точки северного полушария — в созвездии Рака и вновь поворачивает к югу. Кто не узнал бы в этой аллегории русского похода Наполеона? На русских снежных равнинах преломилась сила Солнца, и оно повернуло, пятясь, как рак.

Впрочем, вся зга сочиненная судьба вполне совпадает с движением Солнца по орбите. Оно восходит на Востоке, на острове Корсика, и в английских водах, на Западе, заходит. Он правил двенадцать лет, и это соответствует в среднем тем двенадцати часам, в течение которых Солнце светит, находясь над горизонтом.

Собственно в этом и заключается огромное заблуждение: мифотворчество девятнадцатого века перепутали с историей!

И, наконец, возвращаясь к отправной точке потока наполеоновских легенд, приведу самую находчивую мотивировку. До одного из наполеоновских солдат-ветеранов докатилась весть о смерти императора. Старый вояка покачал головой:

«Чтобы император умер?! Но уж этому я не поверю. Знаем мы нашего императора! Достаточно годков прослужили под ним. Насколько мы его знаем, на такое он никогда не был способен!»

* * *

Жила в Зальцбурге одна взбалмошная старушенция. В народе ее прозвали собачьей графиней… Она не соприкасалась с внешним миром, чувствуя себя хорошо только в кругу своих «дворовых друзей». Этот дружеский круг состоял из 32 собак, 62 птиц, нескольких кошек да обезьян. По обычным понятиям таких людей считают полоумными, хотя кто знает? Собаки да попугаи никогда никого не предавали и не обманывали.

Итак, по расхожим понятиям старушка была совершенной чудачкой. Она держала прислугу для своих собак, ели они (не прислуга, а собаки) на серебре, пользовались барским комфортом, а уж коли и издыхали, то хоронили их в саду, насыпали могилку холмиком да памятник ставили, так сказать, надгробный камень.

Такие роскошества обходились дорого. Состояние старушкино уплывало, она влезла в долги, расплатиться не смогла, наконец, имение ее пошло с молотка, нашлись покупатели и на 8 певчих птиц, 6 попугаев, 6 павлинов и 12 собак.

В последней крайности старая женщина обратилась к венскому двору за помощью. И с успехом: император Фердинанд V назначил ей персональную пенсию 400 гульденов в год. В то же время она прослышала, что герцогиня Пармская отдыхает по соседству на водах в Ишле. Она отправилась туда и попросила аудиенции. В этом герцогиня Пармская — то есть Мария Луиза, вторая жена Наполеона, — отказала, но выдала ей 200 гульденов.

Неисправимая старушенция и эти деньги потратила на своих животных. Она переехала в соседнюю деревушку Гнигл, поселилась в маленьком крестьянском домике, она голодала, меряла, ходила в лохмотьях, но ее собаки всегда получали свой насущный хлеб. Наконец постоянное недоедание совсем подорвало ее силы, и в 1845 году, 15 апреля, 60 лет от роду она скончалась. На деревенском кладбище в Гнигле по сей день сохранилась ее могила. Надпись на надгробии гласит:

«Здесь покоится Собачья графиня баронесса Вольфеберг Эмилия Виктория, урожд. Краус, на протяжении многих лет сопровождала Наполеона I во всех его походах и была ему верным другом до самого его поражения. Родилась в 1785 году в Крайнской Индрии. Пусть первым бросит камень на ее могилу тот, кто сам без греха».

Итак, урожденная Краус. Ее покойного мужа звали Винсент Браунер; и все же баронесса Вольфсберг? И сопровождала Наполеона во всех его походах? И не так уж невинно, как это явствует из последней фразы на надгробии.

Объяснение этому получаем, помимо других источников, из одной рукописи, хранящейся в государственном музее Зальцбурга. В ней наиболее подробно изложена история «собачьей графини». Автор рукописи — Антон фон Шаллхаммер, армейский капитан, известный исследователь исторических памятников (умер в 1880 году). Он пишет, что все факты получены им из различных документов, прочих бумаг, а также из устных рассказов. В его работе сильно дает себя знать изустная традиция, поскольку приходится буквально выуживать крохотные кусочки правды из обильного соуса, замешанного на легендах и вымыслах.

Итак, когда Наполеон занял Вену и жил в Шенбрунне, юная Эмилия Виктория как-то попалась ему на глаза. Сияющая красотою блондинка, а мы знаем, что Наполеон ради разнообразия особенно предпочитал блондинок. Мы знаем также, что ему было не до длительных любовных осад — он тут же бросался в атаку. Вот по этой привычке он и направил своего доверенного человека к девице, чтобы тот справил все необходимые для свидания формальности.

Но Эмилия Виктория… заупрямилась. Она согласна принадлежать императору, если он… возьмет ее в жены. Наполеону такой торг показался странным, тем более что в Париже у него уже была одна жена, но охваченный страстью он согласился на бигамию. Венчание проходило в величайшей тайне. Свидетелями были граф Монтолон и один камердинер, саму церемонию вел другой камердинер, на ливрею которого натянули поповскую рясу. Новоиспеченную молодицу с тех пор в узком кругу друзей так и звали: некоронованная императрица Франции.

Так из уст в уста передавала молва. Из дурных уст — дурацкая молва. Приходится только изумляться, как бравому писаке-капитану удалось разрушить достоверность прочих фактов этой безбожной глупостью. Потому что остальная часть истории не так уж неправдоподобна, хотя и сильно приправлена романтическими подробностями. Согласно им, Эмилия Виктория оставалась в окружении Наполеона, хотя и в мужском костюме, переодетая пажем. И следовала за императором во всех его победоносных и неудачных походах. Ей было позволено даже приехать за ним в Париж; здесь она получила небольшой особняк с соответствующим содержанием. Позднее, когда Наполеон взял в жены Марию Луизу, им пришлось расстаться. В качестве утешительного приза император положил на ее имя в английский банк 480 ООО гульденов и присвоил ей титул баронессы Вольфсберг.

Теперь давайте процедим соус легенды. Что в остатке? Очень возможно, право слово, что Эмилия Виктория в шенб-руннские денечки была возлюбленной Наполеона. Титул «возлюбленной», пожалуй, даже есть преувеличение, потому что попадавшихся ему на пути женщин Наполеон попросту использовал, а затем — за исключением графини Валевской — шел дальше путем своих сражений. Все же вполне возможно, что венская девушка занимала его долее нескольких дней, потому что была красива, источала венскую веселость и, что совсем немаловажно, говорила по-итальянски, собственно, на родном языке Наполеона. Меж ними не было языкового барьера, с нею можно было поговорить.

Остается неизвестным, из каких таких документов выцарапал капитан ее баронский титул. С другой стороны, верно, что у некоронованной императрицы была куча денег, даже если и не в английском банке. Она жила в достатке, ей хватило и на то, чтобы заказать модному тогда художнику Лампи свой портрет. Состояние ее спустил опекун, один придворный сановник, и она потихоньку впала в нищету.

Ее пажеская служба военного времени — конечно же, настоящая выдумка, предполагать о Наполеоне такую несерьезность невозможно. Парижский особняк тоже сказка; ни о чем подобном не знает ни один биограф Наполеона, а уж они сунули нос во все закоулки его биографии. Но все же девица могла быть подороже любви на час. На это указывает тот факт, что она просила аудиенции у Марии Лунзы, даже получила от нее деньги; а венский двор в самом деле назначил ей годовую ренту. Австрийские императоры всегда были экономны; они не швыряли сдуру по 400 гульденов всяким чудаковатым старухам-собачницам. Однако она могла оказаться полезной, подтвердить какую-то тесную связь, и от щедрот ей могли отстегнуть денежку.

Свет не совсем позабыл о графине-собачнице. В середине девятнадцатого века в общественной жизни Вены часто встречалось имя адвоката Евгения Мегерле Мюльфельда, депутата парламента. Он также был известен поразительным сходством с Наполеоном. О нем выяснилось только, что он родился в 1810 году в Вене, а его матушка кем-то там служила во дворце Шенбрунн, когда в нем жил Наполеон. Сей скудный факт, однако, совсем не удовлетворял жадных до сплетен венцев, и они старались разведать относительно Эмилии Виктории. Поговаривали, что она также в 1810-м родила императору сына, и вот он-то и стал позже Мегерле Мюльфельдом. (Такой вывод хромал только в одном; ведь графиня-собачница никогда не бывала в Париже, а мальчика родить можно только там, где находишься.)

Секрет сходства венского адвоката остался неразгаданным.

* * *

И вот второй двойник Наполеона!

Случаи такого сходства отнюдь нередки. История полнится ими.

Мы знаем об одном двойнике Франца Иосифа. Это был венский шляпник по имени Финстер. Он был так похож на старого императора, что когда ездил по делам в Линц, его путь проходил перед зданием командования корпусом, так караул приветствовал его kverauszt'ом. На крики приветствия выбежал командир караула Лебль и с ног до головы «вашевеличествовал» шляпника. Напрасно извинялся тот, что он вовсе не Франц Иосиф: хитрый генерал знал обычай августейших особ путешествовать инкогнито и не обращал на его протесты никакого внимания. Он доложил по форме, сколько человек в личном составе, так что добродушный шляпник, в конце концов, был вынужден продефилировать перед выстроенной для парада ротой.

Все это были невинные приключения. Однако случалось, появлялись и дерзкие рыцари удачи, использовавшие свое сход-ство для смелой политической игры ва-банк. К политике нельзя приспособить слова поэта о том, что ее опора и краеугольный камень — чистая нравственность. Она не смущается порой вести фальшивую игру. То политика использует авантюриста, то авантюрист пользуется политической ситуацией.

Из массы случаев я выбираю один.

В Византии престол наследовали таким образом: наследник убивал предшественника, занимал его трон и сидел на нем до тех самых пор, пока его не просили сойти с него ядом или с помощью наемного убийцы. Сына и наследника императора Мануила I Комнина, Алексея II Комнина, претендующий на трон регент Андроник велел задушить и бросить в воды Босфора. Через два года самого Андроника, естественно, спровадили на тот свет, а новым императором стал Исаак II Ангел[10]. В этой смуте родилась молва, что-де юный Алексей не погиб. Появился даже лже-Алексей, донельзя похожий на сына императора. В буквальном смысле донельзя, потому что, заговорив, он начинал заикаться ну точь-в-точь как настоящий Алексей. Турецкий султан ухватился за случай нанести удар по Византии. Он позволил претенденту на трон собрать войско. Тот собрал около 8 ООО человек и двинулся на Византию и возможно имел бы успех, если бы только в пути его не прирезал один поп, сторонник законного императора. И снова политика вложила нож в руку авантюриста[11].

Лже-Наполеоны не претендовали на трон Франции. Они удовлетворились бы и меньшим — славой происхождения и хорошим денежным прибытком.

Для последующих поколении не составили секрета любовные приключения Наполеона, более того, можно было предположить, что их гораздо больше, чем тех, о которых стало известно. Почему же столь продолжительные действия на любовном фронте не давали тайных плодов? Страшащиеся огласки матери, почему бы им ни бросать то тут, то там тайно рожденных детей? А эти брошенные, отвергнутые дети позднее ничем иным не могли подтвердить свое происхождение, как только лишь сходством со своим отцом-императором.

То тут, то там стали объявляться рожденные вне супружеского ложа наполеониды мужского и женского пола. Истории их, однако, неинтересны до невозможного, стоит вспомнить только об одной.

Жизненный путь этого человека начался так, что у него не было даже собственного имени. В 1830 году он попал в руки дрезденской полиции, потому что слонялся по городу бездельником. Никаких бумаг у него не было, о себе, о своем происхождении ничего рассказать он не мог. Относительно возраста можно было предположить, что родился он примерно в 1813 году. Впрочем, он казался добрым и скромным парнем, примерного поведения, а поскольку обладал еще и хорошим почерком, то определили его в полицию писарем. А чтобы хоть имя у него было, так после соответствующего обучения основам религии его крестили и дали имя Эрнст Людвиг Граф. С какой стати? Неизвестно.

Так он и марал бумагу в полицейской конторе, пока ему не исполнилось 18 лет. Но тут произошло следующее: в 1849 году, когда по всей Европе отгремели революции, в полицию, повсеместно вынюхивающую разные заговоры, поступило заявление о том, что-де в Дрездене готовится нечто подобное, а во главе заговорщиков стоит единородный сын Наполеона. Сообщение было ложное, но полиция кинулась по следу. Среди прочих ухватились и за Графа, впрочем, так же безрезультатно, как и в отношении других подозреваемых. Однако в то же время было подмечено, что Граф и в самом деле похож на Наполеона. Возможно, кто-то другой тоже заметил это и на этой почве сыграл злую шутку с полицией, разыграв историю с предполагаемым заговором.

Но Графу мысль эта запала в голову. Знакомые тоже поговаривали о сходстве, наконец, он и сам поверил, что он единородный сын императора Наполеона. За это говорил и тот факт, что император в 1812 году находился в Дрездене, но уже в следующем году его дела складывались не лучшим образом. Можно предположить, что знатная любовница, не питая особых надежд, ребенка отвергла.

Теперь Граф маниакально занялся тайной своего происхождения. Кое-как наскреб деньжат и отправился в Париж, чтобы просить аудиенции у президента, позднее императора Наполеона III. Конечно, напрасно стучался он в разные двери, повсюду ему отказывали. Вернувшись в Дрезден, он начал осаждать различные инстанции, даже самого саксонского короля, добиваясь помощи в своем деле.

Но какой помощи и против кого? Ему следовало бы сначала найти свою мамашу!

Так его внимание обратилось на графиню Шарлотту Кенигзегг, личность которой скрывал туман таинственности.

О графине Кенигзегг в свете было известно только, что она, несмотря на бытность свою немкою, принадлежала к числу самых восторженных поклонниц Наполеона. С 1809 по 1813 год часто встречалась с императором, находясь, как говорится, в дружеских отношениях с ним. Она вела переписку с Фуше и другими важными людьми из окружения императора. Каково было содержание этих доверительных отношений? Была ли она возлюбленной императора? Никаких доказательств тому нет. Остается только слабое подозрение, что ее могли использовать для шпионажа в пользу Наполеона. Наиболее вероятно, что обожание немецкой магнатки льстило великому французу, и он допустил ее в ближайшее окружение.

Ее фигуру, лицо описывали так: «Высока, стройна, осанка королевская. Обрамленное темными локонами лицо с правильными чертами излучало гордую холодность и вместе с тем выдавало страстную самоотверженность. Темно-голубые глаза то блистали светом высокомерного остроумия, то туманились какой-то глубокой удрученностью. Каждый ее жест был исполнен достоинства и полон очарования. Все ее существо было проникнуто какой-то особой двойственностью: она могла быть соблазнительно привлекательной, но и холодно отталкивающей».

Из этого романтического описания, однако, можно заключить, что она была существом привлекательным и интересным, из того исполненного противоречий сорта представительниц прекрасного пола, который особо годится для того, чтобы кружить голову обычным мужчинам. Но Наполеон не был обыкновенным мужчиной, и попыткам иных очаровательных прелестниц привлечь его внимание он очень скоро положил бы конец. С другой стороны, эта гордая женщина вряд ли удовлетворилась бы ролью одной из ряда уступчивых придворных дам.

После смерти Наполеона графиня Шарлотта закрылась в своем замке и продолжала молиться на своего идола. Каждая вещь, каждая безделушка напоминала ей о Наполеоне. Стены были увешаны портретами Наполеона, особую ценность представлял для нее миниатюрный портрет в драгоценной оправе, который ей подарил сам император. Она раздобыла и другие памятные сувениры: локон с головы боготворимого существа, щепа из пола его кабинета, старая сонетка от комнатного звонка и прикроватный коврик. Дни рождения и смерти императора, 15 августа и 5 мая, она всегда благоговейно отмечала.

Любопытное светское общество все же полагало, что в какой-то период своей молодости притягательность ее натуры взяла верх над холодностью, потому что, живя раздельно с мужем, она произвела на свет ребенка мужского пола. Тут я должен сказать, чуть забегая вперед, что Наполеон никоим образом не мог быть отцом этого ребенка, потому что он уже с 1815 года был узником острова Святой Елены, а там, как известно, его не проведывала ни одна женщина-европейка. Охотящийся за родительницей Граф подробностей этих не знал и тайну своего происхождения считал для себя разрешенной: его мать — не иначе, как графиня Шарлотта Кенигзегг.

Сотворенная воображением мать была уже слишком стара, а бегущий за мечтой Граф надеялся на то, что в оставшиеся ей дни ее более не будет связывать земное тщеславие и она в сердечном покаянии откроет тайну рождения сына, то есть его, Эрнста Людвига Графа, и, согласно традиции, вознаградит его.

Долгожданный момент настал. Графиня Шарлотта Кенигзегг в 1863 году 83 лет от роду скончалась. Граф немедленно явился в суд по делам о наследстве. Там ему сообщили, что завещание хотя и составлено, но вот о нем в завещании нет ни слова. А что касается наследства, у графини есть законный наследник-сын…

Последняя надежда бедолаги, одуревшего от несчастья, рассеялась, как дым. Какое-то время он еще продолжал вести лишенную всякого смысла жизнь, но 24 апреля 1866 года утопился в водах Эльбы.

Однако если эта голова гидры легенд пала, то на ее месте выросла новая.

Кто же был законный наследник-сын?

Карл Генрих Шенберг — так звали его, он носил девичью фамилию графини. Но жил всегда от нее вдали, в условиях, никак не указывающих на его знатное происхождение — в маленькой деревеньке, он был бондарем.

Графиня Шарлотта никогда не признавала его сыном. В той части завещания, которая посвящается ему, говорится:

«В 1816 году Фуше, посол Франции в Дрездене, дал убежище французским изгнанникам в своем доме. Среди них были некий мужчина и некая женщина, последняя была в тяжести от первого. Фуше знал меня еще по Франции и, доверяя мне, просил, чтобы я приняла участие в судьбе этой женщины и ребенка, которому предстояло появиться на свет. Я обещала и по мере приближения сроков перевела женщину в мой замок в Шмохтице. Здесь она 6 сентября 1816 года разродилась сыном, которого взял к себе доктор-акушер Бениш, крестил его именем Карл Генрих и до года держал его при себе. Затем я отослала мальчика в Дюррхеннерсдорф и поручила его воспитание леснику Лодеманну. Ему я передавала получаемое от Фуше время от времени денежное пособие. После смерти Фуше пособие прекратилось, и я была вынуждена принять на себя обучение мальчика ремеслу. Поскольку д-р Бениш, единственный свидетель, который мог бы подтвердить правдивость моих слов, тоже скончался, с тех пор достигший совершеннолетия молодой человек воспользовался случаем и на том основании, что я заботилась о его воспитании, выступил против меня в дрезденском суде. Он выиграл дело. (Иными словами, суд признал право парня на обязательную часть состояния графини после ее смерти. — Авт.) Я повторяю и торжественно заявляю, что его утверждения не более чем ложь».

Конечно же, история эта авантюрна. Известны признания, достоверность которых может быть подтверждена свидетелями, да только они поумирали. С другой стороны, едва ли можно предположить о благородной душе этой состоятельной женщины, что она была способна так бессердечно оттолкнуть своего родного сына, даже если ей приходилось таиться от скан-Дала перед родственниками и всем белым светом. Она могла бы выбрать для него другую профессию, чем обдирать руки бондарным делом, которое, кстати, словно обручем стянуло жизнь парня, так что он уже просто не мог вырваться из него. Она могла также отправить его с туго набитой сумой в Новый Свет — пусть там строит новую жизнь.

Тут отец парня мог бы сыграть ему на руку.

Венкер-Вильдберг, не указывая источник, весьма скупо сообщает, что в 1815 году в замке графини квартировал штаб французского генерала Удино, среди офицеров находился там и Анри Летелье. Он-то и был отцом родившегося в 1816 году мальчика. Большего, впрочем, весьма добросовестный в поисках фактов и данных писатель не сообщает.

Итак, если бы мы захотели написать аннотацию к роману жизни графини Шарлотты Кенигзегг, то она выглядела бы так: эта интересная женщина либо унесла в могилу две тайны, либо ни одной. Две тайны: отношения с Наполеоном и загадка происхождения ребенка. Однако на самом деле, без всякой романтики, она скорее была просто в доверительной дружбе с императором, а ребенок — обычное следствие военного постоя.

* * *

Не могу более продолжать истории лже-Наполеонов, потому что нет им ни конца, ни краю. Жаждущие кровного родства с Бонапартом набросились на единственного законного сына Наполеона, герцога Рейхштадтского. Один из них оговорил очаровательную танцовщицу Фанни Эльсслер: якобы она наезжала в Шенбрунн к молодому герцогу, ну а следствием этих визитов стал он сам. Другой решился на еще более дикое утверждение, что, видите ли, герцог в одном из имений возле города Дебрецена заключил тайный брак с одной венгерской графиней, а он сам стал законным плодом этого брака. И говорить не стоит, что Фанни Эльсслер никогда не была тайной визитершей Шенбрунна, а герцог никогда не бывал в окрестностях Дебрецена.

Доводилось мне читать и о более смелых комбинациях. Одному итальянскому писателю по имени Маркетти Ферран-те бросилось в глаза, насколько портретное изображение герцога Рейхштадтского схоже с юношеским портретом императора Франца Иосифа. Сходства самого по себе отнюдь не достаточно для дерзких умозаключений, хотя бы потому, что герцог по материнской линии тоже унаследовал отличительную черту — отвислую губу Габсбургов. Но писатель повел следствие далее и установил, что у умершего в молодом возрасте герцога нежнейшей и вернейшей подругой и нянькой была супруга Великого герцога София — мать Франца Иосифа. Ее брак с Великим герцогом Францем Карлом долгие годы оставался бездетным, однако если посчитать месяцы, проведенные в обществе герцога Рейхштадтского, получим дату рождения Франца Иосифа…

Франц Иосиф I как внук Наполеона!

Каспар Хаузер — загадка века

Когда Каспар Хаузер прибыл в Нюрнберг, это был неуклюжий деревенский парнишка с туповатым взглядом. Поначалу он и разговаривать-то членораздельно не умел. И вот этот недоумок вскоре привел в волнение всю Европу; один всемирно известный ученый-правовед тратил на него свое время, а один знатный англичанин свои деньги, чтобы разгадать загадку его происхождения. Его так и звали: дитя Европы. На его могиле в Ансбахе потом написали: «Здесь покоится неизвестно где появившийся на свет и таинственно умерший Хаузер Каспар, загадка века. 1833».

Противники тайны Хаузера единогласно заявляли: то, что было загадкой в 1833 году, теперь уже загадки не составляет. Парень оказался заурядным мошенником, стало быть его история совсем не интересна.

Да, если так, — говорю я, — то тем более интересна, хотя бы потому, каким образом совершенно неграмотный подросток мог водить за нос просвещенное европейское общество.

Впрочем, вопрос не так уж и прост. Его нельзя обойти, просто пожимая плечами, нельзя и убить кувалдой отрицания.

Рудольф Штратц в книге, вышедшей в 1925 году, «Каспар Хаузер, кто он был и кем, возможно, мог быть» дает конспективное изложение истории Каспара Хаузера, составленное по самым разнообразным биографическим справочникам, протоколам дискуссий, собраниям документов, опубликованным в журналах пространным исследованиям, а также беллетристическим произведениям, которые с 1828 года выходили на немецком, французском, английском, датском, польском, голландском и шведском языках и посвящались загадке Хаузера. Ведь образ Каспара Хаузера часто появлялся в беллетристике. О нем писали романы, стихи, пьесы. В Париже он выступал главным героем сразу двух пьес. Согласно конспекту Штратца количество публикаций по годам распределяется так:

К этому можно добавить биографии, публиковавшиеся в различных энциклопедических словарях, а также статьи, которые наводнили мировую печать в связи со столетием со дня смерти Каспара Хаузера в 1933 году.

Итак.

26 мая 1828 года в Нюрнберге появился оборванный парнишка лет 16, который и ходить-то едва-едва мог, и стал показывать письмо, адресованное тамошнему командованию полка легкой кавалерии. Анонимный автор письма сообщал, что он до сих пор воспитывал парня, но больше делать этого не в силах, потому что у него самого довольно собственных детей. И он просит командира взять мальчишку в солдаты. К сему прилагалось другое письмо, в котором о том же самом просила предполагаемая мать парня, потому что его отец тоже служил в этом полку.

Оба письма были явной мистификацией, цель которой могла состоять в том, чтобы направить возможное следствие в ложном направлении. Кто их сочинил — так никогда и не выяснилось.

Командир отправил малого в полицию. Там его допросили, вернее, попробовали допросить, только не смогли добиться от него ничего вразумительного. Кроме того, он оказался совершенно неграмотным, только и мог, что нацарапать свое имя — Каспар Хаузер.

Полицейский врач установил следующее: очень похоже на то, что парень вырос где-то в лесу, вдали от людей, словно человек-зверь. Лохмотья его осмотрели более двадцати портных, но они только и могли установить, что каждая вещь случайна и пошита из такой ткани, из которой шьются ливреи лакеев.

Нюрнбергский магистрат отдал мальчишку на содержание тамошнему учителю Даумеру. Обучался он скоро, через пару месяцев ему вбили в голову грамоту, да и язык у него развязался. И тогда он рассказал историю своей жизни, приблизительно так.

С тех пор как он себя помнит, его держали в темной камере. Ни один лучик света не проникал туда, потому что окна были плотно закрыты ставнями. Есть-пить получал только черный хлеб да воду. До прихода в Нюрнберг человек, присматривавший за ним, вывел его наружу, научил ходить, потом отвел к границе города, приколол к одежде письма и оставил одного. Он не мог рассказать, где его содержали, не мог указать путь, по которому они сюда шли, потому что его страж привел его ночью. Всю эту приключенческую историю он мог подтвердить только тем, что глаза его не выносили света, а есть ему не хотелось ничего, кроме черного хлеба, потому что его к нему приучили.

Полиция проверила деревни ближней и дальней округи, но ничего проливающего свет на эту загадку не обнаружила. Тюремщику мальчика удалось скрывать существование пленника, а уж если он проявил столько забот, стало быть, речь шла о какой-то важной тайне.

Таково было общее мнение о случае с Каспаром Хаузером. И не только в Нюрнберге, но и далеко за пределами Баварии, потому что весть об этой истории разлетелась по всей Европе. Сенсация получила подкрепление, когда стали известны новые подробности о нюрнбергском подкидыше.

В один прекрасный день его нашли в подвале дома застывшим в луже крови. Кровь текла из ножевой раны на левой стороне лба.

Мальчик показал, что на него напал мужчина в черной маске, ударил ножом и убежал.

Пришлось поверить, потому что рана была в таком месте, с левой стороны лба, что парень не мог нанести ее своей рукой. И потом, что за причина была у него нанести себе опасную рану? Пришлось подозревать кого-то другого. Первое предположение, что прежние стражи парня хотели от него избавиться, не оправдывалось, потому что из этого выходило слишком много шума. Было опасение, что испугавшиеся своей тайны продолжали искать его, пока наконец не вышли на верный след. Значит, малого хотели окончательно убрать. И только случайность решила исход покушения.

После этого и пошла гонка за раскрытием тайны. Баварский король Людвиг назначил награду в 500 гульденов тому, кто наведет на след. Английский аристократ граф Стенхоун лично прибыл в Нюрнберг, чтобы начать поиски и поддержать их деньгами. Но с чего начать? Среди многих догадок можно было выбирать.

Была и такая мысль, что разгадку тайны надо искать в связи с именем Наполеона. Такое предположение, зная любовные эскапады императора, было не так уж и невероятно, однако что касается возможной матери, тут не было даже и следа. Значит, приходилось отбросить эту мысль.

Лорд Стенхоуп и его местные помощники пошли в другом направлении. Возникло подозрение, что мальчик происходит из венгерской семьи очень высокого ранга, но был отвергнут и скрываем по какой-то очень важной причине.

И в самом деле, один гвардейский офицер по фамилии Пирх посетил знаменитого приемыша. Стал с ним экспериментировать, произнося некоторые венгерские слова. Этот офицер бывал в Венгрпн, и кое-что из нашего языка прилипло к нему. «Один, два, три», — считал он, при этом парень задумался и потом сказал, что такие слова он будто бы слышал во сне. «Сто» означает «много», заявил он. В венгерском лексиконе офицера, естественно, были и бранные слова, и когда в порядке эксперимента дошла очередь и до них, парнишка от страха вздрогнул, объяснив это тем, что так ругался на него тюремщик, угрожая побоями.

Посетил парня и Сафир, венский юморист. Ему тоже было интересно, как он реагирует на венгерские слова. Но ничего у него не вышло, потому что мальчишка давал очень неуверенные ответы, и только смысл нескольких слов был ему приблизительно понятен. Напротив, при упоминании города Братислава мальчик вздрогнул, сказав, что это слово он слышал много раз. Оно означает название какой-то местности, он припоминает, как при нем говорили, что его отец был там или туда поехал. Дальнейшие опыты пришлось прекратить, потому что подросток разрыдался.

Лорд Стенхоуп даже эту малость посчитал важной и отправил мальчишку в сопровождении двух доверенных лиц в Венгрию — а вдруг там можно приблизиться к разгадке тайны. И они добрались до Братиславы (до конца Второй мировой войны часть Словакии входила в состав королевской Венгрии), только им пришлось повернуть назад, потому что разразилась эпидемия холеры. В самой Братиславе не обнаружилось никаких следов. У мальчика вид города не вызвал никаких эмоций — ни удивления, ни воспоминаний.

Но не угодно ли видеть, — говорили отрицающие тайну, — у мальчишки-мошенника никаких венгерский воспоминаний. Едва приметив, куда клонят все эти эксперименты, он оставил господ-чужеземцев радоваться их радости, еще более подыгрывая им в их же навязчивой идее.

Подозревающие тайну на этот единственный, но весьма существенный довод выстрелили целым градом вопросов.

Зачем понадобилось скрывать целых 16 лет Каспара Хаузера от белого света? Как бы он ни был глуп, все-таки можно было его занять хотя бы земледельческим трудом. А его совершенно точно скрывали, потому что слухи о полицейском следствии и об обещанной награде распространились по всей Баварии, и, несмотря на это, никто ничего о парне не знал.

На каком таком основании адресовали те два апокрифических письма командиру кавалеристов? Он, уравновешенный, семейный человек, никакого касательства к делу не имел.

Что побудило лорда Стенхоупа пожертвовать столько времени и денег на поиски разгадки тайны Хаузера? Нельзя же, в самом деле, попросту отметать вопрос тем, что тут все дело в капризе английского барина.

А что искали в Нюрнберге прусский гвардейский офицер или венский юморист? В ту пору путешествие было долгим, утомительным да и накладным. В Нюрнберге невозможно было добраться за одну ночь в спальном вагоне. И почему расспросы велись по-венгерски? Могли бы расспрашивать и на полудюжине других языков.

То были вопросы, на которые удовлетворительного ответа не было.

Сейчас перехожу к роли лорда Стенхоупа, но прежде замечу, что нюрнбергский магистрат весьма щедро позаботился о воспитании своего приемыша. Помимо школьных предметов его обучали музыке, ему даже приобрели лошадь, так что юный господин гордо разъезжал по улицам Нюрнберга. Деревенский мальчишка преобразился в молодого барина, потому что его еще обучали и хорошим манерам, и скоро этот юноша стал вхож в дома знатных невест.

Сам лорд Стенхоуп не принадлежал к числу тех английских богачей, кто ради собственного whim, то есть собственного каприза, с легкостью выбрасывают на ветер целые состояния. Несмотря на это, ради Каспара Хаузера он глубоко залезал в свой карман. Официально приняв на себя опекунство над молодым человеком, он сразу же положил на его имя в опекунском совете дарственную на 500 гульденов. Дорого обходилось его обучение и особенно дорого, в пару тысченок гульденов, его поездка по венгерским местам. У молодого человека было двое сопровождающих: барон Тухер, один из воспитателей, и лейтенант жандармерии Гикель. Они путешествовали в собственном экипаже, в гостиницах им отводили Две отдельные комнаты, жили они в свое удовольствие. Гикель даже записал, что молодой барин, Каспар, на завтрак испили три чашки шоколаду.

Семейство лорда нашло такие траты изрядными и просило австрийского посла в Лондоне как-нибудь вмешаться. Посол направил советнику двора Клюберу, одному из инспекторов Хаузера, следующее письмо:

«Я являюсь старым другом семьи Стенхоуп и считал бы важным, чтобы великодушием благородного лорда не злоупотребляли. Таким образом, я полагал бы целесообразным, при Вашем содействии, в отношении молодого Хаузера прекратить дорогостоящее частное обучение и отдать его в публичную школу. Если и Вы имеете такое же мнение, то прошу Вас в интересах почтенного семейства Стенхоуп оказать любезность и написать в таком смысле лорду».

А пока лорд все же продолжал траты. Неизвестно по какой причине, но он переселил парня в Ансбах и по-прежнему, так сказать, с отцовской любовью обращался с ним. Примером тому строки его письма:

«1831. Апрель 19. Как мне недостает тебя, мой дорогой опекаемый сын, в каждый час каждого дня. Если вижу что-то новое, прекрасное и интересное, мне хотелось бы, чтобы и ты присутствовал. Чему бы я ни радовался, мне грустно от того, что ты не можешь принять участие в этом. Пошли Господне Провидение сделать твое счастие основательным и далее быть средством достижения нашей цели и осуществления наших надежд. Я питаю уверенность в надежде, что и далее смогу наслаждаться твоей любовью и дружбой, которые так услаждают мою жизнь, и я никогда не прекращаю им служить. Твое счастие только усилит и мое. Твой портрет висит у меня в гостиной, другой в спальне, прямо супротив моей кровати, так что, проснувшись, мой первый взор падает на тебя. Я с нетерпением жду, когда смогу лично приветствовать тебя и обнять. Твой верно и сердцем любящий тебя лорд Стенхоуп».

В Ансбахе жил тогда государственный советник Ансельм фон Фейербах[12], всемирно известный правовед по уголовным делам, в ту пору председатель городского кассационного суда. Фейербах уже много лет назад обратил внимание, что в баденском правящем доме происходят необычные события.

Великий герцог Карл Фридрих после смерти своей первой супруги женился во второй раз. В жены он взял графиню Хохберг, придворную даму. От этого второго, морганатического брака тоже родился мальчик, но у него не было ни малейшей надежды занять трон, потому что все права престолонаследо-вания принадлежали родившимся от первого — равного — брака: сыновьям либо внукам. Однако в силу неожиданного поворота судьбы в течение полутора десятилетий все трое имеющих права на трон мальчиков умерли, и вот смогла осуществиться мечта бывшей придворной дамы — ее сын стал Великим герцогом, правителем Бадена.

Такой первоклассный и известный ученый-правовед, как Фейербах, не мог согласиться с ролью освещать своим блестящим интеллектом знатока-правоведа сумерки придворных сплетен. Имея целый ряд серьезных фактов и данных, он проанализировал их и пришел к окончательному выводу: новорожденный наследник престола не умер, его… подменили. На его место подложили безнадежно больного младенца, который в один прекрасный день-таки умер, его похоронили как последнего члена правящей династии, имеющего все права на трон. Так вот, убранный с дороги королевич, то есть настоящий престолонаследник, не кто иной, как… Каспар Хаузер.

К сожалению, романтическими историями таких подмененных детей полнятся хроники других владетельных династий, нам приходится их проглатывать в произведениях художественной литературы, даже приправленными оперными ариями.

Однако же Фейербах отнюдь не был охотником до криво-толков. Одно из его главных произведений — сборник уголовных дел, составленный по оригинальным судебным слушаниям, свидетельствует об остроте его ума как правоведа.

Итак, у него были достаточно веские причины, чтобы собрать факты и выработать собственное мнение в одной памятной записке и послать ее вдовствующей королеве Баварии Каролине, которая, согласно такому раскладу, приходится родной и законной теткой Хаузеру Каспару.

Однако о судьбе этой памятной записки нам ничего неизвестно. Копию этой записки нашел один из сыновей Фейербаха среди отцовских бумаг и через двадцать лет опубликовал ее. Можно только догадываться, почему он так припоздал с публикацией. Ведь сам Фейербах вскоре после отсылки этой записки 29 мая 1833 года скоропостижно скончался. В добром здравии отправился в какую-то поездку и по дороге скончался. Много разного говорили о неожиданной кончине большого ученого, среди прочего упоминалось и слово «яд». Как бы там ни было, но сын знал какой-то секрет и, по-видимому, полагал, что его не следовало предавать огласке…

В череде вопросов следующим был бы такой: что же лорд Стенхоуп, который лично познакомился в Ансбахе с председателем Фейербахом и наверняка получил от него информацию, какие шаги предпринял он в интересах столь им любимого опекаемого сына?

Никаких.

Все, что нам известно, так это то, что он провел несколько дней при дворе баденского герцога.

И с тех пор до самой смерти парня не возвращался в Ансбах, сообщаясь с ним лишь по переписке.

Смерть парня!

В случае с Каспаром Хаузером секреты и тайны накладываются друг на друга в таком количестве, что поневоле ждешь, когда встретится следующий. Так оно и выходит.

16 декабря 1833 года в половине третьего часа пополудни молодой человек вышел из дому, чтобы навестить одно знакомое семейство, собираясь помочь их дочери-барышне в какой-то поделке из бумаги.

Но пошел он вовсе не туда.

Через полчаса он бегом возвратился домой с глубокой ножевой раной на левой стороне груди. Он сказал, будто ему передали, что в городском парке его ждет какой-то незнакомец, у которого есть для него важное сообщение относительно тайны его происхождения. Он отправился на место свидания, но буквально после нескольких слов незнакомец ударил его кинжалом и убежал. А перед этим он сунул ему в руку кошелек с запиской. Молодой человек позвал своего воспитателя, чтобы пойти в городской парк и показать место покушения. И они пошли, но дошли только до ворот парка, здесь Каспар, потеряв силы, зашатался. Пришлось проводить его домой, где он упал на кровать и через 3 дня страданий, 18 декабря, скончался.

В этом покушении сомневающиеся ищут ключ к разгадке тайны.

У парня, — говорят они, — в последнее время проявилась его настоящая суть. Он стал непрерывно врать, а если его ловили на этом, запутывался в противоречиях. Лорд Стенхоуп признал, что обманулся в нем, у него пропала всякая охота ко всей этой истории, и он хотел было уже лишить его своих забот. А тот, видать, уже привык к хорошей жизни, к светскому обращению, рассчитывая, что в один прекрасный день его опекун выполнит свое обещание и увезет его с собой в Англию, как и подобает лордам. То есть ему надо было что-то предпринять, чтобы укрепить пошатнувшееся было доверие лорда. Он решился и совершил лжепокушение. Он хотел только нанести себе легкое ранение, как в первом случае, но как-то рука скользнула, и нож (или кинжал?) вошел в грудь глубже, чем ему хотелось. Как в первом случае?

Да, тогда в Нюрнберге Хаузер разыграл комедию покушения. Он сам нанес себе рану на лбу, потом солгал, что на него напал незнакомец в черной маске.

Чтобы возразить такому ходу мыслей, надо познакомиться с материалами официального следствия, проведенного в Ансбахе.

О записке, найденной в кошельке, было установлено, что она написана зеркально. В ней говорилось:

«Хаузер может точно рассказать, кто я и как выгляжу. Чтобы не затруднять его, я сам скажу, откуда я пришел. С баварской границы… с берегов реки… даже назову свое имя: М. Л. Ое.»

Эта странная записка поставила в тупик и сторонников Хаузера и его противников. Если ее написал покушавшийся, то возможно он рассчитывал на то, что, пока Хаузер отвлечется на нее, он сможет вернее направить свой удар. Если же это была подделка самого Хаузера, то просто непонятно, что за этим стоит… И зачем написал ее зеркально? Кого он хотел запутать ее туманным содержанием?

Барон Тухер, воспитатель Хаузера, на допросе показал, что он никогда не видел такого кошелька среди вещей воспитанника, да и не замечал, чтобы он тренировался в зеркальном письме. Он не может также утверждать, что мальчик был левшой, потому что он с самого начала ни одной рукой не мог как следует управлять, а позже действовал правой, как и большинство других людей.

Записку приложили к другим бумагам дела.

Но сделаем шажок дальше. По сообщению врача, производившего вскрытие, рана была глубиной четыре дюйма (десять сантиметров), нож задел сердце, диафрагму, печень и желудок, можно сказать, она была четырежды смертельной. Два других врача тоже высказали свое мнение. Один из них заявил, что рана могла быть с равной вероятностью нанесена рукой другого, как и рукой самого молодого человека; а по мнению второго врача, удар определенно нанесен опытной рукой другого человека.

Затем состоялись похороны, собравшие тысячные толпы. Глава нюрнбергского магистрата Биндер опубликовал следующее траурное сообщение:

«Каспара Хаузера, моего дорогого подопечного, нет более. Там, в вышине, где цветет весна вечности, Господь справедливый воздаст ему за убитые радости его юной жизни. Мир праху его!»

Полицейское расследование не дало результатов, да их и не могло быть. Следственная комиссия только на другой день выехала на место преступления, к тому времени ливший всю ночь проливной дождь смыл все следы. Полицейский доклад был внимательно прочитан баварским королем Людвигом, который оставил на полях следующее замечание:

«Первые следственные действия совершены слишком поздно. Следственной комиссии надлежало в первые же минуты выехать на место преступления и произвести его осмотр. Даже следовало немедленно обратиться в суд за разрешением закрыть парк и поставить караул. 1834 года, январь 26».

Судебный следователь повел дело с куда большей основательностью. Он допросил целую армию свидетелей, и каждый из них сообщал такие подробности, которые любым образом можно было привести во взаимосвязь с покушением. Так, например, он допросил Гикеля, старшего лейтенанта жандармерии, который сопровождал Каспара Хаузера в поездке в Венгрию, относительно поведения самого юноши. Вот эта часть допроса:

«Судебный следователь: Прошу вас высказаться по поводу того, можете ли вы, учитывая вашу довольно тесную связь с Хаузером, сообщить такие моменты, которые могли повлиять на ход настоящего расследования?

Свидетель: Вследствие моего интереса к делу Хаузера Каспара, я как лицо частное желал бы раскрыть все то, что могло бы пролить свет на его загадочную личность. Эти мои разыскания я продолжал вплоть до сего времени.

Судебный следователь: Вне сомнения, вам известно, что в прессе тоже обсуждались вопросы по поводу того, чья же рука совершила покушение на Хаузера? Возможно вы, при вашем с ним тесном знакомстве, могли бы осветить некоторые подробности характера Хаузера, могущие обосновать такой взгляд.

Свидетель: Всем, кто его знал, известно, что Каспар Хаузер был чрезвычайно избалованным своими опекунами ребенком. У него были недостатки, свойственные таким людям: он по-детски привирал, а если делал что-ни-будь не то, старался присочинить что-нибудь в свое оправдание. Он был эдакий тщеславный выскочка, все искал общества знатных кругов».

Я буквально привожу витиеватые выражения судебного следствия, чтобы продемонстрировать основательность, с которой следователь взялся за это дело, ставшее на какое-то время европейской сенсацией.

Самым важным оставался вопрос, видел ли кто покушавшегося и какой он был внешности. Самого Каспара Хаузера на смертном одре допрашивали трижды.

Он обрисовал преступника как человека высокого роста лет 50–55, лицо румяное, волосы каштановые, усы и бакенбарды черные. Одет был в темный плащ с воротником, на голове круглая черная шляпа.

Некоторые свидетели не видели в период совершения преступления никаких незнакомцев, но были и такие, кто видел.

Ляйх, рабочий склада, с расстояния 30 шагов наблюдал двух мужчин, направлявшихся к городскому парку. В одном из них он признал Каспара Хаузера.

«Видать, хорошо им, если в такую слякоть отправляются на прогулку», — еще подумал он про себя и именно поэтому с любопытством посмотрел им вслед. Он видел, как незнакомец пропустил Хаузера вперед и они вошли в парк. Незнакомец был почти шести футов (1,80 метра) росту, на вид лет сорока. На голове у него была хорошая черная круглая шляпа, одет он был в плащ с широким воротником, воротник он высоко поднял и спрятал в нем лицо. Свидетель заметил, что еще с утра он видел на рынке такого незнакомца, и только потом до него дошло, что это тот же самый, которого он увидел и после полудня. Свидетель дал свои показания под присягой.

Слесарь Хельцель около 1:23-3:43 пополудни окрест городского парка встречал высокого незнакомца, на нем был длинный синий плащ. Лица его он не видел, потому что оно было скрыто воротником.

Пауш, помощник лесника, около 3 часов пополудни видел одного незнакомца, повернувшего на дорогу, ведущую в городской парк. Это был мужчина высокого роста, лет сорока, а поскольку он поспешно закрыл лицо, свидетель постарался его повнимательнее разглядеть. На нем было длинное темносинее пальто с воротником, а на голове круглая черная шляпа. Насколько можно было судить, лицо у него было смуглое, усы тоже темные или черные. По мнению свидетеля, покушения тогда еще не случилось, потому что улицы были безлюдны, никакого следа взволнованной суеты.

Доннеру, директору садового хозяйства, в парке повстречался один незнакомец, но как только он взглянул на него, тот отвернулся и пошел обратно. На нем были темно-синее пальто и круглая черная шляпа.

Этого самого чужака в темно-синем пальто и круглой черной шляпе, с темными усами и бакенбардами в тот же день с утра видели полицейский Эрб и учитель Зайц. Все свидетели в один голос добавляли, что ни до, ни после они этого незнакомца не встречали.

Сторонники Хаузера победно указывали на незнакомца в синем пальто — вот кто убийца, юноша говорил правду. Их противники отмахивались — а что это доказывает? Что какой-то незнакомец побывал в городе Ансбахе? Город не огорожен стеной — кто хочет, тот и ходит. Возражение: да, это так, но Ансбах маленький провинциальный город, все друг друга знают, и какой-то незнакомец, который расхаживает по городу, опять исчезает, при том, что никто не знает, зачем он здесь, обязательно должен был привлечь внимание.

Конечно, фактами можно манипулировать по желанию, и уж если сто лет назад не прояснилась картина случившегося, то теперь на это нет никакой надежды.

Читателя может интересовать, как оплакивал лорд Стенхоуп своего опекаемого сына?

Хотя в момент смерти своего протеже лорд находился в Германии, он не поспешил в Ансбах, чтобы посетить могилу покойного. Вместо этого он поехал в Нюрнберг и стал искать свидетелей. Свидетелей? Для того чтобы еще раз подтвердить факты, говорящие в пользу опекаемого? Нет.

Лорд Стенхоуп разыскивал свидетелей прибытия Каспара Хаузера в Нюрнберг, и расспрашивал их о том, что подозрительного они находили тогда в его поведении, из чего можно было заключить, что Каспар Хаузер был обманщиком. Он не удовлетворился простыми людьми, а навестил и профессора Даумера, первого воспитателя мальчика, чтобы и у него что-то вызнать.

Об этом визите профессор вспоминал так:

«Лорд Стенхоуп в своей вызывающей удивление деятельности, направленной на оскорбление памяти убитого мальчика, среди прочих визитов посетил и мою скромную особу и, к моему великому удивлению, хотел принудить меня свидетельствовать против Хаузера. Он просто не обращал внимания на то, что я и моя матушка сообщали в пользу Хаузера, а ведь, казалось бы, интерес лорда был именно в том, чтобы его ныне покойного опекаемого сына не заклеймили как злого и недостойного, иными словами, что сам лорд не был жертвой постыдного обмана. Когда моя матушка заметила, что у него на уме, она с глубоким возмущением просила его не громоздить оскорбления II не позорить прах несчастного, кому когда-то он был воистину отеческим опекуном и о ком она сама абсолютно точно знает, что он не был ни обманщиком, ни подлецом. “Ему уже это не повредит”, — отвечал лорд и, покраснев, вдруг прервал свой визит и сбежал вниз по лестнице. Более мы его не видели».

Лорд провел в Баварии еще целых три месяца, собирая факты против Хаузера, и передал их для использования одному настроенному против него литератору. Он упомянул в связи со всей этой историей и имя Фейербаха, по поводу чего его сын, знаменитый философ Людвиг Фейербах, в одном из своих писем заявлял: «Лорд Стенхоуп — несчастный человек, который не оставляет попыток очернить память Хаузера, при том не стесняется злоупотребить именем моего отца».

Вообще именно таково было восприятие доброхотами лорда Стенхоупа. Однако такой резкой перемене в нем объяснения не находили. Ведь если бы он в самом деле разочаровался в парнишке и почувствовал себя обманувшимся, он просто мог бы бросить все и уехать домой в Англию, чтобы выбить из головы даже воспоминание об этой истории. Для чего же он еще несколько месяцев слонялся по Баварии, и зачем ему было тратить время, постоянно тревожа все еще больные раны? Должна же была быть серьезная причина, чтобы еще какое-то время продолжать терпеть то отвращение, которое во время его агитационного турне ему не раз давали почувствовать.

Что это была за серьезная причина? Уже и в те времена, то есть во время разведывательного похода лорда Стенхоупа, люди, возможно, что-то знали или подозревали по крайней мере, только не смели открыто выступить. Мы читаем туманные намеки про яд и наемных убийц. Обыватели устали от сенсаций со смертельным концом.

Более поздние «хаузерианцы» не были столь сдержанны. Они сопоставили факты, приняв во внимание визит Стенхоупа в Баден, и осмелились произнести громко: лорда Стенхоупа подкупил баденский великокняжеский двор!

Я тоже вынужден склоняться к чему-то в этом роде. Правдива ли история с подменой ребенка или нет, уж слишком много о ней говорили, но нн одной династии совсем не интересно, чтобы ходили подозрительные слухи о ее законности. Надо было заступить дорогу распространению слухов и сплетен, а наиболее подходящей фигурой для этого был как раз Стенхоуп, который в свое время немало сделал для того, чтобы питать эти слухи. Если же он сам первым заберет свои слова назад, то, заслышав о его покаянии, общественное мнение тоже сделает поворот. А лорд, по всему видать, был ловким дельцом: таким образом ему удалось не только вернуть, так сказать, колун от утерянного топорища, так ему еще и лезвие позолотили.

Самый последний вопрос: какую же правду можно извлечь из-под нагромождения загадок?

Если бы не Фейербах, который только хотел слегка ослабить путы тайны, я бы и сам считал, что доверчивые люди хотели раздуть молву до размеров истины. А так и я вынужден остановиться где-то на полпути и сказать: во всем этом могло что-то быть. Так же отношусь я и к истории с покушением. Факты подтверждают его, но другие факты говорят против. Я бы, со своей стороны, из контрдоводов исключил те, которые предполагают изначальную лживость натуры Каспара Хаузера. Враки подростка, переживающего переломный возраст, нельзя принимать как решающий аргумент. В особенности потому, как мы знаем, что и взрослые тоже не брезгуют подобным, причем в такой мере, что если бы ложь была жидкой, она затопила бы целые города и страны.

Допустим, однако, что в вопросе о великокняжеском происхождении й покушении противная сторона права. Но и в этом случае остается загадка: кто же он, Каспар Хаузер?

Ведь нельзя же предполагать, что какой-то убогий деревенский парнишка заявился в Нюрнберг с твердой решимостью совершить самое крупное мошенничество века. Маловероятно также и то, что он был способен на протяжении ряда лет так ловко морочить людям головы.

Итак, тайну его происхождения разгадать не удалось, поэтому остается отдать справедливость надписи, которую выбили на обелиске, установленном в городском парке в Ансбахе на месте покушения:

«Hic occultus occulto occisus est». («Здесь тайно убит тайный».)

Зага Крист — черный Дон-Жуан

В 1634 году во время правления Людовика XIII и кардинала Ришелье в Париж приехал один знатный, известный и интересный чужестранец. Знатен он был, потому что происходил из абиссинского королевского дома, известен — потому что он оставил коптскую религию своего семейства и перешел в римско-католическую, чему до тех пор в Абиссинии не было примера, и, наконец, интересен — потому что кожа его была темна и блестяща, как обкуренная пеньковая трубка.

Юный отпрыск королевского рода прибыл один, безо всякого сопровождения. Ведь в Абиссинии разгорелась братоубийственная борьба за трон. Победитель взошел на трон, повелел убить своего старшего брата, а ради пущей безопасности и его семейство. Одному только Заге Кристу удалось бежать. В конце путешествия, полного приключений, через пустыни, обобранный грабителями-бедуинами, с оставшейся горсткой своих сторонников добрался он до Иерусалима. Здесь он познакомился со всеми ортодоксальными богослужениями, пресытился ими и перешел в римско-католическую веру. Из-за этого его товарищи разобиделись и сбежали от него, и он остался один. С помощью монахов-францисканцев Зага Крист добрался до Рима, где сам папа удостоил его аудиенции и похвалил. Два года провел он в Риме, живя за счет папской курии, выучился по-итальянски и по-французски, пока герцог де Креки, французский посланник в Риме, не взял его с собой в Париж.

Ришелье милостиво принял бездомного негуса. Как знать, может когда-нибудь удастся воспользоваться таким припрятанным претендентом на абиссинский трон в интересах восточной политики Франции.

Он помог ему деньгами, однако его протеже недолго нуждался в такой помощи: довольно скоро у него нашлись покровители более ретивые, нежели сам кардинал — знатные дамы Парижа.

Случилось так, что несколько пресыщенных дам возжелали экзотического блюда и своими улыбками сумели пленить чернокожего молодца. Секрета из этого не делали, и вскоре поползли слухи, что атлетического сложения юнец свои свидания наполняет истинно южной страстью. По рассказу Таллемана де Рео[13] он был похож на богатыря Амадиса, победоносного героя рыцарских романов, который был могучим витязем такой великой силы, что во время битв вместо копья обрушивался на неприятеля с корабельной мачтой в руках. Парижским дамам большего и не надо было. Герой любовных битв вошел в моду, словно в наши дни кинозвезда мужского пола. Его так атаковали, что ему чуть ли не приходилось записывать их в очередь. Атаки были делом прибыльным, потому что впадающие в раж женщины осыпали его деньгами, драгоценностями и прочими подарками.

Меня, однако, удивляет, почему серьезные историки не упоминают о Заге Кристе и парижанках. Открыто, на глазах всего света, происходило любовное действо с чернокожим, а знать во всю потешалась над этим, нимало не оскорбляясь.

Жил тогда в Париже некто Солнье — богач, парламентский советник. Его супруга без памяти влюбилась в абиссинца-королевича и нарушила верность и супругу, и прежнему любовнику. Муж, конечно, ничего не заметил, а вот последний не мог перенести, что какой-то чернокожий Амадис, что называется, «выбил его из седла», взял и обо всем написал мужу. Тот закипел жаждой мести, однако любовники, прослышав об этом, бежали из Парижа, прихватив кучу денег и драгоценностей.

Далеко им все же уйти не удалось. У Сен-Дени их поймали. Даму упрятали в монастырь, а Зага Крист предстал перед судом. Здесь он был великолепен. Не пожелав отвечать на вопросы, он надменно заявил: «Короли за свои поступки отвечают только перед Богом».

А ответ ему-таки пришлось держать; из-под ареста его, правда, освободили, но через пару лет он предстал перед судом небесным, скончавшись в возрасте 28 лет. По официальной версии от воспаления почек, но поговаривали, что от чрезмерного рыцарского усердия по части амадисовых достоинств.

О дальнейшей судьбе дамы узнаем благодаря все тому же Таллеману де Рео, который был самым крупным собирателем сплетен в XVII веке. И эту он записал только потому, что уж очень понравилась ему фраза, слетевшая с уст дамы. За такую фразу французы были способны извиняюще улыбнуться даже из-за мешка грехов. Супруг вступил с ней в переговоры и предложил ей четыре тысячи ливров, если она с миром покинет его дом. Жена не долго думала и как отрезала: «Лучше четыре тысячи ливров в моем ящичке, чем один дурак на моей подушке». А муж был не так уж прост, как позже выяснилось, его состояние оценивалось в триста тысяч ливров, так что он довольно дешево для себя отделался от жены-изменницы.

Так никогда и не выяснилось, что в истории Заги Криста правда и, собственно говоря, кем был этот романтический герой и откуда он взялся?

Согласно одному из источников, в Иерусалим он прибыл действительно с большим эскортом и с великой помпой. Сам он в сияющей восточной одежде восседал на спине верблюда, а его свита величала его князем и падала перед ним ниц, пока он отдавал приказы.

Только не удостаивать бы ему своим посещением дворец Рамбуйе, который служил местом собраний утонченных дам. Париж посмеивался над модным тогда жеманным («прециозным») литературным стилем, а особенно над той экзальтированностью, с которой они возносили чистую любовь над господством телесного естества. (Мольер обессмертил обитательниц салона Рамбуйе в комедии «Смешные жеманницы». — Прим. ред.) Все же, невзирая на странность их обычаев, это был некий чистый родничок в огромном затхлом феодальном болоте.

Зага Крист попал не в самое лучшее для себя место. Этих дам не интересовали рыцарские достоинства черного, как сажа, Амадиса. Они скорее интересовались его лицом, ведь лицо — зеркало души. И они заметили, что на носу принца слева и справа виднеется след от заживших небольших круглых ранок. Конечно, Зага Крист был готов тут же предоставить объяснение. Это точно такое, сказал он, как у евреев и магометан обрезание. В Абиссинии это называют огненным крещением. Когда мальчикам исполняется пять лет, попы раскаленным железом с двух сторон прокалывают им носы, чтобы таким образом отличать и от других христиан, и от неверных.

Однако утонченные дамы из дворца Рамбуйе тем и отличались от привычного Заге Кристу дамского общества, что привыкли читать. Среди прочих книг к ним в руки попадали и книги по географии, из них-то и выяснилось, что в Африке… таким способом клеймили беглых рабов.

Объяви они эту новость громко, королевскому маскараду Заги Криста сразу бы пришел конец. Но уж слишком много знатных дам значилось в черном списке его побед, так что о своем открытии они не стали раззванивать по белу свету. И все же что-то просочилось наружу, и после смерти Заги Криста сочинители острых стишков развязали языки. Среди самых невинных была придумана эпитафия, какой почтили память в свое время торжественно принимаемого королевского потомка:

Здесь покоится король Эфиопии,

Настоящий? Либо копия?

Был ты им? Иль не был? — не в укор…

Смерть закрыла этот спор.

(Пер. Е. Д. Калитенко)

Калиостро

Граф Калиостро не был ни графом, ни Калиостро. Родился он в 1743 году 8 июня в Палермо в семье бедного лавочника по фамилии Бальзамо. Крестили мальчика именем Джузеппе.

О Джузеппе Бальзамо — пока будем называть его так — в школьные годы можно сказать то же самое, что обычно отмечают авторы биографий великих людей о своих героях: «Уже в ранней юности у него проявлялись черты, которые определили его дальнейшую судьбу». Его отдали в духовную семинарию, где умненького мальчика быстро полюбили. Монах-фармацевт взял его под свое крыло, и он приобрел познания в медицине, которые впоследствии пошли ему на пользу. Потом ему поручили во время вечерней трапезы читать главы из житий святых. Голос у Джузеппе был приятный, проникновенный, его приятно было слушать. Все же трапеза слуг Христовых занимала куда больше и отвлекала внимание от слушания, потому что досточтимые отцы не сразу заметили, что паршивый мальчишка имена святых мучеников заменял именами общеизвестных главарей банд сицилийских разбойников и еще более известных уличных девиц из Палермо.

За это его выгнали.

О его переломном возрасте известно, что ко всему прочему он еще выучился рисованию и в этом искусстве достиг того, что мог ловко подделывать театральные билеты и документы.

Изучал он и оккультные науки, магию, распространяя о себе слух, что знает секрет, как искать след спрятанных сокровищ. Он и обнаружил 60 унций золота в кармане одного простодушного ювелира и выманил их тем, что пообещал разыскать клад, о котором ему стало известно, в пещере на берегу моря, который можно достать посредством необходимых волховских действий. Слово он сдержал, проводил ювелира в пещеру, но тут из темноты навстречу ему повыскакивали черные черти и отдубасили беднягу кладоискателя. Зато одураченный простак, надо думать, усвоил для себя урок на будущее.

Наконец, земля стала гореть у него под ногами, и он почел за благо исчезнуть из родного города.

Здесь начинается первая часть карьеры авантюриста.

Кстати, это не очень интересно, потому что начало его карьеры едва ли отличается от карьеры прочих мошенников того времени, которых много бродило по всей Европе. XVIII век был эпохой их процветания. Скучающие феодалы терпели мошенников за своим столом, потому что они развлекали их. На руку обманщикам была тогда страсть к алхимии; охваченных этой страстью знатных и даже коронованных особ легко было до поры до времени тешить сказками о делании золота. Если обман раскрывался, они переезжали в другое место и находили новых покровителей. Значительная часть Европы была поделена на мелкие страны, княжества, герцогства, передвигаться по ней было тяжеловато и долго, а вот беглый мошенник мог за несколько часов пересечь границу и оказаться на безопасной территории.

И молодой Бальзамо порядком поколесил по Европе, побывал даже на Востоке, в Египте. Полученный там опыт использовал в лучшие свои дни. Естественно, повсюду появляясь под другим именем и с другой легендой. Побывал он и прусским офицером с фальшивой бумагой о присвоении звания в кармане, уверяя всех, что он несчастный изгнанник, сын герцогини Трапезундской, более того, давая понять своим покровителям, что он якобы потомок Карла Мартелла[14].

Эта смелая мысль родилась у него на том основании, что какой-то его прадед носил имя Мартелло. Наконец он остановился на имени Калиостро. Оно ему очень нравилось, да и взято не у чужих, потому что одна из дочерей упомянутого Мартелло вышла замуж за человека по имени Калиостро. Ну а уж графским титулом он наградил себя сам за заслуги в области мошенничества.

Забросило его и на остров Мальту, где, блистая познаниями в алхимии, он втерся в доверие Великого Магистра рыцарского Мальтийского ордена. Причем настолько, что получил от него рекомендательное письмо в Рим, а там пролез и ко двору самого папы.

Двадцати двух лет от роду Бальзамо женился. Его избранница Лоренца Фелициани происходила из знатного дома постольку, поскольку работала в нем служанкой. Но она была исключительно прекрасным созданием, а Калиостро, возможно, прокручивал в своей голове, как бы с выгодой использовать красоту девушки в своих будущих аферах. Надо полагать, он не слишком печалился, если Лоренца порой отхватывала от каравая супружеской верности и раздавала от него пару ломтей.

Вскоре нашелся хозяин первого ломтя.

Молодой муж повез жену в Палермо показать родной город. Но золотых дел мастер, жаждующий мести за приключение в пещере, прослышал, что Бальзамо объявился в городе, подал в суд и засадил его. Кто знает, долго ли пришлось ему сидеть в тюрьме, если бы не помощь Лоренцы. Она нашла одного знатного покровителя — остается догадываться какой ценой. Этот знатный господин устроил так, что Калиостро вышел на свободу. Устроил очень интересно. Он пошел к судье и в сенях встретил адвоката золотых дел мастера. Не долго думая, он налетел на адвоката, сшиб его с ног и пинал его до тех пор, пока этот простофиля не поклялся забрать жалобу.

После этого супружеская парочка продолжила свое жульническое паломничество из города в город, из страны в страну. Однажды им и в самом деле пришлось бежать в рубище паломников. Они сговорились с неким соотечественником-итальянцем провернуть одно дельце, но когда стало ясно, что им самим худо будет, итальянец сделал ноги, а чтоб не уходить с пустыми руками, прихватил и весь гардероб супругов Калиостро, оставив их в буквальном смысле без одежды. Тогда они раздобыли паломничьи рясы и как честные кающиеся направили свои стопы в Испанию, к святым местам Сант-Яго де Компостелла.

Умный живет глупостью других. Калиостро точно знал источники, из которых всегда можно черпать с пользой. Женскую жажду красоты он утолял водами для умывания и прочими притираниями, из мужской жадности и тщеславия он умело извлекал выгоду, заманивая легковерных в чудо-стра-ну алхимии и посвящая их в «тайны сокровенных знаний».

Было у него и одно честное занятие — он лечил. Где он постиг тайны медицины — неизвестно. То, чему он научился в монастырской аптеке, было совсем недостаточно, чтобы прославить свое имя массой успешных излечений. Возможно, у него были какие-то особенные лекарства, а возможно, он прописывал совсем простые средства, тем самым спасая больных от нашествия других врачей, которые, согласно положениям тогдашней науки, своими жуткими микстурами, кровопусканиями и банками облегчали больным путь на тот свет. Говорят, лечил он бесплатно, однако не отвергал подарков благодарных пациентов.

Так полнела и пухла его мошна, да настолько, что, когда началась вторая часть его авантюрной карьеры, он уже разъезжал в собственном дорожном экипаже с гербами, с глашатаем, бегущим впереди, лакеем и камердинером на запятках — в общем, с графской помпой, ослепляя и завораживая глаза выстраивающихся для его встречи.

Во второй половине жизни его имя обретает невероятную известность, о нем пишут до сих пор, его имя внесено во все биографические справочники и лексиконы. Высокие особы феодальной Европы с восторгом принимали его, был он принимаем и при княжеских дворах.

Во второй половине XVIII века бурно прорастают всевозможные мистические учения. Сектанты, последователи Сведенборга[15], мартинисты, розенкрейцеры (наследники средневекового общества «Роза и крест») в туманном мистицизме искали выход к телесному и духовному обновлению, не совсем разбираясь в сути и целях свободных каменщиков. Почти повсеместно люди отходили от трезвых принципов оригинальной английской ложи свободных каменщиков, их более привлекала таинственность сверхъестественного, возможность почерпнуть от магических знаний в ложах.

Возможно, в этом и заключается секрет головокружительного успеха Калиостро, аналогии которому нет в истории авантюристов, и вместе с тем его успех являет собой поучительный пример людской доверчивости.

Он морочил головы склонным к мистицизму, основал собственную ложу свободных каменщиков, назвав ее ложей египетских ритуалов. Цель была заманчива: содействовать телесному и духовному обновлению ее членов, снять с их плеч груз накапливающегося греха и сопроводить их в состояние райской невинности.

Прежде всего он должен был ответить на вопрос, по какому праву он берется за эту задачу, явно превосходящую человеческие возможности. Ответ успокаивал. Природа ложи возвращает нас к библейским временам, поскольку ее истинным основателем был Енох, отец Мафусаила. А уже он передал тайну пророку Илие, который был известей также под именем Великий Кофта. От него тайна мистерий перешла к египетским жрецам, а те заботливо сохранили ее в мире пирамид. Бывая в Египте, он вошел в милость жрецов, и они обучили его методам Еноха. Значит, он как посланник Великого Кофта желает наставить человечество на путь истины. Позднее он совсем обнаглел и объявил самого себя Великим Кофтой. Более того, совсем завравшись, объявил свое происхождение почти небесным: матерью его была земная женщина, а вот отец его — ангел. Притом забыв, что среди ангелов нет графов.

Испокон веков Египет был страной тайн. Огромные храмы с иероглифическими письменами, заставляющие подозревать таинственные обряды, идолы богов с птичьими, бараньими и змеиными головами, вздымающиеся к небу конусы пирамид, в подземных погребальных камерах удивительные мумии людей и животных — все говорило о некоем исчезнувшем мире, в котором жрецы хранили таинственные традиции еще более древних времен. Стоило только упомянуть Египет и пирамиды, как у верующих спина уже приятно содрогалась.

Злоязычные писатели оговаривали женскую добродетель: мол, тут только первый шаг труден, а дальше легче. И здесь ситуация схожа. Кто поверил в жуткую глупость про Еноха, Илию и полунебесное происхождение самого Калиостро, тот уже не сомневался, когда в алтарях лож им открывались куда более пестрые вещи.

Я сказал «лож», потому что Великий Кофта не удовлетворился одной ложей. Материнскую ложу он открыл в Лионе, но потом открыл еще по одной в Гааге, Лондоне, Париже и других городах континента. Жителей Европы он сделал, так сказать, своими налогоплательщиками. Теперь он окружил себя уже и не графской, а княжеской роскошью, вращаясь только в самых знатных аристократических кругах. В Париже его обожал кардинал герцог де Роган, чье имя впоследствии стало притчей во языцех после судебного процесса по делу о драгоценном ожерелье. В Митаве, тогдашней столице Курляндии, в спальню нашего героя попала баронесса Рекке.

Молоденькая немецкая поэтесса приходилась невесткой правящему герцогу Курляндии, она и представила ко двору обожаемого ею Калиостро.

Слава тогда уже вскружила ему голову. Когда он был центром торжества в Страсбурге, туда специально приехал Лафа-тер[16], чтобы познакомиться с ним. Однако его встретил холодный, даже грубый прием. Калиостро отказался от знакомства, сказав ученому: «Если вы знаете больше, чем я, вам нужды во мне нет, а если я знаю больше, то мне нет нужды в вас».

Ловким ходом с его стороны оказалось и то, что он принимал в ложи женщин. До того ложи были закрыты перед ними. В дамских ложах верховенствовала Лоренца.

Как же предполагалось достичь духовного возрождения?

А вот как: будет выстроен трехэтажный дворец. (В Базеле он даже начал строить таковой. Люди дивились и шептались меж собой, что, дескать, один большой господин предназначает его себе для мавзолея.) В среднем этаже — почему именно в среднем, Калиостро не сказал — разместятся тринадцать избранных учеников. Они проведут здесь сорок дней в молитвах и медитации. За это время будет изготовлено необходимое количество так называемого девственного пергамента. (Один из аксессуаров древней магии, его изготовляли из шкурки новорожденного барашка.) Из пергамента надо было вырезать пятиугольные лоскутки. По прошествии сорокадневного срока появятся семь архангелов и поставят на лоскутки свои печати. Название такому пятиугольничку Пентагон, он идентичен тому, что древние маги называли печатью Соломона. Его обладатель станет великим магистром и достигнет совершенства, абсолюта, то есть состояния, предшествующего грехопадению. Вместе с тем он получит еще семь меньших «пентагончиков» для раздачи друзьям и подругам. Такие «печати-пентагончики» Великий Кофта уже раздавал своим самым фанатичным ученикам.

Ведь у него были приверженцы, которые в своем обожании доходили до того, что считали Магистра святым и были счастливы, если могли дотронуться до него, они верили, что тем самым и в них перельется немного благодати от святого мужа.

В ложах молились, распевали псалмы, один из них начинался так: «Memento Domine David et omnis mansvetudinis eius». Верующие имя Давида заменяли именем Магистра, и псалом звучал так: «Вспомяни, Господи, о Калиостро и о его благочестии».

Духовное совершенствование обещало быть воистину возвышенным и желанным состоянием, однако верующие не чурались и некоторого телесного обновления тоже.

Великий Кофта озаботился и этим. Дело было не дешевое, потому что необходимые средства составлял он сам большими трудами и великими расходами. Это были известные из истории алхимии средства: красный порошок-первоматерия, камень мудрости (философский камень), эликсир жизни. В древние времена из многотысячной армии алхимиков лишь нескольким избранным удавалось взять эти чудодейственные средства у таинственных сил природы. Великий Кофта, естественно, был из их числа.

Правила курса омоложения были следующие.

В продолжение всего курса необходимо удалиться от света, самое большее — выбрать себе единственного друга и переехать с ним в сельскую местность. 32 дня строжайшей диеты, небольшие кровопускания и в последний день шесть капель белого эликсира. Тут означенный ложится в постель и принимает первое зернышко чудодейственного средства materia prima. После чего он теряет сознание и у него начинается нервный припадок, но этого не следует пугаться, это в порядке лечения. На другой день он получает уже два зернышка достославного средства, после чего у него начинается жар, он впадает в горячку, волосы и зубы выпадают. На 36 день он получает третье зернышко, от которого впадает в глубокий сон, во время которого все, что он потерял, вырастает снова. На 39 день — ванна и растворенные в вине десять капель чудо-бальзама Великого Кофты. На 40 день больной (то есть больной старостью), помолодевший на пятьдесят лет, может скакать из добровольного одиночества на волю, в жизнь. Этот курс можно повторять каждые пятьдесят лет.

Бездонная глупость. Может быть именно поэтому члены ложи и не видели вглубь. Сама идея была ложна, ведь курс надо было начинать хотя бы после 70-летия. Не очень-то соблазнительно, например, в 60 лет помолодеть на пятьдесят лет: значит вновь садиться на школьную скамью, опять учиться. Вторая, более серьезная ошибка состояла в том, что Магистр обозначил предел и этим 50-летним циклам. Их нельзя было повторять до бесконечности, а только до тех нор, пока снова и снова возвращающийся в собственную юность господин (госпожа) не достигнет 5557-летия. Таким образом, стоило подумать, надо ли вообще ввязываться в это дело.

Наверное, все же находились желающие, только им за каждое зернышко первоматерии приходилось выкладывать прилично золота. Вообще царские доходы приносила продажа этих чудодейственных средств и пентагонов, вступительные взносы членов лож, а также сыплющиеся на Калиостро подарки, которые должны были быть достойными посланца пророка Илии.

Кто все же прошел этот воистину драгоценный курс и не смог отделаться от морщин, то совершенно напрасно шел жаловаться к Магистру. Он его просто ругал, что, дескать, наверняка претендент на омоложение согрешил против правила телесной чистоты и уступил соблазну чувств. Семидесяти- и восьмидесятилетним дамам и господам приходилось терпеть. Впрочем, Калиостро не долго оставался в одном и том же городе. Он всегда отправлялся дальше, пока его местная слава была в зените, а у прозревших и обманутых просто не оставалось времени, чтобы омрачить ее.

Кто же пытался полюбопытствовать, а как, дескать, у самого Магистра-то обстоят дела с вечной юностью, получал туманные ответы. Из них можно было только понять, что Магистр своим появлением на свет опередил даже Рождество Христово. Лоренца как-то раз, когда она еще завораживала своих поклонников очарованием своей красоты и молодости, стыдливо призналась, что ему точно уже за шестьдесят, что у него есть сын — военный пенсионер, который служил в голландской армии.

Жадная до всяких чудес публика не удовлетворялась слухами, которые Магистр распускал сам о себе, а придумывала еще более странные. Он, дескать, общался с потусторонним миром, вызывал усопших, беседовал с духами, предсказывал будущее. По его приказу в Версале на зеркалах появлялись образы умерших французских королей. Когда однажды он принимал у себя герцога Рогана, на ужине присутствовали духи Генриха IV, Вольтера и Руссо. Поговаривали, что он мог увеличивать бриллианты в два раза.

На одном его поистине удивительном фокусе, пожалуй, стоит остановиться. Для этого фокуса с улицы приглашали ребенка. Мальчика или девочку — все равно. Он называл такого ребенка голубем. Этого голубка Калиостро подводил к наполненному водой стеклянному шару и велел ему пристально смотреть внутрь него. Немного погодя ребенок начинал видеть какие-то фигуры, которые его устами отвечали на вопросы Магистра. Они говорили о таких событиях, о которых ребенок знать не мог, а порою даже предсказывали будущее. Опыт с большим или меньшим успехом проделывали и ученики Калиостро.

Позже, когда в римском суде шарлатана допрашивали, он сознался во всех своих мошеннических проделках, вот только относительно голубя продолжал упрямо настаивать, что тут не было никакого обмана. Детей приводили с улицы наугад, научить их просто не было времени. Божьим даром называл он эту свою способность настраивать ребенка на вызывание видений. Хотя такое признание с точки зрения судей было скорее ему во вред, чем на пользу, но он все равно стоял на своем. И Лоренца тоже призналась, что только в одном случае ребенок был научен, а в остальных, по ее мнению, об этом и речи не могло быть.

Фокус этот определенно был так называемым смотрением в кристалл. Издревле известный способ гадания. В нем по большей части использовался хрустальный шар, но можно было пристально смотреть и на отшлифованную до зеркального блеска металлическую или водную поверхность, яичный белок и т. д. Биографы Калиостро, сторонники оккультизма, склоняются к тому, что он обладал некоей магнетической силой, которая позволяла ему влиять на воображение и ход мысли ребенка. То, что раньше называли магнетизмом, теперь называют гипнозом, и, пожалуй, в этом и заключается ключ к разгадке. Значит, если даже сорвать с Калиостро клоунский костюм мошенника, го его фигура все равно будет окутана тайной.

* * *

Во время пребывания в Париже случился в его жизни большой провал.

Впрочем, поначалу дела его шли блестяще. Славе его как личности таинственной и мистической способствовали случаи успешного исцеления. Нескольких аристократов высокого ранга он счастливо поставил на ноги, бедняков лечил бесплатно, даже снабжал их потом деньгами. Париж охватила настоящая лихорадка калиостромании. На цепочках носили медальоны с изображением портрета Калиостро, перстни; дамы обмахивались веерами, расписанными миниатюрными портретами великой супружеской пары; жилище украшали статуэтками Калиостро в бронзе или мраморе. Его портрет в мраморе создал Гудон, один из величайших скульпторов Франции, автор известного бюста Вольтера. На пьедестале продававшихся в лавках статуэток красовался следующий стишок:

De l’ami des humains reconnaissez les traits,

Tous ses jours marqués par de noveaux bienfaits.

Il prolonge la vie, il secourt l’indigence;

Le plaisir d’être utile est seul sa récompense.

Что означает: зритель, узнай черты друга человечества, кто ежедневно занят благими деяниями, продлевает жизнь, помогает разуму, утешением ему — радость, что можешь быть полезен.

Друг человечества мог утешаться и другими вещами, у него были деньги, чтобы арендовать сразу два особняка — один на Рю Сен-Клу, другой на Рю Верт. В первом жил он сам, а во втором было святилище для египетских ритуалов.

Беда пришла, когда его имя оказалось замешено в скандале с бриллиантовым ожерельем.

Между прочим, как раз тут он был абсолютно ни при чем, ведь у него была масса других способов, чтобы опустошать мошну герцога Рогана, и никакой нужды прибегать к помощи мадам де Ла Мотт[17].

И все же ему было нанесено неслыханное оскорбление — еще во время судебного процесса королевским указом его посадили в Бастилию.

Великая тревога поднялась в массе его приверженцев. Засадить в тюрьму самого Магистра, благодетеля человечества, и даже до приговора суда! Его почитатели объединились в его защиту и обратились прямо в парламент. Среди подписантов обращения красовались также имена аристократов и политиков. Помимо всего прочего они рисовали следующий портрет своего подзащитного:

«Калиостро — сын одного из Великих магистров Мальтийского рыцарского ордена. Тайно воспитывался в Мекке и Медине. С ранней юности постоянно путешествует, в египетских пирамидах был посвящен в тайны сокровенных знаний Востока. Уже в зрелом возрасте объездил всю Европу как врач и пророк, во власти которого было вызывать духов. И повсюду его заслуженно называли другом человечества».

Сие душеспасительное чтиво напечатали и украсили портретом Калиостро.

Наконец настал день объявления приговора. Как известно, главную обвиняемую, мадам Ла Мотт, приговорили к пожизненному заключению с предварительным бичеванием и клеймлением плеча. Калиостро был освобожден.

С неслыханной силой последовал взрыв радости и воодушевления. Устраивались празднества в честь невинного, некоторые дома украсила иллюминация, более того, в некоторых церквях звонили в колокола. На всем пути от Бастилии до Рю Сен-Клу толпился народ, а освободившийся из тюрьмы-крепости узник направился домой в сопровождении своих приверженцев. «Да здравствует Калиостро! Да здравствует благодетель человечества!» — восклицала толпа. У ворот особняка собралась толпа в несколько сот человек, все хотели услышать приветствуемого, выкрикивали, что готовы с оружием в руках защитить его от насилия власти. Народный герой вынужден был выйти на балкон и успокоить вошедших в раж поклонников обещанием, что в самое ближайшее время он обратится к ним с более продолжительной речью, а теперь надо разойтись с миром.

Однако для обещанной речи случая не представилось. Он получил приказ в течение 24 часов покинуть Париж. Таким образом, Калиостро был вынужден перебраться в Пасси с твердым решением покинуть неблагодарную Францию и переплыть в Англию. Верные ему поклонники наводнили Пасси, следуя за ним, и, сменяя друг друга, несли почетный караул у его ворот.

Потом настал грустный час прощания. Отправляющаяся в ссылку супружеская чета села на корабль в Булони. В порту парижская демонстрация повторилась только в еще больших масштабах: из города и его окрестностей, чтобы проститься, стеклось около пяти тысяч человек, и они, стоя на коленях, просили благословения у святого мужа[18].

Во время судебного процесса в Риме среди изъятых у него бумаг были три письма, написанных его почитателями после его отъезда. В них столько безумного обожания, что, право же, стоит привести из них несколько строк.

«О, мой Маэстро вечный, после Бога Вы мое счастие. Возможно ли, что я больше не увижу Вас в Париже? С болью в сердце покоряюсь воле Бога и Вашей… Говорить ли о той боли, которую я ощущал, когда море отделило нас от лучшего и величайшего из Магистров… Перо мое неспособно описать трепет души моей, но сердце мое полно наипокорнейших чувств к Вам. Распоряжайтесь моею судьбою, но не позволяйте мне слишком долго томиться без Вас. Прошу у Вас счастия моей жизни и с покорностью припадаю к ногам Вашим».

Из Лондона Калиостро обращается к французскому народу с манифестом. Любимец аристократии в этом документе, смело сделав резкий поворот, предстает ярым защитником прав народа. В нем содержится также одно интересное пророчество, которое-таки сбылось. Он предсказал, что Бастилию разрушат, а на ее месте сделают место для прогулок.

* * *

Читающие о яркой, словно полет кометы, карьере Калиостро, могут представлять себе его так: высокий, статный молодец, красавец-мужчина, своей широкой образованностью, искрометным остроумием завоевывал сердца мужчин и сводил с ума женщин своей внешностью.

Ничего подобного.

Голова у него была красивая, это правда. Это подтверждается и бюстом работы Гудона. А вот медная гравюра Ходовецкого запечатлела низкорослого, с брюшком мужчину отнюдь не замечательной внешности. Наиболее подробно его внешность описал страсбургский корреспондент журнала «Berlinische Monatsschrit» в декабрьском номере журнала за 1784 год.

По его описанию этот чудо-человек был низенького роста, толст, очень широкоплеч и очень широкогруд; волосы черные, брови густые и сильно изогнутые. Огненный взор черных глаз постоянно сверкал по сторонам. Нос широк, толстые губы полуоткрыты, крепкий, круглый подбородок выдается вперед. Руки-ноги малы и изящны, лицо смуглое, голос звучный и звонкий.

О его манере говорить свидетельствует чрезвычайно интересное описание в октябрьском номере того же журнала за 1790 год. Его прислал некий дворянин по имени Фербер. Он познакомился с Калиостро в прекрасные деньки его пребывания в Митаве и имел возможность понаблюдать за ним.

«Все, что он говорил, — не более чем хорошо зазубренная и постоянно повторяемая болтовня. Ее предмет был постоянно одним и тем же; говоря, он не менял ни одного слова, так что слышавший его хоть раз, мог быть уверен: и в другой раз услышит то же самое. Он даже того не понимал, что, немного изменив или дополнив, можно обновить свою речь. Он постоянно молол то, что уже сто раз рассказывал. Его грубых мистификаций не замечал только тот, кто опасался его ужасной грубости и его ослепленных почитателей. Большинство его партии состояло из застенчивых, они потому держались его, что боялись отстать совсем. Человек он был совершенно необразованный, прочитавший всего несколько книжек, из них и черпал всю свою науку».

* * *

Яркое солнце его карьеры клонилось к закату. Там и сям научились разгадывать иероглифы египетских ритуалов и прочитали по ним о вульгарнейшем обмане. Личность бывшего узника Бастилии более не была свята и непорочна. Армия учеников враз оскудела; некоторые из разочаровавшихся приверженцев перешли в атаку. Такой «отщепенкой» стала и баронесса Рекке — когда-то, во времена проповедей в Митаве, самоотверженная почитательница и покровительница Магистра. Она горько сожалела, что когда-то в состоянии нервного возбуждения поддалась мистификации. Чтобы исправить собственную ошибку и охранить других от подобного заблуждения, она написала книгу, в которой разобрала по косточкам плутовскую систему «посланца пророка Илии»[19].

Ее примеру последовали и другие; разоблачительные статьи множились, и страсти вокруг имени Калиостро стали понемногу остывать.

Следовало подумать о другой сфере. И Магистр подумал о Риме, там не было даже филиала материнской ложи Лиона. Да и Лоренца все чаще стала ныть: ей хотелось навестить родных. И подались они в Вечный город.

Большего дурака свалять он не мог. В папской столице, на глазах у католического клира, он хотел дурачить людей египетскими фокусами-покусами.

Инквизиция обвинила его в ереси, и 27 ноября 1789 года он был арестован и посажен в крепость Ангелов.

На суде все события мошеннической жизни Джузеппе Бальзамо прошли перед судьями. Он не отрицал, только в эпизоде с голубями стоял на своем: не было в этом никакого обмана. Приговор был строгий — смерть. Потом папа Пий VI помиловал его, заменив казнь пожизненным заключением.

Лоренцу тоже пожизненно заключили в монастырь. Больше о ней ничего не известно.

Последней была весть, просочившаяся из-за стен крепости Ангелов, что ее узник хотел было задушить своего исповедника и в его одежде бежать. Однако это оказалось выдумкой.

Позднее его перевели в крепость Сан Леоне возле Урбино, там 26 августа 1795 года он и скончался.

Три великих авантюриста было в XVIII веке: Казанова, граф Сен-Жермен и Калиостро. Из всех троих этот был самого низкого пошиба, но у него был самый большой успех.

Граф Сен-Жермен

Граф Сен-Жермен[20] не был шарлатаном. Он никого не обманывал, никому не причинял вреда. Среди авантюристов XVIII века он занимает особое место, потому что его фигура окутана сразу двумя тайнами: тайной его происхождения — она так навеки и осталась сокрытой туманом, тайной также остался источник его богатства.

Графские титулы проходимцев в то время не воспринимались серьезно. Когда Казанову в полиции попробовали спросить, по какому праву он носит звание «рыцарь Seingalt» — «записного рыцаря», он вполне нахально ответил: «По праву неграмотности». О юных годах нашего героя вообще ничего неизвестно. Одно верно: он получил превосходное воспитание. Помимо обаятельных, элегантных манер, его познания и образованность сделали его любимцем при великокняжеских дворах Европы, особенно в Париже. Он говорил на немецком, французском, английском, русском и итальянском языках; мастерски играл на скрипке; был сведущ, естественно, в алхимии и прочих сокровенных науках, что в те времена служило своеобразным пропуском в аристократические салоны.

Пописывающие члены парижского высшего света, мужчины и женщины, стремились свести знакомство с таким интересным человеком; по материалам их мемуаров и переписки удалось собрать факты парижской жизни знаменитого авантюриста.

Он объявился здесь в 1757 году, его покровитель, французский маршал Бель-Иль, привез его сюда из Вены и ввел в придворные круги. О предшествующих годах его жизни французским биографам не известно ничего, напротив, англичанин Эндрю Лэнг в своем исследовании приводит письмо Горацио Уолпола[21], датированное 9 декабря 1745 года[22].

В письме говорится, что в Лондоне был арестован по подозрению в шпионаже старик по имени граф Сен-Жермен. Он признался, что это не настоящее его имя, но дать какие-либо другие объяснения касательно своего происхождения отказался. «Поговаривают, — продолжает Уолпол, — что он то ли итальянец, то ли испанец; говорят также, что он женился в Мексике на богачке, только жена вместе со своими сокровищами сбежала в Константинополь. Он красиво поет и чудесно играет на скрипке. Принц Уэльский тоже интересовался им. Поскольку никаких доказательств против него найдено не было, его отпустили».

Вот оно, зерно легенды о бессмертии Сен-Жермена. Стариком его арестовывают в Лондоне, а в Париж он приезжает мужчиной в расцвете сил. Если даже предположить, в противовес этим загадочным фактам, что таинственный человек в Лондоне не идентичен герою парижских салонов, здесь, в Париже, прозвучали удивительные заявления: старая графиня Жержи поклялась, что видела его в Венеции пятьдесят лет тому назад, и он был точно такой же, как теперь. Точно таким же видел его и композитор Рамо в 1710 году.

Тот, кто считал все это праздными кривотолками, начинал сильно колебаться в своем убеждении, если ему удавалось поговорить с самим графом Сен-Жерменом. Он досконально знал французскую историю, до самых мелких подробностей, о которых говорил так живо, словно сам был непосредственным свидетелем этих событий. О нем пошли слухи, что он владеет каким-то секретным эликсиром, с помощью которого может вновь и вновь возвращать себе молодость.

Кстати сказать, он принадлежал к числу мужчин, ведущих весьма умеренный образ жизни, отчего его лицо долго оставалось свежим, не изборожденным морщинами. Седые волосы скрывал белый парик, ну а если надо, там-сям помогали притирания.

Сам он никогда не хвастал своими чудо-средствами, как это делал самым грубым образом Калиостро. Но и не опровергал самых невероятных слухов. Лишь пожимал плечами с превосходством человека, хорошо знающего людские слабости. «Пусть думают глупые парижане, что хотят», — говаривал он в кругу близких друзей.

Своей широкой образованностью, бесподобным талантом к общению он завоевывал сердца. Его с удовольствием принимали повсюду. При дворе он был, как дома; король Людовик XV и мадам Помпадур обращались с ним поистине с родственной доверительностью. Вот характерный пример доверительных отношений в разговоре с королем.

— Сир, — говорил он, — кто хочет уважать людей, тот не должен быть ни попом-проповедником, ни министром, ни полицейским…

— …ни королем? — вставил Людовик.

— Вы помните, Ваше Величество, недавний густой туман, когда по улицам можно было буквально ходить на ощупь. Вот такой же туман нагнетают вокруг короля его министры, так что он не может видеть действительности, только то, что представляют ему его министры.

Была у него одна большая страсть: любил драгоценные камни. Он их собирал и любил при случае демонстрировать. И хотя, как отмечал один из его знакомых, одевался он с «великолепной простотой», но на придворных балах появлялся в туфлях с пряжками, на которых искрились настоящие бриллианты. Сплетники, конечно, не оставили без внимания эту страсть Сен-Жермена к драгоценностям и поговаривали, будто бы граф сам делает их алхимическими способами. Авантюрист же, по своей привычке, не опровергал их, давая возможность слухам распространяться и обрастать невероятными подробностями. Король однажды, желая его испытать, показал ему бриллиант не совсем чистой воды. «Вот в таком виде он стоит шесть тысяч ливров, — сказал король, — но если бы можно было из него удалить пятно, он стоил бы десять тысяч». Сен-Жермен попросил короля дать ему бриллиант и один месяц сроку для проведения очистки камня. Через месяц он вернул камень: бриллиант сиял чистейшим светом. Промерили: камень оказался точно такого же размера, каким его передали. «Если только он вернул именно тот», — не унимались злые языки.

Поскольку он его подменил, этот факт сам по себе тем более важен для понимания психологии авантюриста. Предположить, будто бы он «вывел» пятно химическим путем, невероятно. Он попросту выкинул из кармана четыре тысячи ливров только ради того, чтобы этим трюком ослепить короля и двор. Плодоносящими зернами были в его руках деньги: посеяв, он и пожинал. Но не только деньги, в них у него не было надобности, скорее он пожинал изумление, признание, славу. А что же еще нужно авантюристу?

В деньгах он не нуждался, — сказал я. Как-то раз его навестил барон Глейхен, тоже известный авантюрист, и был потрясен тем, что открылось ему. «Я словно Алладин осветил своей лампой сокровища Сен-Жермена, — писал он. — Груды драгоценных камней и один, особенно красивый, огромный опал. Первоклассная живопись на стенах, среди картин редчайший экземпляр Мурильо[23]. Повсюду богатство, роскошь». Природа этого огромного состояния покрыта густой завесой тайны, так же как и само происхождение придворного любимца.

Парижский блеск бриллиантового короля длился недолго — несколько лет. Потом случилась беда. Он с головой окунулся в политику. Насколько ловко он скользил по паркету салонов, а вот в политике грохнулся об пол. Вдруг он объявился в Голландии и как тайный агент-дипломат начал что-то вынюхивать. Тамошний посол Франции, прослышав об этом, написал недовольное письмо в Париж министру иностранных дел Шуазелю, что-де за тайного агента подсылают к нему. Министр зачитал это письмо в государственном совете, будучи в ужасном возмущении, король же, «опустив глаза, молчал». По-венгерски говоря: вляпался. Ведь это он, король, вместе с мадам Помпадур заварил кашу с планом послать Сен-Жермена тайно в Голландию якобы для проверки действий Шуазеля с его подчиненными. Должно быть, не доверяли собственным министрам, а может быть, имели какие другие планы.

Достаточно сказать, что Шуазель обратился с просьбой к голландскому правительству арестовать графа Сен-Жермена как проходимца и, заковав его в кандалы, препроводить во Францию. Мудрые голландцы не захотели лезть в это дурно пахнущее дело. И решили шепнуть про него самому Сен-Жермену, предоставив ему возможность бежать в Англию. Вот так, и козел сыт, и капуста цела.

В Лондоне беглеца ожидал шумный прием. Газеты много писали о нем, особенно занимала их тайна «эликсира молодости». Все же и в Лондоне оставался он недолго. Жажда приключений гнала ли его дальше? Кто знает. Следующая весть о нем пришла из Санкт-Петербурга. Там он принял участие в дворцовом перевороте. Потом расстался и с русскими друзьями, какое-то время жил в Берлине, затем в Ансбахе сделался фаворитом правящего герцога.

Данные о последних годах его жизни опять же тонут во мгле неизвестности. Поговаривали, что он обосновался при дворе правящего ландграфа Карла в Гессене. Этот тоже был фанатиком алхимии, и они вместе искали философский камень. Об эликсире молодости речи больше не было. Да и не могло быть, потому что граф Сен-Жермен окончил свою жизнь, полную превратностей, примерно в 1780 году в Эккерферндте.

С тех пор многие ломали голову над разгадкой тайны этого необыкновенного человека. Он был авантюристом, но необычным. Он завораживал людей, но не затем, чтобы отнимать у них деньги, — у него их было предостаточно. Его целью было царить в обществе, он хотел быть звездой модных салонов. Как будто бы высокое общественное положение полагалось ему по рождению, но по какой-то сдерживающей причине он не мог заявить о своих законных притязаниях…

Именно по этому следу пошли пытавшиеся разгадать его тайну. Еще при его жизни бросалось в глаза, в каких доверительных отношениях были с ним король и мадам Помпадур. Правда, при версальском дворе попадалось много авантюристов, но ни одного из них они не подпускали к себе так близко. Значит, король мог знать тайну происхождения Сен-Жермена?

Мое собственное мнение таково: наверняка король знал. Просто невозможно себе представить, чтобы глаза и уши парижской полиции не уловили бы чего-то. Известно, например, с какой тщательностью контролировались ночные проказы придворной знати. Странно представить, чтобы одна из самых заметных фигур при дворе ускользнула бы из ее сетей. Полиция могла с легкостью проследить каждый его шаг, переписку, связи.

Да, но если доклады полиции существовали, то куда они делись? Предположительно, во времена Наполеона III они еще были. Император, который и сам был в какой-то мере авантюристом, интересовался личностью Сен-Жермена, он собрал касающиеся его документы и велел положить их до времени в архив полицейского управления. Однако началась франкопрусская война, а потом пала монархия, Париж был осажден, вместе с другими погибшими от пожара зданиями сгорело и полицейское управление.

Кажется, будто сама судьба способствовала сгущению флера тайны. Сен-Жермен перед смертью передал свои документы графу Карлу, а тот все бумаги уничтожил.

Последний след надо было искать в Лондоне. Если упоминаемого в письме Уолпола старика арестовали за шпионаж, то скорее всего был и протокол его допроса, полиция наверняка пыталась выяснить его личность. Эти сведения могли бы пролить свет на многое, между прочим, и на то, был ли он на самом деле тем самым «стариком», как пишет Уолпол («В другой день они схватили старика по имени граф Сен-Жермен»). Возможно, 26-летнему Уолполу зрелый мужчина показался «стариком». В этом случае ореол бессмертия несколько потускнел бы, зато любознательная биографическая наука узнала бы о нем гораздо больше. Эндрю Лэнг, обнаруживший письмо Уолпола, не поленился перерыть все архивы Лондона в надежде напасть хоть на какой-нибудь след. Но не нашел ничего.

Итак, тайна пряталась от исследователей. Приходилось лишь гадать. Наиболее вразумительной догадкой представляется следующая.

Колыбель Сен-Жермена следует искать в Испании. Корона принадлежала беспомощному королю Карлу II. Кроме прочих его несовершенств и недостатков, ему в укор ставили и то, что он с недостаточным усердием заботился о продолжении династии. Оба его брака остались бездетными. Понятно, что королеве Марии, его второй жене, было зябко подле холодного мужа при мадридском дворе. Ее близким другом был богатый банкир Аданеро, позднее министр финансов. У него и нашла королева спасение от окружающего холода, следствием этого теплого уюта и стал будущий граф Сен-Жермен.

Подозрение подкрепляется несколькими фактами. Авторы мемуаров подчеркивают, что Людовик XV обращался с ним поистине с родственной доверительностью. После Карла II на испанский трон взошел отпрыск династии Бурбонов, таким образом, король Людовик мог проявить некоторое отеческое расположение к молодому человеку, хотя тот и не был ему родственником даже по линии незаконного рождения, но все же был рожден где-то вблизи трона. Если и не в его сиянии, то хотя бы в его тени.

Его отличные манеры, широкая образованность указывали на высокое происхождение и прекрасное воспитание. Его богатство отсылает нас к богатому отцу-банкиру, а его драгоценные камни могли быть почерпнуты из королевских сокровищниц.

Другой версией поразила свет одна дама по имени Купер-Оукли. Кажется, дамам нравится приоткрывать завесы тайн, возможно по той причине, что это напоминает им о своих прелестях, скрываемых до поры великолепными уборами и туалетами. Английская писательница исходила из того, что при ансбахском дворе Сен-Жермен сменил свое прежнее имя и — неизвестно по какой причине — стал зваться граф Царож.

Это несколько странное имя не походит на настоящее. Однако же снимем с него его деланность и проникнем в его тайну. Как? Да просто по правилам составления анаграмм. Разберем по буквам, а потом соберем слово по смыслу: получается слово Ragotzy. То есть — Ракоци.

Миссис Купер-Оукли пошла по этому следу и пришла к тому заключению, что граф Сен-Жермен, по всей вероятности, был внебрачным сыном князя Ференца Ракоци II.

Свои догадки она хотела подкрепить документами, для чего отправилась в Венгрию поработать в архивах, да так в Венгрии и осталась. Работу свою по каким-то причинам завершить так и не смогла.

Покоится она на кладбище Волчьего Луга.

Орфирé и его вечный двигатель

Иоганн Элиас Бесслер позолотил сам себя романтическим именем Орфире, когда путем ряда мошеннических трюков смог обеспечить себе почтенное бюргерское благополучие. Поначалу жажда приключений и неистребимое отвращение к систематическому труду гоняли его по всей Германии, которую он исколесил вдоль и поперек. Его вытурили из монастыря, он сам сбежал с военной службы, пока наконец, подобно своим собратьям-плутократам XVIII века, он тоже не додумался, что значительная часть человечества, в известном смысле, очень походит на овец: с таким же простодушием и так же терпеливо позволяет стричь себя, даже много раз.

Лекарем-шарлатаном ходил он по городам, и больные, разочаровавшиеся в медицине в тогдашнем ее состоянии, хорошо оплачивали его знахарство. В городе Аннаберг он взялся лечить больную дочку бургомистра. Его величество Случай покровительствовал ему в этом, и девушка выздоровела. Но зато впала в другую хворь: она влюбилась в своего спасителя. И даже вышла за него замуж. Теперь ему уже не надо было бродяжничать по всей стране, ведь жена принесла в дом деньги, теперь он смог заняться воплощением своего давно лелеемого плана.

Его подлинной страстью была механика. Он разбирался в ней: ремонтировал часы, конструировал небольшие механизмы. Однако назойливая мечта подстегивала его замахнуться на нечто большее: на вечный двигатель.

После долгих попыток ему наконец удалось собрать модель perpetuum mobile, которую он и выставил в городе Мерсебург.

Нам только известно, что машина эта трех с половиною метров в диаметре «работала сама по себе» и могла поднимать груз весом до десяти килограммов.

Сенсация была изрядная. В Мерсебург повалили любопытные, даже из дальних провинций, подивиться на чудо-машину. Орфире поначалу бесплатно показывал свою машину, но потом перед дверью выставил кружку, в нее посетителям надлежало бросать милостыню для бедных. Надо думать, он и сам потаскивал из нее, укрощая свою совесть мыслью, что он в своей жизни сам не раз бывал на краю бедности.

Комиссия, созванная из аристократов, осмотрела машину и выдала мастеру удостоверение. Однако нашлись и сомневающиеся. Некоторые подозревали, что он спрятал человека, вращающего вал, или ребенка за колесами, внутри подъемного механизма либо между прочими частями сложной конструкции.

Иные требовали: пусть поклянется как добрый христианин, что он сконструировал машину без помощи дьявольского наущения.

Тут вмешалось и местное налоговое управление, но не за тем, чтобы высказать свое ученое мнение, а чтобы заставить его платить ежедневно по шесть пфеннигов налога за популярное зрелище.

На это Орфире страшно возмутился и пригрозил разбить свою машину.

До этого, однако, дело не дошло, потому что в 1717 году правящий в Гессенкасселе герцог пригласил его ко двору. Он был горячим поклонником научной механики, а Орфирё в самом деле разбирался в ней, за что герцог полюбил и даже наградил его. Я расскажу об испытаниях сконструированного здесь вечного двигателя, но прежде я должен упомянуть о последствиях прекрасных дней в Мерсебурге.

Дело в том, что бывшая служанка Орфире раззвонила, что механизм «вечного двигателя» работал не внутри машины, а в соседней комнате. Она, конечно, не могла объяснить, да это так никогда и не выяснилось, что это был за механизм и каким образом его удалось соединить с основной машиной. Она только рассказала, что приводить в движение машину было делом чрезвычайно тяжелым, потому что приходилось трудиться днем и ночью. Кроме нее, помогали жена хозяина и его старший брат, а также еще один-два посвященных человека. Брат позднее сообразил, что совершает подлог, ему все опротивело и он сбежал в Америку, выкрав предварительно необходимую сумму из кассы младшего брата.

Вместе с тем, прекрасно осведомленный по собственному опыту о человеческой глупости, проходимец и сам совершает ужасную глупость. Он посвящает в секрет молоденькую служанку, хотя мог бы знать, что есть на свете еще один, настоящий вечный двигатель, который беспрерывно трудится ужетысячи лет, — это женский язык. Полагал, что на девичий язык можно наложить засов ужасной клятвой, которую он вырвал у нее в обеспечение сохранения тайны. Эту клятву он заготовил в письменном виде и заставил девицу подписать ее. Вот ее текст.

«Я, Мауерсбергер Анна Розина, стоящая здесь, клянусь всеведущим Богом и Пресвятой Троицей, что с этой минуты и до самой моей смерти о поступках и секретах моего хозяина Орфире Иоганна Элиаса, никогда никому ни словом, ни письмом не расскажу, а все, что я здесь слышала и видела, навеки сохраню про себя. А если я все же это сделаю либо вообще совершу нечто такое, что пошло бы во вред ему или его доброму имени, то пусть я буду проклята, пусть мою грешную душу постигнет кара небесная, и не будет мне никакого прощения. Аминь».

Ни за что на свете не желая принизить значение женской клятвы, все же приходится считаться с тем, что, как я уже упоминал, Розина предпочла кару небесную возможности посплетничать еще на земле.

Знал ли герцог Карл об этих злых сплетнях, долетающих из Мерсебурга? Возможно, что и знал. Но Орфире смог уравновесить их одним потрясающим доказательством.

В вайсенштейнском замке проходили решающие испытания машины. Ее увеличенный и усовершенствованный вариант разместили под наблюдением самого герцога и его министров в одном из залов, затем окна и двери зала были закрыты и опечатаны, а к двери был приставлен караул.

Через восемь недель герцог собственноручно снял печати и вместе со свитой прошел в зал. Машина точно так же вертелась, крутилась, гремела и поднимала груз, как и восемь недель до этого, когда закрывали двери. Обо всем этом герцог составил официальное удостоверение специально для Орфире, датированное 27 мая 1718 года.

Единственное его сожаление было о том, что сия чудесная машина, которая только скрипит, крутится да балласты поднимает, не может выполнять какой-нибудь другой полезной работы. Нельзя ли сию машину заставить делать что-нибудь еще? Отчего же, конечно можно, отвечал на это Орфире, вот только для этого необходимы две вещи: время и деньги.

Тогда герцог подарил ему домик и именьице в округе, с тем чтобы он приступил к работе незамедлительно. Но тут повторился сюжет известной басни Лафонтена, в которой один шарлатан взялся за несколько лет научить герцогского осла разговаривать, рассчитывая что за это время что-нибудь да случится: либо осел сдохнет, либо герцог помрет.

В данном случае умер герцог, и Орфире не пришлось представлять дело так, будто машина сломалась.

Орфире, чтобы все-таки сохранить авторитет, писал научные диссертации о вечных двигателях, к одной из них даже приложил чертежи с примечанием, что, дескать, «глубоко копающий ум по ним и сам будет способен сконструировать вечный двигатель».

Чертежи и сегодня хранятся в библиотеке города Касселя, но, естественно, очень «глубоко копающие» инженерные умы так и не смогли извлечь из них пользу.

30 ноября 1745 года Орфире скончался.

Загадочные сокровища таинственного незнакомца

Что может чувствовать обычный читатель, когда ему в уши жужжат, что вот такой-то и такой-то миллиардер является счастливым обладателем стольких-то и стольких-то миллиардов? Со скучным равнодушием пробежит глазами новость? Или его охватит желтая зависть? Или его зальет красная волна возмущения, что вот такое огромное состояние зажимает только один человек? Чувствовать читатель может, конечно, что угодно, только его воображение подключается очень медленно. Предприятия, пакет акций, недвижимость, банковские вклады — все это сухие понятия, не имеющие налета романтичности.

Совсем по-другому воздействует на воображение бледный отсвет золота, белое мерцание серебра, радужное сверкание драгоценных камней! Словом то, что называют сокровищами. От этого пуще вспыхивают пламенем тлеющие угли воображения, именно это питает и разжигает огонь.

Сокровища, о которых я собираюсь вести речь, не были зарыты в землю, не были замурованы в стену, они очень даже блестели и сверкали на глазах у всего света, и все же их происхождение покрыто тайной. Человека, который собрал их, тоже окутывает пелена таинственности, а ведь два последних десятилетия своей жизни он провел совершенно открыто, в городе Венеция.

О годах его жизни, когда, собственно, и происходило собирание богатства, известно лишь то, что он сам рассказал, а это очень похоже на сказку.

В 1654 году 10 февраля перед нотариусом города Корфу предстал Жан Тьери, местный житель, и потребовал составить письменное завещание.

Завещание несколько необычным образом начиналось с рассказа о самом завещателе: где и когда родился, кто были его отец и мать, как звали его братьев и сестер и прочую родню. А дальше он рассказывает историю своей жизни. Родился во Франции, там жил до 14 лет, пока жажда приключений не погнала его из родительского дома, откуда он попросту удрал. С тех пор не подавал никаких вестей о себе своим родным. Попав в Италию, стал мальчиком в ресторации одного из отелей. Тут познакомился с купцом, греком по имени Атанас Тибальди. Греку мальчишка понравился, он взял его к себе, и с тех пор Жан Тьери стал верным спутником нового хозяина в его торговых путешествиях по морям и странам.

Простая судьба простого человека. До сих пор.

А теперь начинаются приключения.

В одно из морских путешествий их застигла ужасная буря, и судно со всем содержимым затонуло. Только двое выбрались на берег: грек со своим слугой. Счастливо закончившаяся катастрофа еще теснее сблизила их: парень превратился в секретаря, доверенного и друга. К тому же еще и единственного друга, потому что у Тибальди не было никого на свете. Дружба эта была скреплена завещанием, в котором богатый купец все свое состояние оставлял Жану Тьери.

Тут в этой истории последовал двадцатилетний перерыв. Что делал все это время мальчик-официант, превратившийся в судовладельца? Может, приумножал свое состояние торговлей? Или правда то, что после говорили о нем, — пиратствовал на морях и таким образом собирал свои сокровища? В самом деле, за большей частью этого огромного состояния маячит тень черного флага.

Семьдесят пять лет было старому пирату, когда он диктовал завещание нотариусу в Корфу. Рассказав в общем виде историю своей жизни, он заявил, что теперь он отходит от дел и переселяется в Венецию, желая там провести оставшиеся годы, ухаживая за бедными. Своими наследниками он назначил проживающих во французской провинции Шампань родных, а также их потомков. Сделав еще несколько благочестивых распоряжений по завещанию, заказал шесть тысяч месс за упокой своей души.

Морской воздух Венеции пошел на пользу старому господину, потому что «оставшиеся ему годы» тянулись еще 22 года, скончался он в 1676 году в возрасте 96 лет.

Опись имущества составляли главные чиновники Венеции. Опись гласит, что составлена она с наивысшей осмотрительностью и соблюдением всех законных формальностей. Учитывая, что наследники проживают во Франции, вещественную часть наследства оценивали во французской валюте. Бесполезно высчитывать покупательную способность этой французской валюты (livre tournois) в наши дни, для этого пришлось бы сопоставлять и увязывать слишком много факторов.

Сначала я покончу с разной мелкой домашней утварью. Вот она.

Двенадцать кроватей, обитых и задрапированных различными тканями. Сто один предмет разного рода дорогой мебели. Сорок одно большое и малое зеркало.

Эти цифры сами по себе изумляют, а если подумать, что речь идет не о кушетках и сборной мебели, а о старинных кроватях с резными колонками и балдахинами, об огромных резных шкафах, о венецианских зеркалах-шедеврах, о тяжелых шелках и парче… По описи их стоимость составила 400 000 ливров.

Особую страсть питал старый богач к собиранию серебряных ваз. Они заполнили два большущих сундука, каждый из которых потянул на два центнера. Стоимость — 40 000 ливров.

На все это несметное богатство и роскошь проливали свет множество свечей в серебряных подсвечниках. Этих подсвечников набралось шесть сундуков, каждый вместимостью по три центнера весу. Стоимость восемнадцати центнеров серебра -180 000 ливров.

Очень своеобразно ухаживал Жан Тьери за бедняками, если, кроме всего прочего, он один наслаждался покоем на своих огромных двенадцати кроватях с пологом и смотрелся в сорок одно зеркало! Что же это было за скромное убежище, в котором тянулись его последние дни? Опись сохранила память и об этом.

Три соприкасающихся стенами дома в непосредственном соседстве с дворцом дожей, стоимость — 1 800 000 ливров.

Опись становится все ослепительнее.

Один четырех футов высотой и такой же ширины сундук, наполненный золотыми слитками. Шесть бочек, до верху заполненных золотым песком. К описи прилагалась смета, цифры которой говорили, что стоимость его золотых сокровищ была около 70 миллионов.

Старик держал при себе и некоторое количество «карманных» денег, но вряд ли для ухода за бедными и раздачи милостыни. У него нашли 80 000 серебряных дукатов и 50 000 золотых луидоров. Наличных денег у него было гораздо больше, но 800 000 талеров он отдал в рост Венецианской республике.

Было там еще два мешочка, когда их вскрыли, из них посыпались сплошь драгоценные камни. Их стоимость — 3 миллиона.

А сейчас последует та часть наследства, которая позволяет отнести дело Тьери к разряду таинственных. Опись сухо сообщает: «Три новых корабля, груженые ценным товаром. Они прибыли после смерти Жана Тьери. Оценочная стоимость 40 589 000 ливров».

Тут нам следует кое о чем условиться. Если после смерти старого набоба еще три корабля пристают в Венеции, их груз учитывается с точностью до тысячи. Стало быть, он не только ходил за бедными, но и продолжал вести дело до самой смерти.

Что же это было за дело?

Все признаки указывают на то, что корабли Жана Тьери пиратствовали на морях. Конечно, пираты — это одно, а морские грабители — другое. Эти последние были обычными морскими бандитами, они грабили все попадающиеся им на пути корабли, а пассажиров убивали. А пираты охотились только за кораблями враждебных государств с официального дозволения собственного правительства. Деньги на это столько раз давали господа высокого ранга, получая от этого промысла соответствующую часть добычи, как честный банковский процент на вложенный капитал.

Старый патриарх в силу своего возраста уже не мог вести обычную морскую торговлю, значит, можно только предполагать, что своими деньгами он ухаживал не за бедняками Венеции, а за венецианскими пиратами. Они же по окончании очередного похода хотели по-честному рассчитаться добычей, не ведая, что их доверитель за это время отплыл в воды небесные.

Можно только догадываться, что это был за корабельный груз, стоимость которого опись оценила в тридцать шесть раз дороже, чем сундук золотых слитков!

Это о таинственных сокровищах таинственного хозяина.

Теперь возьмемся за тайну наследства.

Слухи о сказочном наследстве побежали по всей Франции. Вернее сказать, не побежали, а пошли, тяжело и медленно ступая, потому что прошло десять лет, пока о богатом наследстве не прослышало семейство Тьери. Скупо описанное в завещании, оно за прошедший с тех пор век приумножилось до нескольких сот человек. И все они размахивали таким количеством свидетельств о рождении, крещении и смерти и прочих актов, что ветер, поднятый ими, мог бы надуть паруса какого-нибудь пиратского корабля.

В дело вмешалось и французское правительство, потому что речь шла о наследстве гражданина Франции, умершего за рубежом. Оно организовало выездную комиссию суда, дабы выяснить правомерность претензий на наследство. Выяснение, конечно, затянулось на десятилетия, потому что Тьери размножались как мыши. В 1790 году французская официальная «Moniteur» писала уже о двух тысячах претендующих! Только следовало бы сравнить их с крысами, потому что масса претендентов так обкусала все это юридическое дело, что его с полным правом можно было бы назвать «королевским крысиным делом от юриспруденции». Его то вытаскивали на свет, то отправляли «отдохнуть», однако покой не принес делу ничего хорошего, потому что разразилась революция, и у властей оказалось много других забот, кроме как ковыряться в крысином гнезде семейства Тьери.

Потом была Директория, потом по Европе прогрохотали наполеоновские войны, наконец, уже во время реставрации, наследники могли вздохнуть с надеждой. «В единении сила», — подумали они и, объединившись, сообща кинулись в атаку, но уже против австрийского императора, ставшего сувереном Венеции. Чтобы упростить дело, они уже требовали всего 800 000 талеров, сумму, которая с учетом процентов на проценты должна была вырасти до двадцати семи миллионов франков. Поскольку Жан Тьери давал деньги в долг Венецианской республике, выплачивать их была обязана ее правопреемница — Австрия.

Французское правительство поддержало претендентов, так что и австрийское правительство было вынуждено приналечь на это дело. Приналегло и раздавило. После множества изучений, следственных действий и прочих бюрократических проволочек оно наконец заявило, что, к его искреннему сожалению, в Венеции не обнаружено следов не только 800 000 талеров, но и самого банка, которому в свое время ссужал деньги Жан Тьери. Что касается остальной части состояния, то не обнаружено не только ни крупицы золота, ни единой ножки от стула, но и домов тоже, о кораблях же не известно даже по слухам.

Наследникам не оставалось ничего иного, как ломать голову, куда подевались сокровища «Тысячи и одной ночи». Может, им стало бы легче от того, что деньги отнял Бонапарт, оккупировавший Венецию, а остальное растащили его солдаты либо разобрали соседи «на хранение», а у тех украли лихие люди.

Такова история сокровищ Тьери.

Таинственный человек таинственным образом собирал их, и они таинственно сгинули в никуда.

Тайные сообщества

Старец Горы

Одной из ярких фигур третьего крестового похода был Конрад, маркиз Монферрат, зять греческого императора, кандидат на иерусалимский трон, могущественный ломбардский феодал.

В его свите было два крещеных сарацина, истово молившихся, благоговейно набожных новых христианина. В один прекрасный день эти два праведника выхватили из-под монашеских ряс кинжалы, напали на военачальника и поразили его.

После этого они спокойно позволили заковать себя в железо, гордо заявив, что никакие они не христианские паломники, а правоверные магометане. Они только с виду приняли христианство, чтобы проникнуть в ближайшее окружение Конрада и исполнить приказ Старца Горы. И, не охнув, приняли мучительную смерть.

Кто же был этот Старец Горы[24]?

Один мусульманский еретик по имени Хасан ибн Саббах восстал против господствующей официальной религии. Проповедуя, исходил всю Аравию и Персию, целые армии верующих фанатиков присоединились к нему и в 1090 году заполонили горы и долины южнее Каспийского моря вблизи нынешнего Казвина. Изначальная борьба, однако, переродилась, и они основали сообщество ассасинов, то есть подсылаемых убийц, которого страшилась вся Западная Азия.

Хасан ибн Саббах был главой сообщества. Жил уединенно в крепости на скалах — Аламуте (Орлиное гнездо), оттуда следил за всем окружающим миром. Приверженцы полагали, что он обладал даром провидца; собственно говоря, он тайно держал голубиную почту и разветвленную сеть осведомителей и быстрее всех узнавал обо всем, о чем сообщали прибывающие на ленивых крыльях официальные вести.

Он-то и был Старцем Горы, который в сознании своей власти осмеливался противостоять даже султану Каира; он отказался повиноваться и объявил себя независимым. Этой властью он был обязан не вооруженному войску. Конечно, у него было оружие, но только малое: кинжал.

Именно с этим оружием, спрятанным под одеждой, приближались его тайные посланцы к жертве. От кинжала убийцы спасения не было. Если один погибал, не совершив покушения, на его место вставал следующий. Бывало, одиннадцать убийц были схвачены и казнены, а кинжал двенадцатого все же разил цель. Ни один князь или властитель не был в безопасности, если согрешил против Старца Горы.

Конрад Монферрат совершал массовые казни мусульман-военнопленных. Этим он навлек на себя гнев Старца Горы, и в 1192 году мечта об иерусалимском троне разлетелась под ударами кинжалов двух подосланных убийц.

Один арабский халиф устал от диктата Старца Горы и собрал войско, чтобы выкурить его из Орлиного гнезда. Полетели почтовые голуби в крепость Аламут, и когда в одно утро халиф проснулся, под подушкой у себя обнаружил кинжал. А рядом собственноручная записка Хасана: «То, что ты сейчас нашел под подушкой, можешь получить и в сердце».

Больше о военных приготовлениях речь не шла.

Один из наследников Хасана пригласил Генриха, графа Шампанского, одного из предводителей крестоносцев, чтобы по-дружески обсудить какой-то повисший в воздухе вопрос. (Власть Старца Горы передавалась по наследству. Господство сменявших друг друга и носивших то же самое имя старейшин длилось более полутора веков.)

Посреди дружеской беседы хозяин вдруг хлопнул в ладоши, появились два человека и, не говоря ни слова, поразили себя в сердце. И упали замертво к ногам гостя.

Вопрос больше не стоял.

Похожим зрелищем угощали и послов каирского султана, которые призывали к повиновению непокорного Старца[25].

Он же, прежде чем дать ответ, позвал одного из своей свиты и повелел ему:

— Зарежься!

Тот без малейшего колебания вонзил кинжал себе в сердце.

- Ты, другой! Прыгай с башни!

Ни малейшего сомнения — бросился с многометровой высоты в бездну.

И тогда хозяин отчеканил:

— Скажите вашему господину, что у меня семьдесят тысяч верных людей, и каждый вот так слепо послушен. Это мой ответ. (Это, конечно, преувеличение, историки оценивали количество ассасинов в 40 тысяч человек.)

Другого примера такого слепого повиновения история не знает. Даже самый ярый фанатизм не воодушевлял своих энтузиастов на такое: если уж и жертвовать жизнью, так во имя великого дела. Много вымыслов и легенд вертелось вокруг Старца Горы; пожалуй, наиболее близок к действительности рассказ Марко Поло (передадим его, приспосабливая к восприятию нынешнего читателя).

В некую изумительно прекрасную долину можно было проникнуть через единственные ворота, ключ от которых хранился у наиболее доверенных людей Старца Горы. Сама долина представляла собой настоящий райский сад: апельсиновые рощи, финиковые пальмы, целый лес прочих экзотических фруктовых деревьев, сгибавшихся под тяжестью плодов, пряный аромат цветов — вобщем, все чудеса садоводства. Посреди небольшой дворец, украшенный разными шедеврами в восточном вкусе: золото, серебро, перламутр, шелка и бархат, мягкие ковры, пухлые диваны…

Кандидата в наемные убийцы усыпляли снотворным и, пока он спал, переносили в сад восторгов. Проснувшись, он видел вокруг себя улыбающиеся лица прелестных девушек, одна красивее другой. У воспитанных в слепой магометанской вере юношей не было никакого сомнения, что они находятся в настоящем райском саду, а девушки — это те самые гурии, которых пророк Мохаммад призвал для услаждения пребывания правоверных в раю.

Кандидат оставался там всего несколько дней, но это были дни беспрерывного восторга: пиры, вино, танцы и любовь. Затем ему снова подсыпали снотворного в питье и уносили, откуда принесли. С пробуждением его встречали не улыбки прекрасных гурий, а бородатые лица мулл, которые объясняли, что он и в самом деле побывал в раю, что это Старец Горы своей волшебной силой, с дозволения пророка совершил это чудо. И если он хочет в вечности испытывать блаженство, от которого ему было дано вкусить, то должен слепо исполнять приказы Старца. Тогда смерть его станет вратами в рай, и наградой — вечное наслаждение. Кандидат, конечно, верил всему — на его устах еще горели поцелуи страстных гурий…

С тех пор смерть становилась желанной — вожделенная награда за верность Старцу Горы.

Террор ассасинов продолжался до 1256 года. Монгольское нашествие смело сообщество подсылаемых убийц, да и самому Старцу Горы предоставило случай пройти через ворота смерти в вечный сад блаженства[26].

Фема — тайное судилище

Примерно в то же самое время, когда монголы послали последнего Старца Горы в объятия пророка, в немецкой Вестфалии разошлась весть о некоем тайном суде. Вокруг известного под названием «фема» судилища крутился целый рой ужасающих слухов; таковы россказни о «поцелуе Марии».

Кого фема приговорила, — так нашептывала молва, — спускали в подземелье, и там ему приходилось поцеловать статую Девы Марии. Это было сооружение из железа цилиндрической формы, с распахивающимися дверцами. Нажатием кнопки дверцы распахивались, и осужденному открывалось внутреннее пространство статуи, все утыканное заточенными гвоздями и острыми ножами. Вторым нажатием кнопки какой-то механизм вталкивал человека внутрь, дверцы захлопывались, гвозди и ножи вонзались в тело. Затем под жертвой открывался подпол, и тело сползало вниз через узкий люк, поверхность которого была утыкана острыми ножами и пиками, они буквально перемалывали тело на мелкие куски, падавшие в водный поток, протекавший внизу.

Немного странно, что верующие христиане сделали именно статую Девы Марии исполнительницей ужасающей смерти, — впрочем, в этом ни слова правды нет.

Скорее всего в основе этой легенды лежат сведения об орудии пыток, называвшемся «железная дева», оригинальный экземпляр которого до сих пор демонстрируют в нюрнбергской крепости. Когда и где его применяли — неизвестно, традиционно называют Нюрнберг и Венецию. То, что его применяли, — это наверняка, объятия железной девы вполне согласуются с жестокостью феодального уголовного права.

Правда о феме состоит в следующем.

В середине XIII века самосуд феодалов породил полное бесправие. О правосудии просто не могло быть и речи. Даже смысл слова «право» был исковеркан и обозначал кулачное право. Феодал делал все, что хотел, его нельзя было привлечь к ответственности, с феодальной вольницей не справлялся даже сам император.

Ситуация стала настолько невыносимой, что народное терпение наконец иссякло, и народ взял в свои руки право судить.

Был организован тайный трибунал, тайное судилище — фема. Оно было тайным, но собиралось на открытом месте, чаще на вершине холма, под развесистым деревом, ясным днем. О роли членов фемы можно судить по возлагаемым на них функциям, ибо буквальный перевод званий (с древнегерманского) не отражает смысла:

Fehme — само народное судилище;

Freigraf — вовсе не граф, а председатель судилища;

Freistuhl — творящие суд;

Schöffe — присяжные, судья.

Прочие участники процедуры Der Wissende — посвященные.

Посвященный, положив два пальца правой руки на меч Freigaf'а, клялся на цветистом языке древнегерманского права, что он будет защищать фему от всего, на что светит солнце, что мочит дождем, что есть меж небом и землей и что о приговоре суда обвиняемого тайно не упредит. Если клятву эту нарушит, пусть будет проклят, а фема будет вправе повесить его на семь футов выше обычного.

Каждый посвященный получал право заявлять на кого-либо. Обвиняемого вызывали в суд написанным на пергаменте, припечатанным семью печатями письмом. Вручение письма было обязанностью посвященного. Если обвиняемый отказывался принять письмо либо с ним невозможно было встретиться, то посвященный прибивал письмо к воротам и срезал с них три стружки, эти предки возвращаемой квитанции служили подтверждением, что поручение выполнено.

Если обвиняемый в суде не появлялся, выносили первый приговор, заочный — «за упрямство». Но прежде обвинителю следовало подтвердить достоверность своих слов, представив семь свидетелей.

Если обвиняемый все же на суд являлся, то следовала сцена в глазах современного человека до смешного гротескная, которая тогда воспринималась более чем серьезно. Вперед выступали так называемые присяжные сотоварищи, которые, смотря по тому, кто приводил их, обвиняющий или обвиняемый, приносили присягу в том, совершал или не совершал обвиняемый действия, которые содержались в обвинении. Если обвиняемый выставлял семь своих свидетелей, то обвиняющему надо было выставить против них четырнадцать. Обвиняемый мог и далее тянуть дело, а если он мог выставить двадцать присяжных сотоварищей, свидетельствующих в его пользу, то его отпускали с миром.

Наказанием, как правило, была смерть. В приговоре она выражалась такой витиеватой формулой: «Шею отдать веревке, тело воронам и хищникам». Попросту говоря: немедленно повесить на ближайшем дереве.

Если приговор выносился в отношении бывшего в «бегах» или отъезде, то исполнение приговора поручалось «посвященному». Он мог взять с собой столько присяжных Schöffe, сколько ему требовалось, — отказать в помощи не мог никто. Они охотились за приговоренным, пока не поймают, и тогда вешали его на первом попавшемся дереве. А чтобы это не выглядело простым убийством, в дерево втыкали нож с тайными письменами на лезвии в доказательство того, что здесь приведен в исполнение приговор фемы.

О возможности избежать казни и речи быть не могло; в случае необходимости тысячи присяжных отправились по следу беглеца.

Висящие на деревьях, колеблемые ветром человеческие тела вызывали дрожь у тех, чья совесть была нечиста. Со временем, однако, фема выродилась. Среди сотен тысяч присяжных и судей все больше становилось таких, кто и сам заслуживал веревки: свою «посвященность» они использовали для личной мести, сведения счетов или наживы. Это внутреннее разложение усугубилось и тем, что порядок в государстве мало-помалу стал укрепляться. Карл V[27] обломал-таки рога господам рыцарям, а «Каролина» (так называли введенное им уголовное уложение) навела порядок в области уголовного права.

Постепенно и сам народ отвернулся от фемы, последнее заседание состоялось в 1568 году, с тех пор от нее осталось только название.

Итальянские узники в Сегеде

На сессии венгерского парламента 10 октября 1848 года Лайош Кошут[28] внес следующее предложение:

«Еще об одном имею честь испрашивать решение Парламента. В Сегеде находятся 480 арестантов-итальянцев. Касательно этих арестантов бывшее министерство вступало в соприкосновение с венским министерством, сказавши, что не вполне понимает, какая надобность итальянских арестантов держать в Венгрии. Очень сожалею, при всем моем к тому устремлении не могу представить ясности Парламенту касательно того предмета, какого рода те арестанты, политические либо нет? Поговаривают — но на дипломатические источники ссылаться не могу, — этих людей держат под арестом по причине их неисправимой наклонности к нарушению порядка. Хотя наказывать кого-либо за наклонности дело затруднительное. За проступки обычай наказывать, а за наклонности каждый сам отвечай перед Богом.

Во всяком случае знаю два предмета: один, что политическим арестантам сам король по случаю прошлого заседания Парламента по всей империи дал амнистию. Второе, что Венгрия не Новая Зеландия, куда депортируют заключенных со всего света.

Такое бесчестье Венгрии признавать не согласен, чтобы из других стран всякий (ех Ііотіпит (человеческий сброд, отребье. — Авт.) сюда бы ссылали. Не усматриваю, для чего занимать сегедскую крепость означенными арестантами, а наших солдатиков, которым есть иное предназначение, употреблять на их охранение.

По сему комиссия защиты отечества постановила привезть оных итальянских арестантов сюда (то есть в Пешт), и завтра им должно прибыть. Надобно, стало быть, распоряжение иметь, что с ними делать.

Только на то испрашиваю у Парламента решения, чтобы оных арестантов отпустить на волю, сопроводив их до границы, либо дать им оружие с предложением полку Чекопьери, что квартирует в Пожони (Братиславе), дабы взял оных на свое попечение».

Затем выступил Ференц Деак[29]:

«Бывшее министерство призвало венское министерство на сей предмет. Бах, венский министр, отвечал, что среди бумаг старого правительства не нашел и следа тому, что таковые люди, бывши перед судом поставлены (шум в зале), тем паче заключены были не по приговору. Причина тому, что оных заключили, говорит он, — неудержимая склонность к преступлению».

Парламент постановил отпустить арестантов на волю. Часть из них пошла в солдаты, остальные разошлись, устремившись к дому.

Как видно из речей Кошута и Деака, так и не удалось найти концов, на каком же основании габсбургское правительство осчастливило этими арестантами именно Венгрию? В сегедскую крепость узников доставили в сопровождении подробной инструкции по их содержанию в заключении, но вводная часть инструкции не сделала венгерские власти умнее.

«Его Величество император Франц I высочайшим указом от 18 февраля 1831 года соблаговолил распорядиться, ради сохранения спокойствия и гражданского порядка в итальянских провинциях Ломбардии и Венеции, всех так называемых лиц дурного поведения отправить с их родины в Венгрию, в сегедскую крепость. Во исполнение высочайшего указа заброшенную сегедскую крепость для этой цели оборудовать.

Цель этого заведения — служить нравственному исправлению тех личностей, которые в Италии за недостатком необходимого религиозного воспитания либо по врожденной лености и беспутству, не желая трудиться, вели безнравственную жизнь и по той причине предавались всякому греху, а по сему стали подозреваемы в совершении многих преступных деяний, но оные не были подтверждены в отношении их. А по сему высочайшее намерение: чтобы прилежным религиозным воспитанием, неустанным обучением служить исправлению сих личностей; строгостью приучены были б они к порядку и работе; чтобы этих лихих людей как добрых и работящих возвернуть их родине можно б было».

Из этого ханжеского лицемерия, по крайней мере, выясняется, что венское правительство с хитроумием, достойным испанской инквизиции, создало новое юридическое понятие: подозрение как наказуемое деяние. Потому что по привычке к фарисейству арестантов отсылали в сегедскую крепость якобы для их исправления. Отправили их туда в 1833 году, и в 1848-м они все еще были там. За 15 лет их так и не удалось исправить — возможно, что-то было не так «с усердием в религиозном воспитании и неустанным обучением», либо у венского правительства и на уме не было, хоть когда-нибудь выпустить их на свободу.

Политическими эти заключенные не могли быть ни в коем случае — тех поглотили казематы Куфштейна и Шпильберга, кстати, вместе с их венгерскими собратьями. В то же время массовость пересылки узников указывает на то, что мужчин с «дурными наклонностями» не по одиночке вылавливали по всей Ломбардии, а захватили сразу какую-то их организацию.

Сегедская крепость тоже не была каким-то богоугодным исправительным заведением, это была тюрьма достаточно строгого режима. Порядки в ней в общем походили на современные учреждения системы исполнения наказаний. Большинство заключенных обучали ткацкому делу, других — столярному, токарному, шорному, учили и переучивали даже на резчиков по дереву. По утрам — построение, молитва, потом ра-бота (в это время разговаривать запрещалось), в полдень опять долгая молитва и умеренный обед, вечером опять построение и молитва, а ужина — нет. Они зарабатывали немного денег, но половину у них вычитали по статье за износ одежды, а на оставшиеся деньги заключенные покупали себе сухари, молоко и, может быть, что-то на ужин.

Дисциплинарные наказания: кандалы, сырой и темный карцер, содержание на хлебе и воде, битье палками.

Послабления: свои изделия могли продавать из-за решетки местным жителям; на Рождество разыгрывали драматические представления страстей Христовых; по вечерам вместо ужина разрешалось петь, тогда собиралась большая толпа под окнами. За хорошее поведение в сопровождении тюремщика выпускали на ближайшее озеро ловить зеленых лягушек.

Это было все, что напоминало утерянную родину: участие в самодеятельных спектаклях, оперные арии, лягушачьи лапки.

После разгрома национально-освободительного движения у государства было много других забот, заниматься тайнами заключенных итальянцев руки не доходили. Современное им поколение поумирало, в Сегеде даже память о них стерлась.

И все же, кем были эти заключенные? Возможно, мне удалось напасть на след хотя бы части из них.

В Ломбардии полицейские ищейки австрийского правительства в первую очередь охотились за политическими объединениями, остальными даже не интересовались. Часть итальянской молодежи оказалась «с брачком»: не идеи свободы питали их — в них бушевала дикая энергия вседозволенности. Пользуясь невмешательством полиции, они сбивались в ветреные хулиганствующие компании. Таковым было миланское «Compagnia della Терра», «Газонное общество». Свое название оно получило потому, что с наступлением темноты его члены собирались на травяных площадках и уже оттуда отправлялись бесчинствовать по ночам. По их правилам они были обязаны избивать всякого, кто в ночной темноте попадался им под руку.

Председательствовал в обществе один барон, а членами общества были юные дворяне, но они принимали сверстников и из других сословий, если те проходили испытания на кулачные таланты. И все же члены общества делились на два разряда: на «благородных» и «простых». Друг друга узнавали по тайному знаку: если один сжимал вместе обе руки, то другой правой рукой касался левого бока, словно бы хватаясь за шпагу.

Поскольку они бесчинствовали какое-то время беспрепятственно, то, совсем обнаглев, уже не удовлетворялись уличными драками и начали вламываться в семейные дома. Если у кого-то из их приятелей была замужняя любовница, а муж что-то подозревал, то они «наводили порядок» в развороченном гнезде, согласно своему уставу, изрядно отколотив мужа. Муж от стыда не смел заявлять в полицию, страшась повторения взбучки, и поднятые было волны в семейной жизни утихали.

Дальше больше. В Милане было полно самостоятельно промышляющих на поприще любви дам, из них набирали ночью с десяток и в закрытых экипажах уносились с ними в загородное имение председателя.

Что там с ними вытворяли — к делу не относится. Главное, что из этого вышел большой скандал. Полиция была вынуждена открыть глаза, схватить молодцов с бушующим жаром в крови и посадить под замок всех «рыцарей газона». Наверное, сегедские арестанты как раз и были из этого общества. Мой источник[30] завершает их историю тем, что заключенных отправили в Венгрию, в сегедскую и комаромскую тюрьмы.

По Комарому у меня нет сведений, возможно, туда они и не попали, а вот насчет сегедских заключенных ответ дает указ императора Франца, в котором определенно говорится именно о ломбардцах. Итак, это были не политические, а неугомонные «золотые» детки-недоросли паразитических классов. Вряд ли они заслуживают сочувствия, но все же грубый деспотизм властной тирании лишал их человеческих прав, полагающихся даже преступнику.

Теперь должно вернуться к речи Кошута, в которой он назвал бесчестием для Венгрии высылку сюда «fex hominum». Это был не первый случай. Еще Мария Терезия сплавляла на корабле в Банат несчастных девиц легкого поведения.

То же самое проделал Иосиф II с австрийским «мужским отребьем». В этом правителе несчастным образом перемешались просвещенность с укоренившимся деспотизмом тирана. Вне сомнения, он хотел добра, когда под влиянием теории Беккариа[31] отменил смертную казнь. Однако же в силу деспотического своеволия он, в противовес своим советникам, вместо смертной казни ввел бурлачество. Его указ от 30 октября 1786 года гласил:

«Поскольку смертная казнь не оказывает того действия, какое производят долгие и тяжкие работы, потому что та скоро проходит и предается забвению, а эти вечно проходят на глазах, а по сему тех злодеев, кому в будущем должны назначить смертную казнь, сначала клеймить, потом бить палками, затем, в меру тяжести злодеяния, приговаривать к пожизненному бурлачеству либо прикованию навечно цепями в сегедском карательном доме».

Указ дополнялся инструкцией об исполнении, согласно которой осужденных на бурлачество злодеев надлежало посылать в Венгрию. Что означало это наказание, свет узнал из своеобразного официального сообщения. Придворная канцелярия разослала венгерским властям циркуляр, датированный 27 марта 1787 года, в поддержку высочайшей теории устрашения. Венгерские газеты «Hazank» («Отечество») и «Kiilfold» («Зарубежье») за 1869 год опубликовали наиболее интересные отрывки этого официального сообщения.

«Тяжелейшую сущность наказания для осужденных на бурлачество не может представить никто, но только тот, кто видел это либо слышал от других о плачевном состоянии этих заключенных; все же, чтобы напомнить об их измученном состоянии: приговоренные к бурлачеству совсем измученные и заморенные голодом, прикованные к судам и скованные чередой, один за другим, бредут через озера и текучие воды, когда по пояс, когда по плечи, когда по шею в воде, и при том принуждены тянуть корабль. Ежели кто средь них, хворый и слабый, помрет, так того, вынув из цепей, повергают в яму и засыпают. Бредущих до заката по водам, промокших до нитки осужденных в том же мокром рубище укладывают спать прямо на землю; кое-как просохших за ночь утром снова тянуть корабль принуждают, из чего происходит, что из осужденных на бурлачество мало кто может выдержать несколько лет такого наказания, а только большинство помирает через малое время; как случилось о прошлом годе, средь 46 осужденных, коих отправили тянуть корабли октября месяца 14-го дня, до прибытия в Петерварад четверых хворых оставлено в Сегеде, двадцать по пути до Петерварада померло, а двадцать два, совсем обессилев, прибыли в Петерварад того же месяца 26-го дня».

Более глупое произведение австрийской бюрократии едва ли попадало ко мне. Ведь читающий это пожалеет даже отцеубийцу. Только душа приспособленца подлаживается под самые глубокие заблуждения сидящего на высочайшем стуле[32].

Предшественники «Теплы»

О характерном для бездумной молодежи инстинкте драчливости рассказывали еще древнеримские писатели.

Древние «Законы 12 таблиц» определяли штраф в 25 асов нанесшему телесное оскорбление свободному римскому гражданину. С течением времени ас обесценился, а устаревший закон не изменили. Этим воспользовался некий уличный герой, распираемый жаждой действия: прямо на улице, средь бела дня, если чья-то физиономия ему не понравилась, мог ударить, надавать пощечин. И тут же в уплату штрафа отсчитывал 25 асов мелочью из мешочка, который нес бежавший следом за ним раб.

Об этом рассказывает Авл Геллий в своей книге «Аттические ночи»[33]. Случай этот — скорее всего анекдот, ведь известно: у палки два конца, и обиженный мог дать сдачи, уплатив те же 25 асов.

Позднейшая история Рима предоставляет нам более достоверные факты. Во второй половине XV века Стефано Инфессура, секретарь римского сената, в своем знаменитом дневнике повествует о куда более скверном молодечестве римской «золотой молодежи».

Папа Сикст IV дал большие привилегии генуэзским купцам, некоторым из них даже разрешил вести дела в Риме. Тотчас после его смерти сердца знатных юношей запылали патриотизмом. Они совершили нападение на генуэзские склады, подожгли их, предварительно, конечно, вынеся из них товары, которые и поделили меж собой.

В другой раз пострадали французы. За церковью Санто Агостино жила одинокая девица, ночи которой скрашивала своим посещением римская молодежь. Один такой посетитель застал у нее сразу трех французов, и в пылу патриотического гнева он выхватил шпагу, но проиграл неравную схватку, французы сразили его. На шум ворвались его товарищи, ожидавшие на улице, двоих французов свалили сразу, дом подожгли, третьего француза бросили в огонь.

«О, Господи Христе, — вздыхает автор дневника, — пастора дал ли стаду Твоему, то ли на волка оставил своих агнцев»?

Невмешательству папы были веские причины. Тот же Инфессура цитирует выражение камерленго (папского камерария и управляющего доходами папской курии): «Господь не желает смерти виновного, он желает, чтобы тот платил».

При Инокентии VIII за всякое преступление можно было откупиться деньгами. За убийство и прочие ужасные преступления надо было выложить большие деньги, из них 150 дукатов шли папской курии, а остальные в карман господину Чибо[34].

Прочие скандальные общества

В старину городские улицы не освещались, тьма была, хоть глаз выколи.

В начале XVIII века в Тулузе образовалось некое тайное общество, во тьме просветившее город о своем существовании. «Братство целовальщиков в задницу» — так прозывалось оно. Юные родственные души создали его с той целью, чтобы юность могла свободно выплеснуть свои наклонности к озорству. Заключалось оно в следующем: ночью поспешающего домой жителя захватывала группа молодежи и принуждала к тому, чтобы он выразил почтение цвету общества и отдал бы его простым членам уставный поцелуй уважения. Из названия сообщества явствует, что поцелуем следует уважить глубокую часть юного тела. Эту остроумную шуточку усугубляли еще одной хитринкой: у жертвы забирали его мошну, а деньги тут же пропивали.

И что, наутро никто не подавал жалобы? Полиция, суд — никто пальцем не пошевелил? Когда жалобы умножились, кулак закона поднялся, чтобы со всей силой обрушиться на мерзкую банду, а потом потихоньку-потихоньку опустился и был засунут в карман. Что же оказалось? Да то, что сии озорные юнцы все до единого были сыновьями парламентских (судебных) советников и иже с ними.

Униженным и ограбленным жертвам пришлось удовольствоваться тем, что буйствующих юнцов пожурили и взяли с них слово никогда больше себе подобного не позволять.

После чего они могли бы безобразничать и дальше, но население было так обозлено против них, что они были просто вынуждены утихомириться, и город больше о них ничего не слыхал.

Только бесчинства мальчишек в Тулузе — это милые шутки, по сравнению с тем, что творили в Лондоне примерно в те же годы представители высшего света, объединившиеся в банду под названием «Mohocks»[35]; белым днем они жили своей high life, а ночью превращались в диких зверей, разбойников с большой дороги.

Ходить в одиночку по ночному Лондону было делом рискованным. Еще полбеды, если на ночного странника нападали грабители и лишали его денег. Господа из «Моухока» были куда пострашнее. Денег им было не надо, своих хватало с лихвой. Они другого рода подвигами держали город в страхе.

Точно озверевшие палачи, наваливались они на несчастные жертвы и с непонятным наслаждением устраивали камеру пыток в самом сердце города.

Самое простое, если они пускали в ход только карманные ножи. Женщинам искалывали руки, а мужчинам вспарывали носы. К шпагам прибегали для «pricking operation», то есть для операции укалывания. Это было такое особенное развлечение группы sweaters (пропотения).

Обозрение Аддисона и Стила[36] «Spectator» за 1712 год, письмо за номером 332 от 21 марта, описывает, как проходило такое ночное «пропотение».

Одинокий путник встревожено вздрагивал, заслышав звонкое «Sweat! sweat!» («Потей! потей!»), в следующий момент его окружали шестеро джентельменов, и шесть обнаженных шпаг были наставлены на него. Еще не пришедший в себя путник уже ощущал укол в ту самую часть тела, как пишет «Спектейтор», по которой обычно поучают школьников. Он хватается за больное место и в испуге поворачивается, но теперь наносит укол тот джентельмен, к кому он повернут спиной. И так они колят, заставляя вертеться несчастного, пока им не покажется, что он довольно «пропотел», и тогда вежливо прощаются с ним.

Приходится поверить свидетельству писателей (Свифта, Гея, Драйдена) об их ужасающей жестокости, когда они голыми руками в лепешку расшибали носы, а то еще — даже написать, и то ужасно, — выдавливали глаз. Если попадалась женщина, они делали по-другому: ставили ее на голову. Что еще приходилось вытерпеть бедолаге, находясь вверх тормашками, об этом английские источники стеснительно умалчивают. Если «ночным рыцарям» была охота вытворить эдакое сногсшибательное, то пойманную женщину засовывали в бочку и скатывали с Лудгейтского холма.

Не смущались они нападать и на конные экипажи. Палками-свинчатками колотили, разбивая вдребезги экипаж, а над выволоченными пассажирами мудровали используя все свое палаческое умение.

Особой заслугой считалось у них избиение ночных караульных. Но однажды им не повезло. Шестое июня 1712 года стало черным днем в жизни клуба бешеных. На этот раз им попались крепкие парни, и в драке караульные взяли верх. Герои ночи молодечески обратились в бегство, но четверых удалось поймать и предать суду. Это были благородные господа; один из них, сэр Марк Коул, даже носил рыцарский титул. На допросах они не настаивали на традициях рыцарства; так же трусливо отрицали все, как какой-нибудь воришка из окраинного притона. Да что вы! Они вовсе не состояли в «Моухоках»; напротив, они ходили по улицам в общих интересах, чтобы помогать жертвам бесчинствующего общества. Они не нападали на караульных, те сами напали на них — мирных граждан, а они только защищались.

Но «выдавить» глаза закону не удалось. Их осудили, так судьба моухоков была предрешена. Теперь уже на них охотились крепкие парни-караульные и так заставили их «попотеть», что после двухлетнего террора бандиты-любители были вынуждены уступить лондонские ночи обычным профессионалам, разбойникам с большой дороги.

Гардуна

Когда король Фердинанд изгонял из Испании мавров и евреев, ему потребовалась целая армия исполнителей, вынюхивающих, выслеживающих и прожорливых, точно саранча. Военные не могли поставить ему столько, поэтому король запросил помощи у уголовного мира, у организованных воров и разбойников.

Когда операция закончилась, уголовщина вернулась к своим обычным занятиям и, благодаря приобретенным за это время связям с аристократией, получила даже известную свободу действий. Потом уголовный мир осознал, что в единении сила, и объединил отдельные банды в одну большую организацию.

Это и была «Гардуна».

Тайное общество со своими организационными правилами.

Его члены подразделялись на девять разрядов.

Chivatos: новички. Их задача высматривать жертву, стоять на стреме, уносить добычу.

Coberteras: хорошенькие женщины; их задача была заманивать намеченную жертву в условленное место, где с ней расправлялись.

Fuelles: немолодые, вызывающие чувство уважения, посещающие церковь мужчины. Своим солидным поведением втирались в доверие к членам зажиточных семей, присматривались, прислушивались, потом докладывали ситуацию.

Floreadores: отчаянные, крепкие парни, по большей части беглые с галер рабы либо заклейменные палачом злодеи. Раз-бой был их основной специальностью.

Ponteadores: мастера кинжала и шпаги.

Guapos: этим доверяли самые важные и рискованные предприятия.

Magisteres: самые главные чины сообщества.

Capatanes: руководители провинциальных филиалов.

Hermano mayor: полновластный, поддерживающий железную дисциплину великий магистр, по большей части влиятельный придворный.

Их тайный знак — мизинец левой руки прижатый к правой ноздре, кто отвечал тем же, — сотоварищ.

Впрочем, «Гардуна» не смущалась называться религиозным объединением. Перед большими предприятиями проводили церковные службы.

Вот список дел, для которых они просили небесной помощи: грабеж, кража, убийство, нанесение увечий, похищение женщин, ложная клятва, подделка бумаг, пленение противника и продажа его на чужбину в рабство. Такое смешение занятий объясняется тем, что «Гардуна» работала не только на себя, но и по заказам.

На каждую услугу был свой тариф — магистры на его основе договаривались с клиентом. Половину гонорара надо было вносить авансом, а вторую половину потом, в зависимости от результата. Третья часть платы шла участникам исполнения; еще треть шла в общую центральную кассу; и еще треть шла на текущие расходы, на подкуп судей и тюремного начальства и т. п. Заказчику не приходилось опасаться обмана — «Гардуна» по-деловому честно обслуживала клиентов.

Кем же были эти клиенты?

Во всяком случае люди при деньгах, потому что «Гардуна» за дешево не работала. Если говорить о рангах, это были знатные люди, даже приближенные ко двору.

Более того: сама Священная Канцелярия, инквизиция.

Когда в 1820 году произошла революция и король был вынужден подписать решение об упразднении инквизиции, дошла очередь и до разгона «Гардуны». В 1821 году был разгромлен ее центр в Севилье, потом покончили и с ее филиалами в Толедо, Кордове и Барселоне. В Севилье на свет выплыл архив ее великого магистра, а с ним и краткая хроника прошлого организации. В ней были обнаружены данные, касающиеся Священной Канцелярии, с 1520 по 1667 год.

В этот период «Гардуна» получила от инквизиции 1986 поручений. Их треть — похищение женщин (на что они им понадобились, теперь объяснить невозможно). Вторая треть — на убийства, остальные поручения — самые разные операции.

В 1822 году великий магистр и 17 его сообщников были казнены на главной площади Севильи[37]. Данные, относящиеся к испански инквизиции, поразительны, но все же достоверны. Родственная ей венецианская инквизиция пользовалась сходными методами. Вернет[38], шотландский епископ, в своих путевых записках об Италии (1708) вспоминает об одном странном чине, о «главном отравителе» инквизиции. Он работал за обычную зарплату; в его обязанности входило тайно, ядом, убирать лиц, публичная казнь которых была нежелательна.

Грозная тайная власть — венецианский Совет десяти — сама давала заказы на отравление. Официальные документы за период с 1415 по 1525 год содержат данные о двухстах планах отравления. Среди намеченных жертв были 2 немецких императора, 2 французских короля, 3 турецких султана, 2 миланских и 3 мантуанских правящих герцога. Эти наиболее масштабные предприятия не удались, а данных о более скромных покушениях я просто не нашел.

На отравление султана Мохаммеда II, по записям 1456–1472 годов, поступило двадцать предложений; обещанный гонорар составлял около 20-200 тыс. дукатов. Яд изготавливался на месте, в Венеции, и уже оттуда доставлялся порученцу.

На отравление миланского герцога Франческо Сфорца было выдвинуто двадцать девять проектов; восемь из них Совет принял. Одному из исполнителей было обещано 200 дукатов годовой ренты и единовременно 6 000 дукатов, естественно, лишь в случае успеха. Проект развеялся как дым, а ведь все было хорошо подготовлено. Нужно было бросить маленькие шарики в камин, они наполнили бы помещение приятными ароматами, но тот, кто их вдыхал, непременно умер бы. За схожее покушение другой доброволец запросил 100 000 дукатов и венецианское дворянство в придачу и пообещал, что «с Божьей помощью будет действовать скоро».

Согласно записи от 4 января 1514 года некто Янош Рагузаи за годовую плату в 1500 дукатов выразил готовность… отравлять кого угодно. Венецианский Совет десяти не сказал «нет», но на пробу наметил австрийского императора Максимилиана. Покушение не удалось, надежды «Вечной канцелярии» пошли прахом[39].

После больших, так сказать, оптовых торговцев смертью расскажем и о малых, розничных предприятиях. Мне в руки как-то попалась чрезвычайно редкая книжица, называется она «Прелюбопытная история Исаака Винкельфельдера и Йобста Шнайдта» (1724).

Указанные в заглавии оба мужа, предположительно, были главарями воровской шайки. Особенностью этой шайки было то, что она бралась выполнять позорящие и обидные действия по заказу. На каждое мелкое зловредство была твердая цена. Согласно прейскуранту можно было выбирать:

Напугать.

Облить грязной водой.

Поставить на улице подножку.

Ночью стучать в ворота.

Бить окна.

Мазать ручку двери.

Гадить у двери.

Написать на воротах позорные стишки.

Вывесить соломенный венок.

Расклеить позорящие листки.

Ходить привидениями.

Мазать ворота.

Прибивать к воротам рога.

Исаак и Йобст, хоть и работали по мелочи, но ведь насколько ниже стояли они, чем венецианский Совет десяти или начальство инквизиции?

Тайные общества любви

Я приподнял только уголок завесы, прикрывающей дела старинных тайных сообществ от постороннего глаза. Только о политических или масонских обществах можно написать целые тома, как, впрочем, это уже и делалось[40].

Мне осталось рассказать о тех, о ком серьезные книги считают недостойным вести речь. Но они не правы. Если заметать мусор под ковер, то комната от этого чище не станет. Зато как наглядно они представляют нам мир, в котором не довольствовались открытой безнравственностью, а еще и тайно ее умножали!

Англия, родина клубов, произвела также и эротические клубы. Одним из самых аристократичных был «Францисканский орден в Медменхемском аббатстве». Основатель клуба — его полное имя сэр Фрэнсис Дашвуд, лорд Ле де Спенсер — жил в эпоху короля Георга III, он объехал всю Италию, был большим поклонником искусства: среди живописных полотен в его замке можно было видеть и его собственный портрет в рясе монаха-францисканца; преклонив колена, он молится перед статуей Венеры Медицейской.

В поездках по Италии он познакомился с организацией тамошних монастырей и обителей и, возвратившись домой, основал известный клуб: снаружи замаскировав его под монашескую обитель, а внутри возвел алтарь Венере.

Вместе с несколькими богатыми аристократами приобрел небольшой замок в окрестностях Лондона, который был назван Медменхемским аббатством. Мужчины там носили монашескую рясу, а женщины монашеское платье. Каждый мужчина имел право пригласить одну даму. Прием новеньких происходил в небольшой часовне под колокольный звон, тут же приносили клятву на верность. Летом парочки проводили в аббатстве по нескольку недель; все это время мужчине полагалось относиться к даме, как к законной супруге. Перед началом медовых недель такая супруга-монахиня в маске производила смотр монашеской братии, чередой проходившей перед ней: нет ли среди них мужа, родственника, какой другой личности не к случаю, — и только потом снимала маску, если все было чисто.

По-видимому, клятву держали, потому что об обязательных религиозных отправлениях просочились только общие сведения. Роскошные пиры, пенящееся шампанское, за столом благочестивые разговоры, во время которых дамы были вынуждены порой прикрывать лицо веером.

Во имя обязательных упражнений в добродетели замок был поделен на обставленные со всевозможным комфортом кельи. Для удобства дам заботливые отцы-аббаты держали постоянно наготове акушерку…

Теперь заглянем в Париж.

В Париже XVIII века аристократия тоже не довольствовалась публичными всплесками своих нескромных похождений — требовалась острая приправа таинственности[41].

Маркиз Шамбон основывает «Орден Блаженства», герцог Лозен[42] — «Орден стойкости». Их членами могли быть только дамы-аристократки, Лозен даже в своем кругу был избирателен: ограничил круг стойких до 90 человек.

Самым необузданным из подобных обществ было общество «Афродит» (Les Aphrodites). На их собраниях происходило такое, что они сами остерегались рассказывать об этом. Известно единственное описание внутренней жизни общества — это книга Андре де Нерсиа[43] «Les Aphrodites». Известно, что осталось только три экземпляра этой книги, вышедшей в 1791 году, с тех пор, естественно, ее несколько раз перепечатывали.

Автор книги — французский офицер, позднее библиотекарь гессен-кассельского марк-графа, наконец, служащий герцога Брауншвейгского признанный писатель-порнограф — в форме романа описывает похождения «афродит»; таким образом, становится сомнительным, есть ли у романа реальная основа, или это буйная фантазия автора породила несуществующее общество.

Братья Гонкур в книге о женщине XVIII века лишь в не-сколькнх строках вспоминают о них («афродитах»), но так, будто не сомневаются в их существовании.

Вообще мнение о книге таково, что это не только роман, но еще и живописная зарисовка общественной нравственности, и если уж извращенная фантазия автора чересчур расцветила подробности, все ж суть он подсмотрел в жизни. Этих подробностей я здесь не могу привести, потому что, как говорится, бумага не выдержит. Один более или менее пристойный фрагмент я выделю, потому что он как бы в концентрированном виде представляет невообразимую развращенность высшего света.

Одна такая «афродита» — естественно, графиня — составила список мужчин, с которыми за двадцать лет исправляла свою уставную обязанность. Всего 4 959 имен! Одно из действующих лиц романа понятным образом удивляется такому большому числу, но графиня оправдывается:

— Но ведь это только 260–280 в год, даже не по одному на день!

Слов нет, конечно, цифры преувеличены, но даже если отщипнуть последний знак, останется довольно свидетельств «добродетелей» графини. Еще интереснее классификация осчастливленных ею мужчин по рангу и роду занятий.

Среди них были:

272 герцога, графа, маркиза, прочих аристократов, 989 офицеров,

342 финансиста,

239 священнослужителей,

434 монаха, в основном францисканцы, кармелиты и бернардинцы,

420 представителей высшего света,

614 иностранцев,

25 родственников, среди них 2 родных дядьки, 8 племянников,

119 музыкантов, актеров и цирковых акробатов,

117 лакеев,

47 негров и мулатов,

288 разных: военные, рабочие, подобранные с улицы и возле Пале Рояля,

117 неизвестных.

Не стоит долго пояснять, что цифры эти автор почерпнул из собственной фантазии.

Но если цифры и продиктованы воображением, то сами герцоги, маркизы, лакеи в отдельности были вполне реальными.

Таинственные личности

Железная Маска

Известно, чем была в старой Франции Бастилия, средневековая крепость в самом сердце Парижа, куда без всякого суда, именем короля заточали по какой-либо причине неугодных правительству или вообще неудобных людей.

В этой мрачной крепости-тюрьме был один таинственный узник. О нем ничего не было известно, но стерегли его с особым тщанием, а чтобы его никто не узнал, ему приходилось носить железную маску. Этого узника по приказу Людовика XIV в 1679 году привезли в цитадель Пиньероль на юге Франции; оттуда в 1694 году перевели в крепость острова Святой Маргариты, а затем в 1698 году — в Бастилию, здесь в 1703 году, 19 ноября, он и умер.

Кто он таков? Об этом на стол любопытствующих не попало ни крошки вестей. Король и несколько его главных сановников, которые его арестовали и распоряжались его дальнейшей судьбой, молчали; молчали, пока он был жив, и после его смерти тоже, пресекая все расспросы. Примером тому свояченица короля Людовика, известная своей перепиской герцогиня Орлеанская Лизелотта. Известно, что она большую часть дня проводила за письменным столом, немедленно отписывая о дошедших до нее придворных слухах или интересных сплетнях родственникам или приятельницам. В 1711 году 10 октября она пишет супруге ганноверского курфюрста:

«Если кого-то сажают в Бастилию, то об этом ни при дворе, ни в городе ничего не знают. Еще удивительнее: человек просидел там несколько лет и умер в маске. При нем постоянно находились два мушкетера, которым было приказано, если он только попробует снять маску, немедленно застрелить его. Впрочем, содержали его в довольстве, он получал все, чего желал. В церковь к причастию ходил тоже в маске; человек он был набожный, все читал. Но кто он, этого знать нельзя».

В письме, датированном 22 октября, она возвращается к узнику Бастилии и пишет, что он был английским дворянином высокого звания, замешанным в интриги вокруг престолонаследования!

Впрочем, о неизвестном узнике ходили самые невероятные слухи. Более пятидесяти писателей и ученых занимались им, приводя более или менее серьезные аргументы в пользу того или иного персонажа из двадцати двух, кого они полагали узнать под железной маской. Большая часть этих догадок потеряла теперь всякий интерес, о некоторых из них стоит вспомнить, хотя бы потому, что они свидетельствуют о придворных нравах, — сколько же плодов внебрачных связей могло болтаться на генеалогических древах царствующих династий.

Для наглядности.

Герцог Вермандуа — сын Людовика XIV от герцогини Лавальер.

Внебрачный сын того же короля Людовика от другой герцогини, Генриетты Орлеанской.

Внебрачный сын той же Генриетты Орлеанской от графа де Гиша.

Незаконный сын первой супруги испанского короля Карла II, которого она произвела на свет после развода.

Незаконный сын второй супруги того же короля, рожденный ею также после развода. (Об этой королеве писал Виктор Гюго в драме «Рюи Блаз».)

Чернокожий сын Марии Терезии, супруги Людовика XVI, от слуги-негра.

Сын шведской королевы Христины, появившийся на свет от любовной связи с придворным по имени Мональдески.

О самой дурацкой догадке я, пожалуй, скажу. Некий писатель или кто-то там еще по имени Анатоль Ложен в 1900 году издал книгу под названием «Один государственный секрет времен Людовика XIV: достоверная история Железной Маски». В этой книге, сопоставляя факты, он приходит к поразительному выводу, что Железная Маска не кто иной, как… Мольер[44], который из-за своего «Тартюфа» стал жертвой затронутых в пьесе весьма влиятельных кругов.

Все эти догадки были на час: появлялись и исчезали. Одна все же пережила остальные и то лишь потому, что ее выпустил в свет не кто иной, как Вольтер[45].

В книге, посвященной эпохе Людовика XIV, он пишет и о Железной Маске[46].

В результате этой публикации загадка разрослась до всемирных масштабов.

Но пусть говорит сам Вольтер:

«В крепость на острове Святой Маргариты привезли неизвестного молодого узника, ростом выше среднего, благородная осанка. В пути узник был в маске, в нижней части которой, идущей вокруг подбородка, имелось приспособление, позволяющее ему есть. Приказ был, если он снимет маску, — убить. Он оставался там до тех пор, пока коменданта острова, месье Сен-Марса, не назначили комендантом Бастилии. Он взял его с собой, по-прежнему в маске. Еще перед этим узника навестил маркиз Лувуа (министр Людовика XIV) и разговаривал с ним с большой почтительностью, стоя. В Бастилии с ним обращались наилучшим образом, все его желания исполнялись. Он особенно любил тонкое белье и кружевные вещи. Стол ему предоставляли прекрасный. Комендант редко присаживался в его присутствии. Старый врач Бастилии, лечивший его от многих болезней, говорил, что никогда не видел его лица, смотрел только язык и больные части тела. Он никогда не жаловался, не подавал ни малейшего повода для подозрения, кто он, собственно, такой».

Здесь я должен вставить коротенькое пояснение. Сама маска, по разным сведениям, была не из железа, а из черного бархата. Легенда сочла «бархатную маску» не достаточно эффектной — такую может носить всякий — и заменила ее мрачной, вынуждающей подозревать ужасную драму, «железной маской».

Но продолжаю цитировать Вольтера:

«Этот неизвестный в 1703 году умер и захоронен на кладбище прихода Сен-Поль. Поразительно, что в ту пору, когда он стал узником, в Европе не пропадало ни одной значительной персоны. Хотя, без сомнения, узник был именно таким человеком, как об этом можно судить по происшествию в первые дни его заточения. На серебряной тарелке острием ножа он нацарапал какую-то надпись, выбросил тарелку из окна своей камеры в башне, тарелка упала на находившуюся у подножия башни рыбацкую барку. Рыбак отнес ее коменданту. Тот потрясенно спросил, прочитал ли он то, что нацарапано на тарелке, и видел ли это кто-нибудь еще? “Сам я не умею читать, — ответил рыбак, — я только что нашел это, и никто еще этого не видел”. Комендант продержал этого человека, пока сам не убедился, что он и в самом деле неграмотен и тарелку действительно никому не показывал. Тогда он его отпустил с такими словами: “Можешь идти, твое счастье, что ты не учился читать”».

Вольтер заявил, что эти сведения он получил из наивернейших рук. И до сих пор нет ничего такого, чему нельзя доверять. Бомбу он взорвал позже, в седьмом издании «Энциклопедического словаря», под вокабулой «Ana». На этот раз не сам выступил с этой вестью, а вложил ее в уста издателя в разделе примечаний. Разумеется, совершенно очевидно, что писано его пером.

В пространном примечании говорится: вне сомнения, Железная Маска был рожден от любовной связи супруги Людовика XIII и кардинала Мазарини. С правовой точки зрения он был все же законнорожденным; таким образом, он приходился старшим братом родившемуся позже в законной постели Людовику XIV и, как таковой, мог претендовать на французский трон. В государственных интересах его воспитывали тайно, и Людовик XIV только после смерти кардинала узнал, что у него есть старший брат. Его ужаснула мысль, что тайна может выйти на свет, тем самым подвергая сомнению его права на трон. Тогда он прибегнул к насилию, спрятав от света неудобного брата-полукровку. А чтобы поразительное семейное сходство не вызвало никаких подозрений, ему в дневное время надлежало носить маску.

Такое объяснение понравилось. В его пользу говорили также просачивавшиеся слухи о том, с какой почтительностью обращались с узником и насколько строго охраняли. При переезде в Париж случилось ему обедать с губернатором, который во все время обеда держал под рукой наготове два заряженных пистолета. После смерти узника всю его одежду, постельное белье, прочие вещи сожгли, стены ободрали, полы разобрали и заменили новыми — чтобы после него не осталось какого-либо тайного послания или знака.

Мнение Вольтера признал правильным известный историк Мишле. Он пишет, что когда однажды Мария Антуанетта полюбопытствовала у мужа, Людовика XVI, где же правда вокруг Железной Маски, тот ушел от ответа: он-де ничего не знает. Конечно, узник был старшим братом Людовика XIV, а это делало сомнительными права на трон короля-Солнца и его потомков, но об этом великой герцогине Австрийской знать было бы ни к чему. Возможно, добавляет историк, если бы он родился младшим братом, то не было бы такого стремления строжайше соблюдать секрет.

Но как бы ни представлялось реальным опасное единородство Железной Маски, все же это были пустые догадки. Где доказательства? В Бастилии велись записи об узниках, случаи смерти регистрировались в церковных книгах: что в этих записях? Или осторожные руки уничтожили и их?

Нет, не уничтожили. Они вышли на свет. Только исследователи тайны Железной Маски вычитали из них совсем другую разгадку.

Заместитель коменданта Бастилии де Жюнка вел записи, похожие на дневник. Интересующая нас запись, помеченная 18 сентября 1698 года, гласит:

«В четверг, 18 сентября, в три часа пополудни приехал новый комендант Бастилии, месье Сен-Марс. В портшезе с ним вместе был один давний узник Пиньероля, всегда в маске. Имени его комендант не сообщил. Я лично поместил его в комнату, которая загодя, по приказу месье Сен-Марса, была приведена в порядок и обставлена. Обслуживание месье комендант поручил сержанту Росаржу, которого привез с собою со Святой Маргариты».

Потом, пятью годами позднее:

«19 ноября 1703 года, вечером в 10 часов скончался незнакомец, носивший черную маску, которого месье комендант Сен-Марс привез с собою с острова Святой Маргариты. 20 ноября, во вторник, в четыре часа пополудни был похоронен на кладбище прихода Сен-Поль. В книгу регистрации смертей внесен как неизвестный».

Заметка на полях: «После я узнал, что его зарегистрировали под именем Маттиоли, и его похороны обошлись в 40 ливров».

Кажется, нашелся первый след. Пойдем дальше, что говорит список умерших: «19-го в Бастилии умер некто по имени Marchioly. Похоронен соответственно на кладбище прихода Сен-Поль; присутствовали учетный сержант Росарж и Риле, хирург Бастилии».

Вооруженное этими данными следствие добралось до персоны итальянского графа Эрколе Маттиоли, государственного секретаря правящего герцога Мантуанского Карла IV.

История начинается с того, что Людовик XIV и его правительство бросили взор на итальянский город Казале, находящийся во владениях герцога Мантуанского.

Много тративший на свой легкомысленный образ жизни герцог Карл IV согласился на предложение и договорился, что за миллион ливров уступит город Франции. Торг проходил в тайне, граф Маттиоли был посредником. Благодарный король принял его и передал ему в награду ценное бриллиантовое украшение и кошелек с сотней золотых монет.

Герцог Мантуи уже слышал звон золота, а король Людовик уже держал наготове войска, чтобы войти в город, как вдруг ударил гром. Чудесный план открылся. Заинтересованные правительства Турина, Мадрида и Венеции прознали все и в знак решительного протеста отрезали ему путь.

Выяснилось, что Маттиоли вел двойную игру, обманув Людовика, обманув собственного хозяина, он выдал план за большие деньги чужеземным правителям.

В Версале были возмущены, у Людовика случился приступ гнева, но ничего поправить было уже нельзя. Королевский гнев могла утолить только месть, месть предателю. Один дипломат, пользовавшийся доверием короля, аббат Эстрадес, предложил абсолютно христианский способ — заманить Маттиоли в ловушку, схватить и отдать на волю королевского гнева.

Так и вышло. Ничего не подозревающего Маттиоли пригласил поохотиться, якобы в пылу охоты пересекли границу, там, в лесу, на них набросилась вооруженная команда, его схватили и отправили в крепость Пиньероль.

О таком грубом нарушении международного права следовало помалкивать. Для этого и понадобилась бархатная маска — этим объясняются строжайший надзор и личная ответственность коменданта крепости за пленника, с другой стороны, его ранг и обстоятельства самого случая объясняют особое с ним обращение.

Имя Маркиоли здесь играет решающую роль для опознания его личности. Небольшое отличие от имени Маттиоли не имеет значения — известно, что французы всегда с большим старанием искажали иностранные имена.

Итак, последнее слово произнесено, больше невозможно говорить о тайне Железной Маски.

Так полагают современные раскрыватели тайн Бастилии.

Нет, можно, — упрямились вольтерьянцы. Вольтер из верных источников получил эти сведения, а эти источники наверняка знали и наверняка сообщили бы писателю, что речь идет о Маттиоли. Имя, имеющее столь решающее значение, впервые возникает в заметке на полях, набросанной помощником коменданта, ошибочно (Marchiel), с тем примечанием, что и он узнал его после случившегося.

Откуда он его узнал? Кто сообщил имя МагсЫо1у — Мар-киоли присутствовавшим по должности при захоронении надзирателю-сержанту и врачу-хирургу? И они смогли так хорошо сохранить тайну, что ни единого словечка не слетело с их губ, хотя весь Париж постоянно волновала тайна Железной Маски?

Ну и потом возникает столько частных вопросов, о которых сторонники партии Маттиоли сочли за благо помолчать.

Что же, в Мантуе исчезновение одного из членов кабинета проглотили просто так? Знали, что он поехал на охоту и не возвратился, — и ни правительство, ни его семья, ни общественное мнение в малом государстве не интересовало, куда он пропал?

А через некоторое время в Пиньероле появляется узник в черной маске, вся округа знает о нем, слухи ползут по всей стране, а у Мантуи и тени подозрения не возникает, что если маска скрывает лицо исчезнувшего государственного мужа?

И для чего понадобилась эта комедия с маской? Неужто нельзя было как-то проще снять подозрение с узника? Просто парадоксально, что вопиющий факт похищения человека пытались скрыть таким вопиющим способом.

Итак, последнее слово все же еще не произнесено. Да это и не важно. Так или иначе, все это дело только доказывает произвол высших феодалов, не знающих предела.

Шевалье д'Эон и тайная дипломатия

В случае с Железной Маской любопытный свет волновало, кто же скрывается под маской? Относительно же шевалье д’Эона вопрос стоял иначе: кого скрывает его юбка — мужчину или женщину?

Эту историю я начинаю с середины и даю в дословном переводе один необычайно странный королевский указ. Его издал Людовик XVI в 1775 году 25 августа:

«Именем короля! Приказываем мадемуазель Шарлю-Женевьеве-Луи-Огюсту-Андре-Тимоти Эон де Бомон, совершеннолетней девице, которая до сего дня была известна как шевалье Эон, драгунский капитан, кавалер ордена Святого Людовика, уполномоченный министр в Англии и прочая, незамедлительно вновь надеть приличествующее ее полу платье, в коем она служила нашему предшественнику, покойному королю. Запрещаем ей в нашем королевстве Франции появляться в иной, чем женское платье, одежде.

При этом условии она может в полной безопасности и под защитой нашего королевского слова возвратиться на родину и пользоваться гоп свободой, почетом и щедротами, которые наш великий предшественник назначил ей и которые мы гарантируем.

Его Величество в знак особой милости признает те открытые и тайные услуги, которые мадемуазель Эон де Бомон на протяжении более чем двадцати лет оказывала досточтимому предшественнику, и желает, чтобы ее никогда не лишали королевского и военного креста ордена Святого Людовика, который означенная девица заслужила в битвах и осадах в качестве драгунского капитана и генеральского адъютанта, рискуя жизнью, и такой храбростью, которые подтверждают все ее начальники-гене-ралы. Этот крест она может носить на женском платье до самой своей кончины.

В подтверждение этой своей воли Его Величество собственноручно подписал сей указ и повелел зарегистрировать его государственному секретарю иностранных дел.

Версаль, 1775 года, августа 25 дня.

Людовик Гравье де Вержен».

Вряд ли когда-либо скреплялся гербовой печатью Франции подобный этому чрезвычайный указ. Бывшему драгунскому капитану и уполномоченному министру вновь надеть юбку, но носить при этом рыцарский крест ордена Святого Людовика!

Чтобы понять это, придется рассказать историю с самого начала. Он родился в 1728 году 5 октября во французском городке Тоннер. Его отец был судьей трибунала и сына тоже отдал изучать юриспруденцию. Смышленый мальчик закончил факультет права, получил докторский диплом и стал адвокатом. Своими работами по части финансов и политики он привлек внимание придворных кругов и был назначен секретарем к новому послу в России.

По приезде в Россию посол нанес визит царице Елизавете и представил своего секретаря как мадемуазель Эон де Бомон, свою племянницу.

Хорошенькое безбородое личико, женственная внешность позволили ему сойти за девицу, несмотря на то, что силой он обладал совершенно мужской и владел шпагой, словно мастер фехтования.

Хорошенькая племянница так понравилась царице Елизавете, что она взяла ее к себе чтицей — читать по-французски.

Зачем понадобилась эта комедия?

Людовик XV вел свою, особо тайную дипломатию. Она действовала за спиной официальной, министерство иностранных дел даже и не знало о ее существовании.

Таким тайным дипломатом и был кавалер д’Эон. Он имел поручение войти в доверие ко двору и царице, а затем должен был выполнять тайные поручения короля. Какова была тут цель политическая и каковы были результаты, теперь это интересно только историкам. Личная история кавалера д’Эона занимательна и без того.

С год он читал царице и посылал тайные донесения королю. Потом возвратился в Париж, но на следующий год снова объявился в Петербурге, но уже в мужском платье, теперь уже как старший брат бывшей чтицы при царице.

После этого Франция увидела его как драгунского капитана. Он участвовал в Семилетней войне, был дважды ранен и получил в награду рыцарский крест ордена Святого Людовика.

Затем опять началось восхождение по лестнице, ведущей к высшим дипломатическим должностям. Его посылают в Лондон в качестве первого секретаря французского посла, за отсутствием которого он сам ведет дела сначала как заместитель посла, а потом уже как полномочный посол. Живет он соответственно своему рангу, на широкую ногу, много тратя и делая кучу долгов.

Однако по лестнице можно взобраться очень высоко, но можно с нее и упасть. Верхушка парижского двора ненавидела бывшего тайного агента короля, и ей удалось добиться, чтобы в Лондон был назначен новый посол. Когда новый посол граф Герши вступил в должность, начальствованию кавалера д’Эона пришел конец, и он пал до уровня простого секретаря посольства. Честолюбивому, претендующему на большее, человеку было невыносимо терпеть, чтобы только что прибывший новичок распоряжался им, мастером своего дела, знающим все закоулки английской дипломатии, с его явным превосходством интеллекта. Меж ними начинается ожесточенная борьба; Герши своими мелочными придирками доводил д’Эона до бешенства, дошло до того, что он заявил на своего начальника, обвинив того в покушении на свое убийство. Конечно, из этого ничего не вышло, но д’Эону пришлось покинуть посольство, с тех пор он жил в Лондоне как частное лицо на те 12 000 франков годовой ренты, которые король выплачивал ему в утешение.

Однако Герши и иже с ним не удовольствовались провалом своего противника, посеяв семя сплетни, что кавалер д’Эон, собственно говоря, и не мужчина вовсе, а женщина, — ведь был же он в свое время, и этого нельзя отрицать, чтицей при царице Елизавете.

Иного было и не надо, зная страсть англичан к заключению пари. Стали заключаться пари на предмет половой принадлежности кавалера д’Эона. Сумма заключенных пари оценивалась в семьдесят пять тысяч фунтов, то есть в 1 800 000 золотых франков! Скандал с азартной игрой разбирался даже в суде. Некто врач-хирург по имени Хайес поспорил с пекарем по имени Жак на 15 золотых против 100, что кавалер д’Эон — девица. Обратились в суд, чтобы он рассудил их, врачу-хирургу удалось, уж неизвестно какими аргументами, убедить присяжных. Их «вердикт» гласил, что кавалер д’Эон, действительно, не мужчина, а женщина.

Тогда остальные спорщики, ставившие на женский род кавалера, тоже побежали в суды, но верховный суд отрезал им все пути. Суд отказал алчным истцам на том основании, что подобные пари суть сделка безнравственная, и в суде разбирать споры по таковым нельзя.

Сам д’Эон помалкивал и не вмешивался в суету вокруг его брюк. Кто знает, почему. Возможно, его тщеславие щекотало сознание того, что он очутился в самом центре лондонской жизни. (Даже газеты писали об этих пари. «Morning Post» в номере от 11 ноября 1775 года помещает отчет о состоянии рынка пари: семь против четырех за то, что он женщина, а не мужчина. То есть сторонники женской партии были в большинстве.)

Между тем король Людовик XV скончался. Кавалер д’Эон остался без покровителя. Его 12 000 франков годовой ренты «улыбнулись», а сам он остался по шею в долгах. Вместо роскошных апартаментов посольского особняка перед ним замаячила долговая тюрьма. И тогда кавалер ордена Святого Людовика прибегает к средству, мало совместимому с рыцарскими добродетелями: к шантажу.

Кавалер дал знать версальскому двору, что есть тут один железный сундук, до верху наполненный весьма любопытными бумагами. В нем хранятся писанные собственноручно письма и секретные распоряжения короля Людовика XV, а также переписка самого кавалера с доверенными лицами короля, которой также нежелательно выходить на свет. Английский двор не пожалел бы за них несколько сот тысяч фунтов… Сундук в настоящее время находится в залоге у лорда Фер-реса в обеспечение 5 000 фунтов долга кавалера.

В Версале не на шутку перепугались. Ведь если д’Эон не сможет заплатить, а лорд воспользуется своим правом и откроет сундук, то из него, будто из ящика мифической Пандоры[47], посыпятся очень опасные вещи. Стало быть, надо послать в Лондон доверенного, пусть сторгуется с хозяином сундука.

Особый интерес этому торгу придает личность доверенного. Это был… Бомарше[48], автор «Севильского цирюльника», который, впрочем, отлично разбирался в финансовых вопросах, был ловким дельцом и тайным политическим агентом французского правительства. Он вез с собой в дорожной сумке необходимые бумаги, а среди них тот самый королевский указ, с которого я начал свой рассказ.

Читатель кажущегося непонятным документа будет ждать ответа на два вопроса.

Во-первых: что за интерес был у французского правительства обязывать кавалера д’Эона до самой его смерти носить женское платье?

Во-вторых: что вынудило кавалера д’Эона принять это постыдное обязательство?

Сначала я отвечу на второй вопрос, это короче и проще: у него не было иного выбора — либо жизнь впроголодь, да в штанах, либо в свое удовольствие, да в юбке. (Он продолжал получать свои 12 000 франков годовой ренты, а Бомарше заплатил 120 000 франков его долгов!)

По первому вопросу ответ будет более многословным.

В соответствии с письменным договором, который заключил с ним Бомарше 5 октября 1775 года, пунктом 3 договора кавалер д’Эон обязывался воздерживаться от нападок, оскорблявших память умершего за это время графа Герши либо затрагивающих его семейство.

В пункте 4 Бомарше продолжает так:

«И чтобы устранить неодолимое препятствие между сторонами, именем Его Величества требую с сего дня уничтожить маскарадное платье, которое под именем кавалера д’Эона скрывало девицу… И чтобы положить конец неопределенности Вашего пола, дававшего повод недостойным шуткам и заключению пари, именем короля требую, чтобы фантом кавалера д’Эона исчез окончательно».

Это могло бы послужить видимым объяснением того, почему из юбки сделали целое дело государственного значения. Просто надо было прекратить дальнейшие распри с семейством графа Герши; особо принимая во внимание, что сын покойного дипломата хотел вызвать кавалера д’Эона на дуэль, которая, учитывая юный возраст дуэлянта, имела бы печальный исход, а также надо было положить конец скандальным пари.

Я сказал: «видимым объяснением». Что, у короля Франции не было иного средства воспрепятствовать дуэли, как поставить шлагбаум меж противниками в виде юбки, которую к тому же предстояло носить пожизненно? Ведь с течением времени страсти утихают, кавалер д’Эон мог прожить долго, а стариков не принято вызывать на дуэль. А пари? Если на драгунского капитана, кавалера ордена Святого Людовика силой натягивают юбку, разве тем самым не подогревают страсти спорщиков?

Тот, кто ломал голову над разгадкой тайны кавалера д’Эона, тут застревал. Даже такой тяжеловес, как «Encyclopaedia Britannica», закрывает вопрос так, что-де «смысл этого обязательства так никогда и не был выяснен».

По-моему, он все же проясняется, если внимательно прочитать королевский указ. Он обращен к мадемуазель Эон де Бомон и повелевает ей вновь надеть приличествующее ее полу платье. И в договоре, заключенном с Бомарше, также постоянно речь идет о том, чтобы мадемуазель д’Эон вновь одевалась как девица.

(Кстати, Бомарше, со своей стороны, был до конца убежден, что кавалер и в самом деле девица.)

Чтобы подойти ближе к разгадке, я процитирую заявление самого кавалера д’Эона по поводу принятия им обязательства:

«Я соглашаюсь на то, чтобы положить конец всем догадкам, открыть мой истинный пол и обязуюсь снова надеть и носить до самой мой смерти женское платье, которое я с ведома Его Величества носила во многих случаях».

Конец этой фразы Бомарше из договора убрал, хотя он проясняет многое.

Версальский двор никоим образом не хотел признать ту постыдную уловку короля Франции, что он подсылал к иностранным дворам переодетого в женское платье дипломата, определенно для шпионажа. Особенно сильный скандал разразился бы при царском дворе, если бы выяснилось, что в непосредственную близость к царице протащили мужчину в юбке.

Таким образом, чтобы предотвратить мировой скандал, обман попросту отрицали тем, что мадемуазель д’Эон и в самом деле была девицей. Смена ею одежды произошла позднее, когда, уступая своим мужским наклонностям, она переоделась в мужское платье, коему она заслужила славу, геройски сражаясь на войне и отличившись на дипломатическом поприще.

Полагаю, такое объяснение можно принять. Но секрет кавалера или кавалерши д’Эон был точно хвостик ящерицы: он снова растет, если его оторвать.

Во Франции разразилась революция.

Теперь-то уж у шевалье не было никаких причин покрывать грехи свергнутой династии и продолжать носить жгущее тело платье Несса[49]?

И все же он не снял его. Ни во время революции, ни потом, в эпоху Наполеона.

Что могло быть тому причиной?

Выплата годовой ренты в 12 000 ливров прекратилась, новые правительства платить и не помышляли. На родину он не вернулся, остался в Лондоне и жил там до последовавшей в 1810 году смерти. Поначалу жил уроками фехтования, потом старые друзья выхлопотали ему у короля Георга III небольшую пенсию, на нее он и протянул до 83 лет.

В чем тут секрет, этого мы и в самом деле не знаем. Может быть, тут дело в его тщеславии? Обратись он снова мужчиной, то рассеялась бы вся окутывавшая его загадочность, и он остался бы неинтересной серой фигурой, о которой скоро бы все забыли. А так он до самой смерти оставался одной из лондонских достопримечательностей, волнующим предметом догадок и пари.

Но и после смерти тело одинокого, не имеющего семьи человека, стало, так сказать, всеобщей добычей. Оно попало на стол патологоанатома, и, чтобы рассеять все сомнения относительно его пола, производивший вскрытие врач составил следующее заключение:

«Настоящим подтверждаю, что тело кавалера д’Эона я вскрыл и осмотрел в присутствии Адайра и Вильсона, а также отца Елисея и обнаружил у него во всех отношениях совершенные мужские органы. 1810 года, мая 23 дня. Т. Коупленд, врач-хирург. Нижеподписавшиеся присутствовали также: Сэр Сидней Смит (известный адмирал). — Почтенный У. Ст. Литлтон. — Лорд Ярмут. — М-р Стоскинс, прокурор. — М-р Кинг, хирург. — М-р Бертон, то же. — (И еще четыре подписи)».

Знакомые покойного кавалера тоже побывали в зале патологоанатома и сделали с полдюжины заявлений о том, что он был мужчиной, а не женщиной.

Наиболее убедительным было подтверждение Уильяма Боунинга, домохозяина шевалье, которое могло бы сделать излишним вскрытие тела:

«Заявляю, что кавалер д’Эон три года жил у меня, и все это время я считал его женщиной. Однако после его смерти я, основательно осмотрев его тело, установил, что он на самом деле мужчина. Моя жена установила то же самое».

С этого следовало бы и начинать.

Тайны венского двора

Габсбурги были католиками.

Католическая религия считает семейные узы делом священным.

Однако же давно прошли те времена, когда царь Давид кружился в танце в честь святыни. По мнению Габсбургов, теперь пусть танцуют другие; с них довольно, если они будут только подпевать.

Разводы, содержанки, блуд — много назидательного можно найти в потаенных хрониках Габсбургов.

Настолько потаенного, что, например, как в случае с Доном Хуаном Австрийским, тайну его происхождения до сих пор не удалось установить.

Все знали, да и он сам тоже, что его мать — жительница города Регенсбурга по имени Барбара Бломберг, которую Карл V почтил своей любовью. Сказано «почтил» не ради красного словца. Действительно, это была большая честь для порядочной девушки стать любовницей самого императора. Сына августейший отец признал как рожденного вне брака. После своего отречения папаша удалился в монастырь в Юсте (в западной части Испании), но часто призывал сына к себе, часами болтал с ним, затем наказал сыну Филиппу взять мальчика к себе как полукровного брата по отцу.

Так и сталось. С тех пор мальчик воспитывался при дворе короля Филиппа и получил имя Хуана Австрийского. Обычай присвоения имени внебрачным детям сохранился у Габсбургов и в дальнейшем, они их различали по этим именам.

Мальчик взрослел, и вот имя Хуана Австрийского попало на самые блестящие страницы истории. Ему было всего двадцать шесть, когда на него возложили командование соединенным флотом христиан, и когда в морском сражении у Лепантоон разбил турецкий флот, вся Европа гудела, прославляя его имя.

(Он умер молодым, 33-х лет от роду, будучи губернатором нижнегерманских земель. Его тело предстояло отвезти на родину в Испанию. В те смутные времена траурному королевскому эскорту было крайне нежелательно пересекать всю францию. Ехать надо было тайно. Благочестивые головы разрешили этот деликатный вопрос так: в путь отправился отряд из 30 всадников, ему можно было без особого шума добраться до испанской границы. Никто не заподозрил бы в нем траурной процессии. Однако обозные лошади среди прочих тюков везли еще и три кожаных мешка, в них было расчлененное на три части тело героя лепантской битвы! На родине эти части сложили вновь, положили в гроб, и теперь уже с соответствующими почестями поместили в усыпальницу Эскуриала.)

Барбара Бломберг вышла замуж за одного дворянина и жила в довольстве на годовую ренту, назначенную ей королем Филиппом.

Таковы официальные и полуофициальные факты.

Если бы жизненный путь Дона Хуана сложился не столь ярко, а как у какого-нибудь простого внебрачного отпрыска королевской крови, свет не слишком бы обращал на него внимания. Ему водрузили бы на голову епископскую митру либо сделали губернатором какой-нибудь провинции, и жил бы он себе в свое удовольствие сытой, но серенькой жизнью. Но тайна лепантского героя разжигала любопытство всего света, о нем постоянно что-то вызнавали, вынюхивали, прощупывали, доискивались, шли по следу от монастыря в Юсте до Регенсбурга.

И, конечно, натыкались на вещи таинственные и подозрительные. Даже того не удавалось выяснить, где же он родился? В Регенсбурге или во Фландрии? Да и где бы ни родился, почему его не оставили с матерью? Почему его тотчас же отдали императорскому мажордому по имени Дон Луис Кихада, и тот воспитывал его в глубочайшей тайне?

Какая необходимость была в такой секретности? У царствующих домов не было обычая таить детей, прижитых на стороне. Дед Карла V, император Максимилиан I, имел четырнадцать внебрачных детей, о которых было всем известно. Сам Карл V не отказался от плода своей первой юношеской любви к дочери фламандского ковровщика Иоганны ван дер Гейнст — Маргариты. Воспитывал ее при своем дворе как настоящую принцессу и уже в 12-летнем возрасте просватал ее за одного из герцогов Медичи.

А вот Дон Хуан вышел на свет, только когда затворник Юста почувствовал приближение смерти. И ребенок сразу же попадает ко двору самого надменного правителя на земном шаре, и этот, воображающий себя чуть ли не полубогом, человек тут же принимает возникшего из неизвестности мальчика как брата, пусть и полукровного. Что было тем более удивительно, что Филипп не приближал к себе даже собственных внебрачных чад, а у него их было трое или четверо.

Прошел слух об одном пункте в завещании императора Карла. Он обеспечил мальчику царский доход — тридцать тысяч дукатов годовой ренты, их надлежало выплачивать из доходов Неаполитанского королевства.

Никто не оспаривал славы Барбары Бломберг как одной из многочисленных любовниц Карла V, но все же… не она была матерью Дона Хуана.

В этом сходились все современные разыскания. Имя настоящей матери надо было хранить в тайне, а Барбару деньгами и обещаниями вынудили признать за собой материнство.

Кто же была истинная мать? Тут следствие запнулось.

Можно было только подозревать, что тут скрывали персону очень высокого ранга и по очень веской причине, вынуждавшей к сохранению тайны.

С течением времени, однако, ушли из жизни те, кто ее знал; ключ к тайне хранил теперь только один человек — Филипп II Испанский. Тайна была тяжкая, должно быть, очень тяготила его; наконец — очень уж не хотелось ему уносить тайну с собой в усыпальницу Эскуриала — он решил облегчить душу и заговорил.

У замкнутого, молчаливого человека была только одна-единственная душа, которой он мог довериться, — его собственная дочь, инфанта Изабелла.

Ей он и рассказал правду.

Но женщины не уносят тайн в могилу. У инфанты была своя доверенная душа, которой она под клятвой о вечном молчании шепнула; та, в свою очередь, точно на таких же условиях шепнула третьей; третья — четвертой, и наконец, столькие уже молчали об этом, что это было равносильно словам.

Первым об этом написал Фамиано Страда, итальянский историк XVI века, за ним и другие серьезные историки поведали миру, что Дон Хуан происходил от кровосмесительной связи Карла V.

Так-то оно так, только ключ все же не желал проворачиваться в замке. По мере того как секрет передавался из уст в уста, в него вкрались неточности и заблуждения; полная достоверность порастерялась, и под конец имя не одной женщины выплыло на свет, а сразу двух, о которых теперь можно только гадать.

Одна из них — родная сестра Карла V, Мария И, вдова венгерского короля Лайоша.

Вторая, окажись эта версия правдой, свидетельствовала бы о еще более гнусной извращенности императора. Собственная дочь императора могла быть сообщницей преступления, к тому времени уже 23-летняя Маргарита.

Мне же абсолютно все равно, кто был матерью Дона Хуана. Меня интересует нравственный облик его отца.

Нынешние биологи, коль скоро заинтересуются, могут ухватиться за конец оборванной нити и потянуть ее дальше: которая из двух женщин больше годится в матери мальчику.

Современники описывают Карла V так.

До мозга костей солдат, даже в юности полководец-победитель. Солдаты восторгались им, потому что он по-человечески обращался с ними; нужно было — со шпагой в руке шел первым в атаку. В качестве губернатора нижнегерманских земель также был любим народом, потому что, чем мог, старался облегчить его тяготы. Настоящий рыцарь в тогдашнем смысле слова: характер открытый, красив внешне, прекрасный кавалер, опять же в современном ему значении слова. Его девизом было: кто не стремится только вперед, тот пятится назад.

Теперь рассмотрим женщин.

О королеве Марии подробно рассказывает Брантом[50].

Он не знал ее лично, но видел ее портреты, сличая их с тем, что слышал от знакомых, и так нарисовал ее образ:

«Она была действительно хороша, не считая на австрийский манер немного отвислой губы. Манеры приятные, весь облик ее вызывает симпатию, хотя в ней и было что-то мужское. Была опытна в галантности, но, впрочем, главным своим занятием почитала участие в военных действиях. Часто принимала участие в битвах, сама на коне, как настоящая амазонка. Старший брат Карл назначил ее губернатором Нижней Германии. В этом качестве пребывала 32 года, и не знаю, что стало бы с этой страной без нее».

Маргариту после смерти Марии отец посадил в кресло губернатора Нижней Германии. Она тоже хорошо себя зарекомендовала; была она женщиной разумной, ум у нее был мужской. Да и сама внешность тоже, она настолько отличалась от немки, что в ней скорее видели переодетого в женское платье мужчину, а не женщину. Тем более, что над верхней губой у нее пробивались едва заметные усики. Она не была столь воинственна по природе, как ее тетка Мария, но любила мужские забавы, любила на коне преследовать дичь. Замуж ее отдали за пармского герцога Оттавио Фарнезе (1524–1586), от этого брака родился в 1545 году Алессандро Фарнезе[51], один из талантливейших полководцев эпохи.

Пожалуйста, выбирайте!

О самом Доне Хуане, пожалуй, скажем, что он, несмотря на свою воинственную натуру, не чурался скромных утех любви, даже и незаконных. Оставил двух внебрачных дочек: Анна Австрийская стала монахиней, Хуана Австрийская вышла замуж за одного сицилийского герцога.

Так что у Шекспира была причина сделать Вену местом действия пьесы «Мера за меру» и вложить в уста переодетому герцогу такие слова:

…в Вене часто по делам бываю

И, наблюдая, вижу развращенье,

Что здесь кипит и хлещет через край.

Законы есть для каждого проступка,

Но все проступки властью так терпимы,

Что все законы строгие висят,

Как список штрафов в лавке брадобрея

На посмеянье людям!

(пер. Т. Щепкиной-Куперник)

Шекспир написал эту комедию в 1605 году. В Вене тогда правил Рудольф II (1552–1612).

Рудольф так и не женился, остался холостяком. Среди его внебрачных детей известны шестеро: три девочки и трое мальчиков. Из девочек одну отдали замуж за какого-то графа, две вели светскую жизнь в монастыре. Два мальчика — Маттиас и Карл не многое давали о себе знать: где-то жили, где-то умерли.

Тем больше известно о третьем, Юлиусе. Не потому пишу о нем эти строки, что уж больно интересуют мерзкие делишки этого совсем полного дурака, сына полоумного отца, проканителившего жизнь в алхимических лабораториях; пишу потому, что его случай со всей наглядностью показывает произвол тирании, попирающей законы и мораль.

Над маленьким городком Крумау в Чехии господствует старинный замок на скалистой горе. Сюда поселил Рудольф своего уже двадцати летнего Юлиуса.

Похоже, молодого человека обуяло какое-то любовное неистовство, потому что он спускался из замка в город только за тем, чтобы преследовать хорошеньких девушек. Он нападал на них на улицах, врывался к ним в дома, желая затащить намеченную жертву в замок силой. Жители возмутились, и 17 декабря 1606 года бургомистр обратился с письменной просьбой к начальнику имперской городской полиции доложить императору и просить перевести сына в какое-нибудь другое место. От греха подальше. Начальник полиции, естественно, сунул жалобу на самое дно ящика — у него и на уме не было беспокоить ищущего философский камень императора безобразиями его отпрыска.

Но к этому времени Юлиус и сам успокоился. Он остановил свой выбор на дочери местного цирюльника-брадобрея, а ее ослепила перспектива жизни подле королевича, и она переехала к нему в замок. Целый год они провели в мире и согласии.

Однако в один прекрасный день, безо всякого повода со стороны девушки, Юлиус набросился на нее, в кровь избил, изранил ножом и бросил в рыбный пруд. Прозревшее создание бежало из обернувшегося камерой пыток любовного гнездышка к отцу. Отец — а в те времена, как известно, цирюльник был одновременно и хирургом, — с большим трудом заштопал и поставил ее на ноги.

Как только до уха Юлиуса донеслось, что девушка опять здорова, он отправился к отцу и потребовал девицу назад. Отец, естественно, отказал наотрез.

И тогда в этой истории случился невероятный поворот.

Повелением императора городской совет арестовал цирюльника и засадил в тюрьму. Озверевший молокосос потребовал осудить на смерть и казнить непокорного подданного.

Но городской совет на такое не пошел, однако, не смея противоречить императорскому выродку, так решил вопрос, что без всякого суда оставил цирюльника сидеть в тюрьме.

Пять недель несчастный тянул тюремную лямку в постоянном страхе смерти. Перепуганная до ужаса семья опасалась самого страшного; наконец, мать, чтобы спасти хотя бы мужа, сама отвела дочь к Юлиусу в замок. Но прежде взяла с него слово больше пальцем не трогать девушку.

Юлиус поклялся, и на другой день цирюльника выпустили из тюрьмы.

Но этот самый другой день стал для девушки роковым. На Юлиуса нашло садистское затмение. Он раздел девушку, швырнул на кровать, избил ее страшно, потом, схватив кинжал, стал колоть, резать, наконец, чем-то тяжелым разбил ей голову. На мертвом теле были обнаружены такие ужасные раны, какие редко случаются в протоколах судебно-медицинских учреждений.

На предсмертные крики девушки собралась прислуга, но никто не посмел прийти ей на помощь. Битых два часа таились слуги перед дверью, ожидая, что будет.

А то и стало, что, когда все успокоилось, Юлиус позвал их и велел унести мертвое тело. Потом призвал в замок городских священнослужителей и устроил жертве пышные похороны, с торжественным траурным шествием, со слугами-факельщиками.

Убийство произошло в 1608 году, 17 февраля. Замолчать это ужасное преступление было невозможно. Тут же последовал доклад императору Рудольфу в Прагу. Возмущенное население ожидало, что верховный блюститель законности тотчас восстановит справедливость, предав убийцу суду, — если уж разум у него помутился, то заточит в башню дураков.

Но ничего такого не произошло.

Император молчал, будто это его совсем не интересовало.

10 марта начальник полиции опять отписал в Прагу. Он докладывал, что молодой господин все больше неистовствует, все громит, в клочки рвет одежду, даже опасаются, что в один из приступов он подожжет замок.

А вот это подействовало. Оставим убийство, от него казна не обеднела. Но пожар? Ведь сгорит государственное имущество! С этим надо что-то делать.

18 марта наконец-то прислали в Крумау нескольких санитаров, они вставили решетки в окна, чтобы молодой господин не выпрыгнул из окна, и вообще следили, чтобы он не нанес себе какого вреда. Потом в замок прибыл врач и одно доверенное лицо; врач сделал ему кровопускание, доверенное лицо прочло ему проповедь и наказало впредь прилежно молиться и исповедоваться.

Ни телесное, ни нравственное лечение не помогло. Юлиус заразился от грязи, потому что он не терпел, чтобы его мыли; тело его покрылось язвами, и 25 июня 1609 года душа его вышла паром и скукожилась.

Прекрасная незнакомка из Бордо

В Вене прошел слух об одном таинственном случае, который так оплела паутина утаиваний, что ясно представить, в чем тут дело, просто невозможно.

Император Франц скончался в 1765 году.

В том же самом году во французский город Бордо прибыла молодая девица в сопровождении мужчины постарше. Мужчина поселил девушку под именем Фелиция Юлия фон Шенау в одной тамошней семье немецкого купца. Через несколько дней в купеческой семье появился другой мужчина; он не назвался, но вручил девушке набитый тысячью золотых луидоров кошелек, что отлично возместило всякое представление. По внешности напоминающий священника, мужчина сказал только, чтобы она не любопытствовала, откуда деньги, а устраивалась бы со всем подобающим комфортом, вела бы себя высоконравственно, а он и в дальнейшем будет о ней заботиться, но при условии, чтобы она сохраняла тайну и о своей прежней жизни не рассказывала бы никому.

Большими деньгами были тогда эти золотые. Фелиция Юлия сняла целый дом, наняла прислугу, завела экипаж и лошадей и так же легко сорила деньгами, как легко они ей достались. Высший свет Бордо принял девицу с распростертыми объятиями, и этому я дам более пространное объяснение.

Загадочный незнакомец сдержал слово и потом приносил невесть откуда бравшиеся деньги, за три года их сумма составила сто пятьдесят тысяч ливров. Фелиция Юлия весело потратила до последнего гроша эту огромную сумму — целое состояние, и сверх того еще наделала долгов на 60 тысяч ливров.

Золотой ливень мог проливаться только из налитых золотом облаков, а таковые ходят высоко над головами простых людей. С другой стороны, с высоким покровительством никак не сочеталось поразительное невежество девушки: она даже не умела читать и писать. Позднее она объясняла это тем, что в детстве воспитатели начали было ее учить, но когда священник, наблюдавший за ее развитием, узнал об этом, то запретил всякое школьное обучение, учил только по катехизису, да читал мессы. (Уж не в том ли смысл такого своеобразного запрета: неграмотная девушка не будет вникать в тайну своего рождения?)

До нее вообще не доходило, что деньги имеют какую-то ценность, она даже не подозревала, что такое влезть в долги. Эту ее неосведомленность и неопытность ловкие кредиторы поэксплуатировали вдоволь, чем отравляли ей жизнь.

Однако у гусиных перьев словно вырастали крылья, когда даже в официальных бумагах писали доклады о ее красоте. «Высока и стройна, — гласит описание, — плечи и руки совершенны, точно у статуи, волосы черные, вьющиеся локонами, кожа на лице без всяких притираний великолепно свежа, глаза большие, взгляд живой и выразительный».

Я уже упомянул о том, что Фелиция Юлия наделала 60 тысяч ливров долга. А дальше произошло то, что и должно было произойти: таинственный золотой дождь однажды так же таинственно прекратился, оставшаяся без денег девушка продолжала вести прежний образ жизни в кредит. Наивно полагая, что перерыв временный, и человек, похожий на священника, все же появится со своей мошной.

Но тот больше не появлялся. Кредиторы зашумели и стали требовать деньги. Оказавшись в стесненном положении, девушка, наконец, заинтересовалась тайной своего рождения.

Только абсолютная неопытность девушки и абсолютная глупость ее советчиков могут служить объяснением, что ради этой задачи были подделаны письма. Слух о них достиг Вены.

Тогда императрица Мария Терезия обратилась к Версалю, на что предупредительные французские власти Фелицию арестовали и препроводили в Брюссель. (Здесь, в столице нижненемецких земель, наследной вотчине австрийских императоров, была их власть.)

Граф Кобенцль, полномочный министр Марии Терезии, двадцать четыре раза допрашивал ее. Допросы проводились в обществе графа Нени, брюссельского высокопоставленного чиновника.

Когда граф Нени впервые увидел девушку, ему тотчас в глаза бросилось ее разительное сходство с императором Францем.

Они (граф Кобенцль и граф Нени) были поражены также и тем, что она совершенно отличалась от известного типа авантюристок. В ее ответах не было и следа разных уверток, обиняков — открыто и прямо, с какой-то долей невинной наивности говорила она даже о подделках, значения которых, очевидно, не могла взять в толк. В Бордо она вела безупречно чистый, высоконравственный образ жизни, нашлись два вельможных искателя ее руки, но ей не хотелось выходить замуж.

О своей прежней жизни она рассказывала так.

Воспитывалась в небольшом городке в Чехии; в каком, этого она не знает; где родилась, ей не сказали. Воспоминания детства уже позабылись, но она четко помнит, что в подростковом возрасте ее навещал трижды очень знатный человек. Он был в охотничьем костюме, на лошади, приезжал с одним сопровождающим. Обращался с ней с большой любовью и нежностью, обнимал ее и, посадив на колени, пообещал, что всегда будет заботиться о ней, сделает ее богатой и счастливой до конца ее жизни.

Кроме трех визитов, она его больше не видела.

Напротив, как-то раз притопал поп с черной вестью: ее покровитель скончался.

Последнее его распоряжение было, — утверждал поп, — отвезти девушку в Бордо и поместить ее в монастырь. Снабдив ее в дорогу всем необходимым, поехал с ней. В Бордо, однако, о монастыре речь больше не заходила. Через несколько дней она получила приглашение явиться к губернатору, герцогу Ришелье, он-де желает сообщить ей нечто. Герцог принял ее весьма любезно и почтительно, показал письмо, в котором одна высокого звания дама просила его взять под свое покровительство Фелицию. Он согласился, навещал ее, позаботившись о том, чтобы она хорошо выучила французский; приглашал на свои вечера и рауты.

Ришелье губернаторствовал с княжеским блеском и размахом. Давал ужины на сто кувертов, принимал на праздниках в саду по четыреста аристократов, балы, маскарады, представления сменяли друг друга. Так Фелиция погружалась в красивую дорогую жизнь богатых аристократов, и в этом, пожалуй, объяснение тому, что аристократический большой свет принял ее в свой круг. Если же самого Ришелье расспрашивали о ней, он успокаивал любопытных: это «заслуживающая всякого почтения особа».

Фелиции он даже сказал, кто прислал ему рекомендательное письмо.

Герцогиня Аренберг.

Первый лучик света во мгле таинственности, окутывавшей личность девушки.

Ришелье тотчас же написал герцогине Аренберг, но ответа не получил.

Хотя если бы рекомендация не исходила от нее, он непременно бы протестовал, что его именем воспользовались. Никакого сомнения, письмо было подлинным.

Однако дело приняло особый поворот. Мария Терезия, которую регулярно информировали о ходе расследования, решительно запретила обращаться к герцогине Аренберг за разъяснениями.

Непонятно! Ведь если бы расспросить герцогиню, та не смогла бы уйти от ответа, и вот он — первый след, который мог бы привести если уж и не прямо к отцу, то, может быть, к матери.

Ясно одно, Фелиции непременно надо было попасть в Бордо, а не в другое место, потому что у герцогини Аренберг были хорошие связи с губернатором Ришелье. Разматываем нить дальше: герцогине должно быть известно, откуда вывезли девушку, более того, она должна знать о предыдущей ее жизни. Если сопоставить с этим участие герцога Йоркского, то подозрение превращается в уверенность, что родной матерью Фелиции Юлии была сама герцогиня Аренберг.

Герцог Йоркский, младший брат английского короля Георга III (1738–1820, правил 1760–1820), по пути в Италию заехал в Бордо. Это пришлось как раз на тот период времени, когда над головой Фелиции вместо золотого облака сгустились грозовые тучи долгов. Герцог попросил срочной встречи и навестил ее в утренний час, когда Фелиция прибыла домой с бала у Ришелье.

Сразу перешел к делу: одной высокопоставленной даме стало известно, что Фелиция залезла в долги, и та просила его помочь. Герцог обещал помощь, успокоив бедняжку, что он устроит ее дела. В тот же день он прислал ей семьсот золотых луидоров и поехал дальше.

Вскоре он подал о себе весть из Милана письмом такого содержания:

«Я хотел было выслать сразу достаточную сумму, чтобы Вы освободились от преследований своих кредиторов, написал об этом герцогине Аренберг, но она просила высылать всю сумму частями».

Фелиция показала Кобенцлю оригинал этого письма. Значит, невозможно было подвергать сомнению ее показания в той части, что герцог во время встречи сказал ей, что та самая заинтересованная дама и есть герцогиня Аренберг, которой известен секрет происхождения Фелиции.

К сожалению, вскоре после этого герцог Йоркский скончался в Италии. Лагерь угрожающих кредиторов не уменьшился, а скрывающая тайну рождения Фелиции пелена, слегка колыхнувшись, опять упала.

Остается непонятым, почему Мария Терезия запретила все расспросы герцогини Аренберг? Хотела пощадить свою любимицу? Опасалась, что та может чересчур многое рассказать?

В руках у Кобенцля были основные нити, потянув которые, можно было доискаться истины, но он не воспользовался ими, словно опасаясь обжечься.

Если уж персону герцогини Аренберг сама императрица сделала неприкасаемой, то тайная полиция могла бы осторожно прощупать ее окружение, связи.

Но этого не случилось.

Можно было бы просить английский двор через австрийского посла поискать в бумагах герцога Йоркского: вдруг в них окажется письмо герцогини Аренберг? Им не приходилось опасаться предать гласности эту деликатную историю. Это хорошо знали в Лондоне.

Сама Мария Терезия жаловалась в письме к своему зятю Карлу Лотарингскому, что-де слишком уж большой шум поднялся вокруг незнакомки из Бордо, есть опасность, что вся Европа наполнится нежелательными слухами.

Но этого тоже не произошло.

Оставался еще один шаг, который мог бы привести к результату: обратиться непосредственно к герцогу Ришелье.

Бывший посол в Вене, наверняка, мог бы рассказать, что он слышал от своей протеже, кстати, в ее же интересах. Более того, как всесильный правитель Гиени он мог бы и сам распорядиться провести следствие о визитах то и дело появлявшегося там таинственного незнакомца с большими деньгами, что гораздо сильнее продвинуло бы дело, чем все двадцать четыре заседания комиссии Кобенцля.

Этого тоже не сделали.

Следствие было окончено в таком незавершенном виде, ждали приказа из Вены.

В это время серьезная болезнь свалила Кобенцля в постель. Больше он не встал. За два дня до кончины он получил от канцлера фон Кауница распоряжение приостановить все действия по делу девушки до дальнейших распоряжений.

Что могло случиться в Вене? Что за новый секрет в этом и без того таинственном деле? Об этом молчат государственные акты, молчит и частная переписка, и мы не узнаем никогда. Как не узнаем мы и того, кто и по чьему приказу через четыре дня после кончины Кобенцля выпроводил девушку на бельгийскую границу.

Там этот кто-то вручил ей пятьдесят золотых и отпустил на все четыре стороны.

О ее дальнейшей судьбе ничего не известно. Кажется, все же ей помогала некая таинственная рука, которая то прикасалась к ее судьбе, то непонятным образом, словно пугаясь собственной дерзости, отстранялась.

Возможно, в Брюсселе точно знали, что с бельгийской границы ее не гонят в никуда, а на французской границе уже кто-то ждет. Может быть, ее судьба повернулась к лучшему, если удалось выйти замуж; а может, и к худшему, если ей пришлось жить своей красотой.

Назвать авантюристкой девушку нельзя. Но то, что ее мать надо искать среди верхушки австрийской аристократии, — вне сомнения.

Вопрос о том, был ли ее отцом император Франц, теперь уже никого особенно не волнует. В феодальном государстве общественное мнение, конечно же, было бы возмущено известием о такой неслыханной дерзости, что кто-то пробует выдать себя за дочь императора!

Историей Фелиции Юлии фон Шенау я занялся потому, что она являет собой прекрасный пример двойной морали Габсбургов. Мария Терезия с неумолимой строгостью преследовала сбившихся с пути женщин и девиц, но склонялась перед изменами собственного мужа и снисходительно взирала на то, что он, помимо своих законных деток, приделывает к генеалогическому древу лотарингского семейства еще и незаконнорожденную веточку[52].

Она пишет своему зятю Карлу:

«Это несчастное создание утверждает, что она дочь нашего покойного Господина. Если бы в этом была хоть малая толика истины, я бы обращалась с ней с такою же любовью, как и с собственными детьми».

Похвальное веление сердца, но в нем нет речи о матери. Императрица подвела бы ее под уголовные статьи «Codex Theresiana»? Ой ли. Кодекс писан для народа, а не для аристократии. В нем незамужнюю мать венчают позорным венном бесчестья, эдакой короной с одиннадцатью ветвями, которая, как дымовой колпак в германских сказаниях, делает невидимыми пятна нравственности.

И еще раз о «Терезиане». О разрушающем узы брака мужчине там говорится так:

«С особой строгостью надлежит наказывать мужчин на общественных должностях, которых именно затем подняли на ведущую высоту, чтобы они подавали добрые примеры миру».

В мире дураков

Средневековые праздники дураков

Жаркой лавой бурлили дискуссии на теологическом факультете Парижского университета. Причиной такого извержения страстей послужило желание церковников запретить праздники дураков.

С расстояния половины тысячелетия вижу, что в защиту дурачеств наиболее мудро выступил один памфлет, который среди прочих аргументов блеснул таким искренним признанием:

«В каждом человеке таится его вторая натура — дурака. И совершенно необходимо хоть раз в год давать ему возможность выплеснуться. Винную бочку разорвет, если ее время от времени не выветривать. Человек, что та бочка, до верху наполнен вином благочестия, а уж если забродит, то точно взорвется. Несколько дней мы валяем дурака, чтобы тем прилежнее вернуться к благочестию».

Средневековая жизнь в наших глазах полна гротескных странностей.

Чтобы их воспринять современным разумом, надо понять средневекового человека: его своеобразный склад ума, грубые обычаи, капризы, оборачивающиеся дебоширством. Шутки его топорны, неотесанны и тяжеловесны, будто он и тут не снимал с себя железные вериги и даже подтрунивал так, будто грозил забодать пикой.

Прежде чем ввести моих читателей в Реймский собор, где большей частью и проходил Fête des fous, праздник дураков, я должен рассказать еще об одном, на полтора тысячелетия старшем, празднестве.

Итак, мы в Риме. Декабрьские сумерки только опускаются над огромным городом. Из храма Сатурна выходит жрец, проходит вперед до самой середины форума и зычным голосом возвещает:

— Сатурналии! Сатурналии!

Это знак. И бегом, вприпрыжку, ликуя, вопя, на улицы валом валят многотысячные толпы рабов.

Сегодня, 17 декабря, начинается неделя Сатурналий, ее празднуют ежегодно в память о том, что когда-то давно под покровительством бога Сатурна процветал счастливый золотой век. Не было тогда различий между господином и слугой-рабом, все были равны, всех кормили дары земли-матери. Сатурналии как бы возвращали людей в прежнее состояние равенства, конечно, только на недельку.

Рабы могли поснимать свою одежонку-гуню, указывающую на их рабское состояние, могли переодеться в одежду свободного гражданина, надеть тогу, даже с пурпурным подбоем, а па головы напялить символ свободы — фригийский колпак. Перед ними распахивали двери термы Рима, они могли купаться в свое удовольствие, а выкупавшись, садились за пиршественные столы хозяев. Вместе кутили, вместе напивались господин, гость и слуга-раб, и во многих случаях хозяйские домочадцы прислуживали челяди.

Дозволялись всевозможные потехи, балагурство, розыгрыши, поддразнивания; многочисленная армия рабов широко пользовалась предоставленной свободой. Вышучивались благородные и неблаговидные обычаи хозяев, передразнивали их жесты, походку, резали неприятную для хозяев правду-матку прямо в глаза. Хозяевам на этой неделе приходилось проглатывать все — всякое притеснение запрещалось законом.

Была у них еще одна привилегия: перед началом пира по жребию избирали короля. В его задачу входило пародировать приказы правителей и тем веселить всю честную компанию. Если верить Лукиану, тиранские приказы такого «правителя на час» были таковы: одному намазать себе образину жиром, другому сунуть голову в ведро с водой, третьему отчаянно нахамить каждому, четвертому взять на закорки флейтистку и обежать трижды вокруг дома. Когда уж и сам король порядочно нагружался, то повелевал кому-нибудь раздеться наголо и так петь, плясать да веселиться под аккомпанемент флейтисток.

Рабы высших сановников, судей, адвокатов в домашнем саду-атриуме разыгрывали комедию судоговорения. Наряжались консулом и претором, ораторствовали, обвиняли, произносили речи в защиту и выносили дурашливые приговоры.

Город целую неделю жил как в горячке. Школы и учреждения закрывались на неделю, все и каждый в обязательном порядке ел-пнл, танцевал и веселился. Граждане делали друг другу подарки, причем по законам Сатурналий это не были ценные вещи. Письменные принадлежности, восковые свечи, оливки в корзиночке либо фиги, сливы, коробочка зубочисток, Маленькая губка, на крайний случай томик стихов, в которых автор хотел почтить одаряемого. Богатые умудрялись поднести дешевый подарок на свой шикарный манер. Например, полфунта гороху или дюжину устриц в подарок доставлял парадный эскорт из восьми человек.

Но случались и богачи пуританской морали, эти серьезно воспринимали праздник и старались деньгами помочь друзьям, оказавшимся в стесненных обстоятельствах, оплачивали чьи-то долги. Находились даже такие домовладельцы, которые отпускали (снижали) жильцам квартирную плату.

Через семь дней все становилось на свои места. Снова можно было заставлять рабов трудиться до седьмого пота, избивать, а то и, — чем Ювенал[53] попрекает римлян, — распинать на кресте.

Язычество сменилось христианством, но память о Сатурналиях невозможно было вытравить из души народной. Там продолжала накапливаться жажда радостного беспамятства на празднике освобождения, и наконец, как говорилось в парижском памфлете, оставалось просто выдернуть пробку. Так родились празднества дураков — Сатурналии в рясе христианства. Пришлись они весьма по душе и массе рядовых священников — те были рады насолить начальству, высшим церковным иерархам.

Мы вспомнили об этом, чтобы понять кажущиеся бессмысленными шутовские церковные игрища, и ничего похожего этому не было в истории культуры.

А теперь заглянем внутрь Реймского кафедрального собора, этого чуда средневековой архитектуры, за столетия пропахнувшего тяжелым ароматом воскурений. Перед главным алтарем идет служба, только служит не обычный священник, а шутейный епископ (Episcopus Stultus). Дьяконы с помощниками избраны из своих же, так что всю эту торжественную шумиху они и режиссируют.

Шутейный епископ в полном церковном облачении служит мессу, но что за сумасбродное столпотворение вкруг него! Страшные рожи масок, ряженные в шкуры медведя, волка, прочих диких зверей; молоденькие попики так и вовсе нагишом, прочая поповская гильдия, вырядившись в женское платье, трясет бедрами словом, разухабистое святочное мужское стадо.

Развеселая толчея целых три дня, с 26-го по 28 декабря, взрывала тишину не только Реймского собора, но многих других храмов Франции. Праздник дураков отмечали и во многих других местах, только местные обычаи придавали им особый местный колорит.

Вообще высшей точкой веселья были прибаутки шутейного епископа, едко высмеивающего высшее духовенство. Пока он со всей серьезностью служил перед алтарем, верующие «дураки» сбивались в хор и горлопанили светские песни. Другие, рассевшись на алтарных ступеньках, играли в карты, в кости, закусывали колбасой. В кадиле вместо ладана зажигали обрезки старых подошв и размахивали им перед епископом, чтобы дым чадил ему прямо в нос. С окончанием службы разгульная орава вываливалась на улицы, вскакивала на груженые навозом телеги и грохотала на них по городу, обстреливая собравшихся зевак комьями конского навоза.

В Антибе новички-послушники тоже умели гульнуть. Надев драные рясы наизнанку, усаживались на монастырских хорах, нацепив на нос огромные очки, вместо стекол в которых таращилась апельсиновая корка. В руках держали перевернутые молитвенники и делали вид, будто читают по ним, только вместо того бормотали всякую несуразицу.

В Вивьере у шутейного епископа был еще и бродячий поп с сумой. Когда служба заканчивалась, он требовал тишины: «Silete, silete, silentium habete!» Шум стихал, епископ благословлял собрание, а бродячий поп объявлял всеобщее отпущение грехов такой формулой: «Monseigneur епископ шлет вам полную корзину отпущения грехов и просит Господа ниспослать вам болячек в достославные печенки».

Другую формулу так и распирал своеобразный средневековый юмор: «Monseigneur сим посылает вам зубной болести на двадцать корзин и прочие красные дары, средь оных облезлой клячи хвост».

Дневной кутеж переливался в вечерний загул. Именно переливался: вино бочонками лилось в дьяконские глотки. Как во французском каламбуре: Fête des sous-diacres, то есть «праздник псевдодьяконов», это и было официальное название праздника, в устах народа оно превратилось в похожее по звучанию Fête des saouls diacres, то есть праздник пьяных дьяконов.

Высшему клиру, конечно, хотелось бы оттащить от алтаря шутейного епископа, подрывавшего авторитет высшего духо-венства. Оно мобилизовало церковные л светские авторитеты, и, как я уже говорил, в 1444 году организовало обсуждение на теологическом факультете Парижского университета. Однако народ встал горой за рядовое духовенство, упрямо цепляясь за святочный маскарад, и малое число умных не справилось с тьмой дураков. Вплоть до начала XVI века во многих французских провинциях сохранялся обычай декабрьского карнавала, пока с большим трудом дураков удалось вытеснить из церквей на улицу. Там они продолжали резвиться и дальше как шутейные компании.

Шутовские сообщества

Я остановился на том, что дураки оказались вытесненными из церквей на улицы.

По всей Франции подняло головы ряженное в шутовские колпаки с бубенцами общество, кокетничавшее названием «дураки».

Получила известность «Компания дижонской дурацкой матери», которая, впрочем, присутствовала только в изображении на знамени объединения как женский образ, обвешанный бубенцами и прочими шутовскими аксессуарами.

Вокруг предводителя собирался дурашливый двор, шутейное подобие феодальных дворов.

Был там свой канцлер, главный егерь, главный сокольничий, главный конюший, главный виночерпий, главный стольник, главный… И прочие сановные чины, и все как один — шуты.

Зеленый, красный и желтый были официальными цветами компании. Полосы этих трех цветов рассекали полотнище знамени, этими тремя цветами пестрела одежда ее членов. Пестрый кафтан дополнялся колпаком с бубенцами, а также жезлом профессиональных придворных шутов, увенчанным дразнящейся дурашливой головой.

Члены этого общества были из ведущих граждан города. Более того, им была оказана такая честь, что в 1636 году в их ряды вступил «принц крови», герцог Анри Бурбон-Конде. Он тоже получил написанный на пергаменте трехцветными буквами, заверенный печатью «дурацкой матери» патент. Такого рода патенты искрились юмором в его тогдашнем понимании, но по прошествии трех столетий искорки эти потухли, а собачьи шкурки (на них тогда печатали патенты) в обрамлении пышного трехцветия обернулись серым скучным чтивом.

В год по нескольку раз детки «дурацкой матери» изумляли город великолепными шествиями. Впереди вышагивали четыре герольда, за ними капитан гвардии, йотом две шестерки лошадей везли парадную двухэтажную телегу, всю резную, расписную, покрытую богатыми коврами. На белой кобылке восседал сам предводитель, за ним следом 6 пажей, 12 лакеев, знамя «дурацкой матери», 60 офицеров, 50 рыцарей, в парадной одежде сановники, завершала шествие пестрая толпа прочей челяди. Шествие по очереди останавливалось перед домами губернатора, председателя парламента и мэра, с парадной телеги читали дурашливые стишки.

Этот ослепительный парад — даже лошади на нем красовались в бархатных трехцветных попонах — поначалу не имел иной цели, как веселить народ шутовством, а ликование улицы веселило самих шутов. Но позднее деткам Матушки-дурищи слава ударила в голову. Если в городе происходило нечто, что было им не по нраву, то одного из своих рядов они наряжали героем событий и с приветственными криками прокатывали его по городу, а декламации теперь уже не щипали, а язвили.

Да то б не беда, ведь речь идет о выражении народного мнения: они восстанавливали справедливость, когда закон лишь пожимал плечами, не имея юридического повода вмешаться. Сварливые супруги; изнывающие под каблуком или от выросших рогов мужья; побитые жены и девицы с подмоченной славой; чиновники, подозреваемые в казнокрадстве; врачи-душегубы — их имена по приговору шутейных судей попадали на доски позора. Наконец они совсем обнаглели: мелкие скандалы раздували в крупные, за неимением виновных стали гоняться за ни в чем не повинными гражданами.

Настолько стали они нарушать мирное течение жизни города, что правительство было вынуждено навести порядок: королевским указом от 21 июня 1630 года шутовской парламент дижонских дураков был распущен.

Остальные похожие братства дураков во Франции творили вещи нисколько не умнее, чем дижонское.

В Эвре и Руане они назывались Les Cornards, то есть «рогоносцы». (Титул касался, однако, не известного украшения обманутых мужей, под ним следует понимать ослиные уши, торчащие из-под шутовского колпака.) Объектами своих нападок они избрали почему-то аббатов: обряжали в церковное парадное облачение, сажали на осла и с великим гвалтом, сильно жестикулируя и размахивая руками, ходили по городупод хохот уличной толпы. Эти тоже раздавали своим членам такие же смешные патенты, что и дижонцы, также возмущали грубыми пасквилями мир и покой, и их точно также распустили.

Был в Париже один кружок дураков, который не удовлетворился аббатами, а выбрал в качестве своей мишени герцога. Как бы по-дурацки это ни звучало, но правами и обязанностями герцога дураков однажды серьезно занялся парижский парламент.

Случилось так, что два члена общества восстали против некоего Николя Жубера, законно избранного герцога, и потащили его в суд. Видать, он небрежно исполнял свои обязанности, потому что иск гласил:

«Просим суд обязать Николя Жубера устроить торжественный вход дураков в Париж через ворота Сен-Дени, провести торжественное собрание с церемониями, освященными обычаем. Ежели он того не сделает, уволить его от должности и вместо него избрать нового главу государства».

Характерно, что суд совершенно серьезно, что вполне в духе того времени, призвал герцога к ответу.

Тот, прежде всего, выступил с формальным возражением: два дурака не имеют права судиться от имени всего общества.

Не помогло. Суд отклонил возражение, удовлетворил иск и обязал герцога Жубера 1 мая провести традиционное шествие с участием свиты в полном составе и подданных. Если он этого не выполнит, считать герцогский трон опустевшим и возвести на него более подходящую (то бишь дурацкую) персону.

Жубер обжаловал это постановление суда в парижском парламенте как в высшей судебной инстанции. У парламента, видать, оказались дела посерьезнее, потому что только через три года соблаговолили вынуть его жалобу на свет. Постановлением от 19 июля 1608 года решение суда низшей инстанции было пересмотрено, истцам было отказано, а Николя Жубера сочли возможным оставить при всех его регалиях и правах главой герцогства[54].

Невинные дураки

Улица со временем посерьезнела. Над затеями деланных дураков и паяцев больше никто не смеялся. А если кого распирало от желания подурить, таковые вынуждены были запереться в четырех стенах. Вот тут-то они могли смело изливать свою дурь, в закрытом лоне престраннейших обществ.

В Париже в эпоху Директории писатели и актеры основали Академию зверей. Пристанище они нашли у подножия Монмартра, потому что эта часть города в давние времена славилась… ослами. Среди многочисленных кафе, буквально наседавших друг на друга, они выбрали то, хозяином которого был некто по имени Годен (Gaudin). Из этого имени получалась анаграмма Nigaud, что означает название породы птиц (баклан), в народе так звали дураков.

При приеме в члены Академии каждый получал имя какого-нибудь зверя. Редактор «Journal de Paris» из-за своей грузной фигуры стал Слоном, оперный тенор со своей луженой глоткой — Зябликом, актер амплуа герой-любовник — Пеликаном, сам директор театра, уж не знаю по какой причине, — Ослом, а писатель-романист (ну за что?) — Волом (набитый дурак).

В соответствии с уставом на сходках членов этой академии запрещалось говорить что-то такое, что имело бы хоть какой-нибудь… смысл. Можно было нести только невообразимую чепуху, перебрасываться только глупейшими фразами, забавлять друг друга перевернуто-вывернутыми анекдотами и каламбурами, остротами, изощренными загадками — короче говоря, нести чушь, по-французски называемую coq-à-l'âne.

Чрезмерная популярность для развеселого зверинца стала роковой. Он вошел в моду. Слух о веселье, бушевавшем в кафе на Монмартре, достиг квартала Сен-Жермен, и парижская знать возжелала богемы. Громкие имена просились в члены Академии зверей, и приходилось принимать, какой бы шлейф великой скуки ни тащили они за собой.

Тут возникал один деликатный вопрос: с какими салонными зверями их можно соотнести? Не могли же они, никого не обидев, назвать парламентского оратора Попугаем, сановника — Сорокой, генерала — Зайцем, члена скакового общества — Лошаком. Богема только меж собой могла искриться весельем; настроение померкло, писатели и актеры потихоньку отстали. Общение оставшихся чужаков, правда, не противоречило уставу, потому что смысла там было мало, впрочем, оно и не отличалось от их обычных разговоров.

Зверинец потихоньку опустел.

Более всего невинных гротескных клубов вырастила Англия XVIII века. («Spectator» за 1710 год в номерах 9, 17, 30, 72, 78 приводит их описания.) Таковыми были: Adam-Club, то есть клуб Адамов. Не подумайте чего плохого. Прием связывался не с костюмом Адама; просто таково было условие: всех членов клуба звали Адамами.

King-Club — клуб королей. И этого не стоит пугаться, тут главное — фамилия: просто собирались носители фамилии King (Король).

О клубе Георгов и говорить не стоит, что они собирались в день своих именин, и если кто-то, что-то утверждая, очень настаивал, то вместо подкрепления «Ей-Богу!» (что по-английски звучит как «Ву Jovel», то есть «Клянусь Юпитером!») клялся св. Георгием.

Клуб живущих на одной улице не требует особого пояснения, а вот о клубе Hum-drum, то есть о «Клубе скучающих», следует знать, что его члены, все исключительно почтенные джентльмены, сидя сообща до полуночи, не произносили ни единого слова, молча дымили трубками и пили.

Сходные цели ставил «Клуб немых». Кое-что из жизни этого клуба просочилось. Когда герцог Мальборо (1650–1722) выиграл битву при Гехштетте (1703), один из членов клуба, узнав эту новость, в порыве патриотического воодушевления поспешил в клуб и на радостях воскликнул: «Мы победили!» и был немедленно исключен. Голосование, естественно, происходило не живым словом, а на римский манер, pollice verso: повернутый вниз мизинец означал — помилованию не подлежит. Другое известное событие произошло при приеме в клуб нового члена. Новичок подошел к задумчиво сидящему в кресле старому члену и представился. Собственно, этим он еще не нарушил правил. Но потом необдуманно прибавил: «How do you do, Sir?» (Как поживаете?) Несносного болтуна тут же единогласно исключили.

Нельзя назвать невинным — но, воспользуюсь парадоксом и уделю место в силу его серьезной дурости «Клубу дуэлянтов». Он возник в эпоху короля Карла II (1630–1685, правил 1660–1685). Членом его мог быть только тот, кто убил Или хотя бы ранил противника на дуэли. За трапезой члены клуба рассаживались за двумя столами. За главным столом получал место тот, кто отличился на дуэли со смертельным исходом. За малым столом теснились те, кто нанес противнику только рану. Этих, конечно, подогревало честолюбие оказаться за главным столом, поэтому они старались воспользоваться любыми предлогами, чтобы ввязаться в дуэль. Однако закон карал дуэлянтов смертной казнью, поэтому получалось так, что тот из членов клуба, кто не погибал на дуэли, либо бежал за границу, либо был повешен. Клуб проработал короткое время, потом за убылью своих членов прекратил существование.

Тем более долгой жизни был «Вечный клуб». Такое претенциозное название означало только, что его члены (100 человек), постоянно сменяя друг друга, несли вахту в помещении клуба, то есть днем и ночью там постоянно должен был находиться хотя бы один член клуба. Дежурный не мог уйти до тех пор, пока не придет следующий и не сменит его. Поэтому каждый член клуба мог с полной уверенностью рассчитывать, что, придя в любое время суток, он найдет там общество. Уставом провозглашалось также, что хозяин клуба (steward) никогда не умрет. Хозяину на все времена полагалось огромное кресло во главе стола, и его он не мог оставить, пока не явится для несения службы очередной стюард. Надо было также заботиться о поддержании огня для раскуривания трубок, для этой возвышенной цели держали старушку-работницу.

Однажды все-таки на клуб обрушились куда более страшные языки пламени — в 1666 году: пламя пожарищ, которое выжгло дотла большую часть Лондона. Документы клуба хранят память о тогдашнем стюарде, словно морские ежегодники о капитанах, остававшихся на тонущем корабле до самого конца. Пожар рассеял членов клуба, они не смогли прийти на смену караула, но герой-стюард не сдвинулся со своего кресла. «Jam proximus ardet Ucalegon»[55], - мог бы сказать он вслед за Вергилием, если б знал латынь.

Уже горел соседний дом, но стюард, оставаясь верным своему долгу, сидел и пил. Спустя какое-то время туда пробрались несколько членов совета клуба, и только по их официальному приказу неустрашимый хозяин наконец покинул свое кресло и кучу пустых бутылок. После небольшого перерыва, вызванного обстоятельствами vis major (непреодолимой силы), клуб продолжал свою бессмертную жизнь, и старая весталка продолжала хранить святой огонь.

Что касается общения, то оно не было уж таким многообразным. Речь велась только о событиях клубной жизни. Обсуждались подробности громких партий в вист, выигранных в многотрудной борьбе членами клуба; воздавали должное прилежанию того из членов, который каждый божий день в течение двадцати лет завтракал в клубе; склоняли голову перед величием тех, кто в один присест выкуривал по сто трубок.

По случаю празднования нового, 1700 года, рубежа столетий, клуб подытожил свои достижения. С момента основания было искурено 500 центнеров табаку, выпито 3 000 бочек пива, 200 бочек бренди, 1 000 хогсхедов (hogshead — мера объема, равная 238 литрам) красного вина, съедено 1 000 кабаньих голов, «поизносилось» бессчетное количество карточных колод. О книгах упоминания нет.

Такой результат во всем его великолепии мы оценить не можем, поскольку год основания клуба неизвестен. Аддисон со товарищи будто бы слышали об одном ветеране клуба, хваставшем тем, что в былые времена напивался еще с дедами некоторых нынешних членов клуба.

Кроме статьи в «Spectator» больше сообщений о клубе мы не получали. Кажется, нет такого бессмертия, которое не оказалось бы смертным.

Не только общее имя или общие причуды толкали в один загон скучающую клубную публику. Дети мачехи-природы тоже объединялись; среди подобных себе не так угнетал собственный горб, не так смущала собственная побитая рябинами физиономия.

Более того, членство в одном из таких клубов было чем-то вроде награды. Это тухлое яичко клубных объединении снесли в Кембридже. Официально оно называлось «Клубом уродливых рож», но в порядке исключения общество, состоявшее из двенадцати членов и одного председателя, и ради разнообразия «разбавили», приняв в него горбатых, кривобоких и прочих калек. Попасть к ним было очень трудно; правила приема были строгие. Чтобы успешно претендовать на членство в клубе, надо было предъявить немилосердно длинный или абсолютно приплюснутый нос, хорошей рекомендацией была заячья губа, испещренное оспинками лицо, бесформенный череп, мертвенная бледность и т. п. Когда ограниченный штат клуба был заполнен, сверх нормы был принят господин, который представил двух надежных свидетелей того, как однажды он открыл дверь в комнату, а находившиеся там двое де-тем закатились плачем, а у молодой леди, бывшей в интересном положении, со страху случились преждевременные роды.

Известно, что король Карл II мог бы претендовать на членство в клубе, и клуб довольно нагло послал ему приглашение, мол, сделайте милость, Ваше Величество, при случае посетите нас. Король посмеялся, но не поехал. Вместо себя послал одного сановника, тот за короля извинился и заодно ввел в зал противного вонючего козла как почетный дар Его Величества клубу. Зал, между прочим, был декорирован в гармонии с названием клуба: с его стен на членов клуба подбадривающе взирали Терсит[56], Эзоп[57], Скаррон[58] и прочие прославленные уроды.

Правилами клуба не исключалось участие женщин. Клуб даже опубликовал в печати, что охотно примет и дам, если они пройдут обязательный при приеме осмотр.

Ни одна из дам не появилась.

«Клуб толстяков» мерой отсчета назначил отнюдь не вес-тела на единицу линейного измерения. (Извините за страшную картину для воображения.) Перед претендентом распахивалась только одна створка двери, его вежливо приглашали войти. Если ему удавалось протиснуться, то он мог тотчас же поворачивать обратно. Но если же он был настолько толст, что не мог втиснуться, то перед ним торжественно распахивали вторую створку двери и под аплодисменты признания тут же принимали в братство.

Люди более мелкого сложения тоже не забыли себя. Они основали «Клуб карликов». Помещение сняли на площади Little-Piazza, потому что это была самая маленькая площадь Лондона. Первое заседание, посвященное открытию клуба, провели 21 декабря, в самый короткий день года. Стол в зале заседаний доставал сидящим до подбородка, а председателя вообще не было видно, он просто тонул в кресле. Несмотря на это, воспрещалось прибегать ко всяким ухищрениям, позволяющим увеличивать рост, например, подкладывать на сиденье подушку или толстую книгу, подкладывать в башмаки толстые вкладыши, носить высокие каблуки, высоко взбитые парики или шляпу-цилиндр с очень высоко торчащей тульей. Духами-хранителями клуба были: низкорослый Давид, победивший великана Голиафа, Александр Великий, который был маленького роста, и Пипин Короткий, франкский король.

Вступил в клуб маленьких человечков и один великий человек — поэт Поуп. Право на членство в клубе он получил в силу своего карликового роста и непропорционально длинных по отношению к большому животу рук и ног. «Похож на паука», — говаривал он сам.

Непристойные дураки

Клубную жизнь Côterie des Anti-Façonniers (я бы перевел как «Общество бесцеремонных») описал аббат Лоран Бурделон в книжечке под таким же названием (Париж, 1716). Он не раскрыл в ней, где собиралось это интересное общество, поэтому было подозрение, что он сам все придумал. По нему выходит, что его основали люди, ненавидящие церемонную атмосферу салонов и презиравшие пустые формальности. Члены клуба, посещая заседания, ни с кем не здоровались, не следовали правилам вежливости, не говорили комплиментов, не льстили, не употребляли пустых любезностей. Напротив, говорили друг другу в глаза суровую правду, а сердиться за это воспрещалось. В общем, могли делать и говорить все, что хотелось, безо всякого удержу, но все же в рамках приличий, потому что членами клуба состояли три дамы: одна девица, одна замужняя женщина и одна скромная вдова.

В знак доверия к слову аббата Бурделона скажу, я знаю кое-что и постраннее. Имею в виду застольное общество, собиравшееся по субботам в парижском салоне мадам Сабатье. Его завсегдатаями были: Теофил Готье, Бодлер, Флобер, Монье и еще несколько заметных писателей и актеров. Единственной женщиной была сама хозяйка — председательница. С любовью и пониманием славного дружочка внимала она пестрому словоизлиянию представителей богемы, порой витавших в философских высотах, а порой соскальзывавших на уровень привычной в мужском обществе грубости благородной простоты. Слова слетели, а письмена остались: дневник Готье, посвященный путешествию по Италии, увидел свет в форме письма к председательнице («Lettre a la Présidente»). То есть совсем не увидел света, потому что в нем хрюкали такие «поросячества», и его распространяли только из-под полы. В этом, по сравнению с компанией Готье, клуб аббата Бурделона мог сойти за манерное эстетство.

Застолье извиняет богемная суть гостей и их молодость: Готье тогда было всего 24 года. Еще один клуб, сложившийся из господ зрелого возраста назывался «Общество свободных ветров». Название говорит само за себя, а если все же кому-то непонятно, могу специально сообщить, что свое ежегодное собрание они проводили 15 марта, в дни великопостных ветров. Поэтому не стоит удивляться, каким способом, лучше сказать, чем открывал заседание председатель, чем приветствовали его члены клуба и как они голосовали. Согласно уставу цель клуба: борьба с предрассудками. Каждый член клуба обязывался подавать хороший пример в семейном кругу, на улице, в кафе, на публичных сходках, даже во время обеда. Правила клуба предусматривали ряд частных случаев, но выветривать их здесь я не стану.

Общество с легчайшими ветряными целями возникло в конце XVIII века, но жизнь его была недолгой.

Его сдуло ветром революции.

Примерно в такую же свинячью банду сбились немецкие юнкеры, о которых пишет в своем знаменитом дневнике рыцарь Ганс фон Швайнихен. Сам он относил себя к высшему, привилегированному слою дворянства и так гордо понимал себя: «Я во дворце родился, а не в хлеву». Итак, рыцарь пишет в дневниковой записи, датированной 1571 годом, об одном кружке приятелей. Они называли себя «двадцатью семью», но вообще стали известны как «замарашки». Двадцать семь рыцарей дали обет, идя в гости, вести себя там как замарашки: вообще не умываться и раскрывать рот только для грязных речей. Рыцарь Швайнихен позабыл добавить, что при таком-то поведении эти двадцать семь благородий не столько из дворца вышли, сколько из хлева.

Надо отметить, что в ту эпоху люди вообще блюли чистоту совсем не так прилежно. Но давайте перескочим на два столетия вперед и заглянем в Англию, где знатный джентельмен ежедневно менял рубашки, притом тонкие, вышитые, отделанные кружевом, батистовые рубашки. В противовес этому часть мужской половины общества в одном из подземелий Лоу Холборна вывесила знамя восстания и основала «Клуб грязнорубашечников». Название отражает уставные правила. На свои заседания члены клуба могли приводить гостей, но в приглашении было сказано: «Посторонние без рубашек не допускаются». То есть от общего правила немытости гостю нельзя было уклониться, явившись без рубашки. Пожалуйста, поносите дома ее три-четыре недельки и, когда ее основательно покроет паутина, тогда можете рассчитывать на гостеприимство в клубе замарах.

В довершение всего надо рассказать еще об одном клубе, который являлся неким синтезом предыдущих. Как он назывался, не знаю. Странно, но это так. Мои источники почли за благо замолчать его название, поскольку оно само указывало на непечатаемые клубные правила. Дино в уже цитировавшейся книге пишет о нем только и всего:

«В начале XIX столетия в Париже был один клуб, который под хамской вывеской доводил цинизм до крайнего предела. Набросим покров забвения на это объединение, которому просто нельзя было появляться на свет на родине хорошего вкуса и утонченных форм общения».

Так называемый «Большой словарь Ларусса» в 4-м томе, на странице 482 занимается возникшим на родине утонченных форм общения центром неотесанного общения. Настоящее имя этого центра словарь тоже не сообщает, зато рисует увлекательную картину его клубной жизни.

По четырем углам помещения клуба красовались скульптурные портреты знаменитейших циников м стражей грязи за всю историю: Антисфена, основателя афинской кинической языческой философии, Диогена, вернейшего его ученика и последователя, жившего в бочке, богобоязненного Иова, почесывающегося на мусорной куче, а чтобы и дамы не могли пожаловаться на отсутствие духа-хранителя — Золушки первого периода своей жизни, проведенного в грязи.

Основное правило: находясь в обществе, старательно обходить все формальности, что, собственно, после антифасонистов не такая уж и новость. Здесь тоже дозволялось все, что в аристократических клубах было занесено в черный запретный список. Зато воспрещалось посещать цирюльника и парикмахера, стирать белье, далее воспрещалось употреблять ароматические средства для смягчения последствий запрета на мытье и умывание. Трапезничали, сидя на недубленых заячьих шкурках, на столе вилок, ножей не было, ели обеими руками.

Словарь сообщает об одном эпизоде приема нового члена клуба. Один разбогатевший на чистке выгребных ям предприниматель жаждал общения и подходящего общества, но сознавал, что от аромата его профессии все остальные клубы закроют перед ним двери, и достучаться он сможет только в этот. Ему сразу же захотелось показать, какого энтузиаста получает клуб в его лице. Ради этого он написал свое заявление о приеме на таком листе бумаги, который был им найден… в процессе своей работы… Собрался совет клуба, кандидат заранее радостно потирал руки. Неожиданный поворот: ему отказали. Но с какой мотивацией! «Тот, кто вообще употребляет подобные средства, недостоин быть членом клуба».

Так сообщает словарь Ларусса.

Умничающие дураки

Случилось это в аристократическом обществе Парижа в эпоху правления Людовика XIV. Один господин жаловался на ужасную головную боль: «Моя голова точно сжата свинцовой шапкой, я уже стал совсем дурак». Другой мигом нашелся: «Тогда значит, у всех головы сжаты такой шайкой (calotte), потому что весь мир дурак». Обществу страшно понравилось выражение, и тут же был основан полк Калотт.

Цель была обозначена так: наблюдать общественную жизнь Парижа и подмечать всякого, кто выкинет какую-нибудь чрезвычайную глупость либо влипнет в какой-нибудь очень странный скандал. Таковая персона получает почетный с печатью диплом, в котором ему сообщается, что в честь признания его особых заслуг он принят в члены этого клуба. Дипломы в стихотворной форме увековечивали эти заслуги: лучшие перья упражнялись в насмешках.

От лая издевательских стишков спасу не было; не было и таких, которые, окажись они в скандальной ситуации, избежали бы насмешек — положение, ранг, авторитет не принимались во внимание. Защититься от них можно было только одним способом — смеяться вместе с насмешниками и встать в их ряды. Придворная знать изо всех сил старалась заслужить право носить значок избранного кружка — шапку калотт в окружении бубенчиков. Полк Калотт разросся и стал страшной силой, успех настолько избаловал его членов, что вместо невинного подтрунивания оно стало беспощадно-злым.

Вольтер никогда не простил им пасквиля, которым они увенчали позорный случай его ссоры с Роганом. Известно, когда писатель крупно повздорил с шевалье де Роганом, аристократ избрал тот способ урегулирования конфликта, что попросту велел своим лакеям поколотить противника. Свое мнение о калотте писатель кратко выразил так: «Надо повесить этих подлецов, которые своей дурью развращают публику».

Кребийон[59] мало огорчился, узнав, что его «протащили» из-за обилия жестоких и кровавых сцен в его трагедиях.

Фонтенель[60], бессменный секретарь Академии, низкопробные борзописания превозносил до небес, если они соответствовали отжившим академическим канонам. И ему на его железный шлем борца напялили свинцовую шапку.

Незадачливые политики, никчемные дипломаты, проигравшие сражения военачальники, заводилы известного своей безнравственностью французского двора — все получали стихотворный диплом и радовались, если сверх того в знак особого признания нм не присваивался какой-нибудь титул или чин.

Потому что присвоение таковых отличий угрожало многим новым членам. В городе Нанси епископ запнулся, произнося приветственную речь, по сему его сделали официальным оратором Калотты. Епископ суассонский написал серьезное жизнеописание юродивой девушки — его назначили полковым историографом. Грекур[61] — поэт, известный своими скользкими виршами, стал исповедником весталок. Не были забыты и бессмертные академики: они стали инвалидами полка.

Позаботились и о маркитантках. Этот чин за заслуги на любовном фронте выдавался великосветским дамам. В начальницы им поставили мадам Филон, популярную в высшем свете сводню.

Подглядывали они и за тайнами спален. Так, благодаря своей супруге, членом полка стал ужасно богатый налоговый откупщик де ла Попелиньер, сколотивший миллионное состояние на выжимании денег из налогоплательщиков. Всему Парижу было известно о связи его жены с пресловутым соблазнителем герцогом Ришелье, только муж не ведал ни о чем. Слово связь в данном случае надо понимать в том смысле, что Ришелье приобрел соседний с особняком налогового откупщика дом на чужое имя и пробил в стене проход прямо в спальню мадам Попелиньер. Тайный проход маскировал камин. Великолепная идея сама напрашивалась в стихи.

За идеями кавалерам «старого порядка» далеко не приходилось ходить. Калотта воспела один знаменитый ужин, за которым на шампанское собралось сплошь аристократическое общество: титулованные мужчины от графа и выше, дамы — от графини и ниже. Мужья не беспокоили. Советник Сен-Сюль-пис вообще остался дома, отчасти не желая вмешиваться в дела супруги, отчасти потому, что его не пригласили. Хлопки открываемых бутылок шампанского навели одну молодую герцогиню на отличную мысль. Она залезла под стол, подобралась к месту мадам Сен-Сюльпис, сунула ей под юбку — в тот момент она еще была на ней — маленькую петарду и взорвала ее. Несчастная так испугалась, что чуть было не умерла на месте. Но шутка удалась на славу, как тогда писали: «Весь Париж смеялся».

Со временем Калотта стала наглеть. В процессе охоты за «добычей» им на зубок попадали, так сказать, люди всех рангов и положений. Наконец, в калотины попал сам король Людовик XV. Неизвестно, каким образом им удалось сочетать зубоскальство врученного ему диплома с верноподданническим преклонением, но только прошел слух, что король смеялся. По всей вероятности, вымученно.

С ним вышел случай, весьма характеризующий масштаб власти и наглости Калотты. Король, желая показать, что он тоже может шутить, обратился к одному из приближенных:

— Интересно было бы провести смотр всему полку Калотты. Нельзя ли их всех собрать для парада?

Приближенный с глубоким поклоном:

— Непременно, Сир, только никого не останется, чтобы смотреть на них…

Когда же большой петардой взорвалась революция, она повергла в руины весь мир «старого порядка» вместе с Калоттой.

Первоапрельские розыгрыши

Первооснова некоторых обычаев настолько ушла под многовековые пласты наслоений, что современные исследователи просто не в состоянии откопать ее. О первоапрельском обычае нам известно только, что он из Франции распространился на Англию, Германию, а потом дошел и до нас. Разными теориями пытались объяснить его природу, но все они остались только теориями.

По старому французскому календарю год начинался 1 апреля. В этот день по древнему обычаю знакомые подносили друг другу сюрпризы. Король Карл IX в 1564 году повелел начинать год 1 января. Стало быть, день подношения подарков перешел на 1 января, но старый Новый год еще долго сохранялся в людской памяти. Поначалу дары подносили и к 1 апреля, потом, учитывая двойной расход, первоапрельские подарки стали усыхать, вместо ценных предметов стали дарить шутливые, и, наконец, сложился обычай отмечать ложное начало года разными обманками.

Кому это объяснение не по вкусу, может выбрать другое. В числе таковых не стоит отвергать и то, которое сваливает грех 1 апреля на старика Ноя. Известно, что Ной выпустил из ковчега первого голубя, когда воды потопа стояли еще высоко, его голубь вернулся обратно, ведь ему негде было сесть. А, как известно, случилось это именно 1 апреля, поэтому этот день с его обычаями хранит память о напрасном полете птицы.

Один ученый искал первопричину в связи с эпизодом похищения сабинянок: ведь Ромул на апрельские праздники Нептуна пригласил сабинян, и вот прибывших на празднества доверчивых гостей ожидало пренеприятнейшее разочарование, потому что вместо праздничных игрищ у них вполне серьезно отняли дочерей.

Приверженцы северной мифологии не уступают славу ни Ною, ни Ромулу. Просто апрельские празднества в честь германского бога Тора породили в силу какого-то словоблудия первоапрельского дурака, потому что Тор (Thor) означает еще и дурак.

Куда романтичнее и непритязательнее вариант с прекрасной девой-великаншей Скаде. Ее отца убили асы, боги в германской мифологии. Великанша поклялась отомстить, во всеоружии она предстала перед богами и вызвала их на бой. Но асы оказались хорошими знатоками женщин, они не вышли из своих домов, а обратились к ней из окон: «Хорошо, но сначала скажи, что ты хочешь больше: драться или выйти замуж?» Вопрос застал Скаде врасплох, ведь она была уже давно влюблена в Бальдера, в самого красивого юношу-бога. Сделав вид, что они согласны на мирное разрешение проблемы, боги сделали только одну оговорку: Скаде должна угадать своего суженого по ногам. То есть все боги с головы до лодыжек будут укрыты, только ступни будут выставлены на выбор. Так и сделали. Скаде мороз пробирал по коже при виде ужасных мозолей, открывшихся ей. Наконец, ей попались две стройные лодыжки. «Вот Бальдер!» — воскликнула она и припала к лодыжкам. Но то оказался не Бальдер, а Ньйорд, бог дождя, который был ей противен. Все же ей пришлось выйти за него, и вот память об этой ошибке сохранилась в первоапрельских играх, которые в честь бога дождя устраивали в начале весны. Кошмар!

Но следуем дальше. Перед нами возникает рыба. Ведь французы называли апрельские игры poisson d'avre, то есть апрельская рыбка. Может быть, рыба поможет нам раскрыть секрет? В апреле погода переменчива, капризна, а солнышко в этот обманчивый месяц входит в зодиакальное созвездие Рыб. У этой теории много приверженцев: они даже сделали небольшое дополнение, что из всех зодиакальных зверей рыба самая глупая, и поэтому-де ее сделали духом-хранителем апрельских розыгрышей.

Вокруг французского рыба крутится вполне разумное мнение, которое выводит этот обычай из средневековых игр пассионов (драматическое представление страстей Господних). Эти мистерии в наивном фольклорном изложении представляют и фы к Пилату, от Пилата к Героду, от него опять к Пилату. Память об этом эпизоде хранит и венгерская пословица: кого-то гонять аж до самого Понтия Пилата. Под влиянием этих представлений в народе возник глуповатый обычай в преддверии Пасхи посылать доверчивых простаков туда-сюда с ложными ту часть суда над Христом, когда его гоняют туда-сюда от Каиа-поручениями. Может и вправду, объяснение апрельской рыбы кроется вот в чем: французское poisson (рыба) не что нное, как искаженное, тоже французское, passion (терпение). В этом что-то есть, на это указывает старинный шотландский обычай. Здесь легковерного человека под любым подходящим предлогом просят отнести письмецо к далеко живущему адресату. Тот, получив послание, разрывает конверт и находит в нем стишок, который в переводе звучит примерно так:

Первое апреля,

Шли олуха далее.

Получатель аккуратно заклеивает письмо, пишет новый адрес и посылает простака к другому далекому адресату. И так далее, пока даже самый большой простак из простаков не спохватится.

Но я еще не закончил. Самое интересное впереди. Но это уже не теория, а самая что ни есть удивительная реальность. В Индии подобные розыгрыши вошли в моду с древности. Там самый последний день весенних праздников, праздников Хули, приходится на 31 марта. В этот день знакомые развлекаются тем, что стремятся каким-нибудь хитроумным способом оставить друг друга с носом! Наиболее распространенный для этого способ, хотя не слишком уж и хитроумный, таков. Сначала выведывают, какого семейства в этот день не будет дома. От имени этого отсутствующего семейства рассылают приглашения на обед или ужин. Удачной шуткой считается, если приглашенные, нагуляв хороший аппетит, приходят и никого, естественно, не застают дома.

Дурашливый дух 1 апреля даже с самыми премудрыми разыгрывает шутки, гоняя ученых от одной теории к другой в попытке отыскать исторические первопричины дурацкой традиции.

Первыми жертвами апрельских посыльных розыгрышей были дети. Подчеркиваю были, потому что теперь даже маленькие — те еще тертые калачи, и не принимают таких поручений, как принести из молочной лавки сто граммов птичьего молока или из бакалеи столько же соломенного масла, не говоря уж о петушином зубе либо о щуке без костей.

Что касается розыгрышей взрослых, то прекрасным образчиком немецкого юмора может послужить первоапрельская шутка, которую запечатлел в своих мемуарах герцог Сен-Симон[62].

Кельнский курфюрст находился с визитом в Валансьенне. Ему хотелось показать, что он вполне способен конкурировать в остроумии с французами. Под барабанный бой и звук труб он объявил, что в такой-то и такой-то день он лично прочтет проповедь в храме. Действительно, в указанный день храм был полон, все хотели быть свидетелями исключительного княжеского выступления. Курфюрст взобрался на кафедру, обвел взглядом застывшее в напряженном ожидании собрание и прокричал: «Первое апреля!» С тем слез с кафедры и отлично повеселился над обведенными вокруг пальца французами.

Куда удачнее была затея, придуманная графом Тулузским, сыном Людовика XIV и мадам де Монтеспан. Жертвой пал маркиз Грамон. Ночью 31 марта, пока маркиз спал, граф с сообщниками выкрал его одежду. Каждый отдельный предмет одежды был распорот и перешит заново поуже. Утром маркиз стал натягивать панталоны — не налезают. В тревоге берется за жилет — не застегивается. То же с камзолом. Он долго возится с одеждой, как вдруг открывается дверь и к нему входит один из сообщников и притворно восклицает, изображая на своем лице неподдельное изумление: «О, Господи! Маркиз, что с вами случилось? Вы весь опухли!» С маркиза пот градом, да, в самом деле, какая-то ужасная болезнь. Побежали за врачом, врач тоже посвящен, осматривает больного, пишет рецепт, в тяжкой задумчивости удаляется. Бегут с рецептом к аптекарю, тот отсылает их назад, не понимает, что написано. Еще бы ему понять, потому было написано: «Accipe cisalia et dtissue purpunctum».

To есть: возьми ножницы и распори жилет.

В мыслительное пространство широкой публики поставляет духовную пищу газета. В старые времена газета имела патент на первоапрельское головоморочение; в этот день на первой полосе громоздились фантастические новости, а на последней публиковалось разоблачение, что, мол, все это только первоапрельская шутка. Иначе поступила лондонская «Evening Star», в номере от 31 марта за 1848 год было помещено объявление, что завтра утром в ислингтонском зале сельскохозяйственных выставок открывается первая выставка ослов. Большая толпа интересующихся пришла назавтра в выставочный зал и там с некоторым разочарованием приняла к сведению, что участники выставки, собственно говоря, они сами. Насколько увеличила количество подписчиков эта удачная шутка, данных нет.

Такой первоапрельский розыгрыш через газеты раньше был лондонской особенностью. Не всегда организатором выступала газета, находились и частные лица, тешившие себя таким манером. В 1798 году во всех лондонских газетах появилось объявление: «Через неделю, считая с сегодняшнего дня, точно в 12 часов невиданное шествие пройдет в собор Вестминстерского аббатства. В шествии примут участие следующие лица. Старые женщины и мужчины. Обоего пола вдовые и дети. Женатые и разведенные мужчины. Замужние и разведенные женщины. Посмотреть на это торжественное шествие приглашаются представители всех чинов и сословий». В этой совершенно дурацкой шутке самым замечательным было то, что никто не заметил в тексте того фортеля, что, собственно говоря, все и каждый может стать участником шествия, любого возраста, пола и состояния. Когда в указанный день приличная толпа заколыхалась перед Вестминстерским аббатством, густой голос загремел: «Первое апреля!» Толпа — а что она могла поделать? — разошлась, посмеиваясь.

В Лондоне долго вспоминали известную историю с купанием львов. В конце марта 1860 года почта разнесла жителям города всех чинов и сословий красиво отпечатанные, заверенные штампом приглашения. В тексте говорилось:

«Комендатура лондонского Тауэра. Билет на посещение 1 апреля 1860 года ежегодной церемонии купания белых львов. Вход только через Белые ворота. Просим воздерживаться от дачи чаевых служащим».

На обещавшую быть интересной церемонию потоком потянулась толпа пешеходов и экипажей в направлении к Тауэру. Один прохожий спросил у другого, где эти самые Белые ворота? Их, конечно, нигде не было. Потом выяснилось, что в Тауэре ни белых, ни другого какого цвета львов не держат и этих несуществующих львов ни ежегодно, ни в какие другие промежутки времени не купают. Авторы проделки точно знали психологию любопытной толпы. Среди огромных башен Тауэра одна носит название Белой Башни. Один из ворот называются Львиными Воротами, потому что когда-то в этой части замка в самом деле держали львов для развлечения властителей. Эта схожесть названий составила зерно проделки. Разгоряченная собственным любопытством толпа, жадная до зрелищ, не заметила путаницы названий, ей даже не пришло в голову, что львы уже давно живут в зоопарке, она могла подумать что-то вроде: если существуют белые слоны, может и белые львы бывают. Удостоившихся приглашения совершенно ослепил оттиск официальной печати в уголке, а посмотри они повнимательнее, так увидели бы, что это не что иное, как оттиск шестипенсовой монетки.

Под конец я оставил самый странный случай. Король Людовик XIV по политическим мотивам велел схватить и посадить в Нантскую крепость Франциска, герцога Лотарингского, вместе с женой. Друзья хотели устроить им побег. Время действия случайно пришлось на 1 апреля. Им раздобыли крестьянскую одежду, и так переодетые, с поленьями на плече, они счастливо вышли из замка. Но уже снаружи возникла неожиданная угроза. Там проходила служанка, обычно прислуживавшая им. Она-то и узнала беглецов и с колотящимся сердцем помчалась к стражнику: «Герцог с женой бежали!» Солдат только захохотал: «Первое апреля, никому не верь!» — только и сказал, игриво ущипнув служанку за щечку. Девушка побежала к капралу, лейтенанту, капитану, но все ее только щипали и посмеивались, дескать, знают: сегодня первое апреля. Беглецов уже ждали с оседланными конями, так что, пока о побеге узнали правду, они уже были далеко.

Из всех первоапрельских розыгрышей с посылками и хождениями этот оказался в своем роде единственным.

Придворный шут

История придворного шута очень древняя. Один из его прародителей появился в Риме: парасит, или дармоед. Этот безрадостный тип человека создали утопавшие в роскоши богачи-римляне. Парасита терпели на пирах, но за лакомые кусочки он был обязан веселить пирующих. Это производилось двояким способом: либо иарасит выкидывал какую-нибудь шутку, либо гости издевались над параситом. Подчас несчастному приходилось сносить грубые и унизительные выходки. Прежде чем дать лакомство, в него впихивали разное гнилье, затхлое и противное, под хохот веселящихся гостей. Салат ему заправляли ламповым маслом, в пирог запекали камешки. В вино подмешивали горчицу и уксус, и ему приходилось эго пить, прыгая на одной ножке. На десерт он получал оплеухи и подзатыльники, и при этом его долгом было смеяться, если кто из гостей хорошо въезжал ему в нос или давал пинка пониже спины.

В королевских замках Европы придворные шуты появились около X века. Во Франции их дела шли особенно хорошо: они были включены в штат придворных чинов. Шут был настоящим чиновником, с постоянным годовым окладом и прочими благами и привилегиями. Его ранг находился где-то посредине между камергерами и прислугой. По старым документам можно точно установить официальный статус шута. В целости и сохранности до нас дошли сметы на содержание двора французского короля Иоанна в 1356 году, когда король после битвы при Пуатье попал в плен к англичанам. Пленного короля из Бордо отправили в Лондон, в его свите был и непременный шут. Сметы упоминают эту особую персону как «Мастер Жан, шут». Из записей узнаем, что мастера Жана его хозяин-король ослепительно одевал — в шелка и бархат, в меха, даже жемчугами щедро одарял. За столом он пил не из обычной кружки, у него был отдельный серебряный кубок. Когда король отправился в плен, за ним следовало пять телег. В первых трех ехали придворные сановники, в четвертой павлином восседал мастер Жан, а в пятой теснилась прислуга. Более того, лично у мастера Жана было два собственных лакея, в смете упоминаются даже их имена: Жирардин и Мажистер.

Эти официальные придворные шуты не были простыми клоунами, как древнеримские параситы. Они готовились к своей карьере. Они должны были уметь музицировать, петь, декламировать баллады и стихи; анекдотами и загадками приправлять застолье. Конечно, истинные таланты моментально обменивались возникавшими идеями, ну а если вдохновение подводило, шут имел в запасе чужие остроты. Позднее их выпускали сборниками.

Процитирую несколько загадок из самого старинного сборника. По меркам сегодняшнего дня это не бог весть какой юмор, но если представить застолье пяти-шести вековой давности, то тогда они сверкали и искрились остроумием.

Сколько нужно воловьих хвостов, чтобы достать до облаков? — Много не надо, только один, если он достаточно длинен.

Что это такое, чего никогда не происходило, да и впредь не случится? — Чтобы мышь сложила гнездо в ухе у кошки.

Каково расстояние между поверхностью и дном моря? — Один бросок камня.

Какова плохо оказанная благотворительность? — Подавать милостыню слепому, потому что он рад был бы видеть своего благодетеля повешенным.

Придворные шуты носили форменную одежду. На протяжении столетий едва ли что-то изменилось в традиционном костюме шута. Голова была покрыта капюшоном с двумя ослиными ушами. Здесь объяснений не требуется. С пояса у него свисала дубинка, на первый взгляд символизировавшая скипетр господина страны дураков, но годилась она и на то, чтобы шуту защищаться, если кто из-за острого словца захотел бы поколотить его. У французов дубинка-скипетр называлась marotte — этим словечком и сегодня называют причуды взбалмошных людей.

Капюшон, костюм, дубинка были увешаны погремушками-бубенцами. Интересно происхождение этих бубенчиков. Носить их начали в Германии. Предположительно переняли их у венгров: если правду говорят старинные хроники, будто бы захваченные в битве при Лехмезе венгры носили одежду, обвешанную бубенчиками. Человек средневековья просто ухватился за новое украшение, потому что оно не только блеском золота указывало на знатность его обладателя, но и звоном как бы возглашало: «Смирно! Идет господин! Прочь с дороги!» Невообразимая мода тут же перестаралась: некоторые господа и дамы нашивали на платье по пятьсот-шестьсот бубенцов. Такой треск-перезвон поднимался, что пришлось запретить ношение этой забавной одежды в церквях, потому что она возмущала серьезность богослужения. И только по прошествии длительного времени осознали, какой неблагодарной глупостью наградил свет этот сумасшедший каприз моды. Бубенчики-погремушки исчезли с одежды господ и дам и попали туда, где им и было место — на дурашливый костюм шута. Оттуда они и стали возвещать: «Осторожно! Шут идет!»

Необычное, примечательное одеяние стало своего рода патентом для всякого, кто хотел привязаться к дураку. А он, опять же, защищался, как мог: то ли своим острым языком, то ли прямо дубинкой. Но и у шута была привилегия — под прикрытием шутовства он мог быть запросто с великими мира сего. Попадались очень остроумные, мудрые дураки-шуты; такие не раз подавали своим хозяевам дельные советы в причудливой упаковке.

Таким был знаменитый шут французского короля Франциска I Трибуле. Вел он записную книжицу, куда заносил имена тех, кого считал дурнее официальных дураков. Король однажды разрешил своему самому большому врагу, императору Карлу V, свободный проход через территорию Франции во Фландрию. Тогда шут достал свой блокнот и стал туда что-то записывать. Король увидел это: «Кого ты на этот раз посчитал глупее себя?» — «Императора, потому что ты можешь захватить его в плен». — «А если император окажется прав, и беспрепятственно пройдет через мою страну?» — «Тогда я вычеркну его имя и впишу твое, потому что ты был таким дураком, что не схватил его».

Этот же шут слонялся поблизости, когда король Франциск перед итальянским походом, имевшим печальный конец, держал военный совет. Был разработан план нападения на Италию. Шут с презрительной физиономией шагал туда-сюда, что-то бормоча себе под нос. Наконец всем это надоело и его спросили, что случилось? Он гак отвечал: «Вы так хорошо спланировали, как войти в Италию, а вот позаботились ли вы о том, как будете выходить?» Он оказался прав: в битве при Павии французы были разбиты наголову, а сам король попал в плен.

Шапка с бубенцами давала право шуту даже на дерзкие выходки по отношению к августейшим особам. Был у герцога Феррарского знаменитейший шут Гонелла. Его шутками и выходками на протяжении веков жили позднейшие шуты. Массу прибауток отнесли они на свой счет, а ведь первоисточник их бил фонтаном в Ферраре. Вот примеры изощренного ума Гонеллы.

Однажды герцог повелел Гонелле привести свою жену, герцогиня-де хочет познакомиться с нею. Шут почесал в ухе:

Да она туговата на ухо, только крик и понимает.

Ничего, пусть придет.

Пошел шут к жене, сказал ей про великую честь, да предупредил, герцог-де на ухо туговат, будешь говорить с ним, кричи громче, сколько сил хватит. Герцог и жена шута встречаются в покоях герцогини. Каждый, думая, что другой глух, кричит на ухо тому во все горло. Герцогиня от этого крика сама чуть не оглохла. Герцог, догадавшийся о проделке шута, когда лукавая физиономия Гонеллы заухмылялась в отворенную дверь, рассмеялся и простил — а что он мог поделать?

Тому же Гонелле молва приписывает другую, куда более серьезную проделку. Герцога четыре дня мучил жар. В ту пору существовало поверье, будто все хвори вернее всякого лекарства лечит неожиданный испуг. Вот Гонелла и придумал: во время прогулки вдоль берега реки неожиданным толчком в спину столкнул герцога в воду. И побежал из Феррары, не останавливаясь аж до самой Падуи. Но услышав, что герцог и в самом деле выздоровел, все же вернулся. Там его, однако, схватили за ухо и потащили в суд. Приговор был строг — смерть. И повели бедного шута на казнь, завязали глаза, положили голову на плаху. Но тут вышел поворот: по приказу герцога палач не топор обрушил на него, а вылил ему на шею ушат холодной воды. Каков же результат? Бедный шут, как только холодная вода окатила его шею, тут же помер от испугу.

Наряду с умными дураками большим спросом пользовались разные уродцы — с лица и телом. Своим нелепым видом и убогой угловатостью они вызывали смех. Таким, должно быть, был дурачок Габора Бетлена. По старинным описаниям, звали его Судья Михай и был он «поелику дурен с лица». На свадебных празднествах Габора Бетлена ему тоже пришлось показать свое искусство. Это происходило так: разыгрывали пародию на рыцарский турнир, он ломал копья с другим дурачком по имени Черкес. Можно себе представить, с каким восторгом находившие особое удовольствие в грубых развлечениях господа наблюдали за схваткой двух уродцев. О результате автор хроники вспоминает: «Победа стала Черкесова, возле носа удар настиг Судью Михая, который более дурен тем самым стал».

Царь Петр Великий тоже любил шутки, а чтобы шутки не иссякли, держал при дворе даже не одного, а сотню шутов и уродцев. По большей части это были юродивые или бесформенные человеческие уродцы. Однако в их списке попадались все больше громкие имена: капитан Ушаков, граф Апраксин, князь Волконский и прочие. И это были не прозвища какие, забавы ради. В шапки с бубенцами и ослиными ушами, да в шутовские наряды царь в наказание за провинность облачал настоящих офицеров, графов и князей. Ежели кто из придворных согрешил или не склонил головы, царь отдавал того в придворные шуты. От какого бы древнего, столбового рода ни происходил, какой бы высокий чин ни носил, — напяливали на его голову шутовскую шапку, а затем знай выделывай те же унизительные коленца, что и самые подлые из дураков, коли не хочешь поплатиться жизнью.

С совершенствованием вкуса шуты при феодальных дворах полиняли. Их простоватые затеи уже не имели прежнего эффекта. Официальный чин шута исчез. Теперь уже только на подмостках сцены он продолжал жить тенью былого. Вместо шута примерно в XVIII веке при немецких княжеских дворах появилась новая фигура — советник по увеселениям. Этим странно-парадным чином удостаивали ученых мужей, которые в угоду княжьей милости опускались до уровня парасита. Их задачей было заботиться об увеселении гостей на пирах, даже ценой собственного унижения.

Мне известно об одном венгерском советнике по увеселениям, его звали Дьердь Вида. Вообще-то он был адвокатом, но претендовал на большее и пошел в шутники-затейники к Ми-хаю Телеки. И достиг-таки своей цели, став лейтенантом, что в те времена, в конце XVII века, было весьма почетно. Вида не был параситом, не строил из себя паяца, скорее из других делал посмешище. О его проказах говорит один стихотворный сборник. Конечно, в наши дни шут имел бы меньше успеха, как о том свидетельствует следующий пример.

Когда представители разных сословий страны направились в зал заседаний, он высмотрел одного помещика по имени Бенедек Шереди и стал строить за его спиной ослиные уши. Шутка сия, судя по стихотворению, имела большой успех:

За спиною Шереди Вида стоял,

Руками уши ослиные строя,

Громко смеялись, а тот, глядя в сомненьи,

Что так смеются? качал головой с сожаленьем.

Шереди не мог понять причины смеха, пока не вошли в зал заседаний.

Наконец, пригласили всех,

И, проходя, хохотали,

Оборотился Шереди: видя смеха причину,

Крепкого дал тумака в видину спину.

Но тут на бедного Шереди опять обрушился взрыв смеха, потому как если кто ударит человека благородного в зале заседаний, тот обязан уплатить большой штраф.

Вида у главного тут же печать испросил

И двести форинтов у Шереди взять не забыл.

Надо признать, что строить ослиные уши сегодня едва ли достигает уровня школьных шуточек. Но тот юмор, по крайней мере был невинным, не то что грубые, неотесанные шутки иной клоунады.

Кунц фон дер Розен был придворным забавником императора Максимилиана I. Император так любил его, что просто не мог жить без него. Одной из его затей была охота слепых на свинью. Дело происходило в Аугсбурге. Он велел привязать к жерди толстенного хряка, собрал со всего города слепых и объявил им условия охоты: каждый получает дубину, и по знаку «Начинай!» наступает на свинью, кто ее забьет, тот и получит ее в дар от императора. Ох, и веселье же было, когда слепцы в толкотне вместо свиньи дубасили друг друга. Император чуть не лопнул со смеху.

Гонелла тоже славно подшутил над тремя слепцами, побиравшимися на церковной паперти. Он подошел и ласковым, участливым голосом обратился к ним: «Вот вам талер, нет у меня мелочи, поделите меж собой». Но… не дал им ничего. Отошел с компанией и со стороны стал наблюдать, что-то будет дальше. А то и стало, что слепые заподозрили друг друга в утайке злополучного талера. «У кого он? — У меня нет. — Он у тебя. — Он мне не давал. — Врешь! — Ты сам врешь!» — и так все громче и громче. От криков и оскорблений перешли к тумакам, самым отвратительным образом вцепились друг другу в волосы и славно отдубасили друг друга к великой радости Гонеллы и его приятелей.

Смеющиеся лошади

Хозяин Гонеллы, герцог Феррарский Борсо, был не только большим любителем шуток, но и сам, как мы видели по ложному смертному приговору, любил подшутить. Эта его склонность увековечена в одной из феррарских пословиц. Если кто-то начинал сверх меры дурачиться, его останавливали так: Non é ріù il tempo del Duca Borso. Живем, дескать, не во времена герцога Борсо.

Однажды Гонелла прибыл во дворец верхом и привязал лошадь в конюшне герцога. Узнав об этом, герцог придумал очень остроумную шутку: он приказал отстричь хвост его лошади под самый корешок. Гонеллу при виде обкорнанной лошади обуял гнев, в гневе он сделал ответный ход: подрезал верхнюю губу герцогским мулам. Когда его за ухо привели к взбешенному герцогу, он попросил его только об одном — пройти с ним в конюшню.

— Да вы только взгляните на мою лошадь с лысым задом. Это же просто смех! Даже мулы и те смеются над ней!

В этом поединке двух шутников не то примечательно, что Гонелла переиграл герцога, а то, что во времена этих самых шутников и любителей подобных шуток самое дикое варварство со смехом воспринималось как блестящий образец остроумия. На протяжении веков это варварство ухмыляется нам со страниц шутейных сборников той эпохи.

В качестве примера сошлюсь на вышедшую в 1700 году книгу «Придворный шут». Согласно этой книге, один из герцогов савойских в издевку над своим шутом велел отрезать его лошади хвост и уши. Шут подкараулил, когда конюхи пойдут обедать, и всем верховым лошадям герцога рассек ноздри. Герцог в гневе хотел перевешать своих конюхов, только шут охладил его уже знакомой нам формулой: «Конюхи не виноваты, вышло так, что, когда кони господина герцога увидели мою бесхвостую и безухую лошадь, они так заржали, что порвали свои ноздри».

История фиалки

В венской церкви св. Стефана, у бокового входа Зингертор, в стене выдолблена готическая ниша, в ней вырезанный из камня могильный памятник: скульптура рыцаря во весь рост, покоящаяся на саркофаге, с маленьким каменным львом в ногах. В эпоху рыцарей подобного почета удостаивались только царствующие особы, военачальники, знаменитейшие мужи.

Этот памятник в Вене поставил герцог Отто Габсбург в 1334 году своему усопшему другу и наперснику Найдхарту Фуксу, придворному шуту.

Он был затейником высшего полета: поэт, эдакий трубадур, скатившийся до лизоблюдства, впрочем, у него был дворянский герб. Дворянин, на манер обыкновенного шута задевавший и ссорившийся с придворными. Зато свою дворянскую спесь отыгрывал на крестьянах. Он с таким упорством морочил их и злил, что они приклеили к его имени титул «притеснителя крестьян», Bauernfeind.

Скучающий венский двор использовал малейший повод развлечься. Таким поводом служил повторяющийся каждую вес-ну обычай выкапывать из пробуждающейся земли первые ростки фиалок.

Счастливчик, которому улыбнулась первая весенняя фиалка, замечал место и во весь дух мчался к герцогу — доложить. При этой вести все придворные, от мала до велика, под веселую музыку отправлялись на это место, вкруг цветочка пели, танцевали — великая поднималась суета, — ели-пили, веселились.

Однажды такая удача выпала Найдхарту, где-то в траве приметил он первую фиалку. Скорехонько прикрыл ее своей рыцарской шапкой и помчался с радостной вестью во дворец. Двор мигом собрался и с музыкой отправился на фиалкины смотрины.

Но надо же было такому случиться, что несколько крестьян, проходя неподалеку от того места, заприметили, что там вытворяет со своей шапчонкой Найдхарт. Они подкрались, подняли шапку — ага, под ней благоухает первая фиалочка. Зная, что этот маленький росточек станет чуть ли не венком славы для их врага, они вырыли из земли с Корнем фиалку, а на ее место положили нечто совсем другое, что разительно отличается от ароматного вестника весны. Прикрыли аккуратненько шапчонкой нашего рыцаря и отошли.

К тому, что последовало за этим, мне приходится призвать читательское воображение. Представьте блестящую толпу придворных: дамы в нежнейших шелках и бархате во главе с курфюрстиной, богатыри-рыцари, юркие пажи — у всех на лицах предвкушение веселья. Найдхарт ведет их на заимку и с улыбкой героя дня подымает свою шапку…

Танец в честь фиалки был, только Найдхарт плясал его один. Курфюрстина, увидев этакое, дернула носиком, а рыцари так заставили поплясать подозреваемого в дурной шутке поэта, что он едва ноги унес.

Громкая вышла история. Даже на могильном памятнике в Вене один барельеф увековечивает сцену, когда Найдхарт сообщает герцогу весть о первой фиалке. Время и войны попортили каменную резьбу, однако до нас дошел не подвластный времени памятник: Ганс Сакс «Der Neidhart mit dem Feygel» — веселая карнавальная комедия, увековечившая сие печальное событие.

Стало быть, история сия достоверна.

Много позднее одним из ее вариантов усилили занимательность сборника шуток профессора Таубманна.

Таубманниана

Кем был этот профессор Таубманн?

В Виттенбергском университете преподавал поэтику, сам незаурядный сочинитель латинских стихов, гуманист широких познаний, впрочем, советник по увеселениям при Христиане II, курфюрсте Саксонском, а также официальный парасит за столом курфюрста (годы жизни: 1565–1613).

У таких придворных весельчаков бывал еще и другой чин — Tischrath, то есть «застольный советник». Само название проливает свет на природу института придворных шутов.

В старину было такое понятие, и, должно быть, оно справедливо, что во время еды человек должен гнать от себя мрачные мысли, должен весело метать в рот вкусные кусочки, даже может весело смеяться, потому что смех способствует пищеварению. Придворные шуты знати, собственно говоря, и обслуживали эту медицинскую теорию.

Словом, задачей профессора Таубманна было веселить застолье покровителя. По большей части это происходило таким образом, что под крылышком своего патрона он задирал гостей, и если ему удавалось вывести их из терпения, то это весьма способствовало пищеварению курфюрста.

Однажды профессор оказался за столом в соседстве с епископом венским Клеселем, с которым он уже давно был в состоянии войны. Застольное общество развлекалось тем, что задавало друг другу загадки. Таубманн спросил: «Как можно одним словом написать три слова: сто пятьдесят ослов?»

— Ерунда, — сказал епископ.

— Сначала извольте, ваше преосвященство, написать ваше имя.

Епископ, пожав плечами, написал большими печатными буквами: «CLESEL».

— Хорошо, — кивнул профессор. — Итак, первые две буквы вашего имени, CL, в римском числовом ряду означают сто пятьдесят. За ними следует ESEL (по-немецки — осел). Таким образом, не только в одном слове, но и в одном лице присутствуют сто пятьдесят ослов.

Что и говорить, шутка была вызывающе грубой. Епископ, обидевшись, покинул дворец курфюрста, а тот строго призвал профессора к порядку, но на другой день простил его. Пищеварение…

Была у Таубманна достойная ученого латинская поговорка о среднем пути, которым надлежит следовать в жизни: Medium tenuere beati (Середину занимают счастливцы). Придворные, и дамы в их числе, переделали эту фразу специально для профессора: hi medio pisces et mulieres sunt meliores (У рыбы и женщины лучшее в середине). Курфюрсту тоже захотелось подшутить на тему пословицы. Он пригласил профессора вместе с его студентами на обед, посадив их в середине стола, где блюда сверкали пустотой.

Вот, дескать, середина не всегда хороша, не так ли?

Эго была отличная шутка, общество задыхалось от смеха. Таубманн покорно проглотил шутку курфюрста и тут же экспромтом увековечил ее в латинском дистихоне. На что курфюрст милостиво кивнул лакеям, и профессор со своими студентами смогли вволю насытиться выставленными перед ними деликатесами.

Но это не все. Своему хозяину застольный советник не мог отплатить, зато дамам из смеющегося хора преподал урок насчет срединных дел.

Был во дворце один темный коридор, а в его самой темной части была одна темная-претемная будочка; вот сюда-то придворные дамы заглядывали время от времени. Таубманн раздобыл ведро сажи и старательно вымазал толстым слоем отверстие в сидении. Подождал несколько дней и, когда женщины по обыкновению опять начали его поддевать этой пословицей, отозвал курфюрста в сторону и что-то пошептал ему на ухо. Тот разразился смехом, что вызвало любопытство его супруги. Таубманн скромно заметил, что у дам нет причины уделять столько внимания восхвалению вещей средних. Курфюрст опять что-то шепнул супруге, на что та приказала дамам пройти в соседнюю комнату. Там старшая гофмейстерина произвела досмотр и подтвердила, какому низкому и подлому покушению они подверглись.

Не забудем: с тех пор много воды утекло…

Что касается варианта поисков фиалки, то здесь история такова.

Таубманн после вкуснейшего придворного обеда вышел в парк подремать и растянулся под кустом. И тут заметил, что к нему, прогуливаясь, приближаются придворная дама с кавалером. Любезничают, хотят посоревноваться, кто скорее найдет в траве первую ягодку земляники. Речь шла даже о поцелуе, который получит в награду рыцарь, если окажется счастливчиком. На том разбежались. Юнкер — а его Таубманн почему-то особенно не любил — искал ягоду поблизости, вдруг от радости подпрыгивает: крупная красная ягода заалела ему навстречу. Он накрывает ее шляпой и бежит звать свою даму.

Об остальном можно догадаться. Таубманн ягоду съел, а ее подменил известным продуктом обмена.

Только кувшин по воду ходит, пока не треснет. Знаю, довольно старая и затасканная мораль, такая повсюду найдется в кладовых народной мудрости. И все же прибегаю к ней, потому что где-то прочел, что один немецкий князь осадил этим сравнением своего слишком самоуверенного любимца, на что тот ответил так: «Только мой кувшин не на колодец ходит, а прямо к винной бочке». Памятуя о хозяйских погребах, Таубманн мог бы сказать и о себе так же, да только его кувшин все-таки треснул.

Однажды в подпитии он все же перегнул палку, и курфюрст сильно рассердился. Вытурил его из дворца и запретил попадаться ему на глаза. И это были не пустые слова. Всем стражам, лакеям и псарям было строго-настрого наказано, если Таубманн только посмеет ступить на порог, спустить на него собак. А дело было нешуточное, потому что в те времена, когда охота была главным развлечением крупных феодалов, целые своры охотничьих псов крутились и во дворе, и в дворцовых коридорах, и даже в личных апартаментах курфюрста.

Советник по увеселениям печально повесил нос. Едва ли оставалась надежда, хоть когда-нибудь вернуть княжью милость. Но память о придворной кухне, дорогих подарках и прочих разностях оплодотворила его ум. Он раздобыл трех живых зайцев, спрятал их под плащом и полный решимости отправился во дворец. Едва ступил во двор, как псари натравили на него с полдюжины охотничьих собак. Таубманн стойко встретил дико гавкающую свору и в подходящий момент швырнул им навстречу одного зайца. Первая псовая атака была отражена. Напрасно кричали на собак псари, вся свора кинулась за зайцем, а профессор без помех прошествовал до самой лестницы.

Там опять псовая атака, еще один заяц у охотничьих собак опять победил древний инстинкт, — пока они погнались за зайцем, Таубманн стремглав взлетел вверх по лестнице. Зная дорогу, он направился прямо в тот покой, где курфюрст в обществе особо приближенных к персоне псов отдыхал от дел государственных. Государь не мог поверить своим глазам, кровь бросилась ему в голову и он в гневе натравил своих верных телохранителей на дерзновенного. — Третий заяц вперед, собаки за ним, князь схватился за живот и простил.

Профессор Таубманн продолжил житье парасита, мог вдосталь лизать пятки хозяину и щелкать по носу придворных.

Как-то раз, слоняясь по дворцовым коридорам, он оказался впереди одного важного вельможи.

— Возмутительно, — вознегодовал тот, — нынче всякий дурак впереди человека ходит.

— Ну, я лично не так чувствителен, — сказал Таубманн и вежливо пропустил вперед высокородного господина.

Да, только в другом месте читаем нечто подобное, случившееся с поэтом и переводчиком Клеманом Маро[63], таким же образом пристыдившего одного спесивого придворного шаркуна.

И вот так с большинством шуток придворных дураков. Ученые, изучающие литературные анекдоты, обнаружили, что, к примеру, идея создания «книги дураков» исходила не от Трибуле: в испанском сборнике XIV века речь о ней уже заходила. Мало того, она обошла пол-Европы, удалось разыскать двадцать три ее варианта.

Еще один листочек из венка героя-сплетника Трибуле выдернули ученые. Не он первым подсказал строящему планы военного похода хозяину, что-де хорошо бы позаботиться и о возвращении из похода. Такое предупреждение намного раньше, в 1386 году, получил австрийский герцог Леопольд III. А у нас шуту Дьёрдя Ракоци II рукописный сборник исторических анекдотов «Надьенедский Гераклит» (1759–1762) приписывает, что якобы он спросил готовящегося к польскому походу князя: «А вы разработали план, как возвращаться обратно?»

А что касается проделок с глухими и слепыми, то несть числа таковым, и специальные исследования ставят под вопрос приоритет авторства шута Гонеллы.

Нас сегодня уже не волнует, кто был и кто не был автором всех этих старинных шуток. Тем более, что в наше время необозримая масса сборников анекдотов, шуток, прибауток и побасенок донельзя избаловала читателей.

Принадлежавший к кружку Ференца Казинци[64] епископ Янош Киш в 1806 году издал книжку анекдотов под названи-ем «Для приятного времяпрепровождения остроумные любезности etc.». Но он при этом и не скрывал своего в целом негативного отношения к подобным сборникам, которые, по его мнению, «только таким приятны, кто вкуса и знания лишь на первом градусе находятся».

Я ввел моих читателей в мир тронов и придворных шутов, чтобы они сделали из этих иллюстраций вывод: сколько бы ступенек лестницы ни вело к этим самым тронам, те, кто восседал на них, пошли ли они дальше этого «самого первого градуса»[65]?

Граф в шутовском наряде

Когда аббат Фигеак нанес визит графу Монбрюну, тому пришлось переодеться в честь господина аббата. Это нужно понимать так, что он приоделся, но не в парадный кавалерский костюм, а напротив: с головы до ног в шутовское платье. То есть не совсем до ног, потому что его правая нога ниже колена должна была оставаться голой.

Граф, богатый и могущественный владетель, в одежке шута горохового принимал сановного священнослужителя, который верхом на коне въезжал в город. Он помог вылезти аббату из седла и все время, пока тот отправлял службу в храме, держал его лошадь под уздцы.

По окончании службы аббат садился за стол, а граф, стоя за его спиной, наполнял ему бокал.

Наш современник, поразмыслив, спросит: эти господа из ума выжили, что разыгрывают пред всем белым светом ярмарочный балаган?

Разъяснение.

При феодальном строе одним из наиболее строго исполняемых принципов был следующий: нет господина без земли, нет земли без господина. То есть дворянское звание связывалось с владением землей, имением, а имение кто-то давал, а кто-то получал. Король — герцогу, герцог — графу, граф — барону, барон — простому дворянину. В эту цепочку августейшая милость включала и высшее духовенство. Так и случилось, что аббат стал сеньором, а граф его вассалом.

Вне этих ленных отношений имения случались редко, как исключения. Таковым являлся германский аллодий (allodium), не подпадающее под вассальную зависимость свободное владение (имение). В этих имениях, не имеющих над собой власти сеньора, время от времени происходила очень странная церемония. Вообще при смене владельца был заведен такой порядок, что нового хозяина вводил в его права сеньор при соответствующем случаю традиционном церемониале. А что же получается, если меняется хозяин свободного имения? феодальная мысль не могла смириться с тем, чтобы эта перемена происходила тихо, по-домашнему, безо всяких публичных церемоний. Вот и придумали такую фикцию: мол, самый первый хозяин свободного имения получил его от кого-то в ленное владение. От кого? Можете удивляться — от Солнца. Зерно этой необыкновенной фикции определенно надо искать в язычестве, но только совсем не это интересно и важно, а занятно то, с какой невероятной серьезностью леннозависимый мир принимал эту выдумку.

Церемониал ввода во владение происходил так: новый хозяин рано, еще до рассвета, в латах и при мече верхом выезжал в поле и дожидался восхода солнца. Когда солнечный диск в полном сиянии поднимался над горизонтом, рыцарь поворачивался к нему лицом и обнаженным мечом трижды чертил в воздухе крест. Солнце не отвечало на приветствие, значит, принимало к сведению: новый помещик, исполнив долг вассала, вступал в свои права и мог спокойно возвращаться теперь уже в свой замок.

За этим отступлением я, собственно, возвращаюсь к началу истории. Итак, граф Монбрюн был ленником аббата Фигеака, и, как таковой, имел перед своим господином определенные обязанности. Но что заставляло его одеваться как чучело и наполовину босиком на своих двоих тащиться подле лошади аббата?

Чтобы понять это, надо знать следующее.

От сеньора зависело, какими условиями и привилегиями в свою пользу оговорить акт дарения. Они иногда были совершенно символическими, и целью их было лишь признание факта зависимости. Средневековый способ мышления, витиеватый и напыщенный, однако, не всегда удовлетворялся простым признанием, исполнением неких безобидных процедур и здравым смыслом. Его надо было расцветить в соответствии с модой того времени, таким образом, сеньор обретал массу возможностей удовлетворить свои прихоти и капризы, если таковые найдутся, да еще блеснуть при этом изобретательностью.

Модно было включать в договор о ленном владении какое-нибудь невероятное условие. Один даритель потребовал, чтобы его ленник предоставил ему белого дрозда и черного лебедя, другой пожелал красную розу к Рождеству, а в середине лета снежков; третий обусловил свой дар тем, чтобы ему на Троицу доставили корзину свежесобранного винограда. (В скобках замечу, что тогда не существовало ни оранжерей, ни холодильников.)

В явной несообразности этих условий скрывался один лукавый трюк: если ленник не мог их выполнить, платил выкуп, а размер выкупа опять же определялся произволом сеньора.

От другого вида услуг вообще было невозможно откупиться. При том, что любой вассал мешками тащил бы талеры, только бы откупиться. Их диктовал не шутливый каприз, а чванная вельможная спесь. Унизить, спустить с высот другого именитого господина, которого тоже распирает чванство, но все же на вассальной лестнице стоящего на ступеньку ниже. Какое удовольствие графу, дающему ленное владение, опозорить физиономию барона эдакой небольшой пощечиной либо легонько щелкнуть его по носу. А барон вынужден, жмурясь, сносить и подобострастно принимать эти пощечины и щелчки, потому что иначе теряет право лена.

В этом объяснение того, почему монбрюнскому графу из года в год приходилось доставать одежонку паяца, почему приходилось сносить тихие ухмылки собственных подданных, когда он наполовину босиком тащился за лошадью аббата. А тот и не собирался отменять этой официальной комедии. Пусть народ смотрит и разумеет уничижение гордецов.

А вот семейство Куси тешило свое тщеславие и спесь тем, что могло подвергнуть унижению даже представителей высшего духовенства. Эти Куси настолько распухли от своего высокомерия, что даже свой дворянский девиз сформулировали так: «Королем быть не могу, герцогом не желаю, ибо я — Куси». Это могущественное, богатейшее семейство владело одним имением, которое отдало в лен ногентскому аббатству. Обязательная услуга при этом называлась львиный вассал. Ибо согласно семейной легенде когда-то очень давно на Востоке рыцарь Куси, охотясь, завалил льва. В память об этом во дворике замка был поставлен вырезанный из камня лев. Из года в год в этом дворике со львом господину аббату надлежало появляться верхом на лошади и в знак признания вассальной зависимости вручать сеньору хлеб с паштетом. А условие было таково, чтобы священнослужитель такого высокого сана при этом был одет в простое крестьянское платье, а лошадь его была не породистым скакуном, а обыкновенной рабочей клячей с соответствующей крестьянской упряжью. На этой кляче господин аббат должен был трижды объехать вокруг каменного льва, громко щелкая кнутом. Конечно, это было грубое унижение, но доброе имение того заслуживало. Позднее все же удалось смирить высокомерие спесивых сеньоров, и с тех пор они удовлетворялись визитом заместителя господина аббата. Однако их изобретательный ум измыслил новое условие. Сие явление в крестьянском виде и на крестьянской кляче было дополнено еще и собакой, которая несла бы паштет, привязанный к ошейнику. Если бы собака по пути не удержалась и сожрала паштет либо не устояла перед соблазном оросить камни в замковом дворе, которые так и таращились на нее, то аббатству приходилось платить за собачью опрометчивость серьезный денежный штраф.

Главнейшим сеньором в стране был король. Перед лицом короля разницы между герцогом, графом или бароном не было. Всем одинаково приходилось гнуть спину, если ленное владение доставалось от коронованной особы. Бывало так, что августейшую милость приходилось оплачивать серьезными услугами, и уж совсем плохо, если мысль о дарении в ленное владение посещала его величество в капризную минуту. Память об этом по большей части растворилась в дымке времен, но есть одна страна, Англия, где почитание традиций сохранило в целости некоторые из них до наших дней.

Один из герцогов Эйлсбери много столетий назад получил большое имение на том условии, чтобы всякий раз, когда король, направляясь в те края, посетит герцога, тот выходил к ворогам и трижды дул бы в рожок, который получил вместе с имением. Этот рожок бережно хранится в доме до сих пор, как знать, если какому-нибудь королю придет в голову по пути завернуть к ним, а у них рожка не окажется, могут возникнуть сложности с имением. Известно, что еще король Георг II потребовал исполнения этого условия, когда ездил в те края. Стар был уже глава семейства, но вышел к воротам и просипел в рожок трижды. Правда, громкого звука не получилось, но в старой грамоте на владение говорилось только о том, чтобы дунуть в рожок, так что король вполне удовлетворился и тем.

Эти королевские наезды накладывали на хозяина-вассала разные прочие обязанности. То его семейству надлежало заботиться о белье короля, то они были хранителями королевских шахмат. Им приходилось доставать шахматы, если король желал играть, и опять убирать после игры, возможно лет на сто.

Лендлорды так называемых канальных островов собирались на берегу моря, если ожидалось прибытие королевского корабля. Один из них, обладатель ленного имения в Роузеле, получил в наследство от предка, получившего это имение в лен, очень странную обязанность. Ему следовало одному скакать верхом навстречу королю, но не по суше, а по воде. Грамотой на владение ему предписывалось въезжать в воду, пока вода не дойдет до подпруги коня.

В эпоху парусников путь от английских берегов до канальных островов порою был весьма неприятным. Море, великий демократ, не знает разницы между королем и простым подданным. Короче: в штормовую погоду королю так же может выворачивать желудок, как и простому смертному. Грамота на ленное владение провидчески мудро предусмотрела эту возможность и заранее обусловила, что если у короля начнется приступ морской болезни, то лорду-вассалу надлежит стоять рядом и поддерживать голову короля.

Ну а теперь, поскольку я уже много слов потратил на знатных феодалов, следует вспомнить об одной скромной фигуре при их дворах. Я бы назвал ее феодальной собакой. Потому что таковая имелась. Сошлюсь на свидетельство великого французского историка Мишле. Он выудил из массы средневековых жалованных грамот ту, которая занималась вопросом о собаках. Может так случиться, — записано в грамоте, — что собаки дарующей лен аббатисы и вассала подерутся из-зажирного куска. В таком случае псину вассала надлежит отогнать, чтобы дворняга аббатисы могла без помех насладиться пиршеством. И только после того как она насытится, на оставшиеся куски может претендовать псина вассала[66].

На обеде у герцога

В старину придворный этикет испанцев был ужасно замысловат и аристократичен, даже о французском дворе, известном своим этикетом, они отзывались с пренебрежением. Говаривали: французский король обедает, точно простой сапожник — вместе со всеми домочадцами, на глазах у всего белого света. С истинно королевским достоинством вкушать умеет только испанский король. Он обедает в особом покое, сам-друг. Единственно придворный врач стоит у него за спиной, блюда подносит ему испанский гранд, к тому же преклонив колено.

В древней Абиссинии роль коленопреклоненного гранда считалась бы одним из обычаев простых обывателей. А вот с достоинством императора никак не сочетался простонародный обычай подносить рукой еду ко рту. Вместо этого пажи разрывали на куски жареное мясо и своими мытыми или немытыми руками нежно клали лакомый кусочек прямо в рот своего великого господина.

Один потрясающе дурацкий обычай бытовал в Германии с XIV века. В самых аристократичных домах благородные пажи не пешими носились с блюдами, а въезжали в пиршественный зал верхом на лошади и прямо с седла угощали гостей. Кто не верит в такую жуткую чушь, может разыскать хранящийся в архиве города Кобленца так называемый «Codex Balduinus», а в нем рисунок с современным тому изображением «конюшенного» пира у архиепископа Балдуина.

Средневековая Германия была поделена более чем на 300 больших или меньших герцогств, княжеств, графств и прочая. И даже в самом крохотном из них, каком-нибудь лилипутском государстве, на шее у своих поданных сидел правитель-деспот, обладавший абсолютной властью. И у этих тоже на испанский или французский манер особые правила регулировали возвышенный акт, когда отец народа садился за стол. Для наглядности приведу отрывок из дворцового этикета, изданного баварским герцогом Вильгельмом V в 1589 году.

Скажу наперед, что упоминаемые в указе камергеры и камердинеры были не какими-нибудь там челядинцами низкого звания, а знатными аристократами, придворными сановниками высокого чина, которые почитали великой честью прислуживать персоне герцога.

Итак, смотрим указ.

«В том случае, если мы утром или вечером кушаем в нашем внутреннем покое, нам прислуживает только наш внутренний штат. А именно: наш главный камергер-хранитель серебра с помощью лакея-хранителя серебра в корзине доставляют наверх всю столовую сервировку и на вспомогательном сервировочном столике красиво ее расставляют. Затем подобающе накрывают наш стол; раскладывают хлеб, нож, вилку ложку; аккуратно подготавливают ножи и вилки для нарезания, салфетки и прочие необходимые предметы. (Напоминаю, все эти действия были обязанностью не лакеев, а старшего камергера. — Авт.)

Когда объявляется выход к столу, все тотчас же должны быть наготове: все наши камергеры и камердинеры, а также наш guardaroba (гардеробмейстер), брадобрей нашей персоны вместе с благородными пажами. За обедом всякое блюдо прежде должен попробовать старший по возрасту камергер, затем передает его нашему личному повару, затем камергеры и камердинеры вносят блюдо наверх. Главный камергер, а ежели ему что-либо препятствует, то старший по возрасту камердинер, подает вино, притом, что наливая вино из бутылки в кувшин, дает на пробу виночерпию (винмейстеру); затем за столом он самолично и подает вино. Кубок подает нам с преклонением колена, а пока мы испиваем, одной рукой придерживает откинутую крышку кубка. С окончанием трапезы камергер-хранитель серебра и камергер-нарезыватель собирают со стола, после чего камергер-нарезыватель убирает сервировочный шкапчик. Все исполняют свои обязанности с почтением, чинно и с прилежанием к тому.

После этого наши камергеры могут отойти к обеду, а с его окончанием могут приступить к своим делам либо к честным, дозволенным, главным образом, рыцарским развлечениям».

Я изучил и прочие разделы указа, но на один вопрос объяснения так и не нашел: существовало ли что-то вроде курсов, на которых дворян обучали бы официантскому делу?

Опять же мне попадалось множество всяких распоряжений, которые учили придворный люд приличному поведению во время еды. В этой связи должно быть были неприятности. Для наглядности опять же прибегну к цитированию.

В 1624 году мажордом одного из австрийских великих герцогов счел необходимым предупредить господ кадет инструкцией, как надлежит вести себя за столом великого герцога, если они будут к нему приглашены.

В инструкции говорилось:

«Хотя, вне сомнения, что приглашаемые господа офицеры за столом Его императорского и королевского Высочества всегда соблюдали правила чистоплотности и вели себя как подобает рыцарям, все же необходимо привлечь внимание менее отесанных кадет к следующим правилам.

Во-первых. Его Высочеству надлежит отдавать приветствие всегда в чистой одежде и сапогах и не являться в полупьяном виде.

Во-вторых. За столом не раскачиваться на стуле и не вытягивать ноги во всю длину.

В-третьих. Не запивать каждый кусок вином. Если управились с тарелкой блюда, то можете выпить только половину кубка; прежде чем испить, утрите чисто рот и усы.

В-четвертых. Не лезть в тарелку руками, не бросать костей себе за спину либо под стол.

В-пятых. Не обсасывать пальцев, не сплевывать в тарелку и не вытирать нос о скатерть.

В-шестых. Не напиваться до такой степени, чтобы падать со стула и быть не в состоянии ходить прямо».

Из отеческого наставления следует, что цвет австрийской армии проделывал-таки запрещенные действия. Лез руками в тарелку, швырял кости за спину и на пол, употреблял скатерть вместо носового платка и не только что обсасывал пальцы, но и допивался до степени, «чтобы падать со стула и быть не в состоянии ходить прямо».

Что до того, какие же яства дымились и благоухали на торжественно разносимых блюдах, на это легко ответить. Кроме обычных, общепринятых блюд, все то, что было редкостью и стоило дорого. В начале XVIII столетия майнский курфюрст щекотал гастрономические вкусы китайским супом из ласточкиного гнезда. Гости отнюдь не с восторгом черпали его, потому что его вкус напоминал клейкую древесную смолу, выступающую на стволах хвойных деревьев. За иными вельможными столами гости ломали зубы о жесткое мясо жареных лебедей, либо маялись с жареными павлинами, эту царственную птицу подавали с раскинутым во всю ширь первозданным оперением. Еще менее аппетитными, зато еще более дорогими были блюда из бобриного хвоста и медвежьих лап, а также из черепахи, тогда еще большой диковинки.

Поварская честь

1671 год, апрель 23.

Это был великий день Франции.

Король Людовик XIV посетил принца Конде в его дворце Шантильи.

Это событие государственного значения происходило с соответствующей торжественностью.

Вслед за королем бесконечным шлейфом потянулся к Шантильи весь двор: высочайшие особы, родовитая знать, высочайшего ранга вельможи и сановники, высшие чины и офицеры, прочие персоны, все со своими дамами и со своими большими и малыми дворами. Шесть тысяч человек атаковало гостеприимного герцога. Кто не уместился в замке, тот нашел пристанище в окрестных деревнях.

Радушный хозяин, Великий Конде — как его прозвали за военные и прочие заслуги, — мешками бросал ливры на оплату блестящего празднества. Была музыка, танцы, охота, иллюминация, фейерверки. В празднично украшенных залах на шестидесяти столах, сверкающих золотом и серебром, благоухали букеты и гирлянды живых цветов. В день столы накрывались трижды, и каждый раз для не менее пятнадцати блюд.

Чтобы насытить этакую ораву пришлось мобилизовать целую армию закупщиков и поставщиков, поваров, кухарок, поварят, обслуживающих лакеев, и прочего кухонного персонала. В авангарде всей этой армии главнокомандующим был поставлен повар самого Великого Конде великий кулинар Франсуа Ватель.

Ватель пользовался громкой славой в мире кулинаров. Любое знатное аристократическое семейство могло гордиться, если бы ему удалось заполучить в свое распоряжение столь знаменитого мужа. После падения его последнего хозяина, финансиста Фуке, его удалось переманить принцу Конде. Уже два года вел он хозяйство принца, как вдруг разразилась драма.

Исторические дни в Шантильи имели своего летописца. И надо сказать, что имя этого летописца стоит в одном ряду с Великим Королем, Великим Принцем и Великим поваром — Мария де Рабютен Шанталь, маркиза де Севинье, Великий мастер эпистолярного жанра.

В письмах к дочери она по своему обычаю описывает некоторые из эпизодов королевского визита.

Нити роковой судьбы Вателя Парки[67] начали прясть уже с вечера первого дня. Случилось так, что гостям за последними двумя столами не хватило жаркого. Вождь кухни был неповинен в этой трагедии; он хорошо рассчитал порции, но к остальным столам присоединилось столько лишних гостей, что на последние по очереди столы не хватило мяса, перед ними все было съедено до кусочка. Он горько переживал это несчастье, и хотя сам герцог пытался его утешить, он в глубокой меланхолии только качал головой.

На другой день вечером череду блюд разнообразила морская рыба. Ватель заказал двадцать пять партий, но с утра из них прибыло только две. Этот второй удар совершенно разбил несчастного шеф-повара. В отчаянии он все твердил: «Этого позора я не переживу!» Окружающие думали, что это он говорит в сердцах, от досады, не может же он, в самом деле, ничего поделать, если его люди где-то застряли.

Но они не знали Вателя. Он заперся в своей комнате и долго не выходил, на стук не отвечал, дверь взломали.

И точно, он лежал в луже крови, великий повар! Он покончил с собой, уперев шпагу в дверь и навалившись на нее, словно ищущий добровольной смерти римлянин.

Бедняга поторопился, потому что к полудню отовсюду в Шантильи в огромных количествах стала прибывать заказанная им рыба. «Неприятный случай на таком празднестве, — пишет мадам Севинье, — который обошелся принцу в пятьдесят тысяч ливров».

Покойного быстро вынесли из замка и похоронили на ближайшем кладбище.

Роковая рыба все же попала на стол, дав повод гостям обсудить это печальное событие. Мнения расходились. Одни считали, что Ватель поступил необдуманно, своим самоубийством нарушив общий праздничный настрой. Ему следовало бы подумать о впечатлении, которое произведет его поступок, прежде чем совершать его. Другие хвалили его чувствительность и смелость, постановив, что Ватель погиб на поле чести.

Долго, однако, о нем говорить не могли, потому что король не любил, когда во время еды говорят о смерти.

«В остальных отношениях, — пишет мадам Севинье, — ужин был очень хорош. После ужина гости прогуливались в парке, играли в залах, повсюду все благоухало ароматом цветов, все были в восхищении».

Таково было прощание с героем чести.

Господская свадьба

В замках знатных аристократов порою хранятся важные документы. Столетиями пылятся они в каком-нибудь забытом закоулке, пока наконец на них не наткнется удачливый исследователь и не откроет миру свою находку в назидание публике и во имя обогащения науки.

Такой поучительный документ удалось откопать в архиве одного замка в Чехии. Столетиями лежал он среди считавшихся ненужными бумаг по хозяйству, но когда с него счистили слой пыли, из-за выцветших чернильных строк в полном блеске предстало великолепие аристократической свадьбы.

В старой Чехии члены рода Розенбергов были могущественными и богатейшими феодалами. Они даже кичились собственным особым призраком: по семейной традиции пресловутая женщина в белом была не кто иная, как родоначальница клана Берта фон Розенберг.

В 1576 году, 26 января, Вильгельм фон Розенберг заключил брак с баденской принцессой Анной Марией. Упомянутый документ представляет собой список, составленный хозяйственным управлением жениха, всего того, что было съедено и выпито на свадьбе, продолжавшейся пять дней.

Итак, вот полный текст списка, пугающего своей точностью. Израсходовано:

Добросовестные чиновники сосчитали, сколько корзин овса скормили в конюшнях, однако ж упустили записать, сколько лошадей и гостей накормили на этой редкой по масштабам свадьбе. Так что невозможно подсчитать, сколько вышло на одну живую душу из этого несметного количества еды, питья и фуража.

Желудки и животы

Вообще хроники содержат мало данных о возможностях и размерах желудков августейших особ. Некоторые из античных писателей обращаются к этому вопросу, но, разумеется, эти сведения надо воспринимать с осторожностью.

Юлий Капитолин, живший в III веке латинский историк, оставил нам жизнеописания тридцати четырех римских императоров, среди них и биографию Альбина Клодия, соперника Септимия Севера. Так вот, он пишет, что сей великий муж на завтрак поглотил 400 устриц, заел их 500 штуками плодов инжира, 100 абрикосами, 10 дынями, умял 20 фунтов изюма и сгрыз 50 пар бекасов. В биографии, однако, не сказано, совершил ли император сей подвиг один раз или геройствовал так каждый день.

Древнегреческие источники упоминают об Артидаме, лидийском царе, его каждодневный рацион составлял 60 фунтов мяса, столько же хлеба и 15 кувшинов вина. Писатели древнего мира не видели в этом ничего невозможного, ведь в народе была жива память о шестикратном олимпийском чемпионе Милоне Кротонском, который пронес четырехлетнего вола на 325 шагов, потом одним ударом кулака свалил его, там же на месте жарил-парил все съедобные части туши и съел их один.

Известна история афинянина Мегакла, изгнавшего из Афин тирана Писистрата (правил в Афинах в 561–528 годах. — Прим. ред.), потом он помирился с ним и в залог мира выдал за него свою дочь. Тут надо сказать об этом самом залоге. Девушка привлекла внимание историков тем, что могла в один присест съесть 12 фунтов мяса (1 римский фунт = 327,5 г), заедая 8 фунтами хлеба и запивая 6 секстариями вина (1 секстарий = 0,55 л). Жених, по всему видать, серьезно хотел мира.

А теперь один более современный и совершенно достоверный пример.

Во времена Августина Сильного при дрезденском дворе существовал обычай перед началом пира взвешивать гостей-аристократов и их вес официально заносить в так называемую книгу веса. Книга эта, кроме всех прочих, сохранила для потомков данные двух тучных особ: одна из них — вице-канцлер Липски, другая — Понятовский, хранитель сокровищницы. Первый, будучи взвешен до обеда, тянул на 273 фунта (1 современный фунт = 453,6 г), по крайней мере так показывали гирьки весов, а после обеда гирек надо было прибавлять до 278 фунтов. А когда на весы вставал хранитель сокровищ, то результат был таков: до обеда — 207 фунтов, после обеда — 212 фунтов. То есть оба они увеличили свой вес, который и без того был около центнера, на пять фунтов, то есть на два килограмма с четвертью. Книга, однако же, умалчивает об одном существенном моменте: не покидали ли именитые гости время от времени обеденную залу? Видите ли, если учесть эти выходы, то можно было бы к этим пяти фунтам смело добавить еще один-другой фунт.

Насколько разбухало тело больших господ, не знающих меры, от несметного количества еды и питья, об этом да будет представлено здесь несколько фактов.

Граф де ла Гард в своих очерках о Венском конгрессе, состоявшемся после поражения Наполеона, пишет также и о вюртембергском короле Фридрихе Вильгельме I, который славился тем, что голова у него распухла от непомерного высокомерия власти, а брюхо — от непомерного обжорства. Император, учитывая необъятный размер его живота и желая оказать ему любезность, против его места во время придворных обедов приказал выпилить в столешнице полукруг, дабы вместить это ужасающее чрево. Однако в зале заседаний конгресса упустили оказать ему такую трогательную услугу, и он был принужден эту свою опухоль как-то запихивать под стол. На заседании зашла речь о суверенитете вотчинных князей, раздавались голоса, что-де надо бы ограничить права королей, — конечно же, не в пользу народа, а в пользу дворянства. Король некоторое время слушал эти бунтарские речи, но его все больше и больше обуревал гнев, долго он не вытерпел, взорвался, вскочил, и вместе с ним дернувшееся пузо опрокинуло стол совещаний.

Это его еще больше разозлило, он в тот же день покинул Вену и конгресс и поехал к себе домой охотиться. Потому что наряду с обжорством охота была его главной страстью. Порой до двадцати тысяч крестьян заставляли гнать кабанов под дуло королевского ружья, бедолаги мучились голодом и жаждой, потому что охота могла продолжаться по нескольку дней кряду. Доклад об этом делает следующее знаменательное прибавление: «за все это не получая ни крейцера».

Приоритет австрийского императора в оригинальности идеи должно оспорить. Он принадлежит кардиналу дю Прату, канцлеру французского короля Франциска I. Тот тоже, вероятно, был изрядным толстяком, хотя о нем единственно известно, что из-за чрезмерно выпуклого живота он велел в столешнице своего обеденного стола выпилить полукруглую выемку и свою припухлость размещал в этом «декольте*.

Портрет бранденбургского маркграфа Георга Фридриха, хранившийся в ансбахском замке, был известен тем, что на его обратной стороне записаны его личные данные. Согласно этим данным росту он был 7 локтей (примерно 210 см) и весом 400 фунтов (около 180 кг). В 1603 году от этого гигантского тела отлетела душа. Тело вскрыли и положили на чашу весов его печень и легкие: первая весила 5 фунтов, вторая качнула язычок весов на 4 фунта. Взвешивание продолжили: желудок — его объем превысил 10 пинт. Справедливости ради отметим: в современной системе измерения это меньше 4,8 литра.

О епископе либавском Станисласе авторы его хроники сочли нужным сообщить, что перед смертью, последовавшей в 1571 году, он отрастил такой живот, что когда выходил из дому, двое слуг, идя впереди, подвязав платком, тащили его пузо, грозившее обвалом. Шедший за ним третий слуга тащил стул, чтобы он мог присесть, потому что через каждые несколько шагов идти он уже не мог.

Для сравнения, на что способно бюргерское благополучие, приведу случай двух англичан, которые заслужили звание олимпийцев в мировом соревновании толстяков.

Даниель Ламберт вытопил даже коммерческую пользу из накопленных слоев жира, когда в 1806 году из Ленстера двинул в Лондон и там стал за деньги демонстрировать себя. Он дал объявление:

«М-р Даниель Ламберт — самый увесистый человек, который когда-либо жил. В возрасте 36 лет его вес составлял 739 фунтов (больше 335 килограммов! — Авт.), то есть на 91 фунт больше, чем весил большой Брайт. М-р Ламберт с удовольствием принимает интересующихся на своей квартире, Пикадили 53, с 11 часов утра до 5 после полудня. Входной билет — 1 шиллинг».

К «большому Брайту» перехожу без промедления; а про Ламберта добавлю только, что через три года он помер. Гроб был размером с большой платяной шкаф. Ни в дверь, ни через окно он не проходил, пришлось пробить наружную стену и через образовавшуюся пробоину с большими усилиями по дощатым настилам удалось его протащить.

«Большой Брайт», еще до Ламберта поражавший свет как самый толстый в мире человек, был торговцем пряностями в Мальдоне, графство Эссекс. Все члены его семейства славились огромными размерами тела и хорошим аппетитом. Он достиг наибольшего: раскормил себя до 648 фунтов, то есть до 294 килограммов. С наибольшей наглядностью его размеры демонстрировал его жилет — в него могли с комфортом поместиться семь человек, при этом его еще можно было застегнуть на пуговицы. Умер он в возрасте 30 лет. Гроб при соответствующей длине был 3 локтя 6 дюймов шириной (105 сантиметров), кроме того, его пришлось сделать на 3 локтя глубже (почти на метр), чтобы огромное тело можно было в него вместить. Везли его на кладбище двенадцать человек на телеге с низкими колесами, опускали в могилу с помощью специально для этой богоугодной цели сконструированного подъемного крана. Юлий Цезарь был того мнения о толстяках, что они-де доброго нрава и обычно не сварливы. В самом деле, не массивный же Антоний оказался для него роковым, а тощие Брут и Кассий.

Большой Брайт, должно быть, был самым добродушным человеком на свете. Было отмечено, что в городке его любили и уважали, он был хорошим другом, хорошим соседом, хорошим начальником, хорошим мужем и отцом.

Это уж точно. В свои двадцать два года он нашел девушку, которая не испугалась его семиместного жилета. Она вышла за трехцентнерного мужчину, приняла на себя заботы о его хозяйстве, даже подарила счастливому бакалейщику пятерых детей.

Размеры их супружеского ложа неизвестны.

Герцог отобедал

И будет обедать завтра, послезавтра и после тоже.

Да, только новый жилец сможет въехать в квартиру, если старый уберется оттуда.

Veteris migrate coloni…

Старые поселенцы, снимайтесь и уходите!

Смена жильцов обслуживалась неким интимным предметом мебели. Французы изящно называли этот стул с дыркой посередине garderobe. Я же, за неимением другого, более тактичного поименования, присваиваю сему интимному предмету мебели, выполняющему роль уборной, название — туалетный стул.

Подробнейшие сведения о нем мы имеем благодаря особому жанру мемуарной литературы, основанному на сплетнях и слухах, в которой перетряхивались секреты жизни при французском дворе. Так, из воспоминаний маркиза д’Аржансона[68] мы узнаем, что для мадам Помпадур некий краснодеревщик по фамилии Мижон сотворил шедевр, богато украшенный деревянной резьбой, за что получил в награду тысячу ливров годового дохода. Столь высокая цена награды все же не так уж невероятна, если иметь в виду безумную страсть королевских фавориток швырять деньгами, а также благородное предназначение предмета.

Восприемница королевской любви мадам Дюбарри пользовалась предметом, по стилю подходящим к остальной мебели в спальне: инкрустированное красное дерево, позолоченные подлокотники, крытое сафьяном мягкое сидение.

Герцогиня Ламбаль[69] получила такой подарок от Марии Антуанетты в знак высочайшей милости. Его (подарок) украшала позолоченная резьба по дереву, обивка — кармазинного цвета (ярко-алого), штоф с золотым позументом.

У Екатерины Медичи[70] было два туалетных стула: один обтянутый голубым бархатом, другой — красным. После трагической смерти мужа, Генриха II, она больше не пользовалась ни одним из них. Она заказала третий, распорядившись в знак траура покрыть его черным бархатом, и в продолжение своего печального вдовства только на нем искала облегчения.

По-видимому, туалетный стул при французском дворе играл такую же роль, что и камин в буржуазных семьях: вкруг него собирались для доверительного общения члены семьи и гости. Сын Людовика XIV, великий дофин, любил, чтобы его в это время развлекали. Супруга герцога Орлеанского Луиза (Лизелотта), принцесса Палатинская, немка по происхождению, страдавшая эпистолярными приступами, пишет в одном из своих писем, что герцог по таким торжественным случаям приглашал и ее вместе с другими дамами, однако прием проходил в границах приличия, потому что дамы стояли, повернувшись спиной к герцогу, пока он корчился на стуле.

(Каким образом трактовались приличия при французском дворе — тому хорошим примером может служить письмо все той же Лизелотты, датированное 25 августа 1709 года. Она пишет о престолонаследнике: «Я чуть было не закатила ему пощечину, потому что у него была такая привычка: когда кто-нибудь присаживался, он в шутку подсовывал ему под заднюю часть кулак с выставленным кверху мизинцем». В ее же письме от 18 января 1693 года содержится отчет о тонах, обычных для ее семейного круга. Супруг ее, герцог Орлеанский, и сын, будущий регент Франции, соревновались друг с другом на тот предмет, что позднее стал привлекать приверженцев в клуб «Свободных ветров». Концерт происходил в присутствии герцогини, и она тоже поучаствовала в нем парочкой звуков).

О герцоге Вандомском, знаменитом полководце, Сен-Симон пишет в своих мемуарах:

«В походе он вставал поздно, садился на стул с дыркой, на нем же занимался своей корреспонденцией, отдавал приказы и распоряжения. Старшие офицеры и знатные особы именно в это время стремились к нему на прием.

Он совершенно приучил офицерский корпус к этому бесчестию. Тут же завтракал, по большей части с двумя-тремя наперсниками, во время еды сразу же и облегчался, и всегда в присутствии большого собрания зрителей. Когда наступал день бритья, ту же подставную посудину употребляли для взбивания пены. По его мнению, это было доказательством приверженности его пуританской морали, достойной древних римлян, и в немалой степени служило к отбитию охоты к роскоши у других».

Своеобразная церемония вокруг стула нуждается в объяснении. Не считая публичности, в условиях которой протекало туалетное восседание, современный человек, пожалуй, призадумается: а с чего бы это высокопоставленные особы часами рассиживали на нем?

А с того, что чрезмерными застольными возлияниями они так портили свои желудки, что желаемого результата могли достичь только с помощью особых пилюль. Таким аптечным средствам также существовало утонченное именование — médicine. Попросту — слабительное.

Эти самые médicine встречаем в самом странном на свете любовном письме. Генрих IV писал своей любезной маркизе де Вернейль[71]:

«Mon menon, еще сегодня намереваюсь принять médicine с тем, чтобы по наступлении облегчения души моей быть к твоим услугам во всем. Нет у меня иного желания, как, угождая тебе, сохранить твою любовь, знаменующую полноту моего счастья. Вдали от тебя меня убивает скука. Дай мне Бог увидеть тебя прежде, чем опадут листья с дерев. Небо с тобою, драгоценнейшее мое сердце. Миллион поцелуев!»

Необычная, но вполне королевская идея: слабительным разгонять серые тучи скуки и на туалетном стуле лелеять розовые мечты любви.

Простой буржуа не мог, конечно же, совать свой нос в дела великих. Он принимал к сведению культ туалетного стула отчасти из верноподданнических чувств, отчасти подчиняясь силе обстоятельств. Нашелся, однако, некий безымянный автор времен Людовика XIV, сочинивший пасквиль, в котором он воспользовался случаем высмеять драгоценный предмет и несколько притушить сияние славы вокруг стула с дыркой.

Книжица сия называется так: «Повествование об истории любви императора Марокко к вдовствующей принцессе де Конти» (Кельн, Пьер Марто, 1700). Следует знать, что никакого Пьера Марто из Кельна не существовало и в помине, просто безымянные авторы того времени называли в качестве издателя любое понравившееся им имя и место издания. Книжка эта, естественно, представляет собой памфлет. Упомянутый в названии марокканский император, его имя Мулей Измаил, желает, помимо военных успехов, обрести славу и по части отцовства. В его гареме родилось восемьсот детей. Возможно, их было больше, только детей марокканского императора считали по количеству мальчиков, девочек в счет не принимали. Автор под именем вдовствующей принцессы Конти выво-дит побочную дочь Людовика XIV, родившуюся от герцогини де Лавальер[72].

О самой любовной истории речи нет, я просто следую за автором там, где он повествует о восшествии султана, то бишь императора, на седалище.

Когда марокканский император ощущал приближение великого момента, народу об этом возвещали 12 трубачей, 12 барабанщиков и 12 дударей. В городе немедленно останавливалась всякая работа. Из дворца выходило торжественное шествие и направлялось к закрытой со всех сторон расшитым золотом шатром ложе. Впереди всех шествовал придворный, несший над головой трон. Другой придворный, проникшись важностью момента, держал над ним зонтик. Следом за ним — четыре министра во всем белом, а за ними сам султан. В ложе султан размещался на троне и в окружении министров восседал около получаса. А с башни все это время гремела музыка. О наступлении самого события народу возвещало полотенце, взвивающееся на флагштоке, при появлении которого народ впадал в радостное неистовство. По окончании процедуры народ принимался за работу, а султан с эскортом возвращался во дворец.

Из самой природы явления следует, что в мире знати более скромному прародителю туалетного стула — туалетной посудине — выпадало схожее почитание. Уже в древности сей низкий предмет обихода отливался из благородного металла — из золота. Плиний Старший, творец «Естественной истории», попрекает за непомерное расточительство Марка Антония (книга XXXIII, глава 14), который отдал голову за такое бесчестие, хотя даже такая безрассудная мотовка, как Клеопатра, и то поостереглась бы совершить эдакое. Из золота были и посудины египетского фараона Амасиса.

Им даже выпала честь попасть в «Историю» Геродота. Отец истории пишет об Амасисе, что ему удалось из самых низов пробиться в полководцы и министры, а затем в результате переворота захватить верховную власть. Конечно, кнут фараона сдерживал знать Египта, однако между собой они презирали самопровозглашенного мужика-властителя. Перешептывания дошли до его ушей, и тогда он сделал следующее: при-казал переплавить все ночные посудины, а из полученного золота отлить статую бога Осириса. Жрецы и высшая знать с благоговением совершали паломничество к статуе из чистого золота, возносили молитвы и приносили жертвы. Когда эти лицемеры намолились вдосталь, перед ними предстал сам фараон и поведал им правду: «Вот, как прежде низко было предназначение этого золота, а теперь вы ему поклоняетесь. Воспримите сердцем этот поучительный урок и живите в мире с вашим повелителем». Историк при этом добавляет: остроумная идея принесла пользу и пристыженные аристократы ушли в себя. Кто этому поверит?

Дальнейшая судьба туалетной посудины к моей теме не относится. Достаточно сказать, что позднее перешли на серебряную, потом на фаянсовую и фарфоровую. В некоторых аристократических спальнях из-под кровати белел китайский фарфор, в других улыбался майссенский с нарядными розами и очаровательными фигурками. Людовик XV и его двор взяли в свои руки дело королевского фарфорового завода в Венсанне и, дав простор выражению патриотических чувств и инициативе, ввели в моду шедевры этого завода.

Мадам Дюдеффан[73], одна из известных корреспонденток в Париже (она сорок три года состояла в переписке с Вольтером!), получила один такой экземпляр в подарок; когда его распаковывали, окружающие в восхищении воскликнули: «Как жаль использовать его для ночных нужд, сделаем его лучше соусником!»

У Наполеона была дорожная посудина с позолоченной ручкой, на которой горделиво блистала золотая литера «N» с изображением императорской короны наверху.

К этому предмету искусства восходит память о следующем чувствительном эпизоде.

Жил в Париже седельный мастер по имени Ганьери, один из самых фанатичных приверженцев Наполеона. В бытность свою молодым офицером он давал Наполеону в долг и, когда тот, ставший уже известным генералом, готовился к египетскому походу, снабдил его снаряжением на кругленькую сумму в 10 тысяч франков, естественно, в кредит. Император, конечно, был ему весьма признателен и за это впоследствии его по-царски отблагодарил: Ганьери стал поставщиком императорского двора и сколотил состояние.

Однако колесо судьбы повернулось и в лепешку раздавило разбухшую до гигантских размеров императорскую власть. Наполеон отрекся от престола и засобирался в свою первую ссылку на остров Эльба. Перед посадкой на корабль он, уже в порту, раздавал памятные сувениры собравшимся проводить его многочисленным приверженцам, которые продолжали считать его своим императором. Был там и Ганьери, но как-то оказался в последних рядах, и когда очередь дошла до него, у Наполеона не осталось ничего для подарка. Но все же не пристало отпускать такого верного сподвижника с пустыми руками, и за неимением ничего другого он сунул в руки Ганьери свою ночную посудину. Сей предмет искусства пользовался большим почетом у нового владельца. Отправившись на покой он в своем деревянном доме поставил реликвию на почетное место под стеклянный колпак. Время от времени он принимал у себя своих боевых товарищей, свидетелей великих событий, ветеранов великой армии. Тогда реликвию доставали из-под колпака, до краев наполняли шампанским и пили из нее в память об императоре.

Коронованные дураки

Барон Нейхоф, король Корсиканский.

Леди Эстер Стенхоуп, королева Пальмирская.

Антуан О рели Туненс, король Арауканский.

Жак Лебеди, император Сахарский.

Кто они были такие?

Авантюристы, разум которых затуманило безумие?

Или безумные, в жилах которых бурлила кровь авантюриста?

Предстаньте перед нами!

Барон Теодор Нейхоф, король Корсиканский

В лондонской церкви св. Анны на стене есть памятная табличка с надписью:

«На кладбище этой церкви похоронен Теодор, король Корсики. Умер 11 декабря 1756 года, немного спустя, как вышел из долговой тюрьмы. Королевство свое передал кредиторам».

Эту странную надпись сочинил лондонский покровитель короля Теодора, писатель и политик Хорас Уолпол. Кому неизвестна авантюрная история первого и последнего короля Корсики, тот не много поймет из этого странного текста. Что же это за король, который попадает в долговую тюрьму и освобождается из нее, только передав свою страну в руки кредиторов?

Но сначала нам надо познакомиться с тогдашним политическим положением Корсики. Остров был собственностью Генуэзской республики. Генуя показала себя беспощадным тираном. Она не интересовалась благосостоянием народа, его правами и свободами, единственной ее целью было выкачать как можно больше податей. Патриоты-корсиканцы мечтали сбросить иноземное иго, взялись за оружие, по острову прокатился призыв к борьбе за свободу. Три года гремела война в горах Корсики. Тогда Генуя предложила мир. Она пообещала амнистию, снижение податей, права и свободы. Оружие умолкло, но и Генуя тоже. Она знать не желала о своих же обещаниях, вожди восстания были брошены в тюрьму. Борьба вспыхнула вновь. Генуэзские сухопутные части были разбиты сражающимися за свободу горцами, но на море господствовала Генуя. Она заняла своим флотом гавани, и вследствие морской блокады над островом нависла тень голода.

Таково было положение в 1736-м, когда барон Теодор Нейхоф решил вмешаться в дела Корсики.

Его судьба складывалась также бурно, как и у его будущей страны. Родился он в 1690 году, начинал солдатом, сражался на полях разных европейских битв; потом перекинулся на дипломатическое поприще и здесь проявил себя чрезвычайно ловким интриганом. Его карьера достигла высшей точки в Испании. Всемогущий министр Альберони сделал его своим доверенным лицом и назначил полковником. Женился он на богатой англичанке, фрейлине королевы. Богатое, удобное и обеспеченное будущее ожидало его.

Но натура авантюриста взяла верх. Вдруг он оставляет должность, жену и без единого слова исчезает из Испании. То есть кое-что он прихватил с собой. Бриллианты жены. Он забрал их с собою в возмещение месяцев скуки, которые ему пришлось отбывать подле некрасивой и скучной супруги. Последовали Париж, Англия, Швеция, Германия, Италия. Этот век был веком проходимцев; такая личность, как Нейхоф, обладающая незаурядным даром убеждения, человек скорых решений и решительных действий, не боявшийся рисковать, умеющий вывернуться из любого положения, — такой человек мог прожить где угодно, если не на что другое, так в долг. Кроме того, он не был особой темного происхождения — имел настоящий баронский титул, был человеком военным, дипломатом.

Во Флоренции он столкнулся с беженцами-корсиканцами. Ему не составило труда убедить их, что все их попытки восстания пойдут прахом без помощи извне, если их не возглавит очень авторитетный, сведущий в военной науке вождь. Конечно, это было и его собственное убеждение, и тогда у него зародилась вера в то, что именно он доставит Корсике свободу.

Корсиканские эмигранты, должно быть, были готовы заключить договор хоть с самим дьяволом, только бы он помог им сбросить генуэзское ярмо. Нейхоф блеснул перед ними своими дипломатическими связями, незаурядными военными познаниями, употребил все свое красноречие — и легко загорающиеся, горячие корсиканцы с воодушевлением признали в нем своего человека.

Итак, теперь у них было все, только трех вещей недоставало, которые Монтекукколи (австрийский полководец, фельдмаршал. — Прим. ред.) считал совершенно необходимыми для ведения военных действий: денег, денег и еще раз денег. Нейхоф бросился вдогонку за возникавшим то тут, то там призраком денег. Он обшарил всю Европу, заглянул даже в Константинополь, где другой такой же авантюрист, француз Бонневаль-паша, представил его самому султану. Но султан на удочку не клюнул, деньги опрометью бежали от барона Нейхофа, так будущий освободитель Корсики попал в долговую тюрьму в Ливорно. Это была его первая встреча с бессердечием кредиторов.

Но все же как-то ему удалось выбраться на свободу, и тогда в его судьбе произошел крутой поворот. Европа стала тесна для его деятельной натуры, и он перебирается в Тунис. Наудачу: выйдет, не выйдет; ему все же удалось втереться в доверие к тунисскому бею, и в один прекрасный день произошло чудо: бывший узник долговой тюрьмы попрощался с Африкой с капитанского мостика галеры, битком набитой оружием и десятью пушками на борту, и поплыл на Корсику. До сих пор с полной уверенностью нельзя утверждать, как удалось вовлечь бея в эту авантюру.

15 марта 1736 года галера бросила якорь у корсиканской Алерии. Население еще не знало, в чем дело, только видело и слышало, что с корабля сошел очень элегантный мужчина в пурпурном плаще, а собравшиеся для его встречи главные лица Корсики величают его «милостивым государем». Знатного господина сопровождали несколько офицеров, секретарь, придворный капеллан, придворный гофмейстер, три сарацина-раба, прочая челядь. Процессия направилась в епископский дворец. Знатный приезжий расположился здесь на постой, тотчас выставив перед воротами четыре пушки.

Цель таинственного незнакомца скоро обнаружилась.

С корабля выгрузили на берег пушки, а также четыре тысячи ружей, три тысячи пар сапог, семь тысяч мешков зерна, много других военных припасов и, что самое главное, ящики, полные золота и серебра.

Воодушевление прокатилось по горам Корсики. Пришел Вождь, Освободитель, молотом разобьющий цепи генуэзского рабства. Нейхоф в короткий срок поставил под ружье двадцать тысяч человек, он платил солдатам, назначал офицеров. Его казначеем был Гнацинто Паоли, отец того самого Паскуале Паоли, который сыграл большую роль в борьбе за освобождение Корсики.

Через месяц избранные островитянами делегаты собрались на сессию конституционного собрания. Своего освободителя провозгласили королем, Теодором Первым. Значит, барон Нейхоф, по сути дела, был законным, избранным свободной волею народа правителем, и если бы борьба корсиканцев за свободу увенчалась тогда успехом, его потомки, возможно, и сегодня бы сидели на троне. Но, с одной стороны, предприятие оказалось неудачным, а с другой — авантюрный характер нашего героя, короля Теодора, драму превратил в оперетту.

Знаменитая конституционная грамота гласит:

«Во имя преславной Святой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, а также Пречистой Девы! Сегодня, в воскресенье, апреля 15-го дня 1736 года, созванное указом верховных лиц Корсиканского королевства народное собрание по зрелом размышлении решило избрать короля и подчиниться власти его правления. Королем провозглашаем господина Теодора, барона Нейхофа, на приводимых ниже условиях, каковые условия названный барон под присягой признает обязательными как для себя, так и для своих потомков. До тех самых пор, пока он собственноручно не подпишет конституционной грамоты, не скрепит ее собственной печатью, не принесет присяги, — в права главы государства не вступает».

Итак, в силу основного закона король становился не самодержавным тираном, а конституционным правителем. Право объявлять войну, заключать мир, повышать подати принадлежало национальному собранию.

Великий господин Теодор, действительно, все подписал и во всем поклялся. Его коронация состоялась второго мая. За неимением короны на лоб ему надели лавровый венок, хотя на торжественную церемонию он отправился в парадном пурпурном плаще. Затем местные руководители присягнули ему на верность, а потом, согласно древнему корсиканскому обычаю, подняли нового короля на плечи и показали народу.

Пошли золотые недели его правления. Король Теодор устраивал свой двор. Назначал графов, маркизов, генералов, раздавал придворные чины. Мстил своему извечному врагу — деньгам, а чтобы показать, что есть власть посильнее денег, сам стал чеканить деньги для внутреннего обращения. На монетах горделиво красовался его вензель: T.R. (Theodorus Rex). Но монеты звенели как-то фальшиво, и это, так сказать, было первым аккордом последовавшей за тем оперетки. Народ с недоверием принял даровой вензель и так растолковал его: Tutto Rame — чистая медь.

Но пока все шло гладко. Король Теодор на свой лад объявил войну генуэзцам, хорошенько вздув их в двух выигранных сражениях. Генуе пришлось поднапрячься, чтобы одолеть недооцененного противника. И ей пришлось бы нелегко, не окажись у нее отличного союзника. Деньги стали на ее сторону, деньги — неуловимый и давний враг короля Теодора. Деньги сослужили службу Генуе самым тривиальным способом: они попросту утекли из казны короля Теодора. Кончились. Освободитель не смог заплатить солдатам, не смог снабдить свои войска артиллерией, боеприпасами, провиантом. Тогда он попробовал помочь себе тем, что учредил орден. Кавалеры ордена Освобождения имели небесно-голубую форму, на ней болталась орденская звезда с королевским гербом. Кавалеры ордена должны были единовременно уплатить тысячу дукатов, за это получали отличные привилегии, среди прочих — могли присутствовать на богослужении с обнаженной шпагой. За два месяца Теодору удалось опустошить двести бочек тщеславия, ибо столько подданных пожелали вступить в орден.

Потом и эти дукаты исчезли как остальные. Обещанная помощь извне не пришла, первоначально золотой блеск славы стал меркнуть. Агенты Генуи начали распространять среди населения прокламации, в которых соответствующим образом по-давались сомнительные делишки бывшего барона Нейхофа. Один очень странный эпизод окончательно подорвал и без того пошатнувшийся авторитет короля.

Король Теодор не был надменным, он соприкасался и с простыми детьми своего народа. Одним таким простым дитятей была девушка, к тому же хорошенькая. Похоже, что девица была склонна распространить королевские права и на частную жизнь, да ее родной брат был другого мнения, и, повинуясь велению корсиканской морали, нещадно избил сестру. Братец со столь плохими манерами служил в королевской гвардии. Король Теодор как раз обедал со своими генералами, когда узнал об этом. Он тотчас приказал привести виновника пред очи свои и велел посадить его. Гвардейцы, однако, не подчинились. Парня не только не посадили, он раскрыл рот и из него полились весьма неприятные истины. Теодор понял, что наступил момент действовать решительно. Он приказал в порядке устрашения немедленно повесить оскорбителя своего королевского величества перед воротами дворца. Приказ чуть было не обернулся против самого повелителя. Парень схватил стул, намереваясь размозжить королевскую голову, генералы набросились на него, а гвардия встала на сторону бунтовщика, в общей свалке король был вынужден спасать свою шкуру, выпрыгнув в окно.

Жизнь свою он спас, но королевский авторитет потерял окончательно. Он понял, что в стране ему больше нельзя оставаться. Поцарствовав восемь месяцев, он заявил, что вынужден лично выехать за границу, чтобы поторопить обещанную помощь. Управление страной переложил на государственный совет, а сам на всех парусах отплыл в Ливорно. Это был первый акт корсиканской пьесы.

Второй разыгрался в Амстердаме. Он прибыл сюда после отчаянной игры в прятки со своими кредиторами буквально по всей Европе. Однако… попал прямо в объятия своих старых кредиторов, которые не взирая на его королевский ранг засадили голубчика в долговую тюрьму, теперь уже во второй раз. И опять сказалась его невероятная способность убеждать. После кратковременного тюремного заключения он-такн вышел на свободу, а в ближайшей гавани уже три военных корабля с вооружением ожидали, когда он в своем королевском пурпуре займет место на командирском мостике флагмана. Есть основания полагать, что это новое предприятие финансировала одна банкирская фирма, но, вероятнее всего, за этим стояло само голландское правительство, которое посчитало, что стоит рискнуть ради прекрасной средиземноморской военной базы. Восемь тысяч ружей и две тысячи пистолетов лежали в трюмах кораблей, кроме того, тысяча палаток и шесть тысяч пар сапог.

А в это время на Корсике продолжались революционные схватки. Генуя обратилась за помощью к Франции. Это стало роковым для Теодора. К острову-то он пристал, сторонники встретили с восторгом вновь прибывшего Освободителя, но на море его постигла неудача. Французы захватили один из его кораблей вместе с оружием. Капитан флагмана со своей банкирской логикой пытался спасти то, что было возможно: он покинул Корсику и вместе с Теодором отплыл в Неаполь. Там высадил короля, а сапоги увез назад в Голландию.

Закончился второй акт драмы.

С трудом верится, что после такого потешного конца второго акта может быть еще и третий акт игры в королька.

А он-таки был.

Теодор из Неаполя перебрался в Лондон, куда, естественно, опять прибыл без гроша в кармане. Какое-то время пожил в долг и, когда волны вот-вот уже смыкались над его головой, ему удалось ухватиться за протянутую в последний момент руку помощи. А рука эта принадлежала самому английскому правительству. В этом необыкновенном человеке таились необыкновенные возможности. Никогда у него не было ничего, кроме долгов, и с этим грузом на шее, сам по себе, безо всяких влиятельных покровителей, он оказался способен оседлать сначала тунисского бея, потом голландское правительство, наконец, государственных мужей Британской империи.

Король Теодор в третий раз прибыл в свое королевство, на этот раз в сопровождении двух английских кораблей. Выпади ему счастье собрать разрозненные корсиканские части борцов за свободу в организованную армию, власти Генуи навсегда пришел бы конец, потому что на море ей угрожали военные корабли Англии. Да вот только горы на Корсике не отозвались на призыв короля Теодора. Предыдущие разочарования отрезвили народ, и знамя великого Освободителя бессильно повисло, никто не встал под него. Английский адмирал, видя такой провал, поднял якоря, а Теодора опять высадили на континенте.

Игра закончилась, все оставили его. Одна только гвардия осталась, на которую он всегда мог рассчитывать: гвардия кредиторов.

По возвращении в Лондон они оказали ему радушный прием и тут же засадили в долговую тюрьму. Вот уже в третий раз попал он в это грустное место и тут уж совсем пропал бы, не найдись — на этот раз впервые в жизни — доброжелательный, бескорыстный покровитель. Как я уже упоминал, Хорас Уолпол был тем, кто старался вытащить из трясины телегу жизни Теодора. То ли из сострадания, то ли смеха ради принял он на себя устройство странных дел этого странного человека.

Он через газеты призвал добросердечную публику к сбору средств. Объявление вышло под таким заголовком: «Date obolum Belisario». Подайте грош Велизарию! Известна одна историческая сплетня: когда Велизария, византийского полководца-победителя, неблагодарный император лишил чина и имущества, а потом и ослепил, бедняга именно этими словами просил милостыню. Хитроумный заголовок привлек внимание читателей к объявлению. Сам текст объявления тоже был ловко составлен. Уолпол хорошо знал ход мысли богатых английских буржуа и знал, какими присказками можно выманить из их сундуков золотые. В тексте говорилось:

«Одна персона, игравшая в Европе большую роль, в настоящее время так же несчастна, насколько была почитаема некогда, и вынуждена вынести на публику свое настоящее бедственное положение. Обстоятельства, которые привели ее в долговую тюрьму, чрезвычайно сложны, а это место совершенно не подходяще, чтобы публично вскрыть тайные пружины. Бедствие таково, что он непременно бы погиб, если бы не помощь достойных людей, каковых подвигла его недостаточность. Их помощь, однако, недостаточна для того, чтобы ему вновь обрести свободу, поэтому он обращается к милосердию и человечности друзей и просит направлять пожертвования банкирской фирме “Айронсайд и компания”, Лондон, Ломбард-стрит. Там же можно узнать о личных обстоятельствах упомянутой персоны, а также просмотреть список пожертвователей».

Объявление принесло результаты. Король Теодор вышел из тюрьмы «Kings Bench», где, впрочем, принимал посетителей, сидя на тронном кресле под балдахином и в своей знаменитой пурпурной мантии. Но превратности судьбы подточили его силы, вскоре он освободился также и из тюрьмы земного бытия.

Последним его королевским делом было то, что все доходы от своего королевства он оставил тем своим кредиторам, которых не сумел удовлетворить полностью.

Леди Эстер Стенхоуп, королева Пальмирская

Эстер Люси Стенхоуп родилась 12 марта 1776 года. После смерти матери отец, лорд Чарльз Стенхуоп, женился во второй раз. Воспитанием Эстер мачеха не слишком-то интересовалась, и строптивый, властный характер девушки превратился в упрямый и даже тиранский. Атмосфера родного дома ей стала невыносима, и она перебралась к брату[74], Уильяму Питту, который, как известно, уже в свои двадцать четыре года стал премьер-министром Англии.

Известный политик и надменной интеллигентности девица превосходно ладили меж собой. Эстер стала не только вести хозяйство брата, но и превратилась в его секретаря. Ей едва минуло двадцать лет, как перед ней открылись все секреты внутренней и внешней политики империи. Она вникала в тайные интересы, лежавшие за партийными схватками, умела видеть внутренние пружины интриг и так уверенно чувствовала себя на скользкой почве политики, как иная девушка-аристократка на паркете бальных зал.

Она грелась в лучах политики, да и сама могла бы стать политической звездой, потому что ее брат абсолютно доверял ей и даже позволял леди Эстер разрешать небольшие дела своей белокурой головкой самостоятельно. Он только посмеивался и подписывал документы.

Давайте же приглядимся к белокурой головке повнимательнее. Ее обожатели писали, что она обладала королевской внешностью. Но эта песенка стара и не очень-то наглядна, потому что история знает низеньких и толстеньких королев тоже. Леди Эстер была росту шесть локтей, то есть 192 сантиметра. Плечи, руки и прочее гармонично соответствовали ее росту валькирии. О коже ее писали, что нитку светлого жемчуга, охватывавшего ее шею, едва можно было отличить от на удивление белой кожи. Ярко-алые губы открывали два ряда безупречно белых зубов, а из глаз «сверкали серо-голубые лучи».

Писали о ней также, что ума у нее было больше, чем у иного мужчины, только и этим мало что сказано.

Питт однажды под руку с сестрой предстал пред очи короля в Виндзорском дворце. Георг III был в шутливом настроении и так напугал его:

— Питт, я имею намерение назначить другого премьер-министра на ваше место.

Могущественный премьер проглотил шутку, но послушно поклонился:

— Как будет угодно Вашему Величеству.

— Видите ли, — продолжал король, — я нашел более достойную персону на ваше место.

Питт сделал удивленное лицо:

— Смею спросить, кто же это?

— Да вот же она, — рассмеялся король и указал на леди Эстер. — Во всей Англии я не знаю равного ей политика. Говорю вам, Питт, гордитесь не своим постом первого министра, потому что министры приходят и уходят, гордитесь сестрой, единственной в своем роде. Эта дама соединяет в себе все то, что делает в отдельности мужчину и женщину великими.

Впрочем, Питт скончался молодым, в возрасте 47 лет.

И правая рука всемогущего министра в одночасье превратилась в простую барышню-графиню, каковые сотнями роились в лондонских салонах. Леди Эстер, натура властная, гордая и надменная, не могла перенести, что она уже отнюдь не первая леди Англии. Она оставила Лондон и целый год скиталась на Востоке; эта поездка определила ее судьбу: она решила обрести на Востоке новую родину, где она сможет вновь воссиять на фоне серой толпы.

Английское правительство, принимая во внимание ее прежние заслуги подле старшего брата, назначило ей годовую ренту 1 200 фунтов. В турецких пиастрах это были очень большие деньги. Кроме того, она продала свои имения, таким образом ей с лихвой хватало на царственную роскошь, которой ей удалось ослепить свою новую родину — Сирию.

В блеске восточного убора, в тюрбане, увешанная драгоценностями, она отправилась верхом на лошади по городам и весям. Восемнадцать всадников скакали за ней следом, за ними тащились двадцать груженных багажом мулов, конюхи, погонщики, целая армия слуг завершала этот пестрый караван. Народ с восторгом глядел-таращился на это великолепное зрелище, а когда пошла молва, какими щедрыми подарками осыпала эта чужестранка вождей друзских и арабских племен, — они свято уверовали, что эта белая княгиня привезла с собой сокровища «Тысячи и одной ночи» и прольет золотой дождь на сирийскую пустыню.

Знала ли она тогда, чего, собственно, хочет?

Говорят, что она посетила прекрасную даже в руинах Пальмиру, и ей представился образ древней амазонки, царицы Пальмиры Зенобии, основавшей свою империю в Сирии, провозгласившей себя царицей и посмевшей распространить власть свою над римскими провинциями на Востоке. Ей пришлось выступить против римских завоевателей, она храбро сражалась с ними и только тогда сдалась, когда на ее город обрушились превосходящие силы легионов Аврелиана.

Должно быть, в ее голове вертелось: если уж Зенобию считали второй Семирамидой, так почему бы ей не стать второй Зенобией?

Политическая ситуация к тому располагала.

Сирия, правда, принадлежала Турции, но правитель Египта Мехмет Али[75] восстал против султана. Туземные племена становились на сторону то одного, то другого, а временами служили обоим сразу. Весьма выгодное положение для искусного дипломата, мастера тасовать карты.

Она расположилась вблизи Пальмиры. Поначалу взяла в аренду монастырь, а потом, когда с помощью подарков наладила хорошие связи с пашами и шейхами, на одном из холмов выстроила дворец по своему очень оригинальному вкусу. Дар Джун — так назывался этот замысловатый замок: лабиринты залов и коридоров, тайные ходы, беспорядочное нагромождение флигелей и строений, замаскированные провалы, тайные подземные казематы.

Помимо волшебной силы денег, таинственность лежала в основе того особого рода воздействия, которым чужестранка вовлекала в круг своего притяжения склонных к суевериям сынов пустыни. И, по-видимому, воздействие было обоюдным. Англичанку сразил мистицизм Востока, она совершенно погрузилась в оккультизм. Арабы-дервиши, гадатели, колдуны постоянно гостили в замке; сама госпожа по ночам наблюдала звездное небо, гадала по звездам, снам, ладоням и кофейной гуще, стращала народ сглазом, порчей, вампирами и прочими кошмарами. Арабы с суеверным ужасом почитали и боялись сивиллу Дар Джуна, таинственную белую ведьму, которую духи не иначе как наделили сверхъестественной силой.

В один прекрасный день в замок Дар Джун заявился некто вроде дервиша, то ли шаман, то ли колдун, одним словом, авторитет в мире пустыни. Он принес в дар госпоже замка старинную книгу, написанную арабской вязью.

Переплет был источен жучком и обгрызен мышами, что придавало некую достоверность заключенным в ней прорицаниям. Ведь в книге были собраны гадания о будущем, свершающимся по мановению таинственной руки. Одно из них предрекало, что долгожданный Махди, Спаситель арабского мира, появится здесь, в окрестностях Ливана, и отсюда прошествует дальше, устанавливая новый, лучший мир. Он проедет по Сирии на коне, родившемся под седлом, а сопровождать его будет белая женщина-европейка, скачущая рядом с ним…

Так никогда и не выяснилось, то ли дервиш надул уже начинавшую опьяняться леди Эстер, то ли оба они вместе обманывали легковерные массы верующих. Верно одно, с того момента леди Эстер начала демонстративно готовиться к своему призванию. В ее конюшнях было отведено почетное место двум будущим участникам миссии: Лулу и Лейле. Лулу была хорошей кобылкой арабских кровей, а у Лейлы спина была впалая. У нас про таких говорят «седлообразная», и таких среди верховых лошадей ценят меньше. Из Дар Джуна полетела весть: вот-де, предсказание начинает сбываться, появилась белая женщина и нашлась родившаяся под седлом лошадь. На Лейле отправится в Дамаск Махди, а на Лулу с ним рядом белая госпожа Дар Джуна.

Когда герцог Пюклер-Мускау, немецкий писатель и путешественник, посетил леди Эстер, она удостоила его чести представить его лошадям. Вот так: лошадям. Как он пишет, изнеженные животные встретили его наклоном головы, словно царственные дамы, дающие аудиенцию. У каждой из них был свой конюх, который каждое утро с мылом мыл лошади ноги, хвост и шкуру, ну и прочими косметическими процедурами лошадиной красы готовил свою подопечную к приему. Кроме всего прочего, отнюдь не каждый мог предстать перед ними, потому что леди Эстер сначала сверялась со звездами, согласуется ли гороскоп гостя с лошадиным.

Разбрасываемые полными горстями денежные дары навербовали белой герцогине сторонников среди вождей племен, а воображение простого люда заворожили таинственность и мистицизм, исходившие из Дар Джуна, а также фанатичная вера в пришествие Махди. Леди Эстер с ловкостью искусного дипломата настраивала мелких князьков друг против друга, и наконец села им всем на шею, возвеличившись до фактического положения суверенной хозяйки большого куска земли.

Ее власть молчаливо признавали воюющие стороны, они сговаривались с ней, просили ее помощи или нейтралитета. Это придавало леди Эстер с ее деспотическими наклонностями столько самоуверенности, что однажды она ответила Мех-мету Али так, как это могла сделать только сама царица Зенобия, отвечая римскому императору. После падения Акры множество албанских воинов искало убежища в Дар Джуне, и «белая женщина гор» укрыла их своим плащом. Мехмет Али потребовал выдачи албанцев, но королева Пальмиры надменно ответила: «Приходите и заберите их, если сможете».

Паша, конечно, не пошел за ними. Возможно, он и сам был суеверен, а может быть, просто не хотел вступать в перепалку с женщиной.

Итак, королева Пальмиры!

Так ее назвал народ, и в Европе тоже так стали титуловать эту необыкновенную женщину. (Мифом, конечно, оказалось то, что якобы 50 000 арабов провозгласили ее королевой Пальмиры.)

Путешествующие по странам Востока европейцы очень стремились встретиться с ней лично, но она принимала посетителей в исключительных случаях, да и они могли предстать пред лицом ее только при соблюдении церемониальных формальностей. Когда у нее побывал Ламартин[76], она очень обиделась на него, потому что поэт, разговаривая с ней, держал руки в карманах.

Ее гости рассказывали, что бывшая леди совершенно преобразилась, приобретя вид настоящей восточной властительницы. Это еще ничего, что свой замок она убрала в восточном стиле, а сама одевалась султаншей и курила наргиле. Азиатской была сама атмосфера, которую она создавала вокруг себя. С целой армией слуг она обращалась как настоящий восточный деспот. В случае малейшего проступка или небольшой лжи уже шуршала в ее руках бамбуковая трость, которой она стегала виноватого по чем попало. Для более серьезных случаев она держала дубину и гак обхаживала ею несчастных, что у них только кости хрустели.

В один прекрасный день, чтобы ужесточить дисциплину, она повелела во дворе замка вкопать в землю два кола. Такие же точно, какие местный суд применял для казни больших злодеев, сажая их на кол. Армия слуг серьезно восприняла намек, считая строгую госпожу вполне способной привезти палача из Дамаска, который кого-нибудь из них насадит на кол, как на вертел.

Но даже мираж в пустыне держится не вечно. Как приходит, так и исчезает.

Фата Моргана власти стала бледнеть. Блеск золотого света, пробудивший ее к жизни, погас. Опьяненная величием власти женщина так бездумно тратила деньги, что они кончились, а долги наоборот — опасно возросли. Королева Пальмиры брала кредиты в Англии как леди Эстер Стенхоуп, когда ее задолженность составила около 10 000 фунтов, кредиторы пригрозили наложить арест на пожизненную ренту.

Небо над Дар Джуном потемнело. А если уж потемнело, то — не стоит и говорить — пошел дождь; дождь промочил комнаты, потому что денег не хватало ни на ремонт комнат, ни на ремонт крыши. Ни на что другое. Стены осыпались, сады роз поросли сорняками, из зал исчезали дорогая мебель и ковры, из шкатулок госпожи — драгоценности. А поскольку шейхи из Дар Джуна уезжали с пустыми руками, то больше и не возвращались. Доверие народа тоже поколебалось. Если уж сокровища «Тысячи и одной ночи» могли иссякнуть, определенно, белая женщина могла потерять расположение духов. В тумане растворился и образ Махди, нет, не придет он скоро на сирийскую землю верхом на лошади, родившейся под седлом…

А Лейла и Лулу? Достоверных сведений об этих знаменитых животных не осталось. Возможно, хозяйка зарезала их, когда близился конец, чтобы они не попали в чужие руки.

А конец приближался. Только несколько слуг еще крутилось вокруг нее, албанцы-телохранители испарились, английского врача и компаньонку она отправила в Европу. Гости больше не напрашивались на аудиенцию. Последним гостем пожаловала худая болезнь: приступы судорог свалили ее, обмороки следовали один за другим.

Весть о ее болезни пришла в Бейрут, к тамошнему английскому консулу. Он тот же час сел на коня и в сопровождении одного американского миссионера помчался в горы.

Прибыли они в Дар Джун 23 июня 1839 года поздно вечером. Ни одна живая душа не вышла к ним навстречу. Глубокая тишина, полная тьма. При мигающем свете фонаря блуждали они по вымершим коридорам и нежилым залам. В некогда полном пестрого люда дворце была только одна покойница. В абсолютно обобранной пустой спальне, точно всеми заброшенная старуха-нищенка, лежала королева Пальмиры. Слуги ее все до единого разбежались, неся на спине украденное добро, кто сколько утащит. Маленькая девчушка-арабка, сиротка, которую она приютила и воспитывала, выкрала у нее из-под изголовья дорогие часы и исчезла вслед за остальными.

Двое мужчин вышли в сад и стали копать могилу под миртовым кустом. Покойницу вынесли и закопали, просто так, даже без гроба, поставив только знак над могилой.

Была уже полночь, когда они закончили. В небе пустыни молча и равнодушно сияли звезды, у которых леди Эстер Стенхоуп, иначе королева Пальмиры, столько раз просила совета.

И которые уже тысячелетия вводят в заблуждение прибегающих к ним[77].

Орель Антуан Тунен, король Арауканский

Кто такие были эти арауканцы?

Цветом кожи чуть светлее бронзы южноамериканская туземная народность, обитавшая вдоль границ Чили и Аргентины. Жили они небольшими племенами, занимаясь охотой, немного земледелием, скотоводством и конокрадством. Если их табуны редели, то они нападали на соседних поселенцев, в основном чилийцев, и угоняли все, что попадалось под руку. А те бросались в погоню и убивали их на месте, где настигнут. А в общем, арауканцы были народом воинственным и храбрым; большую часть жизни проводили в седле, оставляя домашнюю и прочую работу на женщин.

Им и в голову не приходило объединиться под одной рукой, и уже сильным народом вклиниться меж недружественными соседями. Однако ж кое-кто все же догадался.

Он не был ни арауканцем, ни патагонским племенным вождем, а простым французским адвокатом из Перигье. Орели Антуан де Тунен родился 12 мая 1825 года в местечке Лешез на юге Франции. Отец его был зажиточным крестьянином, сына своего он выучил и отдал в адвокаты. Указывающую на дворянское происхождение частицу «де» молодой адвокат сам приставил к своей фамилии, исходя из каких-то туманных разговоров о том, что семейство Тунен с древнейших времен, еще до нашествия римских завоевателей, жило в этих местах, даже имело княжеский титул. (По-французски prince, принц, значит больше, чем duc, герцог, и употребляется применительно к членам королевской семьи.)

С голубой кровью в жилах Орели Антуан понапрасну тратил чернила на марание бумаг в адвокатской конторе. Потихоньку он отодвинул своды законов и припал к чтению иных книг, которые увели его воображение в далекие, сказочные страны западного полушария. Так он в какой-то из географических книг наткнулся на описание живущей в отрыве от цивилизации арауканской народности. Он начал собирать сведения о ней, и понемногу в его голове сложился дерзкий план: разыскать эту необыкновенную часть суши, которая в два раза больше Франции, встать во главе этого народа, объединить разрозненные племена, создать сильное, цивилизованное государство, которое могло бы стать союзником Франции.

План и в самом деле был неплох. При соответствующей подготовке и официальной помощи со стороны государства, включая военную, из него вполне могло бы что-то получиться. Однако Орели Антуан хотел действовать сам по себе, в одиночку.

Он продал свою адвокатскую контору и на английском пароходе отплыл в Южную Америку. К великому делу готовился основательно. Целый год занимался лишь тем, что изучал испанский язык и искал связи с арауканскими племенными вождями. Мало-помалу ему удалось достичь того, что они усвоили выгоды от объединения и уже были готовы вступить в некое национальное единство. От республиканского государственного устройства он отпугнул их, что в общем-то было нетрудно, ведь враждебное им Чили было республикой.

Опять же, сиявшая в ореоле прежних испанских королей идея монархии понравилась вождям племен, они согласились: пусть Араукания станет королевством.

Но кому отдать корону?

Это выясняется из выпущенного национальным собранием, проведенным прямо в седле, манифеста:

Мы, герцог Орели Антуан де Тунен, принимая по внимание, что племена независимой Араукании и интересах общего благополучия желают объединиться, сим заявляем о нижеследующем.

Статья первая. Араукания становится конституционным и наследным королевством. Герцог Орели Антуан де Тунен избирается королем.

Статья вторая. Если король не оставит после себя наследников, корона переходит членам его семьи, в порядке очередности, регулируемом в особом королевском указе.

Статья третья. До тех пор пока не соберется конституционная коллегия, королевские указы имеют силу закона.

Араукания, 1860 год, ноябрь 17.

Орели Антуан I.

В тот же день новый король опубликовал проект конституции. Бывший адвокат, он сам разработал его по французскому образцу. О конституционной коллегии, соответствующих министерствах, о всеобщем избирательном праве и, не в последнюю очередь, об обязательстве уплаты налогов говорилось в нем.

Арауканцы с восторгом приняли новую конституцию, тем более что ничего из нее не поняли, не умея ни читать, ни писать.

Через три дня появился новый манифест, потому что прибыли вести, что патагонцы тоже с удовлетворением восприняли решения проведенного в седле народного собрания:

«С сегодняшнего дня Патагония присоединяется к нашему арауканскому королевству на условиях, указанных в нашем указе от 17 ноября».

Пока все шло гладко.

Но теперь нескольким племенным вождям захотелось воочию увидеть пользу от их объединения и почувствовать силу власти королевского скипетра. Они потребовали решительного выступления против Чили. До сих пор они смотрели сквозь пальцы на то, что на их берегу пограничной реки с мелодичным названием Рио Био-Био разбивают шатры чилийские поселенцы, но королевство такого терпеть далее не может, надо отогнать их назад, на противоположный берег.

Король Орели вынужден был уступить и начал собирать войско для проведения кампании. Однако Чили пронюхало о затее и решилось на подлость. Оно подкупило ближайших из людей короля, те, улучив подходящий момент, напали на беззащитного, схватили, переправили через границу и передали чилийским властям.

Чилийское правительство, ввиду явного нарушения международного права в отношении суверенного королевства-соседа, не решилось заключить его в тюрьму и начать против него судебное дело, как против заурядного злодея. Месяцы его держали взаперти и не могли найти подходящего параграфа, на основании которого можно было бы прилично случаю его осудить. Наконец, не придумав ничего умнее, суверенного короля объявили сумасшедшим и посадили в дом для умалишенных в Сантьяго.

Но тогда в дело вмешался французский консул, обжаловал это решение и отправил соотечественника на родину.

Здесь посчитали вполне мотивированным решение чилийцев, и многие читатели газет дивились странной фигуре короля без королевства. Его это не смущало. С неутомимой настойчивостью он продолжал будоражить общественное мнение. Выпускал один за другим манифесты, прокламации, строчил газетные статьи, снова и снова призывая Францию колонизовать Арауканию, направить туда поселенцев, и именем Разума и Труда призывал объявить крестовый поход против Незнания. А на все расходы, связанные с этим, пусть французский народ подпишется на заем в 30 миллионов франков, деньги — на текущий счет короля Орели I.

Не подписались ни на сантим, и экс-королю с большим трудом удалось выцарапать лишь несколько франков на хлеб свой насущный.

Целых семь лет бедствовал он на своей старой родине, вдали от своего королевства и племенных вождей. Пока наконец не забил финансовый источник, хотя и тонюсенькой струйкой. Не в 30 000 000, а четырьмя нулями поменьше, всего-навсего в 3 000 франков!

Эту скромную, в сравнении с величием цели, сумму другой адвокат с задатками авантюриста по имени Планшу урвал у своего семейства, руководствуясь туманной задумкой уехать с королем Орели I в Арауканию и там составить словарь арауканского (индейского) языка, и на том основании быть избранным во французскую Академию!

О нем мне особенно нечего рассказать. Оба искателя приключений сели на корабль, добрались до Бразилии, оттуда перебрались в Патагонию. Скромные 3 000 франков кончились, и Планшу спасло от голодной смерти только то, что он утонул в патагонской реке с красивым названием.

Королю Орели повезло больше. Без гроша в кармане он все же добрался к своим подданным. Они встретили его с удивлением, потому что коварные чилийцы пустили слух, что он якобы пытался бежать из заключения, но при попытке к бегству был застрелен. Значит, надо было свершиться чуду, что он все-таки вернулся живым и невредимым!

Сие чудо и впрямь вернуло ему поколебленное было доверие народа, вожди племен вновь присягнули ему на верность, и король Орели I, выпустив еще несколько соответствующих манифестов, вновь принял управление королевством.

Прежде всего из числа наиболее верных вождей племен он назначил кабинет министров. Вот список.

Касик (вождь) Квилапан, Quilapan — военный министр,

Касик Монтре, Montret — министр иностранных дел,

Касик Квелауеке, Ouélaoueqe — министр внутренних дел,

Касик Калфукханх, Calfouchanh — министр юстиции,

Касик Мариуаль, Marioual — министр сельского хозяйства[78].

Вожди племен приняли назначение, не смущаясь тем, что ни один из них не умел ни читать, ни писать.

Они, впрочем, были первыми, кому король Орели I вручил большой крест учрежденного нм заодно ордена Стальной Короны. Это была высокая награда, потому что согласно уставу только десять высших чиновников и десять военачальников могли получить этот орден: стальной крест, выполненный в форме созвездия Южного Креста в венке из дубовых листьев, на красной ленте с окантовкой стального серого цвета.

Число простых служащих и военных устав мудро не ограничивал.

Итак, король Орели I во второй раз взялся было нести достижения цивилизации в южноамериканские пампасы, если бы ие его заклятый враг — государство Чили, которое опять выступило против него.

1 февраля 1870 года чилийский генерал Пинто послал ультиматум вождю, военному министру Квилапану, чтобы в пятнадцатидневный срок ему выдали авантюриста Орели Антуана, который смеет называть себя королем Араукании.

Ультиматум разгневал гордых племенных вождей, теперь они уже душой и сердцем встали за своего короля и даже не удостоили генерала ответом.

Тогда Пинто выслал батальон своих солдат: он-де не собирается воевать, просто хочет схватить Орели и снести ему голову.

Воинственные вожди племен заступили путь солдатам Пинто, а сам король Орели отдал приказ окружить чилийскую команду и не давать им возможности маневра до тех пор, пока не иссякнут запасы продовольствия и солдаты не изголодаются, а тогда схватить и вместе с офицерами перевешать, но не как солдат регулярной армии, а как банду наемных убийц.

Таким образом, положение опасно обострилось. Что произошло после обмена столь жестокими приказами, мы не знаем. Здесь в истории короля Орели обнаруживается пробел. Возможно, чилийцы выступили с превосходящими силами, возможно, вожди племен отшатнулись от своего короля, потому что ему неоткуда было взять денег: достаточно сказать, что их отношения настолько испортились, что жизни короля стала угрожать непосредственная опасность.

Ему пришлось бежать.

После многих превратностей в августе 1871 года он вновь заявился во Францию. На этот раз он обосновался в Марселе, естественно, не успокоился и опять стал рассылать свои призывы о подписке на 30-миллионный заем.

Случайность, конечно, но следующий поворот его судьбы очень уж напоминает судьбу Теодора Нейхофа.

И в третий реи он отправился, чтобы занять свое королевское место.

Из затеи с 30-миллионным займом, конечно же, ничего не вышло, но ему каким-то образом удалось подбить на это дело четырех богатеньких французов. Он раздобыл оружие и начеканил монеток по 10 сантимов с такой надписью: Орели I, король Араукании и Патагонии. На обратной стороне монеты стояло: Nouvelle France, 1874. То есть своему королевству он присвоил название Новая Франция.

Летом 1874 года, снарядившись должным образом, под именем Джона Пратта он прибыл в Буэнос-Айрес, а отсюда отправился дальше, в Патагонию.

Но злонамеренное Чили помешало и в третий раз. Чилийское правительство узнало, кто скрывается под псевдонимом, и попросило аргентинское морское ведомство отправить за Праттом-Орели военный катер. Катер догнал его в открытом море и вернул в Буэнос-Айрес.

Некоторое время Орели продержали взаперти, просто не зная, что с ним делать, а потом выпустили и отправили назад, во Францию.

Но его фантазия все еще не отпускала туманного образа трона Араукании. Сам-то он уже отказался занять его, потому что нищета и болезни доконали его. Он попал в больницу в Бордо и 28 сентября 1878 года скончался.

Однако перед кончиной он позаботился о династии: своим преемником назначил племянника Лавиарда, который под именем Ахилла I взошел на трон Араукании… у себя дома, в Реймсе. Его деятельность как правителя исчерпывалась тем, что он раздавал ордена Стальной Короны разных степеней, смотря по тому, какой дурак сколько заплатит. В 1902 году с его смертью династия Орели I пресеклась.

Жак Лебоди, император Сахары

В 1903 году, 12 июня, яхта «Фраекита» бросила якорь у западных берегов Африки, возле мыса Юби, лежащего к востоку от Канарских островов. Что искал прибывший на этом первоклассном пароходе человек в этом диком краю, в пустыне Сахаре, где лишь несколько нищих арабских поселений ютились среди нескольких жалких куп деревьев, прозванных оазисом?

Он искал себе империю.

Жак Лебоди, хозяин яхты, навсегда оставил Париж, где с кучей миллионов, заработанных его сахарными заводами, он вкусил прелестей великосветской жизни, в том числе и любви. Сияние миллионов освещало дорогу во дворец Лебоди наипрекраснейшим женщинам Парижа. Одну из них, опереточную диву Маргариту, Пелье даже взял замуж. Про запас содержал звезду тамошнего полусвета Лину Кавальери, чей портрет и поныне улыбается нам со страниц иллюстрированных великосветских журналов того времени.

Можно понять: человек пресытился, ему хочется чего-то остренького. Но этот человек с миллионами поехал не за новыми впечатлениями, которые смогли бы оживить течение его однообразной жизни, он навсегда покинул свою родину.

Столь необычное решение было вызвано совсем крохотной причиной. Миллионер, хозяин дома, разошелся во мнении со своей дворничихой. Подробности остались неизвестны, но произошло что-то вроде ссоры, Лебоди даже ударил эту женщину, за что она плеснула какой-то подозрительной жидкостью на хозяйскую шею, более того, за побои она потащила его в суд.

Тут сахарный Крёз страшно возмутился. Что это за страна, где такое возможно, где закон не делает разницы между людьми, где всякий судья может наказать некоронованного короля парижского высшего света (и полусвета тоже) как какого-то заурядного уголовника.

Раз так, тогда он добудет себе настоящую корону.

Как знать, этот ли случай подбил его на столь масштабный проект или он уже и раньше вынашивал подобные планы. Как бы там ни было, когда он ступил на берег возле мыса Юби, в его богатом воображении на месте песчаной равнины возникли вдруг оазисы и плодородные поля; он увидел города, дворцы, железные дороги, арыки (каналы) с живительной водой — одним словом, ему представилась новая, процветающая империя, хозяином которой станет он, Жак I, император Сахары.

К этому, казалось бы, фантастическому проекту он приступил, однако, со всей серьезностью.

Для начала он взял на службу некоего Мохаммеда Шами, бывшего секретаря великого визиря марокканского султана, и поручил ему донести его идею до шейхов арабских поселений. И нашлись двенадцать старейшин разных племен, которые с искренним воодушевлением готовы были принять месье Жака в качестве своего императора, за соответствующее вознаграждение, разумеется. Будущий властитель пообещал также, что в его будущей столице, которую он окрестил Троей, для будущих его подданных-мусульман построит богатую мечеть. И чтобы это не казалось пустым обещанием, он в самом деле заказал в Италии мрамор и разные строительные материалы для мечети и будущего императорского дворца. Инженеры и прочие специалисты-техники стали прибывать в пустыню; они обозначили место будущей столицы, ее улицы, они чертили, измеряли, делали расчеты, готовя великолепные проекты.

Поскольку будущие подданные были магометанами, месье Жак счел целесообразным самому пококетничать восточными обычаями.

Мохаммеду Шами было поручено приобрести для императора Жака и его придворных роскошную восточную одежду. Однако в этом вопросе между императором и его агентом возникли первые серьезные расхождения, что выяснилось из следующего письма, которое адъютант месье Жака направил Мохаммеду Шами:

«Его Величество получили закупленную Вами одежду, но остались совершенно не довольны ею, потому что это не более чем обыкновенное базарное тряпье, даже выглядит невозможно старым. Его Величество (да благословит Аллах его имя!) желает получить новую и отличного качества. Далее, Они возражают против предложенных Вами цен. Вы полагаете нас слишком наивными. Это не способ, чтобы Его Величество (да пошлет Аллах ему славу!) и в дальнейшем облекал бы Вас своим доверием и пользовался бы Вашими услугами…»

Спор об одежде позднее был как-то улажен, но это и неважно, важен самый тон письма, очень напоминающий фирман турецкого султана. Очевидно, месье Жак (да благословит Аллах его имя и т. п.) был полон решимости настаивать на императорском сане и августейших правах. Свою резиденцию он основал в Лондоне, собрал двор из международных авантюристов, нанятых за большие деньги.

Мохаммед Шами позаботился и о военных. Для начала он завербовал полсотни моряков для будущего флота и полсотни гвардейцев для личной охраны императора. Императорский штандарт был белого цвета с разбросанными золотыми пчелами, что содержало намек на наполеоновский герб, ну и напоминало медовую карамель.

С Францией он порвал полностью, распродав всю тамошнюю недвижимость. В газетах появились объявления следующего содержания:

Империя Сахары. Его Величество Жак I всю свою недвижимость во Франции выставляет на продажу. Предложения направлять в европейское посольство Империи Сахары, Брюссель, июль 1904.

Точные данные о результатах распродажи неизвестны, как и о количестве миллионов Жака Лебоди. Газетная информация не всегда достоверна, потому что газеты сообщают только о самых вопиющих случаях дуракаваляния и по своему усмотрению многое искажают и преувеличивают, преподнося материал в еще более дурацком виде.

Во всяком случае достоверна одна, самая известная выходка императора Жака I. В 1905 году в испанском Алгесирасе собрались представители тринадцати стран, чтобы попытаться сгладить франко-немецкие противоречия из-за господства в Марокко.

Совещание едва началось, как председательствующему была подана дипломатическая нота, в ней говорилось:

«Ваше Превосходительство, по поручению Его Величества императора Жака I осмелюсь заявить протест в связи с тем, что на совещание в Алгесирасе уполномоченный моего правительства приглашения не получил.

Империя Сахары претендует на приглашение в первую очередь, потому что оба государства имеют общую границу, их официальная религия, ислам, тоже общая. Таким образом, без содействия императора Жака I невозможно выносить решения в таких вопросах, которые затрагивают страны, живущие по законам Пророка.

Христианские государства тем самым могут снова разжечь пока что дремлющие религиозные противоречия, и если народ Марокко объединится с моим народом под знаменами Пророка, то неверные пожалеют о своем вмешательстве.

Единственно Его Величество Жак I, с его авторитетом, влиянием и несомненными личными высокими достоинствами, может воспрепятствовать мировой катастрофе.

По сему вынужден предостеречь Ваше Превосходительство, что положение, созданное европейской коалицией, нарушает права Империи Сахары.

Почитаю необходимым направить сей протест Вашему Превосходительству, имея в виду ответственность совещания перед Историей.

Остаюсь Вашего Превосходительства и т. д. Тефик-паша, министр иностранных дел Империи Сахары».

Напоминание о суде истории не имело иного результата, как того, что в прессе завихрились смерчи злословия вокруг Жака I и его империи. За четыре месяца — если, конечно, верить статистике в газетах появилось 4 082, то есть четыре тысячи восемьдесят две большие и малые заметки об империи в Сахаре.

Жак I время от времени наезжал в свою империю, но из строительства Трои не вышло ничего. Вся эта комедия скоро надоела французскому правительству, и оно изгнало императора Жака из Африки.

Теперь он обосновался в Нью-Йорке и продолжал играть свою роль. Когда разразилась Первая мировая война, император Сахары объявил войну Германии. Объявил публично, с большой торжественностью: верхом на коне, в сопровождении герольдов с гербами он объехал весь Нью-Йорк, объявляя о своем смелом императорском решении.

Только самые верные его телохранители — а это были, собственно, его миллионы — оберегали его от того, чтобы его окончательно не объявили сумасшедшим. Жена его тоже бросила, она вернулась домой, во Францию.

В январе 1919 года его нашли застреленным на собственной вилле на Лонг-Айленде. Подробности убийства остались неизвестными. Говорили, что его застрелила любовница, и она, как предполагали, тоже была сумасшедшей.

Во всяком случае Жак Лебоди был таковым.

Сумасшедшие на троне

Те реальные властители, которых случай рождения либо каприз поворотов политической жизни возвел на трон, — все они подтверждают глубокий смысл старого изречения: кому Господь положил править, послал ли разума на это?

Как бы не так!

Если бы какой-нибудь неутомимый ученый-исследователь удосужился и поискал в истории более или менее полоумных властителей, то смог бы дополнить хронику власти прелюбопытным каталогом размером с брошюру. Римские императоры идут в авангарде.

Три десятилетия три законченных дурака размахивали императорским жезлом над головами угнетенного и униженного народа.

За человеконенавистником, превратившимся в садиста, Тиберием, последовал насквозь прогнивший от распирающих его миазмов власти эпилептик Калигула, а затем, после Клавдия, душевнобольной матереубийца Нерон.

Ими ряд не исчерпывается. На трон всходили: чревоугодник Вителлий; превративший жестокость в искусство Домициан; недостойный сын Марка Аврелия Коммод и, наконец, обогнавший в рекордных достижениях всех психопатов, коронованный юноша Элагабал.

О душевном вывихе первых шестерых подробно рассказывает Светоний (ок. 69 — ок. 140. — Прим. ред.) в «Жизнеописании двенадцати цезарей». Все, кто позднее выводил их образы в своих серьезных или романических описаниях, пригоршнями черпали из этой бесподобной в своем роде книги. Развивая мою тему, я тоже буду прибегать к сокровищнице фактов этого великого собирателя курьезов классической эпохи.

Грегоровиус[79] остроумно пишет о неистовых римских императорах, что в один прекрасный день случай бросил к их ногам Рим и весь мир вместе со всеми его соблазнами; от этого они совсем потеряли разум и захотели выпить, словно яйцо — одним глотком — весь земной шар.

Калигула однажды выразился несколько иначе. В цирке, где проходило соревнование колесниц, публика приветствовала не его фаворитов, а своих любимцев, это разозлило императора, и он гневно воскликнул: «Вот если бы у Рима была одна голова, чтобы я одним ударом мог снести ее!»

Вообще римские императоры, не колеблясь, посылали на плаху не только предполагаемого противника, не только надоевшего любимца, не только богатых граждан по наговору, особенно если властитель точил зуб на их имущество. Кровожадность Калигулы переходила все границы, ибо он убивал и заставлял убивать ради самого убийства.

Я выразился точно: он убивал. Сам, лично. Например, однажды он почтил своим присутствием церемонию жертвоприношения, притом в роли жреца: до пояса обнаженный, а снизу опоясанный пурпурным фартуком. Задачей жреца было убить жертвенное животное обухом топора. Потом ножом своего помощника, резника-культрария, выпустить кровь и разрезать на куски. Калигула подошел к алтарю, на котором жертвенное животное уже ожидало смертельного удара. Поднял секиру, обрушил ее — только не на подготовленную жертву, а на несчастного культрария.

Император был в шутливом настроении…

Человеческая жизнь стоила для него не больше жизни убойной скотины. Любой, кто по самой ничтожной причине навлекал на себя гнев императора, должен был умереть…

Египетского царя Птолемея Рим вынудил вступить с ним в союз. Приобретенный таким образом новый друг — впрочем, внук Антония и Клеопатры, а через то сродственник Калигуле, — прибыл в Рим, где народ встретил его с подобающими почестями и ликованием. Только всякое торжество имеет свои границы. Когда по случаю боя гладиаторов Птолемей вошел в амфитеатр, при виде его роскошного пурпурного плаща шум восторженного изумления волнами прошел по рядам мраморных скамей. Восторга, обращенного к другому, самовлюбленный деспот был не в состоянии перенести. Он по-своему возместил ущерб, нанесенный собственному тщеславию: подослал наемных убийц к Птолемею, своему союзнику и родичу, и погубил его.

В самом амфитеатре никто не был в безопасности. Одного молодого мужчину по имени Эзий Прокул за крупное телосложение и необычайную пригожесть римляне ласково прозвали Kolosseros — Колосс-эросом, что-то вроде «очаровательный колосс». Калигула в больном самообожании не мог этого стерпеть. Однажды, когда на арене происходили бои гладиаторов, он вдруг наслал на ничем не провинившегося юношу своих приказных, они сдернули его с места, потащили на арену и поставили перед ним двух профессиональных бойцов. «Приказ императора: схватись с ними!» Колоссерос выстоял и победил обоих к великому ликованию зрителей. Вот так обернулось подлое покушение. Но это еще больше взбесило совсем озверевшего Калигулу. Последовал новый приказ служкам, они вывели победителя с арены, связали, вместо одежды набросили на него лохмотья и прогнали по улицам Рима, чтобы женщины увидели своего любимца в его позоре. Под конец прихвостни коронованного палача задушили несчастного.

В ту пору на сцене шли модные комедии бурлеск, называвшиеся ателланами, atellae fabulae[80].

В текст одной из них, преднамеренно, нет ли, закрался двусмысленный намек, направленный против императора. Так он в злобе повелел несчастного автора сжечь на костре прямо посреди сцены.

Один римский всадник тоже попал на арену. Теперь уже не известно, в чем его обвинили, но только приговор был суров: ad bestias! Бросить диким зверям! С арены тот отчаянно закричал в публику, что его казнят невинным, на что Калигула так заставил его замолчать: велел вывести с арены, отрезать язык и вновь отвести на арену, только уже немым, на съедение львам.

Отцов принуждал смотреть на казнь сыновей. Когда какой-то отец отказался, сославшись на болезнь, он послал за ним носилки и велел принести его на место казни. Других же после казни детей приглашал в гости к своему столу, обращался с ними весьма ласково, стараясь приободрить веселыми шутками.

Однажды он захотел повторить деяние Ксеркса, построившего мост через Геллеспонт. Тогда он перегородил залив между Байями и Путеоли (современные Байя и Поццуоли) шириной 3 600 шагов гружеными кораблями, собранными со всей страны. (В Поццуоли по сей день мол называют «ponte dia Caligola» — мостом Калигулы.) Он так гордился своим творением, что целых два дня ездил по нему; один день верхом на лошади, другой — на колеснице в сопровождении двора и военных. Простом люд, конечно, повалил на берег поглядеть на великолепное сооружение. Император дружелюбно приглашал стоящих на берегу пройти на мост, а оттуда солдаты… сталкивает их в море. Кто пробовал спастись, тех веслами толкали в глубину.

Зрелище человеческих мучений относилось к разряду его любимых развлечений. Даже посреди пиров он призывал приговоренных к пыткам, чтобы на его глазах на них испробовали пыточные инструменты. Был у него один солдат, особенно ловко отсекавший головы, ему поручалось приводить из тюрем заключенных и, пока император закусывал, рубить им головы.

Однажды во время официального торжественного пира он вдруг разразился ужасным хохотом. Справа и слева от него сидело по консулу, похолодев, они спросили, чему он так смеется? Любезный ответ был таков: «Как же не смеяться, как подумаю, стоит мне только кивнуть, и вам обоим перережут горло!»

Диких зверей для зрелищ откармливали мясом. Случилось как-то, что в городе сильно подскочили цены на мясо. А Калигулу вдруг охватил приступ бережливости. Он обошел тюрьмы, произведя смотр заключенным, и лично отобрал тех, мясом которых предстояло впредь досыта кормить диких зверей. Но посылал он их на бойню не за какую-то провинность, а просто так, наугад или… шутки ради. В одной тюрьме, остановившись в дверях, рассматривая строй заключенных, в котором случайно оба крайних были лысыми, отдал приказ: «от этого лысого до того лысого — всех».

И это дикое чудовище в человеческом обличье, любующееся муками других, сам был таким трусом, что боялся грома и молнии. Даже при малейшем шорохе он вздрагивал, накрывал голову, а уж если гремело, со страху лез под кровать.

Видимо, была у него причина страшиться гнева Юпитера, сыплющего небесные камни. Ведь он не удовольствовался полагающейся римским императорам посмертной консекрацией, то есть обожествлением: он уже при жизни сделал себя богом. Построил храм, назначил жрецов, совершал жертвоприношения богу Гаю Цезарю Калигуле. В храме воздвиг себе, как богу, памятник в натуральную величину, покрытый позолотой, который каждый день обряжали точно в такое же платье, какое было на нем тогда.

Однако эти повседневные одежды не были будничными. Он показывался то в сверкающей драгоценными камнями кур-тке с капюшоном, то в великолепном женском платье, то в солдатских сапогах, то в женских туфлях. Однажды появился весь напыщенный с позолоченной бородой, а в другой раз — в известном наряде богини Венеры.

Культ своего покровителя, бога Юпитера, он осквернил тем, что велел привезти из Греции его наиболее известную статую, отбить ей голову и на ее место приладить свою, — и это с главным-то богом-олимпийцем…

Поскольку он вообразил себя не только императором, но и богом, то и относился к каждому из своих подданных с величайшим высокомерием и надменностью, причем не делал никаких различий: и к владельцам дворцов, и к населению бедных кварталов он относился одинаково.

Бывало, самых авторитетных и уважаемых сенаторов заставлял он пешими идти за своей колесницей, и им приходилось в их длинных тогах тащиться за ним, делая несколько тысяч шагов. Других сенаторов приглашал к столу, но не за тем, чтобы они с ним разделили трапезу, а чтобы те, подобно слугам-рабам, надев фартук, прислуживали ему.

Он плохо спал, по ночам мог только дремать несколько часов. Однажды его и без того кратковременный сон был прерван шумом, проникавшим во дворец с улицы, — народ уже за полночь толпился перед его воротами, чтобы получить бесплатные места на завтрашнее представление в цирке. Рассвирепев, он послал своих телохранителей, и они кнутами разогнали многотысячную толпу. Началась страшная паника. В дикой давке и столпотворении погибли сотни мужчин и женщин.

Бои гладиаторов происходили в дневное время. Натянутые над амфитеатром козырьки из парусины защищали зрителей от солнца. Калигула, будучи порой в игривом настроении, повелевал свернуть козырьки и бросал в жертву палящим лучам знойного южного солнца публику на дешевых местах. А чтобы никто не мог сбежать, его солдаты перегораживали все выходы.

«Хороша» была и другая «шутка»: когда в голодные годы народ более всего нуждался в обычной бесплатной раздаче хлеба, он вдруг закрывал все житницы. И только с тем, чтобы родить новый каламбур. Выражение «объявить войну» он переиначил шутки ради: теперь-де он «объявляет голод народу».

Цирк он любил больше всего и особенно состязания возниц. Возницы, aurigae, были объединены в четыре фации (группы): белые, красные, синие и зеленые. На состязаниях носили соответствующего цвета короткую тунику и шапочку, а зрители соответственно этому демонстрировали, за кого они стоят. Любимцами Калигулы были зеленые. Он нянчился с ними, осыпал подарками, ночи напролет кутил с ними в конюшнях.

У него самого была скаковая лошадь по кличке Инцитат (Быстроногий). Это достойное животное содержалось в мраморной конюшне, кормили его из ясель из слоновой кости, пурпурная попона укрывала его от холода, а уздечка была усыпана драгоценными камнями. В канун состязаний солдаты императора обходили соседние дома, призывая народ к соблюдению тишины, чтобы какой-либо шум не потревожил покоя любимого животного. Кроме ослепительной конюшни, у благородного коня был еще собственный дворец, чтобы «принимать гостей», причем приглашения рассылались от имени коня. Потомкам известно, что Калигула назначил своего коня консулом. На самом деле этого не было; такое намерение было, это правда, только исполнить его не было времени.

Деньгами сорил он без оглядки; оставшиеся от Тиберия миллионы за год растаяли. Пришлось залезать в карманы подданных. Богатых граждан «за предательство» император приговаривал к смерти, их имущество подлежало конфискации в пользу «казны», то есть в пользу Калигулы. При составлении завещаний сам определял, какую сумму завещателю надлежит оставить императору, а когда документ был составлен, благодарный император проявлял заботу о том, — как правило с помощью отравленного питья, — чтобы наследство поскорее перешло в его руки. Когда у него родилась дочь, он разахался: вот-де теперь еще и отцовские заботы сваливаются на его бедную голову, и объявил сбор средств на будущее приданое девочки. И горе тому, кто не делал взноса.

С бедняков, у которых не было ни кола, ни двора, тоже взимал налог, и немалый. Например, с грузчиков взимали восьмую часть их заработка. Никакого освобождения от податей сборщики не знали. Внимание жадного до денег императора распространялось даже на уличных девиц: они должны были заявить, сколько стоит у них любовное свидание, исходя из этого им определяли налог с оборота.

Однако Калигула не мог устоять, чтобы не навредить ремеслу этих несчастных созданий и не уменьшить их заработка. На Палатине он открыл дорогущий бордель и стал в принудительном порядке заставлять знатных замужних аристократок служить в нем. Он разослал глашатаев на форумы и в прочие публичные места в городе, и они приглашали всякого, от мала до велика, посетить перечисляемых по именам знатных римлянок. Если у кого-то не хватало денег на такое, надо полагать, дорогое удовольствие, он помогал: давал в кредит под проценты, а его люди выкликали имя достойного гражданина, способствующего таким образом росту доходов императора.

Разнообразными способами выуживания денег он нагреб их кучу. Порой золотых монет в казне скапливались целые горы, так что он засыпал ими пол в одном из залов дворца и, обуянный страстью почувствовать монеты наощупь, ходил босиком по этому золотому настилу, а потом, ненасытный, катался по монетам всем телом.

Среди прелестей мира, которые ему жаждалось испить одним махом, были и женщины. Были у него жены, были любовницы, среди них даже собственные сестры. По своему усмотрению он мог располагать всеми женщинами Рима. И делал это. Самых прекрасных вместе с их мужьями приглашал в гости в императорский дворец. Разглядывал их, пока глаз не останавливался на какой-нибудь одной. Вставал, вызывал ее и на какое-то время покидал пиршество. А потом возвращался и рассказывал обществу, что происходило в спальне цезаря. Подробно живописал достоинства и недостатки очередной прелестницы, хвалил или бранил, рассказывал, как вела себя жертва в его объятиях, объятиях ненасытного чудовища…

Муж и пикнуть не смел, если не желал оставить жену вдовой.

И во всем Риме не нашлось мужа, который отомстил бы за бесчестье? Неужели не было последователей Брута, чтобы спасти народ от сумасшедшего злодея? Императорский Рим не рождал более героев, доблестных и отважных, а только безмолвных рабов. Вместо удара ножа Брута случилось иное. Дворцовый переворот. От дворца Калигулы осталось немногое. Наиболее сохранился один длинный criptoporticus — темный подземный коридор.

Здесь убили Калигулу в 41 году н. э., января 24 дня.

Он пал не от кинжала борца за свободу. Собственные приближенные сговорились покончить с ним. Как каждый тиран, Калигула вечно трясся в страхе перед заговорами, и едва ли был среди его придворных и дворцовой охраны хоть один, кого бы он не подозревал. Этот страх передался и его окружению: они боялись, что безумный хозяин в какой-нибудь безрассудный час без разбору повелит сложить гору из их голов. Офицер его личной охраны Кассий Херея отважился нанести первый удар. Не как его тезка (Кассий — участник заговора против Цезаря) — из любви к свободе, а потому что ненавидел и боялся Калигулу, который постоянно его унижал и издевался над ним.

Император, вернувшись из театра, намеревался пообедать. Но до этого не дошло. В темном коридоре Херея как старший дежурной охраны предстал перед ним и спросил, какой на сегодня будет пароль. «Юпитер», — бросил ему император. «Да падет его гнев на тебя!» — воскликнул офицер и ударил императора мечом в затылок. Другой трибун когорты по имени Сабин пронзил его спереди. Калигула упал на землю, остальные заговорщики-преторианцы набросились на него и тридцатью ударами кинжалов подстраховались, чтобы тот больше никогда не встал.

Ему тогда было 29 лет, он правил 3 года, 10 месяцев и 3 дня.

* * *

О других сумасшедших на троне, о которых говорит Светоний, я мало что могу добавить. О безумствах Тиберия и Нерона читатели биографических романов осведомлены предостаточно.

Самым выдающимся качеством Вителлия была его страсть к еде. Можно сказать, что свое короткое восьмимесячное правление он прообжорствовал. Приношу извинения за такое грубое выражение, но вряд ли подойдет другое слово для характеристики невероятно прожорливого человека, который продолжал ублажать свое брюхо, даже когда в глаза ему заглядывала смерть.

Каждодневные приемы пищи он мудро распределил на завтрак, обед, полдник и ужин. Что означало: ежедневно набивал брюхо по восемь-двенадцать раз. Ведь, закончив угощаться, он всякий раз принимал рвотное, а срыгнув всю череду блюд, заново принимался за еду с самого начала.

А меню у него бывало изобильное. На пиру, устроенном в честь его прибытия в Рим, как рассказывают, было подано отборных рыб две тысячи и птиц редких и дорогих семь тысяч. Дабы ублажить императорский аппетит, его гонцы и корабли объехали много дальних стран и морен в поисках наиболее редких лакомств.

Самое известное творение его поваров — чудесный паштет. В него намешали печень редких морских рыб, фазаньи и павлиньи мозги, язычки певчих птиц, молоки мурен и угрей и все это запекли на немилосердно большом серебряном блюде. Блюдо было такого размера, что не входило ни в одну плиту, поэтому — как сообщает Плиний — под открытым небом была сооружена специальная жаровня, в ней и запекали паштет. Император остался доволен шедевром, и это было отмечено тем, что серебряному блюду он сам придумал название — «щит Минервы Градодержицы».

Не зная в чревоугодии меры, он не знал в нем ни поры, ни приличия — даже при жертвоприношении, даже в дороге не мог он удержаться: «тут же, у алтаря хватал он и поедал чуть ли не из огня куски мяса и лепешки, а по придорожным харчевням не брезговал и тамошней продымленной снедью, будь то хотя бы вчерашние объедки» (Светоний). Даже когда легионы его главного противника Веспасиана приблизились к Риму, он обжирался, наблюдая из своего дворца уличные бои и пожар храма Юпитера на Капитолийском холме. Когда же стало очевидно приближение конца, он попробовал бежать в сопровождении двух своих приближенных — повара и придворного пекаря. Воины победителя Веспасиана схватили его, накинули петлю на шею, руки связали за спиной и, избивая и издеваясь, прогнали вдоль всей виа Сакра, а народ забрасывал грязью и навозом вчерашнего бога. Потом он был заколот и сброшен в Тибр.

Телосложения он был могучего, огромность его размеров подчеркивало отвратительно толстое брюхо. Лицо покрывали коричневые пятна — следствие немыслимого количества выпитого вина.

В культе безмерного чревоугодия у него оказался последователь — Домициан. Ему посвящена сатира Ювенала «Rhombus» (камбала).

Невиданных размеров морская рыбина попала в сети рыбака. Счастливчик что есть духу помчался в Рим, чтобы принести редкую добычу в подарок императору. А если бы не принес, то у него все равно бы отняли ее, объяснив, что рыбина из императорских садков уплыла в море.

Домициан ужасно обрадовался подношению. Но радость сменилась серьезной озабоченностью: как приготовить эту тварь достойно цезаря? В обычную духовку морской гигант не помещался. Разрубить на куски? К такому святотатству Душа не лежала. Принять решение сам, в одиночку, он не осмелился, тогда — как это было принято при решении важных государственных вопросов — срочно созвал сенат.

Можно себе представить, в каком душевном состоянии пошли в императорский дворец оторванные от работы или поднятые ото сна государственные мужи. Как знать, чего хочет от них неистовый цезарь: только ли совета, либо и головы тоже. Как пишет Ювенал[81]

…но уши тирана неистовы: друг приближенный

Речь заведет о дожде, о жаре, о весеннем тумане, —

Глядь, уж повисла судьба говорящего на волосочке.

На их счастье выяснилось, что речь идет только о рыбе. Только и это оказалось трудным вопросом, вздохнули члены сената с облегчением, когда слова попросил Монтан, гурман и чревоугодник, который был известен тем, что по вкусу устриц мог установить, в каком море они пойманы. Его предложение, наверняка исходившее из идеи щита Минервы, было таково: запекать целиком. А поскольку у поваров нет судка подходящего размера, надо разыскать самых умелых гончаров Рима, чтобы они немедленно изготовили и обожгли обливной судок по длине и толщине рыбины. Vicit digna viro sentencia. Победило мужа достойного мнение.

Встали: распущен совет; вельможам приказано выйти.

Вождь их великий созвал в альбанский дворец

изумленных,

Всех их заставил спешить, как будто бы он собирался

Что-то о хатах сказать, говорить о диких сикамбрах,

Точно бы с самых далеких концов земли прилетело

На быстролетном пере письмо о какой-то тревоге.

Если б на мелочи эти потратил он все свое время

Крайних свирепств, когда он безнаказанно отнял у Рима

Славных люден, знаменитых, без всяких возмездий за это![82]

Последние строки Ювенала подходят почти ко всем безумным цезарям. В их времена ремесло палача стало одним из самых доходных.

У самого Домициана был свой особый каприз: предшествующая казни лицемерная любезность. Один из его любимцев попал под подозрение, и этого было достаточно, чтобы назначить казнь. Но в день перед казнью он был намного более милостив к нему, чем обычно, — усадил рядом в носилках, что было уже великой честью. Фаворит просто распух от удовольствия, а милостивый хозяин смеялся про себя: как будет тот на другое утро удивлен, когда палачи постучатся к нему в дверь. Однажды он очень разозлился на одного сборщика по-датей, но ни за что на свете не дал бы ему почувствовать этого. Более того, позвал его к себе в спальню, усадил на край постели, даже позволил несколько блюд со своего стола отнести домой. И в то время как осчастливленный заранее наслаждался вкусом императорских блюд, Домициан тоже наслаждался сознанием завтрашнего сюрприза, когда бедолага увидит крест и ему сообщат, что по приказу императора его сейчас распнут на нем.

Впрочем, если развить сравнение Грегоровиуса с яйцом, выпиваемым в один глоток, то можно сказать, что поступки и симпатии безумных цезарей были похожи, словно одно яйцо на другое. Дикая жестокость, сумасбродные траты денег, цирковые и гладиаторские бои, чревоугодие, безудержный разврат. Например, Коммод (Луций Элий Аврелий, 161–192; император 180–192), — о котором я не пишу только потому, что не могу сообщить ничего нового о его безумствах, — содержал в своем дворце триста девушек и триста юношей для своих утех.

Даже в кончине императоров поражает сходство: ни один из них не умер естественной смертью.

О конце Калигулы и Вителлия мы уже говорили, из Тиберия вышибли душу горшком; Нерон был вынужден сам перерезать себе горло; Клавдия отравили; Коммода — по подстрекательству его же любовницы — задушили.

Когда же память об этих безумных цезарях стала бледнеть, на шею Риму посадили дурака, безумства которого превосходили все прежние.

Но об этом отдельный разговор.

Элагабал

Придется начать с императора Септимия Севера (146–211, император 193–211), который достойно правил Римом, естественно, пока его не убили. Полагают, что убийцей стал его собственный сын Каракалла (188–217; император 211–217).

Каракалла пока что мог царствовать только наполовину, ему приходилось делить трон с младшим братом Гетой. Однажды во время семейного разговора, на котором, кроме него, присутствовали только мать и брат Гета, он положил конец двойному правлению. Выхватил кинжал, напал на брата и, хотя тот побежал спасаться к матери, беспощадно поразил его. Кровь брызнула на платье матери[83].

Очевидно, что такой дикий зверь мог чувствовать себя хорошо только среди себе подобных. Жил он среди солдат, вместе с ними участвовал в военных походах, с ними праздновал победы, с ними оставался, когда одержавшие победу грабили и убивали всех подряд. Армия наемников, конечно, обожала себе подобного предводителя, который множил свою популярность тем, что без оглядки поднимал им плату в ущерб прочим государственным расходам.

Он тоже был тираном. Его ближайшее окружение постоянно жило в страхе, что он напоит их ядом в кубке с фалернским. Команднр преторианцев Макрин почуял, что со стороны императора повеяло недобрым. Самое лучшее лекарство, подумал он, — это предупредить болезнь. Сговорился с одним преторианцем по имени Марциал, который за казнь своего старшего брата пылал местью к Каракалле. Свой долг он вернул 8 апреля 217 года смертельным ударом кинжала.

Народу Каракалла был противен, при вести о его убийстве никто не возмутился. Впрочем, все уже привыкли, что смена власти происходит именно таким образом, скорее удивлялись, если кто-то из цезарей умирал своей смертью. Сенат повелел разрушить статуи бывшего императора и отверг консекрацию.

А вот легионы… Он был их идолом, этот живущий среди них, делящий с ними ратные труды и радости — сиречь грабежи и убийства — император-сообщник. Они осаждали сенат, дескать, пожалуйте объявить Каракаллу богом.

Отцы народа сдались: ладно, пусть будет богом. И сделали его таковым под именем Divus Antonius Magnus.

Эти подробности нам понадобятся, чтобы понять последовавшее за этим.

Макрин оказался большим мастером лицемерия. На его счастье, Марциала забили до смерти, пока тот еще не заговорил. Так что Макрин скоренько встал во главе скорбящих: оплакивая боевого друга, простился с ним, справил траур. Слезы и золото проливал с большой пользой: растроганные легионы провозгласили его императором.

Первым делом он сослал родную тетку Каракаллы по имени Меса, что имело для него роковые последствия. У этой сказочно богатой и честолюбивой женщины было две дочери, двоюродные сестры Каракаллы: Соэмиада и Мамея. Обеих сестер небо одарило сыновьями, рожденными не в браке, а от любовной связи с кем-то. Сейчас открою, кто был этот кто-то, герой семейного свального греха.

Госпожа Меса дозналась, что легионеры начинают разочаровываться в Макрине. И причиной тому была не проводимая им политика, а его непопулярные действия: просто он уменьшил легионерам плату за службу. Да и шепот пошел, что он-де приложил руку к покушению на Каракаллу.

Итак, представлялся случай женщине вмешаться в судьбу Римской империи.

Меса воспользовалась случаем, богатыми подарками стала она привлекать легионеров на свою сторону.

Ее агенты проникли в легионы, стоявшие в восточных провинциях. Старшим офицерам рты позатыкали деньгами, а среди простых людей скупердяю Макрину искусно сложили славу бешеного, а под конец разнесли великую весть: здесь, среди них живет сын Каракаллы, по праву крови законный наследник трона.

Сын Каракаллы? Да не было у него детей!

Нет были.

Покойный император имел любовную связь с обеими двоюродными сестрами, и обе родили от него по мальчику. Сын Соэмиады Варий Авит Бассиан — старший, стало быть, он должен наследовать трон раньше, чем младший Александр, сын Мамен.

Сплетня насчет любовной связи императора со своими двоюродными сестрами отнюдь не была невероятной, потому что нравственность женщин в императорских семьях не многим отличалась от морали уличных девок. Но чтобы отцом детей был именно Каракалла? Если кто собирает дикий мед, да на него налетят осы, как знать, какая оса ужалила?

Однако если кто захочет верить чему-то, тот и поверит. Хитроумие и деньги госпожи Месы взяли верх: восточные легионы 16 марта 218 года провозгласили Бассиана императором вместо Макрина.

Так, словно Афродита из пены, вышел из навозной жижи, заливающей императорский трон в Риме, новый император под именем Цезарь Марк Аврелий Антонин Август. В историю он вошел под именем Элагабал или Гелиогабал.

Четырнадцати пятнадцати лет от роду, не по годам развитый, очень красивый мальчик. По словам его биографа Геродиана[84], он был «самым красивым юношей своей эпохи». (Если он на самом деле был таковым, то не понимаю, почему так легко поверили в отцовство Каракаллы, от скульптурного портрета которого, пугающего посетителей Неаполитанского музея зверски злобным выражением, с отвращением отворачивается каждый.)

До этого момента нового императора занимало другое.

В Сирии, помимо других богов, большим почитанием пользовался культ Ваала, бога Солнца. Римлян не особенно занимало, что наряду с их собственными культами в провинциях поклоняются и другим богам. Даже в самом Риме уделялось место, например, египетской Исиде или персидскому Митре. Там рассуждали так: не помешает быть в хороших отношениях с чужими богами, по крайней мере, эти последние не станут вредить.

В Эмесе, куда сослали Месу с детьми, был особенно пышный храм Ваала. Самого Ваала олицетворял большой черный камень в форме конуса. Это был камень метеоритного происхождения, и поскольку он свалился с неба, не было никакого сомнения, что это сам бог Солнца ниспослал его видимым заместителем своей невидимой сущности.

Меса деньгами и влиянием добыла для своего внука, предназначаемого в императоры, сан верховного жреца. Она знала, что делает. На легионеров производил глубокое впечатление прелестно одетый в пурпур юноша, почти ребенок, сверкающий камеями и геммами даже на сандалиях, в венке из цветов на ниспадающих волосах, особенно когда танцевал в облаках дыма пьянящих курений под сладострастные звуки восточной музыки перед мистическим алтарем чужого божества.

Мальчишке страшно нравилась жреческая служба. Он так и не расстался с камнем, свалившимся с неба. Увез его с собой в Рим и наряду с императорским титулом гордо носил сан верховного жреца.

Свое имя он тоже изменил на Элагабал (Гелиогабал). В Сирии имя бога Солнца было Elah Gabala, греки солнце называли Гелиос — из этих слов он и сложил громкое имя богу Ваалу, заодно указывающее и на его собственную божественную сущность.

Но как скоро над Римом восходил новый бог Солнца, так же скоро клонились к закату дни Макрина. Битву за битвой проигрывал он приверженцам Элагабала; в двадцать дней закончилось его короткое императорство. Его схватили и, соблюдая старый добрый обычай, казнили вместе с маленьким сыном.

Элагабал вошел в Рим.

Вернее даже и не он, а бог Ваал, — а еще вернее, метеорит. Сей достославный небесный булыжник покоился теперь на пьедестале, выложенном драгоценными камнями; его повозку везли шесть белых лошадей, она двигалась в окружении сенаторов, легионеров и придворных сановников. Весь путь их следования был посыпан золотым песком, народ размахивал факелами и забрасывал путь цветами. Император, он же главный жрец бога Солнца, выступал впереди шествия, с упоением танцуя и совершая пышные священнодействия, понятные только его соплеменникам-фнникийцам. Рим воочию узрел восточные обычаи: владыка мировой империи в шелковом женском платье финикийского покроя, расшитом драгоценными камнями, низко кланялся божественному камню; на голове — жреческая тиара, также отделанная золотом и драгоценными камнями; брови насурьмлены, лицо выкрашено белым и красным.

В Риме варвар-император воздвиг храм своему любимому богу Солнца, устроенный со всей помпезностью сирийского культа. Потом дошла очередь и до жертвоприношений. Жрец-император слегка растянул губы в улыбке: уж не воображают ли в Риме, что его бог удовольствуется вынутыми из рассола волами и козами? Даже если и свежатинку… так от нее богу достанутся только внутренности, потому что мясо насадят на вертел и съедят жрецы.

Вот еще. Ваал великий бог, ему нужна человеческая жертва. И Риму пришлось терпеть: по приказу сумасшедшего мальчишки по всей Италии собрали самых красивых мальчиков и прикончили их на алтаре чужого бога. Не только красота принималась во внимание при отборе. Требовалось, чтобы дети происходили из знатных семей, чтобы их отец и мать были живы, потому что родительская боль усиливает ценность жертвы перед Ваалом.

Взбесившийся малец проявил заботу и о семейном счастье своего любимого бога. Он его женил. Это, пожалуйста, примите буквально. В невесты Солнцу он приглядел богиню Луны Астарту. Ей был посвящен богатый храм в Карфагене, значит, вместе со статуей богини полагалось привезти в Рим и храмовую сокровищницу — приданое невесты. Свадьба проходила обычным церемониалом. По приказу императора вся Италия должна была в тот день ликовать и веселиться, хотя всеобщую радость несколько омрачал другой приказ императора: каждый в меру своих возможностей должен сделать свадебный подарок молодоженам.

Император-молокосос и себя воображал богом, не связанным никакими рамками морали, богом, которому все дозволено. Его правление было не чем иным, как чередой таких вывертов, каких мир еще не видел.

Следуя примеру Ваала, он тоже женился. Взял девушку из старинной патрицианской семьи, но тут же развелся с ней. Важная причина вынудила его к этому: он обнаружил на ее теле родинку.

В другой раз взял невесту еще знатнее: похитил из святилища вечного огня девственницу-весталку и принудил ее стать своей женой.

Такое беспримерное надругательство народ Рима не мог стерпеть. Люди начали негодовать, поднялся ропот, император посчитал нужным как-то оправдаться перед сенатом. Оправдание было простеньким: «брак жреца и жрицы — дело обыкновенное». Естественно, очень скоро весталка ему надоела, и он отринул ее.

Мне неприятно писать об этом, потому что мне отвратительны извращения, болезненные страсти, и все же не могу не сказать, что этот безусый юнец попробовал-таки и любви мужчин. Более того, вполне насытился ею. Его окружение кишело подобными типами, а он награждал их военными чинами и доходными придворными должностями. Из танцовщика у него получился городской префект, из циркового возницы — начальник стражи, из брадобрея — начальник снабжения продовольствием.

С этой его порочной страстью связаны его привычка одеваться в женское платье и стремление во всем быть похожим на женщину. Однажды он устроил во дворце балетный спектакль «Парис и Венера», в котором сам танцевал в роли Венеры. В другой раз созвал всех проституток Рима, сам лично председательствовал на этом сборище, да к тому же одетым в официально признанный хитон уличных девиц, держа перед ними слово об их правах и обязанностях.

Свою божественную персону он ублажал соответственно своим собственным фантазиям. Спал на ложе из кованого серебра, подушки и матрац были набиты пухом, выщипанным из-под крыльев фазанов. Купался в розовой воде и благородных винах. В Риме он один носил шелковые одежды, что по тем временам считалось неслыханной роскошью: за фунт шелка давали фунт золота!

Если выезжал, то демонстрировал себя народу в повозке, обитой золотом или серебром. Обычную конную упряжь не считал достойной: его везли запряженные слоны, львы, тигры, олени, а уж коли каприз такой случится, то дышло навешивали на шею четырем обнаженным девушкам. В таком случае он сам лично погонял их, а чтобы они не стеснялись, сам стоял на передке обнаженным.

На его пиршествах обычно подавали двадцать два блюда. Каждое из них было порождением мотовства. Следуя пресловутым обычаям древних римских гурманов, он допускал к столу исключительно редкие и дорогие блюда. Язычки павлинов и фламинго, мозги попугаев и соловьев, верблюжьи ноги, какая-нибудь редкая рыба не из ближних вод, а из самых что ни на есть дальних морей. От себя он добавлял к рецептам изготовления блюд свое собственное изобретение: роскошные и изысканные блюда он распорядился приправлять растертыми в порошок жемчужинами, амброй и золотым порошком.

Его пиршества имели еще одну пикантность: на них разыгрывали и бесили соседей по столу. Лучше сказать, лизоблюдов. Бывало, приказывает запоздать с подачей, подождет, пока у тех зубы не защелкают с голоду. Тогда прикажет подавать яства, одно аппетитнее другого, только каждое из них — муляж: из воска либо мрамора. В утешение одаривал их дорогими серебряными сосудами, когда же, придя домой, их открывали, из них так и сыпались змеи, лягушки, скорпионы и прочие гады.

Изысканной шуткой у него за обедом считалось уложить своих параситов на подушечку, наполненную воздухом. По знаку императора слуги выдергивали затычку. Воздух со свистом выходил, подушечка спускалась, а почтенный гость оказывался на полу.

А иной раз измысливал шутку куда злее. Напоив парасита допьяна, оттаскивали пьяного в другой зал, а там, протрезвев, он обнаруживал себя в совсем другой компании: львы, тигры, медведи и волки кружили возле него. Игривый настрой хозяина все-таки не означал еще, что его сотрапезник отдан на растерзание диким зверям. Это были усмиренные хищники, зубы у них были заранее вырваны, когти подрезаны.

Кем же были его сотрапезники? Лижущие пятки царедворцы, евнухи, мальчики для утех, танцовщики, брадобреи, цирковые возницы вперемешку с девицами в легких одеждах и с легкой моралью. Однажды он почтил приглашением к царскому столу 40 избранных гостей. Круг приглашенных состоял из 8 лысых, 8 косоглазых, 8 сарацинов, 8 пузатых и 8 подагриков.

Так развлекался самодержавный владыка самой могущественной империи древнего мира. А чтобы наглядно демонстрировать всему свету эту неограниченность власти, его свихнувшиеся мозги порождали одну бредовую идею за другой.

Таков был его приказ достать десять тысяч крыс. Авторы его хроник не говорят, живыми или дохлыми следовало доставить их пред очи его, умалчивают и о том, что он с ними делал. Такое впечатление, что большие цифры и огромные живые массы возбуждали его болезненное воображение, потому что потом он пожелал наслаждаться видом сразу десяти тысяч кошек, а потом таким же количеством куниц.

Без сомнения, самым бредовым его приказом был приказ о сборе паутины. Массе людей, обливаясь потом, пришлось собирать паутину, пока ее не наберется тысяча фунтов, говоря нагляднее, пять центнеров. Лампридий[85] не сообщает, хотел ли он сложить паутину в копну, либо отмерять мешками добычу этой совершенно безумной охоты.

Постоянно пребывающий в состоянии одури выродок (официально прижитый от Каракаллы) в редкие моменты просветления догадывался, что жизнь римских императоров висит даже не на волоске, а на паутинке. Кто знает, когда острый меч заговорщиков рассечет ее? Его охватывал страх смерти, но даже и тогда, сквозь этот парализующий страх, простреливало сознание собственной божественной сущности. Нет, он не может умереть, как умирают простые смертные. Если уж доведется пропасть от яда, то для этой цели держал в великолепных сосудах из горного хрусталя и аметиста моментально убивающие яды. Позаботился он и на тот случай, если вдруг его задушат, как не одного его предшественника, — стало быть, не какой-то завалящей веревочкой, нет, пусть его шею сожмет шелковый, пурпурный с золотыми нитями шнурок, достойный божественной шеи.

Он подумал даже, если уж попадет окончательно в передрягу, то сам покончит с собой. К тому же способом, достойным императора бога — на лету, то есть спрыгнув с высокой башни. Для этого он повелел выстроить таковую. Вот только, пожалуй, совсем будет не по-царски, если он расплющит божественную голову о грубые камни.

Поэтому подножие башни ион велел выложить мозаикой из мрамора, полудрагоценных камней и золота. На этом произведении искусства он уже спокойно может размазать свои императорские, верховножреческие и божественные мозги.

Однако все эти страхи смерти как приходили, так и исчезали. На Палатине продолжали неистовствовать невиданные оргии. После этих оргий оставался какой-то мертвящий осадок во всем теле. Император пребывал в особо дурном расположении духа, он становился подозрительным и недоверчивым. Прежде всего, стал косо поглядывать на двоюродного брата Алексиана, которого он по настоянию бабки, Месы, видевшей фантастические безумства и откровенную глупость своего внука-императора, усыновил и взял в соправители, изменив ему имя на Александр. Тот был его полной противоположностью: образован, умерен во всем, спокойной души человек. Преторианцы любили его, а вот Элагабал к тому времени потерял в их глазах многое. Поскольку о нескольких попытках убрать брата стало известно широкому кругу, гвардия заволновалась и потребовала перевести популярного юношу в безопасное место.

Тут царственный шкет перепугался не на шутку. Но все еще полагаясь на авторитет императорской власти, захотел успокоить кипение страстей: он посадил в носилки рядом с собой Александра, в другие носилки его мать (свою тетку) и пышным эскортом отправился в лагерь преторианцев за город.

Здесь, однако, его постигло трагическое разочарование. Солдаты не попадали на колени перед его августейшей персоной; они просто не обратили на него внимания, зато восторженно приветствовали Александра. Императора охватила ярость: он приказал схватить нескольких легионеров и казнить как бунтовщиков.

Но тут и в самом деле вспыхнул бунт. Обозленные солдаты напали на императорский эскорт, освободили своих товарищей, тут началась опасная потасовка, перепуганный мальчишка попробовал бежать. Но до своей башни с золотой мозаикой вокруг добежать не успел; спрятался в месте намного более прозаичном: в походной латрине (баня, купальня, отхожее место, публичный дом). Долго прятаться ему не пришлось: солдаты обнаружили его, прогнали через торжествующий город, отрубили голову и бросили в клоаку.

В тот же день 11 марта 222 года для порядка убили и его мать Соэмиаду.

Самому гнусному в истории деспоту тогда еще не было и восемнадцати лет.

Солдаты провозгласили императором Александра Севера, но позднее, недовольные его военной политикой, убили его и его мать Мамею, имевшую чрезвычайное влияние на своего сына. После смерти Александра в течение почти пятидесяти лет власть захватывали многие императоры, вырывая ее друг у друга, но никто из них не правил более трех лет.

Его преемником стал Максимин Фракиец. Он известен тем, что даже не входил в Рим, потому что постоянно воевал; история сохранила о нем воспоминание как о подлинном варваре, который отличался нечеловеческой жестокостью и полным отсутствием интеллекта.

С тех пор (с Максимина) назначать императоров стал сенат, по нескольку человек сразу.

Пупиена убила гвардия.

Затем царствовал единолично и Гордиан, царствовал, пока гвардейцы и его не убили.

Совсем дурацким стал тогда этот Рим. Плохо стало в нем быть императором.

Посланцы Бога

С исчезновением язычества государи Европы уже не тщились называть себя богами. Они оставили этот нескромный стиль поведения и довольствовались тем, что провозглашали себя посланцами Бога и верили в это сами.

Юристы и теологи, естественно, наперебой старались подкрепить веру научными аргументами. Поток научных рассуждений и доводов обычно выливался на подданных тремя руслами:

1. государя даровал народу сам Бог;

2. высшее право государя тоже исходит от Бога, поскольку Бог является источником всякого естественного права и, таким образом, источником образования государства;

3. государя из своей среды порождает народ, но происходит это по Божьей воле.

Простой человек возможно и поверит, но эти почерпнутые из высоких научных полемик положения легко опровергнуть одним совсем ненаучным возражением: а плохих или полоумных государей тоже следует считать посланцами Бога?

Ученый улыбнется. Действительно, много есть тому примеров, что над народами властвовали злобные и глупые государи, но все же правильность теории никоим образом это не затрагивает. Ответ таков: таких государей в наказание Господь посылает на голову народа за его грехи в целом.

Великая французская революция, конечно, покончила со многими теориями, но к моему большому удивлению, мне попался все-таки один гораздо более поздний тому пример.

Это случилось в 1824 году во французском городке Клермон-Ферран. Редактора газеты «Ami de la Charte» привлекли к суду за оскорбительную для короля фразу. Прокурора охватил такой порыв верноподданнических чувств, что в конце обвинительной речи он уже от себя бросил в лицо обвиняемому редактору следующую фразу:

«Выучите же вы, наконец, не знающие почтения журналисты, не то мы научим вас, что французский король больше, чем человек».

Итак, беру на заметку того французского короля, который, несмотря на всю свою придурковатость, был больше, чем человек.

Карл VI (1368–1422) был от природы наделен необычайной физической силой, что пошло явно в ущерб его мозгам. Блестящее подтверждение силы он показал во время охоты в лесу Манси. Вдруг ему навстречу попался какой-то оборванец. Должно быть, сбежал из ближайшего сумасшедшего дома. Своими безумными речами он так напугал Карла, что того охватил настоящий приступ мании преследования. Ему казалось, что кругом враги, покушающиеся на его жизнь. Выхватив шпагу, он тут же проткнул скачущего рядом алебардщика, потом задал коню шенкелей и поскакал вперед, поражая всякого, кто посмел стать у него на пути. Он убил четверых и буйствовал бы дальше, не сломайся у него шпага. Тогда его скрутили, положили в повозку и отвезли домой.

Король, как известно, стоит выше законов и за свои действия ответа не несет. Пятью человеческими жизнями его никто не попрекал. Тем более, что они не стоили денег…

Но тем глубже пришлось залезать в государственную казну, возмещая тот ущерб, что причинил венценосный дурак дома.

Он бил и крушил мебель, посуду, в лоскуты раздирал дорогие шелка и бархат. Кстати, он очень любил красиво и модно одеваться, а тут вдруг охладел к одежде и побросал всю ее в камин.

Шпагу в руки ему больше не давали, но палку свою он не отдавал. Ею он сокрушал всякого, кто приближался к нему.

Этот силач и драчун был чрезвычайно мнителен в отношении своей персоны. Временами он воображал, что он стеклянный и если упадет, то непременно разобьется. Чтобы такого несчастья не приключилось, ему делали эдакие ходунки, словно ребенку, который учится ходить; когда на него находило, он цеплялся за них и успокаивался.

Стеклянную идею он развивал шире. Не дозволял прикасаться к своему телу: не умывался, не мылся, не брился, в постель ложился прямо в одежде. Пять месяцев терпели эту его причуду, пока насекомые не завладели полностью его телом. Он запаршивел, обовшивел, облошивел, тело его покрылось язвами. Наконец в момент просветления его удалось раздеть, вымыть, соскоблить с него слой грязи.

Дворцовая драма в Копенгагене

Всего пятнадцать лет было Каролине Матильде, сестре английского короля Георга III, когда ее, вытряхнув из детской, отдали замуж за датского короля Христиана VII.

Вот личные данные жениха: родился в 1749 году 29 января, на трон взошел в 1766 году 14 января, брак с Каролиной Матильдой заключил в 1766 году 8 ноября. То есть ему исполнилось всего 17 лет, а его биографы уже записали: рано проявившиеся у него безудержные всплески необузданного поведения указывают на слабость рассудка.

Но пока его рассудка хватало на то, чтобы уважить красивую англичанку и не выплескиваться на другое. Как результат уважения в 1768 году 28 января Дания получила наследника престола. Однако молодому мужу скоро прискучила пресная домашняя жизнь, и он стал жадно искать пряного разнообразия вне дома. От ненасытности своей дурел еще больше, государственными делами не занимался, старых министров недолюбливал, предпочитал играть и возиться со своим лакеем-сарацином, повышибал окна в королевском замке, а в парке мраморным статуям посшибал головы, руки и ноги.

Государственный совет догадался, что дальше так нельзя. Из короля, как из снежного кома, надо бы слепить правителя.

Решили послать его за границу, там он много что услышит, увидит, приобретет опыт, может, и поумнеет. И в самом деле, он много чего увидел, но все, чему научился, чем обогатил свой жизненный опыт, — так это опыт парижских увеселительных заведений с их легкомысленными артистками.

В это время бесхозный скипетр власти одна придворная клика рвала из рук другой. Финансы государства пришли в плачевное состояние, народ голодал, государственный долг разросся непомерно. Партии, приходившие к власти, деньгами из государственной казны набивали карманы своих сторонников, им раздавались чины и должности; поспешавшие сюда на запах денег иностранные авантюристы тоже помогали опустошать государственную казну.

Все же заграничная поездка означала поворот в судьбе Дании. К королю в поездке приставили врача. Выбор пал на 33-летнего немецкого доктора по имени Струэнзе Иоганн Фридрих.

Тем самым Случай привел в ближайшее окружение короля человека необычного, интересного, разносторонних талантов.

Струэнзе уже в 19 лет стал доктором медицинских наук. Наряду с этим он совершенно проникся учениями французских энциклопедистов, как тогда говаривали, стал «философом». Он не был красавцем. Интересная сухопарость донжуанов ему тоже не была присуща. Он был толст. Английский посол сообщал о нем, что манеры у него были совсем необаятельны, скорее суховаты, даже неприятны. И все же, к всеобщему удивлению, ему удалось совершенно подчинить своему влиянию короля и королеву.

Король не пожелал расстаться со Струэнзе. По окончании поездки по Европе он удержал его при себе в Копенгагене в качестве придворного врача и королевского чтеца. Жил он во дворце, имея свободный доступ к королю, а также к королеве…

Королева Каролина жила предоставленной сама себе средь придворного люда. Англичанку, чужеземку, ее не любили. Как супруга короля, несмотря на свой 15-летний возраст, по рангу она стояла выше своей свекрови, вдовствующей королевы Юлианны; эта надменная, ущемленная в своем тщеславии женщина, а с нею вместе и прибившиеся к ней придворные, ненавидели молодую королеву. А той рядом со все более глупевшим королем при его податливой воле далеко было не уйти; ведь он держался мнения того человека, с кем говорил напоследок.

И вот при дворе появляется настоящий мужчина, первым делом которого было предложить себя королеве в качестве готового к услугам друга. Тогда еще только друга. Ведь у доктора Струэнзе появились далеко идущие политические планы. Он сразу же подметил общее болезненное состояние страны, упадок и отсутствие порядка и решил во что бы то ни стало оздоровить и исправить положение, он чувствовал в себе решимость и способности многое сделать и изменить к лучшему.

Клика вдовствующей королевы Юлианны и придворная правящая партия погрязли в безделье и затхлой атмосфере духовной отсталости — от них ничего хорошего ожидать не приходилось. Стало быть, нужно создать новую партию во главе с королевой и навязать свою волю слабоумному королю.

Так и вышло.

Струэнзе, не имея никакого официального титула или придворного чина, только ввиду дружбы короля, проник на политическую кухню и лишил кормушки правящую партию. Королева во всем играла ему на руку; общими усилиями они подчинили себе беспомощного короля. Понемногу им удалось вырвать нити управления страной из рук старых чиновников, и Струэнзе крепко держал их в своих собственных. Королевское перо послушно подписывало указы, которыми один за другим отстранялись старые управители, а на их место назначались сторонники Струэнзе.

В стране и за границей с изумлением наблюдали, как доселе неизвестная фигура простого гражданина постепенно возвышается над королевским троном и его воля движет рукой государя. Его ум был способен изобрести разные планы и проекты государственного переустройства, а его воля претворяла их в жизнь.

Он уменьшил подати, умерил барщину, улучшил бедственное положение крестьян, оборвал пасынковые ростки бюрократии, смягчил средневековую жестокость уголовного права. Он запретил допрос с пристрастием, убрал из свода законов варварский параграф, требующий смертной казни за нарушение уз брака.

Главным образом аристократия стояла поперек горла у «философа» Струэнзе. Он лишил ее привилегий, он совершил «чудовищный» поступок, провозгласив королевским указом: перед законом все равны!

Он не побоялся нанести по ней последний удар. В Дании существовал реально ограничивавший королевскую власть орган: тайный совет. Этот очень влиятельный орган, состоящий из высших аристократов, не раз в своей практике останавливал и не давал ходу народофильским проектам реформ, которые готовились из лучших побуждений. И вот однажды Струэнзе вышел от короля с только что подписанным указом в портфеле: тайный совет распускается! Видимый повод: «надо чтить древние институты власти и восстановить абсолютный авторитет короля».

Наконец он взобрался еще на одну ступеньку, ведущую к полноте власти. Королевский приказ: за сим граф Струэнзе непосредственно начальствует над всеми ведомствами, его распоряжениям королевская подпись не требуется.

Струэнзе граф?

Да.

Вездесущий фаворит не удовольствовался обладанием реальной властью, потребовав для себя ее внешние атрибуты, чтобы поднять ее авторитет в феодальном обществе. Сказал королю, и тот сейчас же назначил его министром и сделал графом. Новый граф нарисовал на дверцах кареты герб и корону с девятью ветвями и теперь мог появляться на придворных балах в парадной одежде, полагающейся вельможе высокого ранга.

Но, быть может, у этого стремления к высокому рангу была еще и тайная причина? А не желал ли он даже во внешнем блеске приблизиться к самой блестящей женщине двора?

Красота королевы Каролины к этому времени расцвела пышно. Она уже не была принцессой-Золушкой. Благодаря попечению Струэнзе она превратилась в поистине первую женщину и первую красавицу Дании. Ей открылись тайные пружины государственного правления, она могла участвовать в обсуждении важных государственных вопросов, она вдыхала пряный аромат поклонения.

Полоумный король подписывал все, что перед ним ни клали, и был абсолютно доволен новой ситуацией. Ведь к нему приставили графа Брандта, друга Струэнзе, в качестве главного придворного увеселителя. Брандт обеспечивал короля развлечениями, соответствующими слабости его рассудка, с другой стороны, не позволял приближаться к нему господам из старой клики.

Таким образом, королеву Каролину и графа Струэнзе в полном блеске освещало солнце власти. Однако вскоре появились признаки наступающего солнечного затмения..

За королеву принялись языки придворных сплетников. Консервативная знать и без того фыркала по поводу поведения англичанки, но особенно ее возмутило, когда Каролина в мужском костюме и в мужском седле прогарцевала по улицам Копенгагена.

Потом случились роды у королевы, и новорожденную девочку принимала не повитуха, а двое мужчин: Струэнзе и ассистировавший ему еще один врач.

Сплетня не довольствовалась ужасами по поводу нарушения приличий таким родовспоможением, нет, она мерзко выплюнула: Струэнзе познал тайны тела королевы не только у постели роженицы…

Над министром, обладавшим почти неограниченной властью, небеса тоже начали темнеть. Как я уже упоминал, манеры у него были грубые, да он вовсе и не старался возбудить симпатию к себе. Вольно или невольно порой он обижал даже своих друзей. Не знал логики мышления датчан, даже языка их не понимал. Его преобразования сталкивались с интересами то одной, то другой группы. Наиболее жестко он обошелся с аристократией; и вскоре в Дании уже не было ни одного знатного семейства, которое не кипело бы ненавистью к нему.

Постепенно у него не осталось при дворе ни одного по-настоящему преданного человека. Но он не обращал на это внимания, полагая, что ему никто не может повредить, потому что король у него в руках. Конституция Дании настолько раздула авторитет короля, что даже одурей тот совсем, все равно все склонялись бы перед ним в верноподданническом смирении.

До времени непримиримые понапрасну выпускали пар, понапрасну шептались, ворчали там и сям, напрасно в салоне вдовствующей королевы Юлианны знатные вельможи потрясали сжатыми кулаками: недоставало твердой руки, которая не только в беспомощном гневе вонзала бы ногти в сжатые ладони, но была бы способна и крепко держать оружие.

Наконец и она появилась.

Перед королевой Юлианной предстал полковник по имени Келлер — богатырского сложения, прямой, невоздержанный на язык солдафон. Без обиняков сразу же перешел к делу: графа Струэнзе ненавидит смертельно из-за какой-то нанесенной ему обиды, на все готов, располагайте нм по своему усмотрению.

Итак, кулак нашелся.

И нашлась этому кулаку пара в обличье полковника Айх-штедта. Этого довольно ограниченного солдата увлек мираж политиканства, и после недолгих уговоров со стороны королевы Юлианны он встал в ряды заговорщиков.

Но кулакам требовалась еще и голова. Выбор Юлианны пал на графа Рантцау, до того времени верного сторонника Струэнзе, а теперь по какой-то личной причине его противника. К нему подключился и Оде Гульдберг, в то время еще преподаватель академии, домашний учитель сына Юлианны, герцога Фридриха, позднее ставший точно таким же полновластным правителем Дании, каким был до него Струэнзе.

1772 год, январь 17. На Копенгаген опустилась тьма зимней ночи. Только в королевском дворце окна были ярко освещены; тысячи свечей язычками пламени рассекали тьму.

Во дворце был бал.

В то время в моду вошел танец аллеманда. Под мягкую музыку пары, двигаясь одна за другой, покачиваясь и скользя в такт, продвигались то вперед, то, сменив руки, назад. В старинных хрониках об этом танце писали, что именно вот эта игра сплетающихся, потом на повороте расплетающихся, а потом снова сплетающихся рук делала аллеманду чрезвычайно грациозным танцем.

Рука королевы Каролины покоилась на руке герцога Фридриха, сына королевы Юлианны, за ними шла в танце сама Юлианна с графом Струэнзе. Дружеские улыбки, дружеское расположение к министру излучала вдовствующая государыня в этот вечер, на этом бале масок лицемерия и коварства.

В самом деле, кому могло прийти в голову, глядя на переплетенные руки, что звенья арестантских цепей сплетаются похожим образом?

Внизу в караульном помещении собрались офицеры полковника Келлера…

Подозревали — что-то готовится, но полковник не торопился отдавать приказы.

К часу ночи музыка умолкла, гости стали разъезжаться, загасили свечи в люстрах. Все отправились на покой.

Три часа утра.

По коридору, ведущему в апартаменты короля, крадутся четыре фигуры, приближаясь к спальне: Юлианна, Фридрих, Рантцау и Гульдберг. Один со свечой в подсвечнике, другой с бумагами подмышкой. Подделанным ключом пробуют открыть дверь спальни, но замок не поддается. Растолкали спящего камердинера, тот с испугу послушно отдает высочайшим посетителям свой ключ. Они врываются в комнату.

Король просыпается на шум и свет, выскакивает из кровати. Рантцау заранее припасенной ложью до смерти пугает его:

— Народ восстал! Хочет ворваться во дворец, караул уже не в состоянии их удерживать. Люди требуют отстранить от дел Струэнзе и удалить королеву!

Король с тяжелой головой, от неожиданности он вообще не понимает, чего от него хотят. Рантцау кричит:

— Речь идет о жизни и смерти! Народу надо уступить!

С этим кладет перед ним готовые бумаги: приказы об аресте Струэнзе и королевы.

Той же самой рукой судьба свергла Струэнзе с высот власти, которой в свое время туда и вознесла. Слабый, безвольный король и на сей раз уступил давившей на него сильной воле. Ему сунули в руку перо, и он чиркнул свое имя под приказами об аресте.

В это время в караульном помещении Келлер топал ногами от нетерпения. Где застрял этот Рантцау? Тут ему докладывают, что драгуны Айхштедта уже окружили дворец и ни одной души не впускают и не выпускают. На кой черт ждать этих бумаг! Прихватив с собой нескольких офицеров, взбегает по лестнице и врывается в покои Струэнзе.

Могущественный вельможа, сонно потянувшись, недовольно спросил, что понадобилось стольким людям в его комнате глухой ночью? Но очень скоро узнал, о чем речь, потому что Келлер, схватив его за горло, враз сбил с него сон.

— Именем короля! Вы уже не министр, а узник!

Струэнзе в лапах Келлера обмяк и, сникнув, позволил себя схватить и увести.

В это время солдаты Айхштедта арестовали графа Брандта и схватили доверенных лиц Струэнзе.

Но предстояло еще самое черное дело: арестовать коро леву Дании!

Вызвался Рантцау, прихватив с собой трех офицеров Келлера.

Постучался в дверь спальни королевы, поскольку ее тотчас не открыли, начал колотить по ней кулаком, угрожая взломом. Дверь открылась, королева шагнула навстречу рвавшимся в ее комнату. Гордая и полуодетая.

Рантцау предъявил ей приказ короля.

Каролина не испугалась. «Несчастный предатель!» — крикнула она Рантцау и двинулась, чтобы идти к королю и отменить обманом выуженный у него приказ. Рантцау заступил ей дорогу и грубо заорал, чтобы она одевалась и следовала за ним. Негодующая королева воскликнула: как смеет ничтожный слуга в таком тоне говорить с ней! Рантцау кивнул одному из офицеров.

Последовала отвратительная сцена.

Офицер грубо схватил королеву, она оттолкнула его и закричала, зовя на помощь. Никто не появился. Офицер снова налетел на нее, началась жестокая схватка между полуодетой женщиной и вооруженным воякой. Понадобилась помощь второго офицера, чтобы совместными усилиями принудить вконец обессилевшую, задыхающуюся женщину сдаться.

Ей позволили одеться в соседней комнате, потом вместе с камеристкой усадили в карету напротив двух солдат с ружьями; тридцать драгун сопровождали карету в крепость Кронбург. Там королеву Дании заперли в убогую комнатушку с забранным решеткой окном.

Она стала узницей.

Sic transit gloria mundi…

В коронационной церемонии римских пап имеется такой традиционный ритуал. Вперед выходит один из служек, поджигает несколько сухих веток, помахивает ими перед новоизбранным папой, а когда дым рассеивается, произносит именно эти слова предупреждения:

Sancta pater, sic transit gloria mundi…

Святой отец, так проходит мирская слава…

Это изречение едва ли подходит лучше кому-нибудь другому, чем этим двум фигурам в истории Дании…

В бальной зале еще трепетал в воздухе аромат платья удаляющейся королевы Каролины, а в ушах графа Струэнзе еще звучала музыка аллеманды, и даже во сне его преследовала благосклонная улыбка королевы Юлианны: и вот, прош. т всего немногим более двух часов, как рассеялись и власть, и слава во всем их сиянии, как дым от сожженного хвороста.

* * *

Сначала надо было покончить с королевой Каролиной.

Сестра английского короля Георга III даже в тюрьме представляла собой опасность. Как знать, не кружат ли возле вечно колеблющегося короля с противной стороны, и не совершит ли он по случайности какую-нибудь глупость. На жену надо повесить клеймо нарушения брачных уз, тогда с ней можно спокойно расправиться.

Обвинение поначалу хромало. Оно не имело иной опоры, как свидетельства придворных дам. Протокол их допроса гласит:

«…допрошенные Ее Величества придворные дамы показали: много раз, когда королева вставала утром и шла одеваться, они по состоянию кровати заключали, что королева лежала в ней с мужчиной… Желая разобраться с этим, посыпали мукой прихожую пред спальней. И, действительно, на утро на полу увидели мучные следы ног, они вели в комнату графа Струэнзе…»

Прокурор чувствовал, что достоверность слов этих дам может вызвать возражения, кроме всего прочего, именно поэтому он ссылался на них, как на «безупречной жизни, высоконравственных девиц».

Хотя, впрочем, в какой именно период своей безупречной жизни эти высоконравственные девицы усвоили те практические познания, которые безошибочно позволяли им установить, что замеченные ими в кровати королевы признаки указывают на присутствие посетителя-мужчины? Не говоря уже о том, насколько прилично высоконравственным девицам столь хитроумно шпионить за секретами спальной комнаты?

Кроме того, было известно, что одну такую «специалистку по простыням», некую фрейлейн Эйбен, именно граф Струэнзе и выгнал, да и остальные потихоньку были уволены от придворной службы. Да и выглядело все как-то не очень убедительно и красиво, что против самой королевы Дании свидетельствуют «безупречной жизни, высоконравственные» камеристки, уволенные со службы.

Следовало искать иные доказательства, — нечто такое, что одним ударом могло бы сразить ненавистную и опасную женщи-ну. И это нечто удалось найти. И, как бы это странно ни звучало, рука, поднятая для удара, была рукой самого Струэнзе.

Павший фаворит уже пятую неделю томился в камере. Руки и ноги его были закованы в двенадцатифунтовые кандалы, а конец цепи был заделан в стену, так что узник едва мог пошевелиться. Никому не разрешалось его навещать, читать ему не давали, даже бриться и то не дозволялось.

Строгость содержания была смягчена после четвертого допроса 21 февраля. Цепи выдернули из стены, и, хоть в кандалах, но он все же мог теперь передвигаться по камере. Ему дали книги, разрешили бриться. Правда, при этом два стражника держали его за руки, чтобы узник бритвой не нанес себе вреда.

Что же произошло в этот решающий для их судьбы день 21 февраля?

Струэнзе сознался, что состоял с королевой Каролиной в разрушающих законный брак отношениях. Его признание было занесено в протокол, и он собственноручной подписью удостоверил его.

Сейчас уже трудно разобраться до конца, каким образом несчастный пошел на этот поступок. Разные авторы хроник дворцовой драмы по-разному объясняют причину.

Вариант первый: ему показали фальсифицированный протокол допроса, в котором королева якобы сама признает факт нарушения супружеской верности. Так что ему не было смысла запираться дальше.

Вариант второй: Рантцау, бывший друг, уговорил его. Дав такой мерзкий совет, он убеждал его, что если королева будет замешана в этом процессе, то двор побоится скандала на всю Европу, и, чтобы замять дело, его освободят.

Вариант третий: ему пригрозили пытками, убоявшись которых, он и поколебался.

Итак, велика же была радость в лагере королевы Юлианны: главный обвиняемый превратился в главного свидетеля! По горячим следам в Кронбург к королеве была направлена следственная комиссия из четырех человек. Ее председатель, министр Шак-Ратлау, заранее плел сети, в которые должна попасть августейшая добыча.

Королева Каролина с младенцем поначалу пребывала в сыром и холодном помещении. Комендант крепости, сжалившись над ней, перевел ее в свою комнату. Возможно, и сегодня цело окно этой комнаты; несчастная женщина бриллиантом своего перстня нацарапала на стекле следующую фразу: «Защити мою невинность, сделай других великими!»

Но рука защиты не протянулась…

Одно анонимное произведение в мельчайших подробностях сообщает о том, что происходило в комнате допросов. Его автор, как выяснилось позже, — герцог Гессенкассельский Карл. Совершенно очевидно, что сведения свои он получил из надежного источника.

Королева на все расспросы о любовной связи гордо и холодно отвечала: наветы, неправда это, все неправда.

Тогда министр Шак-Ратлау сделал вид, будто колеблется, стоит ли говорить об очень неприятном, но, в конце концов, он ведь вынужден.

— К сожалению, — пожал он плечами, — теперь мы не можем молчать об этом: Струэнзе сделал признательное заявление.

— Неправда! Неправда! — вознегодовала королева. — Он не мог этого сделать!

— Вот протокол с его признанием, вот его собственноручная подпись.

— Все равно, неправда!

Ну хорошо. Тогда раскинем сети.

— Итак, это злостный навет, оскорбляющий особу Вашего Величества, — все, что он тут признает. Но этого преступления самого по себе достаточно, чтобы он головой поплатился за это.

Каролина сникла. Несколько минут она думала, потом тихим, надломленным голосом заговорила:

— И если я признаю, что все, в чем сознался этот несчастный, правда? Что тогда?

Добыча оказалась в сетях.

— Наверняка, чтобы избежать европейского скандала, король прекратит следствие против Струэнзе.

С этими словами он положил перед королевой заранее заготовленный протокол, содержащий ее полное признание. Осталось только поставить подпись.

Бедная женщина некоторое время размышляла, ведя борьбу сама с собою, и подняла перо, чтобы начертать свое имя.

Карол… — дошла она до этого слога, когда нечаянно взглянула на Шака. Взгляд ее упал на лицо человека, выражавшее злобное коварство, едва сдерживающего нетерпение.

Она отбросила перо.

— Какая низкая подлость! Это ловушка! Все неправда!

По словам герцога, автора хроники, тут королева в полуобмороке откинулась назад, а Шак, схватив перо, зажал его меж пальцев почти потерявшей сознание женщины, и ее рука, ведомая его рукой, продолжила писать свое имя: Каролина.

Получилось!

Господа-рыцари, характер твердый, снялись с места и довольные собою, в радостном настроении сели в санки и помчались назад, в Копенгаген. Теперь дело было готово для суда.

Наскоро собрали суд из 35 человек. Среди них были пятеро епископов, четыре министра, четверо главных судей, по два офицера от армии и флота, трое городских советников и т. п.

Приговор, безусловно, был готов заранее. Защита могла говорить, что угодно. Могла требовать очной ставки придворных дам с королевой, могла возражать против признаний, полученных при весьма подозрительных обстоятельствах, могла играть на человеческих чувствах — это было все равно, что атаковать ворота Кронбурга снежками.

Приговор, вынесенный 6 апреля 1772 года, установил факт нарушения супружеской верности, и брак был расторгнут.

Речь шла также и о том, чтобы девочку считать незаконнорожденной. Но поскольку в свое время английскому двору было сообщено о ней как о дочери короля Христиана, в конце концов, почли за лучшее про нее помалкивать.

Приговор содержал только решение суда. Аргументацию к нему не прилагали. В таком виде он был предъявлен Каролине и в таком же виде был положен в государственный архив.

Таким образом, честь королевы была растоптана и уничтожена, такой королевы больше опасаться было нечего.

Однако в Юлианне кипела куда большая ненависть, чтобы ее удовлетворило просто унижение раздавленного врага.

Она жаждала крови!

Однажды из дворца, где хозяйничали новые приказчики, просочилась весть, что там начинают поговаривать о примере Генриха VIII. Упоминают методы этого английского герцога Синяя Борода, который освобождался от неверных жен очень просто: посылал их на плаху. Рантцау освежил в памяти легко внушаемого короля случаи Анны Болейн и Катерины Говард.

Однако нашелся человек, который быстро заткнул рты любителям исторических аналогий и кровавых примеров. Сэр Роберт Мюррей Кейт, английский посол, засвидетельствовав честь при дворе, церемонно заявил, что если случится так, что хотя бы волосок упадет с головы сестры английского короля Георга III, английский флот, правда, совсем без удовольствия, но все же будет вынужден обстреливать Копенгаген до тех пор, пока от него камня на камне не останется, о чем он лично в любом случае и самым искренним образом бы сожалел.

То была вежливая и четкая речь. Пришлось уступить, хоть и с зубовным скрежетом.

30 мая два английских военных корабля бросили якорь перед крепостью Кронбург, чтобы увезти Каролину и оставшихся верными ей лиц. Наследника престола к ней не допустили, она могла проститься только с маленькой дочкой.

Горькое прощание, прощание матери…

В городе Целле ей отвели замок герцогов брауншвейг-люнебургских. Датский двор был вынужден возвратить английскому двору ее приданое, а также выплачивать на содержание двора экс-королевы 30 000 талеров в год, да Георг III прибавил к этой ренте 3 000 фунтов из собственных средств.

Годы в Целле текли тихо и мирно. Каролина либо просиживала в библиотечной комнате, либо подсаживалась к роялю. Она знала пять языков, могла выбирать книги для чтения из произведений пяти народов. Книги, музыка, прогулки, разговоры, раздача милостыни — таков был ее распорядок.

Конечно, свалившееся на нее несчастье оставило глубокий след на ее внешности, былая краса увяла.

Былая краса! Тогда ей было всего двадцать четыре года… А жить ей оставалось всего три года. Один из ее пажей заболел скарлатиной и умер. Болезнь передалась Каролине и в несколько дней унесла ее. Она умерла 11 мая 1775 года.

Английский двор сообщил о ее смерти двору датскому, на что тот был вынужден объявить шестинедельный траур.

Люнебургские дворяне испросили разрешения у короля Георга III увековечить память его усопшей сестры мраморным монументом в парке замка, ее любимом месте прогулок. «Наша цель, — писали они в прошении, — чтобы грядущие поколения могли тихой растроганностью воздавать святой памяти лучшей и добрейшей из женщин».

Итак, Целле шлет нам весть о женщине-мученице. Город не поверил обвинению. Народ видел в бродившей по замковому парку женщине невинную жертву жестоких гонений. Сама она, как я уже упоминал, тоже писала письма, — они таковы, будто и в самом деле промокли от слез невинно страдающей.

Самое последнее письмо она писала королю Георгу уже на смертном одре 10 мая. Привожу несколько строк из него:

«В торжественный час моей смерти обращаюсь к Вам, сир. Заявляю: я невинна. Это мое заявление пишу дрожащей, в смертной испарине, рукой. Сир, поверьте Вашей умирающей сестре, которая с ужасом и отвращением смотрела бы навстречу тому свету, если бы это ее признание было бы неправдой. Умираю с радостью, потому что для несчастной смерть благословенна. С последним приветом Ваша несчастная сестра Каролина Матильда».

И еще одно! Когда сторонников Струэнзе арестовали, среди них оказался и полковник Фалькенскьельд. Позднее он вышел на свободу, уехал за границу и написал свои воспоминания. В них речь идет и о делах королевы. Он упоминает, что в 1780 году в Целле он познакомился с реформатским пастором французской духовной общины отцом Роке, ежедневно навещавшим королеву во время ее болезни, он также присутствовал во время ее кончины. И вот тогда, — говорил пастор, — умирающая буквально последним усилием обратилась к нему и прошептала:

«Месье Роке! Скоро я предстану перед Богом. Заявляю, я неповинна в грехе, в котором меня обвиняли, и никогда не была неверна моему мужу».

Я старался достоверно и беспристрастно изложить все факты и мотивы, говорят ли они о виновности или напротив. Но тайна представляется неразрешимой.

* * *

Конечно, и речи не было о том, чтобы замять скандал вокруг королевской постели и прекратить процесс над Струэнзе. Он шел своим чередом.

Между прочим, о нарушении супружеской верности там говорилось меньше всего. Прокурор собрал в кучку разный мусор правления Струэнзе и состряпал из него обвинительное заключение, а чтобы придать этой бездарной стряпне хоть какой-то пафос, приправил ее базарной бранью, что абсолютно несвойственно такого рода документам.

Оно кишело бесподобными перлами вроде:

«Струэнзе в Альтоне был городским врачом, значит, как говорится, получил патент на законное убийство. Этот патент позднее, в качестве министра Дании, он применял и к делам государственным. А в Дании, между прочим, для этой цели можно выбирать среди врачей ученых, мы не нуждаемся в неучах-знахарях».

Вслед за столь остроумным пассажем:

«Он наложил лапу и на воспитание наследника престола. Однако даже у скота неученого больше педагогических талантов, нежели у графа Струэнзе, каковой даже и не заслуживает чести быть поставленным в один ряд со скотиной.

Прежде воспитывал бы сам себя, тогда не отрастил бы себе такого брюха, точно у императора Вителлия.

Таким образом, становится совершенно очевидным, что граф Струэнзе — обыкновенный подлец, каких когда-то в Германии выметали с ярмарок».

Это писание, конечно, предназначалось судьям, но в то же время подмазывало и партию Юлианны. Впрочем, разбушевавшаяся прокурорская длань высыпала на судейский стол следующие пункты обвинения:

1. Основной закон датского королевства требует, чтобы каждый королевский указ подписывался собственноручно королем и скреплялся бы печатью короля. Струэнзе издавал указы без соблюдения этих правил, то есть в нарушение основного закона, нанося тем самым оскорбление Его Величеству.

2. Струэнзе телохранителей короля определил в другие полки, а ослушавшихся уволил со службы.

3. Письма, адресованные королю, Струэнзе направлял в свой секретариат.

4. Струэнзе сместил с должности коменданта города и установил пушки для устрашения народа.

5. Струэнзе к слабому здоровьем наследнику престола применял такой режим воспитания, который угрожал самой его жизни. Он приказал купать его в холодной воде, посадил на диету, в его спальне велел не топить, строго предупредил, даже приказал, чтобы в играх со сверстниками Его Королевское Высочество считали бы равным с другими детьми.

(Маленький наследник престола был хилым, капризным и упрямым ребенком. Постоянно ныл, если оставался один, начинал орать от страха, ходить самостоятельно не желал, требовал, чтобы его носили, упав, не желал вставать. Воспитательный метод Струэнзе оправдало время, потому что, закалившись физически, приведя в порядок свою нервную систему, мальчик рос здоровым, и со временем из него получился хороший правитель Фридрих VI. Определение «хороший» он заслуживает уже только потому, что, став королем, он тут же удалил сторонников Юлианны. Умер в возрасте 71 года.)

Недостатки обвинения постарались восполнить в приговоре. В нем в список преступлений Струэнзе попали следующие: очернил перед королем все его окружение; добился роспуска тайного совета; из рук самоуправляющихся ведомств выбил власть; чиновников увольнял по своему усмотрению; издавал королевские указы без ведома короля; стремился к неограниченной власти; в целом его поведение было навязчивым и противоречило хорошим манерам и т. д. и т. п.

И еще за один ужасающий случай оскорбления Его Величества пришлось ему ответить. Он не один совершил его, а вместе с графом Брандтом.

Брандт, как мы уже знаем, отвечал за развлечения придурковатого короля. А тот, когда начинал скучать, цеплялся к окружающим и как-то в шальной свой час вызвал Брандта на кулачный бой. Брандт, естественно, извинялся, протестовал, мол, как же он может себе позволить такое по отношению к королю Дании. Но настырный злодей заартачился. А поскольку Брандт, несмотря ни на какие угрозы, не хотел драться с королем, тот налетел на графа, стал его душить, засунув пальцы ему в рот, чтобы ухватить язык. Подвергшийся такому насилию Брандт, что греха таить, с перепугу укусил короля за палец.

Оскорбление Его Величества! — голосило обвинение. — Покушение на особу короля!

И вот под эту по-детски глупую выходку подвели статью основного закона королевства, которая за причинение телесного вреда королю карает смертной казнью.

В этом случае вина Струэнзе состояла в том, что он не вмешался и не встал между ними, а напротив, даже поощрял Брандта, что-де если уж королю так хочется, выходите против него.

Огласили приговор.

Вот что и как гласила, нет — прошептала леденящим кровь голосом, точно поднимающийся из древней могилы призрак, вампир, жаждущий крови, — та часть приговора, которая определяет меру наказания.

«Граф Струэнзе, преступный в нанесении оскорбления Величеству, по законам Дании лишается чести и жизни. За что приговаривается к лишению всех чинов и звании; герб его будет разбит палачом; ему самому сначала правую руку, потом голову рубить. После чего тело его подлежит четвертованию и привязыванию к колесу, голову и руку его — надеванию на позорный кол».

Судьи, подвластные партии Юлианны, зачитали точно такой же приговор совершенно неповинному Брандту. Он был другом Струэнзе и вместе с ним должен погибнуть.

Казнь была назначена на 27 апреля 1772 года.

Вдовствующая королева Юлианна в сопровождении своего двора поднялась на дворцовую башню, чтобы в подзорную трубу наблюдать эшафот, построенный на большой площади на окраине города.

Около девяти часов возле постамента остановились два экипажа. Каждый из них окружали две сотни драгун. В одном из экипажей сидел Брандт, в другом Струэнзе.

Брандта вызвали первым. На нем был золотом шитый кафтан, на голове шляпа с золотым позументом, на ногах сапоги с высокими голенищами. Ему зачитали приговор. Он пожал плечами и взглянул на небо, будто и не слушал вовсе. Потом обернулся к одному знакомому офицеру:

«Благодарю вас, друг мой, за одолженную книгу. Она осталась у тюремщика, он вернет ее вам. Благодарствую всем моим знакомым. Господь с вами, не сожалейте обо мне, с меня достаточно этой жизни, я рад, что комедии сей пришел конец».

И он наступил, этот конец. Прозвучала команда полковника Айхштедта, который, конечно же, должен был присутствовать там.

— Салют!

Блеснули обнаженные шпаги, стоявшие на эшафоте официальные лица поснимали головные уборы. Брандт тоже скинул шляпу. Последовало традиционное ханжеское предисловие к действу палача.

Номер первый: лишение герба. Палач показал публике нарисованный на деревянном щите герб, бросил его на пол, разбил на куски. И что-то пробормотал в публику, что-то вроде того, что все происходит в согласии с законом.

Приговоренный, чтобы его не коснулась рука палача, сам приступил к подготовке следующего номера программы. Распустил белый шейный платок, снял кафтан, жилет и закатал на правой руке рукав рубашки. Две плахи ждали его. Он встал перед ними на колени, положив на одну из них голову, на другую правую руку, ударили два топора… и голову графа Брандта показали зрителям.

Затем последовала отвратительная мясорубка. Обезглавленное тело дюжие палачи выпотрошили, разрубили на куски, расчлененные части сбросили в стоявшую внизу повозку.

Меня мороз продирал по коже, когда мне пришлось до конца прочитать подробное описание этой отвратительной мерзости, освященной подписью Его Величества короля Христиана VII.

Зрительная труба Юлианны придвинула к самым ее очам всю эту ужасающую сцену. Увидев, что помощники палача посыпают свежими опилками окровавленные доски настила, громко и радостно оповестила:

— Теперь черед толстяка!

Он взошел на помост. На нем был бархатный кафтан фиалкового цвета с перламутровыми пуговицами. Церемония казни повторилась. Разбивание графского герба… Салют… Взмах топора… и отвратительная работа мясников…

Струэнзе вел себя мужественно. Со своей судьбой он смирился, его огорчало только, что он привел к гибели Брандта. Его повозку поставили к эшафоту так, чтобы ему были видны все подробности казни его лучшего друга. Но он отвернулся и закрыл глаза. Удар, погасивший его собственную жизнь, принял спокойно, без страха. У его врагов, наблюдавших последние минуты когда-то могущественного министра, в горле застряли издевка и злобная радость.

Разрубленные останки казненных палачи перевезли на обычное место казни, там привязали к четырем колесам каждого, головы понадевали на колы, руки прибили туда же, внутренности закопали.

Н. У. Рэксолл, английский историк и политический деятель, написавший книгу о королеве Каролине и ее эпохе, в мае 1774 года, то есть спустя два года после казни, еще видел черепа и кости, белеющие на месте казни. «С отвращением и участием глядел я на страшное место», — писал он.

А вечером того кровавого дня в королевском дворце накрывали праздничный ужин. Искрилось шампанское, веселье царило во дворце. А затем король Христиан, королева Юлианна и весь двор отправились в итальянскую оперу.

На другой день по городу уже кружили листки с описанием подробностей казни. Анонимный автор под портретом Струэнзе прилепил следующий латинский стишок:

Sic régis mala multa struens se perdidit ipse.

(Так погиб сам, кто желал зла королю.)

Содержащий намек на имя Струэнзе каламбур — struens se — наверняка пользовался успехом.

Королевская драма в Дании завершилась. Немного об остальных ее участниках. Правление Данией захватили вдовствующая королева Юлианна и ее окружение. В советники они взяли Оде Гульдберга. Этот тоже не удовлетворился ролью простого советника, а, выманив из рук королевы руль, стал полновластно править государством. Притом в обратном направлении. Все прогрессивные преобразования, начатые Струэнзе, он свел на нет, ввел еще более жесткий порядок, чем было раньше, взвалив на плечи народа тяготы, сниженные было при Струэнзе.

Двенадцать лет безобразничали новые хозяева в Дании. В 1784 году престолонаследник Фридрих отпраздновал свое совершеннолетие, правление перешло к нему, и, как я уже упоминал, с мудростью, противоположной скудоумию своего отца, банду Юлианны он с позором разогнал.

* * *

Ну а что же король Христиан? Сказал ли он хоть что-нибудь по тому поводу, что его разлучили с женой, а его фаворитов отправили на плаху?

Зафиксировано только одно его выражение, которым он по получении вести о смерти бывшей подруги жизни попрощался с ней:

— Жаль, красивая молодая женщина была! У нее были прелестные икры ног…

После дворцового переворота на содержание коронованного психического больного стране пришлось еще 36 лет тратить понапрасну деньги. В 1808 году расходами на роскошный траур и пышные похороны были закрыты бесполезные статьи тягот[86].

Исторические слухи, сплетни и кривотолки

Средневековые хроники

После распада Римской империи историография замкнулась в стенах монастырей. Только там понимали в искусстве письма, а простой обыватель по большей части и грамоты-то не знал, не то чтобы намарать бумаги на целую книгу.

У монаха между богослужениями было вдосталь времени, чтобы перечесть писателей древности и приумножить их писания самому.

А вот приумножение не всегда оказывалось делом благодарным. В атмосфере всеобщей неграмотности монах собственные познания, свое умение ставил на службу церкви, наполняя историческую реальность цветочками христианской мистики, да так, что порой серая правда жизни из-за них едва проглядывает.

Бокль[87] в книге об английской цивилизации (том I, глава 6) говорит, что этот метод питал доверчивость людей, приучал их ко лжи, а историографию низводил до событийного, временного чередования столетий; человеческая же доверчивость способствовала укреплению влияния религии на долгие годы вперед.

Он же указывает на своеобразие такого метода историографии, прячущегося за христианской мистикой. Монах, живущий в мире книг, был основательно знаком с античной литературой, ему бывало жаль скрывать это обстоятельство, поэтому он вплетал отдельные элементы литературного наследия древности в свои хроники. Бокль не пожалел усилий и, как он сам пишет, пролистал и перечел произведения самых лучших, самых известных летописцев и выбрал из них примеры самых вопиющих странностей. Одной из таковых было их старание польстить тщеславию отдельных народов, стран и городов, приплетая разные сведения, якобы определенно говорящие об их древнем, античном происхождении.

Так, легко было летописцу догадаться о происхождении французов. Тут путь ему указывало само имя основателя нации. Это был Франк, сын троянца Гектора, внук царя Приама. После падения Трои ему со товарищи удалось спастись и — о чем мы, венгры, и не подозревали, — здесь, на территории нынешней Венгрии основать государство. Границы своей страны он расширил аж до самого Рейна, а его потомки в начале IV века завоевали восточную часть нынешней Франции, из них вышел и Фарамонд, первый король французов.

Эта известная версия образования родной страны оплодотворила даже творческое воображение поэта Ронсара[88].

Он взялся за создание героической поэмы «La Franciade» по образцу «Энеиды», но дошел только до песни четвертой, вдохновение покинуло его, и поэма осталась незавершенной.

Французы восполнили постигшую их литературную утрату тем, что обнаружили другого троянца, которого могли назвать своим предком. Хотя тут речь пойдет только о городе Париже. Проанализировав это название, легко догадаться, что основателем города был троянский царевич Парис, ведь ему также удалось спастись после троянской катастрофы. И его землякам посчастливилось добраться до Франции, таким образом, Troyes, без сомнения, построили они, a Tours (Тур) — по-латински Turones — совершенно очевидно, получил свое название потому, что одного спасшегося троянца по имени Turoties там похоронили.

Британцам тоже нечего жаловаться: на их долю нашелся еще один герой Трои, это сын Энея — Брут.

Шотландцам же приходилось довольствоваться женщиной-праматерью. Они возводили свою родословную к одной из дочерей египетского фараона по имени Scota, которая каким-то образом попала на далекий север и там основала государство.

В Египте следует искать и прародину сарацинов. Sarasins — Sarah, то есть Сара, жена библейского Авраама. Исследователи древности не постеснялись замарать честь славной библейской дамы. Женская добродетель покорилась принуждению анализа имен и названий. Вывести сарацин из брака с Авраамом не получается, значит, у Сары в Египте должно было быть какое-то тайное любовное приключение.

Татары вышли прямиком из ада. Tartari: Tartarus в античных языческих верованиях — царство мертвых, которое некоторые теологи отождествляют с самим адом.

Самым знатным происхождением авторы хроник наградили один из рыцарских орденов. Они занялись историей рыцарского ордена святого Михаила и, следуя шаг за шагом, прибыли прямо… в рай. Там основал свой рыцарский орден сам архангел Михаил, который, в соответствии с этим, был и самым первым рыцарем на свете, то есть воплощенным благородством.

Средневековый Геродот

Обзор, сделанный Боклем, дополню несколькими отдельными примерами. Во избежание недоразумения: я вовсе не хочу утверждать, что сотни средневековых хроник, календарей, очерков по истории городов, биографий — все это пустое. Вовсе нет, они имеют свое, притом весьма важное значение: без них невозможно понимание идей, питавших средневековье, а уж дело исторической науки — отделять зерно от плевел[89].

Григорий Турский, епископ города Тура, в последней четверти VI века написал обширную хронику под названием «История франков». Его называли средневековым Геродотом, потому что его произведение столь же важно для истории Галлии, как творчество Геродота для истории Эллады.

Историю Галлии он начинает с 412 года. Тогда епископом Тура был Бриций. Сей славный муж после 33 лет жизни в святости попал в беду. У его прачки родился сын, и Бриций был пойман на том, что он — отец этого ребенка.

Узнал об этом и сам заинтересованный младенец и явился свидетельствовать в пользу епископа. А было ему от роду всего один месяц, но он заговорил и отверг обвинение. Однако церковный приход ему не поверил, потому как едва появившись на свет, не обладая достаточным жизненным опытом, он мог ошибиться в определении отца.

Тогда епископ облачился в шкуры, припал к могиле святого Мартина, наложил тлеющие угли на свое одеяние, и — о, чудо! — оно ие затлело. «Вот доказательство! — вскричал он. — Как угли не прожгли одежды, так и мое тело не оскверняли объятия женщины».

Но верующих даже угли не убедили. Так и пристал к епископу позор объятий прачки, и его все же лишили епископского сана.

В священнической жизни, помимо горького воздержания, была еще одна обязательная добродетель — смирение. Епископ Григорий приводит тому свидетельство, приправленное чудом.

Случилось то в монастыре в Бордо. Братья намыли несколько мер пшеницы и разложили ее на холстине сушиться. Стеречь ее поручили одному послушнику. Вдруг небо потемнело, сильный ветер нагнал грозовые тучи, застучали первые капли ливня, помочь уж было поздно, еще несколько мгновений и пшеница намокнет безвозвратно. В ужасе упал юный праведник на колени и взмолился Богу, — с поразительной изобретательностью, — раз уж господь Бог разверз небесные хляби, то хоть на холстины пусть не льет дождя, останется пшеница сухой.

Услышал Господь на небесах молитву праведную, и узрела с изумлением прибежавшая на стук дождя братия, что хоть и льет дождь как из ведра, да на холстины не попадает ни капли.

До сих пор это типичное описание чуда, какими богаты средневековые хроники. Но странные вещи последовали за ним. Наверняка душу юного богомольца охватила гордыня, вот-де Господь по его молитве чудо совершил, — тогда аббат, чтобы отучить заранее послушника от гордыни и укрепить его в добродетели смирения, велел бичевать его, запереть на семь дней, держать на хлебе и воде. Такая педагогика пошла юноше впрок: уже потом, приняв монашество, он стал примерным смиренником. А воздержание довел до такой степени, что даже в сорокадневный пост не ел хлеба, лишь каждый третий день вкушал по нескольку ложек постной каши.

Вот такую чудо-кашу изобрел в назидание потомкам средневековый Геродот.

Женщины в исторических хрониках

Сюда не относится множество бесполезнейших бумагомараний, которые унижают женские объятия, называя их нечистыми, и создают ореол славы вокруг чела беззащитных мужчин, влачащих свое существование в вечной невинности. Я просто выбрал из отечественных хроник пример гимнов, ноющих хвалу таким обездоленным.

На протяжении почти тысячи лет благочестиво воспевалась добровольная невинность герцога Имре, как некая богоугодная и достойная подражания практика добродетели.

Бонфиний, придворный летописец короля Матиаша, в своей венгерской хронике воздвигает памятник и этой бесплодной добродетели.

Латинский текст перевел на сочный вегерский язык отец-иезуит Янош Таксони в своей книге «Зерцало человеческой морали и правды Господней». Я прибегаю к этой книге уже только потому, что она вышла в свет в 1740 году, — а это разительный пример того, что даже в эту эпоху еще поддерживался совершенно бесполезный священный огонь, который и не светит, и не греет.

Итак, в эпоху короля Святого Ласло жил в Венгрии один немецкий рыцарь по имени Конрад. Он принял на душу тяжкие смертные грехи, раскаялся и отправился в Рим к папе за их отпущением.

В ту пору папы римские за особо тяжкие грехи обычно накладывали особо трудные покаяния. Нам известно об этом на примере Тангейзера[90], который только тогда получил отпущение грехов, когда сухое древко его посоха в последнем акте оперы зазеленело. Папа наложил на рыцаря Конрада следующую епитимию: «Во-первых, вместо нижней рубахи надеть железные латы; во-вторых, тесно перепоясаться цепями; в-третьих, все свои злокозненные деяния написать на бумаге; в-четвертых, папа, запечатавши перстнем своим сей список грехов, буде приказать ему дотоле ходить по святым местам и поклоняться могилам святых, доколе не попадет он в такое место, где латы сами по себе не расколются, а цепи сами по себе не порвутся, а начертанные грехи его с бумаги не исчезнут».

Не то чтобы уклониться, скорее с радостью принял бедный грешник Конрад сию пенитенцию. Отправившись тотчас и обошедши в Европе почти все страны и края, не нашел он там желанного святого места, а потому пересек море и вступил на Святую землю. В Иерусалиме, у гроба Господня, усердно молился, прося Господа освободить его от всех грехов, от лат и цепей, да таким его надеждам не суждено было сбыться.

…Слыхом слыхивал, однако, какие дела чудные творятся в Венгрии, в стольном граде Секешфехерваре, подле могилы короля Иштвана, и туда в последней надежде отправился.

Дождем проливались из глаз Конрада слезы от единого часу утра до девятого часу вечера в молитве, утомившись вкоторой и впавши в забытье, он задремал наконец. Во сне явился ему король Иштван и так сказал:

«Возлюбленный брат мой! Чтоб я от столь ужасных и вящих грехов твоих отпущения у Господа вымолил, тем тебя уверить не могу. А вот мой совет тебе: встань и поди отсюда в соседство, ко гробу сына моего Имре. Как он невинность свою через всю жизнь незапятнанной и чистой пронес, так в особой милости и благоволении у Бога состоит, и что желаешь, через него с легкостию достичь можешь».

Будто ошпаренный, очнулся ото сна бедный Конрад и, вняв совету святого Иштвана, припал ко гробу святого Имре и едва начал призывать на помощь святого, как враз его латы да цепи рассыпались на куски малые и с громом превеликим на землю попадали; печать на письме открылась сама по себе, а грехи-чернила исчезли, да так, что бумага под ними стала так бела, будто и не бывало писано на ней вовсе.

Неизвестно, сам ли Бонфиний сочинил, наложив печать достоверности на всю эту историю, либо включил в свою летопись молву, услышанную из уст лизоблюдов королевского двора. Посредь великого дыма от курений во славу принца Имре не мог он видеть, сколько пятен и нечистых дел переносит молва с него на его родных отца и мать, поскольку уж их-то никак нельзя заподозрить в такой добродетели, как невинность.

Не помешает и нам узнать, почему и как дал обет вечного воздержания королевич Имре:

«По великому усердию королевича Имре к службе Господу, да не ведая, какая она более угодна Пресвятому Величию, пошед в Веспреме во храм святого Георгия, призвав в помощь образ Успения Девы Марии, пред алтарем ея горячей молитвой испрашивал Господа, какая служба его буде более угодна Его Великости? И вот какое слово запало в уши его: “Имре мой! Невинности более ничего нет дороже для Бога”.

Услышав то, тотчас связавши крепким обетом себя, что покуда жив буде, невинность свою непорушенной сохранит. Однако ж отец его, за тем что в стране непрестанно б один за другим короли следовали, истинно красивую невинную девицу, происходящую из рода королевского, ему обручил. Тяжким грузом на душу легло то дело Имре; поелику приняв слово отчее, скрыто сговорился с нареченной невестой своей, что и в браке своем невинность обоюдно сохранять будут».

Таксони добавляет к истории, рассказанной Бонфинием:

«Верно мне эта девственность, сохраненная в брачной жизни святым Имре, представляется более чудесной, чем у святого Иосифа, который тоже непорочно жил с Богородицей. Потому Дева Мария в телесной красе своей и превосходила всех жен, при всем том, по свидетельству святого Амвросия, не то что не возжигала никого к любострастию, но даже похотливых побуждала к воздержанию. Но Божий дар сей, данный Имре, не был присущ супруге его, потому она, как и прочие жены-самки, своим прекрасным телом и каждодневным своим коло-верчением могла бы ввести в соблазн Имре, да только не ввела».

Вот такая история и размышления самого Яноша Таксони о красе холодной и чарах зажигательных.

Розамунда

Бонфиний писал также об одной женщине, объятия которой несли великое бесчестье. Отсюда почерпнул сюжет для своей романтической истории Андраш Балкан (1579 год). В самом заглавии книги приведено ее содержание: «История, добытая из песни о короле лангобардов Альбоине, кто, одержавши победу над королем Кунимундом, голову его отъявши и превративши в кубок, а дочь его, пленницу, в жены появ, которая принужденная пить из отчей главы, с ужасным коварством погубила своего господина».

Совершенная драма ужасов. Однако я вынужден оспорить здесь приоритет Бонфиния. Ее древнейший источник — книга монаха-бенедиктинца Павла Диакона[91] «История лангобардов». Он написал ее в конце VII века, она имела огромный успех: до нас дошло сто рукописных экземпляров, один имеется в Государственной библиотеке нм. Сечени.

Чтобы развести густо замешенное в заголовке Балкан, расскажу: Альбоин, король лангобардов, ввязался в войну с гепидами и победил их, в решающей битве собственноручно заколол короля гепидов Кунимунда. Дело было правое — во всех героических сказаниях, стихотворных и в прозе, каждый военачальник был обязан зарубить супротивного вождя. Но уже в нарушение рыцарских обычаев Альбоин из черепа поверженного врага сделал кубок и много пил из него на пиршествах. Он дал также яркий образчик феодальной морали тем, что взял в жены дочь убитого им врага, Розамунду, хоть и против ее воли.

Мораль феодалов! Однажды на пиру в Вероне король Альбоин, прихлебывая вино из памятного кубка и будучи сильно в подпитии, велел принести вина королеве и приказал ей чокнуться с отчим черепом. От этой бесчеловечной, грубой выходки вскипела кровь королевы, и теперь все ее помыслы были о мести.

Альбоин должен умереть! Но она, слабая женщина, неспособна убить. Тут нужен мужчина. Был у Альбоина оруженосец по имени Гельмек, она вскружила ему голову непонятно какими обещаниями. У верного оруженосца не было каких-то особых моральных препон, только он не ощущал в себе достаточно силы, чтобы в одиночку справиться с закаленным в битвах бойцом. Пусть королева попробует договориться с силачом Передео, он, может, и возьмется. Розамунда обратилась к нему, но у того возникли нравственные сомнения: убить короля…

Тогда в дело пошла женская хитрость.

Она знала, что у Передео любовная связь с одной из ее придворных дам, и он по ночам хаживает к ней. Удалив под каким-то предлогом девушку из ее комнаты, она сама улеглась в ее постель. Передео пришел и, это уж совсем непонятно, не смог различить женщин. Спохватился он поздно, только когда сама Розамунда открылась ему и объяснила, в какую ловушку он попал. Выбор был не велик: либо король казнит его как нарушителя брачных уз, либо он сам убьет короля.

Передео решился на второе. Как-то после полудня, когда Альбоин прилег поспать, Розамунда привязала его меч к изголовью и подала знак своим наемникам. Те ворвались в покой, король вскочил было, схватившись за меч, да не смог обнажить его, убийцы покончили с ним.

Месть Розамунды свершилась.

Итальянские романисты должны с почтением воздавать памяти отца Павла, потому что своей идеей обмена женщин он дал благодатный материал для их щекотливых сюжетов.

Встреча в чистилище

Древняя Англии тоже имела своего Геродота, и он тоже был монахом-бенедиктинецем, англичанин Беда[92], кого позже стали величать Достопочтенным. И он это заслужил своей поистине великой ученостью. Философия, математика, физика, астрономия, география, история, лингвистика, риторика, поэтика и, естественно, теология — все это умещалось в его голове. Его называли самым ученым человеком своей эпохи; он написал около сорока книг, составивших настоящую энциклопедию тогдашней науки.

Главным произведением, обессмертившим его имя на родине, была древняя история Англии. В пятом томе своего труда он сообщает об одном чуде, которое, по его мнению, вполне достойно занять место в одном ряду с чудесами библейскими.

Один нортумберлендец по имени Дрительм скончался, его положили в гроб. Однако ночью он неожиданно сел в своем гробу, отчего все остававшиеся при покойном в ужасе разбежались, все, кроме его жены. «Не пугайся, — сказал он ей, — я не был мнимым покойником, я и в самом деле умер, только мне позволили вернуться и пожить еще немного, конечно, совсем по-другому, чем до сих пор».

Потом он поделил свое имение между членами семьи, остальное роздал бедным, стал отшельником, постился, усмиряя плоть, и возносил молитвы к Богу. Проделывал и такое: в половодье садился в ледяной поток и распевал псалмы. Когда его спросили, зачем он настолько уж валяет дурака, отвечал:

«Там, где я побывал, было намного холоднее». В пояснение этой таинственной фразы сказал, что побывал в чистилище, его отвел туда некто со светлым ликом. Что же он там видел?

«Мы пришли в бесконечно длинную долину, которая была сколь широка, столь и глубока. Слева — ужасно был смотреть на это — полыхали языки всепожирающего пламени, с правой стороны все было покрыто снегом, стучал ледяной дождь и пронизывающе холодный ветер гулял по долине. По обе стороны ее было полно душ, они носились, словно подхваченные вихрем, туда и сюда, перелетая с одной стороны долины на другую, ища спасения от жара пламени в ледяном холоде, здесь же, мучимые холодом, они снова стремились в пламень, и так без конца, и все понапрасну».

Дрительм при виде этого ужаса спросил у провожатого, правда же, это ад? «Нет, — отвечал тот, — это не ад, это огонь чистилища. Здесь каются те, кто, пренебрегая исповедью, продолжали вести греховную жизнь и обратились только в свой смертный час. Они будут мучиться здесь вплоть до дня Страшного суда, а потом вознесутся в рай. А до тех пор их муки могут быть смягчены молитвами живущих, их милостынями, главным образом, приношением поминальных даров».

Если Беда и верил сказкам этого Мюнхгаузена VIII века, якобы побывавшего на том свете, то оставил нам свидетельство весьма наивной доверчивости, если же нет, то в его повествовании просматривается гораздо менее благородная цель: запугав верующих, вынудить их к более щедрым пожертвованиям и побудить к более частым заказам молитв о поминовении усопших.

Парад обреченных

Ордерик Виталь[93], французский монах, англичанин по рождению, был Геродотом истории Нормандии. Он тоже не лез в карман за россказнями, обслуживая уже известные нам цели, щедро уснащая ими свои книги. Самым известным стал рассказ о видении священника Гошлена.

Гошлен не спускался в царство мертвых. Здесь, на земле, в подлунном мире, перед ним прошла вереница обреченных на вечные муки.

Случай произошел 1 января 1097 года, стало быть, при жизни священника Гошлена. Ночью его позвали к больному в соседнюю деревню. Он уже был довольно далеко в одной заброшенной местности, когда его уха коснулся какой-то грохочущий шум, словно двигалась целая армия. Ему захотелось спрятаться, как вдруг рядом возник громадного роста человек с палицей и приказал ему не двигаться. Он остался стоять и, таким образом, наблюдал ход всей этой призрачной процессии. Впереди тащились пешне, на плечи им давил тяжкий груз, они горько стенали и воздыхали. За ними несли пятьдесят гробов, на каждом из них, скрючившись, сидело по маленькому демону, совсем крохотному, но с огромной головой — величиной с бочку. Затем следовала бесконечная череда всадниц, восседавших в седлах, к которым они были прибиты раскаленными и отсвечивающими красным от жара светом штырями. Время от времени налетал сильнейший вихрь, он поднимал их из седел на высоту в локоть, потом внезапно затихал, и женщины опускались прямо на раскаленные штыри. И тогда среди ужасных вскриков они начинали громко стенать и каяться в совершенных грехах. Священник Гошлен в благочестивом страхе узнал среди них недавно усопших благородных дам. Он даже заметил, сколько в этой процессии ведут коней с пустыми седлами, и признал в них верховых лошадей известных ему дам, которые, по счастью, были пока живы. Потом проследовало еще много разных групп прочих грешников, в самом конце трусили несколько бесхозных лошадей. Тут священнику Гошлену пришло в голову, что, расскажи он про эти чудеса дома, ему не поверят без доказательств.

Человек он был не из робкого десятка, да и силушкой не обижен, задумал он поймать одного коня и привести домой как доказательство. Схватил одного за удила, только вставил ногу в стремя, чтобы, значит, вскочить на коня, только вот чудо: железное стремя обожгло ему ногу, а удило заледенило руку холодом. В довершение всего трое всадников налетели на него, хотели угнать с собой за то, что тронул их лошадь, на его счастье четвертый всадник принял его сторону и спас. Другой беды с ним не стало, только один из всадников жестоко сжал ему горло.

«Все это я слышал из его собственных уст, — добавляет брат Ордерик, — да и сам видел у него на шее следы длани ужасного всадника».

На что только ни способен благочестивый летописец, чтобы поспособствовать духовному здравию читателя и укрепить его веру в действенность исправительного заведения на том свете.

Зарисовки с того света

От средневековой литературы часто попахивает адским запахом фантазий на тему того света. Почти самостоятельным жанром выступают путевые записки хождений в чистилище и в ад, полные ужасов, наблюдаемых в этих малосимпатичных местах и служащих побуждением к духовному просветлению нестойких в вере. По всей вероятности, они не были порождением воображения одного человека; отдельные представления, ставшие традицией, запугивания с церковных кафедр — все сметало в одну кучу бойкое перо брата-монаха в каком-нибудь монастыре.

Примерно к XIII веку восходят путевые записки, подписанные именем Тондал.

Этот самый Тондал был солдатом, после ранения на поле битвы три дня провалялся дома мнимым покойником, за это время прошел все круги ада, потом, придя в себя, рассказал об ужасах им испытанного.

Рассказ о муках ада я могу опустить, он мало нового сообщает о них. Новое, однако, то, что ему довелось увидеть самого Люцифера.

Вид он имел человеческий, но страшно безобразный: с сотню аршин ростом, черен, как ворон, несметное число рук с тысячью ладоней, на каждой из ладоней по два десятка пальцев, каждый из которых заканчивается железным когтем. Каждый палец в сто пядей длиной и десяток пядей толщиной, а каждый из когтей с доброе копье. Ужасающе огромный рот разверст, из хвоста торчат острые наконечники-пики. Это страшенное чудовище восседало на огненной сковороде, под сковородою — горы тлеющих углей, раздуваемых дыханием необъятной армии демонов. Вокруг него колыхалась толпа осужденных на вечные муки душ: души всех умерших от сотворения мира собрались здесь. Сам Люцифер был закован в раскаленные цепи. В гневе и боли тысячью рук захватывал он души, кого захватил, рвал железными когтями, потом дул с такой злобной силой, что души разлетались по углам всего ада. Потом снова делал вдох, а с ним вместе всасывал разлетевшиеся было души в свою огненную, полную серы пасть. Кто выскальзывал из его лап, того прибивал своим колючим хвостом и рвал на части.

Таким образом, сам Люцифер тоже был осужден на вечные муки и, мучаясь, сам же и казнил обреченных.

В общем устройство средневекового ада один современный ему грамотей и стихоплет отразил в следующем двустишии:

Снег, ночь, глас, слезы, сера, сети, жажда, жар,

Молот и удары, утрата надежды, оковы, червей добыча.

Данте и видение ада

В начале прошлого века возникла широкая дискуссия по поводу того, была ли известна Данте рукопись, повествующая о видении брату Альберику, найденная в монастыре Монтекассино? Более того, был ли он знаком с описаниями хождений по загробному миру, которые во многих вариантах обращались тогда? Если да, то его лавры слегка потускнеют, ведь тогда «Ад» не является оригинальным произведением, его запал происходил от жара других.

Прежде чем ответить на эти обвинения, представим несколько картин из тех, что видел брат Альберик там внизу, в аду кромешном.

Собственно говоря, он побывал-то и не в аду, а только в чистилище. А проводником у него была личность известная: не кто иной как сам святой Петр.

С самого порога ему открылось странное зрелище: годовалых детей парили в горячем пару и кормили жаркими углями. Альберик изумился было — и очень правильно, — но святой Петр вразумил его, что-де даже младенец первого дня жизни тоже может нагрешить, потому что огорчает мать, барахтаясь, может даже задеть ее по лицу. Но читатель пусть не принимает это близко к сердцу: детей в возрасте до года парят всего семь дней, детей до двух лет — всего четырнадцать дней и так далее. Затем они попадают в рай.

Это более или менее успокаивает, однако последуем за Альбериком дальше. Он приходит в некую долину, где получают достойное наказание грешные в супружеских нзменах мужчины. Чтобы охладить их греховный пыл, их тела вморожены в лед, который пожирает их, совсем как огонь. Получали там свое и женщины, согрешившие против супружеской верности: подвешенные за волосы, они болтались на ветвях адских дерев, а под их пятками пылал адский огонь. Следующая картинка: лестница длиной в 360 локтей, каждая ступенька из раскаленного железа, по ней приходится грешникам взбираться, только неизвестно куда.

После долин взору Альберика открылась огромная пустыня, в три дня пути шириной. Вся сплошь была она усыпана невозможно острыми колючками, кровоточащими стопами шагали по ней грешники, не останавливаясь ни на мгновение, гонимые ужасными демонами, оседлавшими змеев, и с кнутами, сплетенными из ядовитых змей.

Рассказывает Альберик и о воротах на тот свет. Это жерло глубокой пещеры, отвратительный запах исходит из нее, стережет ее чудовищная змея, прикованная цепью. Перед ней становятся в ряд прибывающие грешники. Змея заглатывает их, точно мух, и горящими искрами выплевывает в жерло пещеры.

Странствие Альберика имеет и вторую часть. Святой Петр как хранитель ключей от рая показал ему и рай. Конечно, он не провел его в рай через ворота, а только позволил заглянуть через стену. Читатель уже в нетерпении хоть что-нибудь узнать и о тамошней жизни, однако тут фантазия Альберику изменяет. В своем затруднении он ничего умнее не может сказать, кроме того, что ему, видите ли, запретили рассказывать, что он здесь видел.

Что же касается обвинений, обрушенных на голову великого Данте, скажу следующее: очень возможно, что он был знаком с монашескими фантазиями по поводу ада, в руки ему, возможно, попали и видения Альберика. Каково их влияние на поэта? Как на скульптора влияет материал, когда его рука создает шедевр[94].

Военные слухи и небылицы

Бюффон[95], выдающийся естествоиспытатель XVIII века, сравнивал человеческое общество с миром животных. Результат этого сравнения для нас, людей, был неблагоприятен.

«Человек мог бы проживать жизнь счастливо, и все же какое-то неистовство заставляет его брать оружие на свое несчастье и сражаться на свою погибель. Все свои силы оборачивает он против самого себя, его цель — уничтожение себе подобных и тем самым разрушение самого себя. Когда же упоение боевой славой рассеивается, печально обводит он взором картину общего разрушения, в коем выкопана могила и его собственному счастью».

В том много правды, но, конечно, не вся.

Вместо этого толкования я приведу несколько перетолков, зародившихся в грохоте оружия. Они из тех, что говорят нам: малые причины тоже могут вызвать большие войны. В действительности же ничтожные причины могут иметь некоторое отношение к началу войн, как искра, попавшая в пороховую бочку: взрывается-то не искра, а порох. В пустую бочку можно кидать и горящие факелы, большой беды из того не станет.

Ухо капитана Дженкинса

Роберт Дженкинс был капитаном торгового судна, которое ходило под парусами между Ямайкой и испанской Америкой. 16 марта 1739 года, представ перед английским парламентом, он предъявил завернутое в вату ухо. Свое собственное ухо. Печальную историю его утраты он изложил так: сторожевые испанских берегов безо всякой на то причины его арестовали, учинили допрос с пристрастием, одно ухо отрезали и в таком обезображенном виде отпустили.

При вести о столь варварском преступлении в Англии поднялось всеобщее негодование. В лице капитана была унижена вся Англия. Общественное мнение требовало сатисфакции. Правительство уступило и в октябре 1739 года объявило войну Испании.

Хорошее дело национальная гордость, которая за одно отрезанное английское ухо громыхнула пушками в уши другой национальности.

Но только дело обстояло вовсе не так.

Английские суда вели не обычную торговлю, а занимались куда более доходным делом — контрабандой. Испанцы знали об этом и были начеку, они усилили досмотр английских судов, останавливая их в открытом море и обыскивая. Операция эта проводилась не по международным правилам, а соответственно испанскому темпераменту; непрестанно приходившие вести об этом, и без уха капитана Дженкинса, возмущали английское общественное мнение. Правительство, отстаивая интересы Англии, уже давно готовилось к войне, а ухо Дженкинса пришлось кстати, как повод для популяризации этой войны.

По правде сказать, история с этим ухом довольно туманна. Капитан носил его не где положено, а в коробке с ватой, стало быть, его без сомнения где-то отрезали. Только совсем необязательно, что это произошло незаконным путем; более того, злые языки утверждали, что капитан где-то совершил нехороший проступок, за что был выставлен к позорному столбу, а его историческое ухо отсек палач.

Война из-за ведра воды

Если кто, находясь в городе Модена, влезет на соборную колокольню, то его взор привлечет необычная достопримечательность. В отдельном помещении висит самое обычное ведро, каким достают воду из колодца. Оно знаменито тем, что во время войны с Болоньей было захвачено в качестве военного трофея у разбитой армии болонцев. Посетитель не в силах понять, зачем понадобился из всех трофеев именно этот — самое обычное, не представляющее, на первый взгляд, никакой ценности ведро — размещать на столь почетном и видном месте и целых семьсот лет заботливо охранять?

Но вот и объяснение, оно вывешено тут же.

Прямо на границе между обоими городами был колодец, к которому ходили за водой жители Болоньи и Модены. Однако же соседи не за тем соседи, чтобы мирно уживаться друг с другом. В один прекрасный день болонцы объявили, что по какому-то древнему праву колодец принадлежит им и моденцы не могут ходить с этого времени к нему за водой. Моденцы оставили это без внимания и продолжали ходить по воду. Постоянные драки, перепалки у колодца все более осложняли дело. Наконец, Болонья, не долго думая, сняла и унесла ведро. Модена встала перед выбором. Заказать новое ведро и тем самым признать свое поражение, к тому же новое ведро вовсе не гарантирует прекращения старой свары, либо силой вернуть старое как символ своей правоты. Законы рыцарской морали диктовали последнее. Разразилась война между двумя городами из-за ведра. Крови с обеих сторон было пролито столько, что можно было многократно наполнить колодец, наконец, победа осталась за Моденой, в числе трофеев оказалось и злополучное ведро.

Изо всей этой галиматьи истинно одно — война. А историю с ведром, послужившим поводом к войне, поведал потомкам итальянский поэт Алессандро Тассони, описавший ее в шуточном рыцарском стихотворном эпосе «Похищенное ведро».

Историческая правда состоит в том, что оба города вмешались в военное противостояние папы римского и германского императора; сторонники первого именовались гвельфами (guelf), а сторонники императора — гибеллинами (ghibellin).

И не требовалось им никакого особого повода, чтобы передраться.

Ну а ведро? Оно же висит там, на колокольне, однако оно попало туда совсем не как трофей, просто это было мерное ведро, оно служило единицей измерения, правда, уже неизвестно для каких напитков или жидкостей. Со временем вся эта история противостояния двух городов обросла легендами, этим и воспользовался Тассони для своей комической поэмы из рыцарских времен, которая, впрочем, оказала влияние и на нашего Чоконап[96] при создании им «Доротти».

Теперь уже и сама Модена вряд ли верит в историю со знаменитым ведром, просто хранит его из уважения к своей истории и памяти Тассони, которому на соседней площади поставлен памятник.

Прекрасная Елена и Троянская война

Все мы наслышаны о женах, из-за коих мужчины брались за оружие. Пятно на женской добродетели надлежало смывать кровью, женский каприз — купать в крови, за обладание женщинами — проливать мужскую кровь.

Елена, ставшая причиной Троянской войны, вошла в древнюю историю как самая прекрасная земная женщина, как совершенный образец женской красоты. О ее красе написано много, и в стихах, и в прозе; еще Плиний упоминает о ней, обсуждая благороднейшую разновидность золота — «белое золото». Елена, — говорит он, — принесла в дар храму Афины Родосской чашу, изготовленную из такого золота. Золотых дел мастер взял образцом для чаши форму груди Елены, сочтя, видимо, именно ее самой совершенной. Собственно говоря, это единственный наглядный факт, свидетельствующий о красе Елены, а восторженные описания рассыпаются лишь в общих похвалах.

(Этот факт, сообщенный Плинием, позднее популяризирован Брантомом в его книге о «галантных дамах». С тем только прибавлением, что в схожей ситуации некоторым его знакомым дамам пришлось бы передать ювелиру несметное количество золота.)

История Елены известна. Она была женой царя Менелая, троянский царевич Парис похитил ее и увез в Трою. На отчаянные призывы Менелая вся Греция взялась за оружие. И не ради мести, а ради того, чтобы вытребовать женщину обратно. Из рыцарских чувств троянцы не выдали ее, предпочтя десятилетнюю осаду, пока все не погибли в ней вместе со всем своим добром, а царь Менелай возвращенную такой ценой супругу счастливо повез домой к семейному очагу.

С моральной точки зрения могут быть возражения как с той, так и с другой стороны, но я говорю только о том, как развивались события.

Начну с начала.

О Елене известно, что она являлась плодом любовной связи Зевса и Леды, насколько в данном случае вообще уместно говорить о плодах. Влюбленный царь богов поял женщину в образе лебедя, и как результат лебединых объятий, как это водится у птиц, были отложены два яйца. Из одного вышли Кастор и Клитемнестра, а из другого Поллукс и Елена[97].

Это будет отправной точкой в исследовании причин Троянской войны.

Нам известно из древнегреческой мифологии, что Кастору и Поллуксу было уже лет по двадцать, соответственно Елене, как их сестре-близнецу, было столько же.

Следующий факт тоже известен из мифологии: между плаванием аргонавтов и началом Троянской войны прошло тридцать лет. Так что даже по самым скромным подсчетам прекраснейшей из женщин было уже пятьдесят лет, когда Парис влюбился и умыкнул ее.

Осада длилась десять лет. Прекрасная Елена с каждым годом становилась на год старше. К концу осады она достигла уже почтенного шестидесятилетия, то есть была почти в том же возрасте, что и ее свекровь Гекуба. Ну можно ли после этого верить, что троянцы предпочли погибнуть, нежели послать царю Менелаю такой ответ, что-де вот вам старая дама, везите ее домой с миром.

А кто любопытствует о причинах Троянской войны, пусть начнет ab ovo: с яиц мадам Леды.

Война Аспасии

Много было произнесено слов о том, принадлежала ли Аспасия к сословию гетер, пока Перикл не взял ее замуж. Серьезные ученые мужи даже нового времени с мужской застенчивостью встали на ее защиту и постарались своими чернилами обелить ее.

По нашему мнению, это Аристофан создал ей плохую репутацию, более того, даже сделал ее сводней несколькими своими строками:

Но вот в Мегарах, после игр и выпивки,

Симефу-девку молодежь похитила.

Тогда мегарцы, горем распаленные,

Похитили двух девок у Аспасии.

И тут война всегреческая вспыхнула,

Три потаскухи были ей причиною.

(«Ахарняне», строки 523–528; пер. С. Апта)

Другие античные писатели, уже в прозе, утверждают, будто бы Аспасия содержала у себя в доме молоденьких девушек, обучая их ремеслу гетер. Молодые афиняне в подпитии выкрали из Мегары одну девицу легкого поведения по имени Симефа, в отместку жители Мегары захватили двух таких девиц из дома Аспасии.

Что касается обвинения в том, что она устроила в доме своего мужа, Перикла, бордель, то на это не стоит обращать внимания, настолько оно нереально. Начинала ли она свой путь гетерой? Возможно, я даже готов в это поверить: тем более будь сказано к чести женщины, до того слывшей бесчестной, что она смогла выбиться и возвыситься до положения спутницы жизни самого Перикла. А она ею стала в прямом смысле слова: трудилась вместе с ним, была рядом, когда он рассорился с аристократией, своей редкой образованностью помогала собрать в их доме весь цвет науки и искусств; даже такой великий сплетник, как Плутарх[98], писал, что она лично подготовила не одну из известнейших речей мужа.

Что же касается главного пункта обвинения Аристофана, то Пелопоннесская война началась не из-за похищения трех девиц — она была неизбежной в силу борьбы за первенство между Афинами и Спартой. Вполне вероятно, что Перикл в момент важнейших решений прислушивался к словам мудрой Аспасии, но уж слишком маловероятно, будто бы это она нашептала ему начать войну. Это звучало бы как парадокс в устах Фемистокла, будто бы Элладой правит его маленький сын, «потому что этот пятилетний малыш командует своей матерью, мать — мною, я — Афинами, а Афины — всей Грецией».

Выпады поэтов-сатириков не всегда следует воспринимать серьезно. Ведь Аристофан и себя не пощадил. Когда его афинское гражданство посчитали спорным, он выступил перед трибуналом и завоевал расположение судей следующими своими строками:

Мать называет его моим отцом; не знаю, он ли это?

Потому своего происхожденья никто не может точно знать.

(пер. Е. Д. Калитенко)

Ах, эти белые плечи, черные локоны

Молва утверждает: мавры смогли наводнить Испанию, потому что король Родрик силком взял дочь военачальника Юлиана, за что оскорбленный отец перешел на сторону мавров; вместе с военачальником Тариком они высадились у скалистого мыса Гебель-аль-Тарик (нынешний Гибралтар) и в битве при Херес де ла Фронтера разгромили готское войско, сам Родрик пал в битве.

Йокаи систематически собирал всякие исторические кривотолки. В своем небольшом шедевре, которому он дал заглавие «Один взгляд», вот так зазвучал романс о похищении девушки:

Купалась в Гвадалквивире дочь Юлиана, Альмериза; одна, в тени плакучих ив. Голубая пена потока скрывала ее девственное тело, серебристая листва плакучей ивы отводила луч солнца, из водной ряби виднелись лишь белые плечи с падающими на них черными локонами.

О, белые плечи, черные локоны.

Далее история продолжается в том же ритме. Король Родрик видит купающуюся девушку, и напрасно его предостерегают, он хватает ее и силой увозит в свой дворец. Далее следуют месть Юлиана, высадка на берег Тарика и роковая битва при Херес де ла Фронтера.

Девять дней билось раскиданное войско готов с сарацином-победителем, поливая кровью все провинции, оставляемые ему. Вся страна заходилась женским плачем. О, белые плечи, черные локоны!

Через девять дней отчаянной борьбы потеряли готы прекрасную Иберию, досталась она сарацину, и стал он господином от одного моря до другого.

И все это только из-за одного взгляда.

О, белые плечи, черные локоны!

Из этой романтической истории, однако, белые девичьи плечи надо исключить. Более поздние средневековые авторы хроник придумали этот образ, — да и имя у нее всякий раз другое: у одного Флоринда, у другого Кава!

Реальность представляется куда более прозаической. Родрик был военачальником у готского короля Витизы. Свою силу он употребил на то, чтобы прогнать Витизу с трона, и сам сел на его место. Сыновья свергнутого короля бежали к маврам и попросили помощи против узурпатора. А те уже давно точили зуб на богатую Иберию. Воспользовавшись случаем, они под предводительством Тарика высадились у Гибралтара. В помощь им выступил влиятельный Юлиан, который и в самом деле стал предателем, только не из-за белых плеч своей дочери, а потому что был сторонником изгнанного короля и страшился за свою шкуру перед новым хозяином.

В битве при Херес де ла Фронтера 26 июля 711 года король Родрик в самом деле погиб. Арабские летописцы приводят два варианта его гибели. Первый из них говорит, как это описано и у Йокаи, что сам Тарик, предводитель сарацин, схватился с ним, и в этом поединке король пал, а второй, — что он погиб не на поле битвы, а во время бегства вместе с лошадью утонул в Гвадалквивире.

Императрица на осле

В 1162 году император Фридрих Барбаросса после длительной осады захватил город Милан и разрушил его до основания. Это была кара за насилие, которое, согласно молве, учинили миланцы над его женой Беатрикс Бурбон.

Папа короновал Фридриха императором Священной Римской империи, и тот заявил права на всю Ломбардию.

Расцветшие было при республиканских порядках города Ломбардии с ненавистью несли императорское иго, и в Милане эта ненависть прорвалась весьма странным образом.

Императрица почтила город визитом. Миланцы не желали этого и непочтительно изгнали гостью. Да если бы только это! Но ведь какое позорище учинили: посадив ее на осла лицом к задней части, дав ей в руки ослиный хвост, так под громкое улюлюканье прогнали из городских ворот.

Это был совсем не рыцарский поступок в эпоху расцвета рыцарства, то есть таковым бы стал, случись он на самом деле. Фридрих ужасно осерчал бы, налетел со своими полчищами на Ломбардию, захватил бы Милан и разрушил его. Поговаривают даже, одним разрушением города не обошлось бы. Унижением за унижение!

Разыскали и привели того самого осла, на котором «изгоняли» императрицу из города. Согнали всех знатных горожан и объявили императорский приговор.

В руки императрице дали ослиный хвост? Стало быть, лошак и теперь будет его держать высоко поднятым, а в щель под ним засунут фигу. И каждый мужчина обязан выкусывать ее оттуда собственным ртом. Кто не согласен — того на плаху!

Кому дорога была жизнь, тот послушался, но все ж нашлись и такие, кому дороже была честь. Отказывались и тут же погибали. Сколько их было? Этого никто не знает; да это и невозможно знать, потому что всю эту историю позднейшне авторы исторических хроник высосали из собственного пальца.

Взятие Милана было точно таким же, как и заключительный эпизод сходных исторических событий. Государь, как известно, родной отец своему народу. Если этого народ не понимает, его надо просветить. Государи посылают своих учителей, и те с площадных подмостков, именуемых эшафотом, просвещают народ специальными представлениями. Так обучал народ любви к государю герцог Альба в Брюсселе, Караффа в Эперьеше, Хайнау в Брешии.

Император Фридрих действовал лично, да оказался плохим учителем, потому что заодно извел и всех зрителей.

Можно себе представить, как забилось сердце Ломбардии, когда из Малой Азии пришло траурное известие, что император, возглавивший крестовый поход, к сожалению, утонул в реке.

Запряженный в ярмо Сапари

Это чрезвычайно популярная история. Она описана в стихах и прозе, в романах и повестях, в драмах; великолепный Петер Татар перенес ее на холст, даже две австрийские писательницы расскрипелись перьями и сотворили из нее чувствительные, слезливые вещички[99].

Во время турецко-венгерских сражений особенно отличился своим мужеством дворянин по имени Петер Сапари. В одной из битв он получил ранение и попал в плен. Турки уже давно охотились за наводящим ужас в их боевых рядах молодым венгром, а теперь выместили на нем свою злость.

Хамжа-бек, турецкий военачальник, прежде всего назначил ему двести палочных ударов по пяткам, потом велел заключить его в сырую темницу, где он спал на гнилой соломе, держал его на плесневелом хлебе, но и этого ему казалось мало: приказал запрячь его в ярмо и пахать на нем, как на яремной скотине.

Будто бы эго происходило вблизи Буды, в местечке Эрд. Раньше оно называлось Хамжабек (изустная традиция полагает известным тот клочок земли, который пахал Сапари).

Родные хотели выкупить его из рабства, да бек запросил такой выкуп, какого они просто не могли собрать. Долгие годы томился Сапари в рабстве, наконец, цепи все же упали с его рук. Верный товарищ Адам Баттяни изловил одного турецкого агу, с тайным поручением стремившегося в Вену. Ага был важной птицей, турки хотели его выкупить за большие деньги, но Баттяни стоял на своем: только в обмен на Сапари. Хамжа-бек получил приказ и вынужден был выпустить из своих когтей пленника.

Прошли годы, стоял 1686-й. Будайскую крепость заняли соединенные войска христиан. И Петер Сапари сражался среди них, и вот, волею случая, среди плененных там оказался и Хамжа-бек. Сапари рассказал историю своего плена главнокомандующему Карлу Лотарингскому, после чего тот подарил Хамжу-бека Сапари, пусть-де теперь отомстит.

И тут в этой истории последовал неожиданный поворот. Расскажу словами «Кладезя общеполезных сведений» (1839), сам я не могу настолько расстараться, чтобы так подать это.

«Тут Сапари такими словами поразил пленного турецкого военачальника:

— С превеликой бесчеловечностью обращался ты со мной и многими другими христианами. В моей воле было бы тебе подобным отплатить, да христианин не признает мести. Божественный создатель моей религии велит мне: возлюби врага своего, и я с радостно исполняю это. Хамжа-бек, я прощаю тебя, ты свободен!

Неописуемо было изумление грубого мусульманина.

— Возможно ль? — вскричал он. — Простой смертный неспособен к такому великодушию. Моим унижением только хочешь усугубить торжество своей мести.

Но так как многие в том утвердили его, что согласно учению Христа врагу надо прощать и платить ему добром — это долг христианина, сообразив, сказал так:

— Теперь вижу, вы молитесь настоящему Богу. Я ожидал с собой обращения, какому учит моя религия, и во избежание великого по заслугам уничижения я принял яд.

При этих словах Сапари тотчас послал за врачом и священником и еще на несколько недель продлил жизнь турка, который за это время обратился в христианскую веру и упокоился крещеным на руках своего благороднейшего врага».

Историки установили, что Петер Сапари действительно жил в названное время, а вот Хамжа-бек нет, таким образом, вся эта история не более чем вымысел, о каких бы прекрасных поступках в ней ни шла речь.

Теперь перехожу к самой выдумке.

Рассмотрим по порядку ее начало и конец.

Содержание пленника в ярме — по тем временам не то чтобы уж совсем неслыханная жестокость. В Венгрии феодалы проделывали это со своими крепостными. Известны трансильванские сказки о злых помещиках, которые запрягали своих крепостных в плуг и пахали на них; после смерти эти злыдни попадали в руки дьявола, и теперь уже он запрягал их. Даже больше того, о графе Кемень Фаркаше изустная традиция передает, что если уж он гневался на кого из дворовых или крестьян, велел запрягать их в плуг и пахать, пока не свалятся.

Итак, начало истории по тем временам — дело вполне обычное. Конец я тоже не считаю невозможным.

Сапари попал в плен в 1657 году в возрасте 27 лет. В 1660-м был отпущен, об этом свидетельствует отдельная грамота, подписанная с его братьями 22 марта 1660 года в присутствии церковного капитула в городе Дьер[100].

Значит до взятия крепости в Буде прошло более четверти века. За столько времени память о страданиях притупляется. Не прав был Цезарь Борджиа[101], утверждая, что месть хороша на холодную голову. Воспоминания теряют свою остроту, вместе с тем в душе человека доброго нрава жажда мести тоже затихает. Когда Хамжа-бек предстал перед Сапари, тот мог увидеть в нем уже не своего бывшего жестокого хозяина, а бедолагу раба, полностью предоставленного его воле. И если уж он отпустил его на волю, то тут дело в человеческих качествах, для этого не нужна была особая аргументация в духе христианской морали.

Что же касается утверждения, что «христианин не признает мести» — то я, пожалуй, набросаю одну картинку.

Дело мира христианского государя

Битва при Белой Горе[102] закончилась в пользу добронравного Фердинанда II, разумеется, при обычной иноземной поддержке. Автономия чешского дворянства на том закончилась, страна стала австрийской провинцией. Общий порядок был восстановлен, победитель приступил к делу замирения.

Дело это совершалось на эшафоте, установленном на рынке в старой части Праги, 21 июня 1621 года.

Покрытый красным сукном помост был пристроен вплотную к стене городской ратуши, так что осужденным не приходилось даже подниматься по лестнице, надо было просто сделать шаг из окна прямо на помост.

С пяти часов утра до девяти работал палач, в тот день он отрубил головы двадцати четырем осужденным, следя за тем, чтобы все они были насажены на кол и выставлены на верхушке башни. Прибавило ему работенки и то, что пришлось управляться с известным на всю Европу ученым, венгром Яношем Ессени, который каким-то образом оказался замешанным в чешскую политику, а мстительная Вена была не в состоянии ему этого простить. Приговор гласил: язык вырвать, тело четвертовать, под конец лишить головы. Фердинанд, однако, не оставил своего бывшего домашнего врача и значительно облегчил его судьбу. Палачу было приказано не рвать ему язык, а только вытянуть щипцами и обрезать, голову прежде снять с плеч, а уж потом четвертовать тело. Отказаться от казни во имя устрашения этот добрый христианин не мог, потому распорядился отрубленные части тела прибить к виселице, а голову выставить на башне.

И все же он не мог оставить осужденным жизнь, но позаботился об их духовной чистоте, ведь они были протестантами. По его приказу на эшафоте приговоренных окружили католические священники с тем, чтобы попробовать в последний момент обратить их в католическую веру. Не получилось, все они, не дрогнув, приняли смерть в своей вере.

Впрочем, поговаривают, Фердинанд долго колебался, подписывать ли смертные приговоры. Наконец решился, но — опять же, как говорят, — со слезами на глазах, дрожащей рукой вывел под ними свое имя. Опять же — и это правда — в день казни совершил паломничество в Мария-Целле, где находился чудотворный образ Девы Марии, и, стоя на коленях, усердно молился: dass sie glücklich sterben…

Чтобы они счастливо упокоились…

То есть чтобы они взялись за ум, пока голова еще цела, оставили бы ересь и обратились бы в католичество.

Вообще он был убежден, что ради обращения в истинную веру нельзя чураться устрашения и принуждения. Он даже хвалился, что если уж посылает своих подданных на муки и казнь, то делает это из христианского милосердия, потому что плоть страдает и умирает, зато душа обращенных получает жизнь вечную.

После того как дело примирения завершилось надлежащим числом казней и тюремных заключений, двуглавый орел опустился на Чехию и принял под свои крылья заблудших чехов. 23 марта 1622 года был объявлен указ Фердинанда о всеобщем помиловании. В нем говорилось, что если кто-либо чувствует себя более или менее причастным к восстанию, пусть заявит сам на себя властям, и тогда получит императорское помилование.

Законопослушные чехи приняли клекот двуглавого орла за голубиное воркование, повинились, и семьсот двадцать восемь человек заявили сами на себя австрийским властям.

И никакой угрозы ни их жизни, ни личной свободе не было. Двуглавый хищник прекратил терзать свои жертвы, но он был голоден, надо было кормить его. Указ о помиловании осторожно умалчивал, что за прощение надо платить. Поэтому в счет выкупа у кого-то отняли все состояние, у кого-то только половину или четверть, смотря по тому, какую степень вины можно было приписать на основании повинных заявлений.

Сорок три миллиона флоринов выжали из конфискованного имущества и направили в императорскую казну.

Воистину в молитве «Отче наш», с воздыханием прочитанной в Мария-Целле, речь идет только о прощении, но о конфискации имущества в ней нет ни единого слова. Даже если бы и было, Габсбурги просто не молились бы столько, потому что это был один из самых распространенных источников их доходов.

Император и наемные убийцы

Историография по сей день не может окончательно решить два вопроса: был ли Валленштейн[103], крупнейший немецкий полководец, предателем, и договаривался ли Фердинанд заранее с его убийцами? Это могло быть правдой, а могло и не быть, — но то, что его имения стоили пятьдесят миллионов флоринов, это правда. (Большую часть конфискованных чешских имений скупил он, тогда еще, правда, не догадываясь для кого.)

Офицеры-заговорщики ворвались к нему ночью 25 февраля 1634 года и закололи.

Когда весть о смерти этого великого человека достигла Вены, император Фердинанд расплакался: такое у него было чувствительное сердце. Скоро осушил слезы, ведь, как известно, душа продолжает жить и после физической смерти, и о ней надобно заботиться. А по сему, с учетом былых заслуг Валленштейна, он заказал три тысячи поминальных молитв.

Хватило из конфискованного имущества.

Что касается убийц, то он, следуя евангельскому завету, буквально закидал их хлебами.

Полковника Батлера, главного заговорщика, он принял на личной аудиенции, не обращая внимания на правила этикета, пожал ему руку, повесил ему на шею золотую цепь, дав титул графа, а чтобы тот мог вести образ жизни, достойный титула, одарил его одним из самых крупных имений Валленштейна.

Графом стал и майор Лесли, а заодно и генерал-майором и новым хозяином имения Валленштейна стоимостью в 200 000 флоринов.

Полковник Гордон тоже стал помещиком, а капитану Деверо, первым поразившему полководца, досталось не только несколько доходных деревень, но и наградная золотая цепь.

Как ни крути, а все же так прекрасна добродетель всепрощения!

Еще одно государственное убийство

Фердинанд I взял в жены дочь венгерского короля Уласло II. К шлейфу невестиного наряда прицепили всю Венгрию. Но дело так гладко не прошло: на шлейф наступил король-претендент — Янош Сапольян, подзадориваемый эгоистичным, корыстолюбивым, растленной морали высшим дворянством. Рвался шлейф там и сям, штопали его на ходу и на скорую руку, пока король Янош наконец не умер и венгерская корона не заблистала на немецкой голове Фердинанда.

Только блеск ее стал меркнуть во все более разрастающейся, взбирающейся все выше и выше тени — тени турецкого нашествия.

Жил тогда в Венгрии один прекрасный человек — отец Дьердь Мартинуцци, в начале своей карьеры был он простым истопником у Яноша Сапольяи, а к концу ее стал губернатором Трансильвании. Политик он был гибкий, порой до непонятного.

Знаки внимания сыпались на него из Вены словно из рога изобилия. Фердинанд назначил его архиепископом эстергомским и выхлопотал для него у папы кардинальскую митру. Он приветствовал его и 12 декабря 1551 года — не забудем этой даты!

Как рассыпался император в своем послании! Уверяя нового кардинала, что он имел достаточно случаев убедиться в его верности, которую не могли поколебать ни угрозы, ни лесть. Он пригласил кардинала и для личной встречи, дескать, это будет полезно и приятно прежде всего самому императору.

Император Карл V тоже не забыл его. Он также желал ему счастья. «Мы, — как говорилось в послании императора, — высоко ценим твою смелость и духовное величие, которые столь великолепны, что мы не смущаемся заявлять, что в настоящее время среди церковных мужей ты самый выдающийся, кто своей рукой и советом надежно защищает христианство от неверных».

И пока два брата-государя так курили фимиам вокруг кардинальской мантии преподобного отца Дьердя, у австрийского главнокомандующего Кастальдо уже был в кармане тайный приказ Фердинанда убить отца Дьердя.

Меня в данном случае более интересует подлость человеческого лицемерия, чем хитросплетения политики. Тут достаточно того, что Кастальдо, австрийский генерал и исполненный непомерной гордыни итальянский граф, особо ненавидел поднявшегося из низов на такие высоты святого отца. Он обвинил его перед Фердинандом в симпатии и тайных сношениях с турками. Обвинениям в неверности в Вене обычно охотно верили, особенно если за ними громоздились сундуки с деньгами. Между тем об отце Дьерде ходили слухи, что в своей казне он собрал 300 000 золотых. Возможно, потому что он крепкой рукой навел порядок в финансах Трансильвании, а доходы не доверял вороватым казначеям, а сам лично запасал средства на случай войны.

Кардинальское назначение граф Кастальдо поспешил отпраздновать, приветствовал нового кардинала большим парадом и пушечным салютом. Тем самым поколебал в душе того всякое нечаянное подозрение. Он (кардинал) распустил трансильванские войска и 13 февраля отправился в свой замок Альвинц отдохнуть на пару дней. Рядом с ним, кроме нескольких пажей и прислуги, не было никого.

То есть никого, кроме двух австрийских высших военачальников, Кастальдо и Паллавичини, со своим конвоем — итальянскими и испанскими наемниками. Но… они были гостями. Отец Дьердь хотел назавтра устроить большой пир в Дюлафехерваре в честь офицерского корпуса, а до того Кастальдо со товарищи напросились в гости в замок Альвинце. Кардинал сердечно принял их и даже отослал свою охрану с доброй частью слуг вперед в Дюлафехервар, чтобы приготовить для своих гостей лучшие комнаты.

Утром 17 декабря отец Дьердь в домашнем халате работал за письменным столом. Его секретарь итальянец по имени Марк Антонио Феррари заглянул к нему в комнату с только что полученным важным письмом. Едва кардинал углубился в чтение, наймит Кастальдо выхватил кинжал и дважды воткнул ему в шею.

В то время Дьердю Мартинуцци было уже семьдесят, но это был крепкий, сильный мужчина, одним ударом кулака он свалил негодяя.

Но за дверью стояли на страже гости: генерал Паллавичини с шестью офицерами-итальянцами и двумя испанцами. Отважные рыцари набросились на гостеприимного хозяина, буквально искромсав его, а один даже сзади выстрелил в него из пистолета. После расправы оставили мертвого и испарились.

Куда?

На грабеж.

Воры обычно не составляют списков украденного добра, так что мы только в общих чертах знаем, что ценности из замка Альвинц были украдены. Из предполагаемых 300 000 золотых, по утверждению Кастальдо, нашлось всего несколько тысяч, которые он верноподданннчески отослал в венскую казну с докладом, что, верно, остальное было расхищено начальством замка, то есть людьми Мартинуцци. Только слепой не увидит: он сам был тем вором и в нарушение обычая «честного» раздела добычи отказал в доле своему августейшему сообщнику.

Но кое-чем он все-таки его порадовал. Ухом отца Дьердя.

Поговаривали, уши у него с рождения были покрыты волосами, и вполне вероятно, что со временем на них пробилась непривычно густая поросль. Один из убийц срезал у мертвого правое ухо, чтобы Кастальдо послал его Фердинанду в подтверждение свершенного.

Небольшие подарки укрепляют дружбу…

Этим небольшим этюдом морали, однако, никак не могу способствовать украшению Пантеона Габсбургов. Впрочем, история эта имела и продолжение.

Посмотрим послание Фердинанда государственному совету от 8 января 1552 года: «Известно, что среди христиан чистоты духовной ради таковые и даже большие дела часто считаются дозволенными».

Иными словами, Фердинанд признал, что он дал-таки добро на убийство. Упоминание христианства было условным паролем, за ним скрывались и «даже бóльшие дела», то есть еще бóльшие подлости.

Однако папского кардинала, члена римской коллегии кардиналов, все же нельзя было так просто прирезать. Законы религии карали убийц высших духовных лиц преданием анафеме. Но этот случай никоим образом не мог бы послужить общему духовному здоровью всех христиан. Надо было как-то выворачиваться. Фердинанд договорился с папой, что он назначит церковное расследование, в процессе которого выяснится, что отец Дьердь был предателем, хотел отдать туркам Трансильванию, даже всю Венгрию, так что убийство по сути дела произошло в интересах всего христианства.

Следствие началось, его вели четыре кардинала, продвигалось оно по-черепашьи. По всей стране было заслушано 116 свидетелей, и вот 14 февраля 1555 года папа Юлиан III своим приговором провозгласил:

«Убийство было совершено по приказу возлюбленного нашего сына во Христе римского короля Фердинанда; однако же из приведенных им самим причин выяснилось, что покушение совершено не из преступного умысла, а по сему церковному проклятию ни король, ни содеявшие не подлежат».

Папесса Иоанна

Саму эту историю можно рассказать в нескольких словах. Даже совсем в немногих, потому что удивительным образом средневековые летописцы, упоминая об этом мирового масштаба событии, скупо сообщают подробности.

Итак, одна молодая женщина пустилась в путь из Англии в Афины, чтобы овладеть богатствами высокой науки. Оделась в мужскую монашескую рясу, потому что так ей было легче осуществить свой план. Из Афин, научившись всему, чему там можно было научиться, отправилась в Рим. Там высшие церковные иерархи не переставали изумляться, настолько острота ее ума и глубина познаний превосходили обычный уровень. И никто не догадывался, что ученый Иоанн Английский не мужчина, а женщина.

До сего места история волне вероятна. Способность женского ума к восприятию обычно отрицают те из мужчин, кто чувствует недостаточность своего собственного интеллекта и страшится состязания с женщинами.

Невозможное следует дальше.

В 855 году после смерти папы Льва IV предстояло выбрать нового папу римского. Выборная коллегия посчитала наиболее достойным Иоанна Английского занять Престол святого Петра. После своего избрания новый папа принял имя Иоанн VIII. Почти два года вел он дела Церкви с великой мудростью, как вдруг разразилась катастрофа.

Папесса вступила в тайную любовную связь с одним из служащих, предположительно с кем-то вроде камердинера. Последствия этого не заставили себя ждать и даже настолько стали явными, что во время крестного хода у Иоанны начались родовые схватки, и прямо на улице она произвела на свет ребенка мужского пола. По свидетельству одного из летописцев, мать и дитя тут же скончались, другой пишет, что возмущенная толпа забросала их камнями. Боккаччо[104] тожесообщает об этом событии; по его словам, «у несчастной лились слезы, что она так обманула весь свет, затем по указу отцов церкви ее бросили в темницу».

История папессы впервые упоминается в хрониках только спустя примерно два столетия после случившегося. До этого нигде об этом нет ни слова.

Вот она, первая невероятность!

Абсолютно невероятно, чтобы о такой громкой, поистине вселенской сенсации можно было молчать двести лет. Хотя, чтобы написать про нее, особых препятствий не было, ведь даже гораздо позднее, когда слухи об этом распространились достаточно широко, Рим долго не опровергал их.

Другая невероятность — коллегия папских выборщиков в нарушение древней традиции выбрала папу не из своей среды. Но если бы даже это и произошло, то еще более невероятно, что папа-женщина смогла утаить свой пол от ближайшего окружения.

Однако на опровержения жаль тратить слов. Тут интересна не сама по себе сказка, а то, что весь тогдашний ученый мир поверил в нее.

Причем поверили настолько, что даже поставили папессе скульптурный памятник.

В представляющем собой архитектурное чудо, сложенное из белого и черного мрамора, сиенском кафедральном соборе, в одном из нефов на уровне второго этажа проходит карниз, на котором разместили скульптурные портреты римских первосвященников в порядке их правления. За бюстом папы Льва IV следует папесса, к тому же с такой неожиданной надписью «Иоанн VIII, англичанка». Портрет только 200 лет спустя убрали оттуда. Тогда уже с историей папессы Иоанны было покончено.

Однако легенда в изустной передаче продолжала существовать. В XVI веке интерес к ней возрос, и снова была перелистана история папы-женщины. Во время религиозных дискуссии Реформации теологи-протестанты написали на своих знаменах также и имя папессы Иоанны, когда двинулись в наступление против католического Рима. И даже когда руки-ноги науки уже не были стиснуты пеленами схоластики, серьезные ученые, полагавшие столь же серьезными свои аргументы, молотили друг друга по голове из-за женщины-англичанки[105].

Сейчас уже общее мнение таково, что вся эта история не более чем легенда. Только нет возможности понять, откуда и как она возникла, а главное — зачем?

Вечный жид

Об отдыхе мечтать — не мой удел,

Ведь ждет меня так много дел.

И меч разящий над главой моей

Готов сорваться в миг любой.

Но пусть опасен выбор мой,

Я, становясь от бури злей,

Стремиться к цели буду напролом.

И, черт возьми! Пусть грянет гром!

(Я. Арань, пер. Л. Якушина)

Уже семьсот лет призраком ходит легенда по Европе. И в новые времена будто бы видели Вечного жида: в 1868 году один арендатор по имени О’Грейди встречал его в Америке!

Кто он, Вечный жид? Самые древние сообщения называют его привратником Понтия Пилата; другие утверждают, что он был кожемякой, наконец, в XVII веке общая молва утвердилась в том, что он был чеботарем и жил возле ворот Иерусалима. В том же XVII веке, в самом его начале, в знаменитом «Вестнике» Дуду лея впервые появляется имя Агасфер, которое за ним и закрепилось. Более древние писатели упоминают его под разными именами: Картафил (позднее, в христианские времена Иосиф), Григорий, Буттадеус (Ударивший Бога); в немецких легендах он известен под именем Исаак Лакедем[106].

Его грех, за который он был проклят, тоже предстает в разных вариантах: то он будто бы сапожной колодкой ударил Спасителя, то просто рукой, то вроде как прогнал от своих дверей, не дав ему отдыха. Наказание тоже описывают по-разному; есть даже такой вариант: ему не приходится все время блуждать, он может где-то присесть, ему могут давать есть-пить, даже может пожить где-то, вот только все сходятся в его вечной жизни[107].

Самым древним письменным источником легенды является написанная английским бенедиктинским монахом Роджером Вендовером (ум. 1236) хроника «Цветы истории». Согласно ей в 1228 году один архиепископ-армянин, совершая паломничество, прибыл в Англию и там рассказал о своих впечатлениях от встречи с Вечным жидом. Об этом же рассказал и другой знаменитый английский монах Мэтью Парижский в своем произведении «История Англии», созданном около 1250 года. Это описание гораздо подробнее, поэтому я буду излагать его. В переводе я постарался передать архаичный стиль этого наивного текста.

«Пришел один архиепископ из армянской стороны в Англию, и его спрашивали про того Иосифа, о ком столько речей в народе и кто был при страданиях Господа нашего, говорил с ним и жив по сей день, как подтверждение учения Христовой веры. Он так сказывал, что знал о нем. Именуемый Иосифом ел за его столом, и вдругорядь свиделся с ним и говорил с ним. (Следует рассказ о происходившем в доме Пилата. — Авт.) Когда Христа вывели из дворца и подошли с ним к воротам, и Спаситель проходил чрез ворота, этот Картафил, привратник Пилата, с презрением ударил его кулаком по шее и так сказал: “Иди, Иисус, иди скорее, что ты медлишь?” Иисус только бросил на него мрачный взор и так отвечал: “Я иду, а вот ты ждать будешь, когда я вернусь”. По слову Господню так и дожидается его пришествия именуемый Картафилом, которому тогда было 30 лет, и с тех пор, как достигнет столетия, расхворается и впадет в беспамятство, а как восстанет из него, снова обретает прежний возраст, так что может сказать о себе словами псалма (103,5): “Моя младость обновляется, словно у орла”. А когда учения Христовой веры все более распространились, Картафил крестился в Иосифа с помощью того же самого Анания, кто крестил и апостола Павла. С тех пор он так и пребывает в обеих Армениях и других восточных краях, живя среди епископов и прочих священников высокого сана, все знают его как святой жизни, благочестивого, но мало говорящего мужа, который подает голос, ежели его епископы либо истинно верующие просят. Тогда рассказывает о событиях старых времен, о страстях Господа нашего, о его воскресении, о делах апостольских и обо всем том, не походя да с насмешкой, а со слезами на глазах. С Божьим страхом в душе уходит и возвращается, страшась нового пришествия Иисуса Христа, чтобы во время Страшного суда не прогневить того, кого на пути его, ведущем к распятию, высмеял и побудил к справедливому наказанию. Многие приходят к нему из дальних краев, чтобы узреть его и беседой его укрепиться. Все дары он отвергает, довольствуется самой простой пищей и одеждой. Надежду свою строит на том, что он не знал, кого обижает, ведь Иисус тоже так молился: “Отче, прости им, ибо не ведают, что творят”. Павел, кто грешил невольно, Петр, кто отказался от него, — они ведь тоже получили прощение. В другой раз, когда господин епископ спрашивал о Ноевом ковчеге, который и по сей день должен находиться на вершине какой-то горы в Армении[108], он подтвердил это, а также и другие вещи, свидетельствуя о правдивости их; всем своим видом, вызывающим почтение, честным выражением лица, вызывая доверие у каждого слушателя и пробуждая удивление».

Схожим образом повествует об этом случае и епископ из Турне Филипп Муск во фламандской хронике в стихах («Chronique rimée», 1243).

Как видно из парижской публикации, изложение легенды еще очень сырое, в ней еще отсутствуют те потрясающие подробности, которыми она украсилась в позднейших разработках сюжета. Поскольку в этом виде лампадка легенды мигала на протяжении более трех столетий, в начале XVII века она вдруг вспыхнула ярким светом: Вечный жид появился в Европе!

25 февраля 1598 года скончался Пауль фон Айтцен, немецкий богослов, главный проповедник шлезвигского двора. Этот Пауль фон Айтцен в 1547 году будто бы лично встречался с Вечным жидом и рассказал об этой встрече некоему Хризостому Дудулеусу (имя явно вымышленное), который затем разнес эту историю по всему белу свету. Почему он сделал это только после смерти Айтцена, этого он не сообщает. Брошюра Дудулеуса вышла в 1602 году в Лейдене с характерным для эпохи барокко ужасающе длинным заголовком, из которого достаточно будет вот столько: «Краткое сообщение и рассказ об одном еврее по имени Агасфер и т. д.». Чтобы сохранить дух оригинала, я не стал переписывать, а перевел слово в слово.

«Паулус фон Айтцен, доктор теологии и епископ шлезвигский, много лет назад рассказывал, что, когда в юности еще учился в Виттенберге и в 1547 году, зимой отправился домой в Гамбург навестить родителей, в первое же воскресенье в церкви обратил внимание на высокого мужчину, который с чрезвычайным благочестием слушал проповедь. Всякий раз, когда звучало имя Иисуса, он с глубоким покаянием кланялся, бил себя в грудь и воздыхал. В суровую зимнюю пору одежда его состояла всего-навсего из совершенно обносившихся панталон и длинного, до полу балахона. Лет, казалось, ему около пятидесяти.

Упомянутый доктор после окончания службы поинтересовался, где можно разыскать незнакомца, а разыскав его, спросил, откуда он родом? На что тот скромно отвечал, что он евреи по происхождению, родился в Иерусалиме, зовут его Агасфером, занятие — чеботарь. Он лично присутствовал при распятии Христа, с тех нор жив, обошел много стран и в доказательство этого много рассказывал о Христе, больше, чем в писаниях евангелистов. Он рассказал, какие с тех пор произошли изменения в восточных странах, особо подробно говорил об апостолах, как они жили, какие страдания переносили, и каков был их конец.

Выслушав все эти неслыханные и невероятные вещи, доктор Паулус фон Айтцен попросил его рассказать очень подробно о себе. Чужеземец отвечал так: в то время, когда распяли Христа, жил он в Иерусалиме. О Спасителе не знал иного, кроме того, что говорили о нем, будто бы он обманывает народ. Он был там, когда Пилат огласил свое решение и поспешил домой, чтобы сообщить домочадцам, что Христа проведут мимо них.

Он взял свое малое дитя на руки и вышел к воротам, чтобы все увидеть. Христос приблизился и остановился, согбенный под тяжестью креста, чтобы немного передохнуть. Тогда он, частью от возмущения, частью в стремлении своим усердием заслужить признание у остальных евреев, хотел было его прогнать и сказал ему, чтобы он шел туда, где ему должно быть. Тогда Христос посмотрел на него и произнес следующие слова: "Я останусь стоять здесь и отдохну, а вот ты будешь ходить до самого Страшного суда".

На это он (Агасфер), не будучи в состоянии оставаться дома, последовал за Христом и смотрел до конца, как его распинали. Потом вдруг почувствовал, что ему невозможно возвращаться в Иерусалим, и домой не вернулся и больше не видел ни жены, ни ребенка, а стал странствовать из одной страны в другую. Через много лет путь привел его снова в Иерусалим, но город уже был разрушен и лежал в руинах. О том, каково было намерение Господа в отношении его, зачем понадобилось всю его несчастную жизнь гонять до самого Судного дня, этого он не может иначе объяснить, как тем, что Господь пожелал его использовать как живое свидетельство и тем самым подвигнуть неверующих к раскаянию.

После всего этого упомянутый доктор Паулус фон Айтцен совместно с ректором школ Гамбурга, поелику сведущим в истории, расспрашивал его о тех событиях, которые произошли в странах Востока после распятия Христа, и получил такие пространные и исчерпывающие ответы, что совершено уверился в нем. А что до его персоны, то ведет он себя тихо и замкнуто, отвечает только на то, о чем его спрашивают, а если зовут в гости, то ест мало и умеренно, затем удаляется. Если ему предлагают деньги, то не принимает более двух-трех мелких монет, да и те тотчас же раздает бедным, говоря, что ему нет нужды в деньгах. Господь позаботится о нем, потому что в грехе своем он уже достаточно раскаялся.

Где бы он ни появлялся, никто не видел его смеющимся. В какую бы страну ни прибывал, говорил на ее языке. В данном случае говорил на саксонском наречии, точно прирожденный саксонец. Не только с превеликой набожностью и почтением говорил о Боге и Иисусе, но не выносил, когда кто-нибудь бранился, всуе поминая имя Господне: “О, ты, человек несчастный, о, ты, ничтожное создание, если бы только видел, как видел я, сколько Он выстрадал ради тебя, ради всех нас, ты лучше бы нанес вред себе самому, чем так бесчестить Его имя!”

Все эти вкупе с другими действительно происходившими событиями доктор Паулус фон Айтцен мне достоверно рассказывал, и сказанное многие мои старые знакомые, кто также собственными глазами видел этого человека в Гамбурге, подтвердили.

Anno 1575. Господа Кристоф Краузе, секретарь, и магистр Якобус из Гольштинии отправились посольством в Испанию, по возвращении оттуда с большой уверенностью подтвердили и назвали действительным, что с этим удивительным человеком, каковым он описан выше, встретились они в Мадриде, говорили с ним и от господ самого различного ранга узнали, что и на этот раз он хорошо говорит по-испански.

Anno 1599. В месяце Рождества Христова один надежный человек в Брауншвейге отписывал в Страсбург, что на ту пору этот удивительный человек был еще жив, пребывая в Вене, намеревался идти в Польшу и Данциг, после чего имел намерение посетить Москву.

Тот же самый Агасфер в 1601 году побывал в Любеке, потом в Ревеле, Кракове, наконец, появился на Москве. Что же, однако, богобоязненному человеку думать про все это, то позволительно решать каждому. Дела Господни воистину чудны и неисповедимы.

Хризостому с Дудулеус Вестфалус».

Кто скрывался под именем мэтра Дудулеуса, узнать не удалось. Вне всякого сомнения, что он очень талантливо создал образ Вечного жида; вырисовывающаяся из его рассказа фигура Агасфера, да и само это имя прочно укрепились и в позднейшей легенде.

Пробужденная фантазия с тех пор словно видела перед собой живым чеботаря из Иерусалима, масса вестей стала появляться о нем, и в них приукрашивалось либо подправлялось сообщение Дудулеуса.

В начале XVIII века Агасфер будто бы посетил Англию. Там он назвался членом Большого Совета Иерусалима и рассказывал, что когда Христос покинул дворец Пилата и на своем скорбном пути остановился у его дома, он, прогоняя его, сказал: «Убирайся, ты все еще здесь?» А Иисус так ответил ему: «Я уже иду, а вот ты будешь блуждать, покуда я не вернусь». Он знал и помнил всех апостолов, описал их лица, волосы, одежду. Сказал, что уже обошел весь мир, а блуждать ему до самого конца света. Он говорил на многих языках, сообщая такие точные факты о произошедших событиях, что слушатели не переставали изумляться. Оксфордский и Кембриджский университеты послали на встречу с ним самых ученых своих мужей, но и они не смогли поймать его на противоречиях. На вопрос, каково его мнение о Магомете, отвечал, что хорошо знал его, что Магомет весьма просвещенный человек, хотя и не свободный от некоторых заблуждений; так, он отрицал распятие Христа, а ведь Агасфер собственными очами видел, как его прибивали к кресту. Рассказал также, что как раз находился в Риме, когда Нерон поджег город; знавал Саладина, Тамерлана, Баязета[109] и приводил точные даты крестовых походов.

В 1721 году он объявился в Мюнхене. Это событие увековечено в одной старинной рукописи, которую обнаружил и опубликовал австрийский историк Йозеф Хормайр, директор мюнхенского государственного архива.

«В Мюнхен Вечный жид, то есть блуждающий до конца света чеботарь-сапожник, прибыл 22 июля 1721 года, прибыл он к воротам Исар, однако, не будучи пропущенным в город, некоторое время пребывал в Гайдтхаузене и беседовал с людьми, толпами повалившими туда. Он рассказывал, что как ударил он Христа по шее, у его потомков правая рука вдвое длиннее, чем левая; а на поколения тех, кто оплевывал Христа, наложено проклятие оплевывать самих себя. Сам он уже семь раз обошел весь свет».

Дальше больше.

Остались совершенно ощутимые доказательства пребывания Агасфера, которые можно потрогать рукой. В Берне, Ульме и Вене показывали огромные башмаки, он оставлял их в трактирах, где останавливался на ночь. Мориц Берман, историограф старой Вены, собственными глазами видел сохраняемые как реликвию огромные башмаки у одного венского трактирщика[110].

Эта чудовищная пара обуви, без сомнения, имела возраст в несколько столетий, по весу она тянула на 25 фунтов и была обита немилосердно большими гвоздями. По Берману, вполне возможно, что эта пара принадлежала какому-нибудь паломнику, который желал тем самым еще больше усложнить исполнение своего обета. А возможно и то, что они принадлежали какому-нибудь сапожному цеху как цеховой герб, привлекающий внимание прохожих.

Сейчас, пожалуй, был бы вполне уместен вопрос, где же искать начало легенды о Вечном жиде?

И. Т. Грессе, протестантский богослов, придворный библиотекарь саксонского короля, один из признанных знатоков средневековой литературы, в своей книге о Вечном жиде, вышедшей в 1844 году, взвесив все аргументы «за» и «против», пришел к выводу, что реальное существование его не так уж невозможно. Против него можно бы принять только молитву самого Иисуса: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят». Опять же, если Иисус противу своего всепрощающего, бесконечного милосердия сделал на сей раз исключение, то он мог сделать это только для того, чтобы оставить последующим поколениям подтверждение своей божественной миссии. Не выдерживает критики и то возражение, что-де некий обманщик, воспользовавшись легендой, выдавал себя за иерусалимского чеботаря. Не выдерживает, потому что ни епископ-армянин, ни Паулус фон Айтцен не видели никакой личной выгоды ему в его рассказах, — все сообщения о странствующем по Европе Вечном жиде утверждают, что денег ему было не нужно, а если что и принимал, тут же раздавал бедным.

Не стану дискутировать и с доктором Грессе. Пусть сам улаживает свои дела с мэтром Дудулеусом на том свете. Не стану высказываться и по вопросу, надо ли искать предков Агасфера на Востоке? Например, в арабских легендах говорится о том, что Муса (Моисей) пожаловался Аллаху на из-готовившего золотого тельца, и Аллах приговорил этого злодея к вечной жизни, полной мук бедности. Такие примеры из области литературы можно было бы и продолжить, задаваясь вопросом, а вот, дескать, арабы, они-то откуда взяли своего Агасфера?

Как бы там ни было, верно одно: всегда находились такие, кто, обрядившись в плащ легенды, объявляли себя настоящими агасферами во плоти и крови.

Восставшая из мертвых

«Что лежит под землей?» — это заголовок одной из новелл Йокаи.

Думаю, я наткнулся на ее первоисточник. Это было одно чрезвычайно интересное уголовное дело; полуофициальный орган парижского уголовного трибунала «Gazetta des Tribu-naux» писала о нем в № 1 и 2 за 1843 год.

Вот краткое содержание дела. Из документов, составленных на туманном языке судебного официоза, все же пробивается розовый свет, ведь речь идет о любви.

Все началось в 1707 году. У месье де ла Фейля, председателя парижского парламента, была дочь по имени Клеменс. Была она достаточно красива, чтобы ее взяли замуж без приданого, и достаточно богата, чтобы нашлись искатели ее руки, даже если бы природа поразила ее уродством.

В шестнадцать лет в ее душе расцвела первая любовь. Познакомилась она с офицером по имени Жорж де Гаран, и молодые люди до смерти влюбились друг в друга. Их браку ничто не препятствовало. Отец любезно принял искателя руки дочери, официальная помолвка состоялась.

Однако едва перед ними распахнулись ворота счастья, как тут же чуть не захлопнулись.

Капитан Гаран получил приказ немедленно отправиться в распоряжение своего полка. А полк должен был немедленно погрузиться на корабль и на полных парусах отправиться в Ост-Индию. Срок пребывания — два года.

Капитан примчался к будущему тестю: просил согласия на безотлагательную свадьбу, так, чтобы отправиться в Индию уже мужем его дочери, после чего молодая жена могла бы оставаться в доме своих родителей до его возвращения. Но председатель отрицательно покачал головой.

— Зачем форсировать события? Вы не уверены в своей любви? Два года пролетят быстро, исполняйте свой долг офицера, а дома вас будет ждать награда.

Пришлось тем и удовлетвориться. Еще одно прощальное свидание вечером в саду, еще несколько прощальных поцелуев. Капитан определенно знал толк в поцелуях, потому что девушка вдруг произнесла поистине провидческие слова:

— Мой дорогой, даже если бы я умерла, от твоего поцелуя ко мне возвратилась бы жизнь…

Два года, если и не пролетели, то как-то протащились. Из Индии никакого известия. Наконец-то оно пришло, только прибыло под черным парусом: полк Гарана в одной из схваток почти весь погиб, сам он с тяжелым ранением попал в плен, с тех пор о нем ничего неизвестно, может, и умер.

Клеменс сначала хотела умереть, потом пойти в монахини, наконец, пришлось, уступая воле отца, выйти замуж за сановника высокого ранга по имени Буасье. Через год у нее родилась дочь.

14 октября 1711 года — дата точная! — через ворота вдовы мадам Гаран прогарцевал нежданный гость.

То был Жорж, сын, считавшийся погибшим.

Он выздоровел после ранения и сумел бежать из плена. После всех радостей свидания перешли к событиям дня.

— Что за великие похороны, к которым готовится Париж? Я, как проезжал мимо одной церкви, видел, она вся затянута черным сукном.

Мать начала было увертываться.

— Похороны уже прошли. Прекрасная мадам Буасье скончалась.

— Буасье? Кто это?

— Председатель какого-то большого учреждения.

— А его жена? Красивая женщина?

Пришлось сказать правду. Клеменс де ла Фейль даже в супружестве сохла от печали по нему, Жоржу. Потом напала какая-то болезнь, она и сгубила ее.

Мать стала утешать сына, тот делал вид, что слушает, но мыслями был далеко. Попрощавшись, пошел к себе в комнату. Около полуночи, подвязав шпагу, накинул широкий плащ, набил карманы золотыми монетами и вышел из дому. Путь его лежал на кладбище той самой церкви. Постучал в дом могильщика. Судебные акты сохранили даже имя могильщика: Рене Глод.

Капитан что-то пошептал ему на ухо, но тот покачал головой. На звон золотых монет, однако, согласно кивнул. Тем более что в свете фонаря блеснуло обнаженное лезвие шпаги.

Могильщик взял лопату, и они двинулись по направлению к могиле новопреставленной. Мягкие комья земли легко уступали нажиму. Вот показался гроб. Общими силами достали его из ямы; могильщик открыл крышку. Потом, скорчившись, присел на край ямы и стал мелко и часто креститься.

В полутьме ему привиделось безумное зрелище. Капитан вынул тело из гроба, держа в своих объятиях, стал укачивать и говорить с ним, будто оно живое и слышало его лихорадочный и безумный шепот. Потом прильнул губами к мертвым устам женщины…

Возвращал ли тот прощальный поцелуй влюбленный безумец?

Могильщик видел только, как капитан с покойницей на руках вдруг вскочил, побежал и исчез в кладбищенской тьме.

Делать было нечего, могильщик свалил опустевший гроб в яму, забросал землей и в холодном ознобе побрел домой.

Дома он сосчитал золото. Было 10 000 ливров.

* * *

Прошло пять лет. Календарь вновь показывал дату смерти мадам Буасье — 14 октября 1716 года.

Муж-вдовец пошел на кладбище воздать памяти супруги. Он долго стоял у могилы, когда его внимание привлек шелест платья. Он обернулся. Какая-то дама в вуали старалась на цыпочках незаметно проскользнуть дальше. Вуаль была не так густа, ему показалось, что он узнал в ней свою жену…

— Клеменс!

Женщина почти побежала, муж за ней, она бежит быстрее, вскакивает в ожидавший у ворот экипаж и спешно отъезжает.

Муж, ничего не понимая, смотрит вслед видению. Что это было? Жестокая игра нервов, разбереженных болью воспоминаний? Или же в самом деле эта женщина в вуали и есть покойная, а может быть, считавшаяся покойной его супруга? Что за тайна скрывается под вуалью?

Ноги понесли его прямо к начальнику полиции, графу Аржансону. Тот долго смотрел на него, слушая романтическую историю, но ведь тут речь шла о душевном спокойствии чиновника высокого ранга, надо было как-то выбить из его головы это безумие. Он предложил самый простой способ: вскрыть могилу. Содержимое гроба убедит несчастного, что все это игра его воображения, просто необычное сходство ввело его в заблуждение.

На другое утро начальник полиции лично выехал на кладбище. С ним вместе были Буасье, два полицейских комиссара и два врача. Старого могильщика уже не было, по слухам, он получил наследство а уехал домой в Нормандию.

Члены комиссии с сочувствием смотрели на не находящего себе места мужа; ну да ладно, сейчас успокоится.

Гроб вынули.

Он был пуст…

Женщина в вуали, выходит, совсем не призрак!

Дело-то, выходит, совсем нешуточное. Начальник полиции назначает строжайшее расследование.

Через несколько дней Буасье получает следующее официальное уведомление:

«Та дама, которую господин председатель Буасье видел на кладбище 14 октября, является супругой майора артиллерии месье Гарана. Мадам майорша родом из Пондишери, там же был заключен их брак. Месяц назад они вернулись из Ост-Индии в Париж. Полицейский агент, командированный в Нормандию, напал на след могильщика Рене Глода, однако, к этому времени уже умершего (в 1713 году). По заявлению его близких, никакого наследства он не получал; напротив, вернувшись из Парижа, привез с собой около 10 000 ливров. Это все, что удалось выяснить по данному делу».

Теперь супруг четко знал: глаза его не обманули. Но чтобы и суд раскрыл глаза пошире, следствие продолжил сам.

Результат. Капитан Гаран в свое время выехал из Парижа, не попрощавшись даже с матерью. Затем появился в Бресте в обществе дамы под вуалью, выглядевшей болезненно. Оба сели на торговое судно «La belle Marguerite», что тем более странно — капитан как морской офицер мог попроситься на любой военный корабль.

Этого было достаточно. Муж обратился в суд. Просил вернуть ему жену и покарать похитителя.

На судебное заседание собрался весь аристократический Париж. Зрелище обещало быть интригующим. Все участники — аристократы; главное действующее лицо — замечательной красоты молодая женщина; ключевой момент драмы — душераздирающая сцена на кладбище. Господа с медицинского факультета хватались за голову в вопросе, может ли таиться какая-то жизнь в теле, погруженном в смертную застылость?

Жену защищал мэтр Муаза, блестящий парижский адвокат. Дело это он почел легким: попросту перетряс в суде все документы. Передал метрику мадам Гаран и выписку из книги регистраций брака. Из нее явствовало, что бракосочетание происходило в домашней церкви самого губернатора, а свидетелями были высшие офицеры полка. Как заподозрить здесь обман, подделку?

Адвокат истца был в большом затруднении. Он открыл свой последний козырь: потребовал очной ставки сторон.

У ci devant[111] мужа стучали зубы и дрожали руки; судьи напряженно слушали; публика пребывала в нервном возбуждении. По залу словно прокатилась волна напряжения, только мадам Буасье оставалась спокойна и холодна, словно прекрасное мраморное изваяние.

Отрицательно покачала головой: нет, она не знает этого господина.

Муж-вдовец в полуобморочном состоянии, покачиваясь, вышел из зала.

Еще одна попытка: вперед выступил председатель де ла Фейль и протянул руки к дочери:

— Дочь моя!

Мраморная статуя осталась холодна.

— Месье, я вас не знаю.

Общее настроение повернулось против истца. Мэтр Муаза в общем-то и не произносил своей защитительной речи, но ему хотелось до конца вкусить сладость победы, и из его рта золотыми лентами так и выползали длиннющие черви красноречия.

Сломленный и раздавленный горем муж-вдовец медленно спускался по лестнице Дворца Правосудия. Внизу его ожидал экипаж.

…Ждал и еще кое-кто.

Гувернантка, сгорая от любопытства поскорее узнать, чем закончится дело, села в экипаж вместе с маленькой дочерью вдовца, девочке было уже шесть лет, это был прехорошенький, очень смышленый ребенок.

Затуманенную голову председателя Буасье вдруг осенила идея. Взяв девочку за руку, он вбежал с ней в зал заседаний.

К тому времени мэтр Муаза закончил свое выступление, суд удалился на совещание. Еще несколько минут, и решение суда будет объявлено.

Ответчица сидела недвижно рядом со своим защитником. Отрешенный взгляд ее скользил поверх публики, казалось, она ничего не видела и ничто ее не интересовало.

Вдруг она ощутила тепло маленькой ручонки на своей руке:

— Мама, поцелуй меня…

Coup de théâtre![112]

Женщина вскрикнула, схватила ребенка в объятия, стала горячо его обнимать, прижимать и целовать.

Поднялась общая суета, шум, все забегали, судьи поспешно вернулись в зал заседаний, в изумлении пытаясь осмыслить такой неожиданный поворот.

Мэтр Муаза попал в весьма затруднительное положение. Ну что тут отрицать! Да он и не отрицал, просто, быстро перестроившись, принялся играть на струнах чувств.

— Господин Буасье! Не отбирайте у могилы то, что вы принесли в дар ей. Ведь это вы обручили вашу жену со смертью, когда вынудили ее выйти за себя, хотя ее сердце принадлежало другому. Отпустите эту женщину к тому, кого она любит.

Что было бы с этим несчастным созданием, если бы ее возлюбленный не выпустил ее из кошмара гробового заключения? Ужас страшного пробуждения обрушился бы на нее, она стала бы добычей еще более ужасной второй смерти. Теперь же она душой и телом принадлежит тому, кто дал ей вторую жизнь, — у вас уже нет никаких прав, разве что на мертвое тело!

Публика расчувствовалась, женщины плакали, судьи смущенно отводили глаза, натыкаясь на умоляющий о пощаде взор женщины. Они ничем не могли помочь, бесчувственная длань закона вела ее к роковому концу! С мужем говорить было невозможно, он еще более настаивал, чем чаще упоминали того, второго.

Огласили приговор: второй брак аннулирован, ответчица обязана вернуться к законному мужу, господину Буасье.

Она подала прошение герцогу-регенту о помиловании. Просила только об одном — освободить ее от необходимости возвращаться к ненавистному мужу, лучше отошлите до конца дней в монастырь.

Прошение отклонили. Помилования нет, незамедлительно, в течение двадцати четырех часов вернуться к мужу, в противном случае ее вернут силой.

Ну хорошо. Она объявила, что подчиняется и на другой день в первой половине дня прибудет в особняк Буасье.

Муж готовился к торжественной встрече. Родственники, друзья, чиновные коллеги собрались в большой гостиной. Напряженное ожидание скоро разрешилось: лакей, распахнув двери, доложил:

— Мадам де Буасье!

Обществу было что рассмотреть на вошедшей красавице. На ней было венчальной платье; на руках, шее, в ушах и волосах переливались всеми цветами радуги драгоценные украшения.

Муж поднялся ей навстречу, чтобы поцеловать руку.

Она покачнулась.

— Сударь, — голос ее дрогнул, — я принесла вам все то, что в свое время вы утратили.

И упала замертво.

В тот же час тем же самым ядом майор Гаран покончил с собой.

* * *

Йокаи за основу сюжета новеллы «Что лежит под землей?» взял эту историю. Но только как зерно сюжета, потому что его неуемная фантазия не удовольствовалась ею, и он расцветил, обогатил повествование другими сказочного свойства деталями и подробностями. Случай с мнимой покойницей и ее возлюбленным у него сократился до небольшого эпизода, назначение которого — обосновать поход отмщения главной героини, Оливии Дельмар, против маркиза Мальмона, погубителя ее матери.

Впрочем, эта новелла — не самое удачное произведение Йокаи. Психологическая экзальтация и мелодраматические подробности указывают на влияние французской мелодрамы. И все же интересной ее делает то, что сравнение с реальной историей позволяет нам лучше прочувствовать удивительное буйство творческой фантазии самого крупного нашего творца сказок.

* * *

Статьи «Gazette des Tribunaux» в рубрике «Старые уголовные процессы» вышли под заголовком «Мадемуазель де ла Фейль». Их автором был один известный репортер при трибунале, некий Орас Наполеон Рессон. Он выпустил их, снабдив тем пояснением, что хотя в старых уголовных хрониках этот случай и не упоминается, он почерпнул факты из абсолютно надежного источника.

Интересно, что это был за источник, из которого черпали и другие? И черпали изрядно, потому что им удалось поставить этот сюжет на сцене театра Gaîté. Здесь 14 января состоялась премьера: давали бульварную драму «Мадемуазель де ла Фейль». Авторы А. Буржуа и Ж. Лемуан превратили и без того таинственную историю в душераздирающий спектакль из пяти действий, изменив имена и приправив кучей мелодраматических деталей, а несчастную судьбу барышни де ла Фейль усугубив тем, что ее свела в могилу не естественная смерть, а отравил собственный муж. (Очевидно, этот вариант и попал в руки Йокаи.)

Публике не пришлось долго ломать голову над этим необыкновенным совпадением. В № 16 за январь газеты «Courier Français» Фредерик Сулье, популярный романист, хорошо полил чернилами всех троих авторов и назвал первоисточник сюжета. Он родился, видите ли, под его пером и вышел как повесть в «Europe littéraire» в № 17 за апрель 1833 года. Всю зту историю он придумал сам, и он же дал главной героине имя де ла Фейль. Что же касается мэтра Муаза, то это тоже плод его писательской фантазии, самое большее, чем он обязан — благодарностью «Gazette des Tribunaux», потому что она сделала порождение его ума «гордостью парижской адвокатуры» и одарила талантом красноречия.

Из всего, по мнению Сулье, становится ясно, что упомянутый летописец громких преступлений, полуофициальный бюллетень уголовного суда, сам совершил кражу. Он, писатель Сулье, немедленно заявит о совершенном плагиате, а сейчас выражает надежду, что такая известная своим беспристрастием газета будет информировать своих подписчиков о ходе собственного дела.

Тон самого заявления был куда грубее этого пересказа. Рассерженный писатель, основательно обругав полуофициальный листок словами, заимствованными из уголовного лексикона, заканчивает таким окриком: «Судьи потом выскажутся, можно ли так обирать писателя, который ничем не обижал “Gazette des Tribunaux”, даже тем, что не читал в ней вообще ни строчки».

Это была двойная пощечина, нанесенная «Gazette des Tribunaux». Не только потому, что она выдала от начала до конца выдуманную историю за реальный случай из судебной практики, но также и потому, что сама форма подачи оказалась краденой.

Публика ожидала ответа. И он был дан в номере за 19 января. С элегантной холодностью было заявлено, что поскольку из-за статьи произошел спор между ее автором и господином Сулье, газета не считает возможным в него вмешиваться.

Писатель, однако же, выполнил свою угрозу и подал в суд.

Элегантная холодность хороша, только вот редакции «Gazette des Tribunaux» стало жарко. Как выбраться из этой «замогильной» истории?

Тогда Случай, этот великий режиссер, воистину как на сцене, помог встревоженному обществу. Какой-то доброжелатель, порывшись в литературном хламе, обнаружил совершенно позабытую книжку. Она вышла в 1809 году под заглавием «Викторина д’Ольмон, или Двойной брак». В ней была описана эта самая история, от которой льются слезы и дыбом встают волосы, от слова до слова так, как изобразил ее в своей новелле Сулье.

Вот он, оригинальный первоисточник! «Gazette des Tribunaux» на всех полосах буквально возопила в победной радости. Причем слово «полоса» здесь приобрело особый смысл, ибо редакция поместила на одной полосе отрывки из оригинальной книги, а на другой, параллельной, — соответственно текст Сулье.

Теперь уже впору и газете поиздеваться над писателем, притворно покачивая головой: «Ай-яй, месье Сулье, как же так, выходит, и книжка выпуска 1809 года тоже впала в грех плагиата? То есть заранее украла ваш интеллектуальный продукт за 1833 год? Продолжайте ваш процесс, пожалуйста, продолжайте. Мы сумеем припереть вас к стенке!»

Сулье, надо думать, сгорал от стыда: начинал он это дело под барабанный бой, а заканчивал, как говорят, тихой сапой.

Со своей стороны знаю одно, бедную мадемуазель де ла Фейль отягощает не только это четырехкратное восстание из мертвых: и до того, и после того она не раз своим кладбищенским приключением потрясала нежные впечатлительные души.

В самый первый раз она играла на нервах читателей одной старой итальянской новеллы, а в последний раз восставала из гроба в «Berliner Illustrierte Zeitung» (№ 18 за 1939 год).

И там автор проделывал то же самое, что и разносчик криминальных сплетен из «Gazette des Tribunaux», подавая эту историю к утреннему кофе читателя, как действительно происходивший случай, в качестве десерта с могильным душком. С той только разницей, что неосторожную героиню первый муж узнает, но склоняется перед правом любви и великодушно отдает другому.

Правда, в этой истории женщина возвращается во Францию только через двадцать лет…

Атлантида, затонувший мир

О самой крупной в истории человечества катастрофе сообщали древние рукописи, о которых премудрому Солону из древних Афин рассказывали жрецы еще более древнего египетского храма.

Во времена Солона от столпов Геракла (нынешнего Гибралтара) на запад мореплавателям открывались необозримые просторы Атлантического океана с его чудовищными волнами. Но много-много тысячелетий назад здесь тянулась гряда небольших островов, по которым легко можно было добраться до того места, где из волн вздымался целый континент, куда больший, чем Малая Азия и Ливия вместе взятые, — Атлантида.

Сведения, полученные от Солона, последующим поколениям передал Платон[113].

Атлантида была страной благополучия и счастья. Высокие цепи гор защищали ее от ледяного холода северных ветров; земля рождала все, что было потребно жителям; в их стадах паслись даже слоны.

Их гавани были забиты товарами; тучи купцов суетились вокруг них; в шахтах, кроме золота, серебра и других необходимых руд, добывалась еще одна руда, которую жители Атлантиды ценили почти так же, как и золото, но от нее осталось только одно название — орейхалкос. Процветали здесь и ремесла, особенно кораблестроение. Ведь на верфях атлантов строились трехрядные весельные ладьи. В глазах греческих мореплавателей это были корабли-гиганты, потому что гребцы захватывали воду не с одного уровня, они располагались на трех уровнях над головой друг друга.

Столицу Атлантиды окружали кольцом каналы, внутренний имел ширину в один стадий (примерно 181 метр). По берегам каналов высились бастионы с громадными въездными воротами. В эти ворота упирались и перекинутые через каналы мосты, причем такие высокие, что под ними могли проходить большущие корабли.

Стены башен покрывали блестящие металлические листы, ворота и башни строились из белого, красного и черного камня, так что смотреть на них было весьма приятно. Самой большой достопримечательностью в городе был храм бога Посейдона. Длиной он был с целый стадий, внутри стояло изваяние божества на колеснице, запряженной шестью крылатыми конями. В храме и вне его находились сотни статуй.

Основателем самой могущественной династии был царь Атлас. Его имя носила и сама империя. Мы знакомимся также и с генеалогическим древом династии, от поколения к поколению, поименно. Атлантида была поделена на девять царств. Каждый из царей был властен распоряжаться жизнью и смертью своих подданных, впрочем, все царства связывало какое-то подобие межгосударственного союза во главе с потомками царя Атласа. Законы, регулирующие общественные дела, выбитые на медных досках, были вывешены в храме Посейдона. Одни из законов, например, был о защите представителей царских династий. Известно также, что властители стремились избавить себя от возможных конкурентов: закон союза государств Атлантиды постановлял, что если один из государей желал казнить одного из своих родственников, то он мог сделать это, если совет государей даст согласие большинством голосов 3:2.

За девять тысяч лет до Солона на Атлантиду обрушился ужас одной страшной ночи. Землетрясение чудовищной силы разрушило континент в основе, и он за одну ночь полностью погрузился в пучину, и волны сомкнулись над ним.

Процветающая часть света навсегда исчезла с глаз человечества. Даже приблизиться к тому месту было невозможно, потому что на нем сгустился колоссальный слой ила, и если какой-то корабль осмеливался подойти туда, то его немедленно засасывало в морскую пучину. Так рассказывает Платон.

Исчезновение целой части света — дело нешуточное. И его серьезно восприняли ученые всех времен и все скопом приналегали на эту волнующую загадку. На сегодняшний день вышло более тысячи книг по проблеме Атлантиды[114].

Аргументы и контраргументы лились мощными потоками, чередуясь, точно волны в Атлантике, то вздымаясь, то проваливаясь. Да и существовала ли вообще Атлантида, может, всю эту фантастическую историю следует зачислить в разряд мифов? Если она существовала, то что за люди ее населяли? Какова была их культура? И так далее и тому подобное. Все это такие проблемы, даже о малой части которых можно написать груды книг.

Критики, покачивая головой, начинали с того, что в описании великой катастрофы… нет ни слова правды. Атлантиду вместе с ее городами, культурой и царями придумал сам Платон, чтобы подкрепить какой-нибудь будто бы реальной историей свои утопические мечтания.

Те, кто верит в существование Атлантиды, возражают: если бы Платон и имел такое намерение, он остановился бы подробнее на конституционном устройстве острова, однако, он не говорит об этом ни слова, хотя случай был весьма подходящий.

Ну хорошо, согласимся, что Атлантида существовала и ушла под воду, — где надо искать ее следы? Ученые-атлантоманы на своих научных судах избороздили воды от экватора до Северного Ледовитого океана, бросали якоря то у одного острова или полуострова, то у другого. Не говоря уж об Азорских или Канарских островах, колумбы письменного стола дошли до острова Цейлон. Научными миражами заниматься, конечно, не стоит, но среди них все же встречались и серьезные исследователи, как, например, Герман Вирт, который, следуя за историей древнего описания, с помощью других интереснейших отраслей науки — палеоэпиграфии, морфологии культуры и прочих, стремился проникнуть в тайну истории Атлантиды.

Из массы гипотез выделю наиболее симпатичную. Согласно предположению Адольфа Шультена, Атлантида не что иное, как архаичный Тартесс, окружавший устье Гвадалквивира, основанный критскими поселенцами крупный торговый город.

Это был процветающий, богатый центр средиземноморской торговли, через него шли товары с юга на север и обратно. Карфаген, однако, не мог более терпеть такого опасного соперника, напал, захватил и уничтожил. Да так основательно, что ко времени Платона уже и следов его не осталось, только в устной традиции еще упоминалось о нем. Эти куцие отрывки Платон собрал воедино, исчезнувший город сделав частью света, а разрушения карфагенских полчищ — возможно символически — подменил землетрясением вселенского масштаба. Конечно, Тартесс не был размером с Малую Азию вместе с Ливией, но и это можно понимать условно, поскольку торговля, которую вел город, распространялась на все Средиземноморье. Аргументация эта любопытна и изобретательна, и кто не желает заподозрить Платона в мистификации, может вполне воспринимать Тартесс как нечто среднее между легендой и реальностью.

Либо может пойти по среднему пути следом за Бэконом Веруламским[115], который говорит, что Атлантида вовсе и не исчезала, она и сейчас стоит, это — Америка. Этой же точки зрения придерживаются и многие другие ученые, но я не могу на этом останавливаться подробно, боюсь утонуть в море фактов. Но есть у всех этих теорий один интересный побочный нарост: в рабочие кабинеты серьезных, честных ученых просочился шовинистический угар, и в лжепатриотическом рвении перо их сфальшивило.

Среди таких наиболее известный Олаф Рюдбек, шведский эрудит, преподаватель университета в Упсале. Первая часть его объемного труда вышла в 1675 году, а вторая в 1689-м под следующим заглавием: «Атлантида, или Мангейм».

По-видимому, это у него позаимствовал автор теории об Атлантиде-Тартессе мысль, что Платон понимал исчезновение континента в иносказательном смысле, желая выразить этим разрушения, причиненные вражескими полчищами. Итак, Атлантиды нет на дне морском, она существует на земле и имя ей Швеция. Система аргументации Рюдбека вполне соответствует тогдашней научной моде: она дотошна, кропотлива, напичкана наивными объяснениями происхождения слов и имен. По его мнению, жители Галлии были шведами. Название это происходит от шведского слова Kalle, а оно означает Karl, или Kerl, то есть добрый молодец. Добрый профессор из Упсалы не останавливается и перед, казалось бы, неразрешимыми трудностями. Платон говорит о слонах, а древние жители Швеции вряд ли могли ездить верхом на таковых. Не беда. По-гречески слон прозывается elephas, а это звучит почти как шведское olfwan, то есть волк. Ясно, что Платон думал про волков, а уж их-то в Швеции полным-полно.

Но почему Manheim? Очень просто. Тацит упоминает некоего царя по имени Mannus, а это ведь не кто иной, как внук библейского Иафета. А этот Маннус был шведом, на шведской земле и похоронен. Здесь он был известен под именем Mannekullar, а отсюда происходит старинное название Швеции — Manheim.

Я вовсе не имею намерения выставить в смешном свете достойного шведского ученого. Такова была тогда мода, такого рода ребяческими премудрствованнями можно было завоевать симпатии ученого мира.

Намного более удивительные идеи представили теоретики новейших времен. «Литература» в сентябрьском номере за 1933 год писала буквально следующее:

«Поскольку нацистские учебники еще не подготовлены, немецкое имперское правительство разработало временно “генеральную линию”, которая намечает основные принципы преподавания истории. Согласно этой генеральной линии, прежде всего в душу молодых людей надо привнести мысль о расовой принадлежности. Нужно учить их тому, что история Европы от начала и до конца создавалась северными расами, вся европейская культура и цивилизация существует благодаря Северу. Этой теории несколько препятствуют многочисленные консервативные убеждения насчет культуры античного мира, но генеральная линия с легкостью поможет в этом. Молодежи надо разъяснить, — говорится далее, — что древние греки сегодняшним немцам в расовом отношении близкие родственники. (На каком основании? Так и неясно. — Авт.) Что касается римлян, то тут дела обстоят так: величие Рима первоначально было основано северными народами, и хотя позднее разного рода восточные рабы изничтожили эти северные элементы, переселение германских народов влило новую кровь в жилы разложившихся римлян — расовых помесей, таким образом культура средних веков и расцвет Ренессанса стали возможны благодаря единственно германской расе».

Подхватившие «генеральную линию» немецкие ученые с ее помощью выпутались из лабиринта проблем Атлантиды и вынесли ее на свет в Германии.

В 1937 году в Берлине вышла книга под таким заглавием: «Атлантида, древняя родина ариев». Автор — Карл Георг Зшаетцш (Zschaezsch). Книжка ставит на службу арийскому помешательству немцев и Атлантиду.

Атлантида действительно затонула, — пишет автор с девятью согласными в имени. Но не так, как говорит об этом Платон. Какая-то комета, пролетая вблизи Земли, взмахом своего хвоста смела в море южную часть Атлантиды, ее равнинную часть. А северная, горная часть, осталась цела. Население Атлантиды составляло шестьдесят четыре миллиона чело-век, все они погибли, в живых осталось только трое, потому что им удалось спрятаться на севере континента в глубине горной пещеры. Это был один старик, его сестра и ее дочь. Женщина (сестра старика) умерла от пережитых волнений, произведя на свет недоношенного мальчика. Но он нагнал в своем развитии недостающий срок, причем настолько, что, возмужав, за отсутствием других женщин, заключил брак с собственной сестрой. Эдакий пещерный брак.

Но это не смешно. Потому что старика звали Вотан, иначе Один — верховное божество германской мифологии. То есть в буквальном смысле он не был богом, а реальным, живым человеком, а в мифологию попал на том основании, что в его честь устраивались ритуалы, но они были не чем иным, как выражением почитания общего предка. А само арийское племя происходит от брака до срока рожденного мальчика с его старшей сестрой.

Бедствия Атлантиды, начатые кометным хвостом, продолжил библейский потоп, и оставшуюся часть континента поглотило море. Но к тому времени потомки пещерной пары уже заполонили северную часть Европы, оттуда просочились на юг, и куда бы они ни ступили, следом за ними развивались культура и цивилизация. Так учила «генеральная линия». Специалист по Атлантиде, кроме всего прочего, не упустил случая на кострах арийского ликования поджарить и себе кусочек мясца. В его изложении древние арийцы с Атлантиды направили свои отряды в Элладу под предводительством вождя по имени Зевс. Семейство Зевса позднее переселилось в Германию, и с течением тысячелетий родовое имя видоизменилось, в нем все больше накапливалось согласных звуков, и в конце концов получилось это странное для уха, однако высочайшего происхождения имя Zschaetгsch.

С почтением принимаю развитие мысли потомка Зевса. Совершенно очевидно, что Атлантида была колыбелью человечества, и там новорожденных уже нянчили в пеленках немецкого производства. Никакого сомнения, что на этом основании немецкой расе принадлежит право первенства перед другими, более низкими расами и народами. Из этого, конечно же, со всей определенностью следует, что именно немцы призваны построить великое здание мировой культуры и цивилизации, но все же можно рассчитывать, что в силу своего великодушия и справедливости, они и низшим народам уделят в нем местечко.

Наука и вымысел

Плодитесь и размножайтесь…

Так повелел Бог первой паре людей еще до их грехопадения.

А после того сказал грешной женщине: «… умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей…» (Бытие, 3:16).

Можно подумать, что проклятие, наложенное единственно на женщину, не вполне справедливо. А что же мужчина? Он ведь точно так же нарушил запрет Божий, и вот, пожалуйста, во всех хлопотах вокруг «плодитесь и размножайтесь» он оказался свободен от всякой боли.

Даже более того.

И все же Господь Бог не мог поступить иначе, потому что распространи он боль и на мужчину, то из этого «плодитесь и размножайтесь» ничего бы не вышло.

А так мужской пол вдохновенно исполнял завет Бога. А сколько раз он нахально делал попытки приписать только себе все заслуги по размножению. Древние летописцы, всякий раз отмечая заслуги многодетных рыцарей в приумножении семьи, по большей части забывали о матерях.

Знаменит был в свое время герой брачного ложа рыцарь Бабо Абенсбергский. В 1028 году германский император Конрад II открыл имперский сбор в Регенсбурге. Тот год был неурожайным, плохо было с хлебом, дороговизна была страшная; тогда рыцарским семьям был разослан приказ: никакого парада, никакого многолюдия — каждая семья может привести с собой только одного оруженосца. Однако император Конрад страшился не столько воинственных венгров, сколько того, что если уж коня седлал рыцарь Бабо, так «не сам второй, а сам шестьдесят шестой». Распалился император гневом, только рыцарь утешил его: «Я да мой оруженосец — это двое, а эти тридцать два молодца — мои сыновья, настоящие Абенсбергцы, каждому положен оруженосец, то есть всего и по закону шестьдесят шесть персон». Летопись поясняет, что господин рыцарь Бабо на своем веку имел двух жен, от них у него родилось 40 детей: 32 мальчика и 8 девочек.

Хорошо. Но знаю и получше.

Пресловутый «Готский альманах» свое собрание бесполезных сведений расширил тем, что с 1764 года ежегодно стал публиковать личные и семейные данные суверенных государей.

В календаре за 1826 год было уделено место Рандшиту Сингху, воинственному завоевателю, махарадже Лахора. О его семействе альманах сообщает, что в 1820 году в 36 лет от роду он был отцом 18 183 детей. О количестве задействованных в этом женщин мы не знаем; известно всего-навсего, что за последовавшей в 1839 году его смертью четыре его законные жены и семь наложниц по вдовьему обычаю добровольно взошли на погребальный костер.

Эта интересная новость, вероятно, произвела глубокое впечатление на европейских государей, с их куда более скромными потребностями, — и менее глубокое на парижских журналистов. Эти безбожники от богемы не постеснялись дотошно перепроверить данные придворного ежегодника. Предположим, — писали они, — что Рандшит Сингх обзавелся семьей уже в 16 лет. До 36-летнего возраста прошло 20 лет, то есть 7 300 дней. Сличив число дней с количеством детей, получим довольно-таки странный результат: в среднем на один день приходилось зачатие двух с половиной детей.

Альманах с чувством собственного достоинства промолчал, не ответив ни словом. Хотя, как я подозреваю, мог бы отметить, что это типографская опечатка так несообразно приумножила семейство махараджи. Наборщик, наверное, дважды взял из наборной кассы цифру 18, а корректор благодушно согласился: на что только не способно его могучее величество на родине священной книги «Камасутра».

Так что речь могла идти всего-навсего о 183 детях.

И еще кое-что из хроник XIII века. По мнению их авторов, у люттихского епископа Генриха был шестьдесят один внебрачный ребенок, а другой Генрих, епископ Базельский, после своей смерти двадцать ребятишек «оставил без отца на их матерей»[116].

* * *

А матери?

Плиний[117] пишет, что в фойе театра Помпея стоял ряд замечательно исполненных скульптурных портретов, запечатлевших знаменитых людей. Под одним из шедевров этого мраморного паноптикума было высечено имя Евтихия. Эта женщина прославилась тем, что произвела на свет тридцать детей. Двадцать из них выжили, выросли, и после смерти матери они возложили ее тело на погребальный костер.

Дело медицинской науки судить, могли ли у Евтихни или у других женщин, даже в наше время, ставших известными многодетными матерями, рождаться многочисленные близнецы? Я-то ведь занимаюсь всякими несуразицами…

Лютер[118] где-то говорит, что смазанная верой телега катится прекрасно. Ну а если ее подмазать доверчивостью (это уже не Лютер), то она понесется как бешеная.

До нас дошли сообщения о 53-кратных родах в Беннигхейме.

Согласно одной вюртембергской хронике, в городе Бенннгхейм умершая в 1503 году супруга Адама Штратцманна, ее девичье имя Барбара Шмутцер, родила от мужа 53 ребенка, в том числе:

18 раз по одному ребенку,

5 раз по двое близнецов,

4 раза по трое близнецов,

1 раз шестеро близнецов.

Но это только 46. Естественно, всякий анекдот должен иметь неожиданный конец; на этот раз это было рождение семерых близнецов, которое, однако, происходило, так сказать, в рассрочку: сначала на свет появились трое, потом через несколько недель еще два, затем еще один, и вот сердитый рев младенца-богатыря ознаменовал конец родов. Среди всех этих детей было 38 мальчиков и 15 девочек.

Эту неслыханно «правдивую» историю даже изобразили в картинках. Их можно видеть на листовке, отпечатанной в 1561 году, которая имеется в собрании «Germanisches Museum» в Нюрнберге. Разумеется, это нечто вроде лубочной картинки. Однако же в ратуше Беннигхенма художественные полотна увековечили новую Евтихню. Они еще были там в начале XIX столетия. Если они позднее куда-то и подевались, то последующие поколения попытались возместить потерю. И совсем не так давно: в 1935-м! В одном из сборников меня изумила одна странная новость: в городке Беннигхейм серьезно воспринимают сказку о матери-ферме и даже поставили ей памятник в камне[119]!

Прочие чудеса о близнецах

Когда весть о пяти канадских близнецах обошла весь мир, журналистская фантазия тоже принялась рожать по шесть, семь и даже восемь близнецов, поставляя их свеженькими, прямо к завтраку подписчиков.

Современная медицина подрезала крылышки высоко залетевшим газетным уткам, но признала реальностью существование чуда пяти близнецов. Хотя, по-вндимому, старая история о рождении семи близнецов все же тоже является правдой. О них сообщает один надгробный памятник. Когда-то он стоял в одной из церквей города Гамельн, оттуда его убрали и пристроили в стену соседнего дома. Надпись на нем сделана по тогдашнему обычаю в стихах:

Allhier ein Bürger Thiele Roemer genannt

Seine Hausfrau Anna Breyers wohlbekannt

Als man zählte 1600 Jahr

Den 9. Januarius des Morgens 3 Uhr war

Von ihr zwei Knäbelein und fünf Mädelein

Auf eine Zeit geboren seyn

Haben auch heiligen Tauf erworben

Folgends den 10-ten 12 Uhr seelig gestorben

Gott wolle ihn gaben die Selligkeit

Die allen Gläubigen ist bereit.

Перескажу прозой: «Все хорошо знают здесь гражданина Роемера Тиле и его супругу фрау Брейерс Анну. Когда писали год 1600, январь, девятое, супруга произвела на свет двоих мальчиков и пять девочек. Они получили святое крещение и на следующий день в полдень упокоились в бозе. Пошли им, Господи, всем верующим полагающееся вечное блаженство».

Памятную доску украшает барельеф. Он изображает родителей и прочих членов семейства с шестью спеленутыми младенцами, седьмого отец протягивает к распятию, словно предлагая его.

В те времена строгие религиозные понятия не дозволяли шутить такими вещами. Гамельнскую шутку природы в истории рождения младенцев следует воспринимать серьезно.

Но после этого случая я должен снова вернуться к концу одной из сказок братьев Гримм: «а кто не верит, тот пусть заплатит один талер». (Был такой случай. К Якобу Гримму пришла одна девочка с тем, что она прочла одну его сказку, но не поверила. Талера у нее, конечно, нет, есть только один грош, вот она его и принесла, а остальное выплатит в рассрочку.)

Амбруаз Паре[120] был придворным врачом четырех французских королей, он выступил первооткрывателем многих хирургических приемов — словом, был известен как один из величайших ученых своей эпохи. И этот великий человек в своей книге «Хирургия» наивно написал, что одна женщина по имени Доротея, в двух родах произвела на свет двадцать детей. Сначала она поразила медицинскую науку, родив девять близ-нецов, потом и этот рекорд перекрыла рождением одиннадцати близнецов.

Но во извинение Амбруаза Паре да будет сказано, что эти невероятные сведения заверены печатью достоверности такого авторитета, как Пикоделла Мирандола[121].

Паре попросту вычитал их в трудах великого гуманиста. Но Паре идет далее и в той же книге дает слово своему известнейшему современнику Мартину Кромеру, польскому историку. (О нем известно, что Стефан Баторий принес ему в дар епископат.) Кромер сообщает о еще более фантастическом случае, чем с мадам Доротеей, притом снабжая свое сообщение точными данными: в 1269 году 30 января в Кракове из тела дворянки по имени Вирбослава Маргарита вышла целая дружина близнецов. Тридцать шесть младенцев, буквально толкаясь и на плечах друг у друга, стремились выйти на белый свет.

Вот как бывало в те времена. Ученый в феодальную эпоху мог не стремиться сам проникнуть в тайны природы, он вполне довольствовался тем, что вычитал в книге другого автора, а тот понадергал у третьего, еще большого авторитета и т. д. Так и успокоились на том, что природа способна производить и большее количество близнецов, чем стадо в тридцать шесть голов.

Ссылки сплетались в гирлянды. Каспар Шотт[122], ученый иезуит, призывал в свидетели Целия Родигина[123], тот прятался за спину Альберта Великого[124], который, в свою очередь, цитировал араба Авиценну[125].

Но тут телега ученой фантазии застряла, хотя, как пить дать, могла бы катиться и дальше. Словом, Каспар Шотт зап-лел венок научной информации, в конце которого уже маячили роды семидесяти близнецов. Подробности остались неизвестными, придется и нам удовлетвориться тем, чем удовлетворялись ученые коллеги Шотта: dicit Avicenna. Говорит Авиценна… Сомневающимся умникам грамотеи затыкали рты тем, что, дескать, эти близняшки были такие малюсенькие, ростом с палец.

Близнецы и грешная любовь

Родительницу тридцати шести близнецов из Беннигхейма никто не подозревал в том, будто бы она имела тридцать шесть любовников, а вот несколькими столетиями раньше существовало поверье, что близнецы не могут происходить от одного и того же отца.

Похоже, это поверье тоже произросло из книг Плиния, этой древней питательной среды для легенд от науки. Этот римский натуралист упоминает об одной служанке-рабыне, которая родила своему хозяину, а заодно и любовнику, близнецов. Но к великому смущению господина только один ребенок был похож на него, а второй был вылитой копией его раба.

Стоит заметить, что Плиния проверить невозможно. Он сам заявляет, что свои факты почерпнул из двух тысяч книг примерно ста выдающихся авторов, а общее количество этих фактов составило двадцать тысяч. Ученые нового времени с муравьиным усердием доказали, что он сильно просчитался. Потому что не менее 34 707 «предметов, историй и примечаний» вошли в 36 томов его труда «Естественная история». Попробуйте-ка разыскать, какой свиток и какого именно предшественника предстал пред очами знаменитого потомка развернутым на этой самой истории с непохожими близнецами.

Бюффон по времени ближе к нам. Ему тоже стал известен один похожий случай 1714 года. В городе Чарльстон, штат Южная Каролина, одна женщина родила близнецов. Одного белого, а другого… черного. Отрицать было невозможно. Женщина оправдывалась тем, что в один прекрасный день, когда муж был в отъезде, их раб негр ворвался к ней в спальню и угрожал убить, если она не уступит его домогательствам. Отсюда такой пестрый результат.

Поверил муж или нет, это его дело, биологическая возможность такой проверки — дело врачей. А мне достаточно того, что когда-то и где-то исключение превратили в правило, из этого произошло то странное убеждение, что появление на свет близнецов предполагает множественное отцовство; это убеждение склоняло поэтов на создание виршей, соперничающих в определении численности близнецовых стад, а также на создание легенд и прочих мифов в том же духе. Поэтов — от Марии Французской[126] и Лопе де Вега[127] до Йожефа Катоньг[128].

Показательна в этом отношении легенда о происхождении французского семейства Порселе (Porcelet). Я вычитал ее в книге Лорана Жубера[129] врача при дворе французского короля Генриха III, канцлера университета в Монпелье; книга посвящена врачебным суевериям.

Праматерь этого семейства бранила одну бедную женщину, называя ее распутницей за то, что та прижимала к груди мла-денцев-близнецов. Бедная женщина с расстройства прокляла ее: «Пусть у тебя будет, как у свиньи поросят!» Проклятие сбылось. Настал горький час и для дворянки: чудо из чудес, у нее родились восемь близнецов. От ужаса, что уже теперь ее можно называть распутницей, она совершает ужасное дело. При родах мужа не было дома, тогда она поручает надёжной горничной отнести весь приплод к речке и всех восьмерых утопить.

Девушка пошла, неся младенцев в закрытой корзине. По пути, однако, ей повстречался муж хозяйки. Спрашивает: «Что в корзине несешь?» — «Поросят». Муж не удовлетворился ответом и открыл корзину. Пришлось сознаваться в таком безбожном деле. Однако муж поступил не так, как на его месте поступил бы со зла всякий другой, потому что в этом случае авторы легенды не имели бы возможности плести свою сказку дальше. Вместо этого он забрал у девушки младенцев и приказал ей держать рот на замке, а хозяйке пусть скажет, что, мол, сделано, пошвыряла детишек в воду.

Отец вырастил всех восьмерых мальчиков и через много лет, когда они повзрослели, привел их к заблудшей матери-грешнице. Как и в других схожих легендах, история кончается тем, что муж великодушно прощает жену, потому что в случайности встречи с девушкой видел промысел Божий.

Porcelet означает поросенок. И на семейном гербе у них изображен не лев, размахивающий мечом, не яростный гриф, не другой какой надменный геральдический зверь, а указывающее на происхождение фамилии вполне мирное домашнее животное — свинья. И носители этой фамилии точно также гордились тотемным домашним животным, как и сходного происхождения падуанский род Скроффа, у которого, согласно Жуберу, в гербе тоже красуется свиноматка, и сама фамилия по-итальянски означает это дающее многочисленный приплод животное — Seroffа.

Сюжет этот, что гриб-поганка, в венке венгерских легенд-сказок тоже заявил о себе. Случай этот якобы произошел с баном Мицем, жившем во времена Андраша II. Легенда, претендующая на достоверность, говорит, что от шести близнецов жены бана Мица, посланных на погибель, пошли фамилии Чапи, Бочкаи, Сюртеи, Раскаи, Эсени и Кевешди. Один наш научный журнал в статье «Сказка или быль?» пробовал было отмыть легендарных детей жены бана Мица в царской водке науки и пришел к тому, с чего и начал: все это блуждающий по свету сказочный сюжет.

Легендой этой воспользовался Йожеф Катона. У него бан Миц под именем Шимон выступает в «Банк бане». Бан Шимон рассказывает старшему брату Микхалу, как он однажды на охоте повстречал старуху, завидев его, она рухнула на колени и протянула ему навстречу шестерых новорожденных:

…Едва она увидела меня,

Упала на колени и сказала,

Что в ночь моя супруга разрешилась

От бремени. Уж я хотел уйти,

Но тут карга меня остановила

И протянула шестерых младенцев,

Пробормотав: «Будь милостив к жене,

Она когда-то нищенку прогнала

И шлюхой назвала ее за то,

Что та несла двойняшек. Но случилось,

Что даровал Господь ей семерых.

И вспомнила она свои слова.

Боясь, что обвинят ее в распутстве,

Она себе лишь одного ребенка

Оставила, а остальных тотчас же

Велела мне убить…»

(пер. М. Павловой)

Впрочем, бан Шимон у Катоны поступает столь же великодушно, как и предок «поросячего» семейства у Жубера.

Триста шестьдесят пять близнецов

Теперь я могу перейти к рекордному случаю рождения близнецов, а заодно и к рекорду людской доверчивости. Его героиня — Маргарита, дочь графа Флорентиуса IV Голландского, племянница немецкого короля Вильгельма, жена графа Хеннеберга. Случилась эта история в 1276 году.

То, что спустя пять столетии все еще верили в это чудо, доказывает уже многократно цитировавшаяся книга Яноша Таксони, в ней ученый иезуит говорит так: «Весть об этом чуде быстро облетела всю Европу, в некоторых местах его внесли в городские книги на вечную память».

Я передам кратко этот случай его же словами. Так в живых красках раскроется нам эпоха, в которую еще случались простодушные, верившие в этот «близнепад».

«Покуда одна бедная женщина, имевшая на руках двойню, просила у графини милостыню, оная не то чтобы подать ей, но к великому унижению бедняжки как очевидную курву из дома грубо изгнала, бросив ей в упрек, что невиданное то дело, чтобы у женщины от одного мужа, одним животом два ребенка могло б быть, потому невозможно, чтобы с другими не сходилась. Потому б скорее выметалась, не может она стерпеть в доме своем такой нечистой, что постель мужа своего испоганить не посовестилась. Так униженно из дому графини изгнанная бедняга залилась слезами и, к небу устремив очи, в горести сердца своего молилась: “О, Небеса, кои над нами, будьте свидетелями моей чистоты! О, Господи, кто сердец наших прозритель, ты ведаешь о том, что возводит на меня графиня, греха на мне нет! В такую великую бедность меня вверг, в такой голодный недостаток, так охрани мою невиновность, чистоту мою перед мужем защити от надругательства! Сделан гак, чтобы сия надменная графиня за одни роды столько детей принесла, сколько дней в году…” И Господь услышал ее».

О результатах этого свидетельствует надпись на могильном памятнике графини Маргариты, сделанная на латыни.

Памятник установлен в монастыре Лосдуин на окраине Гааги, и вот на протяжении столетий тьма ученых тратила на нее свое время, чернила, бумагу, свинцовый набор и типографскую краску.

Надпись звучит так:

«Его благородия, господина Флорентиуса, графа Голландии дочь Маргарита, умершая в 1276 г. на сорок втором году жизни, в Великую пятницу в 9 часов утра родила триста шестьдесят четыре младенца разного пола, коих господин епископ, преподобный Гвидо, в присутствии высших священнослужителей и магнатов крестил в купели мальчиков именем Ян, девочек именем Елизавета, все онн вместе с матерью отдали Богу душу, чтобы обрести вечную жизнь; тела их, однако, покоятся под сим камнем»[130].

Для большей достоверности показывали две крестильные купели, в которых крестили близнецов: в одной мальчиков, в другой девочек.

Лессинг[131] сказал однажды, что он поверит в известные вещи, если увидит их собственными глазами, а в иные и при том — нет.

Парадокс Лессинга вполне подходит к надписи в Лосдуине. И нашелся-таки один французский историк, который захотел найти концы этого продолжительностью в столетия шествия дураков, а французский «Journal des Savants», имеющий давние научные традиции, в февральском номере за 1758 год поставил точку в этом вопросе. Во-первых, он выбрал из всего этого нагромождения фантазий малую толику правдивых событий. Правда, что графиня Маргарита когда-то существовала, правда, что в Великую пятницу 1276 года она родила близнецов, мальчика окрестили именем Ян, девочку Елизаветой.

Повторяю: в Великую пятницу!

В этом ключ тайны.

По тогдашнему календарю год начинался не 1 января, а 25 марта, а в 1276 году Великая пятница приходилась на 26 марта.

Таким образом, родила столько детей, сколько дней было в текущем году.

То есть двоих!

Кто-то на сей раз употребил свое остроумие, и стала шутка сия переходить из уст в усга, получив распространение. Со временем привкус шутки улетучился, а то, что составляло соль анекдота, стало восприниматься серьезно; чтобы сделать эту историю еще интереснее, приплели историю с нищенкой, из чего заодно извлекалось и нравственное поучение.

Ну а надпись?

Ну уж это совсем нереально, чтобы в феодальном обществе именем верховных правителей прикрывали такую несообразность.

Ответ простой.

Надпись имеет более позднее происхождение.

Гораздо более позднее, возможно по прошествии нескольких столетий, ее высекли на камне по приказу какого-нибудь простодушного, но благочестивого попа, чтобы освежить и придать форму смутно мерцающей в тумане прошлого молве.

Вот так и складываются легенды, так человеческое простодушие и доверчивость балансируют на грани глупости.

Монстр

Насчитывающая многие тысячелетия наивная вера в чудеса не удовлетворилась появлением на свет трехсот шестидесяти пяти близнецов, она продолжала кормить жадную до чудес фантазию слухами о рождении разных чудовищных уродов.

Одного ребенка со слоновьей головой, вернее родившую его мать по имени Алциппа, обессмертил так часто упоминаемый нами Плиний. О другом случае ошибки природы повествует немец Эберхард Хаппель[132].

С непоколебимой серьезностью он сообщает, что в 1651 году в моравском Вайскирхепе одна женщина выкннула доселе не виданных близнецов: одного мертворожденного младенца и одного живого слоника.

Младенец умер от того, что его брат-близнец, слоник, еще во чреве матери напал на него и наполовину сожрал. Этот удивительный случай делает еще более невероятным тот факт, что слон так изменил своему природному вкусу в питании.

Попадался мне в литературе и прямо противоположный случай мальчику со слоновьей головой — девочка с телом льва. Ее родила одна благородная женщина — как сказано в хронике, mulier nobilis. И то дело, если уж благородная дама рожает монстров, так уж пусть вынашивает под сердцем короля зверей. Вот о простой женщине, которая обогатила литературу о монстрах ребенком с человечьей головой и собачьим телом, так и писали — просто mulier. Женщина, и все. Она могла быть и горожанкой, и из крестьян; главное, ей положено было довольствоваться домашним животным рангом пониже.

Особую группу монстров можно набрать из животных, скрещенных с человеком, или, если угодно, из людей, скрещенных с животными. Рожающую маленьких сфинксов благородную даму никак невозможно заподозрить в любовной связи со львом, а вот животных пониже рангом часто ославляли связью с мужчинами, да и с женщинами тоже.

Уже Моисей был вынужден воззвать к человеческому чувству своих соотечественников, которых страсти заводили не туда: «И ни с каким скотом не ложись, чтоб излить семя и оскверниться от него; и женщина не должна становиться пред скотом для совокупления с ним; это гнусно» (Левит, 18:23).

В Египте такое не считалось грехом. Более того, порой почиталось даже добродетелью, как бы странно это ни звучало. Известно также, что древнегреческий Пан был покровителем пастухов и пастбищ, этого пастушеского бога изображали с козлиными ногами, рогами, бородой и телом, покрытым шерстью. В Египте его отождествили с собственным богом Менесом и повысили в ранге до главного божества. Все козлы посвящались этому богу, в храмах они пользовались таким же почетом, как и бык Апис. Если священный козел издыхал, по нему справляли траур, потом, проведя соответствующие ритуалы, заводили нового.

Конечно, все это не что иное, как простодушный страх перед божеством, обычай древнего благочестия. Однако же в городе, который носит имя самого божества, — в городе Мендес это странное благочестие обрело еще более странно-утрированную форму. Поскольку Пан-Мендес был также древним богом мужской силы плодородия, это его свойство бесплодные женщины перенесли на его живое олицетворение — священного козла. Страбон, Плутарх и Климент Александрийский[133] согласно пишут о молитвенном обычае бесплодных женщин, согласно которому они время от времени закрывались со священным козлом.

Хотя сам он, — остроумно замечает Плутарх, — самой прекрасной из мендесских женщин предпочел бы самую обыкновенную козу. Геродот не только подтверждает существование этого необычного культа, он пишет, что в его время произошел случай и похлеще: в Мендесе одна дама свое почтение к козлу выразила публично (История 1, 46).

Зоофилия не такое уж и безобидное развлечение, — полагали древние. Она может иметь свои плоды: наполовину людей, наполовину животных.

В греческой мифологии большим авторитетом пользовался гиппокентавр — конь с человеческой головой или человек с торсом коня. О кентавре по имени Хирон известно, что он был воспитателем Ахилла, это был мудрый человек и конь великого знания.

Позднее порожденное легендой было признано живой реальностью. Флегон[134] пишет, что во время правления императора Клавдия в Аравии был пойман живой кентавр, его отослали императору. В пути, однако, он издох, тогда его труп погрузили в мед и так повезли дальше, в Рим, где в императорском дворце выставили на всеобщее обозрение. (Ловкая, надо полагать, была подделка!)

Живого кентавра встречаем и у Плутарха в его сочинении о пиршестве семи греческих мудрецов. Дело было так. Периандр созвал на пир своих сотоварищей. Прежде чем общество село за стол, вбежал слуга и доложил: вот-де чудо из чудес, на конюшне родился кентаврик. Пошли посмотреть. Хозяин поспешил на конюшню, за ним увязались еще два мудреца, Диокл и Фалес. Их встретил совсем молоденький конюх. Показал новорожденного: в самом деле, эго был совершенный маленький кентаврик, даже хныкал, как обыкновенный человеческий младенец. Диокл был того мнения, что это дурное предзнаменование, надо принести жертву разгневанной Афродите. Фалес же на вопрос хозяина только пожал плечами: «Делан, как советует Диокл. Я бы посоветовал поставить конюхом женатого человека».

Обезьянья любовь

У Фремье, известного французского скульптора, есть знаменитая композиция «Горилла, похищающая женщину». Она изображает сцену из старой легенды; насколько она достоверна, до того ваятелю дела нет.

Это дело ученого, на сей раз Фортунио Личети, который откуда-то выцарапал следующее приключение с обезьяной.

Одну португальскую женщину португальские суды по каким-то португальским законам приговорили быть высаженной на каком-то необитаемом острове. Свершилось. Корабль, привезший ее, раздув паруса, уплыл, а брошенная в полном одиночестве женщина с горькими рыданиями сидела на пустынном острове. Совсем-то уж необитаемым его назвать было нельзя, потому что вдруг примчалась целая стая обезьян и с любопытством стала осматривать пришелицу со всех сторон. Потом сквозь кольцо зевак с грохотом прорвался громадный самец, всех расшвырял, а женщину весьма нежно увел к себе в лежбище. Натаскал ей с верхушек деревьев разных фруктов, поблизости оказался и источник, так что кошмар голодной смерти миновал. Однако у обезьяны были вполне эгоистичные цели, и несчастная была вынуждена терпеть его нежности.

Четыре года продолжалась горькая пещерная жизнь, за это время у женщины родились двое детей.

Как-то раз у острова бросил якорь португальский корабль, моряки на лодке подошли к острову за водой. Женщина от счастья снова видеть людей с оханьем и визгом побежала им навстречу. Те пожалели ее, взяли в лодку и направились к кораблю. Однако самец почувствовал неладное, выбежав из леса, он стал вопить что-то женщине с берега и показывать детей. Корабельщики повернули было, чтобы забрать их, но напрасно, потому что обезьяна в злобе побросала своих детенышей в море и исчезла в лесу. Со спасением опоздали. Оба обезьяньих детеныша утонули. Женщину же благополучно доставили в Португалию. Там, вместо того чтобы пожалеть, ее опять предали суду и приговорили «за греховные сношения с обезьяной заживо быть сожженной». Все же у нее нашлись покровители, они внушили королю, что если уж женщина и повинна в грехе, то половина вины лежит и на обезьяне. Степень наказания была понижена: женщину не сожгли на костре, а пожизненно заключили в монастырь.

Эту историю увековечил Фортунно Личети, который сам преподавал медицину в Падуе, философию в Болонье и логику в Пизе. В городе покосившейся башни…

Змеерождение в Крайне

В 1904 году в Лайбахе (ныне Любляна) установленным перед дворцом Рудольфин памятником почтили заслуги в написании истории Крайны и Каринтии барона И. Б. Вальвасора. Главный его труд носит название «Die Ehre des Herzogtums Krain» (Нюрнберг, 1689). Я процитирую небольшой отрывок из этого труда по истории области:

«В одном из районов Крайны, на Карсте, несколько раз случалось, что женщины рожали змей. Такую змею присутствовавшие хлестали прутьями до тех пор, пока она не заползала в ведро с водой. После чего люди самых разных занятий, собравшиеся там, каждый по очереди, спрашивали у змеи, кем она хочет стать: портным, сапожником, цирюльником, правоведом, попом и т. п. Задавая вопрос, каждый сопровождал его ударом розгой, и так до тех пор, пока змея не превращалась в ребенка. После чего ребенок становился именно тем, при чьем вопросе происходило превращение. Часто случалось, что змея исчезала, тогда и ребенка не было. Решительно утверждают, что и по сей день живет на Карсте один поп, который появился на свет в образе змеи.

Жива также одна женщина, она дважды присутствовала при таком преображении. Когда я в 1685 году бывал на Карсте, я посылал за этой женщиной, потому что из собственных ее уст желал слышать об этом, да ее не было дома. Я оставил дальнейшие расспросы уже потому, что все это дело виделось мне ведовством и дружбой с дьяволом, что и есть не что иное.

Я не хотел вообще упоминать об этом, хотя и весьма наслышан, но не имел случая говорить с кем-нибудь, кто лично присутствовал при змеерождении и преображении. Но поскольку мне довелось читать о таких вещах в книге ученого Баутшера “Annales Norici”, которую автор написал двадцать два года назад, то свидетельство этого авторитетного ученого укрепило во мне доверие к реальности такого явления и побудило к тому, чтобы услышанное сообщить моим читателям. Баутшер пишет следующее: “В этом месте Карста в одном благородном семействе все новорожденные дети появляются на свет со змеиной головой либо уродливым змеиным телом. Но поскольку ребенка сначала обмывают, появляется обычная человеческая форма, скрытая дотоле змеиным видом. Таковое напоминает пример первородного греха".

То, что я теперь расскажу, случилось на самом деле. На Карсте в селении Нуссдорф в 1679 году одна честная крестьянка от мужа своего понесла. Когда она почувствовала приближение родов, оповестила о том родню и легла в постель. Тут на нее нашел сои, а когда она через малое время пробудилась, в испуге заметила, что во сие от тяжести освободилась. Вскочив, созвала соседей, они обыскали постель, но и следа ребенка не нашли. Из того без всякого сомнения установили, что случилось известное змеерождение, а поскольку при том никого рядом не было, змею упустили. Та женщина и по сию пору жива, после того от мужа у нее рождались обычные дети. Говорят, что на Карсте в некоторых местах случается, что если две женщины ссорятся, то та, которая находится в благословенном положении и не права, после разрожается змеей».

Как я уже упоминал, барону поставили памятник.

Гермафродит

Из мифологии всем известно, что греческие боги вели беспорядочную половую жизнь. Гермес, к примеру, вступил в любовную связь с Афродитой, от этого произошел Гермафродит, бесподобно красивый юноша. А с ним случилось то, что жарким летним днем он пошел купаться, когда разделся, его увидела Салмасис, нимфа ручья, и до смерти в него влюбилась. Недобно красивый юноша. А с ним случилось то, что жарким летним днем он пошел купаться, когда разделся, его увидела Салмасис, нимфа ручья, и смертельно в него влюбилась. Неизвестно уж почему, но юноше не понравились ухаживания нимфы, он вознес молитву богам, чтобы они убрали ее с глаз долой. А нимфа совсем потеряла голову и, уже почти не имея надежды на ответную любовь, попросила богов навечно соединила ее с юношей, чтобы они оба стали одним телом. Боги услышали молитву Салмасис и соединили их, так получился первый гермафродит. Эго излюбленный сюжет в искусстве Древней Греции.

Платон говорил гораздо серьезнее. Сначала, — сказал он, — на свете жили двуполые существа, андрогины. У них было два лица, четыре руки, четыре ноги. Они обладали страшной силой и в полной самоуверенности планировали напасть на Олимп и изгнать оттуда олимпийских богов. Сильно перепугались боги; тут только Зевс мог помочь: пусть поразит молниями бунтовщиков. Ладно, но только кто будет почитать богов и приносить им жертвы? Хитрое это дело. Зевс все же нашел решение, с греческой плутоватостью он разделил анд-рогинов надвое. Так они уже становились безопасными, опять же, возможность совершения жертвоприношений сохранялась. Аполлон поработал над их телами, и стали они обычными мужчинами и женщинами.

Сказка очень уж надуманная, великий философ, должно быть, только для того придумал ее, чтобы подойти к главному выводу: с тех пор разделенные части ищут друг друга, чтобы вновь соединиться.

Это и есть любовь.

Позднее, с распространением христианства, сектанты, следовавшие каждой букве Библии, тоже видели в ней тень двуполого человека. Ведь вот что говорит Моисей в начале своей первой книги: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Бытие, 1:27).

Латинский текст предоставлял еще больше возможностей для перетолков: «Creavit Deus hominem ad imaginem suam; et ad imaginem Dei creavit illum: masculum et feminam creavit eos».

А теперь попробуйте подумать головой еретика. Текст говорит не о том, что Господь Бог сотворил раздельно мужчину и женщину. (Моисей позже рассказывает историю с ребром; в этом он, конечно, противоречит сам себе, только это меня не касается.) Хотя и туманно это, но все же текст говорит, что Бог создал такое существо, которое в одном и том же лице являет и мужчину, и женщину, то есть гермафродита. А поскольку это существо он создал по собственному образу и подобию, стало быть, сам Господь был гермафродитом!

Эту ересь официальная теология стремилась решительно подавить. Отчасти серьезными богословскими опровержениями, частью еще более серьезным учреждением — инквизицией с ее камерами пыток и кострами для еретиков.

Однако же битвы буквалистов не прошли бесследно. Сказка об оплодотворяющих самих себя гермафродитах то и дело всплывала вновь и вновь.

В конце XVII века имело огромный успех и выдержало два издания описание одного полного приключений путешествия по Австралии[135].

Автор и сам себя описал как человека, чья жизнь была полна приключений. Сиротой он скитался по морям и по суше, четыре раза терпел кораблекрушение, наконец попал в Австралию. В своей книжке он описал народ, населявший эту до сих пор неизвестную страну, описал его обычаи и нравы. Он рассказал такие интересные вещи о жителях этой таинственной части света, что серьезный французский академический журнал «Journal des Savants» даже пустил его на свои бородатые страницы, открывая экзотику южного полушария научной общественности. Речь шла ни много, ни мало о том, что тамошнее население, все до единого, — гермафродиты. Они оплодотворяют сами себя и все абсолютно довольны этим простым способом. Они не знают борьбы полов и всех сопутствующих волнений и страданий. Случается, что порой они производят на свет в порядке исключения однополое существо, но его как монстра беспощадно уничтожают.

Два издания книги указывают на то, что эти подробности возбуждали интерес тогдашнего ученого мира. Но уже довольно скоро выяснилось, что автор не был сиротой, никогда не попадал в кораблекрушения, поскольку никогда не плавал по морям и не бывал в Австралии. И звали его не Жаком Садером, а настоящее его имя было Габриель де Фуаньи[136], и был он когда-то монахом-францисканцем. А весь этот этнографический опус не что иное, как плод его собственной фантазии.

Легенда о самооплодотворении в более ранней истории имеет свою предшественницу.

Жан Молине[137], французский летописец времен Людовика XI, описал в своей хронике такое событие:

«В 1478 году произошел удивительный случай. В Оверни об одном монахе стало известно, что его природа наградила двойным полом — мужским и женским в одном лице. Более того, монах эту свою двойственность употребил на то, чтобы оплодотворить самого себя. Сейчас он находится в благословенном положении, а власти его держат в заключении, пока ребенок появится на свет. Потом предадут суду».

Об этом монахе я прочитал и у Бейля[138](в его «Словаре», в статье под вокабулой «Sadeur»), Бейль, конечно, сильно сомневается и сожалеет, что хроника так скупо завершает свой рассказ, что же стало с монахом после родов?

Мне посчастливилось больше, чем Бейлю: из другого источника открылось продолжение этой удивительной истории и ее конец. Согласно этому источнику, монах был сам из Иссуара в Оверни. Роды-таки произошли, на свет появился хорошо развитый мальчик — так сказать, результат самооплодотворения. Суд решал скоро: несчастного (или несчастную?) приговорили за сатанинский блуд к сожжению вместе с ребенком. Их пепел не рассеяли, как тогда было принято, а закопали, поставив над ним камень с надписью, ставшей притчей во языцех:

Mas, mulier, monacus, mundi mirabili monstrum.

(Мужчина, женщина, монах, жуткое чудовище на земле).

В этой истории, вероятно, есть какая-то правда. Несчастный мужчина-мать скорее всего был женщиной. А эта его сущность не была распознана потому, что ее прикрывали, уж не знаю какие, мужские причиндалы. Ну а почему она не призналась в суде, кто был настоящим отцом, — того, за неимением фактов, даже подозревать нельзя.

Удивление

Сегодняшние врачи сомневаются, тем самым впадая в ересь, потому что не верят ветхозаветному случаю с Иаковом и Лаваном[139].

Мы читаем в Библии, что Иаков наконец-то оставил службу у эксплуататора Лавана и хотел идти домой вместе с молодой супругой, старушкой Рахилью, за которую отрабатывал двадцать лет. Он знал, что из-за причитающейся ему платы выйдет спор, поэтому и выступил с кажущейся скромной инициативой: не желает он ничего иного, как из овечьего стада вновь народившихся ягнят, да только пестрых. А белые и черные пусть остаются в стаде Лавана.

Тот, конечно, ухватился за отличную сделку, а чтобы еще более уменьшить риск, отогнал всех имеющихся пестрых овец на дальние стада, в трех днях пути, а белых и черных оставил на Иакова.

Иаков, однако, сделал такое: с тополей и орешника нарезал прутьев, зачистил их от коры местами, до пестроты, и перед тем как оставленным на его попечение баранам исполнить свои обязанности с местными овцами, сложил те прутья в водопойное корыто. Скот глядел на пестрые прутья и удивлялся, и зачинал только пестрое племя[140].

Иаков таким способом разбогател. Как говорит Ветхий Завет: «И сделался этот человек весьма, весьма богатым, и было у него множество мелкого скота, и рабынь, и рабов, и верблюдов, и ослов» (Бытие, 30:43). Иосиф Флавий[141] умалчивает о случае с пестрыми ягнятами, сообщая только, что Иаков угнал половину скота Лавана «без ведома того».

Как бы там ни было, а только в рыцарские времена Иакова вряд ли посвятили бы в рыцари. Потому хитрости ему хватало: проделка, которой он одурачил отца своего. Упоминаю об этом здесь только потому, что Исав мог быть первым на земле монстром — настолько космато было его тело, что Иакову удалось спрятанными в козий мех руками выманить отеческое благословение. «Голос Иакова, а руки Исавовы», — сказал обманутый слепец.

Можно было бы еще рассказать о пособничестве матери, о сомнительной истории с тарелкой чечевицы, о Рахили и украденном истукане — но все это относится скорее к области уголовного права.

Я продолжаю.

У грека Гелиодора в его романе «Эфиопика» есть такой эпизод: царь сарацинов Гидасп и его супруга рассказывают историю Персины. Нам здесь требуется только самое начало этой истории, дело происходит ясным днем, когда царь влюбленным мужем входит к своей жене. Тут самое важное — дневной свет. Ведь в этом объяснение, почему чернокожая царица от своего чернокожего мужа рожает беленькую девочку. Во время царских объятий перед взором супруги постоянно была одна картина, висевшая на стене и изображавшая освобождение Андромеды, сияющая красота белоснежного женского тела, она с такой силой повлияла на царицу, что результатом стало фатальное изменение цвета кожи родившейся девочки.

И все же это книга. Но известна также и схожая реальная история. Ее косвенным участником стал Гиппократ[142].

Одна белая царица попала в беду, потому что ее семейная жизнь была омрачена рождением черного ребенка. Она могла бы уже готовиться к смерти, если бы великий врачеватель не вступился за нее. Он подметил, что в комнате у царицы висела картина, изображающая негра, и смог помочь женщине тем, что применил к ней теорию глубокого потрясения восхищением, и тем самым отмыл ее честь добела.

В истории потрясения восхищением мы не раз встречаемся с этим злополучным негром. Ликосфен рассказывает случай с одной набожной женщиной, которая настолько погрузилась в экзальтированное созерцание волхвов, особенно черного Каспара, что у нее в результате получился черный ребенок.

Карлу Холтею, немецкому писателю и актеру, тоже известно нечто подобное. На вывеске одного аптекаря красовался роковой сарацин; на него засмотрелась одна впечатлительная беременная женщина и родила черного младенца.

Нынешний человек не так впечатлителен и еще менее доверчив, и нарисованные негры вряд ли рассеют подозрения относительно его жены. Но из прошлого до нас долетают странные известия.

В книге отца-иезуита Георгия Стенгелия, вышедшей в 1647 году («De monstris etc.»), с изумлением читаем, что одна знатная жительница Рима, родственница папы Мартина IV, к изумлению аристократической родни родила… медвежонка. Видите ли, в Риме на многих дворцах красовался громадный герб семейства Орсини — медведь (ursinus — ursus, медведь). Причиной случившегося с дамой-аристократкой стало то, что она восхищалась лохматым геральдическим зверем; дабы впредь такого не случалось, папа римский повелел снять со стен все гербы с медведями.

В хронике изумлений мы можем изумляться еще более изумительным вещам.

Когда-то известные всей Европе широко демонстрируемые сиамские близнецы из Сени рассказывали своему доктору Карлу Райгеру из Пожони (Братиславы), почему они появились на свет вот такими — сросшимися крестцовыми костями. Рассказывали так, как они слышали от своей матери. Мать, деревенская крепостная-батрачка, однажды загляделась на двух собак, которые после определенного действа не отпускали друг друга, а так вот и бегали по двору единым существом[143].

На письменный стол ученых попал и случай с младенцем-лягушонком. У матери во время беременности поднялся сильный жар; чтобы облегчить ее страдания, соседки дали ей в руку живую лягушку. Результатом такого домашнего средства стал ребенок с абсолютно лягушачьей головой. (Я видел его изображение в книге Каспара Шотта: у него был ужасно большой рот, прямо от одного уха до другого.)

Но это ничто по сравнению с девочкой, имевшей рот в форме ракушки, да что там — голову в форме раковины!

В каждом городе найдутся очень старые люди, которые помнят либо не помнят некоторые вещи. В городе Лувене самым старым жителем был Филипп Мерс, папский секретарь и каноник тамошней церкви св. Петра. Этот старый господин рассказал кажущуюся невероятной и все же действительно произошедшую историю знаменитому Томасу Фиенсу[144], профессору университета, уроженцу тамошних мест. Была у него сестра, — рассказывал старец из Лувена, — которая родилась без головы. Вместо головы у нее к шее была прилажена… раковина. Раковина открывалась и закрывалась, кормили девчушку в открывавшуюся щель с ложки. Природа так подшутила над нею, потому что матушка, когда ходила ею, отправилась как-то на рынок, там ей ужасно захотелось поесть устриц и прочих деликатесных моллюсков… Девочка с раковинообразной головой, несмотря на свое убожество, прожила одиннадцать лет и умерла по своей неосторожности. Уж очень жадно ловила она ложку, с которой ее кормили, она как бы укусила ее, раковина раскрошилась, и девочка умерла.

Доктор Фиенс добавляет, что каноник был уж очень стар, и сказку его невозможно проверить, слишком много с тех пор времени утекло. Сам он сильно сомневается в этом. «Господи, будь милостив к его душе».

Разумеется, к душе самого каноника. Ну и к душе профессора тоже, хотя он не постеснялся такую глубокую, как море, чушь вообще вставить в книгу.

Не только научные книги, но и газеты пестрели новостями о чудесах. Например, старые номера берлинской «Vossische Zeitung» заставляли своих подписчиков призадуматься над такого рода известиями.

«Недавно в Париже одна женщина родила двух маленьких львов. Они были сросшимися, с одной общей головой. Повитуха положила уродцев в винный спирт, желающие могут лицезреть их. Говорят, что роженица смотрела какой-то аттракцион со зверями, который ее очень взволновал» (1729, № 68).

«В городе Туль (во Франции, на реке Мозель, недалеко от Нанси. — Прим. ред.) одна женщина родила ребенка, очень похожего на сатира. Причину видят в том, что женщина во время беременности побывала на представлении пасторальной пьесы» (1731, № 22).

«Из Парижа пишут, что одна женщина во время беременности играла со своим любимцем — попугаем. Следствием этого явился ребенок с головой попугая и птичьими лапками» (1731, № 48).

«Из Вайссенфельса пишут, что там у одного новорожденного только голова была человечья, а тело было рыбье, покрытое чешуей, и плавники тоже были, а ноги сходились вместе в рыбьем хвосте. Материнское молоко ему давали с ложечки, но через несколько дней он упокоился. Та женщина была кухаркой в одном господском доме, в кухне ей под нож попала сорокафунтовая щука. Очень она дивилась такой огромной рыбе» (1757, № 107).

Доводилось мне читать и о том, что власти официально предупреждали будущих мамаш об опасностях всякого удивления и восхищения.

В октябре 1686 года посол Сиама с большой помпой въехал в город Гент. В большой парадной карете, запряженной шестеркой лошадей, впереди, рядом и сзади которой скакали конные гвардейцы. Сбежавшиеся на это зрелище жители Гента дивились восточной роскоши, а еще больше персоне самого посла. Это был очень грузный мужчина со смуглой кожей, что само по себе было бы еще и ничего, но вот голова у него была раза в три больше, чем у простого смертного. Программа празднеств гласила, что посол посетит еще несколько городов. Прослышав про ужасную голову, городские власти так перепугались, что раструбили по своим городам: «когда господин посол будет проезжать, всем беременным женщинам оставаться дома и не выходить на улицу поглазеть на посла, пока парадный эскорт не проедет» («Dienstagische Fama», Берлин, 1686, 46 неделя).

Не думайте, что я позабыл о родимых пятнах, — напишу, чему учат в этой связи народные поверья.

Сильное желание чего-либо или неожиданный испуг не всегда имеют следствием рождение уродов. Зародыш во чреве матери может среагировать и по-другому. Ведь если женщина в положении в этот момент схватится за какую-нибудь часть тела, у ребенка в этом же месте проступит родимое пятно. По большей части пятно в форме плода ежевики, сливы, абрикоса и т. д. Но пятна могут быть и неопределенной формы, тогда воображение угадывает в них каких-нибудь зверей, например, мышь или крота.

Лафатер[145] приметил за одной дамой-картежницей, что ей для выигрыша — я сам не любитель карточной игры и не знаю, зачем ей это было надо, — всегда нужен был туз пик. Она всегда ужасно волновалась, ожидая следующей раздачи карт, и вот наконец ей улыбнулся пиковый туз. Она едва могла поверить своим глазам, даже потерла их. Словом, выиграла то, что хотела. Дама-картежница вскоре родила, и всем на удивление в глазах ребенка была хорошо видна точная копия туза пик.

Еще хорошо, что не о джокере загадывала, а то выпади он ей, так от удивления схватилась бы за голову.

Однако есть способ переместить недостатки внешности в другое место. Доктор Лоран Жубер, — о его книге я уже рассказывал, — так вот, он советовал будущим мамам при возникновении сильной жажды чего-либо или при сильном испуге быстро схватиться за заднее место. Родившийся ребенок на этом месте может смело носить знак хотя бы и крысы.

Старый конь борозды не портит

Не знаю, где правда, а где легенда относительно отцовства в сто с лишним лет, этого, впрочем, никто не может знать; если о позднем отцовстве слухи и верны, то нет ли в том заслуги третьего лица?

Про деда Томаса Платтера, который из сына деревенского пастуха стал знаменитым базельским печатником и ученым, писали, что тот в возрасте 100 лет женился на молодой девушке, родил с ней ребенка и умер в возрасте 126 лет.

В серьезной научной книге прочел я о той самой медной дощечке, на которой увековечено имя Дирка Янсона Блезера, гаагского горожанина. Он прославился тем, что в 111 лет женился, взяв в жены 22-летнюю девицу, у них даже родилась девочка, и они еще 22 года прожили в безоблачном счастье. Правду ли сказала памятная доска? Этого я не знаю. Но то, что такой человек жил в Гааге, о том свидетельствует серьезность самой книги: автор посвятил ее Святой Троице, то есть Богу-Отцу, Богу-Сыну и Святому Духу[146].

Я мог бы привести несколько таких заметок, но они все так похожи, что утомили бы читателя. Все они уверяют нас в том, что не состарившиеся долгожители намного пережили свой смелый брак.

Мне попалось только одно-единственное исключение.

Одним из самых известных ученых XVII века был Джованни Майнарди, домашний врач самого Пикоделла Мирандола. По тогдашнему обычаю он заказал свой гороскоп одному астрологу, и тот напророчил ему, что причиной его смерти станет какая-то яма. (Латинское слово fovea имеет несколько значений: яма, западня, люк.) Он тщательно обходил все углубления и так дожил до 74 лет. Тогда стал высмеивать астрологов и женился. Взял двадцатилетнюю девицу. На следующий день был мертв.

Возможно, эти несколько примеров были излишни. Что значат достижения новых аксакалов по сравнению с праотцами человечества! В книге Иосифа Флавия («Иудейские древности», книга 1, глава 3) можно прочесть интересные данные, для удобства читателя привожу их в виде таблицы:

Адам………..прожил 930 лет, в 130 лет родил Сифа

Сиф…………прожил 912 лет, в 150 лет родил Еноса

Енос…………прожил 905 лет, в 90 лет родил Каинана

Каинан……..прожил 910 лет, в 70 лет родил Малелеила

Малелеил….прожил 895 лет, в 65 лет родил Иареда

Иаред прожил 962 года, в 162 года родил Еноха

Енох………..прожил 365 лет, в 65 лет родил Мафусала

Мафусал прожил 969 лет, в 187 лет родил Ламеха

Ламех………прожил 777 лет, в 182 года родил Ноя

Ной прожил 950 лет и, как известно, только в 500 лет получил охоту к продолжению рода.

Римско-иудейский историк пытался как-то сгладить невероятность этих данных. Они были любимцами Бога, — пишет он, — поэтому он позволил им жить так долго, чтобы они могли лучше воспользоваться своим опытом в астрономии и геометрии. «А в общем-то, — добавляет он, — каждый думай, что считает нужным».

Молодые, да ранние

Один французский малыш по имени Якоб Сима удивил своих родителей, окружающих и парижского профессора Сиго Лафона тем, что в три года отпустил бороду. Свое возмужание, — сообщает профессор, — он продолжал в таком же быстром темпе, и в четырехлетием возрасте стал грозой молоденьких девушек, которые просто бегали от него.

Паоло Заккиа был придворным врачом папы Иннокентия X, большой был авторитет и в юридических аспектах медицины. Он тоже писал об одном раньше времени возмужавшем недоросле. Ему было девять лет, он, конечно, был старше, чем бегающий за девушками Якоб, но место в научной литературе заслужил куда большим подвигом: этот юный бездельник поверг в тягость собственную няньку!

О растлении здесь, вероятно, и речи быть не могло. О подобных вещах свидетельствует масса случаев. Таковые собрал и обогатил прочими редкостями д-р Иоганн Христиан Кундман, издав в своей книге[147].

Будто бы в Риме случилось, что во времена папы Григория Великого одна семилетняя девочка попалась в лапы девятилетнего соблазнителя, и этот похотливый поганец сделал игравшую в куклы девчушку всамделишной матерью.

Новость посвежее сообщают 21 декабря 1753 года об идиллии в Версале. Придворный писарь по имени Дево пускал на постой школяров. Один из них, всего-то одиннадцати лет от роду, присмотрел восьмилетнюю барышню, дочку хозяев дома. Когда у родителей открылись глаза, девочка уже ходила на шестом месяце. Доктор Кундман отсылал рукопись в типографию, когда до него дошла эта новость, так что он не смог подробно описать, каков же был конец этого весеннего пробуждения. Однако он будто бы слышал, что юную пару хотят поженить.

В своей книге автор совершенно точно указывает источник своей информации: откуда он ее почерпнул, из какой работы и какого ученого авторитета, какого издания, с какой страницы. Источником самых удивительных сведений выступает уже кратко цитировавшийся немецкий научный журнал «Ephemerid. Natur. Curiosor», в котором искомая информация легко отыскивается по краткому указателю: Decur. II. An. III. Оbserv. LXXII. Pag. 164.

Согласно сообщению этого журнала, в 1672 году жена одного мельника в Тюрингии в положенное время произвела на свет положенным образом здоровую девочку. Однако у новорожденной заметили одну особенность: нижняя часть ее тельца была непропорционально выпученной. Через восемь дней у малышки начались судороги. Она плакала, стенала, извивалась, металась — словом, корчилась в родовых муках. И в самом деле, новорожденная девочка родила еще одного младенца, еще одну здоровую девочку, только размером с мужской палец. Их обеих окрестили, но они в тот же день скончались, сообщается только, что то ли мама-мельничиха, то ли бабушка-мельничиха осталась в живых.

Пусть думают, что хотят.

Комната роженицы

Пока еще не могу расстаться с женщиной-роженицей, да если бы и расстался, она не осталась бы в одиночестве. К ней начинается хождение, гости валят валом: родня, подруги, знакомые, соседки. Естественно, только женщины. Мужчины не допускаются.

На протяжении столетий процветал этот варварский обычай, особенно в немецких землях, во Франции и в Италии, — когда в комнату к только что разродившейся женщине вваливались гостьи и с утра до вечера мозолили ей глаза. Покоя не давали ни минуты, отравляли воздух в комнате, зато заполняли ее тьмой свежих городских сплетен.

Это еще ничего, только армию кумушек надо было еще и как следует угостить. Можно себе представить, во что обходились эти каждодневные посиделки несчастному супругу[148].

Это ешь-пей да лихое пустомельство продолжалось две-три недели, пока роженица наконец-то не выбиралась из кровати. Но из какой кровати!

Простой человек тоже старался украсить и ложе роженицы, и саму ее, насколько мошна позволяла; а уж в богатом-то доме, во дворце аристократа помпезность была такая, что только рот разинуть, — как о том, например, простодушно рассказывает один очевидец.

Миланец Пьетро Казола, совершая паломничество в Иерусалим, по пути остановился в Венеции. Там его в порядке особой милости ввели в комнату одной дамы-роженицы, патрицианки. В своих путевых заметках он с восторгом описывает ослепительное зрелище, представшее ему.

«Французскую королеву не окружает такая роскошь! — пишет он, буквально восклицая. — Предметы меблировки, шедевры венецианской резьбы по дереву сияли и искрились богатой позолотой. Глаз человека со времен царя Соломона не видел ничего подобного».

Самой чудесной была, конечно, кровать с занавесями из золотой парчи. Наш путешественник с деловой хваткой оценил ее в пятьсот золотых дукатов. Декор спальни сам по себе обошелся в две тысячи золотых. Все четыре стены и потолок были обтянуты голубой с золотом тканью; ослепительно белые резные украшения камина могли бы оказать честь Фидию или Праксителю. Что касается подушек, одеял и собственно белья дамы, «о том лучше не рассказывать, все равно не поверят».

За него во всех подробностях другие описали пеньюар аристократической роженицы, этот предмет туалета замужней женщины вообще бывал роскошнее наряда невесты. Шелк, бархат, кружева и горностай либо другой благородный мех на слабом теле, бледный отсвет жемчужного ожерелья на шее, сверкание бриллиантов в ушах, красный и зеленый огонь рубинов и изумрудов на пальцах.

К великому щегольству и выставлению напоказ дамы-гостьи тоже разодевались в пух и прах.

Когда Казола, будучи восприимчивым по натуре ко всему прекрасному и драгоценному, вошел в спальню роженицы, там уже собралось двадцать пять венецианских дам, одна другой краше и нарядней. Стоимость драгоценностей, сверкавших в их волосах, на шее, запястьях и пальцах, можно было оценить в сто тысяч золотых.

После всего увиденного благочестивый миланец продолжил свое паломничество в Палестину, чтобы узреть святое место ясель в Вифлееме…

Мария Манчини, супруга герцога Колонна, племянница кардинала Мазарини, на послеродовой ярмарке тщеславия поставила точку над i. Не столько разубранный покой прославил послеродовые игрища римской законодательницы мод, сколько сама кровать. Сирена, восседающая на четырех морских чудищах, держащая на руках огромную резную раззолоченную раковину, над этим брачным ложем — двенадцать амуров поддерживали расшитые золотом тяжеленные занавеси. Сама больная принимала гостей оригинально одетая, а вернее раздетая, под богиню Венеру.

Кем же были ее посетители? На этот раз не только великосветские дамы, но и члены коллегии кардиналов, спешившие засвидетельствовать почтение супруге герцога.

О, ясли вифлеемские!

Все это должно было радовать глаз. Но у человека есть еще и уши. Французы называли кудахтаньем (caquets de l’accouchée) то словоизвержение, болтовню, сплетничанье, перенос слухов, которым занималось собрание великосветских кумушек у постели роженицы.

Сейчас сплетенный смысл их разговоров развеялся, словно при проветривании тяжелый дух спальни. Но зато остал-ся опасный осадок от их кудахтанья — суеверия и разные кривотолки[149].

Материнское молоко

Питающие жизнь капли материнского молока окружены целым сонмом легенд.

В эпоху крестовых походов христианская Европа была охвачена лихорадкой собирания святых мощей, среди прибывающих потоком со Святой земли мощей простодушные благочестиво принимали и молоко Марии.

В 1247 году император Балдуин II несколько капель молока (Богородицы) принес в дар королю Людовику Святому. Долгое время их хранили в парижской Сен-Шапеле, потом перенесли в ризницу собора Парижской Богоматери.

Вот список городов, в церкви которых попали эти капельки: Руан, Авиньон, Тулон, Шартр, Мане, Эврон, Лаон.

Итальянские города: Генуя, Ассизи, Венеция, Неаполь, Павия, Падуя, Рим. А в Риме даже шесть церквей получили по несколько капель: Санта Мария дель Пополо, св. Николая в Карцере, св. Крисоньо, св. Клементия, Сан Алеззио, св. Козьмы и Дамиана.

Грудь Марии Медичи

Среди земных женщин наиболее странное прославление получила Мария Медичи, супруга Генриха IV.

Известным оратором XVII века был Андре Валладье[150], придворный священник и королевский податель милостыни. Своими проповедями сам он был очень доволен, лучшие из них собрал и в 1612 году издал отдельной книгой. Книгу посвятил королеве Марии Медичи. Это странное посвящение имело свои корни в «Песне Песней», ему хотелось немилосердным прославлением всего рода женского угодить своей августейшей покровительнице. В основном это литературное обрамление (ради единства впечатления публикую и те фрагменты, которые непосредственно не связаны с грудью):

«Такова она, словно королевский дворец трехэтажный, сотворенный строителями Божьими из ребра Адамова. Сын зрелище лучших свойств собрал в верхнем этаже, в лице; Отец на среднем этаже питающие груди создал; Святой Дух от доброты своей нижний этаж производительности сотворил».

Для воспевания верхнего этажа автор смахнул с небес и солнце, и луну, и звезды, одолжил у Олимпа нектар и амброзию, выловил из моря жемчужины и кораллы, притащил кучу алмазов, карбункулов, роз, лилий, амбру и прочие атрибуты рифмоплетства.

Теперь следует очерк о втором этаже. Quam pulchrae sunt mammae tuae! Как прекрасны груди твои! Автор спешит добавить: «так молит в “Песне Песней” жених». И округлы они, как виноградины, и гладки, как пара козлят молодой серны. (Как известно, невеста была темнокожей, даже чернокожей.) Сколько сладости сокрыл в них Создатель! Это каналы для материнского молока; хранилища манны небесной, источники амброзии и нектара, два кувшина с молоком, два горшочка с медом, два куста бальзамических, двое часов башенных, показывающих внутри матери.

Более желать от женских грудей невозможно.

А нижний этаж?

Благочестивый и ученый автор выбрал из латинского текста «Песни Песней» несколько подходящих случаю сравнений и объяснил их королеве, если б ей вдруг было неясно:

«Божий завод запрятан, а самую таинственную часть его такими названиями почитают: Hortus conclusus, то есть запертый сад, Fons signatus, то есть источник запечатанный, потому только жениху предназначается и ему открыт. Puteus aquarum viventium — колодезь вод жизни, ведь всякая жизнь отсюда происходит. Venter tuus sicut acervus tritici valletus liliis — живот твой, словно куча зерна, обложенная лилиями».

Для венгерского быта это не совсем понятно, потому что у нас кучи обмолоченного зерна, а также стога и копны отнюдь не лилиями обкладывают. Авторское пояснение тоже не удовлетворяет: по его словам, это надо понимать так, что эдакое хранилище чудес природы стыдливо плодотворно и плодотворно стыдливо. И хоть таится от глаз людских, все же находится в тесном союзе с двумя молочными реками.

В целом, трехэтажные премудрости заверяли королеву в том, что женщина — венец творения, самое прекрасное, самое совершенное и самое возвышенное существо, хранилище чудес природы и чудо всех хранилищ.

Только о том не сказал автор этих благостных безобразий, что этот самый завод Божий — сможет ли он работать без рабочих-мужчин?

Целебное материнское молоко

Раньше считалось, что материнское молоко имеет великую целебную силу.

Герцог Альба, одна из самых богомерзких фигур в истории, кровавый палач нижнегерманских земель (Нидерландов), сражавшихся за национальное освобождение, в старости стал прибегать к материнскому молоку. Для него специально держали двух кормилиц, которые утром и вечером давали ему грудь.

Архиепископ Лас Касас, смелый защитник индейцев, стонущих под испанским игом, однажды тяжело заболел, его желудок не принимал пищи. Одна благодарная индианка выкормила его своим молоком; он снова встал на ноги. Память об этом осталась. Французский художник Луи Эрсен написал картину на этот сюжет, она была выставлена в парижском Салоне в 1814 году («Las Casas malade soigné par des sauvages»).

Не сохранилось имени того старого господина, которого около 1840 года тоже кормили материнским молоком. Тут не столько сам случай, сколько способ кормления интересен. Старый господин страдал стыдливостью, отнюдь не часто встречающейся у мужчин. Он был настолько щепетилен, что устыдился, видите ли, нескромного вида женщины в расстегнутом платье. Он велел поставить перед своей постелью ширму, вырезать в ней дырку и через нее принимал целебный природный молокопад.

Мои читатели, вероятно, наслышаны о трогательной истории Кимона и Перы, а может быть и видели ее запечатленной по рассказу римского историка Валерия Максима на полотнах Рубенса, Чиньяни, Ганса Себальда Бехама, Доменикино и целого ряда других живописцев.

Кимона — отца — в Афинах приговорили к голодной смерти и бросили в тюрьму, однако Пера, его дочь, приходила к нему и собственным молоком поддерживала в нем жизнь.

Плиний по-другому и гораздо подробнее описал эту историю («Естественная история», книга VII, глава 36.) У него место действия — Древний Рим, к голодной смерти приговорена женщина. Тюремщик сжалился над ней и позволил дочери навещать ее, но прежде обыскивал девушку, не проносит ли она еды. Заключенной совсем не хотелось умирать голодной смертью, тюремщик что-то заподозрил и застал дочь за тем, как она кормила мать своей грудью. Такая дочерняя любовь тронула сердца консулов, и они помиловали мать, назначив им обеим пожизненную ренту. Позднее консулы Квинкций и Ацилий на месте тюрьмы построили храм и посвятили его богине Пиете[151].

Храм некогда стоял на форуме Холитория. Перед ним возвели памятный столп (Columna lactaria). К его подножию по обычаю клали новорожденных младенцев, которых отцовский деспотизм обрек на гибель. Остатки древнего храма сохранились и до наших дней — они находятся в церкви св. Николая, что на территории тюрьмы.

Эта церковь св. Николая, что в тюрьме, одна из тех самых римских церквей, которая с укреплением христианства получила несколько капель молока Девы Марии.

Шутка случая!

Рожающие мужчины

Об этом писали еще в древности. Диодор Сицилийский[152] наблюдал этот обычай на Корсике, Аполлоний Родосский[153] встретился с ним в одном скифском племени, Страбон[154] отмечал у жителей Иберийского полуострова, Ксенофонт[155] — в Малой Азии, Геродот[156] слышал о таком в Африке.

Среди путешественников средневековья Марко Поло познакомился с этим странным обычаем в Туркестане, современные ученые-этнографы собрали тьму тьмущую фактов в экзотических краях, очень далеко отстоящих друг от друга: у примитивных племен Азии, Африки, Центральной и Южной Америки натыкались они на этот дурацкий обычай, даже в Европе — у беарнских басков, как говорят, он существует по сей день! Французам он известен под названием couvade (высиживание).

Обычно это происходит так.

После родов женщина сразу же встает и принимается за свои дела. Занимается домашней работой, жарит, парит, как и раньше. А муж, наоборот, ложится в постель, берет к себе младенца и делает вид, будто он сам произвел его на свет.

Принимает посетителей, при этом ужасно стенает и вздыхает, как если бы он ощущал послеродовые боли. Гости его приветствуют, желают удачи, спрашивают о его состоянии, а он, как полагается больному, отвечает тихим голосом и благодарит. Местами, например в Бразилии, не удовлетворяются простым актерством, а «рожающего» отца делают в самом деле больным. Для начала его тело ранят скребком из зубов-резцов горбатого зайца. Потом раны промывают, хотя и осторожно, но крепким, как яд, табачным соком либо отваром молотого черного перца. При этом получающий поздравления мужчина-мать испытывает адские мучения.

А для полноты ощущений у некоторых народов несчастному надлежит соблюдать диету. И не то чтобы несколько дней, а целые недели валяться в псевдородовой постели, получая только постную еду, и той так мало, что после того худеет до состояния «кожа да кости». В племени с красивым названием вага-вага запрещается все, что питательно: бананы, кокосовые орехи, плоды манго, сахарный тростник, жареное птичье и кабанье мясо, даже собачье мясо.

С окончанием поста мужчина выползает из брачного ложа либо из гамака, в семье восстанавливается прежний порядок.

Ученых-этнографов не устраивало простое собирание фактов. Что именно породило вот это разыгрываемое действо комедии родов, разыгрываемое на один манер, словно по сговору, у самых разных племен и народов поистине во всех частях света?

Сколько ученых ни высказывалось по этой проблеме, все они искали причины в стольких же направлениях.

У примитивных народностей, — размышлял один из них, — муж жену выкупал. Однако же при выкупе право собственности распространялось только на женщину, а не на детей. Женщина принадлежала своему племени. Это правило с течением времени забылось, племенное право действительно прекратилось, однако его пережитки сохранились в ритуале соиvadе. Это была своеобразная формула, означавшая символическое предъявление отцовского права тем, что супруг целиком разыгрывал роль роженицы.

Нет, это не так, — отрицательно качает головой специалист по колдовским суевериям. Древний человек думал, что этим способом он проведет демона, обуревающего женщину-роженицу. Женщина как бы исчезает, он сам ложится вместо нее в постель, а демон, несущий родильную горячку, ему, мужчине, вреда причинить не может. В этом что-то есть. Ведь, например, в Тюрингии бытует обычай занавешивать окно в комнате роженицы мужской рубашкой или мужскими кальсонами. Блуждающего вокруг дома демона это может обмануть, он может подумать, что ему здесь делать нечего, и удалится.

Насколько мудро поверье и как же глуп демон![157]

Дважды рожденные

В Древней Греции, если приходила весть о смерти человека, находящегося далеко, то по нему справлялись все положенные по обычаю траурные ритуалы, ему устанавливали могильный памятник с соответствующей надписью. Однако случалось и такое, что считавшийся умершим вдруг объявлялся живым, выходит, известие о его кончине было ложным. Но в этом случае у такого человека возникали определенные трудности: кто умер, тот мертв. Такого человека древние греки считали нечистым, его избегали, не пускали в храмы. Плутарх рассказывает случай с одним греком по имени Аристейн; с ним как раз так и вышло, но только он не смирился с бойкотом, а отправился в Дельфы за советом. Ответ прорицательницы гласил: «Проделай все то, что обычно проделывают с новорожденным еще в постели родившей его матери, и тогда снова сможешь приносить жертвы богам». Аристейн послушался доброго совета и поступил именно так. Он призвал женщин, они его обмыли, запеленали и накормили грудью. Проделав все это, он смог снова занять свое место в обществе. Хитрость получила распространение, и те, кто считался покойником, так называемые истеропотмосцы, стали вот таким хитрым трюком возвращать себе гражданские права.

Точно такой же обычай бытовал и в Древней Индии[158].

Траурный ритуал требовал, чтобы тело покойного с соблюдением всех похоронных церемоний было торжественно сожжено. Если кто-то погиб вдали от дома, символически сожигалась кухня, сплетенная из 360 лиственных стеблей. В случае неожиданного возвращения церемонию похорон просто так обратить было невозможно. По закону такого человека надлежало считать покойным. В таком смутном деле человеку могла помочь хитрость, как и в Древней Греции, только здесь это происходило куда сложнее. Покойному приходилось родиться заново. Во-первых, предстояло возжечь жертвенные костры от огня, полученного на первобытный манер трением деревяшек друг о друга, затем на домашнем алтаре божествам надо было принести соответствующие жертвы. За алтарем устанавливалась золотая бочка либо глиняный кувшин — что кому по средствам. Бочку или кувшин заполняли растопленным сливочным маслом, отец возвратившегося или лицо, его замещающее, читал над этой масляной купелью ведические молитвы. В них говорилось о том, что эта емкость рассматривается как материнское чрево. Посреди общих молений заново рождаемый забирался в емкость, съеживался наподобие эмбриона и так проводил ночь. Наутро около него собиралось все общество и проделывало все церемонии обычные для настоящих родов. После этого могло состояться само рождение. Оно происходило очень просто: взрослый эмбрион вылезал из бочки.

Но это была только первая часть ритуала. Теперь заново рожденному предстояло прожить детство и отрочество, точнее, подвергнуться всем церемониям, положенным человеку на этих отрезках жизни.

Если человек был женат, заново взять замуж собственную жену, причем соблюдая все положенные при заключении брака церемонии. Только после этого его дело можно было считать исправленным, он опять становился таким же, как все остальные люди, мог приносить жертвы божествам и платить попам.

Неплодная жена

Плодитесь…

Однако если на древе супружеской жизни вырастают одни цветочки, а плодов что-то не наблюдается?

В древности женщина, если уж древняя наука врачевания оказывалась так же бесплодна, как и она сама, обращалась за помощью к силам небесным. Она упорно верила, что богов можно умилостивить жертвоприношениями, молитвами, соблюдением ритуалов, подарками жрецам.

Она верила, что можно непосредственно обращаться к символу плодородия, божественному фаллосу, буде он в Древнем Риме опознавательным знаком Приапа, в Индии — Шивы, в Древнем Египте — Осириса, в других местах — других языческих богов.

В древности человек еще не настолько отдалился от природы, как в наше время. В своей литературе он с наивной искренностью обсуждал этот изначальный символ плодородия, выводил его на сцену, живописал, ваял, вырезал, да еще и — pars pro toto[159] — возносил ему молитвы, словно богу.

Это касается всех народов древности. Индия, Персия, Сирия, Египет, Эллада, Рим — археологические находки это подтверждают; такие символические фигурки найдены в Перу, Бразилии, Мексике. Столько доказательств того, что культ этот бытовал по всему свету, у таких народов, которые и не слышали о существовании друг друга!

В Древней Греции символ плодородия играл первостепенную роль во время религиозных празднеств, особенно во время Дионисий. Центральным моментом празднеств было шествие к жертвенному алтарю: вакханки и сатиры, актеры и музыканты, резвящаяся, поющая, озорная и пестрая процессия. В шествии принимала участие группа канефор. Древний лексикон так пишет о них:

«Это были молодые девушки, несшие на головах полные корзины всего необходимого для жертвоприношений. Для них это было весьма почетно, только незамужние девушки из аристократических семей могли претендовать на такую честь. Все, как на подбор, красавицы, очаровательные девы гордо выступали под легкой ношей».

Лексикон скромно умалчивает о том, что в корзинах, кроме жертвенных принадлежностей, лежало кое-что еще. Вернее даже и не лежало, как, например, можно заключить из комедии Аристофана. Главное действующее лицо комедии «Ахарняне» Дикеополь готовится принести жертвы Дионису, он дает распоряжения:

Тишина! Благоговенье!

Пройди чуть-чуть вперед, корзиноносица,

Фалл приподнять прошу повыше, Ксанфия.

Поставь корзину, дочь, приступим к таинству.

Вот так, прекрасно, Дионис, владыка наш!

Хочу, чтобы любезно приношение

Ты принял от меня и от семьи моей

И чтобы мог счастливо я отпраздновать

Вдали от войн святые Дионисии.

Тридцатилетний мир, пойди на пользу мне!

Неси корзину, дочь. Гляди красавицей,

Держись смелей. Как счастлив тот,

Женой ты будешь и щенят которому наделаешь,

Чтобы, как ты, под утро воздух портили.

Иди вперед. Смотри, не будь разинею:

В толпе стянуть недолго драгоценности.

Эй, люди, фалл повыше поднимите вы,

Идите позади корзиноносицы.

А я — за вами, с песнею фаллической,

А ты, жена, ты с крыши на меня гляди.

(«Ахарняне», пер. С. Апта)

Великое празднество Дионисий завершали драматические спектакли, премьеры новых пьес и раздача общественных призов. По такому случаю был увенчан Демосфен — sub auspiciis Phalli[160].

В празднестве Тесмофорий могли участвовать только женщины, мужчины туда не допускались, и если какой-нибудь мужчина осмеливался пробраться туда, ему грозило суровое наказание. Но исключенный из празднеств мужской пол все же был на них представлен, поскольку дамы-участницы, честные замужние жены из аристократических семей, пристроив уже известный нам символ на конец длинных жердей, торжественно несли его во главе шествия.

В Италии статуи бога Приапа сделали тоже привычным ненамного более скромный вид истукана. Здесь символ означал и защиту от всяких напастей, бед, хворей, а также защиту от всякого колдовства. Его можно было видеть в садах, в дверях домов и над очагами. В городе Помпеи — на печке у пекаря, на корабельном носу, на солдатских щитах и даже… на кладбищах. Мне доводилось видеть отличные экземпляры фаллических надгробий в этрусском музее в Перудже, этакие трогательные знаки супружеской памяти.

Плиний пишет («Естественная история», книга XXVIII, 7), что во время триумфального шествия военачальника-победителя под парадную колесницу подвешивали фаллос как защиту от зависти. (Языческие верования, постоянно внушавшие страх перед окружающим миром, считали его разрушителем магических чар зависти.)

Плиний пишет также, что божественному символу молились даже девы-весталки. Один из переводчиков, как и положено ученому человеку старой закваски, в примечаниях спешит добавить: именно те девы поклонялись ему, кому «менее всего полагалось даже думать о таких вещах»[161].

Обряды почитания фаллоса, точно так же, как и в Элладе, происходили при большом стечении народа, на глазах всего света. В Лавиниуме[162], например, его несли по всем улицам, на главной площади процессия останавливалась, дамы-аристократки из самых именитых семей города выходили вперед и надевали на него венок.

О культе фаллоса в Сирии Лукиан[163] рассказывает интересные подробности. В Иераполисе[164] перед храмом бога Солнца ввысь вздымались два громадных изваяния-символа фаллической формы. Об их размерах древнегреческий писатель приводит ошеломляющие цифры. Если принять на веру хотя бы их десятую часть, то эти столпы могли бы быть высотой с церковную колокольню.

Празднество в честь бога Солнца начинается с того, — свидетельствует писатель, — что кто-нибудь влезает на вершину столпа. Как и зачем? Этого Лукиан не сообщает. Достаточно того, что наверху он устраивается на своего рода деревянной площадке для отдыха и остается там целых семь дней. Еду и питье поднимает на цепи. Спать нельзя, да он и не осмеливается, потому что если невзначай и задремлет, то к нему может заползти священный скорпион и так его укусит, что сон тут же слетит с него.

А гам внизу собирается толпа верующих. Они проходят чередой перед жрецом и кладут перед ним полагающиеся подарки, а жрец громко выкликает имя дарящего человеку наверху. Тот ударяет в гонг и бормочет молитву в честь дарителя.

Амулет

Уменьшенную копию символа-оберега, дающего благословение, обычно носили при себе в качестве амулета. В музейных витринах из-под стекла бросают вызов стыдливости современных посетительниц великое множество таких символов. Бронза, дерево, мрамор, коралл — это материалы для простой бижутерии, а вот на груди знатных дам красовались безделушки из янтаря, слоновой кости, полудрагоценных камней, серебра, золота. (В Древнем Риме их даже вешали на шею детям как оберег от «дурного глаза» и порчи.)

В Индии женщины, обратившиеся в христианство, все же упрямо продолжали носить их. Миссионеров возмущало, что у индийских девушек и женщин христианок вместо крестика или изображения Богоматери на шее продолжает болтаться этот поганый брелок, на тамошнем языке — лингам. Все же проповедники не осмеливались проявлять чрезмерную настойчивость в отношении этой неприличной моды, опасаясь, что новообращенные женщины восстанут и скорее вернутся в язычество, чем расстанутся с привычным и милым их сердцу амулетом. Поэтому они предпочитали сами смиряться в этом больном вопросе. Ладно, носите эти ваши лингамы, раз вы уж так цепляетесь за них, но выгравируйте на них маленький крестик, что нейтрализует языческое воздействие амулета.

За достоверность этой истории ручается французский путешественник Сонра[165].

Святые — наследники Приапа

Нарождающийся христианский мир долгое время еще не мог полностью освободиться от змеиной кожи язычества. Бывало, что из языческого бога Приапа делали христианских святых, его статуи порой размещали даже в церквях, а бесплодные женщины прибегали к его помощи[166].

В городе Лионе был святой жизни епископ по имени Фотин. После его смерти верующие, у которых христианские представления уживались с суевериями, настолько чтили его, что совершали паломничества к его могиле, отковыривали по крошечке от надгробия и употребляли их как чудодейственное средство от всех болезней. Позже бесплодные женщины приспособили памятник и для своих целей, а благочестивому епископу определили роль бога Приапа. В Провансе епископа чтили под именем Saint Foutin de Varages, принося ему в знак почитания восковые фаллосы. Весь потолок в часовне был увешан ими, и когда дул сильный ветер, эти странные приношения под потолком начинали еще более странно танцевать. Когда в 1585 году протестанты захватили город Эмбрун на юге Франции, то среди реликвий кафедрального собора обнаружили мужскую принадлежность от статуи св. Фотина.

Бездетные женщины поливали ее красным вином (пережиток языческого обряда libatio), вино сливали в посуду и ставили закисать. Потом употребляли этот «святой уксус» для заправки салатов. В городке Пон-ан-Веле (в настоящее время Ле Пуи) фаллической формы столп символизировал статую св. Фотина. Столп бездетные женщины, точно так же, как и надгробие на могиле святого в Лионе, усердно скребли, а полученную таким образом пыль подмешивали к вину и попивали его по глоточку как драгоценный напиток.

Этот столп напоминает о железном болване фаллической формы весом в центнер, известном под названием Leonhardsnagel, его устанавливали в Инненхофене и прочих альпийских краях возле часовни св. Леонарда. Скрести его было невозможно, бездетные паломницы довольствовались тем, что благоговейно обнимали и целовали его.

Не было надобности скрести и нянькаться у статуи св. Арно. Он принадлежал к числу более стыдливых святых. Его чресла прикрывал фартучек, его приподнимали только во время посещения бездетных богомолок. Им было достаточно углубиться в благоговейное созерцание открытого символа, и они могли уверенно рассчитывать на содействие святого отверзателя чрева.

Прибегали женщины и к помощи св. Жиля, св. Рено, св. Герликона, на каком основании — теперь трудно судить. В случае св. Рене можно подозревать хотя бы само имя святого по принципу сходства: Рене = reins, то есть чресла.

Св. Гиньоль объясняет, каким образом стало возможно, что целебной силы деталь статуи вообще не стерлась, хотя ее на протяжении веков неустанно скребли. Этому святому поставили особую часовню в окрестностях Бреста, статуя в ней и стояла. На ее фаллический характер указывал колышек, пробитый через тело статуи на соответствующем месте. Если после многих стараний выступающая часть заметно расходовалась, сзади молотком колышек подбивали, он просовывался вперед, и опять можно было скрести, ковырять, срезать, спиливать.

Я уже упоминал фаллическое шествие в Лавиниуме. В городке Трани на юге Италии еще в середине XVII века по старинному обычаю во время карнавала требовалось пронести статую, изображающую Приапа, через весь город. Вне всякого сомнения, статуя была античных времен; вызывающий уважение символ плодородия доставал ей до подбородка. «Il santo Membre» — назывался он.

Самое последнее известие относится к концу XVIII века, оно из города Изерния на юге Италии[167].

Здесь каждый год в сентябре проходило трехдневное прощание с двумя святыми-врачевателями Козьмой и Дамианом. Побывавшие там очевидцы описывают весьма живописную собиравшуюся со всех окрестностей многочисленную толпу девушек, женщин, мужчин и молодых парней. Женщины каждой деревни были одеты в красочные местные народные костюмы, причем замужние женщины и девушки даже из одной деревни различались по одежде, не говоря уж о «девицах для утех».

Все несли святым-врачевателям восковые копии своих больных частей тела: маленькие руки, ноги, сердце, легкие, печень и прочее. Они приобретали их у лоточников и складывали в часовне перед святыми. Для того, — замечает желчно очевидец, — чтобы ex voto[168] был всегда у них перед глазами, чтобы святые не забыли про него, чтобы не тратили зря свою целебную силу на другие, здоровые части тела.

Самый большой спрос среди восковых фигурок был именно на большие или поменьше, художественно или менее изящно выполненные фаллосы.

Каждый лоточник держал в руке корзину, а в другой тарелку. Корзина была полна известным товаром, из которого можно было выбирать, а на тарелку клали деньги. Если покупатель спрашивал, сколько с него причитается, ответ, как правило, был таков: «чем больше дашь, тем больше заслужишь перед святыми».

После такого шантажа женщина несла свое благостное приобретение в часовню. Поцеловав, клала пред очи святых.

Была ли на самом деле какая-нибудь польза от этого трехдневного прощального хода? Очевидец утверждает, что была.

И не только замужним женщинам, но девицам и вдовам тоже.

Обет

Считалось, что против бесплодия помогает обет. Раздача милостыни, пост, обещание совершать добрые дела могут принести желанное благословение.

В семье Бонапартов сохранилась память об одном необычном обете.

Летиция Рамолано была очень красивой девушкой. В девицах она не засиделась. Адвокат из Аяччо, Карло Бонапарте попросил ее руки и женился на этой совсем еще юной девочке-подростке. Именно по молодости лет она в супружестве долгое время оставалась бездетной.

Бесплодие на Корсике считалось постыдным. Неродящую женщину в народе не уважали, презрительно называли: ипа mula. Мулиха (от слова «мул»).

Чтобы такой позор не пал на всю семью, матушка мужа, дама благочестивая, посещающая церковь, дала обет, что за каждого ребенка, который родится у Летиции, она будет слушать в день по одной службе. В день по одной, две, даже и по три службы, — великое дело! — она и так каждое утро первым делом шла в церковь.

Да, но что же получилось?

Сеньора Летиция вдруг начала рожать здоровых детей. С перерывами в год или более один за другим на свет появились: Жозеф, Наполеон, Люсьен, Элиза, Луи, Паулина, Каролина, Жером. Всего восемь!

Количество прослушиваемых служб резко увеличилось, и к тому времени как будущая Madame Mère завершила процесс деторождения, несчастной свекрови пришлось в день с великим благочестием прослушивать по восемь служб. Обет взять назад невозможно, слово надо держать. Целый день приходилось просиживать в церкви, забросив все домашние дела[169].

Жизнь на водах

«Ты спрашиваешь, друг мой, какие пользы от здешних вод? Разные и многообразные; что же касается бесплодия у женщин, полагаю, нет на свете еще такой воды, что давала бы такой эффект. Если женщина с замкнутым лоном приедет сюда и будет соблюдать все правила, то может рассчитывать на воистину чудесный результат».

Это отрывок из письма Поджо Браччолини[170].

Этот очень известный, теперь уже знаменитый своим сборником шуток писатель-гуманист и папский секретарь, в 1417 году совершил поездку в собор в Констанце. По пути заехал на воды в Баден, свои впечатления он описал в письме другу по имени Николо Николи. Самые дорогие гостиницы имели свои роскошно оборудованные купальни. Дамы и господа вместе посиживали в их водах, однако их разделяла дощатая стенка, однако в ней были прорезаны небольшие окошки, через которые можно было переговариваться, заглядывать, даже просовываться, однако же все в рамках добрых нравов. Насколько таковыми были старинные нравы купален.

Все равно стыдливости было воздано, пусть и символично. Однако спуск в купальню был общим, так что отдыхающие обоего пола так или иначе сталкивались. Но все же на мужчинах спереди болтался фартучек, а женщины выступали в подобии полотняных рубах. И вот последнее «однако»: эти рубахи сбоку или посредине распахивались до талии, а мужчины имели еще и возможность подсматривать в окошки и т. д.

Все это папский секретарь-гуманист описывал не по слухам, а видел своими глазами. Над бассейнами проходили галереи для зрителей, там могло свободно собираться общество уже одетых мужчин.

«Поразительно, — старается он оправдаться, — насколько невинно здесь все происходит. Никаких недоразумений, мужья спокойно сносят, если чужие мужчины позволяют себе некоторые вольности по отношению к их женам».

Дальше он описывает подробнее эти самые невинные радости купален:

«Нет зрелища прелестнее, чем купание вошедших в возраст, то есть находящихся в расцвете красоты лица и божественного тела девушек. Когда они (по пояс находясь в воде) поют или играют на музыкальных инструментах, их легко наброшенные одежды всплывают на поверхность воды. Каждая из них — настоящая Венера. Здесь царит тот милый обычай, когда мужчины сверху глядят на них, девушки, озорно обращаясь к ним, шутливо просят подать милостыню. На что зрители бросают им монеты, а девушки поднимают возню, кто может поймать монетку на лету или в подол рубахи. Во время этой игры открываются также и скрытые прелести. В обычае также бросать цветы и венки.

Ради услады глаз и освежения духа предлагающиеся многие случаи были так притягательны для меня, что я иногда купался дважды в день, а в промежутке посещал и другие купальни, бросая деньги и венки, как и все остальные.

Вечное пение и музицирование не оставляли мне времени для чтения и размышлений. Впрочем, тот дураком был бы, если бы желал в одиночестве оставаться мудрым. Главным образом, тот человек, кому ничто человеческое не чуждо. И что мне было делать? Покоил свой взор на прекрасном, присоединялся к ним, сопровождал в их играх. Выпадал мне случай и для непосредственного соприкосновения, потому что здесь такая свобода, что за получением конечной милости можно опустить обычные степени ухаживания».

Игры происходили на большом лугу. Опять пение, музыка, потом способствующие непосредственному соприкосновению танцы и имеющие целью освежение духа игры в мяч. «Сад Эдемский не мог быть лучше этого!» — вдохновенно восклицает наш автор, которому «ничто человеческое не чуждо».

«За сто миль стремится сюда всяк, и знатен, и простой. Всяк, желающий жить, веселиться, любить либо жениться. Кто и не болен, делает вид, что болячка у него. Здесь можно видеть толпы прекраснейших женщин, без всякого мужского сопровождения, только с камеристками. Столько золота, серебра, дорогих камней сверкает на них, словно они и не на водах, а на блестящей свадьбе.

Есть здесь и монахини, монахи, аббаты и прочие священнослужители. Живут они так же свободно, как и другие. Духовные вместе купаются с женщинами, бросают им цветы и венки и забывают свои обеты».

Но довольно о письме. Оно дает ощутимо прочувствовать чудные результаты баденского курорта. Несколько недель лечения уже давали себя знать, особенно если женщины держались предписанных правил, а мужчины «опускали обычные степени ухаживания».

Так же было и в других местах. Большой популярностью пользовался и курорт в Висбадене. Именно о нем из многих хочу рассказать, потому что имеем описание ключом бьющей там жизни. Конечно, строгий автор этой немецкой, по своему настрою прямо-таки головомойки, совсем не то, что солнечный, извиняющий и всепрощающий итальянец[171].

«Под звуки рожков и труб лихо отплясывают, стыдливому взору открывается проклятое игрище. Виднеются обнаженные женские груди и голые мужские седалища. Нет там никакой простоты, только безбожие; нету стыда, только страсти и гонка за наслаждением. В этом публичном доме Венеры чудные вещи увидишь: монах одевается рыцарем, рыцарь в монашеской рясе, монахини ходят одетые, словно девицы легкого поведения, попы в женских тряпках. Женщины, мужчины нагие сидят вместе в купальне, так же и пляшут. О том, что происходит во тьме, лучше молчать, ведь все происходит в открытую. Что скажешь на это? Домой поедут — тело белое, да душа черная; кто в добродетели, в невинности дотоле непорушен был, теперь домой воротятся израненные стрелами Венеры».

Положим, так оно и было в XIV веке. Положим, Поджо описывал увиденное в XV столетии, а с тех пор к белизне тела добавилась и чистота души. В наши дни, наверняка, ситуация именно такова, но еще о положении в 1748 году у нас имеются совсем другие данные. В одной из купален вюртембергского курорта на стене можно было видеть панно, на нем следующий стишок (в моем хромающем переводе):

С женою жил в согласьи муж,

Слияньем тел, слияньем душ.

Так дни летели и года…

Да только вот беда,

Что не было детей у них.

Тогда в один прекрасный миг

Жену лечиться муж послал на воды.

А там она, почувствовав свободу,

Лечилась вовсе не водой,

Но это разговор другой…

Леченьем муж доволен был вполне:

Ребенка Бог послал его жене.

И как еще всем было не дивиться,

Что понесла в свой срок соседская девица,

А с ними заодно соседская собака.

Ведь все «лечились» одинаково.

(Пер. Л. Н. Якушина)

Небесное ложе доктора Грехэма

Если уж ни молитва, ни обет, ни курорты не помогли — остаются еще знахари.

На их бессмысленные и неинтересные бормотания жаль тратить слов. Был только один, которым стоит заняться: доктор Грехэм, самый большой шарлатан XVIII века.

В арсенале его лечебных процедур была, к примеру, земля ная ванна. Он лично, вперед всех показывал пример ее применения: по шею велел закапывать себя в землю и в течение целых шести часов оставался так, скорчившись, в присутствии толпы зевак человек этак в 300. Этот интересный вид ванн призван был избавлять от всех болезней, то есть вообще никакой пользы от него не было.

Своей мировой славой доктор, — потому что у него действительно имелся врачебный диплом, — был обязан одному своему фантастическому изобретению — небесной кровати.

Чтобы погромче раззвонить о своем великолепном изобретении, он проводил вечерние сеансы. Публика валом валила на них, потому что речь шла не о чтении скучных лекций, он изливал свои медицинские воззрения на примере живой женской скульптуры. Он представлял ее аудитории, точнее зрителям, как «Вестину, богиню молодости и цветущего здоровья».

Живая скульптура была не кто иная, как Эмма Харт, позднее леди Гамильтон, вошедшая в историю как возлюбленная героя Трафальгарского морского сражения адмирала Нельсона.

Точно неизвестно, какова же все-таки была ее роль и до каких пор ей приходилось раздеваться в интересах юности и цветущего здоровья. Служба ее длилась не так уж и долго, потому что доктор, как только счел, что достаточно вбил в голову лондонцам предварительные сведения, наконец-то представил свое всемирно известное изобретение.

Весть о нем дошла и до Венгрии. Сборник всякой всячины «Mindenes Gyüjtemény» (выпуск за 1789–1790 гг., ч. IV, с. 49) дает подробную информацию, наверняка используя описание И. В. Архенгольца[172] из его книги «England und Italien», вы-шедшей в 1787 году. Вместо того чтобы и мне самому переводить оттуда же, я счел куда более интересным привести сообщение из венгерского журнала, сохраняющего аромат старины.

«Один доктор от медицины по прозванию Грехэм, который на своей родине, в Шотландии, мог бы жить распрекрасно, в 1780 году приехал в Лондон и, хорошо зная обычай лондонцев копаться в газетах, а также блуждать по объявлениям, снял в аренду комнату, убравши ее всякими красивостями, назвал ее “Храмом здоровья”; в боковом помещении устроил кровать, каковая обошлась ему в шестнадцать тысяч стерлингов. Управившись с тем, выпустил таковые печатные правила, которые могли сделать бездетные пары плодовитыми. Рекомендовав им блюсти чистоту, красоту, во время отхождения ко сну не закрывать окна ставнями[173], совместное распевание веселых песен, каковые размягчают сердца и наполняют сладкой любовью. “Если уж при том при всем от бесплодия себе не могут помочь, на тот случай есть у меня, — говорит Грехэм, — чудодейственное средство, польза которого несомненна. Состоит оно в чудодейственном и небесном супружеском ложе, кое я называю Magnetxco electric, и подобного коему еще никто не представлял. Держу его в большой роскошной комнате. В боковой комнатке есть один цилиндер, посредством коего небесного огня ароматы, а тако же целебной силы и самых дорогих восточных пряностей и трав ароматы в ту спальню доставляю. Само то небесное ложе покоится на шести крепких, но проглядываемых колонках; все покровы, находящиеся в нем, изготовлены из атласа небесного цвета, все матрацы и подушки из бархата, все то пропитывают благовониями, арабскими и прочими восточными эссенциями обкуривают, как то в обычае при персидском дворе для царствующей султанши. Сие брачное ложе есть плод моего неустанного прилежания, не беря в счет тех великих расходов на него, кои сделаны мною. Сие брачное ложе предлагаю всем Благородиям и страждущим от бесплодия за пятьдесят стерлингов на одну ночь. Кто желает спать в нем, объявитесь заранее письменно и получите ключ от спальни прямо в руки, так что никогда никто не узнает, какого роду-племени были там, только заранее пришлите мне пятьдесят банковских цедулек. Кто же идет ко мне из заботы, так я тем показываю боковые помещения, а то, в коем пышное ложе стоит и кое всякой чувствительности до восторга удовлетворяет, то могут лицезреть только те, кто будет спать в нем”.

Едва доктор Грехэм предал гласности это сообщение, как богатые и способные купить за дорого любое удовольствие англичане валом повалили к нему; так что редкая ночь проходила без того, чтобы пара персон не спала бы на том ложе. Владея тьмой сокровищ, англичане, могущие спустить в один вечер сто и более стерлингов, так им пятьдесят стерлингов все одно, что пятьдесят крейцеров. После того как врач Грехэм за три года свои расходы многократно возвернул, это свое изготовление вместе с музыкальными устройствами, кои сами по себе всю ночь музицировали, и дражайшие ароматы вдувающими цилиндерами продал одному богатому аглицкому господину, а сам возвернулся на родину, нагруженный великими деньгами».

Сборник всякой всячины, естественно, не говорит о том, что «Magnetico electric» принимал не столько супружеские пары, сколько разные прочие пары, а с разорительной роскошью оборудованное лечебное заведение было не что иное, как страшно дорогое место свиданий.

Ну а «нагруженность большими деньгами» выглядела не совсем так, хотя Грехэм действительно заработал очень много, но в конце концов и его настиг общий для всех шарлатанов рок: появились другие, более модные, то есть более изобретательные знахари, и вытеснили его с рынка, так что в девяностые годы он, совершенно обнищав, умер где-то в окрестностях Глазго.

Необыкновенные люди

Милон Кротонский

0 самом известном спортсмене в истории атлетики достоверно известно лишь то, что он жил в VI веке до н. э. и шесть раз завоевывал венок Олимпийских игр. Возможно также, правда и то, что он принимал участие в войнах с Сибарисом[174], одетый на манер Геракла: с львиной шкурой через плечо, с огромной дубиной-палицей в руках шел на врага.

Меньше верится в его номер, который он якобы демонстрировал, перевязывая голову веревкой и задерживая вдох так, что набухавшие при этом вены разрывали веревку.

Если сжимал руку в кулак, отставляя при этом согнутый мизинец, то человеческих сил не хватало, чтобы этот мизинец выпрямить. А если брал в кулак апельсин, то, как бы ни сжимали этот кулак, апельсин в нем оставался целым.

Плиний тоже, упоминая о нем, кратко сообщает, что из положения «стоя» его никто не мог сдвинуть с места. Другие писатели усложнили номер, ставя Милона на диск, смазанный маслом, с которого его тоже невозможно было сдвинуть.

Ни с чем не сообразуется и самый известный трюк великого атлета. Будто бы на каких-то олимпийских играх случилось, что он на стадионе, обхватив рукой четырехлетнего вола, одним ударом кулака прикончил его и в тот же день целиком съел.

Обхватил — это еще куда ни шло, но то, что съел, — этого мы проглотить не в силах.

Вес четырехлетнего вола, по крайней мере, три центнера. Если взять в расчет только мясо для жарки, к которому надо прибавить еще и соответствующее количество хлеба, то получим такую ужасающую гору еды, принять которую понадобился бы желудок кита. А к этому еще надо добавить то количество вина, которым пришлось бы запивать эту мясную тушу.

Вся эта история — достойный внимания пример людского легковерия. Сколько веков пробегала она кругами на стадионе Времени, во скольких кабинетах скольких ученых, переписчиков рукописей осталась нетронутой сказка, и не нашлось никого, кто бы развенчал ее.

Даже самую смерть Милона молва окружила сказочным покровом. Шел-де он по лесу, увидел дуб, ствол которого хотели было расщепить вбитыми в него клиньями. Работу забросили вместе с клиньями, оставшимися в стволе дуба. Милон повыдергивал их и хотел голыми руками расщепить дерево. Но он уже был не тем поедающим волов атлетом, мускулы были уже не те: щель в стволе сомкнулась и так прищемила его руку, что он не смог ее выдернуть. В лесу он был один, понапрасну звал на помощь, только привлек криками диких зверей, они пришли стаями и съели беззащитного человека.

Еще два олимпийских чемпиона

О другом знаменнтом атлете упоминает Павсаний из Малой Азии[175] в своих путевых записках 160–174 гг. н. э. Во время посещения Олимпии он еще видел там колоссальную статую атлета Полидама. О нем ходила молва, что на горе Олимп он голыми руками убил дикого льва, а одного быка он, правда, не убил, но так ухватил его за заднюю ногу, что бык не мог пошевельнуться, словно был замотан в попону. Его он тоже прикончил — так, для пробы сил. Пил раз с друзьями в корчме, когда свод потолка начал трескаться, все убежали, а он остался и хотел руками поддержать рушащийся свод. Но не рассчитал, потолок обвалился, и полетевшие обломки размозжили ему голову.

Тот же Павсаний рассказывает и об атлете Теагене, которым тоже был непобедимым героем арены: он получил 1 200 венков победителя, и еще при жизни ему поставили памятник. После его смерти один его побежденный противник глубокой ночью подобрался к статуе и в бессильной злобе принялся стегать ее кнутом. Статуе наконец надоело это унижение, она повалилось на обидчика и погребла его под собой.

Цезарь и циркач

Жуткая, должно быть, была длань у Гая Юлия Вера Максимина, который из мальчишки-подпаска пробился в императоры Рима. Большой палец руки у него был так толст, что он вместо перстня натягивал на него браслет жены. Если он одним пальцем стукал кого-нибудь, тому казалось, что его ударили палкой. Пальцами растирал камни в порошок, раз был замечен в том, что ударом кулака расшиб лошади нижнюю челюсть.

Мало известно о том, как древнеримские атлеты мерялись силами. Плиний сообщает только о двух профессиональных тяжеловесах (VI, 19). Одного звали Фусий, его показательный номер состоял в том, что он к каждой ноге привязывал гири весом по сто фунтов, столько же поднимал руками, а две гири по двести фунтов клал на плечи. Римские фунты в пересчете на современные меры веса составляют 100 фунтов — примерно 32 килограмма, то есть всего получается около двух с половиной центнеров. Приходится принимать на веру, что с этим грузом он еще и взбирался на лестницу.

Плиния это ничуть не удивляет, — как он говорит, — сам своими глазами видел в театре такого силача: на нем был свинцовый панцирь весом в пятьсот фунтов, столько же весили его свинцовые сапоги, и он с этим грузом, то есть более трех центнеров, еще обошел весь просцениум.

Милон из Померании

И все же нет такого атлета, который смог бы остановить телегу Времени. Она пробежала две тысячи лет, пока не подошла опять к такому богатырю, которого невозможно было сдвинуть с места. Диннис фон Клейст звали его, а жил он при дворе герцога Померанского около 1570 года.

После одной пирушки он засунул мизинец за пояс герцога, и напрасно хозяин пытался оторвать палец от своего пояса, дергал, оттаскивал — палец не отставал, словно его приклепали туда. Богатырь еще и подначивал хозяина, чтобы тот попросил помощи. Вскочил один из гостей, схватил атлета за руку, стали тянуть, но и вдвоем не осилили одного мизинца. Пошли еще и другие, собралось их десятеро, ухватились друг за друга, очень старались, лбами об пол чуть не стукались, а пальца ни на вершок оттянуть не смогли.

Снова пирушка, новое испытание сил. Блестящее общество жаждало доброго вина, а в подвале нашлось пять бочек отличного итальянского вина. Его благородие фон Клейст предложил на спор, что он сразу принесет все пять бочек. Местные знали его силу и не стали ввязываться, а приезжие приняли вызов. В погребе новоявленный Фусий взял по бочке подмышки, по одной взял руками за пробки, а пятую прихватил зубами, правда, с великим стоном, но все же поднялся в обеденную залу. Высокие гости платили и пили. (Согласно немецкому тексту каждая бочка вмещала анкер вина. Если эту старинную меру объема принять за сорок литров, то всего поклажа составила двести литров вина.)

В кухне очищали черешню от косточек. Косточки внесли к гостям на огромном блюде, человек с железными руками погрузил ладони в блюдо, и сколько сумел загрести косточек в горсть своими огромными руками — все оказались раздавленными!

Серебряные талеры ломал, словно вафли, а золотой кубок он сдавил так, что вино прыснуло до потолка. Но он был, видать, смышленый человек, заранее условился, что кубок оставит себе, а обломки талеров положит в карман. Впрочем, ему тоже не удалось умереть своей смертью: зимой под ним треснул лед, и он утонул в реке.

Разламыватели талеров и подков

Обломки талеров и гнутых подков — дело обычное для силачей, о них и рассказывать не стоит. Вот только один анекдот из венгерской жизни.

Имре Мачкаши, дворянин из Трансильвании, слыл могучим силачом. Раз пришлось ему подковать лошадь у местного кузнеца. Но прежде осмотрел подкову.

— Не добре, — сказал он и переломил надвое.

Кузнец подает ему другую.

— То ж не добре, — покачал головою и опять переломил.

На третьей подкове наконец разрешил подковать лошадь.

— Сколько стоит?

— Талер.

Мачкаши отдает талер, кузнец ломает его.

— То не добре.

Получает второй и тоже ломает его.

— От то добре, — говорит он о третьем.

Так подшучивали друг над другом два силача.

Эта маленькая история, даже анекдот — не первой свежести. То же самое рассказывали про Морица Саксонского, маршала Франции, сына курфюрста Саксонского Августа II Сильного (1670–1733), который точно так же гнул железо, как и его отец. Во время ужина — по-видимому, силачи были большими любителями выпить, и тут им приходила охота силушку свою показать, — так вот, за ужином подали отличного вина в бутылках, но во всем доме не нашлось штопора. Тогда маршал Мориц велел принести железный гвоздь и голыми руками (!) скрутил его штопором.

Август Сильный и привидение

Отец его тоже ломал подковы; но самый интересный на эту тему случай рассказан бароном Пельницем[176] в его книге «Галантная Саксония».

В свой наезд в Вену Август завел дружбу с сыном императора Леопольда Иосифом, королем Римским. Определенным кругам пришлось явно не по вкусу, что наследник трона Габсбургов водит дружбу, с князем-протестантом. Как бы из того чего не вышло.

Тогда произошло следующее. Как-то ночью кронпринц Иосиф проснулся от ужасного звона цепей. Возникшая в сенях покоя какая-то призрачная фигура плачущим голосом обратилась к нему:

— Иосиф, король Римский! Я дух, испытывающий муки огня в чистилище. Я пришел к тебе оттуда, посланный Богом, чтобы упредить тебя от дружбы с саксонским князем Августом. Ты стоишь на краю бездны; сели не порвешь с ним, готовься к вечным мукам.

Юный король Римский онемел с испугу. От страха он не мог вымолвить ни слова: словно комок застрял у него в горле. Снова загремели цепи и снова гот же плачущий голос:

— Ты не отвечаешь, Иосиф? Идешь супротив ноли Божьей? Тебе дороже дружба этого человека, чем расположение Верховного Владыки, которому ты всем обязан? Ладно, подумай, завтра приду за ответом. Если сохранишь эту дружбу, то вас обоих ждет погибель.

И дух под громыхание цепей удалился.

На другой день Август навестил своего друга, тот принял его, лежа в кровати, бледный и, стуча зубами, рассказал ему о ночном кошмаре. Август сразу догадался, из какого такого чистилища явился дух, и пообещал Иосифу следующую ночь спать у него в покоях и вместе дожидаться гостя с того света. И тот явился, под громкий звон цепей, но прежде чем ему удалось раскрыть рот, Август подскочил к нему и схватил поперек туловища.

— Коль ты пришел из чистилища, гак убирайся же туда обратно!

Сказал и выпросил духа из окна. Снизу послышался глухой стук упавшего тела, это монах-иезуит сломал себе ноги.

Проделки Миклоша Толди

Э. Хаппель в своем сборнике разных редкостей «Relaniones curiose» с большим воодушевлением повествует об офицере-датчанине по имени Лютцов, который в Тридцатилетнюю войну дослужился до полковника. Свою великую силушку он демонстрировал так: связав в один пучок девять копий и ухватив за один конец всю связку одной рукой, удерживал ее на уровне плеча.

Нечто подобное проделывал и Миклош Толди, указывая дорогу на Буду своим гостям:

…И, вспомнив черным словом братца,

За свою оглоблю рассудил он взяться,

Мощною рукою в превеликой злости,

Словно та оглобля не тяжеле трости,

Будто за указку, он за жердь берется:

«Ближний путь на Буду? —

Гляньте — вон он вьется!»

А рука у Толди точно из металла —

В ней оглобля даже не затрепетала.

(Я. Арань, «Толди»; пер. Л. Мартынова)

Летописец Илошваи[177], описывая поединок силача Толди с быком, рассказывает, что, попытавшись изловить быка веревками, только порвал их, тогда он изловчился, поймал быка за хвост и привел на бойню:

Бык то был могучий, а веревки тонки…

Много перепало Миклошу печенки.

(Илошваи, пер. Л. Мартынова)

Арань, очевидно, счел излишним ловить быка за хвост, у него Толди тормозит быка за рога.

Кстати, такой случай отмечен в реальности. Брантом пишет о своем старшем брате, месье Шатиньере, служившем при дворе Франциска I, что тому в младенчестве отец подсыпал в пищу железный порошок и золотые опилки, от этого он так окреп, что, возмужав, был способен остановить на бегу самого свирепого быка, ухватив его за рог.

Тофем, английский силач

Томас Тофем, легендарный английский силач, в 1741 году, 28 мая в городе Дерби поднял с деревянного постамента на высоту человеческого роста три скованные цепями и заполненные водой бочки общим весом 1 836 английских фунта (826,20 кг). При этом он действовал не руками, а, перекинув конец цепи за шею, управлялся с бочками мышцами шеи и плеч.

И. Т. Дезагюлье, эмигрировавший в Лондон французский протестант, ученый-физик, сотрудник Ньютона, хотел воочию убедиться в правдивости слухов, ходивших о Тофеме. Свои впечатления изложил на бумаге; он пишет, что не заметил никакого обмана ни в номере с бочками, ни в двух других силовых номерах.

Тофем зубами поднял двухметровый стол, к противоположному концу которого был подвешен груз весом в 22,5 фунта. Положив на затылок железную балку и ухватив руками оба ее конца, согнул ее.

Тофем был человеком миролюбивым и благодушным. Однажды все же он вышел из себя. Случилось так, что его сосед обидел добряка, несправедливо поступив с ним. Ог возмущения Тофем мог бы переломать ему кости, но сдержался н, схватив с очага вертел, накрутил его на шею соседу, а концы скрутил в узел, чтобы было похоже на галстук.

Миролюбивый характер этого невероятной силы мужчины оказался для него роковым. Жена у него была неуживчивая злюка, каких свет не видел, и так умела отравить ему жизнь, что избавиться от нее он не мог иначе, как покончив самоубийством.

Сильнейший муж планеты

Самым сильным человеком XVIII века, а может и всех времен, прошедших с тех пор, был немец Иоганн Карл фон Экенберг. На его выступлениях люди покачивали головой: это-де ненормальное явление, тут явно не обошлось без сил сверхъестественных.

Сей молодец брал на руки 1300-килограммовый пушечный ствол и нес его по кругу, словно младенца.

Прикусывал зубами дубовую дубину, которую привязывали к упряжи ломовой лошади, и лошадь не могла, трогаясь, вырвать дубину из его железных челюстей, даже сдвинуть его с места была не в состоянии.

На конец доски длиной в пять метров сажал трубача, зубами поднимал доску за другой конец, трубач играл марш, а он в темпе марша обходил сцену.

Широко расставив руки, брал в каждую по полному кубку вина. Затем ему надевали на запястья веревочные петли, и он вызывал из публики шестерых мужчин в помощники. Расставлял их по трое с каждой стороны и велел им взять в руки концы веревки и тянуть, что есть сил, не давая ему поднести кубки ко рту и выпить их. Те, как ни напрягались, все ж не могли помешать этой горе мышц свести руки, поднести кубки ко рту. И он их выпивал до последней капли.

Ложился на спину, на грудь ему ставили тяжеленную наковальню, на нее клали толстый железный стержень. Два молодца-молотобойца кувалдами старательно разбивали стержень на мелкие кусочки. После испытания грудной клетки шло испытание области желудка. Богатырь укладывался меж двух расставленных стульев: пятками ног упираясь на один, головой на другой. Область желудка придавливали громадным камнем, один из помощников тяжеленной деревянной кувалдой разбивал камень на куски.

Он был настоящим артистом и самый впечатляющий номер приберегал к концу представления. Из крепких балок собирали похожее на башню сооружение в несколько метров высотой. Внутрь, до самого пола на цепях спускали дощатый помост. На помост заводили коня с трубачом в седле, и пока тот что есть сил дул в свою трубу, Экенберг с верхушки этой башни одной рукой поднимал лошадь вместе с всадником до самого верха. В другой руке держал кубок с вином, и когда трубач заканчивал, силач опустошал кубок за здравие городского совета, граждан города и высокого дворянства.

Я потому так подробно рассказываю про него, что он удостоился большой чести со стороны ученого мира. Редакторы известного в ту пору научного сборника «Breslauer Sammlungen», желая положить конец слухам о вмешательстве сверхъестественной силы, подвергли научному обследованию выступления силача. Третий том сборника (с, 822) публикует результаты: ни о каком вмешательстве сверхъестественных сил и речи быть не может, секрет достижений Экенберга — исключительно в мастерстве и тренировках.

Я не знаток накачивания мышц, поэтому вынужден полагаться на мнение спортсменов, пусть они решают, что из приведенных выступлений героев-силачей правда и что сказки.

Но я еще не закончил рассказ о мэтре Экенберге. «Breslauer Sammlungen» исследует и другую сторону таланта, чтобы со всей наглядностью показать, что природа, воистину одарив овчинкой, сэкономила на выделке. То есть насколько силен был Экенберг, настолько же ужасающе и беспросветно глуп.

Случилось ему покупать лошадь на ярмарке. Продавец, зная об умственных способностях «второго Самсона», лихо втянул его в такую сделку: внести плату в течение двадцати четырех часов на очень выгодных условиях. За первый час надлежит уплатить всего 1 пфенниг, за второй — 2, за третий — 4, за четвертый — 8 и так далее, то есть за каждый час — удвоенную плату, чем за час предыдущий. Экенберг никогда не слышал старинного анекдота про шахматную доску и с превеликой радостью ударил по рукам. Но пока он своим слабым умишком сосчитал до десятого часа, к примеру, то плата все еще составляла 1 имперский талер, 18 грошей и 10 пфеннигов. Но посчитай-ка он дальше, то ему и в ночном кошмаре не приснилось бы, что за пятнадцатый час сумма платежа уже хитро подскочила бы до 50 талеров, за двадцатый — до 1 820 талеров, а за двадцать четвертый — до 58 254 талеров, 5 грошей и 3 пфеннигов.

«Breslauer Sammlungen» во втором томе за 1717 год дословно приводит текст этого странного обязательства, с которым лошадиный барышник тут же побежал в суд.

Тогдашнее право, следовавшее букве договора, не знало милосердия: суд обязал несчастного силача к платежу, а поскольку он был не в состоянии этого сделать, его упрятали в долговую тюрьму. Потом его выпустили под залог, но тень этого чудовищного судебного разбирательства на долгие годы отравила ему жизнь, пока верховный суд не признал сделку безнравственной и не отказал барышнику в его алчных притязаниях.

15 километров под водой

Два греческих историка, Геродот и Павсаний, описывают удивительную историю об одном подводном пловце по имени Скилий.

Он служил при флоте Ксеркса, но, возненавидев персов за варварство, пожелал переметнуться к грекам. Решился на побег. Случай представился, когда после сильного шторма персидский флот укрылся в заливе перед Афетами. Ночью он прыгнул в море и проплыл под водой до самого Артемизиона[178], где стояли на якоре греческие корабли. Геродот пишет об этом рекорде подводного плавания: если это правда, то очень даже удивительно.

Он смело мог удивляться, потому что расстояние между этими двумя гаванями составляет 80 стадий. Один олимпийский стадий соответствует 185 метрам, то есть Скилию пришлось проплыть под водой 14 800 метров, почти 15 километров, что не сообразно ни с чем.

(По достоверным данным нового времени 4 минуты 29,5 секунд — наибольшее время, которое выдерживают под водой легкие человека. Его показал в Лондоне 7 апреля 1886 года в стеклянном бассейне профессиональный пловец по имени Дж. Финни при большом стечении публики.)

Геро и Леандр

Ни один древнегреческий историк не сомневался в реальности следующей сентиментальной истории.

На европейском берегу пролива Геллеспонт (совр. Дарданеллы) в Сеете жила Геро, юная, прекрасная жрица Афродиты. На азиатском берегу, в Абидосе, жил Леандр. Они встретились на празднестве в честь Афродиты и полюбили друг друга. В те времена еще не знали мук вертеровской любви, двое влюбленных, разделенные далью, не удовлетворялись стенаниями друг о друге. Поскольку из Азии в Европу можно было попасть, только перебравшись через морской пролив, они договорились, что Леандр каждую ночь будет его переплывать. А Геро с высокой башни светом факела будет указывать ему путь. Некоторое время так и делали, лишь только рассвет прерывал их полночные поцелуи. Но однажды в штормовую погоду ночью ветер погасил факел Геро. Леандр заблудился в темноте — сил не хватило для борьбы с возросшим расстоянием и гребнистыми волнами, море вынесло на берег только его бесчувственное тело. Когда Геро поутру увидела возлюбленного мертвым, она бросилась с высокой башни и разбилась о скалы.

Таким образом, Леандру за ночь приходилось дважды переплывать пролив, ведь надо было возвращаться домой. Между Сестом и Абидосом расстояние 30 стадий, то есть 5 500 метров. Хороший результат, особенно если учесть действо жертвоприношения в честь богини, которое они усердно исполняли вместе со жрицей Афродиты меж двух заплывов.

(Байрон гордился своим мастерством пловца, и, желая последовать примеру Леандра, он 3 мая 1810 года переплыл Геллеспонт. Для этого выбрал наиболее узкое место и преодолел расстояние 1 960 метров за один час.)

Но еще раз о Скилии: о нем писали, что в бурную ночь он помог противникам персов: ныряя, перерезал якорные канаты судов, гак что шторм побросал корабли на скалы.

Пече Кола, человек-рыба

Путешественнику, прибывающему в город Мессина, путеводители предлагают подняться на маяк; оттуда открывается прекрасный вид на пучины Харибды. При этом добавляют, что именно здесь во времена правления императора Фридриха II нашел свою смерть знаменитый Пече Кола.

Должно быть, этот человек был необыкновенных способностей, потому что летописцы и в позднейшее время говорили о нем, даже превратили в героя одной истории. Об этом подробнейшим образом рассказывает Атанас Кирхер[179] в своей книге «Mundus subterrnaus» (Амстердам, 1664).

Жил во времена Фридриха II (1212–1250), — рассказывает Кирхер, — один отменный пловец по имени Пече Кола. Добрую часть своей жизни он провел в воде, иногда по 4–5 дней не выходил из моря. Он собирал на морском дне устриц и кораллы, тем и торговал. Сам он питался сырой рыбой. Поговаривали, что он-де настоящий человек-амфибия: меж пальцев у него растет перепонка, как в плавниках, а легкие столь объемны, что он мог набирать в них воздуху хоть на целый день.

Император Фридрих II, приехав в Мессину, захотел повидать это водоплавающее чудо. Приказав привести его, повелел юноше отправиться в пучину Харибды с тем, чтобы потом рассказать об увиденном там, потому что-де желает слышать непосредственно из уст очевидца о тайнах морского дна. Пече Кола отнекивался, ссылался на смертельную опасность, на что император велел бросить в море золотую чашу с условием, если поднимет ее, она будет его.

«Беднягу золото ослепило», — продолжает рассказ Кирхер. Он бросился в море. Пробыв под водой около трех четвертей часа, вынырнул наконец, держа в руках золотую чашу.

Задыхаясь, поделился ужасными впечатлениями. Рвущиеся снизу вверх течения образуют такой мощный водоворот, что при одном только виде его человек может погибнуть от ужаса. Он обогнул водоворот, но попал меж острых скал, едва живым выбрался. Из-за скал протягивали к нему руки огромные морские чудища, рядом кружили огромные морские хищники с тройными рядами зубов. Чашу он смог найти только потому, что, падая, она не достигла морского дна, а застряла меж скал.

Это интересно, — только и сказал император. Что еще может оказаться там, совсем внизу? Не нырнешь ли еще разок? Водолаз в ужасе запротестовал — ведь это большой риск для жизни. Тогда император велел принести мешочек, набитый золотом, и бросить в глубокий омут.

— Поднимешь, будет твой.

«Жажда денег обуяла человека, — рассказывает дальше Кирхер. — Он снова спустился в глубины, но больше оттуда не вышел».

Император велел писцу отметить этот случай, и Атанас Кирхер почерпнул свой рассказ из этих заметок. По крайней мере, он сам так говорит.

Меня в этой глубоководной драме заинтересовало поведение самого императора. Хроники много столетий переписывали друг у друга эту потрясающую историю, и никто не отметил, какую низкую роль сыграл в ней император. Уже само бросание в море чаши было жестом царственного высокомерия, а потом он послал завороженного блеском золота бедного человека на верную смерть. Предположим, что все это неправда, но то, что авторы хроник вполне предполагали от императора такую низость, это точно.

Единственным человеком, который подметил это, был Фридрих Шиллер. Немецкие литературоведы совершенно согласны в том, что для своей баллады «Ныряльщик»[180] Шиллер воспользовался рассказом Атанаса Кирхера, только одного не могли установить, сам лично прочитал этот рассказ поэт, либо Гете привлек его внимание к рассказу? Но не это важно, важен способ, которым император — в поэме король — избегает отвратительного впечатления от своей роли. У Шиллера ныряльщик — благородный юноша, которому король обещает руку своей дочери за вторичное ныряние. Это тоже заслуживает порицания, но, по крайней мере, не так возмущает читателя тем, что он, отец нации, злоупотребляет бедностью человека.

Ишток Хань

В «Воскресной газете» («Vasárnari Újság»,№ 9,1855) появилась статья капуварского приходского священника Антала Зерпака «История Иштока Ханя».

В газете «Родина и зарубежье» («Hazánk és a Külföld», № 28, 1806) об этом же пишет Ласло Магашши, статья озаглавлена «Иштван Хань, явление на редкость известное в нашей стране».

Мор Йокаи тоже выводит эту таинственную фигуру в своей «Безымянной крепости».

Если с Иштока снять одежку легенды, то перед нами предстанет в своем реальном обличье и во всей наготе мальчик 8-10 лет, которого в марте 1749 года рыбаки выловили из болота в Ферте. Первым делом его окрестили. В капуварской книге регистраций за 1749 год имеется на сей счет латинская запись, по-венгерски она звучит так:

«Марта 17-го дня условно крещен найденыш, безумный мальчик, Иштван, примерно 8 лет. Его крестные родители Хохшингер Михай и Мезерне Анна Мария».

Выражение «условно» при крещении обычно употреблялось в тех случаях, когда какая-нибудь несчастная мать производила на свет монстра, и трудно было сразу понять, действительно ли это человек. Тогда применялась формула: Si homo est. Поскольку ты человек.

Мальчика взяли в замок Эстерхази и отдали на попечение кастеляна Пала Розенштингля. Из заметок кастеляна и прочих бумаг о жизни Иштока в замке до нас доходит следующее.

Говорить он не умел, и научить его не представлялось возможным, он издавал какие-то животные звуки. Ел травы, рыбу, лягушек; одежды на своем теле не терпел; в воде плавал, как рыба; меж пальцев у него росли перепонки. Из него пытались сделать человека, но безуспешно; использовать его можно было только как водоноса или для поворачивания вертела. Местные жители, народ грубый и неотесанный, жестоко обращались с маленьким чудовищем; он много раз пытался бежать, за ним по следу пускали собак и возвращали обратно.

Одна только и была защитница у бедолаги, дочь кастеляна Юлишка. Она ласково обращалась с ним, много раз спасала от мужицких кулаков. Но через год Юлишка вышла замуж. На свадьбе бедный Ишток тоже хотел сделать приятное своей покровительнице. Он притащил целое блюдо лягушек и высыпал их на свадебный стол.

Наверное, его опять отдубасили, но уж в самый последний раз. Когда Юлишку увезли из дому, он убежал, вернулся в свою изначальную стихию человека-рыбы. Через многие годы рыбаки вновь видели его на болотах, но он быстро юркнул в воду и больше не появлялся.

Объяснение этому «на редкость известному явлению» дает единственное слово из записи в книге регистраций: demens, то есть безумец. Несчастный ребенок, должно быть, от роду был идиотом, которого старинная педагогика пыталась своим испытанным средством — побоями — превратить в человека, на 438 что он убежал из дому и вел звериный образ жизни в болотах. А перепонки меж пальцев, как у водоплавающих, перекочевали к Иштоку Ханю скорее всего из легенды о Пече Кола. Эпизод с Юлишкой — тоже явная выдумка, откуда было знать безумному дикому мальчику, что такое свадьба? Но самое невероятное в этой истории, каким образом совершенно нагой ребенок мог выжить зимой в мороз, в скованных льдом водах?

Расхождения между молвой и реальностью теперь уже вряд ли можно восполнить.

Юные дикари

Много воды утекло в Рабе и в Рабице, пока вновь в литературе не появился дикий ребенок: Маугли, герой рассказов Киплинга о жизни джунглей.

Взращенное волком дитя дровосека сделало вполне актуальным вопрос: что в самом деле возможно, чтобы человеческие существа могли жить вне человеческого общества, в лесу, в джунглях, среди зверей, как животные?

Случаи, приводимые в мифологии, не стоит принимать всерьез. Просто надо оставить, как оно есть: что Рема и Ромула вынянчила волчица, как и Зороастра тоже, Асклепия вскормила косуля, Семирамиде в младенчестве молоко приносили в клюве голуби, ради нее даже крали сыр у пастухов.

Что касается вестей о таких случаях нового времени, даже принимая во внимание все преувеличения и приукрашивания, я все же не осмелился бы назвать их иначе, как только слухами.

Начну с одной газетной заметки. «Haburgischer Correspondent» (№ 2 за 1726 год) заявила, что в окрестностях города Гамельна в лесу поймали дикого мальчика, на вид лет пятнадцати от роду. Бегал он на четвереньках, взбирался на деревья и перепрыгивал с ветки на ветку, словно белка. Выстелил дупло дерева мхом, там и жил. С большим трудом удалось его приучить к одежде на своем теле и есть вареную пищу. В лесу он питался травами и мхами. Так и не удалось выяснить, откуда он и как попал сюда. Воспитание не пошло ему впрок, говорить он так и не научился, хотя времени для этого было достаточно: он дожил до семидесяти пяти лет. В Гамельне не знали, что с ним делать, и принесли его в дар герцогине Уэльской как необыкновенного зверя. Она увезла его с собой в Англию, там, должно быть, его судьба складывалась благополучно, раз жизнь оказалась такой долгой. Научить его удалось всего двум словам — Питер, гак его назвали, а второе, что в феодальном государстве следовало ожидать даже от дикаря, — имя короля, Георг.

В Шалон-на-Марне с вершины дерева в 1731 году сняли дикую девушку лет восемнадцати, она бегала так же быстро, как заяц, а по деревьям лазила, точно кошка. Ее пищу составляли древесные листья и живые лягушки. Как она попала в лес, так и не выяснилось. О дальнейшей ее судьбе сведений нет.

Происхождение дикарки, пойманной в Голландии в 1718 году, все же удалось выяснить. В лесах возле Цволле навстречу крестьянам попалась необычная, лет шестнадцати девушка, одетая всего-навсего в плетеный из соломы фартук; когда ее хотели поймать, она убежала так быстро, что и след простыл. Тогда крестьяне стали расставлять силки в местах, где она побывала. Однажды девушка все же попалась, отвезли ее в Цволле и передали городскому магистрату. Дикарка оказалась тихой, спокойно отнеслась к одежде, даже пыталась что-то говорить, только очень невнятно. В лесу она питалась травами, листьями, корешками. Магистрат оповестил об этом всю страну, и вот объявилась одна женщина из Антверпена, у которой пропала 14-летняя дочь. Она нашла на теле девушки ей одной известные приметы, и по ним, а также по некоторым другим признакам, выяснили, что это ее дитя. А тут еще заговорило материнской сердце — она взяла девушку к себе и стала показывать дочь на ярмарках за деньги.

Весьма отрывочными сведениями располагаю об одной венгерской дикарке. Я читал о ней, что в семидесятые годы XVIII века охотники, ходившие на медведя, в области Хонт вблизи селения Бат наткнулись на нее в медвежьей берлоге. По моде всех дикарок она была совершенно нагая, крупная и очень сильная, ее поймали с большим трудом. Больше о ней мне ничего неизвестно[181].

Сейчас сошлюсь на того самого доктора Тулышуса[182], которого все мы знаем по полотну Рембрандта «Лекция по анатомии». Он лично обследовал одного 16-летнего дикого мальчика, которого привезли из Ирландии, наверняка, с целью показа голландцам. Он жил среди свободно пасущегося овечьего стада, ходил на четвереньках, ел траву. Говорить не умел. Только блеял, как овца[183].

Кто обходился без пищи

У Петрарки есть малоизвестное произведение в прозе, в нем он запечатлел разного рода чудесные события[184].

Удивительно, но вероятно, — пишет он, — что один венецианец способен голодать подряд 40 дней.

Последующие эпохи подтвердили это сообщение Петрарки. Подобного рекорда на глазах у всего света добился один постник новых времен.

Доктор Таннер из Нью-Йорка 28 июня 1880 года начал сорокадневный пост на пари, в течение этого срока он не съел ни кусочка пищи, только пил воду в больших количествах. Участники пари строго следили за ним, так что об обмане речи быть не может. Он сильно похудел, но другой какой беды с ним не приключилось, пари он выиграл с блеском. Его профессия, видимо, не приносила ему особых доходов, потому что в девяностых годах он опять постился, но уже не на пари, а в силу сложившихся обстоятельств. В мае 1903 года покончил с собой. Оставленное им письмо говорит о том, что у него не было денег даже на хлеб.

Другой постник новейшего времени Г. Суччи демонстрировал себя миланской публике в 1886 году. Под врачебным надзором голодал 30 дней. Врачи публиковали ежедневно бюллетень о его состоянии, тем самым сделав его героем дня. Любопытные валом валили к нему, за входную плату в 2 лиры можно было вдосталь поглазеть на такое чудо. Редкий случай, когда голодовкой человек зарабатывал себе на хлеб[185].

Сейчас меня занимает не то, сколько дней физиологически можно пробурчать пустым животом. С точки зрения истории культуры куда интереснее, каким образом склонное к преувеличениям усердие в вере привело желудочный аскетизм в круг легенд религиозного мистицизма.

Например, Роза из Лимы (Перу), начиная от праздника Воздвиженья Креста Господнего (11 сентября катол.) до Пасхи следующего года, в день съедала лишь немного хлеба, запивая его стаканом воды. Во время Великого поста отказывалась даже от хлеба и жила исключительно на апельсиновых зернышках. Но и в них ограничивала себя, особенно по пятницам, когда позволяла себе лишь пять зернышек. Свои говенья она разнообразила тем, что, скажем, на 50 дней растягивала краюху хлеба и бутылку вина, в другой раз 50 дней вообще ничего не пила. Воду обычно пила теплую, чтобы, не дай Бог, греховно не освежаться ею, а чтобы сухой хлеб не считался греховным наслаждением, она посыпала его растертым в порошок горьким лопухом. От такого самоистязания порой настолько слабела, что не могла даже ходить, но если ей помогали дойти до церкви, то, причастившись, получала новый запас сил и, освеженная, мелкими шажками возвращалась домой. Не для того, чтобы помочь своей семье по хозяйству или в другой полезной работе, а чтобы, закрывшись в своей каморке, молиться, простаивая на коленях по 40 часов подряд.

До епископа Линкольнского У го докатилась весть, что в Лейстере живет одна монахиня, которая уже семь лет ничего не ест, лишь по воскресеньям съест просвирку, запьет вином и ей этого довольно на все семь дней недели. Епископ командировал пятнадцать священников для проверки. Они пятнадцать дней наблюдали за ней, потом доложили: все правда. Строгий пост не наносил монахине вреда, свой протокол священники заключили такой поэтической картиной: «лицо ее румяно, как роза, и бело, словно лилия». Дело это давнее, происходило оно в 1225 году.

Желудок Марии Нивелльской (ок. 1177–1213; католическая святая. — Прим. ред.) тоже не принимал иной пищи, кроме причастной. Однажды ее духовный отец попробовал ввести ее в искушение не освященным хлебом, но только она вкусила от него, как тут же выплюнула, на нее напал родимчик, она плакала, кричала, так что пришлось долго приводить ее в чувство.

В житиях святых дев отыщется с десяток, если не более, сходных примеров такого бессмысленного голодания. А если все же попытаемся отыскать этот самый смысл, то он окажется совсем не похвальным: эти духовно заблудшие девы руководствовались собственным эгоизмом, пытаясь обеспечить себе место в раю. Но какое же человеческое тщеславие предполагали они в Том, Кому молились по 48 часов подряд, будто бы Он может находить радость в таком уродливом искажении им же самим созданных законов природы!

Успокаивает, однако, что в этих историях нет и стольких зернышек правды, сколько апельсиновых зерен по пятничным дням склевывала Роза из Лимы.

Швейцарский монах Николаус

О живших в монастырском уединении либо в замкнутом семейном кругу девах летописцы могли писать, что им хотелось; они были уверены, никто проверять не станет, что эти девы ели и чего они там не ели.

Так, они заставили говеть целых двадцать лет одну историческую личность.

В церкви швейцарской деревеньки Саксельн под алтарем похоронен упокоившийся в 1487 году и в 1669 году объявленный святым монах Николаус. Его историческое выступление датируют 1481 годом. На соборе в Стансе меж союзниками вспыхнул жестокий спор, дело чуть было не дошло до раскола, когда брат Николаус своей мудрой речью утихомирил бушевавшие страсти и водворил мир. (Шиллер тоже упоминает об этом событии в своей драме «Вильгельм Телль», акт 2-й, действие 2-е, но всего несколькими незначительными фразами.)

Брат Николаус в миру крестьянствовал, женился, стал отцом пятерых детей. Неизвестно, какой надлом произошел в его душе, но в 50 лет он оставил семью и ушел в горы отшельником. Построил хижину на краю отвесной скалы и тянул в ней свою жизнь до самой смерти. (Fluh, на швейцарском диалекте Flüe — лысая скала. Отсюда его полное имя — Nicolaus von der Flüe.)

В народе чтили этого нетребовательного, живущего аскетом человека; люди ходили к нему за советом, утешением; слава о нем облетела страну; его роль в замирении на соборе в Стансе показывает, насколько велик был его авторитет.

Как жаль, что борцы за национальную независимость Швейцарии сделали из этой достойной глубокого уважения личности просто говеющего святого! Да еще на каком основании! А на том, видите ли, что он двадцать лет прожил на Господней вечере (т. е. на вине и хлебе), кроме того, не принимал ни куска иной пищи, ни глотка иного питья.

Местным жителям не верилось, и они поначалу пытались его проверять. Закрывали все пути, ведущие к хижине, по 30 дней не пропускали к нему никого — и находили его таким же свежим, полным сил и здоровья, как до того.

Епископ Констанца тоже хотел его испытать. Он послал к нему своего заместителя, и тот тщательным образом осмотрел хижину, затем обратился к отшельнику с вопросом:

— Какую из добродетелей ты считаешь наиболее важной?

— Послушание.

— Вот ломоть хлеба, съешь его.

Нынешний читатель, наверняка, уже догадывается, каков был результат: отшельник откусил кусочек, но его стало тошнить, он не смог проглотить ни крошки. Напротив, — доложил он, — когда вкушаешь просвиру, то ощущаешь невыразимую сладость и наполняешься жизненной силой.

В календарях брата Николауса прославляют 22 марта. Его жизнеописание составил монах-иезуит Уго Люцернский, он увенчивает двадцатилетнее говение святого еще одним чудом:

«Как он рассказывал сам, еще во чреве матери ему представилось, как раскрылись небеса, открыв все звезды; одна из них сияла особым светом, ярче других; она осветила весь земной шар, и т. д.»

Этим бесподобным примером свойств человеческой памяти завершаю историю брата Николауса.

Парящие и летающие люди

На этот раз мне не придется собирать факты по разрозненным источникам. На столе передо мной знаменитая книга Иосифа Герреса «Die christliche Mystik» (Ренесбург, 1836–1842). Известный ученый и публицист собрал в отдельной главе случаи парения и полетов святой жизни мужчин и женщин. И это не то чтобы молва или слухи, а реальные факты, которым он попытался дать научное, хотя и малопонятное, объяснение.

Геррес преподавал историю в Мюнхенском университете. После его смерти его почитатели основали «Общество Герреса» для распространения схожих учений.

Итак, приступаю.

Мария Агредская[186] порой впадала в состояние особой религиозной экзальтации, в этот момент ее тело приподнималось над землей на несколько дюймов. Тело ее становилось невесомым, так что его можно было сдуть, как пушинку или древесный лист. Это парение наступало после причастия. «Точно так же, как у венгерской святой Маргит», — добавляет автор.

Святой Доминик[187] в парении поднимался гораздо выше. Однажды его пригласили на обед монахи в Кастрес, все уже сидели за столом, а его все не было. «Молится, наверное, перед обедом в часовне», — подумали они и послали за ним одного из братьев. Тот нашел его и доложил, что святой «в молитве парил между небом и землей».

Геррес приводит еще двадцать два подобных случая; все они наступали в экстатическом состоянии во время глубокого погружения в молитву, и тогда человек более или менее продолжительное время парил над землей. Среди прочих он упоминает и короля Венгрии святого Иштвана.

(Понятие «экстаз» невозможно выразить по-венгерски одним-единственным словом. Слово это греческого происхождения, оно означает — быть вне себя, но, чтобы приблизительно передать все оттенки смысла, сложившиеся в процессе его употребления, призовем на помощь следующие слова: восторженность, упоение, одухотворенность, транс.)

Ради простоты остановлюсь на слове «транс», хотя, чтобы передать понятие «религиозный экстаз», не хватит всех приведенных слов. По мнению Мантегацци[188], с этим состоянием граничат «сомнамбулизм, каталепсия и делириум», то есть склонность к гипнотическому сну, сопровождаемому окостенением всех членов и обманом чувств, кратковременное помутнение рассудка. Аскетический образ жизни, посты, бессонные ночи, самоистязания, волевое подавление нормальных физиологических потребностей имеют результатом развитие сверхчувствительности, которая предполагает возникновение приведенных выше симптомов. Верующий человек полагает, что видит чудо, а наука видит во всем этом расстройство нервной системы[189].

Более подробные сведения имеются о воспарениях Педро Алкантарского[190]. Иногда посреди молитвы его охватывал такой внутренний порыв, что он поднимался на высоту до 15 аршин (1 аршин — 0,60-0,78 м), почти под самый купол церкви. Как-то раз он гостил в одном графском замке, там, в парке, его поселили в отшельнической хижине. Его часто видели парящим с распростертыми руками, взором, обращенным к небу, — норой он оставался в этом положении до самого утра. Мало того — он еще и летал. Однажды он летел над высоченными соснами, в другой раз так погрузился в созерцание креста, установленного на вершине холма, что впал в транс и полетел с распростертыми руками к кресту.

Прочие факты поскромнее.

Сестра Адельгейд во время молитвы в церкви воспарила и, словно подхваченная вихрем, несколько раз облетела вокруг алтаря.

Эсперанца Брене галльская также воспаряла и целых полдня перелетала с алтаря на алтарь.

Агнесса Чешская в монастырском парке неожиданно поднялась ввысь и на глазах сопровождающих исчезла за облаками. Пребывала там с добрый час, потом возвратилась. На расспросы сопровождающих, что она там видела, отвечала: «Тайны Господни видела, но рассказывать о них нельзя».

Святая Колета взлетела в ясную, безоблачную погоду, взлетела, так сказать, до самого неба. По ее собственным словам, у нее было такое чувство, что стоило ей протянуть руку, как она дотронулась бы до самого свода небесного.

Некий брат Далмацио взлетел из долины до самой верхушки сосны, высившейся на вершине холма, и так, паря в воздухе, творил молитву.

Святой Доминик, — Геррес не говорит, тот ли это самый Доменик, о котором уже шла речь, — впав в транс, поднимался к потолку своей кельи и так парил целый день. В Венеции как-то раз во время службы он по своему обычаю стал подниматься вверх, один недоверчивый из верующих, ухватив святого за ноги, хотел было потянуть его вниз, да поплатился. Святой с такой силой потянул его вверх, что тот с испугу выпустил его ноги, упал и в наказание сильно разбился.

Иоганна Родригес после болезни так ослабла, что у нее не было сил ходить, на улице ее поддерживали две сестры. Только вдруг до ее слуха донеслись звуки пения — то невдалеке совершали таинство евхаристии. Потрясение, взлет — обе сестры хотели было удержать ее, но она увлекла и их за собой на высоту подброшенного камня.

Кристина Мирабилис

Житие канонизированной святой Кристины Мирабилис (т. е. Чудесной) написал монах-бенедиктинец Томас де Кантенпре[191] из Лувена.

Он принялся за работу через восемь лет после смерти девы, когда еще были живы свидетели чудес Кристины. Как он писал в предисловии, «только таким свидетелям он оказывал доверие, которые скорее головы дали на отсеченне, чем уклонились бы от истины».

Тогда еще были такие.

Кристина родилась примерно в 1150 году, в подростковом возрасте тяжело заболела и умерла было, по крайней мере, ее посчитали умершей, но это была мнимая смерть. Уже на одре смерти она вдруг открыла глаза, зашевелилась и села в гробу. И не просто села, а взлетела, под самый свод церкви, как птица. Побежали за священником, с его помощью удалось выманить ее из-под свода вниз. Это свойство она сохранила на всю свою новую жизнь: вспархивала на верхушки высоких деревьев, на колокольни церквей.

Вся округа считала, что такое может происходить только с помощью злого духа. Чтобы она больше не смела летать, ее заковали в цепи по рукам и ногам. И вот как-то ночью, говорится в житии, с «Божьей помощью» она стряхнула цепи, улетела в лес и стала жить, подобно птицам, на деревьях. Но через какое-то время ее стали томить голод и жажда. Она воззвала к Господу, и вот — у нее вдруг стали набухать груди и наполняться молоком. Девять недель она так и питалась.

Сестры ее искали и нашли на дереве, привели домой. Но из дому она продолжала свои воздушные прогулки, порхая по вершинам деревьев и колоколен. Случалось, взлетала на высокий кол и, стоя на его верхушке, распевала псалмы. Сестры ее, опасаясь жителей округи, закрыли девушку в погребе, привязав цепями к каменному столбу, чтобы она не сбежала и не стала порхать, как птица. В полночь, однако, она опять впала в транс, цепи упали, схватив камень, она легко пробила им дыру в стене и опять, словно птица, вылетела на волю.

Сестры ее неверующие снова поймали ее, но уж теперь, чтобы она всегда была на глазах, положили ее навзничь на деревянную скамью и так приковали, держали на сухарях да воде. Теперь уж небесная рука помощи, «чтобы чудотворная сила Господня проявилась в полной мере», оставила ее мучиться на деревянной скамье, пока вся спина ее, от плеч до седалища, не покрылась пролежнями, которые уже стали загнивать. От болей она так ослабла, что не могла есть даже сухарей.

Наконец-то помощь пришла, притом в неслыханном виде: из грудей у нее брызнуло чистейшее масло. Этим маслом стала она смазывать свои язвы и капать на хлеб. Сестры, глядя на такое диво, сдались, они освободили Кристину из цепей, попросив у нее прощения, и опять относились к ней с прежней любовью.

Так сказывали очевидцы, которые скорее бы дали отсечь себе голову, чем сказали бы неправду.

Самый знаменитый человек-птица

Иосиф Копертинский прожил с 1603 по 1633 год. После его кончины церковь начала процесс канонизации; он продлился до 1753 года, когда папа Бенедикт XIV причислил его к лику святых. Его подробнейшее жизнеописание составил ассизский монах Роберто Нути, в течение 15 лет собиравший материалы[192].

В церкви, когда его охватывал экстаз, он взлетал то на кафедру проповедника, то на алтарь и оставался там, пока ему не приказывали спуститься старшие по чину. Стоя либо преклонив колена, кружил вкруг алтаря. Однажды на холме против монастыря устанавливали кресты, призванные символизировать Голгофу. Два крайних креста уже стояли на месте, а средний не могли внести на холм даже с десяток человек. Иосиф из монастырских ворот наблюдал их мучения, вдруг впал в транс, приподнялся над землей, подлетел к кресту, находившемуся от него на расстоянии восьмидесяти шагов, поднял его как соломинку, вознес на вершину холма и установил в заранее приготовленную яму. Потом долго парил на высоте креста, не желая спускаться, тогда принесли лестницу и сняли его.

В другой раз он взлетел на масличное дерево, встал на колени на тоненькой веточке. Она не сломалась под ним, только слегка колыхалась, словно на ней сидела птичка.

В Копертино в женской обители св. Клариссы шел обряд пострижения в монахини. Во время ритуала переодевания Иосиф, стоя на коленях в углу, молился, вдруг вскочил, подбежал к исповеднику новой монахини и, схватив его под руку, вознесся с ним ввысь. Какова была причина и цель этого показательного выступления — неизвестно.

И последний случай из многих.

Одного безумного из знати привели к нему, чтобы он попробовал своей добротой, которая лучами исходила от него, навести порядок в голове несчастного. Иосиф заставил дурня приклонить колена, ухватил рукой его за волосы и так поднял в воздух. В этом деликатном состоянии подержал некоторое время, а потом спустился с ним вниз. И что же? — больной рассудок поправился.

К этим историям о полетах и парении в воздухе не хочу привязывать грузило толкований и разъяснений. Я обидел бы моих читателей, если не доверял бы их рассудительности.

Всего только повторю, что профессор Геррес преподавал историю в Мюнхенском университете.

Наука и вымысел

Вечный светильник

Наш ученый, герой этого сюжета, слепил глаза при свече или масляной лампе, упрямо цепляясь за поверье, что будто бы древние знали секрет вечного светильника.

Ссылались на древнеримские захоронения: ибо, когда некоторые из них вскрывали, внутри гробниц светильник все еще горел и гас только с притоком свежего воздуха. Такой чудесный светильник был обнаружен во времена правления папы Павла III в захоронении дочери Цицерона Туллии, — таким образом, зажженный в память об усопшей светильник горел на протяжении что-то вроде тысячи пятисот лет!

Сказку о чудо-светильниках с апостольским рвением распространял Фортунио Личети, который в начале XVII века преподавал медицинские науки в Падуанском университете. Во всяком случае, желая проникнуть в секрет плошки, за неимением лучшего придумал такое объяснение: дым в ней при горении снова сгущался в масло, постоянно подпитывая фитиль. Наверное, в этом процессе не обошлось без какого-то древнего изобретения, ныне утраченного.

Ну а фитиль? Он же сгорал, или нет?

И опять в ответ очередное «наверное»: наверное, этому препятствовало какое-то тоже неизвестное нам устройство.

У Яноша Араня есть такая строка: Мудрое слово родится из уст мудреца.

Однако тогдашний ученый мир вполне удовлетворился этим объяснением и загасил фитилек своего любопытства. А вот если бы ученые призадумались, то не уставали бы дивиться тому, где же был разум у древних римлян, когда с помощью такого замечательного изобретения они освещали — подумать только — усыпальницы, ведь покойникам никакой надобности в том не было? А ведь подобными фонарями можно было залить светом ночной Рим, да и из жилищ тоже навеки изгнать тьму.

От чего же затеплилась сама эта научная фантазия?

Когда вскрывали гробницы, то видели проблеск пламени, однако это был свет угасающий, а не возникающий. Под сводами гробницы собирались газообразные продукты гниения, а когда к ним поступал свежий воздух снаружи, то получался проблеск возгорания вроде блуждающих огоньков на болоте или свечения древесных гнилушек.

Ложный свет сманивал на ложный путь светлые ученые головы.

Воспламеняющие зеркала Архимеда

Образ Архимеда, подобно вечному светильнику, сияет нам сквозь мглу тысячелетий.

Кто познакомится с творчеством Архимеда-ученого, тот снимет шляпу даже просто как перед великим человеком. Он был близким родственником сиракузского царя Гиерона, но питал глубокое отвращение к придворной жизни, ему не требовалось ни чинов, ни денег, он шел своим путем, куда влекла его жажда знаний.

К этому пламенного ума ученому репьем пристала легенда, что-де, когда римляне осадили город Сиракузы, то он фокусирующими лучи солнца зеркалами поджег римские галеры.

Никому и в голову не пришло приступить к разбору этого вопроса с другого конца: если у Архимеда в самом деле были такие зеркала, то они вызывали бы возгорание исключительно в точке схождения лучей. Достаточно было легкого дуновения ветерка, слегка покачнувшего галеру, как зеркалам пришлось бы начинать работу снова. У римских корабельщиков, однако, хватило бы ума, заметив злонамеренную игру зеркал с берега, не ждать, сложа руки, пока луч-убийца не упрется в борта их кораблей.

* * *

Но позднейшая научная мысль споткнулась уже с самого начала. Обсуждалось, какого размера должны были быть эти зеркала, и на каком расстоянии должны были стоять от них на якоре галеры, чтобы покорно дать себя поджечь.

Бюффону надоели эти бесплодные головоломки, и он встал на путь опыта и практики.

Он исходил из того, что Архимед ни в коем случае не мог оперировать одним-единственным зеркалом. Такой гигантский отшлифованный металлический лист (стекла, покрытого амальгамой, тогда еще не знали!) вряд ли по тем временам можно было изготовить. Поэтому в своем эксперименте, проведенном в 1747 году, Бюффон использовал 168 штук малых зеркал размером 25x20 сантиметров, он нацелил их на дощатый забор, отстоявший на расстояние 90 метров. И нацеленные в одну точку тепловые лучи, в самом деле, подожгли сухие доски!

Из этого он сделал вывод, что если количество зеркал удесятерить, а при необходимости увеличить раз в сто, то можно поджечь еще более толстые доски и на гораздо большем расстоянии.

Практический опыт, однако же, снова перешел в теоретические подсчеты: как много малых зеркал мог собрать ученый и как направлял их, — потому что римляне при первом же прикосновении лучей к галерам отошли бы дальше.

Хотя, конечно, вполне возможно, что Архимед сконструировал метательные машины, с помощью которых забросал корабли зажигательными материалами. Должно быть, отсюда и пошел вымысел о тепловых лучах, это могло больше прийтись по нраву романтической науке.

Сказка оказалась долгой жизни, и когда город Сиракузы в 1905 году возвел мраморный памятник Архимеду, то среди прочих сюжетов, изображенных на нем и символизировавших его изобретения, было и вогнутое зеркало, собирающее лучи…

Гроб Мухаммеда

«Меж небом и землей парит, словно гроб Мухаммеда».

Откуда взялось это крылатое выражение?

Очень затертое выражение, употребляя его, человек даже не дает себе отчета, откуда оно взялось.

Следы его первоисточника просматриваются в античном мире.

Птолемей II Филадельф, царь Египта, взял в жены собственную (сводную. — Прим. ред.) сестру Арсиною. Но я буду говорить не об этой ускользнувшей любви. Ей настал конец — супруга умерла. Супруг-вдовец повелел выстроить храм в ее память. О храме ходили слухи, что архитектор замуровал в потолочный свод огромный магнитный камень, а другой, такой же, замуровали в пол точно под ним, а между ними разместили металлическую статую Арсинои. Статуя безо всякой опоры как бы свободно парила в воздухе.

Сходные слухи носились и о храме Сераписа (египетского бога подземного царства) — в этом храме магнитные камни удерживали в воздухе железную колесницу. Однако не только колесница, но еще и одна лошадь была удостоена такой же чести: Пегас, крылатый конь Беллерофона прожил свою мифическую жизнь, паря меж двух магнитных камней.

Но гут мой источник пересох и вновь забил только через тысячу лет, но уже в другой части света. Теперь речь шла о том, что в Медине пророка Мухаммеда не захоронили в землю, а его металлический гроб два мощных магнитных камня удерживают в состоянии парения[193].

Ученым нового времени снова было о чем пораскинуть мозгами: существуют ли вообще такие мощные магнитные камни? Возможно ли определить точку их взаимного притяжения, не притянет ли гроб один из них? И вообще, почему пророка не захоронили в его родную землю, и что за чудо держать его меж небом и землей?

Жаль было тратить столько сил на подобные упражнения для ума: пророка похоронили по всем правилам в могиле, и гроб его нигде не висит.

Симпатический миропорядок

Сейчас я застаю нашего ученого друга, когда он не предается размышлениям о прошедшем, а косит глазом в собственные небеса, им же самим и нарисованные.

Философия учит о воображении: да, оно обладает творческой созидательной силой, но разум, даже вырвавшись на свободу, может оперировать только реально существующими элементами.

А в так называемой симпатической теории даже напасть на след некоего реально существующего элемента не удается. Она зародилась, распространилась и, словно чернила, брызгающие из-под гусиного пера, наставила клякс на целом ряде отраслей науки.

Суть ее состояла в том, что одним из основных элементов миропорядка является симпатия. Человек, животное, растение находятся в симпатической связи друг с другом. На этой основе следует искать взаимозависимость причин и следствий, и результат не заставит себя ждать.

И не заставил… Например, полным попаданием в точку показала себя так называемая оружейная мазь. Я сам уже много раз писал о ней, сейчас достаточно будет сказать, что в случае ранения мазь накладывали не на рану, а на оружие, вернее, на оставшееся на нем кровавое пятно. К ране вообще не притрагивались — накладывали мазь, перевязывали, выхаживали исключительно оружие, а больной при наличии симпатической связи между кровавым пятном и собственной кровью в его жилах чудесным образом выздоравливал. (То есть врач оставлял его в покое, не досаждал бессмысленными кровопусканиями, не травил до смерти разными снадобьями. Больной выздоравливал сам по себе.)

В старинной хирургии теорию симпатической связи вещей наиболее доходно применял Кенельм Дигби, придворный врач английского короля Карла I. После казни короля он бежал во Францию, и там, предположительно, целым рядом чудесных излечений завоевал большой авторитет и сколотил состояние.

Было у него и одно средство собственного изобретения. Он называл его симпатическим порошком, секрета его так и не выдал, позже, однако, выяснилось, что это была какая-то смесь на купоросном масле. Другими словами, придворный врач оказался тривиальным знахарем. Несмотря на это, медицинский факультет университета в Монпелье позволил ему прочитать лекцию. А это было великое дело. Факультет конкурировал с парижским, его преподаватели получали титул шевалье (кавалера).

Сэр Кенельм Дигби, уже имевший титул рыцаря в Англии, в своей лекции излагал подробности лечения одного английского дворянина. Тот, бывши секундантом в рыцарском поединке, получил ранение в руку и, за отсутствием врача, сам в спешке перевязал себе руку чулочной подвязкой.

Через несколько дней у него начались пульсирующие боли. Он пошел к Дигби.

— Я вылечу вас, — сказал целитель, — притом, что не притронусь к вашей ране, даже не взгляну на нее. Но вы должны мне верить.

Английский дворянин поверил.

Дигби всего только попросил его снять и отдать ему чулочную повязку, пропитанную кровью, потом усадил больного в противоположный угол комнаты. Достал наполненный водой таз, посыпал в него щепотку симпатического порошка, а когда порошок растворился, бросил в раствор повязку. При этом он все время посматривал на больного. А тот вдруг весь вздрогнул, словно с ним творилось что-то необычное.

— Что с вами? — спросил врач.

— Не знаю, — отвечал больной, — но я уже не ощущаю боли, где только что жгло, гам теперь появилось ощущение приятной свежести, словно влажным компрессом сняли жжение в ране.

Дело было утром. После полудня Дигби вынул повязку из раствора и просушил у камина. Едва она просохла, как, запыхавшись, вбежал лакей английского дворянина с известием, что хозяин испытывает нестерпимую боль в руке, словно на нее положили… тлеющие угли.

— Ступай, скажи своему хозяину, что меня это не удивляет, я это знал заранее. Я сейчас же помогу ему, к твоему возвращению у хозяина уже не будет никаких жалоб.

С теми словами он бросил подвязку в раствор; и в самом деле, когда лакей вернулся домой, боли у раненого утихли. По прошествии пяти дней рана полностью затянулась, больной совершенно выздоровел.

«А ведь я совсем не притрагивался к ране», — сказал сэр Кенельм Дигби.

В этой мудрой сдержанности и таился секрет успеха.

Симпатические носы

Еще один, самый изобретательный из видов хирургических вмешательств, ринопластику, тоже впрягали в телегу симпатической теории. Впервые его применил сицилиец Бранка в 1450 году. Великая нужда была в таких операциях, потому что очень многие оставались без носа: по тамошней моде из ревности или по праву кровной мести существовал обычай начисто откусывать носы. В других странах безносые тоже не были редкостью: бедняцкий нос по варварскому закону отрубал палач, нос богача «съедал» сифилис.

Метод Бранки состоял в том, что он срезал рубец на месте былого носа и поднимал кожу требуемой площади на предплечье, затем складывал вместе обе раневые поверхности, подвязав руку к голове пациента. Эту повязку следовало носить в течение сорока дней, пока живое мясо не срасталось. Тогда следовала на редкость хитроумная и искусная пластическая часть операции: врач из сросшегося воедино куска мяса вырезал и формовал нос.

Позднее этот метод был усовершенствован, его признанным мастером стал Тальякоцци[194], ассистент Болонского университета. (Его научная диссертация вышла в 1597 году.) Скульптурный портрет, установленный в анатомическом театре университета в Болонье, изображает его держащим в правой руке отрезанный нос. Его ученики говаривали, что он мог даже Абеляру вернуть его былые возможности[195].

Симпатическое поветрие не оставляло в покое даже этого прекрасного человека, связывая с его именем всевозможные сказки.

Один брюссельский аристократ где-то оставил свой нос и поехал в Болонью к Тальякоцци. Богат был, не хотелось ему жертвовать собственной кожей. Подговорил одного бедного работягу за хорошие деньги одолжить ему свою руку. Операция прошла успешно, меценат-бельгиец довольный поехал домой с новеньким носом.

Нос работал безупречно, сопел, точно трубка, никаких неприятностей с ним не было целый год. А потом потихоньку стал сдавать. Начал простужаться, часто выглядел каким-то бескровным, а потом стал отмирать и в один прекрасный день, окончательно порвав о своим новым хозяином, вовсе отвалился.

Весть об этом пришла в Болонью с нарочным, профессор проверил, в чем же тут загвоздка, и выяснилось, что в тот самый час, когда нос отвалился в Брюсселе, в Болонье умер тот самый работяга, что предоставил для операции свою руку.

Бельгийский аристократ опять лишился носа, зато наука праздновала победу: симпатическая связь между двумя кусками мяса послужила причиной того, что нос был вынужден разделить судьбу всей руки.

Кровяная лампа и кровяной телеграф

Нам стоило бы оплакивать не только утрату полезных изобретений древних. Изобретение одного польского врача XVII века тоже погрузилось во мрак забвения, к великому сожалению человечества.

Речь идет о его оригинальном светильнике: в нем сгорало не масло, а особым способом разбавленная кровь человека. Благодаря явлению симпатии светильник сохранял связь с донором, предоставившим свою кровь; все перемены в состоянии его здоровья и настроения можно было читать по характеру горения самого светильника. В случае его заболевания пламя то слабело, то усиливалось, смотря по тому, ухудшалось или улучшалось состояние донора. Если он был в добром настроении, язычок пламени весело колыхался, если хандрил или отчаивался, фитилек соответственно этому поникал. А если приходило неизбежное, то и лампа, следуя за ним, угасала.

Жаль такое умное изобретение. Врачи могли бы извлечь из него большую пользу. Без него могли бы возникать сомнения, больной на самом деле умер или только притворяется.

Но шутки в сторону. Симпатическая теория сделала первый практический шаг к беспроводному телеграфу.

Скажем так, два близких друга вынуждены на долгое время расстаться. Письма идут долго, но, оказывается, есть способ для непосредственного общения, буквально одномоментного.

Способ этот заключается в обмене кровью.

Каждый из них делает себе надрез на руке и струящуюся кровь переливает в рану друга. Вот и все. Меж зарубцевавшимися ранами, вследствие обмена кровью, возникает симпатическая связь. Так что если одного из них уколоть иглой, другой в тот же момент это тоже почувствует, даже если их разделяют сотни миль. Значит, им больше не потребуется ничего иного, как условиться о системе знаков, и они смогут с разных концов земли передавать друг другу сообщения.

Это изобретение не утеряно, любой может попробовать.

Улиточный телеграф

Симпатическую теорию развивающаяся наука, правда, отвергла, но в середине XIX века та опять заявила о себе. Да еще получила самое широкое освещение, на страницах парижской «La Presse».

Эта газета первой осуществила идею при низкой подписной цене резко увеличить тираж выпуска и снизила обычную плату — 80 франков — наполовину. Количество подписчиков значительно увеличилось, и если уж изобретателю улиточного телеграфа поручили вести рубрику «Редакционный портфель», то это означало, что об изобретении раззвонили на всю Францию.

Словом, в № 25 и 26 «La Presse» за 1850 год появилась пространная статья известного деятеля Жюля Алликса. Этот Алликс был одним из парижских отцов города, пожизненным депутатом, политиком, заодно воинственным борцом в защиту религии, — личностью общепризнанной.

Содержание статьи, как и карьера самого автора, так же смутно. Попробую выделить ее суть.

Два изобретателя, француз Бенуа д'Эро и американец Биат-Кретьен, с помощью автора статьи раскрывают широкой публике новый способ передачи мыслей.

Он основан на явлении симпатии.

Известно, что это одна из движущих сил вселенной. Человек есть существо симпатическое, доказательством тому — свободная от чувственности чистая любовь, которая влечет друг к другу оба пола. Изобретатели исходили из того, что точно такая же симпатия господствует и среди улиток, с той только разницей, что улитка может иметь симпатическую связь одновременно со многими другими улитками.

Эта связь сохраняется, даже если соответствующих улиток развести на большие расстояния. Как если бы их связывала бесконечно длинная паутина, проходящая под землей, эта паутинка, однако, невидима, потому что сущность ее составляют электрические, гальванические, магнитные флюиды. То, что ощущает улитка в Париже, то же самое и в то же самое время ощутит улитка и за океаном.

Иными словами, налицо основное условие, теперь дело за малым: остается сконструировать такой прибор, который преобразует взаимное притяжение улиток для передачи мыслей на расстояние.

И такой прибор изобретен. В статье описано его устройство, но оно так сложно, что за недостатком моих познаний в технике, я так и не смог в нем разобраться. Речь идет о некоем вращающемся диске, о двадцати четырех специально для этой цели отобранных симпатических улитках, а также о двадцати четырех буквах французского алфавита. Улитки и буквы каким-то хитроумным способом приведены в некую систему соответствия, изо всего этого я только уловил, что если, например, повенчанную с буквой «а» улитку затронуть в Париже, то соответствующая американская улитка, закрепленная на таком же приборе, тотчас выпустит рожки. То есть буквы и слова можно, так сказать, «проиграть» на улитках, как на клавишах.

Оба изобретателя таким способом общаются через океан.

Чушь была сногсшибательная, но авторитет «La Presse» и широко известное имя Алликса заставили склониться даже наиболее здравомыслящие головы. Люди поверили было в улиточный телеграф, как в создание пламенного французского ума. Владелец гимнастической школы «Триат» предложил Бенуа полный пансион, если тот соберет для него второй такой же прибор и вместо трудно контролируемого нью-йоркского эксперимента сможет заставить местных парижских улиток выполнять их новые обязанности.

Бенуа перебрался в школу гимнастики, строгал, сверлил, ел, пил целый год, собрал наконец два прибора, похожих на шкапики, где-то раздобыл подходящих улиток, вот только разговора на расстоянии у него все-таки не получилось, потому что улитки не желали знать друг друга.

Месье Триату тоже надоела эта волынка, а еще более беззаботная жизнь дрессировщика улиток:

— Послушайте-ка, месье Бенуа! Содержать вас я больше не буду. Но, если вам удастся заставить ваших улиток разговаривать хотя бы через запертую дверь между соседними комнатами, я готов платить вам тысячу франков в день, пока ваши моллюски живы.

Эмиль Жирарден, владелец «La Presse», со своей стороны присоединил к этому еще тысячу франков в день.

Отличное было предложение, его американскому напарнику тоже следовало бы ухватиться за него обеими руками. Но он этого не сделал. И не мог сделать, потому что его вовсе не существовало. Биат-Кретьен был всего лишь выдумкой Бенуа и с крахом изобретения пропал со сцены.

Исчез и сам Бенуа. Как выяснилось, множество всякого рода алхимических соблазнов помутили его разум; но вместе с тем, что и говорить, это был ловкий мошенник; ведь ему удалось обвести вокруг пальца одного из отцов города, да и посмеяться над всем городом тоже.

«Натуральная магия»

К концу XVI века распространение получила новая наука — «натуральная магия» (magia naturalis). Это был своеобразный переход от старых магий к современным естественным наукам. Она учила, что определенные чудесные явления обязаны своим возникновением не волшебству, а тайным силам природы. Наука не должна блуждать в мире сверхъестественного, а исследовать эти тайные силы и использовать их.

Самым известным пестователем новорожденной науки был Джамбаттиста делла Порта, ученый из Неаполя.

Он вошел в науку вундеркиндом — уже в десятилетнем возрасте писал рефераты на латыни и на древнегреческом языке, потом изучил все, что можно было тогда изучить, чему учили в ту пору в университетах, сам основал по итальянскому обычаю того времени академию, сам читал в ней лекции, словом, считался одним из авторитетнейших ученых своей эпохи.

Новая наука, действительно, говорила о силах природы, открытых экспериментальным путем, но все еще находилась в плену старого, алхимического подхода, и очи ее все еще не вполне прояснились. Порта сам проводил интересные опыты со светом, даже сделал известные открытия; так, ему приписывают авторство изначальной идеи устройства подзорной трубы, однако, его знаменитая книга, выдержавшая 30 различных переизданий, «Magia naturalis», так и пестрит советами, достойными разве что старых книг по магии.

Его полезным и остроумным наставлениям вполне могут следовать разные умельцы со своими поделками и фокусами; но за вполне научными утверждениями следуют симпатические глупости, которыми он пополнил-таки познания читателей.

Листаю часть II, главу 22-ю его книги. И вот: каким образом можно выведать, сохранила ли девица невинность, не осквернена ли объятиями мужчины?

Это еще что. Воистину неприличные вещи читаем в книге. Листаем дальше: каким образом можно принудить женщину против ее воли во сне рассказать правду о себе?

Надо дождаться подходящего случая, когда она погрузится в глубокий сон, тогда положить ей на сердце язык дикой утки или лягушки, — как известно, эти животные поют по ночам. Затем подождать некоторое время, пока он подействует, потом можно задавать вопросы. Если ответ тотчас же не последует, вопросы следует повторить, наконец, женщина уступит и заговорит, выдавая все свои секреты.

Гораздо сложнее этого простого, но дающего ценный результат, опыта другой: что надо сделать, чтобы все собрание предстало с лошадиными либо ослиными головами?

Положи в горшок отрезанную голову лошади или осла, залей доверху маслом, залепи горшок землей с жиром, поставь на медленный огонь и вари три дня, пока мясо не отойдет от костей и не разварится в масле. Кости раздроби в порошок и смешай с маслом. Потом частью масляного отвара намажь головы присутствующим, остатком пропитай фитиль, зажги его и увидишь чудовищные фигуры.

Конечно, все по принципу симпатической связи между елеем и им же пропитанным фитилем!

Уж не знаю, попробовал ли кто-нибудь этот опыт на долготерпение и удалось ли наградить собратьев ослиными головами. Мне достаточно того, что даже в натуральной магии подняла свою ослиную голову симпатическая теория.

Курьезы ботаники

Если наш ученый отправлялся в кругосветное путешествие, чтобы воочию увидеть природу чужеземных стран, то в качестве научного снаряжения вооружался всего лишь гусиным пером. Им он делал выписки из заметок действительно объездивших свет путешественников, выписывая из того, что ему особенно понравилось, и, если этих выписок накапливалось достаточно, стряпал из них книжку.

В существовании овцеподобного растения борамез уверяют нас сразу трос маститых ученых: иезуит Каспар Шотт, римлянин Атанас Кирхер и амстердамец Ян Сваммердам[196], два последних известны как собиратели редкостей. Это растение, якобы произрастающее в Татарстане, достигает трех футов в высоту и внешне очень походит на маленькую овечку. Оно покрыто кудрявой мягкой шерсткой, имеет плод — сладковатую мякоть, вкусом напоминающую раков; на срезе выпускает красный сок. Да пусть бы оно походило на любое покрытое шерстью животное, но есть у него одно вредное свойство: оно объедает вокруг себя траву. Если травы больше не остается, жизнь из него тоже уходит.

Путешественники новейших времен, побывавшие на Востоке в самом деле видели такое растение из семейства папоротников, которое издалека при очень большом желании можно считать похожим на овцу, — просто по логике старинных ученых, раз уж оно овца, так пусть и пасется.

А малаккское дерево-близнецы? У него два самостоятельно питающих ствол корня, каждый работает отдельно, на свой страх и риск. Ветви и листья дерева, растущие на запад, смертельно ядовиты, а растущие на восток, дают противоядие к ним.

Но уж если нам захочется повидать поистине чудесное растение, то вовсе не надо стремиться в далекие страны Востока. Здесь, в старушке Европе, а именно в Норвегии, ученые обнаружили такую траву, наевшись которой, скотина начинает хромать, причем настолько, что не может стоять на ногах. Более того, если животное переест этой травки, то кости у него настолько размягчаются, что ногу можно накрутить на палку, точно колбасу.

Тут с легкостью можно посоветовать: не надо, мол, скотину пускать на такой выпас, где произрастает трава-злодейка. А если уж такое случилось, так на это тоже есть лекарство. Правда, за ним придется посылать в ту же Малакку. Там разводят такую траву, которая укрепляет кости. Если кто намажет ее соком зубы то они станут, как сталь, — можно грызть даже камешки, размеливая их в пюре.

В увесистых старинных сборниках ученой премудрости на каждом шагу натыкаемся на сообщения о подобных чудесных растениях, и если хотя бы половина из них правда, то и это в основном преувеличение.

Помешательство на тюльпанах

Среди всех растений я считаю самым удивительным тюльпан. Известно, что так называемые растения-камнеломки способны расщеплять даже скалы, но это что в сравнении с тюльпаном! Он способен так набивать мешки деньгами, что они начинают трещать.

Дидро[197] писал об одном голландском крестьянском набобе, который засыпал золото в бочонки, — золото тяжелое, бочонок катить приходится, не таскать, — так он своих гостей усаживал вкруг стола на эти бочонки. Пыль в глаза пускал по-мужицки — даже при княжеских дворах не сиживали на таких драгоценных сидениях.

Когда по всей Европе прокатилась настоящая эпидемия помешательства на тюльпанах, бочонки в Голландии едва успевали принимать этот золотой поток.

Тюльпан пришел с Востока. В 1554 году его завез в Европу ученый-ботаник Бусбек[198].

Долгое время с тюльпанами не происходило ничего особенного; ими любовались, разводили гак же, как и другие красивые цветы, пока в начале тридцатых годов XVII века не разразилось, совершенно нежданно, настоящее тюльпановое помешательство. Неожиданная мода вспыхнула без особых к тому причин; просто не признающий никаких правил и трезвого взгляда каприз моды пал на тюльпаны. Как-то сразу начали приобретать прекрасные сорта, выведенные голландскими садоводами, спрос был необыкновенный; все государи и богачи Европы — от турецкого султана до немецкого князька — пожелали иметь тюльпаны в своих садах.

На волне моды резко поднялись цены на редкие сорта. Фунт луковиц сорта «Admiral Lietken» обходился в 4 400 голландских флоринов, фунт луковиц сорта «Viceroy» стоил 300 флоринов, за фунт луковиц «Admiral van der Eyk» платили 1 600 флоринов. И это был, так сказать, массовый товар. Отдельные редкие сорта покупались поштучно по неслыханно высокой цене. Дороже всего запрашивали за луковицы сорта «Semper Augustus» («Неувядающий Август»), за одну его луковицу не жалели 2 000 голландских флоринов! В архиве города Алкмаара хранится протокол аукциона, он свидетельствует о том, что в 1637 году 120 тюльпановых луковиц пошли с молотка в пользу сиротского дома; обезумевшие в аукционной лихорадке покупатели вздули их общую цену до 90 000 флоринов.

Следствием этого неожиданного случая подзаработать явилось то, что в Голландии все набросились на этот вид промысла. И не только профессиональные цветоводы, но и разные ремесленники, торговцы, земледельцы, частные лица — все стали спекулировать на тюльпанах. Домовладелец продавал свой дом, ткач — свой станок, крестьянин — свою землицу и покупали на вырученные деньги луковицы тюльпанов. Заключались и обменные сделки, беспредел при этом перехлестывал все рамки здравого смыла. Был случай, когда за одну-единствен-ную луковицу тюльпана мельник отдал свою мельницу; за другую луковицу отдал целую пивоварню со всем оборудованием один совершенно одуревший пивовар. Но самая вопиющая сделка была заключена при продаже партии луковиц сорта «Viceroy»: 60 центнеров пшеницы, 120 центнеров ржи, 4 волов, 2 откормленных свиней, 12 овец, 5 аков вина, 4 бочки пива, 1000 фунтов сыра, 1 резную кровать с постельным бельем, 1 комплект одежды и 1 серебряный кубок принес в жертву обобравший сам себя спекулянт, только бы заполучить вожделенные луковицы.

Сумасшедшая спекуляция луковицами породила тюльпановые биржи. Они обосновались в специально обозначенных трактирах крупных голландских городов. Сюда валом валили дворяне и крестьяне, судовладельцы и матросы, банкиры и торговцы, трубочисты, старьевщики и прислуга. Сложились и правила заключения сделок, под рукой постоянно находились писарь и нотариус. Сделки фиксировались на бумаге, а затем их по традиции «спрыскивали».

Но спекуляция позабыла об одном из важнейших звеньев отлаженной цепи. Она не озаботилась капризами моды. А мода подумала-подумала и отбросила тюльпаны.

Ртутный столбик жара модной лихорадки стал стремительно падать. Спрос начал падать и сошел на нет. Предложение выбросило массу товара на рынок, цены с головокружительной быстротой стали падать, тюльпановая биржа потерпела сокрушительный крах. Толпы утративших состояние людей бегали за помощью незнамо к кому, вынудив правительство в конце концов вмешаться. Прежде всего, оно объявило мораторий на долги тюльпановым биржам, затем строжайшим указом закрыло их.

Так был положен конец одной из самых дурацких эпидемий человеческой глупости, которая одну цветочную луковицу оценивала раз в десять-двадцать дороже, чем бессмертные гравюры Рембрандта.

Чудодейственные источники

Природа позаботилась дать в пару малаккскому дереву-близнецам источник близнецы, чтобы обеспечить возможность гусиным перьям измарать побольше бумаги.

Dicitur, то есть «поговаривают», что в Ирландии есть такой источник: если из него попьет седовласый, то его волосы почернеют, как воронье крыло. Но в непосредственном соседстве от него бьет ключ-близнец с водой, тоже окрашивающей волосы. Но вот из пего пить не стоит, потому что самые черные кудри от этого тотчас побелеют.

Очень надо быть осторожным к водолечению из таких, живущих похожей жизнью источил ков-близнецов. Например, один целебный источник в Греции обладает свойством обострять умственные способности человека, а бьющий по соседству его собрат отнимает память. (Определенно, в этом слышится отзвук мифа о Лето.)

Есть сведения о поразительных свойствах воды в двух ручьях в Фессалии. Пастухи точно знали эффект, производимый водой каждого ручья, и поили своих овец в зависимости от того, какой цвет шерсти хотели получить. Если овца пьет из одного ручья, шерсть будет черная, будет лакать из другого, то отрастит белую шерсть. Читатель на этом уже готов был успокоиться, но ему понадобилась крепкая вера в одного старого ученого, чтобы принять за действительный факт якобы ловкий прием пастухов: овца даст пестрый окрас шерсти, если ее поить попеременно из обоих ручьев.

Греция — родина еще одной необычной пары источников-близнецов. В Македонии, — сообщают путешественники, — по соседству журчат два ручья. Вода одного лечит, а другого смертельно ядовита. Но это еще было бы туда-сюда. И то, что через какое-то время они сливаются и текут дальше в общем русле тоже. Беда в том, что воды их не смешиваются, а вода каждого из потоков сохраняет свои свойства, самостоятельно протекая в общем русле, один поток подле другого.

В те времена опровергать подобные научные враки было делом опасным особенно если вести прибывали из дальних стран, например, из Сан-Доминго, где якобы находился один колодец, в котором вода на поверхности была пресная, питьевая, в середине становилась соленой, а ближе ко дну — горькой. Это сообщение переплюнула китайская газета «Szingantus», потому что там, видите ли, бьет такой источник, в котором вода на поверхности ледяная, так что тело купальщика мгновенно коченеет, по уж если ему удастся нырнуть поглубже, то он попадает в таком горячий слой, что можно обварить кожу.

Когда фантастические вести о целебных свойствах источников били фонтаном, путешественники открыли такие воды, в которых обнаружилась душа (живая вода!); а в некоторых даже нашла выражение истинная любовь к человеку.

Будто бы в Южной Италии нашелся один такой разумный источник. Вода в нем была соленая, но большой целебной силы. Только лечение ею требовало строгой дисциплины. Приближаться к источнику следовало очень тихо, даже бесшумно, — только тогда он давал очень чистую питьевую воду. Если же кто, приближаясь, громко разговаривал, то вода серчала, нехорошо мутнела, и пить ее было невозможно.

Один чувствительный к звукам, но с противоположными привычками источник нашелся в Китае. В обычных условиях его вообще не было видно. Но местные-то знали, как выманить его из-под земли: стоило заиграть музыкальным инструментам, как тут же, свежо булькая, начинала бить вода с паром, обладавшая отличными целебными свойствами.

Человеколюбивый источник описал во фламандской хронике XVI века историк Якоб Мейер.

Его вода, обладавшая великой целебной силой, вернула здоровье бесчисленному количеству больных. Хозяин источника, человек жадный до денег, скряга, в один прекрасный день объявил, что даровому лечению пришел конец, за воду надо платить, кто хочет лечиться. Бедняки возмутились, пришли в отчаянье, но делать нечего, стали собирать деньги на оплату. Тут случился неожиданный поворот: источник ушел под землю и больше не появлялся. Жадный до денег хозяин следил, следил за водой, но она не появлялась. Тогда его осенило, что денег-то за воду брать не следовало, и то, что вода пропала, наверняка как-то связано с его скупердяйством. Ладно, объявил скряга, можете пить воду бесплатно, если, конечно, она появится. И вода появилась. Источник забил снова, даже еще щедрее, с большей силой, чем до того.

Полную противоположность ему составлял португальский источник Фервенция, славившийся своей сатанинской злобой. Он вообще не терпел, чтобы из него пили. Он противился водозабору тем, что все предметы или живые существа, приближавшиеся к нему, затягивал внутрь, так что они больше не появлялись на поверхности. Сам король Португалии однажды прибыл посмотреть на этот источник. Сначала в воду кидали ветки деревьев, потом большие сучья, и вода все затягивала на дно. Король заметил на лугу пасущихся коров и велел загнать их в воду на водопои. Едва коровы зашли в воду, злобный источник вдруг стал засасывать их всех, придворным лакеям едва удалось за хвосты оттащить животных.

Окаменевший город

Вслед за чудесными источниками хочу рассказать об одном чудесном источнике информации. Вряд ли отыщется пример поучительнее.

Одно время в Лондоне много говорили, что где-то в Африке будто бы существует какой-то мертвый город, превращенный в одну ночь какой-то таинственной силой вместе с людьми, животными, со всем на свете в камень.

Переводчик арабского посольства в Лондоне обратился за разъяснением к послу в Триполи. Полученный ответ, весьма подробный, был опубликован в английских газетах, из них его перепечатала немецкая «Hamburgischer Correspondent» (№ 204, 1728), а уже отсюда он перекочевал в немецкие научные журналы.

Письмо так проясняло ходившие слухи:

«Слава единому истинному Богу! По просьбе одного из моих друзей сообщаю все то, что мне удалось узнать о городе, обращенном в камень, от различных людей, главным образом, от одного человека, чьему слову можно верить. Искомый город находится в 17 диях пути от Триполи к юго-востоку. Он (т. е. человек, слову которого можно верить. — Авт.) собственными глазами видел, что все его жители обращены в камень. Он увидел их в той самой позе, в которой они в тот роковой момент занимались своими делами: у одного в руках было белье, у другого хлеб, и все это застыло в камне. Которая женщина обратилась в камень, кормя грудью, другие именно в тот час, когда находились в объятиях мужчин. Видел лежащего в кровати мужчину, тоже окаменевшего; стражи у ворот, как стояли, так и окаменели. Под конец он сказал, что в этом удивительном городе обратились в камень не только оливковые деревья и пальмы, но и все животные тоже: верблюды, коровы, лошади, ослы, овцы и птицы».

Так в письме. Человек, «слову которого можно верить», привез бы с собой ради достоверности хотя бы блоху, застывшую в прыжке, если уж ему пришлось оставить в покое любовников, в самый интересный момент застывших в камне.

Впрочем, в доказательствах никто и не нуждался, просто поверили репортажу с места событий, подкрепленному авторитетом посла в Триполи.

Случилось даже, что Август II Сильный, курфюрст Саксонский и король Польский, хотел запечатлеть этот необыкновенный город в картинах для музея естественной истории в Дрездене и послал научную экспедицию из четырех ученых и одного живописца на место события с заданием: изучить сие произведение каприза природы и запечатлеть его на картинах.

Вот уж точно, место события! Да где оно? Экспедиция добралась до Триполи, там, однако же, никого, чьему слову можно было бы доверять или же не доверять, не нашли, кто бы побывал в окаменевшем городе либо в его окрестностях. Отправиться в 17-дневный поход с караваном не посмели; опасаясь быть самим похороненными в песках, боясь нападения разбойников, грабящих караваны, ну и прочих опасностей пустыни, — эти страхи, впрочем, были совершенно напрасны, потому что у них просто не было денег, чтобы снарядить караван.

Пришлось им возвращаться домой с пустыми карманами и с пустыми руками; вернувшись, доложили: в сообщениях об окаменевшем городе нет ни единого слова правды. Просто арабские купцы морочили головы слоняющимся по Триполи чужеземцам одной из сказок Шехерезады из «Тысячи и одной ночи».

Таков конец легенды о мертвом городе в Африке.

А ведь у нее было и начало, об этом я еще не рассказал.

Не может быть, чтобы курфюрст Август Сильный вверг себя в расходы только на основании письма посла из Триполи. Легенда о мертвом городе уже за несколько веков до этого свила себе гнездо в немецкой научной литературе. Самым первым Авентин[199] включил ее в «Баварские хроники» (1554) из них легенду заимствовала целая гвардия бородатых шехерезад. Атанас Кирхер не хотел подписываться под кочующими слухами своим именем, а поскольку один из его предшественников назвал в качестве источника Мальтийский рыцарский орден, то он расспросил непосредственно вице-канцлера ордена.

Это было самое подходящее место, куда он мог обратиться. Вице-канцлер не только высказал свое мнение о людях, «слову которых можно верить», но даже назвал человека, от которого услышал свою информацию.

Четверо свидетельствовали об этом, но они не видели сами, а только слышали: от одной десятилетней девочки-негритянки, которую мальтийские рыцари освободили из плена триполийских пиратов и окрестили именем Виктория. Но и она не сама слышала звуки катастрофы, а ей рассказывала об этом ее родная тетка, которая жила в трех часах ходу от города. Девочке тогда еще не было и десяти, а всего лишь пять лет, — но это ничего, в южных странах женщины развиваются быстрее, чем на севере.

Видеть тетушка тоже не видела, только слышала про то, как в одну летнюю ночь над городом разразилась ужасная небесная битва, страшно сверкало и грохотало, в несколько мгновений город обратился в камень. Человек и скот окаменел в том положении, в каком находились, когда на город обрушилась эта катастрофа.

Так рассказывали вице-канцлер с ученым иезуитом А. Кир-хером, который полученное таким образом сообщение опубликовал в своей знаменитой книге «Mundus subterraneus».

Подводя итог сказанному, выстроим в ряд всех разносчиков этой легенды; в начале и середине ряда будут красоваться дипломат, орденский канцлер и целая армия ученых мужей, ну а в конце посмеивается в черный кулачок девочка-сарацинка.

* * *

Я связал сноп бесплодных колосьев старинной науки. Из них можно было бы сложить целую скирду. Но в мои цели не входило вызвать только улыбку современного читателя. Я хотел ему напомнить, в какой густой чаще суеверий блуждала наука в старину и как заступали путь прогрессу дремучие заросли слухов, сказок и легенд.

Именитый зверинец

В Италии встречаются христианские храмы, возведенные из камня разрушенных языческих святилищ и на их же руинах.

Эти храмы я сравнил бы со средневековым естествознанием, которое по большей части строилось на наследии античных писателей.

И если бы это были только труды Аристотеля! Но средневековье с особым удовольствием черпало и из Плиния, гигантское наследие которого просто напичкано сказками и небылицами, и сказки эти отлично вписывались в мир средневековых представлений, в котором было место всему чудесному.

Наследие Плиния

Его обширное произведение «Естественная история» — воистину не просто очерк естествознания, а настоящая энциклопедия всей античной науки. Целью Плиния было не только изложить свое учение, он хотел при этом еще и быть занимательным. Это объясняет, почему он приправлял сухое изложение научного материала пряным соусом бесчисленных сказок и небылиц.

Поэтому здесь я привожу примеры бытовавшего в средние века поверья, что даже в диком звере могут таиться человеческие черты.

Слон, лев: с них начинается знаменитая VIII книга его труда, посвященная животным.

Древний Рим наблюдал беспримерную по масштабам травлю диких зверей. Помпей однажды приказал вывести на арену цирка сразу двадцать слонов, в другой раз шестьсот львов, еще как-то четыреста двадцать пантер, выставляя против них специально обученных для боя с дикими зверями гладиаторов, вооруженных одними только дротиками.

Как происходило это массовое побоище? Плиний употребляет слово simul, то есть схватка происходила одновременно, — за отсутствием иных разъяснений это трудно себе представить.

Только об одном номере программы читаем подробности, а это как раз и был устроенный Помпеем бой со слонами.

Слоны один за другим получали тяжелые ранения, одному дротик попал прямо в глаз, и слон свалился замертво. И тогда произошло что-то невообразимое, прямо чудо из чудес. Слоны сообразили, что всех их ждет неминуемая смерть, они сбились в кучу и своими движениями и жестами, а также жалобными звуками, казалось, молили о пощаде. Зрителей так растрогала эта сцена, что они с рыданиями вскочили с мест и проклинали Помпея, который, собственно, ради их же развлечения и устроил жестокое побоище.

И все же я скорее готов поверить в жалобные стенания слонов, чем в возмущение зрителей, потому что после падения Помпея та же самая публика без всяких слез и сожалений до конца смаковала зрелище кровавого побоища, в котором по повелению Юлия Цезаря также против двадцати слонов участвовали пятьсот копьеметалыциков, и точно так же для их, зрителей, развлечения.

Выступали слоны в цирке и с мирными аттракционами. Ходили по канату, пританцовывали, хоботами выводили на песке греческие и латинские буквы и т. д. В историю об одном таком слоне-артисте нам волей-неволей приходится поверить. То был слон-тугодум. Дрессировщик без всякой пользы ругал его, проклинал — ничего не мог от него добиться, не то что с другими. Как-то ночью заглянул дрессировщик в зверинец — загон слона-тугодума был пуст. Дрессировщик стал искать пропажу и обнаружил во дворе зверинца. А слон, убежав из стоила, под покровом ночи разучивал свой номер.

Совестливость — мудрость, превосходящая все добродетели, а также чувства справедливости и достоинства характерны для слонов. «Эти качества, — пишет Плиний, — редко встретишь и у людей».

В этом что-то есть. Только нужно некоторое благорасположение, чтобы принять примеры, приводимые Плинием, в качестве достоверных случаев.

У сирийского царя Антиоха было два боевых слона: Аякс и Патрокл. Аякс был вожаком. В таковом качестве ему однажды выпало перевести все слоновье стадо вброд. А он вдруг заупрямился, попятился и не захотел даже войти в воду. Тогда погонщики громко объявили, что вожаком станет тот, кто не испугается течения в реке. Патрокл это понял, вошел в воду и перевел все стадо. Судьба Аякса была решена — его отстранили от «должности», новым вожаком стал Патрокл со всеми сопутствующими привилегиями и знаком отличия — большущей серебряной цепью на шее. Аякс так опечалился своей неудачей, что совсем отказался от пищи и погиб голодной смертью.

И еще одна черта. Слониха подпускает к себе самца только раз в два года, да и то лишь на пять дней. На пять дней они удаляются в лес, потом, искупавшись, возвращаются в стадо. Толстокожие не знают ни разводов, ни соперничества за обладание самкой[200].

А вот для льва, царя зверей, весьма характерна одна поистине царская добродетель — великодушие. (Так говорит Плиний.) Одна беглая рабыня пробиралась по лесу, вдруг, к величайшему ее испугу, очутилась нос к носу с несколькими львами, готовыми к прыжку. В ужасе женщина взмолилась, чтобы они не трогали ее, причитая, что она всего лишь слабая женщина, да и то беглая рабыня. И что же? Львы не тронули ее, дав ей дорогу; как пишет автор: «К славе царя зверей, ему не подобала такая добыча».

Другая черта характера льва, и уж совсем не царская, — благодарность. (Это уже я говорю, а не Плиний.)

Некто Эльфис из города Самос плыл на корабле вдоль берегов Африки, в одном месте он пристал к берегу и пошел осмотреться вокруг. Шел он себе шел, как вдруг наткнулся на ужасного льва с разинутой пастью. В страхе вскарабкался он на дерево и взмолился богу Бахусу, прося о помощи, наобещав разного, что в таких случаях обещают. Лев, однако, вовсе не стремился достать его, он мирно разлегся под деревом и все поворачивал к нему свою разинутую пасть, как будто бы просил о чем-то. И тогда человек заметил, что в пасти у него: в самое небо вонзилась острая кость. И он решился помочь, слез с дерева, сунул руки в пасть зверю и вытащил кость. А лев не только не тронул его, а сопровождал до самой стоянки корабля и, пока корабль стоял, принес к нему всю свою добычу. Элфис же, верный своему обету, в Самосе построил храм богу Бахусу. Этот храм греки с почтением называли храмом Диониса с разверстой пастью.

Благодарный лев с открытой пастью появляется также и в других памятниках древней науки, притом в разных вариантах. Самый известный из них — история беглого раба Андрокла. Тот в своих скитаниях набрел на львиное логово, но лев, вместо того чтобы напасть, вилял хвостом, показывая поднятую лапу, только на этот раз не осколок кости торчал из пасти, а в лапе застряла колючка. Человек вынимает колючку, лев в благодарность делит с ним свое жилище и приносит добычу; человек вялит куски мяса на солнце и тем питается. Со временем, однако, ему надоедает такое полуживотное существование, и он сбегает от этого льва. Однако, как говорится, попадает прямо из огня да в полымя: его ловят и возвращают прежнему хозяину, приговор того краток и жесток: «Ad bestias!» — бросить на съедение диким зверям в цирке.

Здесь рассказ полнится новым волнующим эпизодом. В цирке на раба выпустили огромного льва; от одного вида и ужаснейшего рыка такого страшилища человек застыл ни жив, ни мертв, очнулся лишь тогда, когда лев, вместо того чтобы разорвать жертву, улегся перед ним и стал дружелюбно лизать ему ноги. Только что не мурлыкал. Так вот. Это был тот самый лев, который делил с ним логово в пустыне! Его тоже поймали. Он признал своего спасителя, а тот его тоже; последовала душещипательная сцена; народ шумел и требовал пощады; раба помиловали и подарили ему его льва.

Эту историю, которая так и просится на киноэкран, якобы поведал один очевидец — Апион, философ из Александрии. Из его записок ее взял на заметку Авл Геллий и обеспечил ей дальнейшую жизнь в своей книге «Аттические ночи». Позднее, во мраке средневековья, она не затерялась и счастливо добралась до того самого монастыря, где приблизительно в XII веке родился знаменитейший сборник «Gesta Romanorum». Неизвестный автор, несколько изменив текст, внес историю Анд-рокла в свой сборник, сохранив ее до наших дней. До Венгрии она дошла в 1695 году: тогда «Gesta Romanorum» вышла на венгерском языке в переводе Яноша Халлера.

В эпоху Просвещения зта история вместе с другими похожими рассказами о чудесах была подзабыта. Но вот новое чудо: в XX веке она вновь воскресла!

Некий Джон Селби Ватсон, англиканский пастор, написал книгу об умственных способностях животных[201].

По его мнению, случай с Андроклом вполне возможен.

Почему?

Да потому, что ее записал сам очевидец, присутствовавший при этой сцене в цирке.

Хотя об этом самом очевидце нам известно очень мало. Он возглавлял делегацию, принесшую жалобу цезарю на евреев Александрии и вступил в спор с Иосифом Флавием, выступившим в качестве защитника еврейской общины.

Этого его преподобию пастору Ватсону было достаточно, чтобы счесть Апиона вполне заслуживающим доверия авторитетом.

Таков путь бытования этой легенды.

Бестиарий

Христианский мир, пришедший на смену миру языческому, породил свой, очень своеобразный литературный жанр. Он назывался бестиарий (у французов Bestiaire), произведения этого жанра посвящались описанию животных, но отнюдь не с научной целью. С их точки зрения не животное было важно само по себе, а то религиозно-нравственное поучение, которое можно было вывести из характерных черт того или иного зверя и приспособить его к человеку. Они вообще не стремились к распространению научных знаний, просто предлагались в помощь проповедникам как дополнительные пособия. Из них священники черпали примеры для своих проповедей, а в них была настоятельная потребность, чтобы «подстегнуть внимание сонливой части аудитории», — как с наивной искренностью признавался один из авторов этого жанра — Жак де Витри[202].

У всех у них был один общий предок, появившийся во II веке н. э., - «Физиолог»[203].

Имя автора осталось неизвестным, но литературный жанр, получивший имя по названию книги (а оно означает — «знаток природы»), получил широкое распространение. История этого небольшого произведения очень напоминала судьбу одного из описываемых в нем существ — птицы Феникса: много веков это произведение, всеми забытое, пылилось на библиотечных полках, потом, словно восстав из небытия, стало одним из излюбленных чтений средневековья, передававшимся из рук в руки. Греческий оригинал был переведен на арабский, армянский, сирийский, эфиопский, латинский, староанглийский, старофранцузский, старонемецкий, исландский и прочие языки; к этим книгам писали продолжения, делали вставки, им подражали — словом, это произведение стало бы бестселлером, если бы тогда существовало книгопечатание[204].

Феникс

Я упомянул птицу Феникс. А что говорит «Физиолог» об этой чудо-птице?

«Есть в Индии птица. Феникс имя ее. Достигнув пятисотлетнего возраста, летит она в Ливан, там наполняет крылья свои благовониями и летит дальше в египетский Гелиополис. (Именно там находится храм бога Солнца.) Жрецы уже знают, что настало время обновления птицы, и кладут на алтарь кучу сухих ветвей. Прилетает птица, полная ароматов, усаживается на алтарное кострище, испускает огонь и сгорает в нем. Утром другого дня жрецы обнаруживают в пепелище личинку жука. На другой день личинка покрывается перьями, превращается в птицу. На третий день она становится точно такой, какова была прежде, приветствует жрецов и улетает обратно в Индию.

Если этой птице дано сжечь себя и вновь восстать к жизни, то как же могли глумиться неверные над словами Христа: “В моей власти отпустить мою душу и снова воспринять ее”. Потому Феникс есть его символ: он слетает с небес на крылах, полнящихся благовониями, то есть духом небесным, а мы, простирая вслед руки, сами исполняемся этих ароматов».

В этом примере совершенно четко просматриваются цель и метод автора: он приводит пример не обычного, обыденного животного. Они неинтересны, они не подходят для того, чтобы вывести из дремоты сонных верующих. Надо приводить примеры сказочных животных, со сказочными свойствами, заслышав о которых, задремавший было прихожанин проснется и будет внимать. (Кстати, вслед ароматам невозможно простирать руки.)

Ласка

Говоря о ласке, «Физиолог» учит:

«Этот зверь зачинает через пасть, а рожает через ухо.

Есть люди, которые в храме грызут хлеб Слова Божьего, но как выйдут из храма, вынимают из уха Слово и тем самым уподобляются змею-аспиду, что затыкает уши свои».

Знаток природы здесь ошибся. Старинная наука учит, что ласка — зверек своеобразный, его практика продолжения рода отличается от обычной тем, что зачинает он через ухо, а потомство производит на свет через пасть.

Ну да все равно, сравнение вполне подходящее.

Намек на змея аспида станет понятен, если прочтем псалом 57-й, который говорит о нем так: «Глухой аспид, который затыкает уши свои и не слышит голоса заклинателя». То есть религия — как заклинатель змей с его способностью завораживать, зачаровывать. Аспид избегает колдовства тем, что одним ухом прижимается к земле, другое затыкает хвостом.

О нем также надо знать, что он относится к виду гадюк, на этом основании в народе сварливых женщин так и называют, да еще «змеей подколодной». А может быть потому, что не слышат они доброго слова, «уши у них заткнуты»? Может и так.

Орел-ягнятник

Эта птица, — говорит «Физиолог», — гнездится на высоких вершинах. Когда приходит время ему «рожать», он летит в Индию и приносит оттуда некий «родильный камень». Камень размером с орех, если его потрясти, в нем что-то гремит, потому что внутри у него есть другой камушек. Птица садится на камень и безо всяких затруднений, легко откладывает яйца.

Из этого родильного камня «Физиолог» сам породил такое сравнение, что-де «как один камень содержит внутри другой, так и в теле Христа живет божество». Сравнение натужное, не стоило ради него гонять орла в Индию.

Родильный камень упоминается и у Плиния, он называет его aeties. Это не что иное, как имеющая слоистую структуру, более или менее округлую форму окаменелость глинистого железистого сланца, внутри она содержит зерно, указывающее на наличие внутреннего слоя. Если окаменелость потрясти, она гремит. Старинная теория симпатии сделала камень амулетом, облегчающим роды, поскольку зерно внутри камня напоминает плод внутри материнского чрева. И не надо ради него забираться в орлиное гнездо, такой камушек найдется в любой железорудной шахте.

В средние века, даже в XVI и XVII веках, наука упорно верила в него, о нем написан целый ряд диссертаций.

Петер Этвеш из Кечкемета тоже упоминает о нем в своей «Книге Этвеша». Он пишет:

«Если роды затруднены, роженица мучается, то кладут ей камень на поясницу, он тотчас вытягивает дитя, но тот час же его надо снять, потому что от него возникает немочь, от каковой может помереть».

Иными словами, этот камушек с начинкой обладает такой притягивающей силой, что если вовремя его не снять, то он вытянет и то, чему надлежит оставаться внутри.

Бобр

Этому зверю химическая промышленность обязана одним ценным материалом — бобровым мускусом. Его содержат две железы, а поскольку эти железы расположены у самого основания мужского органа зверя, образуя две шишки, то древние полагали, что они являются непосредственной принадлежностью самого органа. На этом основании «Физиолог» говорит о них так:

«Есть один зверь, бобром называется, тихий и спокойный. Его шишковатости, однако, необходимы для ухода за человеческим телом. Если охотник гонится за ним, а он чувствует, что ему не уйти, то откусывает их и мечет в охотника. Охотник подбирает их, а зверя оставляет в покое.

Так и ты, человек, отдай охотнику, что ему нужно. Охотник дьявол; отсеки свою похоть и отдай ему; тем сможешь спастись от него».

Таким образом, согласно поверью, бобр «лишает себя мужественности», если его преследуют. Поэты и проповедники охотно привлекали образ этого «Абеляра от животного мира» для своих сравнений и примеров.

XII сатира Ювенала на прибытие Катулла. В ней он описывает ужасную бурю на море, пережитую нм в пути:

Участь такая постигла и нашего друга Катулла:

Так как средину судна уже всю заливало волнами,

Коих удары и тот и другой борта расшатали,

Так что и кормчий седой своим опытом им не принес бы

Пользы. — Кагулл, уступая ветрам, стал выбрасывать вещи

За борт, бобру подражая, который себя превращает

В евнуха, чтоб избежать погибели из-за тестикул:

Так понимает зверек, что струи лишь бобровой нам надо.

«Все, что мое, — бросай!» — говорил Катулл…

(пер. Д. Недовича и Ф. Петровского)

И, только он побросал в воду свое самое дорогое, буря тотчас утихла, — говорит поэт.

Как историю об откусываемой дражайшей плоти использовать с церковной кафедры, примером тому может служить изданная в печати «крестьянская проповедь», то есть проповедь для народа. Она называется «Des wohlehrwürdigen und seeleifrigen Predigers zu Sangersdorf Straf und Sittenpredigt an seine Bauern, nach dem Beispiel des berühmten Predigers Bruder Gerundio von Campazas» (Leipzig, 1775).

То есть: почтеннейшего и ревностнейшего духовного пастора в Сангерсдорфе карающая и нравственная проповедь, обращенная к крестьянам, по примеру знаменитого отца Херундио из Кампасаса.

Кто же был этот отец Херундио? Его след отыскать было легко. В 1775 году вышел в свет один роман испанского автора под названием «Отец Херундио». Автор — некий монах-иезуит по имени Исла.

Роман — явное подражание «Дон Кихоту»: сатира на бродячих рыцарей, дополненная сатирой на бродячих проповедников. В образе отца Херундио он клеймит позором бродивших от деревни к деревне, несущих всякий вздор, примитивных и по-мужицки грубых проповедников. Сатира удалась на славу, даже слишком; читатели, не замечая дидактических намерений автора, во всю развлекались зарисовками поповской морали. В ответ на это инквизиция книгу запретила, а позднее Святой престол внес ее в «Индекс запрещенных книг».

Иными словами, образ отца Херундио, определенно, вдохновлял немецкого автора этой явно придуманной проповеди. В ту пору Германия была наводнена бродячими попами, путавшими народность с мужицкой грубостью; избранные цветочки из их проповедей и послужили материалом для целого букета для развлечения читающей публики.

Из этой странной религиозной риторики и выяснилось, что бобровое поверье даже к концу XVIII века активно использовалось в поповских иносказаниях в качестве назидательного примера.

Но дадим слово самому ревностному духовному пастырю сангерсдорфцев, имя которого напрасно искать в энциклопедических словарях. Свои благочестивые поучения он адресовал местным парням:

«Ученые пишут про бобра, что зверь сей богомерзкий — спереди, что свинья, сзади — рыба. На многих из вас походит, потому что вы тоже на разное зверье походите. Спереди вроде на свинью, потому что речи ваши, да и дела, гнусны, больше свиньям приличны. Неумытые в церковь ходите, нечесаные, ногтей месяцами не стрижете, в исповедальне слышно, как от вас табаком разит, ну точно свиньи. Item, сзади у бобра растет здоровый толстый хвост, который он обречен таскать за собой, точно как вы тащите за собой длинный шлейф грехов ваших да скверных привычек — с той лишь разницей, что бобровый хвост есть прекрасный деликатес, подаваемый к столу высоких особ для угощения гостей ихних; а вы, о вы, разнесчастные бобриные хвосты, жариться вам на длинных вертелах вечности, над адским пламенем, только никогда не попасть вам на стол пира небесного. Вы, точно бобриное отродье, повсюду, на суше и на воде, только вред приносите — тот деревья подгрызает, рыбу пожирает;.а вы, сколько средь вас таких, кто лес крадет, да на водах браконьерствует; и в водах грешите, как нагишом в воде купаетесь да с другим полом разные безобразия учиняете; и в лесах грешите, по кустам греховные свидания устраиваете.

Далее, прекрасный ученый, природовед Плиний говорит, что бобр, как преследует его охотник, собственными зубами выгрызает известные части свои и так кастрата делает из самого себя.

О небо! Сколькой злобе, скольким грехам смертным можно бы положить конец, если бы и с вами то сделать! Вот это было б истинным наказанием вам, блудливым щенкам в жениховской поре. Что вам битье? Что штрафы? Теми ж остаетесь, охальниками да козлами, что и раньше. Но вот, если бы на вас кузнеца с раскаленными щипцами да резцом, что плохого стало бы? Меньше стало бы подлецов, зато девицам больше девичества осталось, а нам, попам, не надо было бы столько смертных грехов глотать в исповедальне.

О святой рецепт! О вот если бы все власти прописали бы то на вас! Все отцы и матери сказали бы спасибо, что наконец-то удалось усмирить их безудержных щенков.

Погодите, бездельники! Настанет время, придет Смерть, придворный мясник Небес перережет вам глотку, точно свиньям. Потом будете отвечать перед Судом Небесным. А там все святые соберутся. Придет Михаил с огненным мечом: “Ты, мужик, пес проклятый, сейчас рассеку тебя на тысячу кусков!” Придет Павел с саблей: “Это благодарность за то, что я дал такое прекрасное учение вашей церкви? Нет, недостойны вы, чтобы я своей саблей-мученицей посек ваши головы, пусть сам дьявол вырвет вам языки и бросит вам под ноги”. Увидите потом Великого Христофора, как пробивается он со своим цепом сквозь толпу святых, да услышите, как он во все горло на вас орет: “Вы, наглые, поганая куча по вас плачет, вы, короли свинства, вот я вам сейчас ребра-то переломаю, все члены ваши перебью, затопчу ногами вас, жуков навозных, в землю!"

И, наконец, все святые будут пинать вас в заднюю часть тела, и все оттолкнут вас, и прийдут черти огненные, и потащат вас в геенну огненную. А там ваши поганые языки вам придется вечно употреблять на то, чтобы мерзким тварям адовым… (тут следует то самое выражение, которым Гетц фон Берлихинген угостил капитана. — Авт.).

Надеюсь, вы все поняли, и никто не посмеет мне возражать. И если кто из вас посмеет погаными словами язык свой марать, пусть тотчас подавится ими. Аминь!»

«Сад дичи»

Я прощаюсь с «Физиологом». Но если я и покончил с ним, то естествознание продолжало топать за его наследием. Вплоть до позднего средневековья, и намного долее, снова и снова выходили приодетые в более современные платья бестиарии — псевдонаучные произведения по зоологии, создававшиеся с одной мыслью, что единственное предназначение животного мира — нравственное воспитание человечества.

Немецкий автор Вольфганг Франциус истово «налицемерил» таким образом целую книжку[205].

На венгерский ее перевел Гашпар Мишкольци. Любопытно прочесть длиннющий, в стиле модного тогда барокко, заголовок книги 1769 года издания.

«ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ САД ДИЧИ, или же тварей неразумных, как-то: 1. Четвероногих, 2. Птиц, 3. Рыб, 4. Пресмыкающихся, 5. Насекомых. Полная история, заключенная в пять книг, которая впервые ученым и знаменитым толкователем Священного писания Доктором Франциусом Вольфгангом на классической латыни писана и многажды печатана. После чего блаженной памяти Мишкольци Гашпар, многих великих приходов, как в Венгрии, так и в Трансильвании, благотворный учитель переложил на венгерский язык, а нынче, ради Венгерской нации, как таковой плодотворный труд для публичной пользы в свет выпустил».

Для ознакомления с методом немецкого «Физиолога» среди множества примеров выберу орлиный камень. Он имеет еще одно свойство, о котором я пока не говорил. Итак, говорит доктор Франциус словами Гашпара Мишкольци:

«Свое гнездо орел содержит чисто от всякой отравы и скверны. Для чего держит в гнезде дорогой перл, называемый aetites, каковой всякой отравы силу убивает, и таким способом бережет своих цыплят от смерти. Сверх того часто метет свое гнездо травкой, называемой трехцветная фиалка, каковая упреждает волосы человека от выпадения, делает мужчине хохол красивым, оборчатым. Что может служить образцом усердия, необходимого в приходе, каковому приличествует оборонять сынов своих ото всякой ядовитой науки, и церкви надобно часто прокруживать, то есть верных членов Прихода сладким молоком чистой науки ежедневно удовлетворять, а если ереси или что другое непорядочное попадет туда, то метлою Слова Божьего надо вычищать».

По одному этому примеру можно судить, скольких усилий стоило почтенному доктору, толкователю Священного писания, чтобы из каждого зверя, заключенного в пяти книгах, извлекать желаемое нравственное поучение.

А вот еще, листаю главу пятой книги, которая называется: «О Вше, Блохе и Домовом Вонючем Жучке, то есть Клопе».

В самом деле, какое назидание может ученый автор вывести из описания жизни этих домашних кровососов?

Не извольте сомневаться. Вот:

«Как бы там ни было с ними со всеми, хватит того, что и богословы и мирские философы признают: Господь в этих мелких и представляемых ничтожными тварях, ежели посмотреть на многие разные вещи, являет нам бóль-unie свои чудеса, чем в иных великих, и что мы сами на них, как на каждый день видимых предметах учимся, что мудрость и волю Божию не в великости чего-либо, а в малых вещах проявляемой силы нам следует понимать».

Поучение, что и говорить, прекрасное, только для этой цели более бы подходили другие, не каждый день наблюдаемые и более симпатичные жуки.

Но, конечно, доктор, толковавший Священное писание, в этих вещах разбирался лучше, и он знал, зачем избрал эпиграфом к книге цитату из псалма 104[206]: «Да будет Господу слава во веки; да веселится Господь о сотворенной им живности».

Ученые сказки про животных

Другие ученые не снисходили до вымученных сравнений и, без всякого выжимания нравственных назиданий, стремились дать хоть какое-то описание жизни животных.

Правда, из своих рабочих кабинетов сдвинуться они не удосуживались, довольствовались тем, что из десятка написанных ранее книг стряпали одиннадцатую. В нее также попадали разные сказки, которые под защитой авторитета предшественников кочевали из одной книги в другую[207].

Невероятно громоздкие фолианты сообщают о вечной птице Фениксе, о легендарном единороге, о грифе, поднимающем в небо слома, об ужасном мифическом звере, способном заживо проглотить целого слона, известном в античном мире под названием «клыкастый тиран» (odontotyrannus).

Долее всего жили своей апокрифической жизнью чудовищный змей и василиск.

Венгерские драконы

Огнедышащие змеи о семи головах из народных сказок вне моего рассмотрения, не занимаюсь я также змеем из германской мифологии, которого в опере рыцарь Зигфрид всякий раз доблестно побивает. О змеях, безобразничающих в легендах о святых, скажем только, что они производили великие опустошения среди людей и животных, утихомирить их можно было только принося в жертву невинных девушек или юношей. Однако были и освободители: святой Георгий проткнул копьем одного, святая Марта связала другого, иные святые тоже ловко расправлялись с ними.

Я призываю только тех змеев, которые нашли отражение в анналах науки.

Описываемые наукой типы змеев в деталях отличаются друг от друга, но вообще змея можно представить как огромного летающего крокодила: тело его покрыто шипами, крылья, как у летучей мыши, лапы заканчиваются медвежьими когтями. Об их существовании миру было известно только то, что ученые передавали из уст в уста, вернее переписывали из книги в книгу. Поистине ощутимые, подвергаемые научному анализу доказательства появились только в семидесятые годы XVII столетия.

И появились они именно в Венгрии.

Патерсон-Хайн, известный врач из Кешмарка, написал письмо еще более известному зарубежному коллеге, врачу Левен-гейму из Бреславля. Письмо сопровождало посылку — кости животного: гигантские бедренные кости, огромные позвонки и зубы, вызывающие ужас когти.

Это кости змея, — писал он, — они обнаружены в пещере на берегу Дунайца, которую в народе называют логовом змея. Там полно подобных останков; мужики за хорошую плату лазят за ними в самую глубину пещеры и вытаскивают на поверхность.

В другом своем письме врач из Кешмарка ссылается на одного «благородного дворянина», который извещал его, что в области Унг (Ужгород) много раз видели живых змеев. Стало быть, в существовании змеев сомневаться не приходится.

Врач из Бреславля оба эти письма переслал в журнал немецкого общества естественных наук и медицины «Miscellanea curiosa etc.» (сокращенно: «Ephemerides»). Письма были опубликованы в сопровождении рисунков в подборке журнала за 1673 год.

Теперь уже весть о венгерских змеях обошла весь ученый мир. Она обсуждалась, о ней спорили, наконец, поверили. Путешественники приезжали к этой пещере, увозили на память кое-какие останки этого чудовищного животного. Понемногу все кости из этой пещеры были разобраны, вместе с тем потихоньку проходила научная мода на змеев.

В результате основательных исследований тайна пещеры прояснилась: оказалось, что это было не кладбище змеев, это была берлога одного вымершего древнего животного, огромного пещерного медведя (Ursus spelaeus).

А летающие змеи «благородного дворянина» из области Унг оказались уткой.

История родосского дракона

У Фридриха Шиллера есть одна довольно длинная поэма («Der Kampf mit dem Drachen»), в которой говорится о том, каким хитроумным способом рыцарь Гозон покончил со змеем, лютовавшем на острове Родос.

В свободном полете творческой фантазии поэт может писать о чем угодно, даже о грифонах. И все же, романтическая поэма Шиллера имеет под собой историческую основу, если эго определение подходит к произведению аббата Верто по истории родосских рыцарей, вышедшему в 1726 году («Histoire des Chevaliers de Rhode ets.»). Шиллер написал предисловие к нему, из него же и почерпнул это известное приключение со змеем.

Прежде всего, кем был этот аббат Верто?

Даламбер на заседании французской Академии 19 января 1761 года заявил о нем следующее:

«Сей историк углубился в описание осады крепости. (Верто в своей хронике подробно описал осаду и взятие крепости Родос турками. — Авт.) Данные, которые он запрашивал для этой цели, опоздали; так что он написал половину работы на основе полученных фактов, а недостающие восполнил собственной фантазией. А недостававшую часть реальных фактов он получил позже, на что заметил: “Искренне сожалею, но я свою осаду уже завершил”. Вот так пишется история!»

На совести аббата Верто не только фантастическое описание осады, но и годное разве что для рыцарского романа, а не для исторического труда, приключение со змеем. А его, ко всему прочему, он нарисовал не по своей фантазии, а вырезал ножницами из книги историка рыцарского ордена Джакомо Бозио, написанной несколько ранее, в 1594 году.

Таким образом, даже не один, а целых два историка, один через голову другого, подтверждают истинность иронии великого энциклопедиста: вот так пишется история!

Ну а теперь обратимся к самому приключению.

«В лето 1345, когда папой был Клементий VI, а великим магистром рыцарского ордена Элио де Вилланова, произошел случай, вызвавший изумление всего света. На острове Родос, у подножия высокой скалы в пещере поселился чудовищный змей. С невероятной жестокостью он рвал на части человека и скотину, вызывая ужасные бедствия. Дыхание его было столь ядовито, что отравляло всю округу, и играл с жизнью тот, кто вдыхал эти ядовитые пары. Тогда великий магистр запретил даже приближаться кому бы то ни было к этой округе, названной Мал Пассо, даже членам самого ордена. В этом случае нарушителя ожидали тюрьма и утрата рыцарского звания.

Очень опечалило это французского рыцаря Деодата де Гозона, уж очень его смущало, что столько добрых витязей не могут управиться с чудовищем. И решился он сам покончить с ним. Много долгих ночей не смыкал он глаз, пока до мельчайших подробностей не разработал свой план.

Прежде всего в одиночку прокрался он к самому лежбищу змея, разглядел чудовище, хорошо запомнил его форму и окраску. Покрытое шипами тело его было размером с вола, длинная шея заканчивалась змеиной головой с ужасной пастью, зубы — точно лес копий. Уши острые, словно у лошака; четыре когтистые лапы, как у медведя; а хвост прямо крокодилий. Было у него два огромных крыла, как у летучей мыши, цветом красные и желтые, все тело тоже переливалось красным и желтым.

После чего собрался рыцарь Гозон, испросил отпуск у магистра и поехал в свое имение во Францию. Там он из папье-маше сделал точную копию змея и по форме, и по цвету, выложив изнутри ее паклей. Посадил двоих слуг внутрь картонного чудища, они с помощью искусных механизмов приводили в движение голову и другие члены чудовища, разевали ему пасть, махали крыльями. Сам он на добром ратном коне, в сопровождении двух огромных кровожадных английских псов, каждый день приступал к картонному змею, приступал, объезжал. Все это продолжалось до того времени, пока конь и оба пса не побороли ужас перед страшным чудовищем, теперь уж псов едва можно было отогнать, чтобы не разорвали.

Готовился он так с полгода, потом поехал опять на Родос и сразу же отправился на решающую битву. Обоих слуг послал стоять на страже на вершину соседней скалы, откуда они могли наблюдать за битвой. Снабдил их сильным противоядием на тот случай, если он победит, но будет отравлен змеиным ядом: «Если паду, не подходите, спасайтесь сами», — сказал и поскакал к пещере, стал на ровной площадке, которую высмотрел заранее для битвы, и зычным голосом стал выкликать грозного противника.

Тут вскоре скрежет и шум крыльев показали, что змей заметил рыцаря. Возник в отверстой дыре входа в пещеру и с разбегу, и с налету, бросился на рыцаря, коего посчитал за приносимую жертву. Только конь, привыкший уже к виду чудовища, не стал дожидаться, а в пылу битвы помчался прямо на него. Рыцарь бесстрашный, собрав все силы, метнул копье, со свистом оно ударилось о спину зверя, только без пользы: сломавшись, отскочило от железных шипов. Тут и настал бы конец рыцарю Гозону, если б его рыцарские доблести не соединялись бы с предусмотрительностью, так и растоптал бы его змей до смерти вместе с конем. Только оба дышавшие злобой пса помчались впереди коня и уже прыгали под брюхом у змея, вгрызаясь в живую плоть, рвали железными зубами. От боли великой встала мерзкая гадина на дыбы, кинулась было на псов, только рыцарь тогда, с седла соскочив и щитом прикрываясь, напал на него с обнаженным мечом. Поднялся змей на задние лапы, чтобы обрушить передние на смельчака, да только тот, приметив у него на шее свободное от шипов, уязвимое место, вонзил свой меч. Из раны у змея ручьями потекла кровь, и чем яростнее пытался он сопротивляться, тем больше ширилась его рана, под конец, совсем ослабев, свалился змей, и дух из него вон.

Одержал рыцарь победу, только от растекавшихся ядовитых паров сам упал полумертвым. Увидели то слуги, побежали ему на помощь, водой холодной брызгали, противоядиями поливали, привели его в чувство. Тогда поскакал витязь Гозон в город Родос, объявил о своем подвиге великому магистру.

Но, о стыд! О позор! Что же учинил великий магистр Вилланова?! Собрав рыцарей, крепким словом поносил рыцаря Гозона, что нарушил запрет, лишив его рыцарского звания, бросил в тюрьму.

Великая печаль охватила остров, что вот, дескать, Великого Освободителя, смельчака из смельчаков, цвет рыцарства, чью славу весть разнесла на крыльях по всему свету, упорство великого магистра лишило звания. Возмутились все, наконец, великому магистру пришлось уступить. Выпустил он рыцаря Гозона на свободу и вернул ему рыцарское звание. Великий почет окружил его, так что через четыре года, когда Вилланова приказал долго жить, со товарищи избрали Гозона великим магистром ордена».

Такова героическая история, рассказанная в прозе с претензией на достоверность.

Я дополню ее только одним фактом.

Захватив остров Родос, турки обнаружили и как реликвию хранили голову змея. Чтя традиции побежденных, череп не выбросили, а с подобающими почестями хранили далее. Даже в конце XVII века он еще был цел, его видел французский путешественник Тевено.

Позднее любопытные ученые постарались разглядеть его получше, и тогда славе головы змея пришел конец: это, оказалось, — череп бегемота…

Кто и как совершил этот обман, о том знать не дано, как и о том, что за зернышко гремело в том родильном камне, с помощью которого ученый Бозио высидел свою легенду.

Василиск

В поэме Шиллера в одном месте конь пятится от змея под его «взглядом — взглядом василиска».

Так что же это за чудо-юдо василиск?

Наука различала два их вида: василиск-змей и василиск-петух. Первый из них желто-черного цвета змеевидный зверек двух-трех пядей в длину (пядь = 17,78 см), на голове у него красуется коронка из трех выростов. Второй похож на петуха без перьев, имеет зачатки крылышек, хвостик, как у ящерицы, ту же коронку и большие выпученные глаза.

Ядовитость их невероятна. У них не только глаза источают этакий свет Медузы, который тотчас завораживает жертву до смерти, но все их существо источает яд. Вокруг гнезда василиска сохнет трава, гибнут деревья, замертво падают птицы, случись им пролететь над гнездом. Дыхание его губительно и для человека, и для животного, оно превращает в порошок даже скалы, которые под ним просто разваливаются на куски. Один очевидец рассказывал Элиану, что видел человека, который бежал от василиска на дерево. Этот страшный зверь, однако, подполз и так дохнул на человека своей отравой, что тот замертво свалился с дерева. Плиний повествует об одном всаднике, который своим копьем пронзил показавшегося на дороге василиска, но яд через копье моментально впитался в руку конника, и тот в ту же минуту замертво свалился с седла.

Откуда же берутся эти василиски? Ученые соглашались в том, что они вылупляются из яиц, снесенных петухом.

Некоторые из них считали достаточным, если петух отложил яйцо в мусор, от тепла в мусорной куче яйцо созревает; по мнению других, необходимо, чтобы это петушиное яйцо высидела жаба. Бытовал и такой взгляд: из змеиного яйца тоже может получиться василиск, если яйцо высиживала жаба; в этом объяснение тому, что зверек может иметь два обличья, в зависимости от того, кто был его родимой мамашей: змея или петух.

Поскольку наука не так легко поддается на всякие провокационные сообщения, то необходимо было сперва уточнить вопрос, что же, петух и в самом деле способен откладывать яйца? На основании практического опыта и многочисленных фактов… наука решила вопрос положительно.

Вот один из примеров: письмо маркграфа Гессенского гейдельбергскому богослову, профессору Викторину Штригелию.

«Landgravius Wilhelmus ad Victorinum Strigelium.

Сентября 19, 1578 года.

Высокоученый возлюбленный наш подданный! До сих пор мы почитали за сказку, что говорят о Василиске, будто он вылупляется из яйца, снесенного петухом. Теперь же всемилостивейше сообщаем твоей милости, что вчера наш капитан Симон нижайше докладывал, что ему недавно подарили петуха, большого, да старого, который уже не имел сил взлететь на насест к курам. Пришел садовник с докладом, что в тот же день петух шесть часов кряду просидел на гнезде, кудахтая, точно курица. Когда он слетел с гнезда, садовник поднял найденное им в гнезде яйцо и еще теплым передал его капитану. Яйцо было округлым, розового цвета и такое гладкое, будто его отшлифовали. При этом капитан раздавил яйцо, петуха велел разорвать на две части и бросить сторожевым псам. Один пес даже не притронулся, а другой сожрал полпетуха и через час сдох. Поскольку нам известна искренность нашего капитана и знаем, что он всегда докладывает нам правду, всемилостивейше желаем, чтобы твоя милость сообщил нам твой judiciumat в отношении того, мог ли из того яйца вылупиться Basilicus или же нет? Очень мы досадовали на то, что Симон так поспешно велел прирезать петуха. С нашим благорасположением к твоей милости

Wilgelm. Land. Hess.»

К сожалению, нам неизвестно, что нижайше ответил профессор Штригелий на столь деликатный вопрос маркграфа. Не мог он ответить другого, чем то, что позиция науки такова, что петух, действительно, может нести яйца.

Ну а жаба?

Да сыщется ли такая глупая жаба, которая уселась бы на какое-то там яйцо? Что общего у нее с ним, к чему эта бессмысленная игра в наседки-матери?

А почему бы и нет? Пути природы неисповедимы, — полагала наука. Например, курица может отложить такое яйцо, из которого выведется маленькая змейка.

Этому тоже нашелся пример в практической жизни. Свидетель тому был, правда, не такого высокого чина, как капитан гессенского маркграфа, но не менее достойный — слуга нашего старого знакомца Фортунио Личети, профессора Падуанского университета.

Профессор рассказал об этом случае в своей книге «De monstrorum natura etc.», и рассказал достоверно, как ему докладывал его слуга. Внимание слуги привлекло странное поведение одной курицы. Он проследил за нею и был совершенно озадачен тем, что эта безнравственная птица по утрам прокрадывается к подножию дуба и кудахчет там до тех пор, пока из щели не выползает змея. Затем эта змея проделывает с курицей то, что обычно в семейной жизни кур на птичьем дворе проделывает петух. И когда эта курица с порочными наклонностями откладывает яйца, то из них на свет появляются маленькие змейки…

О встречах с василиском существует огромное количество преданий. Они нашли отражение даже в летописях как доказательство правдивости летописца.

Таким случаем приправил свое произведение Вольфганг Лазиус[208], придворный историограф императора Фердинанда I. Он вплел историю с венским «домом василиска» в свою книгу «Vienna Austriae» (Basel, 1546).

Этот дом и по сей день есть в Вене по адресу: Schönlaterngasse, 7. Свое прозвище дом получил именно из-за этого тревожного случая, о котором Лазиус рассказывает так:

«26 июня 1212 года шум донесся из дома одного пекаря: перед домом столпился народ, верхом прибыл и городской судья. Ему доложили, что случилось. Слуга пекаря (опять слуга! — Авт.) хотел набрать воды из колодца во дворе, но с громким визгом и пустым кувшином примчался назад. Громко охая, рассказал, что из колодца пошла ужасная вонь, от которой он чуть было не упал без памяти, а в глубине колодца ему виделись какие-то чудные свет и мерцание, — с испугу чуть не умер. Один пекарь, кто похрабрее, взялся проверить, в чем тут дело. С горящим факелом в руках, обвязавшись веревкой, спустился в колодец, но тут же стал звать на помощь, а когда его вытащили, был полумертв. С большим трудом удалось привести его в чувство, и тогда, ужасаясь и дрожа, он пролепетал, что увидел в колодце страшного зверя, ужас охватил его даже при одном взгляде на него: с виду будто бы петух, жаба и змея одновременно, на голове у него корона, глаза страшно сверкают. Ему показалось, будто от его ужасного взгляда в жилах стынет кровь, что от чудовищной вони он задохнется, если его сейчас же не вытянут наверх.

Все замерли, заслышав такую странную весть, но охотников попытаться еще не нашлось. Тогда вперед выступил Поллитцер Генрих, доктор философии, прекрасный врач, имеющий познания в естественных науках. Он объяснил людям, что ужасный зверь есть так называемый василиск; он вылупляется из такого яйца, которое снес петух, а высидела жаба. О нем писал знаменитый древний ученый Плиний, что от его яда гибнут все человеческие существа. Истребить его можно одним-единственным способом: подержать перед ним отшлифованный металлический лист, он, увидев в нем собственное отражение, лопнет от такого ужасного зрелища».

(Вернее, яд отраженного взгляда убьет его самого.)

Но до этого фокуса дело не дошло. Колодец забросали камнями и засыпали землей, и василиск нашел страшную смерть под этим обрушившимся на него камнепадом.

Беседующие соловьи

Опять перелистываю книгу Гашпара Мишкольци и на странице 449 читаю следующее замечание, свидетельствующее о трезвости суждения:

«Чтобы соловьи научаемы к запоминанию услышанного от человека и произнесению оного, многие из заслуживающих доверия Историков и Естествоиспытателей готовы свидетельствовать о том. Среди коих не последний, кого автор Франциус поминает в своем латинском труде, так это Конрадус Геснерус, что можно прочесть в том самом месте. Я упустил описать, частью по причине краткости, а частью оттого, что многим покажется невероятным, что пишет Геснерусу один его друг про в Ратишбоне в одной гостинице в клетке содержимых обученных прекрасных Соловьях».

Интересно, что же умели эти прекрасные ученые соловьи; и я нашел-таки это самое письмо. В нем друг Геснера сообщает, что он по случаю Регенсбургского собора (1546) жил в гостинице, называвшейся «Золотая корона». У хозяина было несколько соловьев, которых он содержал раздельно в затемненных клетках.

«Как-то ночью, — пишет гость, которого, наверняка, разместили в общем помещении, — к полуночи, до моего уха донеслись голоса. К моему великому удивлению, это соловьи разговаривали друг с другом. Говорили по-немецки, бегло, то говорил один, то другой, не перебивая друг друга. Совершенно человеческими голосами говорили то, что днем слышали в этой комнате.

Страдая бессонницей, я имел возможность несколько ночей внимать им. Одной ночью они повторили сцену, происходившую между официантом и его женой. Как я понял из разговора, речь шла о том, что официант в надежде хорошей добычи хотел пойти в солдаты и желал, чтобы супруга последовала за ним в лагерь. А женщина хотела остаться в Регенсбурге, и об этом они между собою нехорошо препирались. В пылу ссоры слышалась грубая брань; соловьи точно повторяли ее, хотя смысла и не понимали. Но им, определенно, очень уж нравилась вся эта сцена, потому что в последующие ночи они снова и снова без каких-либо изменений представляли ее».

Автор письма еще добавил, что днем соловьи никогда не разговаривали. Они молча сидели в своих клетках, словно углубившись в свои мысли. Только в ночной тиши у них развязывались языки, и они еще много о чем болтали, но если описывать все подробно, то письмо получилось бы уж очень длинным.

Свечи не за тем зажигают, чтобы прятать их под корыто, — должно быть, подумал Геснер и включил письмо в свою книгу, в главу, посвященную птицам. Отсюда ее и позаимствовал «автор Франциус».

Современный читатель может поразмыслить над способностями соловьев к общению и редкой даже для человека памятью, а заодно и над такой нередкой вообще у людей доверчивостью ученых авторов.

Странствующий лист

Один старинный ученый причислил к миру животных и один листок дерева.

Янош Чере Апацаи[209] писал о нем: «На острове Цинибубон листья одного дерева, как опадут — ходят».

Венгерский ученый просто не мог сомневаться по поводу сообщения такого авторитета, как Пигафетта[210], товарищ самого Магеллана в его кругосветном путешествии. Он сам видел и даже трогал листья такого дерева. Эти листья, — писал он, — через какое-то время, как опадут, не высыхают, а на своих стебельках, будто на ножках, идут дальше и ходят туда-сюда.

Современная наука опровергла выдумки про такой неправильный лист. Это не жукообразный лист, а всего лишь жук-лиственник. Его научное название Рhyllum, он имеет несколько разновидностей, обитает в Индии, Австралии и Южной Америке. Этот необычный жук принимает цвет и форму древесного листа, к которому прилипает и пьет его соки. Если он почему-либо соскочит с листа, то, конечно же, случайному наблюдателю покажется, что это сам лист прохаживается туда-сюда.

Чудеса превращений

Если уж древесный лист может превратиться в жука, то почему бы цветам не превращаться в птиц? Это чудо происходит в Китае. Есть там одно дерево, а на нем цветы, из чашечки такого цветка получается очаровательная, с красным клювом и прелестными перышками птичка, она так красива, что похожа на порхающий цветок. Но жизнь ее длится столько, сколько жив материнский цветок; как только он увядает, и ее жизни приходит конец.

Путешественники привозили с Востока подобных вестей хоть отбавляй. Кто не берется пройти по их следу и проверить на месте, тому придется поверить им на слово. Что, к примеру, в Бразилии из некоторых коконов вылетает не бабочка, а птичка; а вот в Китае водится такая птица, которая летом в лесу порхает с ветки на ветку, а зимой улетает к морю, бросается в воду и превращается в рыбу.

И вот опять мне приходится защищать Яноша Чере Апацаи, за то, что он пишет об одном необыкновенном существе, которое одновременно выступает как животное и растение.

«Baccharas, — пишет он, — корень-животное. Пышно произрастает в стране евреев, а если кто захочет его выдернуть, то бежит от покусителя; поймать его невозможно, если не припорошить известным средством».

Венгерский ученый, определенно, полагал, что на классическом древнегреческом языке можно было писать только правду, и свято уверовал в то, что Иосиф Флавий в своей книге об Иудейской войне рассказал об этом корешке-звере.

«В долине Ваагаз, — пишет Флавий, — есть корень с таким же названием. Огненно-красного цвета, ночью испускает светящиеся лучи. Трогать его и выдергивать невозможно, потому что одно прикосновение к нему означает верную смерть. Единственный способ его безопасно добыть — это осторожно обкопать его, на обнажившийся корень набросить петлю, к концу которой привязывают собаку. Собака по команде устремляется к хозяину, выдергивает корешок из земли, но сама тут же погибает. Теперь уже корня опасаться нечего. Несмотря на опасность, связанную с его добычей, спрос на него велик, потому что он изгоняет демонов, прячущихся в теле человека и убивающих его» (книга VII, глава 6).

Скорее всего, сам Иосиф Флавий, доверившись авторитету какого-то другого писателя-классика, легендарную мандрагору поселил в долине Баарас.

Несгораемая саламандра и гиппопотам, рвущий себе жилы

Если полистать еще старинные фолианты с застежками, то поневоле покачаешь головой по поводу некоторых «научных» сплетен.

На пожелтевших страницах резвится в огне не горящая саламандра. Огонь не приносит ей никакого вреда, она без опаски ходит сквозь пламя; она так холодна, что порой гасит его, как если бы в огонь бросили кусок льда. Один путешественник-лапландец заверял научную общественность, что в глубине тамошних огнедышащих вулканов водятся саламандры; огонь для них точно такая же родная стихия, как вода для рыб.

А вот навстречу читателю, тяжело ступая, тащится бегемот; о нем не постеснялись распространить сплетню, что якобы когда он слишком толстеет, то начинает тереться об острые обломки сухого тростника и раздирает себе вены. Крови выпускает столько, сколько считает нужным, чтобы его толщина спала до желаемых размеров, тогда начинает валяться в иле, чтобы залепить кровоточащие раны. Впрочем, это достаточно хитроумное животное: чтобы обмануть охотника, он заходит в воду, пятясь задом. Следы и в самом деле вводят охотника в заблуждение, он думает, что бегемот ушел, и перестает его выслеживать.

Читатель также узнает, что у короля зверей, льва, тоже есть одна слабость: он боится петуха, заслышав петушиное пение, трусливо уходит.

Такое недостойное поведение царственного зверя пробовали объяснить с помощью астрологии. Астрология учит, что оба эти представителя животного мира подчинены знаку Солнца. В отношении петуха космическое влияние сильнее, это он и сам чувствует, поэтому на рассвете приветствует громким криком своего покровителя. Стало быть, лев побаивается не мелкого жителя скотного двора, а отступает перед любимчиком самого Солнца.

Эту славную теорию однажды опроверг один лев-разбойник: вырвавшись из своей клетки, он вломился на птичий двор и, наплевав на астрологию, сожрал без всякой пользы раскукарекавшихся петухов.

Впрочем, кривотолки попали даже в геральдику. Францию в ее гербе когда-то символизировал петух. Такой чести он удостоился, предположительно, благодаря латинскому слову gallus. Оно равным образом обозначает петуха и представителя галльского племени. На старинных изображениях часто видим враждебных львов, убегающими от французского петуха. Однако же герцог Мальборо после своих победоносных походов велел на воротах лондонского дворца вырезать в камне британского льва, разрывающего галльского петуха.

Лунная женщина-курица

Немилосердно толстые старинные книги по естественной истории украшают красочные иллюстрации. Воображение художников-рисовалыциков вызвало к жизни даже несуществующих зверей и птиц: в реалистическом изображении появляются змей, василиск, единорог, змея о семи головах и прочие чудеса животного мира.

Самое несусветное творение разыгравшейся фантазии рисовальщика — женщина селенитида. Это была такая несусветная чушь, что даже Бейль почел нужным заняться ею (в своем «Dictionnaire» под вокабулой «Helena»). Он разыскал оригинальный источник этой выдумки и обнаружил, что эта легенда была порождена буквенной опиской. Кто-то из переписчиков в мифе про Геракла вместо Hèrodoms'а по ошибке сделал автором этой легенды Геродота (Hérodotos). Первый занимался кругом легенд о Геракле и аргонавтах, то есть собирал мифы. Если бы миф о селенитиде вышел за его подписью, то все бы так и поняли, что речь идет о сказке. Но если уж это подписано Hérodotos,то есть самим отцом истории, то места сомнениям быть не может.

Сказка, выдаваемая за действительность, на самом деле очень коротенькая:

«Живут где-то в сфере Луны женщины, абсолютно похожие на земных, только в одном разнятся с ними: рожают они не как их земные подруги, а кладут яйца. Дети селентид вылупляются из этих яиц. Они такие же, как и на Земле, только в пятнадцать раз крупнее».

Больше нам о женщинах-курицах и об их яичных детях ничего неизвестно. Но этого было вполне достаточно Ликос-фену, чтобы порадовать читателей их «достоверным» изображением.

Морские легенды

«Летучий голландец»

История кораблекрушений началась одновременно с историей мореплавания.

Читали мы гомеровское описание кораблекрушения, которое потерпел Одиссей, известны нам и сообщения историков о гибели целой армады кораблей Ксеркса, а также о двух великих катастрофах, случившихся с древнеримскими флотами: в 255 году до н. э. у берегов Сицилии погибло 220 римских кораблей, а шесть лет спустя еще 120 военных судов.

И все это происходило на внутреннем Средиземном море. Позднее, когда отчаянные мореплаватели устремились в океаны, там их ожидали еще большие опасности: вздымаемые сильнейшими штормами водяные горы с их разрушительной силой, вблизи берегов — скрытые скалистые мели. С обреченного судна экипаж по возможности бежал, а корабль либо тонул, либо оставался наплаву, становясь игрушкой ветров.

Такое блуждающее судно то там, то тут возникало в поле зрения других моряков. Порой туман размывал его очертания, а то бледный свет луны колдовски припорашивал картину, наполняя ее мистическим ужасом, и тогда суеверный моряк вскрикивал: корабль-призрак!

Была у моря и такая игра: Фата Моргана, или водный мираж. Где-то на горизонте вдруг возникал корабль, не разрушенный, абсолютно целый, с надутыми ветром парусами, на палубе суетятся матросы, капитан на своем мостике, но — видение вдруг расплывается, тает и опять ничего. Корабль-призрак!

(В 1821 году Оуэн, капитан английского корабля, рассказал один необыкновенный случай. Он был у мыса Доброй Надежды и уже собирался зайти в гавань, когда перед ним возник один знакомый английский фрегат, который, судя по всему, держал курс туда же. Капитан отвел свое судно в гавань и стал ждать, что вот-вот подойдет и военный корабль. Но его все не было. Проходили часы, шли дни, прошла целая неделя; наконец фрегат вошел в бухту и стал на якорь. Выяснилось, когда капитан Оуэн видел корабль, тот находился от них в трехстах морских милях! Это был обман зрения, Фата Моргана.)

Поскольку моряки, избороздившие океаны, клялись в существовании корабля-призрака, понадобилась подходящая к такому случаю легенда. Сама собой напрашивалась параллель с легендой про Вечного Жида, эдакого морского Агасфера, осужденного вечно плавать по волнам, и даже самый жестокий шторм не мог повредить ему, и так до самого дня Страшного Суда.

И такая легенда родилась, причем в нескольких вариантах. Оставалось только перекроить ее под конкретную личность.

Одна из легенд такова. Примерно в XVII веке жил один голландский капитан, страшный безбожник, по прозванию Ван Страатен. Чтобы лишний раз продемонстрировать свое безбожие, он на Страстную пятницу, вместо того чтобы пойти в церковь, вышел в плавание. И больше не возвратился. Бродить ему по морям до самого Судного дня и пугать моряков — ведь по морскому поверью, того, кто встретит его в пути, ждут опасности.

По другой легенде этому капитану, а может и другому, надо было обогнуть опасный мыс Доброй Надежды, но ему мешал сильнейший шторм, и встречный ветер всякий раз отбрасывал его корабль назад. Потеряв всякое терпение, капитан страшно выругался и поклялся, что не свернет с пути, даже если придется сражаться с ветром до самого Судного дня.

Всевышняя власть поймала богохульника на слове, с тех пор бродит он по морям и океанам, возвращаясь к мысу Доброй Надежды, вместе со своим ни в чем не повинным экипажем.

(Да не введет читателя в заблуждение название мыса. Изначально он назывался мысом Штормов, по-испански Cabo tormentoso, и только позднее, когда плавание вокруг мыса стало более безопасным, он получил название мыса Доброй Надежды: Cabo de buona esperanza.)

Рихард Вагнер этого скорого на язык капитана вывел на сцену, присочинив от себя сюжет о женской верности.

С историей про морского Агасфера мы обходимся так же, как и вообще с большинством легенд: не поверим, пока вместо россказней не получим достоверного подтверждения.

Достоверное подтверждение было получено. На этот раз корабль-призрак возник у южной оконечности Американского 500 континента, у мыса Горн. Здесь с ним встретился английский принц, наследник престола, внук королевы Виктории, позднее король Георг V.

Молодого принца в бытность его кадетом мореходного училища вместе с двумя братьями отправили в морской поход на учебном судне «Bacchante». Об этом походе была издана книга, в ней есть описание произошедшего, датированное И июля 1881 года:

«В четыре часа утра мимо нас прошел Летучий голландец. Мы увидели своеобразный красный свет, он призрачно осветил корабль. Ясно виднелись мачты находившегося метрах в 200 от нас брига, его парусные фалы и сами паруса, настолько ясно, что впередсмотрящий на нашей передней мачте громко закричал: “Вижу корабль!". Видел его и дежурный офицер, а также несколько кадет и матросов, всего тринадцать человек. Матрос, первым увидевший “летучего голландца”, через пару часов упал с мачты и разбился насмерть»[211].

Больше подробностей об этом интересном приключении мне узнать не удалось.

Острова Святого Брандана

Кто возьмется изучать средневековые географические карты, то на большинстве из них, включая знаменитый глобус Мартина Бехайма[212], обнаружит также острова Святого Брандана[213] где-то в западной части Атлантического океана.

Но найти их можно только на картах, по-другому нет. Никогда и ничья нога не ступала на них, даже их контуры никогда и никто не видел в подзорную трубу.

Между тем слухи говорили о весьма изобильных природных и прочих богатствах этих островов, так что еще в XVIII веке снова и снова делались попытки отыскать их. В последний раз в 1721 году губернатор Канарских островов посылал корабль на поиски этих легендарных земель. Искали, искали и не нашли. Как и Лесли из Глазго, частное лицо, получившее патент на поиски островов от самого английского короля Карла I. Все его состояние уплыло, а острова так и остались обозначенными только на картах.

Что же это за богатства и прочие чудеса, которые так распаляли воображение мореплавателей?

Но сначала посмотрим, кем был сам Брандан. Историческое лицо, жившее примерно в VI веке в Ирландии, там он основал монастыри, заселил их несколькими тысячами монахов и за эти заслуги получил место в небесном пантеоне святых.

О его полном приключений путешествии несколько столетий не заходило и речи, только в XI веке о нем возвестила одна латинская рукопись. Затем последовали одно стихотворное описание и одно в прозе на французском языке, которое распространилось по Европе как популярное чтение. Братья-переписчики расширяли его своими вставками, украшали плодами собственной фантазии, в этом-то дополненном виде оно дожило до эры книгопечатания.

За основу моего пересказа я взял сборник легенд о жизни святых. Он вышел в 1471 году в Аугсбурге; на немецком языке выдержал пятьдесят, на разных других языках — двадцать изданий[214].

История путешествия начинается с того, что Брандан прочитал какую-то книгу про разные чудеса моря, но не поверил ни слову из нее. «Сплошные небылицы», — сказал он и бросил книгу в огонь.

Тут в его келье явился ангел и сказал ему:

«Брандан! Ты зачем бросил истину в огонь? Господь может творить и большие чудеса, чем те, о которых ты читал. В покаяние за твое неверие сядешь на корабль и девять лет будешь бороздить моря, чтобы собственными глазами увидеть то, о чем ты читал в книге».

Священник Брандан нанял матросов, снарядил корабль, взял с собою двенадцать святой жизни монахов и отправился в девятилетнее плавание.

Что касается его приключений, то они удивительно напоминают злоключения Синдбада из арабских сказок «Тысячи и одной ночи», а также приключения гомеровского Одиссея, окутанные в пелену христианского мистицизма.

Не стану сопровождать священника Брандана все время его длительного путешествия, остановлюсь только на наиболее поучительных эпизодах.

…Уже четыре с половиною месяца не видели они ничего, кроме воды, и — никаких чудес. Наконец перед ними возник остров, красиво зеленеющий лесом древесных стволов. Матросы подгребли к нему, чтобы набрать дров на растопку. Но только ударили топором по первому дереву — вдруг ни леса, ни острова, повсюду только море, едва сумели вернуться на корабль. Не остров был это, а спина гигантской рыбы. И тогда сказал Брандан: «Вот, обрел я первую истину: об этой рыбе говорилось в книге. Сколько же лет ей может быть, что на спине у нее вырос целый лес!»

Потом их напугало небольшое морское чудище: наполовину человек, наполовину рыба. Чудище хотело было перевернуть корабль, но святой молитвами отвел эту угрозу: поворотил чудище в морскую пучину.

Потом на одном из островов явилась им сирена, эта прелестная девушка с рыбьим хвостом своим чарующим пением стала зазывать их к огненной горе. Здесь поджидал их сам дьявол и душераздирающим голосом завопил: «Подите-ка, подите-ка сюда, теперь-то вы заплатите мне за те многие души, что вы отмолили у меня!» Святой не стал ему отвечать, а направился к кораблю. Тогда на берег сбежалась целая стая чертей и стали они огненными стрелами стрелять по кораблю. Страху путешественники натерпелись великого, только святому очень уж хотелось показать, что не боится он порождений адовых, и приказал кормчему поворачивать назад, потому дескать, что он позабыл на берегу свою шляпу. Братья тут совсем перепугались, один из них предложил, когда вернутся домой, отдать две новенькие шляпы за одну истрепанную, только не надо больше злить и без того злобное стадо чертей. А святой, однако, запел псалом, начинавшийся словами «Deus miserator nostri», на что шатия адова бросилась бежать, а шляпа вдруг нашлась.

Но самая большая опасность стала грозить им тогда, когда навстречу выплыло ужасное морское чудище. Разверстая пасть у него была такова, что в ней мог бы поместиться целый корабль. Путешественники ловким маневром едва избежали опасности быть проглоченными и на всех парусах пошли дальше, но прошло целых четыре недели, пока они от головы чудища доплыли до хвоста. Однако опасность, как оказалось, не миновала: чудищу-рыбе пришло вдруг в голову засунуть хвост в пасть. Таким образом, вокруг путешественников замкнулось гигантское живое кольцо, вырваться из которого не было никакой возможности. Четырнадцать дней они крутились в этом кошмарном кольце, пока наконец рыба не бросила это свое странное занятие и не отпустила их на свободу.

Читатель в недоумении воскликнет: так эти-то опасности и делали столь желанными эти легендарные острова?

Нет. Это были просто доказательства того, что Бог по своему желанию может создавать вот такие удивительные существа.

Затем, после того как им удалось обогнуть магнитную гору, которая, как известно, имеет такую мощную силу притяжения, что вырывает железные гвозди из корпуса корабля, и все это деревянное сооружение рассыпается, подошли они к острову драгоценных камней. Здесь все побережье сплошь состояло из чистого золотого песка, на котором валялись, словно булыжники, разные драгоценные камни: рубины, сапфиры, изумруды, алмазы и прочие. В глубине острова обнаружили они великолепием своим превосходящий всякое человеческое воображение дворец. Стены его были из огненно-красного рубина, крыша из горного хрусталя; все здание искрилось и переливалось в лучах солнца. Перед дворцом било четыре ключа: из одного текло вино, из другого молоко, из третьего масло, из четвертого мед. Во дворце увидели они пятьсот кресел, обитых мехами и шелками, кроме того, там было все, что только пожелаешь.

Один из братьев-монахов не смог устоять перед соблазном и присвоил драгоценную уздечку. Зачем понадобилась ему именно уздечка, неизвестно, как и то, кого же поджидали меховые и шелковые объятия пятисот кресел. Впрочем, монах-воришка скоро раскаялся: его схватил дьявол, рвал, терзал, изрыгал на него горячую смолу. Святому Брандану едва удалось отмолить бедолагу от ада.

Еще чудеснее был остров Bona Terra. Здесь царило вечное лето, все зеленело, источая пьянящие благоухания. Здесь можно было жить, не трудясь совсем, потому что земля давала все, а животные были такие смирные, что сами себя предлагали на мясо. Даже рыбы сами выбрасывались на берег, чтобы их легче было ловить.

В глубине острова возвышался великолепный замок, но он парил в воздухе, гак что добраться до него можно было только но висячей дороге. Ворота стерегли ужасные змеи, но по приказу Брандана они присмирели и пропустили путников. Стены замка были из хрусталя, выложенного драгоценными каменьями; внутри им открылись целые анфилады зал, мебель в них была из редких пород дерева, отделанная золотом, серебром, шелками и бархатом. Даже в парке на огромном кедре вместо плодов висели золотые кубки. Обилие золота и драгоценных камней слепило им глаза, так что святой вынужден был предупредить путников: не красть ничего, не то дьявол утащит их самих.

Однажды им встретился остров-скала с монастырем на вершине. Святой поднялся туда, на этот раз в одиночку. В монастыре он обнаружил семерых монахов, они с утра до вечера и с вечера до утра только и делали, что молились и служили церковные службы. Об их пропитании Господь заботился с помощью ворон по примеру пророка Илии. Их ежедневный рацион состоял из трех с половиной хлебцев, то есть на каждого из братьев приходилось всего по полхлебца в день.

Однако же был еще и восьмой брат, этот не довольствовался даже такой скудной пищей. Он удалился на одинокую плавающую скалу и просидел на ней сто девять лет. Святой Бран-дан спросил его, чем он живет, чем питается, на что упрямый отшельник отвечал: «Никакой пищи не принимаю, душа прежде тела. На этой скале намереваюсь принять смерть; теперь не беспокой боле, ступай по делу своему».

Святой любезно уступил просьбе не задерживаться и пошел дальше.

Претерпев разные превратности на пути, познакомился он со свиноголовыми. Поначалу по отношению к путникам они повели себя враждебно и даже приготовились расстрелять их из луков, но когда святой именем Бога призвал их к миру, опустили луки, и один из них сказал так:

«Не рассказывай нам о Боге, мы его лучше знаем, чем ты, ведь когда-то мы были с ним лицом к лицу. Ведь мы были ангелами, но, уступив искушению Люцифера, заключили с ним союз против Бога. А когда Господь низверг восставшего Люцифера в бездну ада, и нас ожидала бы та же судьба, да Господь по милосердию своему не в ад сослал нас, а сюда на вечные времена и лишил нас ангельской красоты. Свиные рыла носить нам вечно, потому что мы и были точно свиньи, которые лучше будут в грязи валяться, чем купаться в чистых водах истины».

После этого у Брандана не осталось и капли сомнения, что сожженная им книга содержала чистейшую истину.

Но самое удивительное приключение еще ожидало путников впереди, а это самое удивительное свидетельство истины.

Буря забросила их в холодные, ледяные воды, там они увидели на одиноко высящейся скале сидящего нагого человека. Тело его от мороза совсем посинело, закоченевшие члены стегало градом. На вопрос святого Брандана он, стуча зубами и дрожа, отвечал так:

«Я Иуда Искариот, это я за 30 серебреников предал Господа Иисуса. За что был приговорен вечно гореть в адском пламени и там должен по шею сидеть в кипящей, скворчащей смоле. Но по бесконечному милосердию Божию кара моя была смягчена: каждую субботу вечером я могу посидеть здесь, на этой скале и немного прохладиться. Но в воскресенье утром уже придут за мной черти и отнесут обратно в ад».

Святой проникся участием к этому великому грешнику, и по его молитве Господь Бог позволил Иуде в воскресенье немного подольше прохлаждаться на скале. Черти на это ужасно разозлились, по наступлении условленного срока накинулись на Иуду, вонзили свои раскаленные когти в его тело, пыхнули ему в лицо серой и дымом и потащили горько рыдающего человека с великими воплями обратно в ад.

Далее не могу сопровождать святого Брандана, потому что он между делом прибыл на самый что ни на есть конец света и был вынужден повернуть назад.

* * *

После того как Христофор Колумб открыл Америку, следовало уточнить право собственности на новую часть света.

Папа римский Александр VI в своей булле от 4 мая 1493 года провел воображаемую линию от Северного полюса до Южного, и все, что лежит к западу от этой линии, уже открытые или еще только ожидающие своего открытия земли и острова объявил собственностью короля Испании.

Среди ожидающих своего открытия земель папская булла назвала и острова Святого Брандана…

Рыба крак

Огромная рыбина, на спине которой священник Брандан видел зеленеющий лес, долгое время обитала только в морских сказках северных народов; в научных трудах едва вспоминали о ней.

Томас Бартолин[215], крупнейший ученый своей эпохи в своей книге по истории анатомии освежает в памяти лишь один из эпизодов легенды о Брандане. Когда святой жизни муж, — пишет он, — увидел спину этой рыбины, казавшуюся неким островом, он решил, что этот новый участок суши он посвятит Господу. Он соорудил алтарь и начал службу. Зверь почуял, что что-то щекочет ему спину, но дождался окончания службы и погрузился в морскую пучину только тогда, когда Брандан вскарабкался на корабль.

Бартолин пишет, что с древнейших времен существовало всего две таких гигантских рыбины и те мудрым устроением Создателя не могли размножаться, потому что иначе они своей массой заполонили бы все море-океан, вытеснив всю воду.

Впервые занялся этой темой со всеми учеными подробностями Эрик Понтоппидан[216], бергенский епископ, в своем сочинении о природе Норвегии (1754). Рыбаки обычно забрасывали сети в нескольких милях от берега. Им было известно, что море в тех местах имеет глубину около 80-100 саженей (сажень =1,9 м). Но бывало, что их грузило показывало глубину всего в 30, 20, а то и меньше саженей. Что же за чужеродное тело могло попасть между морским дном и поверхностью воды, что глубина сокращалась настолько?

Это был крак!

На мелководье количество рыбы увеличивается, добыча обещает быть богатой, но надо постоянно промерять глубину, потому что если она будет и далее уменьшаться, то это беда: крак хочет подняться на поверхность. И тогда скорей оттуда, потому что через несколько минут покажется водное чудище невероятных размеров. Его длину оценивали примерно в четверть мили, притом что видели только выступающую из-под воды часть спины, а не все тело, скрываемое водой, которое во всей его ужасающей величине еще никто не видел.

Из его тела торчат длиною с мачту толстенные выросты, с их помощью чудище способно зацепить и утащить за собой в глубины самые большие корабли.

Следом за сообщениями Понтоппидана в научных водах забурлила большая дискуссия. То, что сообщает бергенский епископ, ему было известно только по слухам. Так пусть выступит тот, кто собственными глазами видел этого крака, кто может по существу подтвердить это сообщение! И он выступил!

Лондонская «St. James Chronicle» в 1775 году опубликовала протокол сообщения очевидца. Это официальный документ; за пропуском длиннот в нем сообщается следующее:

«Представший передо мною, Джоном Блейном, комиссаром островов Бьют, 22 апреля 1775 года состоящий в славе честного человека Роберт Джеймсон сообщил следующее, принеся в подтверждение своих слов клятву: 10 августа предыдущего года он вышел в море на своем рыболовецком барке “Janet” из гавани Глазго. Вдруг один из его людей предупредил, что примерно в трех милях виден остров, которого ранее тут не было. Действительно, четко виднелся остров около полутора миль длиной. Ширину острова оценить не удалось, так как через пять-шесть минут остров снова медленно погрузился в воду. Затем он снова показался из воды и снова ушел под воду. Это повторялось дважды, пока он не исчез из поля зрения совсем. Это явление продолжалось почти 24 минуты. Кроме самого очевидца, его наблюдали еще девять членов экипажа.

Будучи спрошенным, слышал ли он когда-либо о морском животном по имени крак, отвечал, что услышал только сейчас, а тогда еще ничего про него не знал.

Роберт Джеймсон, Джон Блейн, старший комиссар, Джон Брюс, служащий. Вышеуказанное прозвучало передо мной, в моем присутствии.

Джеймс Мак'Нилл, мировой судья графства Бьют».

«Oekonomische Enzyklopedie» Крюнитца[217] подробно занимается вопросом о краке и по поводу виденного Джеймсоном сообщает, что объяснение тому простое. Под действием различной силы и направления ветров во время отлива вода отступает дальше обычного, и из мелководья появляются скрытые до того скалистые отмели. Когда наступает прилив, то волны снова захлестывают его, и издалека создается видимость того, будто бы из воды выступает огромная туша, а потом снова уходит под воду.

Причиной обмана зрения могут быть также плавающие острова. Кораблям порой могут встречаться в открытом море довольно протяженные массивы, о которых суеверные моряки говорят, что это крак. На самом деле это не что иное, как оторвавшийся от суши кусок берега, штормы и морские течения некоторое время гоняют его туда и сюда, потом он тонет, и больше о нем ничего не слышно.

А выросты размером с мачту — это, собственно говоря, щупальца гигантских полипов, которые могут отрастать до 10–15 метров.

Прилив фантазии намывал уже и плавающие острова, и то возникающие, то пропадающие каменистые отмели, и гигантских полипов, и еще более грандиозных китов, и легенды о святых, и моряцкие суеверия, и вот наконец представил ученому миру еще и крака.

Морской змей

Морская фантазия ублажала свою страсть к преувеличениям не только на рыбе крак. Представьте себе бесконечно долгие зимние ночи на северных берегах Норвегии, где по нескольку недель солнце вообще не встает, — моряк при тусклом свете горящих свеч повествует о своих летних приключениях, притом рассказ должен быть непременно захватывающе интересным, иначе его никто не будет слушать и читать. Объектом таких сказок как раз и был крак да еще и другое чудище — морской змей.

Впервые сказки о морском змее в научном обрамлении запустил в свет Олаф Магнус, шведский историк и титулярный архиепископ Упсалы, в своей работе «Historia de Gentibus Septentrional ibus» (Рим, 1554). Он пишет о нем, что длина его 200 футов, толщина 20 футов (мера длины — стопа, старым фут — 28,8 см). Водится он в пещерах скалистых фьордов возле Бергена, летними ночами выходит для пропитания, пожирая все на своем пути не только в море, но и на суше, будь то овца, свинья, корова. Нападает и на корабли, высоко поднимаясь из воды и хватая с палубы зазевавшихся моряков. Такая напасть заодно рассматривалась и как дурное предзнаменование, знак надвигающейся беды: начнется война или будут перемены на троне вследствие смерти государя или смуты.

Оставим в стороне несчастья из-за перемен на троне, лучше перепрыгнем через два столетия и вновь вернемся к епископу Понтоппидану.

Он осторожнее, чем архиепископ Упсалы, и не верит, что морской змей будто бы охотится на людей. Напротив, — по словам надежных моряков, — он проделывает такое: обвивает своим непомерно длинным телом корабль и тянет его целиком в морскую пучину. Когда моряки замечают приближение морского чудовища, то защищаются тем, что бросают ему какой-нибудь большой предмет, например, весло, тогда обманутый змей хватает его и уходит под воду.

Ученый священник отвечает и на вопрос, почему морской змей появляется только в скандинавских водах?

«Ответ мой, — пишет он, — таков: Создатель своим мудрым устроением обозначил место обитания всякому существу, но причины того нам неведомы. Почему северный олень живет только на Севере? Что делают киты в полярных водах? Почему крокодилы водятся в Египте? Только потому, что Создатель так посчитал нужным».

В новые времена первое сообщение, имеющее видимость достоверности, пришло с палубы одного английского военного корабля. Капитан «Дедала» Питер Мак-Кьюе отправил его 11 октября 1848 года с официальным докладом адмиралу У. Х. Гейджу:

«На обратном пути из Ост-Индии 6 августа в пять часов пополудни юнга Сарторис заметил что-то необычное и тотчас доложил об этом дежурному лейтенанту Эдгару Драммонду, а также мне. Я и лоцман Вильям Барретт находились на корме. Экипаж ужинал.

Предупрежденные юнгой мы увидели гигантскую змею. Голова и шея ее возвышались над водой на 4 фута, тело ее по нашей оценке 60 футов длиной à fleur d'eau (видимая часть па поверхности воды). Установить, с помощью какого органа она плывет, было невозможно. Двигалась она скоро и была уже от нас на таком расстоянии, что можно было бы рассмотреть лицо человека невооруженным глазом. Приближаясь к нам и проходя мимо, она ни на йоту не отклонилась от курса на юго-запад. Скорость ее достигала 12–15 морских миль в час, словно она стремилась к некой определенной цели. Шея ее была толщиной 15–16 дюймов, голова имела форму змеиной. Минут двадцать мы следили за ней в подзорные грубы, и она ни разу не ушла под воду. Цветом она была темно-коричневая, вокруг шеи желтоватая. Шипов на ней не было, со спины свисали волосы, похожие на лошадиную гриву либо морские водоросли.

Наблюдение вели квартирмейстер, унтер-офицер, рулевой и я лично вместе с вышеназванными офицерами. Подпись».

Итак, существование морского змея стало удостовереным. Более того, морской змей вошел в моду. Посыпались новости, что-де его видели то тут, тот там. Из английских газет более всего внимания этой теме уделяла «Illustrated London News». В номере от 20 ноября 1875 года она пощекотала нервы своих читателей настоящей морской драмой. От имени всего экипажа английского торгового судна «Паулина» капитан Джордж Древор, поклявшись, рассказал об одном чрезвычайном событии. Штормом пригнало их корабль в южную часть Атлантического океана, и там они подошли совсем близко к стаду зубастых китов-кашалотов (Physeter macrocephalus), нежившихся на поверхности океана.

«Вдруг гигантская змея показалась из воды и, точно боа констриктор, дважды обвила самого большого кита. (Замечу, что такой кашалот вырастает до 20–30 м длиной!)

Смертельная схватка продолжалась около 15 минут, море вспенилось, по нему пошли гребнистые волны, бившиеся вокруг корабля, наконец задняя часть кита поднялась из воды, И он головой вперед нырнул в глубины, где змея, наверняка, покончила с ним. Холодная дрожь пробежала по нашим телам при виде роковой схватки кита, он так бился, бедный, в двойном кольце обвивавшего его чудовища, словно пташка в когтях у сокола. С учетом двойного кольца, змея, должно быть, имела длину 160–170 футов и 7–8 футов в толщину».

Эта чувствительная история, наверное, растрогала читателей «Illustrated London News», но тут вмешались специалисты и дали драме другой поворот.

Не змея атаковала кита, а кит змею, которая, впрочем, вовсе и не была змеей, а гигантским мягкотелым полипом, что есть любимое лакомство кашалотов. Не кит бился в смертельных объятиях змеи, наоборот, это он сам вцепился в голову полипа, а в конце схватки он потянул полипа в глубины, где и закусил им. Mai росы говорили правду, но только они никогда не видели гигантских полипов и приняли его длиннющие щупальца за тело змеи.

Наука не уличает во лжи и офицеров с «Дедала», указывая на некоторые природные явления, которые могли стать причиной их заблуждения.

Возможно, они видели стадо дельфинов, имеющих обычай плавать косяком, один за другим, этот вытянутый косяк легко можно принять за единое длиннющее тело.

Но вполне может быть, что это 10-12-метровые акулы (Selache maxima) вызвали у моряков обман зрения. Они плывут парами точно так же, одна за другой, а согласованное скользящее движение двух огромных тел создает иллюзию единого целого — 20-метровой змеи.

Иногда моряков поражало даже и не живое существо. Был случай, когда китобои попали гарпуном в громадного кита, плававшего на поверхности, и только когда приблизились к нему, выяснилось, что это не кит, а огромная масса сросшихся морских водорослей.

И все же современный ученый не станет относить все непривычное к выдумкам или сказкам.

А если тайны моря все еще не вполне исследованы? А вдруг в морских глубинах все еще ныряет какой-нибудь поздний отпрыск древнейших гигантских пресмыкающихся? А вдруг наука когда-нибудь придет к тому, что море раскроет перед ней свои глубины, словно неизмеримо большой аквариум, и тогда из какой-нибудь коралловой пещеры выберется какой-нибудь чудовищный ящер древности?

Ведь мы все-таки еще в XX веке.

Заживо погребенные

Если есть лишь малая толика правды в том, что рассказывают об очнувшихся в гробу мнимых покойниках, от одной мысли об ужасных могильных драмах у человека стынет кровь и замирает сердце. Нет такой писательской фантазии, которая смогла бы передать весь ужас этих мгновений, когда воскресший осознает, что он зарыт в гробу на глубине шести футов под землей…

О византийском императоре Зеноне (ум. 491 году) известно, что когда вскрыли его временное захоронение, то обнаружили, что рука его была искусана — наверняка, очнувшись, в отчаянной борьбе со смертью он принялся грызть собственную плоть.

Хамадани[218], величайший арабский поэт своей эпохи, первый автор в жанре макамы (жанр плутовской новеллы в классических литературах Востока), умер в 1007 году. Когда его хоронили, провожающим послышался приглушенный крик; быстро разрыли могилу, несчастный был еще жив. Но ужас, пережитый им, сделал свое дело, немного погодя он снова потерял сознание и умер, теперь уже окончательно.

Дунс Скот[219], крупный английский философ-схоласт (ум. 1308 году), тоже очнулся в могиле, потому что позднее — неизвестно по какой причине — тело его эксгумировали и обнаружили его лежащим в гробу на животе. На его могиле выбили следующую надпись: «Здесь покоится Скот, однажды похороненный и дважды умерший».

По времени ближе к нам случилась трагедия аббата Прево, автора знаменитого романа «Манон Леско». 23 ноября 1763 года в лесу Шантильм он упал без чувств. Проходившие мимо крестьяне подобрали его как мертвого и отвезли в Шантильи. Дело выглядело подозрительным, власти подозревали насильственную смерть и назначили вскрытие. Когда хирург вонзил в тело нож, раздался ужасный вскрик мнимого покойника, но когда хирурги пришли в себя от испуга, бедный аббат Прево уже замолчал, теперь уже навечно. Его в буквальном смысле слова убил врач.

Массу подобных рассказов можно прочесть о менее известных людях и совсем неизвестных; достоверность их по большей части проверить невозможно. Самым убедительным доказательством могла бы послужить статистика.

В 1740 году французский врач Ж.-Ж. Брюие д’Абленкур опубликовал диссертацию о неопределенности признаков смерти. В работе приведена и статистика. Если бы факты в ней выдержали испытание временем, то это был бы ценный документ, свидетельствующий о том, сколь частое явление эта мнимая смерть. Брюие собрал и описал 181 случай мнимой смерти, из них в 72 случаях факт смерти был установлен врачами, но покойные приходили в себя еще до того, как их клали в гроб; 53 человека очнулись, когда гроб был уже накрыт крышкой; 52 несчастных так и похоронили заживо; четырех мнимых покойников подвергли вскрытию, и только на столе патологоанатома выяснилось, что в них еще теплилась жизнь.

Более достоверной представляется статистика веймарского профессора Л. Ф. Фрорипа.

Он сообщает, что в то время (1829) в Нью-Йорке особым указом регулировался порядок похорон. Покойников разрешали хоронить только по прошествии полных 8 дней, все это время тело надо было держать в закрытом гробу. Было предписано в верхней части гроба проделывать отверстие, через которое внутрь продергивался шнурок, которым обвязывали руки и ноги покойного. Другой конец шнурка привязывали к колокольчику, так что если покойник паче чаяния пришел бы в себя, то при малейшем его движении колокольчик своим звоном подал бы знак. Получилось, что нз 1 200 случаев колокольчик звонил шесть раз. Эта статистика пугает, потому что если бы, согласно ей, объявленных мертвыми действительно похоронили, то на каждые двести похорон пришелся бы один живой!

Порой случай затевает прямо-таки гротескные игры со смертью: словно бы сожалея о жестокой кончине, которую уготовил заживо похороненным, он вдруг буквально в последний момент вырывает из свежей могилы приговоренного к ужаснейшему концу.

Доктор Уинслоу рассказывает историю одной француженки, которую похоронили по всем правилам и обычаям на кладбище Орлеана. Лакей знал, что у покойной на пальце осталось дорогое кольцо. В ту же ночь он отправился, чтобы добыть это кольцо. Раскопал могилу, открыл крышку гроба и хотел было снять кольцо с пальца. Но дело шло туго, тогда он, достав нож, собрался совсем отсечь упрямый палец. Но в тот самый момент, когда он вонзил нож в основание пальца, покойная вскрикнула от боли. С перепугу слуга умчался, куда глаза глядят, а очнувшаяся женщина, с трудом выбравшись из гроба, побрела домой. После чего прожила еще десяток лет. В этой истории только один недостаток: очень похожее рассказывает и Таллеман де Рео о матери-гугенотке некоего барона Пана. Ее тоже после похорон хотели ограбить слуги, а камеристка в отместку за перенесенные унижения грубо надавала покойной пощечин. Женщина от боли пришла в себя, отправилась домой, больше того, через короткий промежуток времени произвела на свет ребенка, мальчика, которого чуть было не унесла с собой в могилу.

Полную видимость достоверности имеет другой случай. О нем сообщает серьезное научное издание — «Journal des sciences physiques» (майский номер за 1838 год). Филипп Марбуа, гражданин Лилля, 58 лет, сильно повздорил с женой и в пылу ссоры его хватил удар. Через три дня, 16 января, он был похоронен. Стояла необычайно холодная погода, земля смерзлась как камень, гроб с телом смогли кое-как опустить в неглубокую могилу. Через неделю, 23 января, мороз отпустил, могилу вскрыли, чтобы похоронить покойного нормально. Туш из гроба послышались рыдания, открыли крышку, достали живого, его удалось совершенно привести в норму.

Таким образом, мнимая смерть продолжалась целых десять дней.

* * *

Франсуа Сивилль, дворянин из Нормандии, подписывая официальные бумаги, всегда под своей подписью выводил: «Умер, похоронен, воскрес». Напрасно ему говорили, что такое на официальных бумагах ставить нельзя, старый господин упрямо держался своих обозначений, говоря, что он достоин такой подписи. Кем же был этот человек такой удивительной судьбы?

Свою историю он записал сам, а его семья опубликовала по рукописи, находившейся в ее собственности[220].

В 1562 году французские войска осадили Руан, находившийся в руках протестантов (гугенотов). В охране крепости капитаном служил Сивилль, тоже протестант, дворянин. Во время осады он получил пулю в правую щеку и, свалившись со стены, упал в крепостной ров, там и лежал, распластавшись, без всяких признаков жизни. Так случилось, что похоронили капитана с обычной для того времени простотой: вырыли неглубокую яму, бросили в нее тело, сверху еще один труп, и закидали землицей[221].

С 11 часов утра до 6 вечера лежал капитан Сивилль под землей. Был у него верный слуга, с наступлением вечера испросил он разрешения у командира разыскать тело своего господина и позаботиться о достойном его захоронении. Монтгомери, комендант крепости, дал такое разрешение и еще приставил к слуге одного офицера. Они отыскали на краю рва свежую могилу, слуга раскопал ее и вытащил два трупа. Ни в одном из них не признал он своего хозяина, настолько лицо его было изуродовано ужасным шрамом и испачкано грязью, смешавшейся с кровью. Уложил он трупы опять в могилу, присыпал землей и отправился было дальше. Но тут офицер заметил, что рука одного торчит из земли, подошел ближе, чтобы закопать ее в землю. Тут при свете луны что-то блеснуло: это был бриллиант перстня на пальце убитого. Сняв перстень, показал его слуге. Крик радости вырвался у того: он узнал перстень хозяина. Помчавшись к могиле, снова раскопал ее, очистил лицо и только теперь узнал его. Пока он с плачем обнимал и целовал тело, ему почудилось, что голова хозяина все еще теплая. Взвалил тело на спину и отнес в крепость к военным врачам, те посмотрели и сказали, делай с ним, что хочешь, у них очень мало лекарств, их нельзя разбазаривать на такой безнадежный случай. Слуга отнес мертвого капитана к себе на квартиру и там сидел возле него пять дней и пять ночей. Раненый за все это время даже не шелохнулся, только видно было, что его мучит сильный жар. Тут появились родственники, они позвали врача, врач разжал ему зубы и влил немного мясного бульона, а в рану положил тампон. На другой день тампон вобрал в себя содержимое раны, больному полегчало, он стал потихоньку приходить в себя, только был очень слаб, едва мог шевелить губами, да и жар продолжал упрямо держаться.

Но судьбе было угодно, чтобы капитан Сивилль так просто бы не отлежался после захоронения заживо. Тут вышло новое осложнение.

26 октября войска короля штурмом взяли город. Квартиру капитана занял один офицер королевской армии; его слуги подняли больного из его постели и бросили на соломенный мешок в какой-то маленькой комнатенке. Здесь он преспокойно мог бы и погибнуть без соответствующего ухода, только вышло не так. Был у капитана младший брат, его враги прослышали, что в таком-то доме лежит раненый офицер по имени Сивилль, туда они и направились с намерением отправить своего врага (брата капитана) на тот свет. Убедившись в том что это не тот человек, они не стали добивать капитана, а в гневе подхватили его с соломенного мешка и выбросили из окна. Двор, куда выбросили капитана, был конюшенным двором, и под тем самым окном в кучу был сложен навоз. Раненый упал на мягкую навозную кучу без всякого для себя вреда, три дня и три ночи пролежал на навозе в одной рубашке, без еды и питья, на пронизывающем холоде осенних ночей. Никто не подходил к нему в этой суматохе, только одна старушка видела, что он там валяется, но подумала, он мертв.

Среди сторонников короля у капнтана оказался один добрый родич, он прослышал, что здесь будто был какой-то офицер по имени Сивилль, ну и пришел поинтересоваться, что да как. Старушка ему рассказала, что господин этот помер и уже три дня лежит на навозной куче. Родич поспешил туда: Сивилль все еще был жив! Родственник забрал его к себе, стал ухаживать за ним, и выяснилось, что трехдневный пост не повредил ему, а от холода спасло его тепло навозной кучи; жар у него созсем спал. Отвезли его на корабле в замок на берегу Сены, там потихоньку он оправился, несмотря на последнее испытание, через которое ему пришлось пройти во время жуткого лечения: ему на рану клали компресс из пропитанных яичным желтком хлебных крошек.

В августе следующего года он вновь возвратился уже здоровым в высший свет. И снова пошел на военную службу. Дальнейшая жизнь его была полна превратностей; пришлось бежать в Англию от преследований, которым подверг протестантов Генрих III, при Генрихе IV возвратился на родину и стал военным комиссаром. Умер он в 1610 году 74 лет от роду.

Причиной же его смерти стало воспаление легких, которое он подхватил, пробродив полночи под окном одной молоденькой барышни. Злословный свет не преминул сочинить ему эпитафию:

Покоится здесь тот, кто умер дважды.

И дважды к жизни возвращался вновь.

Но в старости познав любовь.

Он умер от любовной жажды.

От этой хвори нет лекарства,

И в том, увы, ее коварство.

Пер. Л. Н. Якушина

Слухи из-под пера писателя

Мистификация

Я опять затрудняюсь заменить это слово каким-нибудь подходящим из родного языка. Я уже писал однажды, что можно выбирать любое: обманывать, надувать, намеренно вводить в заблуждение, тешиться обманом, строить каверзы, дурачить, наставлять нос, плутовать, жульничать, околпачивать, подделывать, — но ни одно из них само по себе не передает всех оттенков смысла этого слова. Итак, я остановлюсь на мистификации.

Пески Оссиана

Блуждающее кривыми дорогами писательское перо не берусь сопровождать по всем его закоулкам. Большинство нынешних читателей они уже не интересуют, лишь специальная наука вынужденно заглядывает в них.

Ряд моих примеров начну с литературного события XVIII века, вокруг которого был поднят страшный шум: с дела Макферсона- Оссиана.

Джеймс Макферсон учительствовал в небольшой деревеньке на севере Шотландии. Имея склонность к поэзии, написал одну героическую поэму в шести песнях («The Highlander»), она была опубликована, но с треском провалилась.

Тогда он задумал другое.

В ту пору англо-шотландское противостояние сказывалось и в литературной жизни. Шотландцы в противовес англизирующим тенденциям правительства стали много уделять внимания памятникам древней кельтской культуры, реконструируя прошлое соответственно песням и балладам на гэльском (шотландском) языке.

Таким образом, вторая книга Макферсона увидела свет в наилучший для нее период времени: «Отрывки из древней поэзии, собранные в горной Шотландии и переведенные с гэльского».

Эти отрывки, — добавляет он, — происходят из песен Оссиана, кельтского барда, жившего в III веке. Оссиан, сын короля Фингала, в юности неплохо орудовал мечом, поседев и ослепнув, стал, подыгрывая себе на лютне, петь песни о славном прошлом. Макферсон в затерянных в северных провинциях уголках страны нашел написанные на гэльском языке рукописи перевел их на английский ритмизованной прозой.

Великая радость обуяла литературные круги Шотландии. Вот он, великий национальный поэт той поры, когда об английской нации еще и слуха не было. Макферсона поздравляли, объявили для него сбор денег, пусть, дескать, по непроторенным горным тропам поищет, а вдруг найдет новые образцы древней гэльской поэзии.

И Макферсон пошел и нашел. И издал в двух частях: в 1762 году была издана поэма под заглавием «Фингал, древняя эпическая поэма в шести книгах. Сочинение Оссиана, сына Фингала», в 1763 — «Темора, древняя эпическая поэма в восьми книгах, и некоторые другие стихи, сочиненные Оссианом, сыном Фингала»[222].

Книги имели неслыханный успех. Вот он, нашелся шотландский Гомер, певец, равный слепому греку. Радостное ликование шотландцев охватило и континент, Оссиан и тут взлетел на высоту Гомера. Его сочинения перевели почти на все европейские языки; особенно популярен он был в Германии, там одно издание буквально наступало другому на пятки.

Сам Гёте перевел несколько поэм и упомянул о «Поэмах Оссиана» в «Страданиях юного Вертера» — даже сделал в дневнике своего неисправимого несчастливца такую запись, датированную 12 октября:

«Оссиан вытеснил из моего сердца Гомера. В какой мир вводит меня этот великан! Блуждать по равнине, когда кругом бушует буря и с клубами тумана, при тусклом свете луны, гонит души предков, слушать с гор сквозь рев лесного потока приглушенные стоны духов из темных пещер и горестные сетования девушки над четырьмя замшелыми, поросшими травой камнями, под которыми покоится павший герой, ее возлюбленный! И вот, я вижу его, седого странствующего барда, он ищет на обширной равнине следы от шагов своих предков, но, увы, находит лишь их могилы и, стеная, поднимает взор к милой вечерней звезде, что закатывается в бурное море, и в душе героя оживают минувшие времена, когда благосклонный луч светил бес-страшным в опасности и месяц озарял их увитый цветами победоносный корабль; я читаю глубокую скорбь на его челе и вижу, как, изнывая в одиночестве, бредет к могиле последний из великих, как впивает все новые мучительно-жгучие радости от бесплотного присутствия родных теней и, глядя на холодную землю, на высокую колышущуюся траву, восклицает: “Придет, придет тот странник, что знал меня в моей красе, и спросит он: где же певец, прекрасный сын Фингала? Стопы его попирают мою могилу, и тщетно меня он ищет на земле”. И тут, о друг, мне хочется, подобно благородному оруженосцу, обнажить меч, разом освободить моего господина от мучительных судорог медленного умирания и послать вслед освобожденному полубогу собственную душу»[223].

Наглотались оссиановского тумана и во Франции. Как восхищался им 17-летний Виктор Гюго; он оказал влияние и на Ламартина; стало модным называть детей именами героев и героинь Оссиана, возросло число Оскаров и Мальвин. Одно его карманное издание взял с собой в военный поход в качестве отдохновенного чтения сам Наполеон.

В Венгрии его переводил Ференц Казинци, не могли освободиться от его влияния Янош Арань и Шандор Петефи.

Чтобы нынешний читатель тоже получил некоторое представление об оссиановском мире, приведу несколько отрывков в переводе Казинци[224].

Речь идет о битве при Лоре. Альдо, по роду занятий тоже герой, гостит у короля Эрагона. Чудовищно нарушая законы гостеприимства, он соблазняет супругу короля, прекрасную Лорму. Либо он сам, либо Оссиан, либо Макферсон, должно быть, читали Гомера, и, как некогда Парис прекрасную Елену, Альдо похищает женщину. Бежит с нею к королю Фингалу. Эрагон с войском нападает на Фингала, происходит битва при Лоре. Альдо, вместо того чтобы уйти от оскорбленного мужа, ищет встречи с ним, в великом гневе нападает на него:

«Кто там несется, — спросил Фингал, наблюдавший битву героев, — словно скачет олень, словно лань с гулкозвучной Коны? Сверкает щит, прикрывающий стан, и скорбно бряцают доспехи. Он сошелся в бою с Эрагоном. Смотрите на битву вождей; она, как поединок духов в буре зловещей. Но ужель ты повержен, о сын холма, и белая грудь твоя кровью запятнана? Плачь, несчастная Лорма, нет любезного Альдо!»

Но не стоит опасаться за Лорму из-за мести мужа. В конце всякой порядочной героической поэмы все сколько-нибудь стоящие герои погибают. Эрагон тоже. Тема супружеской измены неактуальна.

Лорма ждет своего Альдо:

«Лорма сидела в чертоге Альдо при свете горящего дуба. Ночь наступила, но он не вернулся, и печаль на душе у Лормы. “Что удержало тебя, охотник Коны? Ведь ты обещал вернуться? Быть может, олень далеко убежал и темные ветры вздыхают вокруг тебя среди вереска? Я одна в чужеземном краю, кто мне здесь друг, кроме Альдо? Приди со своих гулкозвучных холмов, о мой самый любимый!” Очи ее обратились к воротам, и слышит она шумные ветра порывы. Мнится ей, это шаги Альдо, и радость взошла на лице ее, но печаль набегает снова, как на луну прозрачное облачко. “Неужели ты не вернешься, мой милый? Дай погляжу я на склоны холма. Луна на востоке. Покойно блистает лоно озера! Когда же я увижу псов его, бегущих с ловитвы? Когда я услышу глас его громкий, издалека принесенный ветром? Приди со своих гулкозвучных холмов, охотник лесистой Коны!”

Его неясная тень на скале возникла, словно луч водянистый луны, когда он прорвется меж двух облаков, а в поле полночный ливень. Она поспешила по вереску вслед за смутным призраком, ибо она поняла, что герой ее пал. Я слышал, как близятся стоны ее, подобные скорбному голосу ветра, когда он вздыхает в траве пещеры.

Она пришла, она отыскала героя, и голос ее умолк. Молча она обращала скорбные очи, бледная, как водянистое облако, что подъемлется с озера к лунным лучам.

Немного она прожила на берегу Коны: ее приняла могила».

Перевод Казинци, несомненно, хорошо передает оссиановские интонации. Другой вопрос — содержание. Многие, кроме него, пробовали воссоздать на венгерском языке печаль песен кельтского барда.

И все ж сыскался поэт, которого не увлекла кельтская эпидемия, — Карой Кишфалуди[225] счел образы героев преувеличенны-мм: они никогда не трудились, все только охотились да воевали, но возможности при лунном свете. Взяв в руки лютню, сам сочинил героическую песнь «Герой Ферчи». Начинает он так:

«Пробудись, моя лютня, услада уху творение! Время геройства настало, праздность оставь позади.

О звезда дебелая, что бургомистр на небе, что дрожишь сквозь дырочки занавесей? На Ферчи глядишь крепыша? Ишь, потягивается, трубкой попыхивает, небу подмигивает. Пред ним скелетик еще неоплаченного каплуна и сердито за ее пустоту опрокинута фляга. Спит уж. Мирно похрапывая».

Но тут перед ним возникает душа деда.

«Лицом бел; щит с крепостные ворота, пуговица на доломане — мертвая голова, с отвислых усов осыпается каменная пыль». Корит нерадивого внука: Имруш, сосед-козлодуй, окопал границы надела, а он тут дрыхнет, нет чтоб мечом поквитаться. «На том вскинул головушку Ферчи, стукнул по столу так, что дрогнул ветхий домишко». Проснувшись, очухался, оружие, вернее дубину, схватил и пошел на врага.

«Поскакал Ферчи, закричал могуче. Зашумела битва. Силы тратит Имруш, не щадит того и этого. Кликнули кличи, поразилися, волосы дыбом встают. Палица Ферчи-героя просвистела в воздухе. Ветром почел то пастух и на дождик загадывает. Ферчи свистит, и ему на спину удары сыплются. Поворотился тяжко, ведая: сбежать во время непостыдно герою.

О сладость памяти прошлого, да с боевыми-то да с синяками!»

После пародии Кишфалуди представляется излишним подробный анализ хриплого от извечного тумана шотландских гор голоса барда, которым он певал свои песни. И все же, несмотря ни на что, образованный мир венчал Оссиана лавровым венком, досталось несколько листочков и самому Макферсону. Только слава его потихоньку начала бледнеть, подобно притененному лику луны в звездную ночь, выражаясь языком того же Оссиана.

В голове у англичан не укладывался шотландский Гомер. Со всех сторон стали раздаваться голоса, что да, мол, прекрасны эти славные национальные сокровища, но давайте же посмотрим сами оригинальные тексты па языке gaél.

А вот их-то Макферсон и не предъявил!

Тут первоначальное подозрение разрослось, точно крона дуба, под которым Лорма исплакивала свои плачи. Стали пристально всматриваться в английский текст и выяснили, что в нем полно таких оборотов и сравнений, которые в III веке не встречались. Так где же, в конце концов, этот пресловутый оригинальный гэльский текст?

И снова молчание.

Зато заговорили литературоведы Ирландии. Шотландский бард по имени Оссиан — фигура вымышленная, — заявили они, — шотландцы заимствовали ее из круга ирландских легенд об Ойсипе.

Итак, дискуссия расширилась, теперь уже схватки полемистов, вертелись вокруг того, к какой национальности принадлежит личность, которой никогда и не было на свете.

Поскольку Макферсон так и не предъявил оригинальных текстов на языке gaél, стало ясно, что они, без сомнения, никогда и не существовали. Тогда не стоит и трудиться, доказывать, что издания Макферсона — все до единого — фальсификация.

Но давайте здесь на минутку остановимся. Секрет Макферсона еще не вполне раскрыт.

Интересный вопрос: если уж он сам создал песни Оссиана, то почему же ему было не открыть правды? Ведь в этом случае вся та слава, в которой купался кельтский королевич, досталась бы ему одному, и он одним махом вошел бы в число величайших поэтов мира!

Полная правда и по сей день сокрыта в оссиановском тумане. В общем можно только подозревать, что Макферсон и в самом деле открыл бытовавшие в устной традиции древние баллады и, пользуясь ими, создал собственное сочинение.

Секрет такого эффекта объясняется таящейся в народных традициях силой и очарованием древней поэзии. Свое произведение Макферсон так замаскировал туманами древней кельтской мистики, что реальные очертания поэтической контрабанды оказались размытыми. А слабые места относили за счет архаичной шероховатости древней поэтики.

Да и он сам не рассчитывал на такой широкий успех, но теперь отступать было нельзя. Оригинальные мотивы оказались настолько перемешаны с его собственными, что разделить их было уже невозможно.

По-видимому в Англии литературную контрабанду приняли за оригинальную поэзию, потому что Макферсона вовсе не выслали назад в его деревеньку с островерхими деревянными башенками, более того, он был избран депутатом парламента, а когда он умер в 1796 году, был с почетом похоронен в Вестминстерском аббатстве, в Национальном пантеоне. (Посетители обнаружат его могилу в Poet’s Corner, возле могилы Диккенса.)

История Формозы

Героем лондонского сезона 1703 года был один молодой человек лет 20 от роду. Он был принят в аристократических домах Лондона, — ученые искали знакомства с ним, — главным его покровителем был сам лондонский епископ. Он был изрядно образован, сведущ в теологии, говорил и писал на нескольких языках, по-латыни тоже.

От европейских привычек его отличало одно: на званых обедах он ел сырое мясо.

Да он и не был европейцем, а происходил с острова Формоза, — как сам о том рассказывал. На Формозе (совр. о. Тайвань. — Ред.) он воспитывался у миссионеров-католиков, и христианская религия оказала на него такое влияние, что он получил отвращение к языческой вере своего государства и бежал из дому. Ему удалось добраться до Европы, здесь после многих приключений и испытаний он поступил в солдаты в английский полк, дислоцировавшийся в Нижней Германии (Нидерланды). Тамошний полковой священник взял его судьбу в свои руки, окрестил, дав имя Георг (Джордж), потом взял его с собой в Лондон и представил епископу.

Псалманазар[226] — такова будто бы была его фамилия — был с радостью принят. А как же, ведь вот он, будущий англиканский миссионер; он, местный уроженец, со временем выдернет ковровую дорожку из-под ног чуждых католических священников и завоюет Формозу для англиканской церкви. Епископ снабдил его деньгами и послал в Оксфорд, пусть далее образовывает себя в университете в желаемой области.

Конечно же. ему поначалу не поверили. Епископ пожелал, чтобы он перевел отрывки из английского катехизиса на формозский язык. Он сделал это, ученые круги Англии без всякого сомнения приняли перевод за достоверный. Это было первое испытание поистине чудесной доверчивости англичан, а также беспримерной ловкости и наглости Псалманазара. Ведь это он сам придумал азбуку и самый язык Формозы.

Потом, увидев, что церковные и ученые круги хорошенько заглотили крючок, он написал целую книжку о Формозе и посвятил ее лондонскому епископу[227].

Заслуживающее почетное место в истории мистификации произведение сообщало, что Формоза поначалу была независимым государством, пока японский император военной хитростью не подчинил ее своей власти.

Он якобы послал к государю Формозы посольство с тем, что он будто бы тяжело заболел, а японские божества не могут ему помочь. И он хочет прибегнуть к божествам Формозы, обещает щедрые жертвоприношения, и если они излечат его, то он готов изгнать отеческих богов и насадить богов Формозы.

Государь Формозы обрадовался предложению, с воодушевлением его принял и с большим почтением ожидал прибытия гостя. И гость прибыл. В сопровождении трехсот закрытых повозок, которые везли слоновьи упряжи. Повозки были увешаны бычьими и бараньими головами в знак того, что они битком набиты тушами жертвенных животных.

Торжественный прием обернулся военной хитростью. Не жертвенные туши ехали в повозках, как полагали островитяне и, возможно, подумал английский читатель, а вооруженные японские солдаты, по тридцать-сорок человек в каждой, то есть всего десять тысяч. По условному знаку они высыпали из повозок, и безоружный изумленный народ Формозы был вынужден сдаться.

История тупоумнее проделки с троянским конем, но английская публика ей простодушно поверила. Точно так же, как и другим вдохновенным вракам этой книги.

Автор подробно рассказал в ней о конституции Формозы, религии, общественном строе, жизни простых людей, о животном и растительном мире страны, ее природных богатствах.

Формоза — страна богатая. В ней столько золота, что им покрыты не только дома горожан и общественные здания, даже деревенские лачужки отделаны золотом.

Государственная религия — язычество. Богам приносят жертвы, среди них самая важная — дети. Ежегодно проводится девятидневное празднество, во время которого ежедневно убивают две тысячи мальчиков, а сердца их приносят в жертву деревянному идолу главного бога.

Это всего восемнадцать тысяч.

Ого! Эдак маленькая страна потихоньку совсем обезлюдеет! Но автор заранее придумал ответ: на первенцев в семьях этот закон не распространяется, кроме того, на Формозе принято многоженство.

Народ больше похож на европейцев, чем на азиатов. Как правило, все долгожители, этим они обязаны тому, что их главный продукт пропитания — змеиное мясо. Особенно мясо гадюк. А чтобы не отравиться ядом, пойманную живую змею зажимают и бьют кнутом. От злости яд ударяет змее в голову. Теперь, если змее отсечь голову, то тело ее представляет собой совершенно безопасный деликатес.

Животный мир чрезвычайно богат. Особенно много слонов, верблюдов, носорогов и бегемотов, они настолько смирные, что их употребляют для работ по дому. Погонщики слонов управляют животными не с их спины, а сидя на загнутом вверх хоботе, словно в седле.

Английская публика свято поверила и в бегемотов, употребляемых для домашних работ. Нашлось всего несколько священников, которые годами работали на Востоке, а также долгое время жили на самой Формозе, — они ссылались на свой опыт и скромно заявляли, что во всей этой чуши нет ни слова правды. Псалманазар легко расправился с ними. В предисловии ко второму изданию своей книги, имевшей огромный успех, он просто спросил: «Кто заслуживает большего доверия: какой-то чужестранец либо местный туземец?».

Этого оказалось достаточно. Англичане поверили туземцу, и это чудесным образом продолжалось целых двадцать пять лет. Сейчас уже неизвестны подробности такого длительного мошенничества, известно только одно, что все это время он успешно околпачивал целый свет. Пока не разоблачил сам себя, — к тому же лагерь не верящих значительно умножился, тогда он признал, что на бегемотах много воды из реки не привезешь. Он сотрудничал в одном из географических альманахов и писал для него статьи о Китае и Японии, а в одно анонимно вышедшее исследование вставил такое замечание: «Все, что некто Псалмапазар написал о Формозе, от начала до конца — сплошная выдумка».

Подробное признание содержат и его мемуары. Он писал их годы, но вышли они только после его смерти в 1765 году. Он признается, что никакой он не туземец с Формозы, даже никогда гам и не был, но кто он и откуда, этого он так и не открыл, гак что секрет его происхождения так никогда и не выяснился. Представляется, что родился он где-то на юге Франции.

Впрочем, он все же кое-что сообщает о похождениях своей юности. Воспитывали его монахи-францисканцы, от них он набрался сведений по теологии, у них же научился латыни. Затем исходил всю Европу, бегая туда-сюда, был преследуем по религиозным мотивам как католик, потом с помощью украденного из одной церкви облачения выдавал себя за ирландского паломника, страстно желающего добраться до Рима, и, наконец, был солдатом. Свои плутовские подвиги философски оправдывал тем, что куда бы ни занесло его, повсюду видел только ложь и обман, и тогда решил, что и он будет действовать подобным образом.

В деле с Формозой он не видел особого риска, ну самое большее, что подлог раскроется, ну выбросят его из порядочного общества и снова пойдет бродить по свету. Он сам больше всего изумился неожиданному успеху своей подделки.

После всего этого в своей долгой жизни, а прожил он 83 года, свой хлеб зарабатывал честным трудом. Работал на книготорговцев, собирал научные материалы, переводил с иностранных языков. Ни во что не веривший авантюрист превратился в усердного богомольца. Регулярно посещал церковные службы, читал Библию, слушал проповеди, стал чрезвычайно богобоязненным, распевающим псалмы прихожанином. Этим он склонил на свою сторону общественное мнение святош и ханжей, ему простили и военную хитрость японского императора, и 18 000 детских сердец, и толстокожих домашних животных.

Вот это и была его самая удачная мистификация.

Трагедия Чаттертона

Томас Чаттертон родился 20 ноября 1752 года, три месяца спустя после кончины от чахотки своего отца, школьного учителя в Бристоле. Матушка его шитьем содержала свою маленькую семью, сына и его старшую сестричку. Учился Томас в школе, содержавшейся на средства благотворительных фондов, как бесплатный воспитанник, в 15 лет был отдан писцом к одному бристольскому адвокату. Ему полагались: полное содержание, еда в кухне, ночлег вместе с остальной прислугой, денежное довольствие — пять шиллингов в неделю. Работа с семи часов утра до семи часов вечера.

Беспощадная эксплуатация все же не смогла истребить в подростке его поэтического таланта. Он был на удивление работоспособен. Когда заканчивался 12-часовой рабочий день, он продолжал работать для себя, порой до поздней ночи, при лунном свете, потому что на свечи уже не хватало.

Чтобы понять, над чем же он трудился, надо уяснить себе, что его отец был в приходе еще и ризничим церкви св. Марии Рэдклиффской XIII века. Архивом старинной церкви, по сути дела, никто не занимался: кто отпирает древние лари, кто роется в них, кто вынимает и уносит погрызенные мышами документы. Отец переплетал в пергаменты тетради школяров, мать пускала их на выкройки, а сыну, к чему бы он ни прикоснулся, всюду попадались старые письма, старинные документы. Он стал перечитывать их, пока совершенно ни проникся духом английского средневековья, да и сам научился писать на языке ветхих пергаментов.

Этот своеобразный талант к подражанию подвергся испытанию в октябре 1768 года, когда в Бристоле открывали заново отстроенный старинный мост. К великому изумлению бристольцев в одной из газет появилось старинное описание церемонии открытия старого моста, проходившей в XV веке. Неизвестный отправитель сообщал только, что описание он скопировал с рукописи того времени.

Сотрудники газеты удивились еще больше, когда к ним в редакцию спустя несколько дней заявился 16-летний юноша и признался, что это он прислал описание, а дома у него имеется еще несколько старинных рукописей.

Об этом прознали еще два бристольских любителя старины, они взяли юношу под свое крыло, одолжили ему книг, приняли в своих домах.

За эго от него ждали старинных копий.

И они одна за другой были ими получены, но теперь уже как лирические, драматические и повествовательные поэмы Томаса Раули, жившего в XV веке монаха, каноника церкви св. Марии Рэдклиффской.

Оба любителя искусств — один хирург, другой разбогатевший торговец — были очарованы архаичностью звучания сти-хов. Но все же ограничились восхищением и обедами. Им и в голову не приходило открыть кошельки ради юноши, перебивающегося на пять шиллингов в неделю.

Однако на редкость честолюбивый юноша не удовлетворился тщетой сладких лакомств: он жаждал славы. Он предложил сочинения монаха Раули одному лондонскому издательству. Ответа не последовало. В довершение всего у него начались неприятности в конторе: хозяин-адвокат пронюхал что-то об этих литературных опытах и почел их вредными, дескать, его писец наверняка что-то выгадывает для себя из 12-часового рабочего дня. Он стал следить и, напав на зловредные писания, неумолимо рвал их.

Тогда запертый в атмосфере провинциального городка, эксплуатируемый за нищенскую плату юноша-поэт задумал смелый шаг. Он обратится к самому Хорасу Уолполу, автору «Замка Отранто».

Из переписки завсегдатаев лондонских и парижских салонов вырисовывается фигура этого героя, достаточно сказать, что и сам он был знатен, его готический замок был известен не только значительным собранием произведений искусства, но и типографией, которую завел этот барин, кокетничавший литературными занятиями, чтобы печатать свои труды, а также произведения своих друзей.

«Замок Отранто» вышел в свет в 1764 году. Уолпол издал его анонимно, как перевод старинной, готической печати, итальянской книги. Но это не была сознательная мистификация, просто авторский прием — во втором издании книги он уже назвал себя. Мне удалось прочесть пару строк аннотации к книге: «В одном из крепостных замков Италии происходят таинственные вещи, зловещие приметы, кровоточащие портреты и прочие подобные предвестники рока, настигающего это семейство». Другими словами, это был настоящий роман ужасов.

Юноша послал своему собрату по перу, аристократу, в качестве образца несколько стихотворений монаха Раули. Наверняка рассчитывая на то, что если при посредничестве Уолпола они предстанут перед публикой и будут иметь успех, тогда и он сбросит маску. Уолпол отписал в Бристоль, что стихи отмечены печатью «дивного духа и гармонии», где, мол, остальные рукописи Раули? Он готов некоторые из них напечатать.

Дитя и Радуга! Уже так недалеко, еще лишь несколько шагов и он ступит на семицветный мост славы! Он тут же выслал несколько стихотворений и написал, что сам он сын бедно» вдовы, за нищенскую плату строчит бумаги в одной адвокатской конторе.

Радуга тут же поблекла и растаяла. Уолпол показал стихи друзьям. Среди них был Грей, сын богатого биржевика, который тоже грешил подражаниями средневековой поэзии. Он отверг стихи: современная фальсификация.

Тон знатного коллеги по перу резко переменился. Он вернул стихи с припиской: «Оставайтесь при адвокате, позднее, когда составите состояние, можете посвятить себя литературной учебе».

Некоторые из биографов аристократа-любителя стремятся эти бессердечные, холодно-презрительные строки представить якобы как добрый совет. Как же, совет! Оскорбленное тщеславие, тайная зависть так и сочится из этих строк, набросанных со всею возможной надменностью, потому что ему пришлось признать, что вот этот провинциальный паренек — настоящий поэт, а он, сын всемогущего премьер-министра, он рядом с ним — просто пописывающий джентльмен.

А мальчику Чаттертону оставалось сознание того, что хотя талантом он настолько же выше автора «Замка Отранто», насколько самая высокая башня готического замка превосходит по уровню высоты ее же типографский подвал, да вот только ворота замка захлопнулись перед поэтом-бедняком.

К этому добавилась новая беда: адвокату надоели побочные поэтические занятия писаря, и он выставил его из конторы.

Оба его покровителя, хирург и торговец, организовали сбор денег в пользу Чаттертона, собрали несколько фунтов, чтобы он мог попытать счастья в Лондоне. Это было самое большое желание юноши. Мечта о славе опять засияла радугой сквозь лондонский туман.

Он снял комнату в одном из пригородов Лондона, вернее койку. Да и той только половину, потому что ему пришлось делить ее с другим молодым человеком.

Сосед по койке хорошо устроился при парнишке из провинции, как он говорил позже, тот почти не спал, до утра сидел и писал. Он засыпал лондонские журналы своими сочинениями, их хватило бы на целый номер. Он уже пытал счастья не только произведениями монаха Раули, но и под своим именем писал стихи, прозу, политическую сатиру.

Но он не знал, что Лондон — город денег, где у людей вместо сердца — карман, и раскрывать его перед первым встречным они не торопились. Не знал он, что здесь один способ пробиться в писатели — поступить на службу к какому-нибудь лорду, прославлять его и поносить его противников.

В семнадцатилетнем парне была гордость пламенного ума. Он не желал лакействовать, ему хотелось собственными силами выбиться из неизвестности. Он обивал пороги редакций и возвращался, чуть ли не ежедневно обогащая свой горький опыт. Неопытностью провинциала нагло пользовались. За статью ему платили один шиллинг, за стихотворение и только треть — восемь пенни. Один журнал взял у него сразу шестнадцать баллад всего за десять с половиной шиллингов. Судя по его записям доходов, таким лихорадочным трудом он заработал всего двенадцать фунтов, то есть на день у него приходилось по два шиллинга.

Из этих нищих заработков он еще умудрялся посылать подарки домой, писал домашним обманные письма, сообщая, как, дескать, хорошо идут дела в Лондоне, что его начинают признавать, перед ним открывается славная будущность.

Только и эта тоненькая струйка денег вдруг иссякла. Журналы были забиты рукописями Чаттертона. Случалось, ему возвращали одну из самых прекрасных его поэм, потому что «она не подходила по объему журнала». Несчастного парня качало без единого пенни, да, именно качало от голода, в этом большом бесчувственном городе. И только у его квартирной хозяйки сжалось сердце при виде этого вконец исхудавшего, с впавшим лицом, бледного, но с горящим взором юноши, она пригласила его пообедать.

— Спасибо, у меня совсем нет аппетита, — ответил он и закрылся в своей комнате, вернее в каморке, к тому времени он жил в своем уголке один.

И это говорил юноша, три дня не бравший в рот пи крошки.

На другое утро, поскольку он не отвечал на стук, взломали дверь. Его нашли на кровати мертвым. Гордый юноша ни в ком не нуждался. Люди не захотели ему помочь, тогда он покинул их. Он отравился.

Было 25 августа 1770 года. Ему еще не исполнилось и восемнадцати лет…

Похоронили его в братской могиле бедняков, там его следы окончательно затерялись. Следы одного из блистательных гениев Англии.

После его смерти, естественно, газеты запестрели его именем. «Мы потеряли великого поэта», — вздыхали толстые журналы, те, которые платили ему жалкие гроши. Им вдруг открылась поэтическая красота его стихов, скрытая маской модной архаики. Мэлоун, один из наиболее видных шекспи-роведов, иисал, что в Англии со времен Шекспира не рождалось подобного таланта.

Его сочинения, которые он писал с четырнадцати лет, позднее вышли национальным изданием. Имя его увековечено на мемориальной доске в Бристоле, в церкви св. Марии Рэдклиффской, где он призвал к жизни фигуру монаха Раули.

А что же Уолпол? Тот стал знаменит, унаследовав от отца высокий ранг и большое состояние, возможно совсем незаслуженно, потому что злые языки утверждали, что его отец вовсе ему не отец, а отец совсем другой — лорд по имени Херви. Литературной известностью Уолпол был обязан своей обширной переписке, которую сочли остроумной и несколько раз переиздавали в нескольких томах.

Однако все эти тома перевешивает одно единственное письмо, которое отсутствует в этом собрании{Я включил сюда несколько стихотворных строк, в которых Чаттертон излил свою горечь в отношении Уолпола.

Уолпол! Я и в мыслях не имел,

Сколь ты жестоко сердцем очерствел;

Вкушая роскошь, ты не внял мольбе

Подростка одинокого, к тебе

Воззвавшего; его стыдить ты рьяно, -

А сам не знал подобного обмана?

«Отранто» вспомни! — Что за словопренье?

Презреньем я отвечу на презренье.

(Пер. Д. В. Сильвестрова)}:

«Сэр, я не могу примирить Ваше отношение ко мне с теми представлениями о Вас, которые я некогда разделял. Сэр, я полагаю себя оскорбленным: не будучи осведомлены о моих обстоятельствах, Вы не осмелились бы обходиться со мною подобным образом. Дважды обращался я к Вам с просьбой вернуть мне копии рукописей — от Вас ни слова. Буду признателен, если Вы объяснитесь или извинитесь за свое молчание.

Томас Чаттертон.

Июля 24 дня».

Поддельные памятники венгерской письменности

Литератор Шамуель Немеш, один из самых ловких мастеров-фальсификаторов, сбывал свои подделки за деньги. Была у него лавка древностей в Буде, в ней битком было всяких рукописей, бумаг, медалей и орденов, оружия. Он даже писал статьи по антиквариату в научные журналы.

Поначалу он занимался подделками просто из любви к искусству, позднее, когда подметил, как легко и просто можно обвести вокруг пальца и самого ученого из ученых, поставил дело на широкую ногу.

На старинных пергаментах бледными чернилами он писал якобы древние венгерские, латинские и немецкие тексты. Он мог точно копировать не только средневековые готические и латинские буквы, но и древневенгерские и даже татарские письмена. Мастерски подделанные тексты вставлял в переплеты старинных фолиантов и снисходительно «дозволял» ослепленным ученым мужам «открывать» такие редкости и за хорошие денежки приобретать их{Подробно описывает эти фальсификации Бела Тот в книге «Венгерские редкости» (Béla Tóth. Magyar ritkaśagok. Будапешт, 1899). Всего он описывает 26 подделок.}.

Подделывал он карты XV столетия, охранные грамоты и указы татарских ханов, договоры, скрепленные большими висячими печатями, дворянские грамоты, даже одну иллюстрированную венгерскую летопись 1301 года. В 1851 году из вторых рук ее приобрел венгерский Национальный музей, а Габор Матраи, замечательный музыковед и хранитель библиотеки музея, 24 июля провел ознакомительные чтения по ней в Венгерской академии наук.

На эту удочку попался и другой наш замечательный ученый Янош Йернеи (1800–1855), один из тех, кто занимался древней историей Венгрии, однако же питавший иллюзии относительно истории венгерского языка. Особенно его поразили молитвы времен короля Андраша I, которые счастливчику Шамуелю якобы удалось откопать в Клагенфурте среди прочих древних текстов. Йернеи провел детальнейший научный анализ и признал молитвы оригинальным текстом, о чем и написал в своей работе «Сокровища венгерского языка эпохи династии Арпадов» («Magyar nyelvkincsek az Árpádok korából», 1854).

Свое мнение он выразил так:

«Эти два текста настоящие, оригинальные; это древности, несущие все признаки той эпохи, соответствующие всем ее устремлениям, выраженным с соблюдением всех дипломатических правил. Вследствие чего оригинальность этих бесподобных национальных сокровищ, если кому, не дай

Бог, придет на ум подвергать сомнению либо под воздействием не знамо какого духа подозревать в чем-либо, то его затруднения и сомнения рассеять и просветить себя заявляю готовым во всякое время, более того, выступить в их защиту святым долгом для себя почитаю».

Позднее, когда лихорадка иллюзорной лингвистики немного отпустила, и «национальные сокровища» проанализировали прояснившимся взглядом, то и с секретов лавки древностей в Буде тоже спала кисея. О том свидетельствует собственноручная надпись того же Габора Матраи на пергаментном переплете небольшого старинного кодекса, попавшего в собрание Национального музея в 1874 году. Так вот, эта надпись подтверждает, что, как говорится, фальшивые монеты и звенят-то не по-настоящему:

«Носящая ложные признаки старины иллюстрированная рукопись изготовлена в будайском заведении покойного Литерати Немеш Шамуеля мошенничества для».

Скандал с Шекспиром

Только что такое эти заблуждения венгерских ученых-мечтателей в сравнении со скандалом, разразившимся в 1795 году в Англии вокруг пресловутых подделок Шекспира!

У Самюэля Айрленда была букинистическая лавка в Лондоне. Сам он был известен как большой поклонник литературы, особенно творчества Шекспира; по этой причине разные литературные знаменитости той поры назначали друг другу встречи в его лавке.

Был у него 18-летний сын Уильям Генри. И у паренька просто звенело в ушах от множества разговоров о литературе, чтений, декламаций, и он сам читал с отцом старинные стихи, а среди них и «Баллады Раули» Чаттертона. Поначалу дела молодого Уильяма Генри развивались по сценарию, очень похожему на историю Чаттертона; но не более чем походит раскрашенный оттиск репродукции-эстампа на оригинальное живописное полотно.

Молодой человек получил хорошее образование, отец даже несколько лет учил его в Париже. Потом отдал его писарем к лондонскому адвокату. Шкафы в адвокатской конторе оказались набиты старинными документами, по большей части времен Елизаветы и Якова I, то есть как раз шекспировской эпохи. В один прекрасный день Уильям Генри заявился домой с сообщением, что ему удалось в свалке документов обнаружить договор на покупку земельного участка в Стратфорде за собственноручной подписью Шекспира. Бумага, чернила, юридический слог той поры без сомнения свидетельствовали об оригинальности документа. Ученые посетители книжной лавки одобрительно закивали головами.

Первый успех окрылил молодого человека, теперь уже вместо простой подписи он стал приносить домой целые рукописи Шекспира. Счастливый отец радовался настоящему небольшому собранию этих рукописей.

Правда, про них уже нельзя было утверждать, что все они вынырнули из шкафов адвоката. Следовало подумать о другом их происхождении. Уильям Генри-младший выдумал историю об одном якобы не пожелавшем назвать себя добросердечном джентльмене, которому эти бумаги достались по наследству, и он с беспримерным великодушием подарил их Айрленду-младшему как «пламенного ума юноше и духовному собрату Шекспира».

Посетители отцовской книжной лавки проглотили эту наживку. Их не слишком занимал какой-то чужак, хотя бы и благородной души, им важно было, что теперь перед ними открывалась самая большая ценность этого собрания: протестантский трактат «Исповедание верой», в котором изложено религиозное кредо Шекспира.

Они не стали доискиваться, зачем это Шекспиру понадобилось высказывать свою убежденность в протестантизме. Они удовольствовались тем, что могут наслаждаться прекрасным шекспировским слогом. Особенно очаровала любителей из книжной лавки вот эта молитва: «О Господи, спаси и сохрани нас, подобно нежной курице, что укрывает мелкое потомство свое крылами, и тем надежно сохраняет его».

Когда старый Айрленд блеснул этой драгоценностью, явно выковырянной на скотном дворе, перед двумя протестантскими попами, один из них воскликнул: «Господи, наши молитвенники богаты прекрасными строками, но вот, Господи, это муж, который превзошел нас всех».

Теперь юный Уильям совсем осмелел и представил еще одну бесценную вещь — собственноручно написанное любовное письмо Шекспира к жене, Анне Хэтеуэй.

Не помешает ознакомиться с ним полностью:

«Дражайшая моя Анна!

Поскольку ты могла убедиться, что я верен своему обещанию, вот, посмотри, как я держу слово. Прошу тебя, этот маленький локон умасти твоих глаз свежим взором, и тогда короли с почтением склонятся перед нами. Уверяю тебя, не грубая рука заплела его, то сделала рука твоего Вилли. Королевские головы украшают золотые безделицы, но они не принесли бы мне и половины той радости, как сознание, что этот пустяк тебе по нраву. Это чувство утверждает, что за любовью к Богу следует нежная любовь к тебе, к моей добродетельной Анне, которую я замкнул в своем сердце. Потому что ты, словно могучий кедр, раскинувший свои ветви и охраняющий малые растения от суровых зим и жестоких бурь. Да пребудет Господь с тобою до завтра, скоро свижусь с тобой. А до той поры Adieu, родная любовь моя.

Навеки твой У. Шекспир».

К сему был приложен локон. Старый почитатель Шекспира (Айрленд-старший) запер его в золотую шкатулку и только наиболее достойным из почитателей Шекспира дарил по одному волоску: удостоенные такой чести, они отдавали вправить волосок в перстни с драгоценными камнями.

А чтобы, помимо сравнения с курицей и кедром, дать образчик совершенно нераскрытых в нем возможностей Шекспира как драматурга, он представил несколько неизвестных отрывков из «Гамлета», а также черновики отдельных сцен «Короля Лира».

В слепом порыве старый почитатель выставил эти реликвии в своей лавке. Более того, поскольку кое-где стали сгущаться тучи сомнения, так вот, чтобы рассеять их, он представил весь материал на рассмотрение некоей комиссии.

Двадцать четыре ученых мужа, писатели и прочие знатные особы поставили свои подписи под заявлением, в котором говорилось, что они, рассмотрев представленные Самюэлем Айрлендом в их распоряжение бумаги, убедились в том, что они подлинные. Среди подписавшихся были Генри Пай, официально увенчанный лаврами поэт, три лорда, д-р Парр, авторитетный теолог и критик, и, цитируя «Короля Лира», last not least — завершающий, но не последний — Джеймс Босвелл, которого Томас Маколей назвал «великим мастером биографий»{Босвелл (или Босуэлл) Джеймс (1740–1795) — шотландский литератор, известный главным образом как многолетний секретарь, собеседник и биограф ученого Самюэля Джонсона, с которым познакомился в Лондоне в 1763 г. и более 20 лет вел ежедневные записи своих бесед с ним. Из этих записей родилась его знаменитая книга «Жизнь Самюэля Джонсона» (Boswell. The Life of Samuel Johnson, 1791), считающаяся литературным шедевром и классическим образцом биографического жанра. — Прим. ред.}.

Тут последовала прямо театральная сцена, когда Босвелл, исследовав бумаги, упал на колени и воскликнул: «Поцелуем запечатлеваю реликвии нашего бессмертного поэта и благодарю Бога, что позволил мне дожить до того, что мне воочию довелось лицезреть их».

Понятно, что после такой реакции у парня воистину выросли крылья, он уже воображал себя чуть ли эвонским лебедем. Тогда он притащил домой еще один бесценный дар на удивление щедрого незнакомца: полную рукопись дотоле неизвестной трагедии Шекспира «Вортигерн и Ровена».

При этой вести загудела вся страна. Еще бы! Целая пьеса великого и бессмертного! Чьи отдельные строки до сих пор только вдыхали, подобно дымку опийного мака! Англия плавала в море радости и простодушной надежды. Два директора лучших лондонских театров осаждали старого Айрленда, сражаясь за честь и право поставить вновь обретенную пьесу на сцене. Победил Шеридан, директор театра «Друри-Лейн» («Drury Lane»), сам известный поэт. Он немедленно заплатил за право постановки триста фунтов стерлингов и оговорил половину доходов от первых шестидесяти представлений.

Единственным, кто не разделял восторгов, был Мэлоун. В свое время это он признал в Чаттертоне поэта, а теперь в юном Уильяме увидел всего лишь фальсификатора. Но его голостонул в общем гаме. Представление было назначено на 2 апреля 1796 года.

В спектакле на главных ролях были заняты самые блестящие актеры: великий Кембл, миссис Сиддонс (которую впоследствии удостоили быть похороненной в Вестминстерском аббатстве), миссис Джордан (которая сверх своего сценического таланта была еще и любовницей герцога Уэльского).

Театр был полон, торжественная тишина, напряженное ожидание. Поначалу дело как-то шло, только публика понемногу зашевелилась. Так это Шекспир? Эта простенькая сказочка, плоские мизансцены, бездарные стихи, скудоумие, пустой лепет? Гул в зале усиливался, наконец разразился скандал. Развязка наступила в 5-м акте, когда Вортигерну по ходу пьесы надо было произнести: «Положим конец этой трагикомедии!»

Кембл произнес эти слова столь выразительно, что по театру прокатился взрыв хохота. В зале со всех сторон раздались крики одобрения, публика неистовствовала и хохотала. Судьба пьесы была решена, первое представление оказалось и последним.

Мыльный пузырь с Шекспиром лопнул. Уильям Генри бежал из театра, бежал из дому, а из адвокатской конторы бежать не пришлось — его и так выгнали на другой же день.

Свое неслыханное святотатство позднее он попытался исправить тем, что издал сочинение под заглавием «Признания», в нем с великим раскаянием он сознался в заблуждениях юности.

Его былые поклонники отступились от него и, наверное, задним числом сами удивлялись, где был их разум, когда пачкотню 18-летнего юнца принимали за шедевр величайшего английского поэта.

Старик Айрленд продолжал оставаться в плену своих заблуждений, теперь уже в одиночестве. Ни доводы Мэлоуна, нн признания сына (с которым он окончательно порвал и до самой своей смерти не желал его видеть) не могли вызволить его оттуда. Он упрямо держался того, что реликвии настоящие. Что касается сыновних признаний, тут у него был один контрдовод: «Я лучше знаю своего сына: это такая бездарность, что он просто неспособен состряпать хотя бы одну стихотворную строчку».

Правда, позднее Уильям Генри попробовал себя в нескольких томиках стихов и одном романе, но они годились разве на то, чтобы еще раз показать: одно дело хороший подражатель, другое — слабый поэт.

В дальнейшей жизни его бросало в разные стороны: работал в библиотеке, давая книги в долг, был копиистом, актером, уличным писарем и мошенничал. Умер в нищете 17 апреля 1835 года.

И в его случае возникает все тот же вопрос: что навело его на мысль о фальсификации? Может быть, он хотел угодить отцу, может, получал за свои подделки деньги, а может, в его голове бродили честолюбивые мысли: начать с розыгрыша, выбиться в большие поэты и сбросить маску?..

Вслед за пером писателя

Легенда о Вильгельме Телле

Альтдорф — городок в Швейцарии, известный тем, что наместник герцогов Габсбургов на рыночной площади велел установить шест со шляпой герцога на верхушке, которой всем и каждому надо было низко кланяться.

Ныне статуя на рыночной площади увековечивает в бронзе память о Вильгельме Телле, который не стал кланяться и которого наместник Гесслер вынудил стрелой из лука сбить яблоко с головы собственного сынишки. Как говорит предание, памятник установлен на том самом месте, где стоял тогда стрелок-снайпер Телль.

Стоят чередой и другие памятники истории Телля: на берегу люцернского озера стоит Teilsplatte, плоская скала — сюда забрался Телль с корабля Гесс лера и отсюда его столкнули в бушующие волны. За нею построенная в его честь Teilskapelle, далее следует, по дороге в Кюшнахт, Hohle Gasse — ущелье, где Телль послал стрелу отмщения в самое сердце Гесслера.

Герой борьбы за свободу Швейцарии был воспет Фридрихом Шиллером. Драма Шиллера позолотила мировой славой исторического Телля.

В знак благодарности на стене отвесной скалы Мишенштейн, вздымающейся из озера Ури, три первоначальных кантона (Ури, Швиц, Унтервальден) гигантскими буквами высекли надпись: «Фридриху Шиллеру, воспевшему Телля, первоначальные кантоны, 1859».

Долг благодарности отдала и вся страна. В Соединенных Штатах Америки для увековечения памяти Джорджа Вашингтона был возведен гигантский обелиск в городе Вашингтоне. (Высота 159 м, на его вершину ведет лестница из 900 ступеней, монумент обошелся в 1 300 000 долларов и т. д.) В белоснежную мраморную колонну вмуровали мемориальные доски, присланные отдельными государствами и организациями в знак уважения к великому человеку. Швейцария тоже предложила свою памятную доску, в нее был вделан кусок камня с такой надписью:

«Это камень из часовни, воздвигнутой в честь Вильгельма Телля в 1338 году, рядом с люцернским озером, на том самом месте, где он бежал от Гесслера».

Так разошлась, разветвилась история Вильгельма Телля по всему свету, словно густая крона огромного дерева, под сенью которого множество писателей, поэтов, музыкантов писали, сочиняли музыку, воспевая и прославляя героя борьбы за свободу и независимость Швейцарии.

Однако что же произошло дальше?

В августе 1890 года отдел народного образования кантона Швиц приказал убрать из учебников историю Вильгельма Телля как легенду, не имеющую под собой исторической основы.

Ствол огромного дерева источил жучок критики.

Знатокам швейцарской истории бросилось в глаза, что о Вильгельме Телле современные ему хроники не упоминают ни единым словом.

Хотя они абсолютно точно описывают события предрассветного часа 7 ноября 1307 года, когда 33 швейцарца собрались на одной горной вершине, чтобы заключить союз против ненавистного господства Габсбургов. Известны имена троих предводителей: Вальтер Фюрст, Вернер Штауффахер, Арнольд Мельхталь — имя Вильгельма Телля даже не упоминается. Последовала битва при Моргартене (1315), в которой «презренные» горцы наголову разбили войско блестящих рыцарей, но о Телле ни слуху, ни духу.

Если это легенда, то, спрашивается, что лежит в ее основе? И вот, меткий лучник, стрелой сбивающий яблоко с головы сына, обнаружился в кольце древних датских сказаний, более того, нашелся предок и этого древнего предка в еще более древних скандинавских сказаниях.

Должно быть, он и не достиг бы такой популярности, не сделай его Шиллер героем своей лучшей исторической драмы.

Источником Шиллеру послужил труд Эгидия Чуди «Швейцарская хроника»{Чуди Эгидий (1505–1572) — швейцарский историк-хронист, называемый «отцом швейцарской истории». Основное историческое сочинение-«Швейцарская хроника», охватывающая период 1000–1400 гг., в которой Чуди поместил многочисленные, в том числе впервые собранные им, источники. В XIX и. многие сведения, содержащиеся в «Хронике», исторической критикой были признаны легендарными. — Прим. ред.}.

Устная традиция обретает здесь литературную форму и словно просится под перо драматурга. Шиллер порой настолько точно следовал своему источнику, что брал из него целые фразы. Для сравнения приведем оригинальный текст источника:

«Телль! — сказал наместник, — кто из детей тебе дороже? — Государь, — отвечал Телль, — все одинаково дороги мне. — На это наместник сказал так: Слышал я, Телль, какой ты искусный стрелок; придется тебе показать свое искусство, сбить с головы одного из детей яблоко. Подумай, либо попади в яблоко, к тому же с первого раза, либо тебя самого ждет смерть. — Телль ужаснулся, стал упрашивать наместника Бога ради отменить стрельбу, потому что это супротив природы стрелять в своего ребенка, — лучше уж смерть. — Наместник в ответ: Придется исполнить, не то умрешь вместе с сыном. — Телль понял, надо стрелять; помолившись Богу, достал свой лук, подтянул тетиву, вложил стрелу, другую засунул за ворот рубахи. Наместник собственноручно установил яблоко на голове шестилетнего малыша. Телль сбил его, ребенок остался невредим. Наместник удивился искусству стрелка, похвалил Телля, но спросил, для чего он сунул другую стрелу за ворот рубахи? Телль испугался, недоброе таит вопрос, отвечал уклончиво, такая, мол, примета у стрелков. Однако наместник заметил замешательство Телля и сказал так: — Телль, говори правду смело, ничто не будет угрожать твоей жизни. Твой ответ не принимаю, что-то другое кроется за ним. — Тогда Вильгельм Телль сказал: Пусть будет так, государь: раз обещаешь оставить мне жизнь, скажу всю правду. Хотел я, коль промахнусь в яблоко, другую стрелу пустить в тебя, тогда уж точно не промахнусь. — Услышал то наместник и сказал: Ладно, жизнь тебе оставляю, слово свое сдержу, но, видя твой злой умысел на меня, отправлю тебя в такое место, где не увидишь больше ни солнца, ни луны, чтоб быть мне в безопасности от тебя. — Призвал он слуг, чтобы связать Телля».

Вот из этих-то простых фраз источника чудным блеском в стихах поэта засветилась, засверкала романтическая легенда. Но разве не разочаровывает, что в истории этой нет и доли правды? Разве не ужасно видеть поверженной легенду? Нет.

Конечно, придирчивая критика лишила историю одного из ее героев, однако его поэтический образ создан самим народом, и он отражает образ мыслей самого народа. Швейцария отвоевала независимость, но в душе народной продолжала гореть ненависть к проклятому двухголовому хищнику, даже загнанному в свое гнездо. Народная фантазия воспользовалась проникшей с севера устной традицией, создав образ национального героя, героя красивой легенды, полной драматизма и неожиданных поворотов, героя сказки, которая оказалась куда действенней самой исторической реальности, чтобы питать неугасимую любовь к свободе и ненависть к габсбургскому хищнику.

Робин Гуд

А жил ли вообще на свете когда-нибудь этот герой английских народных баллад и сказаний?

Существует теория, что речь идет, собственно говоря, об образе одного из действующих лиц германской мифологии — Груодперехте. От этого имени пошли имена Рупрехт и Руперт, их вариантом является Роберт, его уменьшительная форма в английском — Робин. Такое объяснение ясно и понятно, как само солнце, к которому приходят ученые, занимающиеся происхождением имен: видите ли, Робин Гуд, меткий лучник, выступает как олицетворение бога Солнца, которое, как известно, испускает стрелы своих лучей.

Другие не желали таким сложным путем углубляться в пантеон языческих богов древних германцев. Давайте останемся в Англии, говорили они. Да, жил когда-то разбойничий атаман по имени Робин Гуд, но это было его прозвище. На самом деле это был отпрыск одного знатного семейства — Роберт Фитцут, граф Хантингдон. То ли из жажды приключений, то ли рассорившись с семейством оставил он свой дом, удалился в леса и стал во главе шайки разбойников. Впрочем, это кочующий сюжет: народная фантазия часто голову вожака разбойничей банды обряжала в дворянскую корону. У нас, к примеру, молва считала, что под именем Йошки Шобри скрывается граф Йожеф Луженски, а Йокаи в «Бедных богачах» прототипом героя Фати Негры будто бы сделал барона Нопчу.

Француз Тьерри в своей книге о норманнском нашествии делает героем борьбы за свободу того, кто возглавлял дружину англосаксов, сражавшихся с норманнами.

Признаюсь, я так и не перечитал все эти, наверняка, обладающие научной ценностью исследования на тему жил или нет на свете этот Робин? Кем он был и кем не был? Я вижу в нем героя народной поэзии. Подобно тому как стрела Вильгельма Телля символизировала народное восстание против тирании, и Робин Гуда народ сделал грозой своих малых тиранов. Уж он-то подсыпал перцу под нос сидевшим на шее у народа шерифам, бедняков не трогал, грабил только богатых путников.

Английские баллады в жанре outlaw обнаруживают своеобразное родство с нашими народными разбойничьими песнями{Outlaiv (англ. «вне закона») — существующий вне общества и вне закона, бездомный бродяга, но также и разбойник, грабитель; и, соответственно, баллады и песни, посвященные таким героям.}.

Бежавшие от барского произвола крепостные, от кошмара службы в австрийской армии солдаты, скрывающиеся от жандармов куруцы (повстанцы) — все они шли в разбойники, а народ видел в них только преследуемых, был на их стороне и оправдывал всяко:

У богачей на первом месте плоть…

Тогда создал разбойников Господь,

Чтоб вспоминали богачи о Боге,

Разбойников встречая на дороге.

Уж перекрестят лоб тогда,

За все безбожия года.

(Пер. Л. Н. Якушина)

В английских балладах легенда о Робин Гуде складывается так. Родился в графстве Ноттинген в середине XII века. Не ужился с тогдашними порядками, выбрал жизнь свободного человека, outlaw.

Вместе с такими же, как он, обитал в Шервудском лесу, жили охотой, разбойничали на больших дорогах. Главным образом доставалось аббатам и епископам — обирали их до нитки, если уж доводилось повстречаться. Глубокая антипатия к попам уживалась в нем с религиозностью — он регулярно слушал службы, у него даже был свой домашний капеллан.

Он слыл защитником бедных, помогал деньгами, коль у кого была нужда, помогал мечом и стрелами, если против кого совершалась несправедливость. Однажды захватил в плен самого местного шерифа, увел с собой в лес и только за большой выкуп отпустил на волю.

Легенда подарила ему долгую жизнь. В возрасте 83 лет он впервые заболел, тогда попросил отвезти его в кирклесскую обитель, где монахини занимались также и врачеванием. Настоятельница, однако, узнала его и под предлогом кровопускания выпустила слишком много крови. Робин заметил предательство и, собрав остаток сил, протрубил в рожок, тут же примчались его люди, прятавшиеся неподалеку, ворвались в обитель, но жизнь их предводителю спасти уже не удалось.

— Отворите окно и дайте мой лук, — прошептал он. — Я пущу стрелу, где она упадет, там меня и похороните.

Так и сделали. И по сей день можно увидеть в парке Кирклессхолла могилу, обнесенную железной решеткой, хозяин замка почтительно хранит памятный лук и стрелу. А кто соберется посетить Шервудский лес, пусть поинтересуется насчет дерева Робин Гуда. Его отведут к огромному, правда, уже тронутому дряхлостью дубу. Под ним верноподданный Робин Гуд принимал короля Ричарда Львиное Сердце, которому спас жизнь; эту историю описал Вальтер Скотт в романе «Айвенго», который получился у него поразвесистее кроны того самого дуба.

Гвиневера и Ланселот

Рыцарская поэзия сконцентрировала в одном образе все рыцарские добродетели. Это был образ жившего в VI веке кельтского короля Артура. Масса древних хроник и поэм повествует о нем, о его супруге по имени Гвиневера и о его блестящем дворе; но также и о том, есть ли во всем этом хоть крупица правды. Кто интересуется исторической основой этих преданий, может посмотреть хронику Гальфрида Монмутского «История бриттов»{Гальфрид Монмутский (ок. 1100–1154) — английский монах, епископ, писатель. Ему принадлежит латинская псевдоисторическая хроника «История бриттов» (ок. 1138), в которой он излагает происхождение бриттов от троянца Брута, историю их древних королей и короля Артура. Источниками ему послужили латинские хроники, древние кельтские сказания и, в еще большей мере, собственная фантазия. Отдельно им написаны и позднее включены в ту же хронику «Пророчества Мерлина», а еще позднее (ок. 1148) он написал поэму «Жизнь Мерлина». — Прим. ред}.

Этот живший в первой половине XII века монах с подобающей летописцу точностью подробно перечисляет все рыцарские подвиги, якобы совершенные никогда не существовавшим королем.

Куда интереснее фигура самого легендарного Артура, двор которого поэты наградили всеми мыслимыми рыцарскими достоинствами. Сам король, рыцарь «без страха и упрека», собрал вокруг себя лучших витязей, основав рыцарский орден Круглого стола. В этот прославленный орден вступили двенадцать достойнейших рыцарей. Восседали они за круглым столом, чтобы не было споров из-за первенства. (Между прочим, отсюда пошло название конференций за круглым столом. Первая из них состоялась 14 января 1887 года; темой ее было единство английской Либеральной партии.)

Отсюда витязи Артура отправлялись показать свои рыцарские доблести на деле: бороться с бесправием, защищать слабых, вступаться за оскорбленную женскую честь, освобождать от чар заколдованных, повергать великанов, останавливать злых карликов, ну и вообще наводить порядок в отношении прочих подобных нарушений.

Круглый стол по сей день находится в холле винчестерского графского дворца (County Court hall). Диаметр его 17 футов (5,18 м), собран он из клиновидных досок, специально для двенадцати персон. Снизу столешница в определенных местах имеет углубления для того, чтобы натерпевшиеся в боях с великанами коленки господ рыцарей могли удобнее разместиться под столом. Когда стол был сделан? — никто не знает.

Наиболее известными героями круга легенд о короле Артуре были: Ланселот, образец храбрости и верности; девственный Галахад; победитель Зеленого рыцаря Гавейн; наш оперный знакомец Тристан и так далее. Всего их было сто пятьдесят, в одном из эпизодов перечисляются имена большинства из них.

Разрозненные произведения чрезвычайно богатой рыцарской поэзии на английском и французском языках собрал и обработал сэр Томас Мэлори в книге, а вернее сказать в романе, под названием «Смерть Артура» (1485){Относительно результатов научных разысканий но кругу легенд о короле Артуре см.: «Encyclopaedia Britannica», статья под вокабулой «Romance», содержащая пространное исследование.}.

Но и в обработанном виде эти легенды и предания все же оставались достоянием дворянского круга чтения и не были распространены в народе по причине их немилосердной длины. Так, «Тристан и Изольда» Готфрида Страссбургского содержит не менее 23 000 стихотворных строк!

Среди достоинств, составляющих идеал рыцарского образа, помимо воинской доблести, были: религиозность, верность, прямодушие, презрение ко лжи, почитание и служба Прекрасной Даме, — и вообще, возведенная в крайнюю степень рыцарская честь. Каким образом рыцарям Круглого стола удава-лось сочетать теорию с практикой, наглядно демонстрирует история Ланселота и Гвнневеры.

Мэлори каждого рыцаря титулует званием сэр.

Итак, у сэра Ланселота было расчудесное детство. Еще младенцем его похитила Вивьена, фея Озер. Она взяла его к себе в заколдованный замок на дне заколдованного озера и там воспитывала до поры его возмужания. В романе не говорится о том, зачем понадобилось фее похищать его и как он там обходился под водой без воздуха. Достаточно того, что король Артур принял его в свои рыцари, и его прозвали Ланселотом Озерным.

Сэр Ланселот, естественно, присягнул на верность королю и держал слово до тех самых пор, пока читатель не подошел к 6-й главе 19-й книги Мэлори.

История продолжается так.

В одной из переделок десять рыцарей были ранены. Королева Гвиневера, супруга короля Артура, разместила их в своем дворце, поблизости от своей спальни, чтобы в любое время быть им в помощь.

Настала ночь…

Но предоставим слово автору.

«И взял сэр Ланселот в руку меч свой и тайно вышел к тому месту, где еще днем приметил лестницу, подхватил лестницу под мышку, пронес через сад и приставил к окну. А там уже поджидала его королева.

Стоя у окна, они беседовали о многих вещах, поверяя друг другу свои печали, и сэр Ланселот сказал, что хотел бы проникнуть к ней за решетку.

— Знайте, — отвечала королева, — что я не менее вашего желала бы, чтобы вы могли проникнуть ко мне.

— Вы всем сердцем желаете, госпожа моя, — спросил сэр Ланселот, — чтобы я был сейчас с вами?

— Да, воистину, — отвечала королева.

— Тогда, ради вашей любви, я покажу свою силу, — сказал сэр Ланселот.

И он наложил руки на железные прутья решетки и дернул с такой мощью, что вырвал их из каменной стены. При этом один из прутьев врезался в мякоть его ладони по самую кость. И прыгнул сэр Ланселот через окно в спальню королевы…

И вот, говоря коротко, — продолжает Мэлори, — сэр Ланселот возлег с королевой на ее ложе, забыв и думать о своей поврежденной руке, и предавался радостям и наслаждениям любви, покуда не занялся новый день, ибо знайте, он всю ночь не спал, но бодрствовал. Когда же он увидел, что настало его время и что более медлить там ему невозможно, он простился с королевой и вылез через окно, приставив, как мог, обратно решетку, и возвратился к себе. А там он рассказал сэру Лавейну, как поранил себе руку. И сэр Лавейн перевязал ему рану, остановил кровь и надел ему сверху перчатку, чтобы никто ничего не заметил»{Перевод И. М. Бернштейна. Текст цитируется по изданию: Т. Мэлори. Смерть Артура. Л., 1974. С. 693 и далее.}.

Подвергнув таким образом испытанию клятву на верность королю Артуру, наши рыцари все утро пролежали в постелях до девяти часов.

Поутру сэр Мелегант подошел к спальне королевы и там застал ее дам, давно уже одетых и ожидающих свою королеву, из чего следует, что и она спала благостным сном.

— Ах, помилуй Иисусе! — сказал сэр Мелегант. — Что это с вами, госпожа, что вы так долго спите?

И с тем он раздвинул полог. И увидел ее лежащей на ложе, и вся ее постель — и подушки, и простыни, и одеяла, — все было запятнано кровью сэра Ланселота, вытекшей из его разрезанной ладони. Но сэр Мелегант, видя эти пятна крови, решил, что королева изменила королю Артуру и что она возлежала эту ночь на своем ложе с одним из своих раненых рыцарей.

— А, госпожа! — воскликнул сэр Мелегант. — Теперь я вижу, что вы — коварная изменница государю нашему королю Артуру, ибо у меня есть доказательства, что неспроста вы пожелали уложить всех рыцарей в своих покоях. Я застал вас, госпожа, с вашим позором: этой ночью с вами возлежал раненый рыцарь!

Гвиневера возмущенно запротестовала, она призвала десятерых раненых рыцарей, они тоже возмутились и выразили готовность вступиться за честь королевы в честном поединке. Но, увидев окровавленную постель, пригорюнились.

Тут подошел сэр Ланселот.

— Что за шум, что тут случилось? — спросил он с невинной миной.

Сэр Мелегант показал на знаки греха, но сэр Ланселот стал нападать на него:

— Воистину, вы поступили не по-рыцарски, что коснулись ложа королевы в то время, как полог был задернут и она сама еще там лежала. Ручаюсь вам, что и сам король Артур не стал бы раскрывать королевина полога, пока она находится на ложе, если только он не пожелает возлечь с королевой. И потому, сэр Мелегант, вы поступили не по чести и на позор себе.

Но, поскольку сэр Мелегант не отказался от своих слов, сэр Ланселот взял дело в свои руки.

— Заявляю, что ни один из этих десятерых рыцарей не возлежал этой ночью с госпожой моей королевой Гвиневерой. Стою на том и неправоту вашу готов подтвердить моими руками.

Таким образом, сэр Ланселот не погрешил против рыцарской добродетели говорить только правду, более того, он исполнил и вторую святую обязанность рыцаря — защищать невиновных, потому что королева Гвиневера, в самом деле, была невиновна но отношению к другим рыцарям.

Сэр Мелегант не ударил лицом в грязь, бросил перчатку сэру Ланселоту. Тот вызов принял, и они условились перед лицом десяти свидетелей, что на восьмой день они сойдутся в честном поединке на Вестминстерском лугу и тем разрешат спор.

Согласно обязательным к исполнению предписаниям и законам рыцарской чести, сэр Мелегант пригласил своего противника на обед в свой замок. Однако пока он сопровождал гостя через анфиладу в зал, в одном потайном месте под ничего не подозревающим гостем пол вдруг разверзся, и рыцарь Ланселот провалился в глубокий подвал.

Предатель Мелегант и глазом не моргнул, продолжил свое шествие, а потом вместе с другими рыцарями предстал перед королем и повторил свое обвинение.

Дело приняло серьезный оборот. По обычаям того времени, на месте разрешающего спор поединка был заготовлен костер на тот случай, если герой, отстаивающий честь дамы, падет, то женщину объявят виновной и заживо сожгут на костре.

Настал день Божьего суда, но на поле вышел только один обвинитель. Сэра Ланселота нет как нет. Король и двор в ужасном предчувствии ожидали назначенного часа, ведь если сэр Ланселот не появится, королева должна взойти на костер.

Все это время сэр Ланселот томился в темной яме. Всякий день к нему являлась некая дама и приносила пищу и питье и всякий раз соблазняла его возлечь с нею, а за это обещала освободить его из узилища.

Но рыцарь строго соблюдал обет верности и не посягнул еще и на эту женщину.

— Знайте же, что вам не удастся меня запугать, и пусть бы даже во всей этой стране не было другой женщины, кроме вас, все равно я не возлягу с вами.

Так шли дни, рыцарь не уступал, он был уверен, если уж ему не суждено выйти на поле боя, найдется другой рыцарь, который станет на его место. Правда, он мог бы одним пальцем убрать с дороги стражницу и выйти на свободу, но тогда бы в Вестминстере дела разрешились слишком просто. Наконец, влюбленную даму растрогало такое упорство, и она уже была согласна освободить пленника за один поцелуй.

— Что до поцелуя, то я могу поцеловать вас без ущерба для моей чести. Но знайте, если бы я полагал, что, целуя вас, совершу бесчестие, вы бы меня и к этому не склонили, — сказал лучший из рыцарей, Ланселот Озерный, который всегда был в курсе того, что можно и что нельзя настоящему рыцарю.

Поцелуй состоялся, дама выпустила его, дала ему доспехи, оружие, отвела в конюшни и предложила выбрать любого коня, который ему приглянется. Сэр Ланселот выбрал белого боевого скакуна, повелел запрячь его лучшей сбруей, облачился в доспехи и, поручив свою спасительницу Господу, сказал ей так:

— Госпожа, за сегодняшнюю услугу я готов вам услужить во всем, что в моих силах.

И с этими словами был таков.

А в это самое время на Вестминстерском лугу озабоченно обсуждали, куда это мог запропасть сэр Ланселот. Назначенный час прошел. Тогда сэр Лавейн обратился с просьбой к королю дозволить ему заменить товарища на поле битвы и спасти честь и жизнь королеве. Уже противники во всеоружии, на конях стали супротив, уже герольды провозгласили начало поединка: «Laissez les aller!», когда…

Но это мы уже знаем.

Еще никто не описал такого поединка, в котором так долго ожидаемый герой не прибыл бы в самый последний момент. Самое лучшее на коне, но можно и в ладье, влекомой лебедями. Вот и теперь сэр Ланселот примчался и встал на место сэра Лавейна.

Сэр Мелегант в поединке плохо повел себя, наконец, стороны схватились в пешем бою. Тогда сэр Ланселот так хватил по шлему своего нерыцарственного противника, что надвое раскроил ему голову.

Так рассудил Господь.

Злой клеветник был наказан, супружеская добродетель Гвиневеры воссияла белоснежной чистотой. Король Артур с легким сердцем мог приближаться к тому самому пологу.

Что и говорить, блестящ был рыцарский век.

Франческа да Римини

Знаменитый любовный дуэт Ланселота и Гвиневеры эхом откликнулся в другом, еще более знаменитом случае.

В пятой песне «Ада» говорится о том, что Данте попадает в круг, где грешники расплачиваются за радости чувственной любви. При жизни они были гонимы собственной неистовой страстью, теперь же злой вихрь увлекает их в этот круг ада, мучит, истязает, не оставляя ни на минуту в покое.

Здесь несут наказание Семирамида, Дидона, Клеопатра, красавица Елена и еще многие тысячи грешников и грешниц. Внимание Данте привлекает одна обнимающаяся пара. Их удается остановить, тогда женщина — Франческа — рассказывает историю своей запретной любви.

Франческа начинает рассказ фразой, ставшей крылатым выражением: «Тот страждет высшей мукой, кто радостные помнит времена в несчастии…» Затем продолжает:

Но если знать до первого зерна

Злосчастную любовь ты полон жажды,

Слова и слезы расточу сполна.

В досужий час читали мы однажды

О Ланселоте сладостный рассказ;

Одни мы были, был беспечен каждый.

Над книгой взоры встретились не раз,

И мы бледнели с тайным содроганьем;

Но дальше повесть победила нас.

Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем

Прильнул к улыбке дорогого рта,

Тот, с кем навек я скована терзаньем,

Поцеловал, дрожа, мои уста.

И книга нашим стала Галеотом{Сближению Ланселота и королевы способствовал рыцарь Галеот, уговоривший королеву поцеловать застенчивого героя. — Прим. перев.}!

Никто из нас не дочитал листа.

(пер. М. Лозинского)

Эта самая книга была французским вариантом истории Ланселота — рыцарский роман под названием «Ланселот Озерный». В него включен эпизод с соблазнением: Гвиневера больше жаждет этого поцелуя, чем Ланселот, видя, что он не смеет действовать, она берет его за подбородок и целует долгим поцелуем…

Других тоже губили запретные страсти, точку в греховной любви других пар бывало тоже ставил топор палача либо какая другая мстительная сталь, но конец именно этой пары отличен ото всех. Намек на это содержит строка: «Любовь вдвоем на гибель нас вела».

Согласно примечанию, муж одним ударом кинжала погубил их обоих{Этот случай по историческим хроникам и архивным разысканиям подробно реконструировал Шарль Ириарте в книге «Fançoise da Rimini dans la légende et dans l’histoire» (Париж, 1883; редкое издание, всего 600 пронумерованных экземпляров).}.

Пятьдесят лет спустя после смерти Данте Флоренция, раскаявшись, проголосовала за то, чтобы ежегодно выделять по сто золотых флоринов на серию лекций по толкованию «Божественной комедии».

Первым лектором стал Боккаччо.

Эпизод с Франческой великий рассказчик, разумеется, передавал не корявым языком летописца, а сделал из него законченную новеллу. Вот ее краткое изложение.

Гвидо да Полента, самовластный хозяин Равенны, выдавал дочь Франческу за сына властителя Римини, Джованни ди Малатеста. Брак был политическим, молодые ни разу не видели друг друга.

Накануне свадьбы приближенные предупредили старого Гвидо, что из свадьбы может ничего не получиться: Франческа увидит своего суженого, перепугается, и скандал готов. Жених-то был хромой, из-за вывихнутого бедра к нему пристало прозвище Sciancato (хромой). Тогда Гвидо присоветовали устроить бракосочетание per procurationem{Per procurationem (лат.) — посредством (кого-либо); по доверенности.}, то есть с замещением жениха, а синьор Джованни пусть посидит дома.

Оба семейства последовали совету. Семья Малатеста заместителем жениха выбрала младшего брата Джованни, Паоло. У того тоже было прозвище — il Bello, потому что он был приятной наружности, даже красив.

Паоло прибыл на церемонию бракосочетания с блестящей свитой. Франческа наблюдала за шествием из окна, и тут одна из придворных дам роковым образом пошутила с ней:

— Вот твой суженый, — сказала она.

Франческа тут же запылала вполне законной любовью к статному юноше, а правду узнала только проснувшись на следующее утро после брачной ночи, когда увидела, что ее обнимает не Паоло il Bello, а храпит рядом Джованни Sciancato.

Напрасно она возмущалась, все равно помочь было нельзя. Но подавить свою любовь, даже открыв свое заблуждение, она не могла. «Хотя, — добавляет тут Боккаччо, — я не слышал ничего определенного, отдалась ли она ему. То, что писал Данте, было просто предположением».

Паоло и Франческа жили в окружении семьи Малатеста. Однажды Джованни уехал из дому, в его отсутствие отношения между молодыми людьми стали совсем доверительными. Это заметил один из слуг Джованни, он помчался вслед за хозяином и нашептал ему. Муж, по обычаю всех мужей в новеллах, тайно возвратился в Римини. Слуга доложил, что Паоло находится в покоях у Франчески. Джованни хотел было войти, но дверь оказалась запертой. Тогда он попытался взломать ее. Двое в комнате перепугались; Паоло посоветовал возлюбленной открыть дверь, а он выпрыгнет в окно. Франческа отперла дверь, уверенная, что Паоло уже нет в комнате, но у того плащ зацепился за гвоздь и удержал его.

Джованни ворвался в комнату, увидел убегающего Паоло, выхватил шпагу, — увидев это, Франческа бросилась между ними, но муж уже замахнулся для удара, не удержался и пронзил грудь жены, вытащил шпагу и теперь уже покончил с беззащитным Паоло.

Оставив мертвые тела, он уезжает туда, откуда приехал.

Прямо-таки оперное либретто, с этой стороны возразить нечего. Но, читая текст без музыки, встречаем двух старых знакомцев — странствующие сюжеты старинной новеллистики: первый — подмена жениха, второй — тайно возвращающийся домой муж. Ну хорошо, допустим, в жизни порой повторяются ситуации, придуманные поэтами. Но само двойное убийство! Франческа бросается меж двоих мужчин, причем занимает такое положение, что шпага мужа попадает ей прямо в сердце.

А Паоло? Сильный молодой мужчина просто обязан сорвать плащ с гвоздя, не жалея, даже если плащ порвется. Он обязан бежать либо уж вскочить назад в комнату и обнажить свою шпагу. Страшно даже вообразить до такой степени искусственно поданную ситуацию.

Но излишне анализировать дальше. В противовес рассказу Боккаччо выстроим достоверно известные биографические данные героев.

Свадьба состоялась в 1275 году. Паоло к тому времени был уже шесть лет как женат, имел двоих детей. Франческу отдали замуж восемнадцати лет; ко времени убийства в 1285 году ей уже исполнилось 28. От мужа у нее уже была дочь, Конкордия.

Таким образом, они прожили уже десять лет под одной крышей, в кругу единой семьи, когда муж заподозрил что-то и подстерег их. Иными словами, как ни прекрасны, как ни трогательны стихи Данте, и как бы ни брал за сердце образ увлекаемой вихрем страсти голубиной пары, — в реальности все по-другому. Не зачарованные поцелуями Ланселота и Гвиневеры пали они друг другу в объятия, и не о минуте забвения идет речь — признаем откровенно — речь идет о длительной любовной связи между женой и братом мужа.

Еще один вопрос. Летописцы сходятся в том, что строка у Данте «Любовь вдвоем на гибель нас вела» может означать, что Джованни одним ударом пронзил их обоих.

Энгр сделал несколько набросков так взволновавшей его сцены: Франческа лежит в кресле, Паоло на коленях припал к ней — так, при большом желании еще можно вообразить этот один удар.

Летописцы, однако, рисуют иную картину. Латинская хроника Джованни да Серравалле сухо и объективно сообщает о том, что муж, узнавший обо всем от своего шпиона, подстерег их и покончил с обоими сразу, убил их во время объятий, то есть в позах, исключающих всякие сомнения. Unum super alium.

Теофило Бетти свою хронику Песаро написал по-итальянски. О важнейшем моменте он сообщает следующее: «Они были застигнуты Джованни, когда упражнялись в самом интересном и наиболее полном восторгов деле, какое природа диктует смертным».

Франческу у Данте надо отличать от Франчески исторической. Пусть она останется для читателя кающейся за один миг самозабвения, тихим, достойным сочувствия созданием. Дело исторической науки судить о второй Франческе, когда эта наука делает выводы о нравах той эпохи.

Лаура Петрарки

Там нашлись отрицатели явно греховной любви, тут не хотели поверить, что может существовать длящаяся двадцать один год небесной чистоты идеальная любовь. За двадцать один год — двести девяносто семь сонетов, шедевров итальянской лирики, и все к одной женщине, Лауре. Любовь и только любовь; радостей мало, зато много страданий, и никакой надежды на воплощение мечты.

Неудивительно, что нашлись сомневающиеся, они не верили в реальное существование Лауры, полагая, что ее никогда и не существовало, просто поэтическая фантазия автора создала некий образ, которому он изливал свои волнами набегавшие чувства.

В миланской библиотеке Амброзиана хранится один раритет: том «Кодекса Вергилия». Когда-то он принадлежал Петрарке. Не только роскошный титульный лист — произведение рук Симона Мартини{Мартини Симоне ли (ок. 1280–1344) — итальянский живописец, ученик Джотто, друг Петрарки, для которого он создал портрет Лауры. Петрарка посвятил своему другу, считавшемуся одним из величайших художников своего времени, два сонета. — Прим. ред.}, но и собственноручные заметки Петрарки на полях придают этой книжной редкости особую ценность. Среди заметок вот эта, сделанная на латыни, отметает все сомнения в существовании Лауры.

«Лаура, прославленная своими добродетелями, и которую я долгие годы славил в моих песнях, впервые предстала мне 6 апреля 1327 года в Авиньоне, в церкви св. Клары, так же в апреле месяце и в тот же час 1348 года этот чистый свет угас. Я в то время находился в Вероне, ах! ничего не ведая о моем несчастий. В Парме настигла меня роковая весть 7 мая. Это прекраснейшее, невинной чистоты тело вечером того же дня похоронили в церкви минориток. Я полностью уверен, что она возвратилась туда, откуда сошла к нам, — на небеса. Чтобы живо сохранить жестокое воспоминанье, я записал эти горчайше сладкие строки в эту книгу, которую так часто перелистываю. Теперь уже нет для меня ничего желанного в жизни, порвана сильнейшая привязанность. Если мой взор будет часто падать на эти строки, они будут предупреждать меня, что наступает время, когда и мне следует уйти. И это будет легко, если задумаюсь о событиях минувшего, его бесплодных стараниях и тщетных надеждах».

Итак, Лаура была не просто поэтическим образом. Она жила земной жизнью, ходила по этой земле, даже если и не сошла на нее с небес. При жизни о ней еще было известно, кто она такая, но с тех пор память стерлась.

В 1764 году французский аббат до Сад выпустил трехтомный труд о жизни Петрарки. («Mémoires sur la vie de François Pétrarque»). Удалось, — говорит он между прочим, — разыскать документы и другие доказательства, что женский идеал Петрарки тождествен дочери авиньонского дворянина Одиберта де Нове Лауре, супруге дворянина Уго де Сада. Однако нашлись любопытствующие, кто перепроверил факты, приводимые аббатом, они утверждают, что данные эти подозрительны, вполне возможно, что он сам придумал их, чтобы прославить фамилию Сад.

Прочитавшему несколько сонетов из «Canzoniere» без особых разысканий бросится в глаза то, что сеньоры Лауры де Нове они ни в коем случае не касаются. Потому что эта дама за этот период времени родила своему мужу десятерых детишек. Просто невообразимо подозревать увенчанного лаврами поэта Италии в том, что он двадцать один год пленялся и воздыхал о добропорядочной матери семейства с десятком ребятишек. Приведем в качестве примера один сонет, написанный поэтом по тому случаю, что он утаил перчатку Лауры с ее правой руки:

Прекрасная рука! Разжалась ты

И держишь сердце на ладони тесной,

Я на тебя гляжу, дивясь небесной

Художнице столь строгой красоты.

Продолговато нежные персты,

Прозрачней перлов Индии чудесной,

Вершители моей судьбины крестной,

Я вижу вас в сиянье наготы.

Я завладел ревнивою перчаткой!

Кто, победитель, лучший взял трофей?

Хвала, Амур! А ныне ты ж украдкой

Фату похить иль облаком развей!

Вотще! Настал конец услады краткой:

Вернуть добычу должен лиходей.

(пер. Вяч. Иванова)

Возможно ли себе представить, чтобы такие стихи адресовались добропорядочной матери многочисленного семейства, плодящейся словно крольчиха, и так воспевались материнские руки, и днем и ночью занятые хлопотами в детской?

Но давайте подведем итог: Лаура действительно жила на свете, но что она была за человек — этого мы никогда не узнаем. И это даже хорошо, потому что сравнения пошли бы только в бесплодную тягость историкам литературы.

Мы знаем только, что в период создания песен в честь Лауры Петрарка жил вполне земной жизнью. Бог даровал ему двоих детей: Джованни, родившегося в 1337-м, и Франческу — в 1343 году. Поэт признал их перед Богом и законом.

Настоящая дама с камелиями

Драма Александра Дюма-младшего, имевшая огромный успех, открыла моду на фальшивую романтику падших, но очистившихся в горниле настоящей любви девиц. Реальный прообраз дамы с камелиями еще как-то заслуживает слез сочувствия со стороны чувствительных душ, но не в плане искусственно нагнетаемой драмы вокруг духовного очищения, а потому, что она была больна, смертельно больна.

Родилась она в маленькой нормандской деревеньке 16 января 1824 года. Настоящее ее имя — Альфонсина Плесси, но, попав в Париж, она вместо Альфонсины приняла более симпатичное имя Мари, а уже потом решила «облагородить» свою фамилию начальным слогом «дю» и превратилась в Мари Дюплесси. У Дюма она выступает как Маргарита Готье, а в «Травиате» заливается соловьем под именем Виолетта; в одном американском фильме она же потрясает простодушного зрителя таинственным именем — Камилла, роковая женщина! Разгадка в том, что переводчик на английский язык почел остроумным превратить английское camellia в имя собственное и заменить им Маргариту.

Эта многоименная девица была незаконнорожденной. Отец — пьяница и дебошир, мать пропала из деревни, когда девочке было всего лет восемь; с тех пор Альфонсина бедствовала среди такой же бедной деревенской родни. Побиралась, выполняла случайную работу, потом попала в Париж. Здесь и ей пришлось пройти через все муки, как и всем подобной судьбы девицам: работала в прачечной, была посыльной модных магазинов, наконец, жарила и продавала картошку на Понт-Неф.

Тут начиналась ее карьера. Она попала в поле зрения Рок-плана, писателя, директора театра; ему понравилось какое-то особое очарование девушки, и он взял ее в театр статисткой. Там она оставалась недолго. В новом окружении красота ее расцвела, аристократы-ценители обратили на нее внимание. В результате этого внимания она оставила фальшивую роскошь сцены, у нее хватило ума и обаяния окружить себя настоящей роскошью. Она быстро поднималась по лестнице успеха в полусвете. Вошла в моду, знатоки пустились наперегонки осыпать ее золотым дождем. В 1846 году отправилась в Лондон с неким графом но имени Перрего, предположительно, там он женился на ней. Неизвестно, правда это или нет, но с тех пор на карете, столовом серебре, на белье Альфонсины Плесси, то есть уже Мари Дюплесси, красовался герб — графский родовой знак.

Во всяком случае, в таком экипаже куда удобнее подъезжать к дверям модных магазинов, чем вылетать оттуда с полными руками шляпных коробок.

По законам большого полусвета Мари надлежало появляться в опере, театрах, на бегах, на конных прогулках. Популярность требовала также устраивать приемы. В ее салоне собирались не только ее прежние и будущие любовники, но и знаменитости литературно-художественного Парижа. Несколько раз гостем ее был и Ференц Лист, о чем мы узнаем из его письма к аббату, доктору Кореффу. Он называет девушку очаровательным созданием, историю ее болезни находит трогательной и с восхищением пишет о прелестных ужинах, в которых тоже принимал участие.

До нас дошло описание ее особняка, его обстановки. Описание сделано адвокатом, пришедшим требовать возвращения долга. Ведь карьера Мари развивалась волнообразно: то в руках у нее бывали сотни тысяч, то приходилось жить в кредит. В один из таких критических периодов она задолжала слесарю за какую-то очень большую работу. Тот нанял адвоката, адвокат написал ей письмо с требованием возврата долга. Мари пригласила его к себе.

Адвокат прибыл на ее виллу на бульвар де ла Мадлен, 11. Он пишет:

«Стену прихожей целиком закрывала золоченая решетка, по которой вились разного рода цветы и вьющиеся растения в вазонах красного дерева. Спальня обита шелком розового рисунка по белому полю. Кровать больной девушки была, словно розовое гнездышко; шелковое белье, шелковые занавеси и потолок. Все здесь было из дорогих кружев и шелка; в венецианском зеркале туалетного стола, искрясь и сверкая, отражалось множество предметов из резного хрусталя, золота и серебра. Картины, скульптура и прочие предметы искусства».

Очарованный адвокат отзывается так же и о красоте самой девушки; пышными фразами разливается он о томном взоре, жемчужных зубках, темной шапке волос и проч. Нам известно описание ее внешности в паспорте, который был составлен, когда она ездила на воды:

Росту 167 сантиметров, волосы каштановые, лоб средне высокий, брови коричневые, глаза черные, нос обычный, рот мал, подбородок округлый, лицо овальное, цвет лица бледный…

Этот бледный цвет лица лучше всего запомнился тем, кто видел даму с камелиями в последний период ее короткой жизни. Один ее знакомый воспроизводит нам, как мимолетное видение, фигурку этой смертельно больной лоретки:

«Когда я видел ее в последний раз, она ехала на скачки. Я наблюдал заезды упряжек с эспланады Дома инвалидов. Среди них была и ее упряжка. Бледная, в белом платье, она сидела в зеленом лаковом экипаже, четыре белоснежные лошади стрелой пронесли ее перед моим взором».

Альфонсина-Мари Дюплесси скончалась 28 февраля 1847 года. Ее обстановку, личные вещи кредиторы пустили с молотка. Гроб с ее телом провожали всего двое друзей. Дюма тогда не было в Париже.

Ее могила на монмартрском кладбище, в самом начале авеню Сен-Шарль, в четвертом ряду. Иностранцы и чувствительной души парижанки и теперь посещают ее, осыпают цветами и исписывают чернильными карандашами надгробный камень.

Мой, твой, его

Один из эпизодов романа Йокаи разыгрывается в константинопольской гавани. После разгрома национально-освободительного движения Кошута бежавших офицеров-гонведов принял на борт один американский военный корабль, они собираются отплыть в Америку. Инце Альдорфаи, полковника-гонведа, обманным путем заманивают на австрийский военный корабль; там его, конечно, берут в плен, и над ним нависает зловещая тень виселицы. Капитан американского корабля пожимает плечами: «фатальный случай», ничего не поделаешь. Тогда супруга Альдорфаи взмолилась к нему, да так красноречиво, что янки, в конце концов, загорелся и принял дело Альдорфаи близко к сердцу. Он дает команду разжигать котлы, поднять якоря, подводит свой корабль к австрийскому и наводит на него корабельные орудия. Австрийскому капитану передает сообщение, что если пленник в течение трех часов не будет выдан, он открывает огонь. Капитан запрашивает австрийское посольство, которое посчитало, что лучше уступить, и Альдорфаи отпускают на свободу.

Так написано в романе.

Интересно сравнить фантазию Йокаи-романиста и действительный случай, которым воспользовался писатель.

На самом деле местом события была Смирна, а не Константинополь, а героем — Мартон Коста, капитан гонведов. Случилось это не непосредственно после разгрома национально-освободительного движения, а четыре года спустя, летом 1853 года. Коста, который эти годы жил в Америке, по поручению Кошута прибыл в Смирну.

Венский двор решил прихлопнуть венгра-одиночку.

В Смирне тогда действовала так называемая капитуляция, то есть договор, заключенный европейскими державами, в том числе и Австрией, с турецким правительством, о том, что их граждан будут судить их собственные консульства, независимо от турецких властей.

Генеральный консул Австрии в Смирне разузнал, что Коста находится в городе и, произвольно толкуя право капитуляции, Косту как «австро-венгерского подданного» 22 января с помощью своих ищеек захватил и посадил на стоявший в гавани австрийский военный корабль.

При вести о подлом похищении загудела вся Смирна. Особенно были возмущены тамошние итальянские эмигранты, свободу родины которых Австрия тоже нещадно попирала. Был брошен лозунг: поджечь здание австрийского консульства и прикончить самого Генерального консула!

Турецкие власти имели свои причины презирать австрийское правительство и вмешивались только для видимости. Катастрофа вот-вот готова была разразиться, только в гавань нежданно-негаданно прибыл военный корабль Соединенных Штатов «Сент-Луис».

Командир корабля, капитан Ингрэм, услышав об этом случае, обратился к австрийскому Генеральному консулу и потребовал немедленной выдачи Косты, как человека, находящегося под защитой Соединенных Штатов. Тут всеобщее возмущение поутихло, все ждали результата.

Ответ был отрицательный. Генеральный консул в выдаче отказал.

Грубый отказ имел трагические последствия.

Итальянцев взорвало. Дело не обошлось без человеческой жертвы. В одной из кофеен было совершено нападение на троих австрийских морских офицеров, их избили. Офицеры храбро бросились бежать и добежали-такн до гавани, но поскольку лодки поблизости не оказалось, то они попрыгали в воду и попытались добраться до своего корабля вплавь. Однако одному из них, барону Хакельбергу, это не удалось, силы оставили его и он утонул.

Этот смертельный случай спутал планы австрийцев, которые хотели, чтобы капитан Шварц, так звали командира австрийского корабля, спешно покинул гавань, а уж потом дипломаты поломали бы головы, как уладить это дело и что делать с пленником. А теперь было бы трусостью просто так исчезнуть из бушующего города. Отправление перенесли на 29 января.

По делу о пленнике дипломатические фельдъегеря опять засновали между Смирной и Константинополем, переплывая туда и обратно, но ничего такого, что могло бы разрешить конфликт, не происходило.

28 января в 10 часов вечера, к великому изумлению капитана Шварца, «Сент-Луис» покинул свою стоянку, подошел к австрийскому кораблю и развернулся всем бортом к нему. А чтобы у капитана Шварца не оставалось никаких сомнений, в орудийных бойницах при лунном свете блеснули жерла пушек…

Итак, прошмыгнуть было нельзя. Встревоженный консул запросил отсрочки: вот-вот, дескать, должно прибыть из Константинополя указание посольства, — чтобы американцы немного потерпели.

Командир корабля Ингрэм откатил пушки и подождал еще четыре дня, но тут уж терпение у него кончилось. 2 февраля, утром, капитану Шварцу было передано, что если до 4-х пополудни Мартон Коста не будет выдай, то он, Ингрэм, освободит его силой оружия. Тут опять заблестели жерла пушек…

Капитан Шварц срочно послал нарочного к Генеральному консулу, чтобы тот в самом деле сделал что-нибудь, потому что этот озверевший янки способен пустить на дно корабль Его Императорского Величества. Орудия на «Сент-Луисе» заряжены, экипаж приведен в боевую готовность.

Тянуть с решением дальше было никак нельзя. Австрийский консул помчался к Генеральному консулу Соединенных Штатов в Смирне, предлагая соглашение: поручить Косту заботам консульства какой-нибудь нейтральной державы, пока заинтересованные государства не уладят вопрос меж собой. Американский консул принял предложение, а тамошний консул Франции взял на себя обязанность стеречь пленника. Косту отправили на берег и, согласно договоренности, передали французским властям.

Вена, конечно же, разослала европейским правительствам памятную записку, что командир американского военного корабля нарушил международное право, его действия равнозначны объявлению войны и т. д. и т. п.

Капитан Ингрэм, не больно-то интересуясь памятными записками, не отводил свой корвет от борта австрийского корабля. Австрийское правительство, вынужденное осознать тот факт, что, хотя Коста и находится в городе, этот капитан все же способен своими пушками вмешаться в дипломатические споры, с большим скрипом уступило и отказалось от пленника.

Французы выпустили Косту на свободу.

О дальнейшей его судьбе у меня сведений нет, знаю только, что он уплыл в Америку. Куда больше известно о капитане Ингрэме.

Случай в Смирне настолько замутил дипломатические воды, что им занялся сам президент Соединенных Штатов и даже выступил с докладом в Конгрессе. Интересно привести его здесь целиком: в нем факты изложены куда четче и достовернее, чем то, как их пыталась подать венская дипломатия:

«Урожденный венгр Мартон Коста в 1850 году прибыл в наш штат и согласно нашим законам выразил намерение стать гражданином Соединенных Штатов. Проведя здесь у нас два года, он выехал в Турцию. Во время его пребывания в Смирне он подвергся насильственному аресту, был препровожден на австрийский военный корабль, где его заковали в цепи с открыто выраженным намерением отправить в Австрию. Наш консул в Смирне и наше посольство в Константинополе вмешались в интересах его освобождения, но их усилия остались безрезультатными.

В это время капитан Ингрэм прибыл на военном корабле Соединенных Штатов “Сент-Луис”; получив информацию об обстоятельствах случившегося, он пришел к убеждению, что Коста заслуживает покровительства со стороны американского правительства. После чего предпринял решительные и действенные меры в интересах его освобождения.

По договоренности, состоявшейся между уполномоченными лицами Соединенных Штатов и Австрии, Коста был доверен заботам французского Генерального консула в Смирне, пока заинтересованные государства не решат вопрос о его судьбе. Согласно этому решению, Коста в настоящее время находится в Соединенных Штатах.

Австрийский император выступил с жалобой на действия наших офицеров в данном деле, принимая во внимание, что Коста является его подданным, которого он вправе арестовать даже на турецкой территории, и просит правительство Соединенных Штатов о выдаче пленника, а также осуждения действий наших служащих в удовлетворение за нанесенное оскорбление.

После тщательного расследования этого случая у меня сложилось убеждение, что арест Косты произошел без законного основания, соответственно, на австрийском судне его удерживали также незаконно; что во время своего ареста он должен был рассматриваться как гражданин Соединенных Штатов, в силу чего действия наших офицеров должны быть одобрены. Их поведение считаю правильным, а австрийские претензии отвергаю».

Можно себе представить, какое возмущение охватило американский народ, когда он узнал о претензиях австрийского императора. Ведь у всех еще на памяти были слова Кошута: «Наше дело то же, за что боролся Вашингтон».

Свежестью этих воспоминаний объясняется то, что Конгресс, обсудив доклад президента, 174 голосами «за», 9 «против» принял следующее решение:

«Настоящим Конгресс Соединенных Штатов выражает благодарность господину Дункану Натаниэлю Ингрэму, командиру корвета “Сент-Луис", за его правомерную и смелую позицию, которую он занял 2 июля прошлого года, приняв под покровительство американского правительства и освободив незаконно арестованного и препровожденного на австрийское судно Мартона Косту.

Вместе с тем Конгресс просит Президента Соединенных Штатов учредить медаль в честь Дункана Н. Ингрэма с надписью, отмечающей его заслуги, в знак признания его справедливых, решительных и смелых действий. Просим Президента сообщить это решение капитану Ингрэму, сопроводив подобающими случаю словами, которыми Президент сочтет нужным передать чувства депутатов Конгресса»{Этот случай подробно описан с приложением дипломатических документов в пятитомной работе Ш. де Мартена «Causes célèbres du droit des gens» (Leipzig,Brockhaus,1861).}.

Хижина дяди Тома

Случай с Мартоном Костой произошел в Америке Бенджамина Франклина. Это была его родина, родина одного из основателей государства с республиканской формой правления, родина президента-пуританина, который завтракал молоком из глиняного горшочка оловянной ложкой и однажды распек жену за то, что она осмелилась поставить перед ним фарфоровую чашку с серебряной ложкой. Он любил повторять: «Добрый крестьянин, ставший на ноги, куда большего стоит, чем аристократ, поставленный на колени». Он изобрел громоотвод, его заслуги емко сформулированы в одной-единственной стихотворной строке на латыни:

Eripiut coelo fulmen sceptrumque tyrannis.

(Он вырвал у небес молнию, а у тиранов скипетр.)

Однако существовала и другая Америка, в которой он так и не смог вырвать из рук у своих же соотечественников наигнуснейшее порождение скипетра — кнут, обрушивающийся на человеческое тело.

В 1852 году вышел всемирно известный роман миссис Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». Книга вызвала громкое возмущение среди сторонников рабовладения. Нападки на нее сводились к тому, что роман, дескать, не отражает действительного положения вещей и не дает правдивой картины рабовладения. В ответ на упреки автор написала новую книгу, которая называлась «Ключ к “Хижине дяди Тома”». Здесь она рассказала о реальных событиях, привела факты и неопровержимые документы об истинном положении негров в Америке.

Могу привести лишь фрагменты из этой потрясающей силы книги, потому что нагромождение ужасов могло бы лишить читателя сна.

Итак, обратимся к самому рынку рабов. Никакой рынок не обходится без объявлений. Газета «Natchez Courier» в номере за 20 ноября 1852 года поместила вот такое громкое объявление, явно рассчитанное на внимание покупателей:

«Рабы! Рабы! Рабы! Наша фирма, обосновавшись здесь, собирается круглый год содержать на складе массу отборных негров для полевых работ, прислугу, разных мастеров, кухарок, прачек, швей и проч. Партии рабов будут прибывать регулярно, наши покупатели могут выбирать товар высшего класса. Гриффин и Паллэм».

У газеты «Memphis Eagle» был девиз: «Свобода и единство, теперь и навсегда». Прямо под девизом следовали такие объявления:

«Семьдесят пять негров. Только что получил с Востока 75 превосходных негров. Желающие выбирать — спешите. Также сам куплю молодых негров, заплачу дорого, как и другие торговцы. Бенжамин Литтл».

«Купим пятьсот негров. За каждого хорошего негра заплатим самую высокую цену наличными. Объявитесь, у кого есть негры на продажу. Наш склад готов конкурировать с любым складом в стране. Если желаете пристроить собственных негров, выгодно передержим их. Болтон, Диккинс и К^0».

Из объявления большой фирмы узнаем, что для живого товара можно арендовать складское помещение. Конечно, по сравнению с этими складами, любой мебельный склад представлял уютный, теплый дом. По двадцать-тридцать человек ютились в грязной, тесной комнатенке, спали прямо на земле, искусанные москитами и насекомыми до язв. Днем спать не разрешалось, кого ловили на том, что он после бессонной ночи все же засыпал, жестоко били кнутом. Отсюда рабы попадали в торговый зал, там любой мог подозвать раба, ощупать его, велеть открыть рот, проверить зубы и пр.

Другая южнокалифорнийская газета гордилась своим девизом: «Будь справедлив и тебе не придется бояться ничего, люби родину, Бога и истину». Эта богобоязненная и правдолюбивая газета среди прочего предоставляла место для объявлений о проведении аукционов. Одно из них гласило:

«В четверг, 30 декабря, в 11 часов утра в здании трибунала состоится многообещающая открытая аукционная распродажа сотни ценных негров. Спешите! Такой случай выдается редко. Среди них только четверо 45-ти лет, зато двадцать пять молодые, от 16 до 30 лет, — далее, сорок молодых хорошеньких женщин и огромный выбор ребятишек».

Еще одно объявление содержало имена и возраст детишек, идущих с молотка: Силла — 11 лет, Тилла — 9, Анике — 8, Робинсон — 6, Рахиль — 4, Сципион — двух лет!

Сухой перечень бросает свет на одну из наиболее бесчеловечных сторон работорговли.

Если уж ребенка с таким славным классическим именем и его товарищей по несчастью перечисляли отдельно, значит, они шли с молотка отдельно от родителей. И такое было весьма будничным явлением в южных штатах. Семейным узам рабов торговцы не придавали значения. Если того требовал интерес, то они бессердечно разлучали мужа с женой, братьев, сестер, детей с матерью, с таким же равнодушием, точно теленка от коровы, чтобы повезти на ярмарку.

Нынешний читатель с удивлением спросит: «А разве это не было рынком скота? Этих несчастных почитали за скот, а не за людей!»

В самом деле, так оно и было.

Вот несколько статей из законодательства южных штатов.

Южная Каролина. Рабы считаются движимым имуществом и как таковые могут продаваться, покупаться и вообще употребляемы могут быть в любых целях.

Луизиана. Раб состоит в неограниченной власти владельца.

Северная Каролина. Власть владельца должна быть неограниченной, чтобы подчинение раба было абсолютным.

Прочие южные штаты. Рабы не имеют права заключать контракты. С согласия владельцев они могут вступать в брак, но он не имеет силы в плане гражданского права, потому что рабы не имеют никаких гражданских прав.

Неограниченная власть на деле означает, что если раб в чем-то провинился, то хозяин без всякого суда может самочинно определять наказание. Убивать или калечить запрещалось, но заковать в цепи, сажать под арест или бить кнутом было можно. Особенно широко применялось битье кнутом. При желании хозяин сам исполнял свой же приговор, а если считал необходимым более серьезное наказание, то несчастного негра отвозили в казенную кутузку (calaboose) и отдавали в руки казенному кнутобойцу. А уж как он работал, о том «Ключ» приводит потрясающе наглядную сцену. Один очевидец рассказывает так:

«Войдя во двор арестантского дома, я услышал похожее на револьверные выстрелы щелканье бича. На лавке лежала чернокожая девушка, руки и ноги ее были привязаны к обоим концам лавки, ремень, перетянутый за талию, прижимал ее к доске. Под ремнем голое тело. Возле нее стоял шести футов росту детина и с жуткой силой стегал ее длиннющим кнутом. С каждым ударом от тела отскакивал лоскут кожи и либо прилипал к кнуту, либо падал на выложенный камнем пол, следом текла кровь. Бедняжка рвалась, взвизгивала и умоляла стоявшего у нее в головах хозяина: “Не убивайте! Не вышибайте из меня душу!” Но ужасное это избиение продолжалось, только лоскутья кожи отлетали, тело женщины все больше покрывалось ранами, пока наконец не превратилось в сплошное кровавое месиво, дрожащий труп. Только тогда хозяин кивнул детине — мол, хватит».

Таким образом, раба считали скотиной, а не человеком, имеющим душу. Нынешние понятия переменились, теперь уже современный человек в рабовладельце видит сходство с бездушным диким зверем.

Неудивительно, что рабы не выдерживали скотского обращения и часто убегали. Тогда появлялось объявление:

«Raleigh Standard» (Северная Каролина). 1838, июль 18. «Сбежала негритянка с двумя детьми. За несколько дней до побега я выжег ей на левой щеке клеймо, старался выжечь букву М. Микая Рикс».

Побеги рабов породили новое занятие: охоту на негров. Вот объявление в газете «Sumpter County» (Алабама):

«Собаки на негров! Я, нижеподписавшийся, приобретя много собак, притравленных на негров, предлагаю себя для участия в охоте на беглых негров. За один день охоты желаю 3 доллара, за каждого пойманного беглеца 15 долларов. 1845, ноябрь 6. Уильям Гамбл».

Еще. «Dadeville Banner» (Алабама):

«Объявление! Нижеподписавшийся, располагая отличными собаками, притравленными для поимки и охоты на беглых негров, сообщает свои расценки. За каждый день на службе и охоте — 2 доллара 50 центов, за каждого пойманного раба — 10 долларов, за расстояние, больше 10 милей, — 20 долларов. Дедвилль, 1852, сентябрь 1. Блэк».

Если охота была успешной, хозяин платил охотно. Но расплачивался и черный раб. Взбешенный хозяин так жестоко вымещал на нем свое зло, что в некоторых штатах вынуждены были принять законы в защиту рабов.

Закон Южной Каролины от 1740 года гласил:

«Если владелец умышленно отрежет рабу язык, выколет глаз, обольет кипятком, обожжет или покалечит, то в каждом отдельном случает уплачивает штраф сто фунтов стерлингов. Точно так же подвергается штрафованию тот, кто, помимо битья лошадиным кнутом, бичом, розгами и тростью, а также сажания на цепь или под арест, назначает своему рабу наказание еще более тяжкое».

Такова была гуманность властей Южной Каролины.

Гражданская война против рабовладельческих южных штатов, длившаяся четыре года, завершилась победой северян. Город Ричмонд, военная ставка южан и последний оплот рабовладения, был сдан и оставлен на рассвете 3 апреля 1865 года.

Дозволением генерала-победителя, как бы в возмещение за страдания своих собратьев, первыми в город под развернутыми знаменами вошли негритянские полки.

Рихард Вагнер в халате

Долгое время считали вздором ходившие сплетни, будто бы великий певец рыцарской эпохи в домашней обстановке окружал себя не героическими предметами в память того времени, а ходил одетым в белые, голубые и розовые домашние шлафроки и так вызывал к жизни образы витязей «Кольца Нибелунга» в их полных рыцарских доспехах.

Венская «Neue Freie Presse» в номерах 16 и 17 за 1877 год опубликовала сенсационные факты. Ей удалось заполучить письма Рихарда Вагнера к одной венской модистке (16 его писем в настоящее время хранятся в библиотеке «Gesellschaft der Musikfreunde»). Они написаны в период между 1865 и 1867 годами и касаются заказов на домашние халаты, одеяла, шелка, кружева, вышитые гирлянды роз, которые буквально сменяют друг друга. Материалом для домашних шлафроков и одеял всегда был шелковый атлас, ну и цвета выбирались соответственно — нежные, приятные глазу: белый, розовый, бледно-голубой, бледно-сиреневый…

Маэстро давал модистке точные указания касательно всех подробностей. К одному из них прилагались собственноручно изготовленные эскизы, чего, собственно, следовало придерживаться. Это письмо пришло из Люцерна, датировано 1 февраля 1867 года. Передаю слово его автору:

«Розового цвета атлас, на гагачьем пуху, простеган квадратами, точно так же, как полученные от Вас же серое и красное одеяла. Халат должен иметь такую же толщину и притом быть легким. Подкладка — тонкий белый атлас. Книзу халат должен сильно расширяться. По подолу кругом проходит — но не пришивается к стеганой части — рюш из того же атласа, от талии книзу расширяющимся покрытием.

Хорошенько посмотрите на эскиз: покрытие или накладка по низу должна быть хорошо и богато отделана, с обеих сторон должна достигать ширины в пол-аршина, а по талии должна завершаться оборкой обычной ширины. Наискосок три или четыре банта из того же материала. Стеганые рукава должны быть широкими. Один бант спереди, другой сзади пошире и потолще на свисающей части рукава. К этому лента в пять аршин длиной, тут можно взять атлас по всей ширине, только в середине можно сузить…»

Этому соответствовала и обстановка комнаты, по крайней мере кровать. О сером и красном одеялах мы уже читали в письме; маэстро заказал и покрывала, одно из розового цвета атласа с белой подкладкой, другое похожего покроя голубое и еще одно розового цвета с цветочным рисунком, богато обшитое бантами.

Один из его счетов свидетельствует, что атлас он заказывал многими аршинами, притом белого, желтого, лилового, бледно-голубого, бледно-зеленого, сомон, карминного цветов и, конечно же, любимого розового.

Был взыскателен и к качеству ткани. Письмом, датированным 8 февраля 1867 года, он возвращает гирлянды, потому что их стоимость за аршин была всего 6 форинтов, стало быть, они и не могли быть красивы. Вместо этих он заказывает 10-форинтовые. В том же году 30 марта он с тем же разумением знатока возвращает присланный образец розового атласа, «потому что такая фактура ткани прямого переплетения нитей (geköpert) недостаточно гладкая, а потому не дает красивого блеска». Более красивой, блестящей ткани ему было необходимо, по крайней мере, сто аршин.

Непонятно, зачем понадобилась маэстро эта тьма-тьмущая розового атласа, помимо его шлафроков и одеял розовой мечты? Упомянутый счет не дает разгадки, более того, повергает в еще большее изумление, потому что свидетельствует о такой массе шелков, что впору было бы открывать торговлю ими. Я перечислил цвета: каждого из них было заказано по 20–50 аршин! В том же счете нам улыбаются еще и 60 аршин цветочной гирлянды из роз, по 10 мотков разного цвета лент, 150 аршин шелковых кружев. Но его жажду кружев не могла утолить даже эта огромная порция, потому что в то же самое время им было заказано еще и 100 аршин рубашечных кружев.

В том же счете содержится и еще одна достопримечательность — пять пар домашних туфель. Справедливости ради надо признать, что к домашнему халату розового цвета он не мог надевать сапоги со шпорами, и все же в моей голове не укладывается, зачем ему понадобилось украшать домашнюю обувь белого, голубого, желтого, серого и розового цветов еще и розовыми бантами? Каждый бант стоил двадцать форинтов.

А остальное? Шелковая вакханалия и цветовое роскошество требовали от маэстро глубоко залезать к себе же в карман. Среди писем радужных оттенков постоянно чернеют грубые денежные вопросы: сколько форинтов или талеров посылает или не посылает маэстро в Вену фрейлейн Берте. Общая сумма многажды цитируемого мною счета составляет 3 010 форинтов!

Хочу рассказать еще об одном письме из Мюнхена, датированном 1 апреля 1865 года, то есть написанном незадолго до тамошней премьеры «Тристана и Изольды». Из него хитровато выглядывают любопытные секреты туалета: атласные кальсоны, белые на розовой подкладке и розовые на белой подкладке.

Остальные письма по большей части посланы из Люцерна, где в этот период в голове маэстро уже вырисовывались героические образы «Кольца Нибелунга».

Полагаю, почитателей Рихарда Вагнера заинтересует необычное противоречие: каким образом он в розовом оборчатом халате и в домашних туфлях с розовыми бантами и рюшками мог мечтать о блеске меча Нотунга, полете валькирий, топоте копыт коня Вотана?

Лукреция Борджиа

В истории нет другой такой женщины, вокруг которой вихрем кружилось бы столько сплетен, как вокруг этой золотоволосой блондинки, дочери Александра Борджиа (папы римского Александра VI).

После ее смерти вырвавшаяся на свободу ненависть к семейству Борджиа сделала ее новой Мессалиной, кровосмесительным чудовищем. Но потом пришли светлые ученые голо-вы п, счистив грязную корку наговоров, постарались показать ее такой, какой она была на самом деле. Но и тут не обошлось без преувеличений — очищенный образ был так отполирован, что из него сотворили чуть ли не ангела небесного. Наконец снова сыскался писатель, который присоединил ее жизнеописание к списку преступлений семейства Борджиа и снова обмазал счищенной было грязью{Наиболее серьезная и достоверная работа на эту тему — книга Фердинанда Грегоровиуса (Ferdinand Gregorovius. Lucrczia Borgia. 1874). Большой знаток эпохи Возрождения, он не поленился объехать все места. где только ни жила или ни побывала Лукреция. Он перерыл архивы Рима, Песаро, Сполето, Феррары и т. д., свои разыскания он открыл читателю в жанре исторического портрета.

Его данными и фактами воспользовался француз Функ-Брентано, чтобы изобразить Лукрецию невинном, вечно улыбающемся, этакой смирной овечкой, которая волей-неволей стала жертвой, орудием в политике отца и старшего брата Чезаре. Книга так и называется: «Лукреция Борджиа, жертва истории».

Итальянец Д. Портильотти тоже не представил новых фактов, просто обратил факты, приводимые Грегоровиусом, на свои лад пх трактуя, на этот раз против Лукреции (нем. пер. G. Portigliotti. Die Familie Borgia. Stuttgart, 1922).

Новые факты о жизни Лукреции в Ферраре разыскал Уильям Гилберт и представил в своем труде: William Gilbert. “Lucrezia Borgia, duchesse of Ferrara, a biography illustrated with rare and unpublished documents”. London, 1869.}.

Думаю, будет лучше привести читателю факты биографии Лукреции, так ему будет легче ориентироваться в густых зарослях кривотолков.

Папа Александр VI, когда еще его звали Родриго Борджиа (1431–1503, папа 1492–1503), совсем не смущался своим кардинальским саном и держал любовниц.

По описаниям это был очень красивый мужчина, весьма представительной наружности и обаятельных манер. Долее всего он питал привязанность к красавице Ваноцце деи Каттанеи, у него даже было четверо детей от нее, среди них Лукреция и черной памяти Цезарь (Чезаре).

Лукреция родилась 18 апреля 1480 года в Риме. Тогда кардиналу Родриго было 49 лет. Дочь свою он воспитывал так, как было принято воспитывать девочек в знатных семьях в эпоху Возрождения, готовя ее к блестящей жизни. Она учила французский, испанский, даже древнегреческий и латынь, кроме того, училась музицировать, слагать стихи и рисовать. Войдя в девический возраст, расцвела; считается, что Пинтуриккио{Пинтуриккио (наст, имя Бетто ди Бьяджо, ок. 1454–1513) — итальянский живописец, ведущий исторический художник Умбрийской школы. Вместе с Перуджино создавал фрески Сикстинской капеллы (1481). Другие работы: декорации для дворца Борджиа в Ватикане (1492–1494), роспись Сиенского кафедрального собора (1503–1508). — Прим. ред.} писал с нее образ святой Екатерины на фреске в Ватикане. В ее лице нет ничего демонического: милое, приятное девичье лицо, воистину, созданное скорее улыбаться, чем быть погруженным в молитву. Ниспадающим на плечи золотым дождем волос, кстати сказать, она скорее обязана парикмахерскому искусству, потому что от отца-испанца и матери-итальянки могла унаследовать только темный цвет волос.

В одиннадцать лет она уже замужем{На самом деле она была только помолвлена. — Прим. ред.}. У нее законный супруг; отец выдал ее за одного испанского идальго. Тогда это было так: возраст не имел никакого значения, семейный интерес надевал обручальное колечко даже на не совсем еще развившиеся девичьи пальчики.

До настоящего брака дело не дошло. На следующий год кардинал Родриго передумал и брак самостийно расторг, а дочь, которой пошел всего тринадцатый год, отдал другому знатному юноше шестнадцати лет от роду. И этот брак остался номинальным. Перед кардиналом замаячил соблазн папского престола, испанские связи упали в цене, и через год он не преминул самовластно расторгнуть и этот брачный союз.

Год 1492, 11 августа. Кардинала Родриго Борджиа избирают папой римским. Он принимает имя Александра VI.

Что верно, то верно, — безнравственнее человека еще не было на папском престоле, но все-таки великий ум и острое политическое чутье у него отнять нельзя. В те времена в Италии три могущественных государства держали друг друга в страхе: на севере — герцогство Миланское и Венецианская республика, на юге — Неаполитанское королевство. В то же время множество мелких государей — Перуджи, Урбино, Песаро, Равенны, Модены, Болоньи и т. д. — устраивали вечные междоусобные смуты. В голове папы Александра сложился широкомасштабный план — изгнать карликовых тиранов и в самом сердце начисто выметенной Италии основать большое, единое государство, самой своей мощью поддерживающее порядок. Естественно, под скипетром Борджиа. В государи предполагался Цезарь, а перед Лукрецией стояла задача посредством заключения брака подключить к планам семейства Борджиа какое-нибудь соседнее государство.

На этот раз выбор пал на Милан. В женихи присмотрели Джованни Сфорца, сына герцога Песаро, одного из представителей могущественного семейства Сфорца. Правда, он тоже был зачат не в брачной постели, но в те времена это не имело никакого значения; при малых дворах Италии кишмя кишело законнорожденных и побочных ребятишек, и особой разницы между ними не делалось.

Год 1493, 12 июня. Пышная свадьба Лукреции и Джованни Сфорца в Ватикане. Невесте 13 лет, жениху 26. Большое торжество. Ну как же, замуж выходит дочь самого папы римского! Стефано Инфессура, секретарь римского сената, в своем ценнейшем дневнике, дошедшем до нас{На самом деле она была только помолвлена. — Прим. ред.}, описывает подробности этих празднеств. После церемонии бракосочетания большой прием в Ватикане, там присутствовали все главные официальные лица и, между прочим, сто пятьдесят знатных дам. Рыцарственный папа велел наполнить сто пятьдесят серебряных чашечек конфетками и высыпать их дамам за корсаж. Получили ли они в подарок и чашечки — того Инфессура не сообщает, но добавляет: «И это во славу всемогущего Господа и Римской Церкви!»

Вечером свадебный пир в Ватикане. Председательствовал папа, за столом кардиналы и знать, общество украшали прекрасные юные дамы. Среди них была и Теодорина, одна из семи незаконнорожденных детей папы Инокентия VIII, а также известная своей красотой Джулия Фарнезе, тогдашняя любовница папы. После пиршества общество развлекали пьесой непристойного содержания.

Все это рассказывает Инфессура, не я.

Словом, весело текла жизнь в Ватикане среди прекрасных женщин, в то же время пресловутой буллой папы Инокентия VIII тысячами посылали на костер гнусных ведьм, водившихся с дьяволом.

Семнадцатый год шел Лукреции, когда в Ватикане опять подули иные ветры. Колесо политики опять провернулось, союз с семьей Сфорца больше был не нужен, Джованни стал лишним, надо было от него избавиться. На этот раз желательным представлялся союз с родней неаполитанского короля.

Джованни, однако, заупрямился и не захотел разводиться. Тогда папа созвал специальную комиссию, которая, обсудив дело, заявила, что этот брак надо считать недействительным.

Основание: брак физически не был осуществлен.

Лукреция, услышав о таком решении, громко смеялась. С нею вместе хохотала вся Италия, исключая, разумеется, мужа, оскорбленного в своей мужской чести. Первым делом, возмущенный, он помчался в Милан за помощью к своему родичу, герцогу Лодовико Моро. От него, однако, он получил лишь очень странный совет — привести доказательства своих мужских способностей перед комиссией из папских посланцев и доверенных лиц. Конечно, это не представлялось выполнимым, а от иной помощи миланская родня воздержалась. И тут случилось неожиданное: изгнанный и затравленный муж сломался и почел за благо дать письменное подтверждение, что супружеских отношений между ним и его женой не было.

Что касается Лукреции, то неизвестно, как уж там ее уговорили в Риме, но под конец она тоже уступила, — и что правда, то правда, — поклялась в том, что в браке она осталась нетронутой.

Теперь бракоразводный процесс пошел совсем гладко. 20 декабря 1497 года брак был объявлен недействительным. Но что более всего задело Сфорцу, так это небольшое дополнение в приговоре: ему придется вернуть 31 000 дукатов приданого.

Лютой ненавистью горел он против всей семьи Борджиа, включая Лукрецию, которой не смог простить клятвенных показаний. Свою жажду мести он утолил довольно низким образом: это он первым распустил слух, что Лукреция жила в кровосмесительной связи с отцом и братом.

Об этом скажем пока только то, что сведения, исходящие от отвергнутого мужа, нельзя принимать в качестве доказательства. Не заслуживает доверия человек, который сам сделал ложное признание и который вряд ли смог внятно ответить на вопрос, зачем же он годами терпел возле себя жену, отягощенную таким тяжким грехом?

Новый жених, Альфонсо Арагонский, был племянником неаполитанского короля. Тоже дитя внебрачной постели. Брак был заключен 21 июля 1498 года. Дон Альфонсо в свои 17 лет был хорош собой, и, по всему видать, они удачно подошли друг другу, потому что 1 ноября 1499 года у них родился сын. В честь деда его назвали Родриго.

Наступил год 1500, юбилейный (святой) год. Тысячи тысяч паломников заполонили Рим, чтобы по такому редкому случаю получить отпущение грехов от самого папы.

Именно на эту святую годовщину падает одно из гнуснейших деяний Цезаря Борджиа.

С Доном Альфонсо вышло так же, как и с его предшественником Джованни Сфорца. Политика Борджиа переменилась, теперь он искал союза с французами и резко отвернулся от неаполитанского двора. Теперь супруг Лукреции был костью у него в горле, и он захотел избавиться от него. Развод, однако, был уже невозможен, потому что от их брака имелся ребенок.

Цезарь Борджиа не привык выбирать в средствах.

15 июля в 11 часов ночи Дон Альфонсо отправился из своего дворца в Ватикан за Лукрецией, которая находилась там в гостях. Только он ступил на лестницу, как на него напали бандиты в масках, нанесли ему несколько ударов ножами и исчезли. Из последних сил поднялся он в папские покои и там рухнул.

Его тут же уложили в другой комнате, где он пришел в себя. Раны не были смертельными, только очень медленно заживали. Лукреция ухаживала за ним день и ночь, сестра Дона Альфонсо, Санчия, помогала ей. Они даже озаботились тем, чтобы кормить его только собственноручно приготовленной едой, — уж они-то знали, зачем.

В Риме открыто говорили, что убийцы были наняты Цезарем. Но, что самое поразительное, он не очень-то отрицал. Однажды, навещая больного, на прощание он сказал:

— Что не произошло днем, может случиться вечером{Слова его зафиксировали именно так, хотя это не сходится с фактом ночного покушения.}.

И оно случилось.

Болезнь Дона Альфонсо затянулась, хотя речь уже шла о том, что он полностью поправится. Но это не входило в планы Цезаря. И он решился. 18 августа около 9 часов вечера он опять явился по-родственному проведать больного. Лукреция и Санчия сидели у его постели, их он коротко выпроводил из комнаты. Затем позвал капитана по имени Микелотто, который голыми руками задушил несчастного.

Случилось это именно в священную годовщину, во дворце самого главы церкви. А сам-то он знал ли об этом? Мнение Грегоровиуса таково: «У нас нет никаких причин отвергать подозрение, что это убийство спланировал сам пана, по крайней мере способствовал ему».

Мертвое тело в глубокой тайне перенесли в соседнюю церковь св. Петра и там похоронили.

Мы можем только догадываться, что происходило в душе Лукреции. Наверное, она все же любила своего молодого мужа, — возможно, осыпала жалобами своего ужасного брата либо покрывающего брата отца, сообщника ужасного деяния, — нам известно только, что эти двое сочли за лучшее отослать ее на какое-то время из Рима. Поэтому 30 августа в сопровождении шестисот всадников ее отправили в принадлежавшее ей герцогство, в Непи.

А в Риме отец и сын решали, как получше и подороже на этот раз пристроить свою семейную драгоценность. Еще при жизни ее предыдущего мужа они заглядывались в сторону Феррары. Это было благополучное, хорошо устроенное и хорошо управляемое малое государство, герцог Эрколе I держал хорошо вооруженную (даже артиллерией) постоянную армию. После долгих переговоров наконец удалось уладить все финансовые нюансы сделки и брак с сыном Эрколе, престолонаследником Альфонсо д’Эсте, стал делом решенным.

1 сентября 1501 года в Ферраре был подписан брачный договор. Папа Александр тут же осчастливил жителей Рима этой радостной вестью; Ватикан плавал в море света, в крепости Ангелов загремели пушки. Удивительно, что и церкви не украсили праздничной иллюминацией.

Приданое соответствовало папскому сану: 300 000 дукатов в звонкой монете, нарядов невесты еще на 100 000 дукатов. Один доклад по дипломатической линии (поверенного герцога Мантуанского) содержит отчет об отдельных туалетах. Был среди них вышитый драгоценностями костюм стоимостью в 15 000 дукатов, 200 рубашек, у которых только одни кружевные рукава обходились в 30–40 дукатов, а некоторые из рубашек выходили и по 100 дукатов. Другой дипломат оценил пресловутый костюм в 20 000 дукатов, а невестин головной убор в 10 000 дукатов.

Вручение свадебных подарков происходило очень торжественно. Йоганн Буркард, папский церемониймейстер, в своем знаменитом дневнике{«Diario», известен также под названиями: «Libri notarum» и «Libri caeremoniales» — охватывает период с 1483 по 1506 г. — Прим. ред.} подробно пишет об этом. С лестницы собора св. Петра трубачи громко возвестили о том, что дочь папы вышла из своего дворца. На ней было платье из золотой парчи по испанской моде, длинный шлейф которого несли шедшие вслед за ней попарно 50 знатных римлянок, все в роскошных нарядах. В Ватикане Лукрецию папа принимал вместе с тринадцатью кардиналами; один из них произнес приветственную проповедь, но закончить ему не удалось, папа кивнул, дескать, довольно, оставьте это. Затем состоялось подношение подарков родственниками, затем один из кардиналов поставил на стол ладью. Когда открыл ее, оттуда засверкали, заискрились подарки папы:

головной убор, сплетенный из 150 крупных жемчужин, 16 бриллиантов и стольких же карбункулов (рубинов);

четыре ожерелья с роскошными драгоценными камнями и жемчугом;

двенадцать изумительной работы брошей; четыре больших ожерелья с жемчужинами редкой красоты;

четыре креста, инкрустированных алмазами и другими драгоценными каменьями;

еще один головной убор, такой же, как и первый; всего на общую сумму 8 000 дукатов.

Да, это большие деньги. Большой доход приносили индульгенции, которые папа щедро запускал в оборот. Особенно большой спрос на них был в Германии.

С этой поры начинается второй период в жизни Лукреции. Как супруга престолонаследника Феррары, а за смертью Эрколе как жена правящего герцога, она держала блестящий двор. Она собрала вкруг себя целую гвардию писателей, ученых, художников, среди них поэт Л. Ариосто{Ариосто Лодовико (1474–1533) — итальянский поэт эпохи Возрождения. В историю литературы вошел прежде всего как автор величественной и красочной поэмы «Неистовый Роланд» (1507–1532), которая была оригинальным ироническим продолжением поэмы итальянского поэта Маттео Мария Боярдо «Влюбленный Роланд». Поэма Ариосто, в которой прихотливо переплетаются мотивы, почерпнутые из средневекового эпоса, куртуазного романа, античных поэтов и произведений питателей и новеллистов, по своим художественным достоинствам неизмеримо превосходит произведение Боярдо. — Прим. ред.}.

* * *

Скончалась Лукреция 24 июня 1519 года молодой, ей было всего 39 лет.

Теперь самое время перебрать ходившие про нее в Риме разные небылицы.

Начну с обычного обвинения в безнравственности.

Чтобы нам яснее видеть, для начала несколько фраз из дневника Инфессуры. Вот что он пишет о нравах в Риме:

«В жизни священнослужители и чиновники папской администрации докатились до того, что едва ли находился такой из них, кто не держал бы при себе сожительницы или просто шлюхи во славу Господню и к прославлению церкви. Число проживающих в Риме публичных служительниц сладострастия по официальным данным доходит до 6 800. К ним надо отнести сожительствующих со священниками, замаскированных жриц любви и тех, кто занимается своим ремеслом вместе с себе подобными (т. е. в борделях). Вот такова жизнь в Риме, где властвует глава христианской церкви, и который называют Священным городом».

Дополню данные Инфессуры: население Рима во второй половине XV века насчитывало 70 000 человек. Значит, более десяти процентов населения составляли проститутки. Сколько же было потребителей на этом рынке любви!

Сам папа открыто сожительствовал с сеньорой Джулией Фарнезе. Каноническое право по этому поводу гласило: «христианская религия сожительствующих обоего пола одинаково осуждает».

Папа, однако, своей властью, властью главы католической церкви, может дать отпущение любого из грехов, стало быть, на законном основании отпустить грех и себе, и Джулии Фарнезе.

Когда Лукреции шел тринадцатый год, папа приставил к ней эту самую Джулию старшей фрейлиной. Какие нравственные понятия могли сложиться у девочки-подростка, если она знала о своей главной приближенной, что она любовница ее отца, папы римского!

В этом-то Риме, в таком окружении и жила Лукреция. А ее критики хотели, чтобы она оставалась кристально чистой. Она была не лучше и не хуже других дам, состоявших при феодальных дворах той эпохи, от которых никто не мог требовать, чтобы они краснели под пудрой и румянами, лицезрея пьесы сомнительного содержания.

Была, однако, пьеса, участие в которой особенно ставили в вину Лукреции. Имею в виду ту пресловутую оргию, которую устроил Цезарь в Ватикане 31 октября 1501 года, т. е. в канун Дня Всех святых. Единственный источник — дневник Бур-карда, перевожу из него дословно:

«Вечером последнего дня октября месяца 1501 года Цезарь Борджиа устроил в своих апартаментах в Ватикане пирушку для так называемых куртизанок, то есть хорошеньких служительниц сладострастия. После ужина, в коем принял участие и Его Святейшество, в зал впустили около пятидесяти молодых куртизанок, и начались танцы. Эти женщины танцевали со слугами и гостями, сперва одетые, а затем — раздевшись донага. Затем перешли к другим забавам. В пиршественном зале расставили огромные серебряные канделябры с горящими свечами; папа, гости и мадонна Лукреция кидали между ними жареные каштаны и весело смеялись, когда блудницы, совершенно голые, ползая на четвереньках, подбирали и вырывали их друг у друга и затевали свалку. Самые ловкие получали от Его Святейшества в награду шелковые ткани и драгоценности. Наконец, желая увенчать забаву, герцог придумал новую игру, а именно любовные поединки. Описать их и вовсе невозможно: гости проделывали с женщинами все, что им заблагорассудится. Тот, кто оказывался самым пылким и неутомимым любовником, становился обладателем приглянувшейся ему женщины и получал еще какую-нибудь награду».

Продолжать перевод дословно я уже не осмеливаюсь. Были назначены призы для тех, кто, соревнуясь в мужских достоинствах, получит наибольшее количество баллов…

Невозможно себе представить, чтобы Лукреция присутствовала на этой оргии. С 4 сентября она была уже законной женой Альфонсо д’Эсте, невозможно поверить, чтобы к своему блестящему приданому она присоединила бы и грязь такого мерзкого скандала. Кроме того, Буркард пишет об этих оргиях с чужих слов, понаслышке, и если уж приплетает к ним Лукрецию, то, вероятно, только как отголосок сплетни.

Однако защитники Лукреции не довольствовались таким простым объяснением. Они настаивали — все это сплетни. Всего-то речь может идти о том, что Цезарь вызвал нескольких «куртизанок» и в обществе папаши забавлялся с ними до утра. А остальное — выдумки.

Нет, не выдумки.

Одним из излюбленных развлечений феодальной знати тех времен была так называемая «игра в черешни» или «игра в орешки», смотря по сезону. В замок приводили крепостную девушку, рассыпали по полу черешни либо орехи, и девушке приходилось в костюме цезаревых куртизанок собирать их по штучке. Перемены поз были призваны ублажать художественные запросы гостей.

Таким образом, Цезарь не изобрел ничего нового, просто кое в чем додумал игру, что, в общем-то, было в порядке вещей, если уж сам папа почтил ее своим присутствием.

Следующее, самое тяжелое, обвинение — в кровосмесительстве.

Разбирать гнусности Цезаря, как я уже говорил, не имеет смысла. Однако по всей Европе распространяли анонимное, переведенное на многие языки так называемое «письмо Савелли». Этот Сильвио Савелли был аристократом, волею семейства Борджиа изгнанным из Рима, одним среди прочих. Некий анонимный автор избрал форму письма-памфлета, обращенного к этому Савелли, датированного 15 ноября 1501 года, чтобы собрать в нем все возможные обвинения против семьи Борджиа. Целью этой дышащей ненавистью хроники преступлений было поднять на войну с Борджиа самого императора Священной Римской империи и всех государей Европы.

Почему?

Потому, что они изгнали всех мелких государей Италии и сами сели на их место.

Однако тут шило самым очевидным образом вылезло из мешка. Не возмущенная нравственность диктовала перу анонимного автора перечень преступлений Борджиа, а нарушенный частный интерес, бессильный гнев, что вот, дескать, большая рыбина проглотила мелкую рыбешку.

В длиннющем списке преступлений о Лукреции говорится очень мало. Он попрекает ее делом об индульгенциях: не на войну с турками нужны были выманенные у верующих деньги, а на царское приданое дочери папы. И это правда. Но на кровосмесительные отношения в семье в письме содержится только вот этот отдаленный намек:

«У самой знатной аристократии Рима и по древнему праву государей Лациума имения были отобраны затем, чтобы детям папы и потомкам, зачатым в кровосмесительных связях, еще в колыбели доставить богатства и имения».

Этот намек, несомненно, относится к таинственному «римскому младенцу». Две папские буллы содержат распоряжения касательно судьбы этого таинственного ребенка. Не будь этих, без всякого сомнения, подлинных документов, можно было бы подозревать подделку, — настолько возмутительно их содержание{Их оригинальный латинский текст опубликован в уже цитировавшейся книге Грегоровиуса. Архивные номера документов 29 и 30.}.

Оба документа датированы 1 сентября 1501 года. Первый из них имеет адрес: «Папа Александр, слуга слуг Господа, возлюбленному сыну нашему, благородному Джованни Борджиа, инфанту Рима, наш привет и апостольское благословение».

Далее следует текст воистину удивительного содержания. Булла объявляет, что ребенок примерно трех лет от роду — внебрачный сын Цезаря Борджиа от одной «свободной женщины». Папа Александр своей властью настоящим признает этого ребенка законным и дарует ему герцогство Непи, освободившееся после отречения от него Лукреции. Заключительная часть буллы:

«А чтобы никто не осмеливался противоречить приведенным здесь оправданиям, милостям, признанию законным и переуступкам, буде такой безумец сыщется, то падет на него гнев Всевышнего, а также апостолов Петра и Павла».

Правда, как-то необычно, что папа римский просит в покровители самого Господа Бога и двух апостолов при решении своих сомнительных семейных дел, но, во всяком случае, прекрасно, что он освобождает ни в чем не повинного ребенка от позора незаконного рождения.

Но тем же самым днем датирована еще одна булла!

Папа Александр и ее адресует римскому инфанту и делает поистине поразительное заявление о тайне его рождения:

«Хотя этим недостатком (т. е. недостаток законного рождения. — Авт.) не указанному герцогу (Цезарю. — Авт.), а Нам и указанной свободной женщине обязан ты, что нам нежелательно было объявлять в предыдущем писании, все же мы желаем, чтобы предыдущий документ никогда не объявлялся недействительным и чтобы из него с течением времен тебе не вышло какой-нибудь обиды, по сему полнотой нашей власти подтверждаем законность того, что было в том послании».

С нас же довольно, что этот пространный и тяжеловесный текст свидетельствует, что глава католической церкви признает, что во время своего папского правления он имел любовную связь с некой женщиной и что от этой связи родился ребенок, мальчик.

Правда, не совсем понятно, зачем понадобилось отцовство сначала приписать Цезарю, а потом открыто признать самому. Григоровиус объясняет это тем, что каноническое право запрещало папе утверждать законность собственных детей, так что в первой булле он прибегает ко лжи. Эта ложь позволила в полной мере узаконить ребенка, а когда это было сделано, он сообщил правду.

Много же пришлось изучить подробностей, чтобы найти абсолютно приемлемое объяснение. Остается невыясненным лишь один вопрос, кто же был матерью ребенка паны?

Джулия Фарнезе ею быть не могла, в булле говорится о «свободной женщине» (mulier soluta), а Джулия во время появления на свет ребенка была замужем.

Между сторонниками и противниками кандидатуры Лукреции началось литературное перетягивание каната.

Оно уперлось в один общий пункт: по слухам, у Лукреции в 1498 году, то есть в период между двумя замужествами, будто бы родился внебрачный ребенок. А этот период времени совпадает с возрастом ребенка, обозначенного в булле.

Сторонники обвинения потянули канат на себя: итак, этой «свободной женщиной» была Лукреция, таким образом, кровосмесительная связь доказана.

Точно, — потянула канат на себя другая партия, — только где доказательства того, что у Лукреции вообще с кем-либо была любовная связь и вообще, что у нее был ребенок? Все это сплетни, разговоры, слухи — и никаких фактов.

Тогда кто же мог быть таинственной матерью таинственного дитяти?

Канат, казалось, опять стал натягиваться в пользу обвинения. О какой бы «свободной женщине» ни шла речь, только ее еще до рождения ребенка легко можно было выдать замуж. Желающих нашлось бы много, и позор незаконного появления на свет Джованни не грозил. Значит, «mulier soluta» была не простой «какой-то» там свободной женщиной, а персоной особой, близкой сердцу папы, — только так можно объяснить, что он возвел ребенка в сан правящего герцога. Таким образом, свободная женщина в булле — не кто иная, как Лукреция, дочь папы и вместе с тем его любовница.

Но канат снова натянулся: все это только предположения. Выводы делать можно только на основании фактов. Даже если предположить, что мальчика произвела на свет Лукреция, где доказательство отцовства понтифика? Как известно, Лукреция взяла мальчишку с собой в Феррару и там держала и воспитывала его при своем дворе как «младшего братика». Посмела бы она так поступать с живым напоминанием об ужасном кровосмешении?

Перетягивание каната продолжается по сей день. Если бы историки спросили юриста по уголовным делам, то он бы ответил так.

Как получилось, что после падения обоих Борджиа не нашлось ни одного свидетеля, который по собственному опыту знал бы что нибудь в связи с этими обвинениями? Да золотом осыпали бы того слугу или камердинера, который подтвердил бы, что что-то видел, хотя бы даже в замочную скважину. Жизнь в Ватикане была открыта перед публикой: например, об отношениях с Джулией Фарнезе знал весь город. В особенности главный церемониймейстер Буркард — он до мелочей знал все подробности распорядка папы, его дней и ночей. И при всей его ненависти к папе за то, что он обошел его кардинальской митрой, он все-таки не сообщает ни одного такого факта, который наполнил бы пустоту ходивших слухов реальным содержанием.

Таким образом, обвинение в кровосмесительстве остается недоказанным.

Высказывая это мнение, я бы не хотел тем самым намекать, будто бы мне есть какое-то дело до добродетелей Лукреции. Все споры вокруг этого обвинения лишний раз показывают то, какой питательной почвой для кривотолков служат ненависть и предвзятость.

И кто бы ни был матерью римского инфанта, одно верно: отцом его был сам папа.

Из гетер в императрицы: Феодора

Гетерой — всем служанка, императрицей — всем госпожа. Это были крайние точки ее жизненного пути. Этому пробовали дать объяснение: одни из первого выводили второе, другие — из второго первое.

Главным источником сведений про ее бытность гетерой является одна очень своеобразная книга. Называется она «Historia arcana». Тайная история!

Византийский историк Прокопий{Прокопий Кесарийский (ок. 495–565) — византийский историк. Его главное сочинение — «История» (в восьми книгах, создавалась в 543–554 гг.) — высоко ценится за достоверность и литературные достоинства. Ему принадлежит также исторический труд «Тайная история» (550–559) — скандальная хроника византийского двора, язвительный памфлет на императорскую чету, обнажающий пороки империи и ее венценосных правителей. — Прим. ред.} увековечил войны императора Юстиниана с персами, вандалами и готами, сплетая вокруг головы императора лавровый венок славы, однако напи-сал он и другую книгу, которую хранил в ящике письменного стола, откуда рукопись вышла на свет только после его смерти.

Это и была «Тайная история». В ней он пообрывал буквально все листочки с венка славы, облив императора и императрицу грязью площадной брани.

Очень может быть, он сделал это из-за какой-то горькой тайной обиды, так что нельзя принимать за чистую монету все, чем он расплатился с венценосной четой. В особенности то, что касается Феодоры; может быть, он просто собрал слухи и сплетни, ходившие по городу, но может быть, что эти стога сплетен были не просто сухой соломой, были в них и зерна правды.

Отец Феодоры (Акакий) служил в константинопольском цирке смотрителем за дикими зверями. Девочка рано вышла на сцену. Не умея ни петь, ни танцевать, она все же приковывала внимание мужской публики кокетливой игрой без слов. (Женщинам посещать театр и цирк не разрешалось.) Она не скупилась показывать свою природную красоту. Обертывалась одним только поясом вокруг бедер, да и то не из стыдливости, — пишет Прокопий, — а потому, что меньшего не дозволяли театральные правила. Один из ее номеров состоял в том, что в таком костюме она ложилась навзничь на пол, а театральные служки осыпали ее пояс ячменными зернами, потом выпускали обученных уточек, которые склевывали с нее зернышки.

О ее личной жизни Прокопий пишет такое, что пересказывать можно только в подпившей мужской компании. Следующие несколько строк еще из самых скромных:

«…часто приглашенная на обед, даваемый вскладчину, или на на пирушку, где было десять, а то и больше юношей, отличающихся большой физической силой и выносливых в делах распутства, она в течение всей ночи отдавалась всем сотрапезникам; когда они, ослабев, уже все отказывались от этих дел, она шла к их слугам — а их было человек тридцать — “спаривалась” с каждым из них, но даже и при этом она не получала пресыщения от разврата»{Прокопий Кесарийский. Тайная история. IX, 16. Пер. С. П. Кондратьева. М., 1991.}.

Преувеличение здесь совершенно очевидно, но все же содержимому ящика письменного стола можно поверить — эту красивую девушку могли получить все, кто хотел, вернее, кто имел деньги. Гиббон{Гиббон Эдвард (1737–1794) — английский историк, автор монументального труда «История упадка и разрушения Римской империи» (1776–1788), охватывающего период со времен Коммода (II в.) до гибели Византийской империи в 1453 году (падение Константинополя). Написал также мемуары («Memoirs of My Life and Writings», 1789; изданы посмертно в 1796), «Очерк об изучении литературы» (1761).} в книге об упадке и падении Римской империи вслед за Прокопием выдает за верное:

«Часто бывало, что если из ее клиентов кто-то брал ее на всю ночь, но появлялся кто посильнее или побогаче, она тут же прогоняла первого из своей постели. Если она шла по улице, мужчины обходили ее стороной, либо опасаясь скандала, либо не желая подвергать себя искушению».

Собственно говоря, если оставить в стороне массу сплетен, то все же надо признать, что мы имеем дело с проституткой, которая физически и по характеру хоть и возвышалась над обычными гетерами, но все же ремесло вынуждало ее держать двери открытыми перед всяким.

В эту открытую дверь хаживал очень именитый гость — Юстиниан, племянник императора Юстина и престолонаследник. Красивое, подвижное лицо девушки, игривость характера и живость ума совершенно пленили этого сорокалетнего мужчину. Нам неизвестны подробности того, как начиналась, как расцветала эта любовь, верно одно: царственный любовник возвысил ее над ремеслом, окружил роскошью, затмившей прошлое девушки; достаточно того, что из любовницы она стала суженой.

Императорский двор взвыл от такой новости, но влюбленному племяннику удалось склонить дядю на свою сторону. Юстин начинал свой путь простым крестьянским парнем. Попал в телохранители, быстро поднимался вверх по карьерной лестнице, стал начальником личной охраны императора, потом ловким маневром добыл императорский трон. Грамоты он не знал, но, поскольку ему приходилось собственноручно ставить свою подпись, нашел остроумный способ. На деревянной дощечке вырезали его инициалы, и ему оставалось только обводить пером оттиск, так что получалась собственноручная подпись. Таким образом, становится ясно, что он не слишком разбирался в тонкостях придворного этикета, и его не очень волновало, кого там племянник приглядел себе в жены.

На Пасху 527 года, — к этому времени Юстиниан уже стал соправителем, — брак был заключен. После того как двор преклонился перед императрицей, ее представили народу, в цирке, в императорской ложе. Конечно, среди почтительно склонившейся публики были и такие, которым были еще памятны маленькие уточки и ночные оргии, но кто посмел бы вспоминать об этом вслух? Вечное молчание ждало бы того в сырых подземных казематах императорского дворца.

Вскоре за тем Юстин умирает. Юстиниана коронуют императором, Феодору — императрицей. Начинала с пояса Венеры, закончила с диадемой на челе.

Юстиниан в официальных документах обычно титулует ее так: Reverendissima Justiniani Deo data conjux. Достойнейшая, Богом дарованная Юстиниану жена!

Соответственно этому и держала себя Феодора. Императрица давала аудиенции важнейшим лицам государства и членам сената, но эти церемониалы только номинально были аудиенциями. В знак особого почитания этого божественного подарка всем перед ней надлежало пройти молча. И если бы только пройти! Всем им, независимо от важности сана или военного чина, надлежало преклонить перед ней колена и поцеловать носок ее туфли.

Это унижение некогда бывшая уличная девка измыслила для знатнейших вельмож империи. Так она мстила миру, которому была обязана всеми унижениями, через которые ей пришлось пройти в бытность гетерой. Да, она была гетерой, но не бурная кровь гнала ее из одного капища греха в другой. Она сжилась с миром византийской уголовщины. Как бы ни старалась «Тайная история» наложить побольше родимых пятен и веснушек на ее лицо, Феодора ничего не делала сверх того, что требовала фантазия платившего деньги клиента.

Бывшая гетера оказалась доброй женой и настоящей императрицей. Юстиниан большую долю своего разума занимал у нее. Сколько раз он принимал решения по новым назначениям, важным государственным делам, даже по вопросам религиозных догм именно с подсказки Феодоры.

Но идем дальше. Самым поразительным в истории Византии был эпизод, когда мужской разум и отвага отказали, а императорский трон самой могущественной в тогдашней Европе державы спасла женщина, бывшая проститутка.

В Константинополе разразилось восстание против императора. Между зелеными (прасипами) и синими (венетами) началась вражда, ею воспользовалась партия тайных претендентов на престол, вмешалось духовенство, расколовшееся но вопросам церковных догм; результатом взаимного науськивания явилось то, что все они, объединившись, выступили против Юстиниана.

Эти синие и зеленые требуют объяснения. Речь идет о соревнованиях колесниц, проводившихся в цирке, а эти два цвета — цвета одежды возниц. Они были звездами цирка, что-то вроде нынешних тореадоров на бое быков либо футбольных форвардов.

Сегодня публика на футболе, в торжественной тишине следящая за игрой, и представить себе не может, какой вопль диких страстей на состязаниях колесниц сотрясал стены цирка. Короче говоря, весь город разделился на две партии — синих и зеленых. Эти партии продолжали борьбу и вне стен цирка.

Возницы объединялись в два цеха: корпорации синих и зеленых. Каждая имела своих сторонников: богатые осыпали деньгами симпатичный им цех, а обладатели тощих кошельков служили своему цеху тем, что после состязаний нападали на соперников, резали их ножами, избивали палками до сине-зеленого цвета. Отлученные же от цирка женщины, вместо того чтобы постараться утихомирить страсти, сами распалялись до того, что вцеплялись друг другу в волосы.

В общем накале страстей никто не мог оставаться нейтральным. Даже императору приходилось выбирать свой цвет. Юстиниан с супругой держались синего. Из этого следовало, что официальная поддержка повсеместно оказывалась партии синих: они получали должности пожирнее и послаще, из них набирались судебная коллегия, полиция и личная охрана, городская и имперская администрация. Синие могли даже рассчитывать на то, что при судебном разбирательстве судьи закроют глаза на их темные делишки. В расчете на это однажды после победы зеленых они так бурно выразили свое неудовольствие, что на поле битвы спортивных страстей осталось двадцать шесть трупов зеленых.

Конечно, чувство горечи постоянно кипело в душе зеленых, ощущавших себя пасынками. Этим воспользовалась династическая оппозиция и постаралась еще больше раздуть недовольство. После смерти Анастасия I (430?—518, император 491–518) по порядку престолонаследования императорская диадема должна была перейти к его племянникам, но чужак Юстин (ок. 450–527, император 518–527) увел ее у них из-под носа. Они, конечно, сделали вид, что смирились, но только и ждали случая сбросить узурпаторов с трона и посадить на их место Ипатия, старшего из законных претендентов.

Свары и ропот раздирали часть духовенства. Их недовольство было вызвано решением по поводу церковных догм. Ортодоксальное учение считало Отца и Сына вечными, хотя как можно представить, что отец и сын одного возраста? Другой момент: в Писании говорится о едином Боге, как же их может быть сразу трое? Ариане разрешили этот вопрос таким образом, что Иисус не был настоящим Богом, и он не от вечности, однако достиг такого совершенства, что Отец усыновил его и он стал Богом. А монофизиты считали, что Иисус являет единую сущность богочеловека, а не отдельно божественную и отдельно человеческую сущности.

Так шла борьба, воистину не на жизнь, а на смерть, вокруг таких вопросов, о которых наперед было известно, что они никогда не прояснятся.

Юстиниан, как говорят, по подсказке Феодоры, решил спор в пользу монофизитов. Тем самым арианам была нанесена обида не только в вопросах веры — их церкви позакрывали, имения отобрали в пользу императорской казны.

Однако императорское решение все же не вполне удовлетворило религиозную жажду монофизитов. Они ожидали большего, свои требования изложили по пунктам, только мне на эти догматические подробности жаль тратить слов. Достаточно сказать, что они тоже роптали, и зеленые тоже рассчитывали на них, если уж дело дойдет до драки.

И оно дошло.

Наступил год 532. Уже после первого состязания колесниц по улицам был собран целый воз трупов. Теперь уже и городская полиция посчитала — баста! И пошла по следу участников поножовщины и схватила семерых — на этот раз и синих, и зеленых. Суд всех семерых приговорил к казни. Казни происходили при колоссальном стечении народа, поначалу все шло гладко и тихо, но когда очередь дошла до двух последних, помост неожиданно рухнул, и уже двое болтавшихся на виселице — один зеленый и один синий — рухнули на землю. Толпа вдруг поднялась, прогнала палачей, обоих полумертвых висельников привели в чувство и помчались с ними в ближайшую церковь. Там они были в полной безопасности — церкви обладали правом предоставлять убежище. Полиция могла только приставить к церковным дверям вооруженную охрану, чтобы смертники не сбежали куда подальше.

На следующем состязании в перерыве зрители, синие и зеленые в равной мере, столпились перед императорской ложей и потребовали помиловать этих двоих несчастных. Юстиниан хранил упорное молчание. Тут последовало неожиданное. После финального заезда вместо того, чтобы по обычаю провозглашать здравицу императору, вся публика единодушно разразилась криками: «Да здравствуют синие и зеленые!» И, словно бы меж ними никогда не бывало никаких раздоров, в обнимку повалили к выходам. Видно уж, если словом не пронять, проймем силой! И взвился лозунг, по которому впоследствии было названо все восстание:

Ника! Победа!

Вечером того же дня полицейский дворец был окружен, толпа требовала убрать охрану от дверей церкви. Ответа не последовало. Тогда ворота взломали, полицейских перебили, здание подожгли. Восстание началось.

Как обычно бывает, поставить преграду лавине страстей не удалось. Очередь дошла до прочих непопулярных личностей: ненавистных высших чиновников, банкиров, богатых торговцев. Их дома разрушали и поджигали. Кому было чего бояться, те бежали на азиатский берег.

Юстиниан перепугался не на шутку. Выслал посольство к восставшим. Будет вам помилование, все будет, чего пожелаете. Начальника полиции уберут, ненавистных министров тоже и т. д. В этих мирных предложениях повстанцы почуяли слабость, и тогда грянул призыв: «Долой императора Юстиниана!» И тут сбросила маску поддерживаемая недовольным духовенством династическая партия, которая открыто встала на сторону восставших. Ипатия подняли на щит, под воинственные клики толпы внесли на форум и провозгласили императором.

Восстание обрело широкий размах. Многие сутки Константинополь не видел ночи, полыхавшее над городом пламя пожаров источало море огня. Горели целые улицы, объятые пламенем полыхали общественные здания и купальни. В больницах в огне гибли больные, в музее античной культуры семьдесят пять мраморных и бронзовых статуй сгорело в прах либо оплавилось.

Днем происходили кровавые уличные бои: то солдаты теснили толпу, то толпа загоняла солдат внутрь императорского дворца.

Этот дворец вместе с примыкавшими к нему зданиями являл настоящую крепость со стороны города, а свободная его сторона была обращена к морю. Юстиниан все же не чувствовал себя там в безопасности. Беснующаяся толпа окружила его стены, ее рев император мог слышать собственными ушами. Армии не доверял, все возрастающая мощь восстания действовала на солдат подавляюще. Личная охрана тоже заколебалась, он мог рассчитывать лишь на горстку солдат-варваров — готов и герулов. Но пойти на такой риск ни он, ни его окружение, недавно еще такое могущественное, не смели.

Бледный от страха император и приближенные, еще бледнее него, видели только один выход — бежать. Еще открыт путь к морю, там стояло на якоре несколько быстроходных галер: погрузить на них казну и сокровища императорского дома, забрать сторонников императора и дрожащий в страхе двор, бросить трон и уплыть в безопасное место. Сам Велизарий, полководец, победитель персов, склонялся к тому же: он больше не доверял армии.

Совещание происходило в тронном зале. Когда все главные лица высказали свое мнение, поднялся еще кто-то.

То была женщина. Феодора.

Ее речь была зафиксирована:

«В эти трудные минуты давайте не говорить о том, что не пристало женщине выступать, когда мужчины держат совет. И о том, правильно ли, что женщина предлагает не трусость, но отвагу. Бегство, даже во спасение, отвергаю. Стыд властителю — прятаться по свету беглецом. Я бы никогда не пошла на это; не желаю дожить до того дня, когда меня не будут приветствовать как государыню. Если ты, император, решишь бежать: давай, вперед! Вот твои сокровища, там твои корабли. Только смотри, вместо свободы, не на смерть ли бежишь? Я же остаюсь при старой мудрости: самая лучшая могила властителю — императорский трон».

Отважная речь произвела чрезвычайное впечатление. Лица мужчин загорелись со стыда, но тут же вспыхнули пламенем гневной решимости. О бегстве больше никто не говорил; будь, что будет, остаемся!

Именно в эту минуту пришла весть: бунтовщики собрались в цирке, поздравляют восседающего на троне в императорской ложе Ипатия, требуя смерти Юстиниану.

Моментально родился план: Велизарий со своими готами прорывается через главные ворота цирка, Мунд, его товарищ, со своими герулами с противоположной стороны ударит в тыл толпе.

Публике в цирке было неведомо, что готовится против нее. Толпа была разношерстная: вооруженные повстанцы, любопытствующие без оружия, синие и зеленые, сторонники Ипатия, прочие недовольные. Они, толкаясь, перемещались с места на место, добрая часть из них вообще не знала, в чем тут дело.

Вдруг раздался боевой клич: от главных ворот в боевом строю прорываются готы Велизария во главе с самим так хорошо всем знакомым военачальником. При виде блеснувших по знаку его большого пальца клинков публика в цирке в ужасе попятилась. Первыми очнулись синие — видать, плохую сделку заключили с зелеными; бросив нового союзника, кинулись бежать, этим только увеличивая сумятицу. Людские потоки стали метаться с места на место, стремясь к задним воротам, но там их встретили герулы Мунда.

Ни о каком сопротивлении не было и речи. Уже идет не схватка, а резня. Отряды варваров убивают всякого, кто попадается на их мечи. Прокопий говорит о 30 000 убитых, другие писатели оценивают количество погибших в 40 000. Но даже если верить только отчасти и принять во внимание ограниченность пространства, получаем довольно наглядную картину редчайшего в истории кровавого побоища{Для сведения: длина цирка 600, ширина 300 шагов, цирк вмещал до 150 000 зрителей.}.

Ипатия вытащили из ложи и привели к Юстиниану. Он умолял о пощаде, но поскольку был уже взрослым парнем, его казнили, а тело бросили в море. После подавления бунта наступила обычная в таких случаях реакция: казни, тюрьмы, конфискации имущества. В Константинополе воцарилась тишина, но это был уже город мертвых.

Юстиниан смог легко провести в жизнь свой давний план: единая империя, единый закон, единая религия.

Что касается слухов и сплетен в «Тайной истории», современный читатель легче сможет оценить меру возвышения императрицы, если представит ее путь, так сказать, в обратном порядке, то есть падение с высоты трона императрицы до грязных подворотен самых распутных кварталов Константинополя.

Тайны вокруг Шекспира

Речь идет о том, что Шекспир не сам писал свои пьесы, а только «одолжил» им свое имя. Имя их настоящего автора — Фрэнсис Бэкон, канцлер Англии. Уже в 1769 году с этой теорией выступил господин Герберт Лоренс{В книге «Жизнь и приключения Здравого смысла». — Прим. ред.}, а в 1856 году теорию обновил г-н У. Г. Смит.

Потом вышли сотни книг, посвященных разгадке этой тайны. В 1884 году увидела свет библиография по этому вопросу (составитель W. H. Wyman). Этот список содержит ни много ни мало 255 книжных названий. 73 книги выступают за авторство Бэкона, 117 — против, 65 не содержат определенного мнения. Мало того, некоторые обряжали в мантию славы не только Бэкона Веруламского, но, не довольствуясь этим, откапывали все новые и новые имена достославной эпохи английского Ренессанса. В 1912 году брюссельский профессор С. Дамблон выступил с предположением{«Lord Rutland est Shakespear».}, что настоящий автор вовсе не Бэкон, а Роджер Маннерс, граф Рэтленд. В 1919 году Лефранк, профессор из Парижа, потряс мир новым открытием: не Бэкон и не Рэтленд, а Уильям Стенли, граф Дерби, написал шекспировские пьесы{«Sous le masque de “William Shakespeare”: William Stanley, Vl-e Comte de Derby».}.

В 1920 году один англичанин по имени Дж. Т. Луни поверг всех своих предшественников своей новой теорией, согласно которой речи не может быть о Бэконе и компании, а только об Эдварде де Вере, графе Оксфорде, потому что истинный автор это, конечно, он{В книге под названием «Шекспир, узнанный в Эдварде де Вере, семнадцатом графе Оксфордском»}.

Главный аргумент сторонников Бэкона в том, что у Шекспира не было знаний и образования, необходимых для создания этих бессмертных шедевров, с другой стороны, сама эта эпоха полнится такими блестящими умами, которых эти шедевры достойны. Фрэнсис Бэкон изумительно глубокий философ. А у Шекспира, дескать, даже почерк какой-то примитивный, дошедшие до нас пять его личных подписей едва читаемы; они нацарапаны готическими буквами, в то время как образованные люди той эпохи писали уже четкими латинскими буквами, ну и т. д. и т. п.

Еще один исследователь настаивал на том, что косвенных данных, пусть даже они касаются личных качеств, недостаточно, нужно искать вещественные доказательства. С немецкой основательностью он навалился на отдельные пьесы Шекспира, сравнил их с произведениями Бэкона и затем представил миру «доказательства», собранные им поистине с муравьиным трудолюбием. Вот, к примеру, одно из них: Бэкон написал научную диссертацию о природе цвета и света. Если с этой диссертацией сопоставить комедию Шекспира «Бесплодные усилия любви», то увидим, что в ней часто встречаются стихи, так или иначе связанные с цветом и светом. Речь идет о прекрасных женских очах, которые поэт сравнивает с солнцем, луной, звездами, более того, в пьесе, точно молнии, так и проскакивают остроумные словечки. А названия цвета! Согласно Бэкону, цвет не что иное, как преломленные лучи солнечного света, то есть надо посмотреть, в какой мере в комедии употребляются названия цветов. Результат потрясает. Главную героиню зовут Розалина, то есть роза. Имя главного героя Браун, то есть коричневый. И это еще не все. Дотошный исследователь составил точную статистику частоты употребления в тексте комедии названий цветов или ссылок на них. С изумлением узнаем, что Шекспир, например, в шести случаях употребляет само слово цвет! Среди названий цветов встречаем: красный — 6 раз, зеленый — 4, сине-зеленый цвет моря — 1, белый — 8, цвет бледности (!) — 2, белоснежный — 2, серебристо-белый — 1, янтарный — 2, цвет сырого мяса (!) — 1, золотистый — 3 раза. Кроме того, поэт 2 раза упоминает эфиопа, то есть сарацина, 1 раз — трубочиста и 6 раз обращается к меланхолии, которая, как известно, есть не что иное, как видение мира в черном свете. Таким образом, делает вывод наш исследователь, совершенно ясно, что комедия написана Бэконом.

Такого, например, возражения, что Бэкон никогда не писал стихов, для него не существует. Нет, писал. Только стихи эти скрытые, и только посвященное око может узреть их. Ведь Бэкон написал историю Генриха VII прозой, вернее, только на первый взгляд кажущейся прозой. Если перечитать эту прозу пытливым взглядом исследователя, то будем то и дело натыкаться на стихотворные строчки, написанные шестистопным ямбом, они прячутся в общей массе прозаического текста. И то правда: примеры, вернее вырванные из текста фразы, звучат иной раз как ямбические стихи. Но это все же наивная игра. В любом другом произведении, написанном прозой, за-дайся мы целью прочитать его определенным образом, найдутся фразы, звучащие как стихи. Взять хотя бы газету, кому понравится такая игра, может набрать целый букет таких стихов.

Но вернемся к «Бесплодным усилиям любви». В пятом акте этой комедии (сцена первая) шут подтрунивает над юным пажом: «Ведь ты на целую голову короче такого словечка, как honorificabilitudinitatibus»{Перевод Ю. Корнеева}.

Эта комедия впервые была напечатана в 1598 году. В оставшихся после смерти Бэкона бумагах нашли кипу рукописей, которые, совершенно очевидно, были написаны значительно ранее. В этой кипе был листок бумаги, на нем среди многих проб пера было выведено слово honorificabilitudino.

Дурашливые слова не имеют никакого смысла, скажет читатель. Нет, имеют! Такое открытие сделал один бэконист из Америки. В них скрыта латинская анаграмма! Если внимательно присмотреться к этому вычурному слову, а вернее будет сказать, бессмысленному набору букв, то оказывается, что из этих букв можно составить следующую латинскую фразу:

Hi ludi F. Baconis nati tuiri orbi.

Смысл ее таков, что пьесы Ф. Бэкона увековечены для последующих времен. Я ничего не смыслю в составлении анаграмм. Поэтому не берусь проверить, все ли здесь правильно{При подготовке издания этой книги в редакции это сделали. Действительно, из букв слова «honorificabilitudinitatibus» можно составить приведенную латинскую фразу. — Прим. ред.}.

Но если это так, то это поразительное открытие означает серьезный аргумент в пользу сторонников авторства Бэкона.

Сейчас я перехожу к наиболее интересным и даже мистическим доказательствам.

В 1624 году в Люнебурге вышла роскошно оформленная книга. (Важен год издания!)

Она называется: «Gustavi Seleni Cryptomenytices». Этот Густавус Селенус, написавший книгу о тайных письменах, не кто иной, как Август, герцог Брауншвейг-Люнебургский, человек широко образованный. Во время коронации английского короля Якова I он посещал Лондон. По мнению бэкониста сэра Эдвина Дарнинга-Лоренса, несомненно, что в этот приезд герцог Август узнал о слухах, ходивших в Лондоне в аристократических кругах, и, когда в 1623 году вышло первое собрание сочинений Шекспира, герцог не удержался, чтобы не сделать намека по этому случаю об авторстве Бэкона. В своей книге он много писал о тайных письменных знаках, секретных словах — в общем излагал науку о тайной передаче сообщений, и то, что он упомянул об этой интересной литературной тайне, было вполне в духе его сочинения.

Хорошо, только зачем понадобилось герцогу нагнетать вокруг этой тайны еще большую таинственность? Почему он не мог выступить открыто? Ответ: потому что тогда, дескать, Бэкон был еще жив, и герцогу не хотелось проявить бестактность, с другой стороны, таинственный намек больше подходил к содержанию книги о тайных сообщениях, ведь автор засекретил и свое собственное имя, спрятавшись за псевдонимом Селенус.

Теперь посмотрим, где же ключ к разгадке тайны. На титульном листе шекспировского собрания сочинений с левой стороны господин в одежде аристократа передает некую рукопись другому, попроще одетому господину. А у того на шляпе видно украшение в виде лаврового венка, в руке же он держит копье. (Shake Spear — потрясающий копьем.) С правой стороны этот же человек уже везет рукопись на скачущей лошади и задает лошади шпоры. (Shake-Spur = задать шпоры. Произношение в обоих случаях очень похожее.) На первой картинке мужчина сидит за письменным столом и пишет, за ним стоит тот же дворянин, который уже знаком нам по титульному листу, он держит в руках ремень, прикрепленный к поясу пишущего, иными словами, держит его на привязи, хотя и поднимает над его головой шляпу как некое нарядное украшение или даже нимб, что должно означать: он отдает всю славу пишущему. Но и это еще не все, намеки продолжаются: на самой верхней картинке, которую окружают три театральные маски — бурлеска, комедии и трагедии. На картинке — сцена бури. Намек становится понятным, если знать, что первая пьеса в упомянутом первом издании собрания сочинений — «Буря». Наконец, и это, пожалуй, самое главное, на башнях города на берегу видны сигнальные фонари маяков, указывающие путь качающимся на волнах баркам. Сигнальный огонь маяка по-английски Ьеасоп, произносится почти так же, как и фамилия Васоп.

Нельзя отрицать, что объяснения эти удивительно остроумны. Особенно если перелистаем книгу до конца и не обнаружим в ней никаких объяснений титульным иллюстрациям, хотя в книге имеются две другие иллюстрации, которым автор дает подробные пояснения.

После всего сказанного остается только пожелать, чтобы сторонники партии Бэкона добыли какие-нибудь прямые свидетельства авторства Бэкона, а не только по-разному толкуемые косвенные признаки. Только что это может быть? Единственно, бесспорные оригинальные рукописи Шекспира. А их нет. Пяток скудных личных подписей годятся только в поддержку подозрений.

На этот раз идея разыскать верные доказательства исходила не от писателей или ученых. Родерик Л. Игл был чиновником страхового общества в лондонском Сити, к тому же горячим энтузиастом поисков ключа к разгадке тайны Шекспира-Бэкона; он основательно изучил всю современную ему литературу, а также состоял членом «Bacon-Society», занимавшимся этой проблемой.

Однажды к нему в руки попало собрание надгробных надписей Вестминстерского аббатства, выполненное историком Уильямом Кэмденом{Кэмден (Кемден) Уильям (1551–1623) — знаменитый английский антиквар, эрудит и писатель, выпускник Оксфорда. Его главное произведение — «Описание Британии…» — результат его многолетних исследований и изучения древних исторических документов и рукописей. — Прим. ред.}, современником Шекспира.

В этом сборнике он обратил внимание на захоронение Эдмунда Спенсера{Спенсер Эдмунд (ок. 1552–1599) — поэт английского Возрождения. — Прим. ред.}.

Спенсер в свое время был знаменитым поэтом, и, естественно, по обычаю знаменитых поэтов, он умер в нищете. На похоронах, однако, ему воздали должное. Ему отвели место в Вестминстерском аббатстве. На его надгробии красовалась такая надпись: «Князь поэтов своего времени». Все собратья-поэты положили ему в гроб по стихотворному панегирику. Все собратья-поэты! Стало быть, среди них, наверняка, был и Шекспир. Значит, надо вскрыть могилу Спенсера, открыть крышку гроба, и там должно быть стихотворение, по которому можно установить, рукопись ли это самого Шекспира или же Бэкона.

Для вскрытия могилы требовалось разрешение настоятеля аббатства. А тот заявил, что об этом и речи не может быть. Нельзя, дескать, тревожить покой поэтов, захороненных в Poets Corner. Что было делать? Ждать. Отвергнутый могильный изыскатель, должно быть, думал так: либо настоятель умрет раньше, либо я. Раньше умер настоятель. Правда, только спустя пятнадцать лет. Упорный бэконист вздохнул свободно. Настало время вернуться к вопросу. Собрав подписи, вновь обратился с прошением, приложив официальное заявление «Bacon-Society», в котором общество брало на себя все расходы.

Новый настоятель разрешил. Ему и самому было интересно, каков будет результат. Вскрытие захоронения происходило в полной тайне, за ширмами. Кроме настоятеля, присутствовали главные лица аббатства и несколько командированных сотрудников Британского музея.

И вот долгожданная минута настала.

Надгробная плита сдвинута, лопаты рабочих осторожно углубляются в землю. Но вдруг застревают. Они упираются в твердую каменную стену. Должно быть, это была какая-то древняя постройка, гораздо древнее эпохи Спенсера. Это означает, что либо гроб отодвинулся сам по себе, либо надгробную плиту установили не на том месте. Все равно, теперь бросить работу было нельзя. Стенку обогнули и продолжили копать дальше, лопаты опять вошли в мягкую землю, и, в самом деле, показался свинцовый гроб.

Всех присутствующих охватил озноб от волнения. Вот-вот прольется свет на тайну четырех с половиной веков…

Не пролился.

Крышку гроба сняли, а сам гроб оказался совершенно пуст. То есть что-то в нем все же обнаружили: осколки лампы из фонарика. Иными словами, стало совершенно очевидно, что после похорон какой-то вор вскрыл захоронение, обокрал его, а тело с тех пор естественным образом истлело.

Игл пришел в отчаяние. Значит ли это, что бесценные рукописи попали в руки вора? Сотрудники Британского музея успокоили его, гроб никак не мог принадлежать Спенсеру, потому что он значительно более позднего происхождения, начала XVIII века.

Такое утверждение немного успокоило упорного бэкониста. Гроб Спенсера не мог никуда сползти, он где-то здесь. Надо продолжать раскопки! Однако теперь уже заупрямился настоятель. Он сказал: довольно, мы не можем перекопать все аббатство.

Бедняга Игл напрасно ждал пятнадцать лет. В результате — всего-навсего чужой гроб, несколько осколков стекла и счет на 26 фунтов, которые предстояло выплатить обществу Бэкона.

Тайна осталась тайной. Правда, не только в глазах сторонников партии Бэкона. Но история литературы загадку Шекспира уже давно занесла в разряд легенд. Наиболее быстро с ней покончил Марк Твен, когда заявил:

«Пьесы Шекспира писал не Шекспир, а совсем другой автор, которого звали тоже Шекспир».

Примечания

1

Гогенштауфены (Штауфены) — династия германских королей и императоров Священной Римской империи (1138–1208, 1215–1254) и Сицилии (1194–1268). Оии получили свое имя от родового замка Штауфен в Швабии и ведут свою родословную от Конрада III, германского короля, и Фридриха Гогенштауфена, герцога Швабского (ум. 1105). Главные представители династии: Фридрих I Барбаросса, Генрих VI, Фридрих II Штауфен. — Прим. перев.

2

Габсбурги — династия германских королей и императоров Священной Римской империи, Австрии, Венгрии, Богемии, Испании. Свое имя получили от названия замка Габсбург на реке Аар (ныне в Швейцарии), возведенном Вернером, епископом Страсбурга, и его братом Радботом. Сын Радбота Вернер (ум. 1096) был первым, кто получил титул графа Габсбурга. Граф Рудольф IV Габсбург (1218–1291), прямой потомок Вернера, в 1273 г. был избран королем германским как Рудольф I. — Прим. ред.

3

Шатобриаи Франсуа Реие (1768–1848), виконт де — французский писатель, политический и государственный деятель. Автор мемуаров, которые, согласно его завещанию, были опубликованы после его смерти под названием «Замогильные записки». — Прим. ред.

4

Шилль Фердинанд фон (1773–1809) — прусский офицер, патриот. Командовал полком, сражавшимся против интервентов-французов. При этом выказал необыкновенную личную отвагу и мужество. Был убит при защите Штральзунда от нападавших неприятельских отрядов голландцев и датчан в 1809 году. — Прим. ред.

5

Шегешварская битва произошла 31 июля 1849 г.; это одно из самых кровавых сражений в национально-освободительной борьбе венгерского народа во главе с Л. Кошутом. Венгерские части пытались остановить продвижение русских войск в Трансильвании. Участие России в боевых действиях определялось условиями Священного Союза России и Австрии. Движение Кошута было разгромлено, австрийские власти жестоко преследовали его участников. — Прим. перев.

6

По описанию Ронаи — полная противоположность внешности поэта. — Прим. перев.

7

Мор Йокан (1825–1904) — венгерский писатель, драматург, публицист, автор популярных приключенческих романов. — Прим. перев.

8

Обстоятельства смерти Ш. Петефи подробно рассматривает Андраш Диенеш в работе «Петефи в национально-освободительном движении» (Petofi a szabadsagharcban, Budapest, 1958). В 1989 г. мировая культурная общественность была вновь потрясена вестью, что якобы в сибирском Баргузине найдена могила некоего Петровича Александра (настоящее имя поэта). Уже проведена масса исследований. Версия пока не подтверждается, но вопрос еще не закрыт. — Прим. перев.

9

Ракоци Ференц (1676–1735), князь Трансильваини — венгерский национальный герой, сражавшийся за независимость своей родины от владычества австрийских Габсбургов. — Прим. ред.

10

Ок. 1135–1204 гг., император 1185–1195 и 1203–1204 гг., который, в свою очередь, был свергнут, ослеплен и брошен в темницу своим братом Алексеем III, затем восстановлен на троне взявшими штурмом Константинополь крестоносцами в 1203 г., и снова свергнут Алексеем V Дукой, последним императором Византии, в 1204 г. — Прим. ред.

11

Случай с лже-Алексеем зафиксирован греческим историком, богословом и поэтом Нисетасом (IV–V вв. — Прим. ред.). Самую обширную коллекцию различных самозванцев, мошенников и проходимцев, то тут, то там возникавших на протяжении всей человеческой истории, собрал Жан Батист де Роколь (1620–1696) в своей книге «Знаменитые лжецы, мошенники и самозванцы» (Jean Baptiste des Rokoles. Les imposteurs insignes ets. Амстердам, 1683). Много интересных легенд и мифов, связанных с Наполеоном и другими коронованными особами, собрал, снабдив точной библиографией, Фридрих Венкер-Вильдберг в книге «Некоронованные короли» (Wencker- Wildberg. Ungekrönte Könige. Грац — Вена, 1934).

12

Фейербах Пауль Иоганн Ансельм фон (1775–1833), князь — видный немецкий юрист, первый президент кассационного суда города Ансбаха, отец знаменитого философа Людвига Фейербаха (1804–1873). — Прим. ред.

13

Таллеман де Рео Жедеон (1619–1692) — французский литератор, сын банкнра-гугенота из Ларошелн. — Прим. ред.

14

Карл Мартелл (Молот, ок. 688–741) — правитель франков, дед Карла Великого, остановивший продвижение арабских завоевателей в Европу в сражении при Пуатье (732). — Прим. ред.

15

Сведенборг (Эмануэль Сведберг, 1688–1772) — шведский ученый, философ, религиозный писатель-мистик, духовидец. — Прим. ред.

16

Лафатер Иоганн Каспар (1741–1801) — швейцарский философ, писатель и поэт, протестантский пастор и богослов, основатель физиогномики, прославился как спирит и мистик. И хотя его «Физиогномические фрагменты на службе человеческого зиання и человеколюбия» не имеют под собой научной обоснованности и не могут считаться достоверными, тем не менее нельзя отказать автору в даре тонкого наблюдателя, психолога и моралиста. Кроме того, заслуга писателя еще и в том, что для обоснования своих доводов он собрал и привел массу весьма любопытных примеров и деталей, почерпнутых им из самых разных и редких научных и литературных источников. — Прим. ред.

17

Ламотт (Ла Мотт, Жанна де Люз де Сен-Реми де Валуа де, ок. 1750–1791), известная как мадам Ламотт, — французская мошенница, ловкая аферистка, прославившаяся своей главной ролью в знаменитой афере с бриллиантовым ожерельем королевы Марии Антуанетты. — Прим. ред.

18

Об этих неслыханных вывертах человеческого разума Бюло, добросовестный биограф Калиостро, не упоминает. Я наткнулся на них в четырехтомнои работе Лун Фнжье «Historié du merveilleux dans les temps modems» (Paris, 1881; том IV, глава первая). Ее источником была книга, представляющаяся достоверной: «Vie de Joseph Balsamo, connu sous le nom de comte de Cagliostro, extraite de la procédure instruite contre lui à Rome en 1790 traduite d’après l’original italien, imprimée à la chambre apostolique, enrichie de notes curieuses et ornée de son portrait» (Париж и Страсбург, 1791).

19

«Рассказ о пребывании пресловутого Калиостро в Митаве» (Nachricht von des berüchigten Cagliostro. Aufenthalt in Mitau etc. Berlin — Stettin, 1787).

20

Сен-Жермен (1707? — ок. 1784), граф — знаменитый авантюрист, по некоторым данным родом из Португалии или из Трансильвании, один из самых загадочных персонажей европейской истории XVIII века. Около 1750 г. появился при французском дворе, где произвел настоящую сенсацию, выдавая себя за «знатного путешественника», оккультиста, чародея и целителя, мага и алхимика, которому якобы открылись тайны и секреты «эликсира жизни» и «философского камня». Как и всякий авантюрист, граф Сен-Жермен, войдя в доверие к знатным и даже царственным особам, заручившись рекомендательными письмами, обзаведясь полезными знакомствами, активно «участвовал» в государственных делах, вел дипломатические переговоры и переговоры о государственных займах, изобретал новые налоги и способы пополнить казну, писал трактаты и мемуары о коммерции, финансах, государственном устройстве и управлении, шпионил и снабжал своих покровителей конфиденциальной информацией, играл важную роль в активизации масонов. — Прим. ред.

21

Уолпол Хорас (Горацио) (1717–1797) — английский аристократ, политик, писатель и антиквар, собиратель и обладатель редких книг и рукописей, картин и предметов старины. Автор романа «Замок Отранто» (1764), положившего начало его литературной славе и новому жанру в литературе — «готическому роману», или «роману ужасов». — Прим. ред.

22

«Historical Mysteries» («Исторические тайны»), глава «Saint-Germain the Deathless» («Бессмертный Сен-Жермен») (London, 1904).

23

Мурильо Бартоломе Эстебан (1617–1682) — испанский живописец, глава севильской школы, основатель и первый президент Севильской академии живописи. Создавал картины в основном на религиозные сюжеты. — Прим. ред.

24

Господин или Хозяин Горы (Шейх аль Дшебель), как его звали там, у себя на родине. Слово «шейх» также означает «старик, старейшина», именно в этом значении оно вошло в европейское словоупотребление. Российского читателя отсылаем к книге И. В. Можейко «1185 год» (М., 1989), где он может познакомиться с очерком о воинственной террористической организации радикальных мусульман-шиитов, которых называли исмаилитами, или ассасинами, и их предводителе Старце Горы Хасане ибн Саббахе (ум. 1124). — Прим. ред.

25

Крупнейший исследователь исмаилизма В. Иванов пишет о Хасане ибн Саббахе: «Это был человек экстраординарной энергии и таланта, прирождённый вождь, который преуспел в совершении невероятного: он превратил мирное и подчиненное персидское крестьянство в удивительно упорных воинов». — Прим. ред.

26

И. Хаммер-Пургшталль «История ассасинов» (L. Hammer-Purgstall. Geschichte der Assassinen. Stuttgart, 1818). Mop Йокаи тоже вводит в роман «Всем чертям назло» образ Старца Горы. В этом романе читатель также найдет краткое описание секты исмаилитов.

27

Карл V (1500–1558) — император Священной Римской империи (1519–1556) и король Испании (как Карл I, 1516–1556). Вел войны с французами, разгромив и пленив короля Франции Франциска I в битве при Павии (1525). В 1527 г. захватил Рим и сделал своим пленником папу римского. Расширил свои владения в Новом Свете благодаря завоеваниям конкистадоров Кортеса (1519–1521) и Писарро (1531–1535). За несколько лет до своей смерти формально отрекся от престола и удалился в монастырь на западе Испании. — Прим. ред

28

Кошут Лайош (1802–1894) — венгерский патриот и государственный деятель. Возглавлял Венгерское национальное восстание 1848–1849 гг., склонил Венгерское национальное собрание (ассамблею) принять декларацию независимости Венгрии, был назначен правителем Венгрии с диктаторскими полномочиями (1848). Однако восстание было подавлено, он сложил свои полномочия и удалился в изгнание. — Прим. ред.

29

Деак Ференц (1803–1876) — венгерский политический и государственный деятель, оппонент Л. Кошута. В 1848 г. занимал пост министра юстиции. С 1861 г. — политический лидер Венгрии. Добился от австрийского правительства существенных политических уступок: реставрации венгерской конституции и провозглашения дуалистической монархии — Австро-Венгрии (1867). — Прим. ред.

30

Название немецкого издания книги английского писателя Ч. У. Хекеторна «Тайные светские общества, секретные союзы и тайные учения» (Geheime Gesellschaften. Geheimbünde und Geheimlehren. Leipzig, 1900). Оригинальное название книги «Teppa».

31

Беккариа Чезареди (1738–1794), маркиз Бонесана — видный итальянский юрист, просветитель, публицист. Автор знаменитого юридического сочинения «О преступлениях и наказаниях» (Dei delitti е del le penne, 1764). Его автора называли «новым Ликургом», содержащиеся в нем мысли называли «откровением свыше и пророчеством будущего», а величайшие умы Европы спешили присоединить к трактату свои комментарии и примечания. Коронованные особы вступили с автором в сношения, на мнения автора ссылались в уголовных судах Австрии, Германии и Франции, а императрица Екатерина была воодушевлена искренним стремлением усвоить для России высокие идеи Беккариа, которые она внесла в свой «Наказ». — Прим. ред.

32

Прочие факты, касающиеся бурлачества, подробно освещены в уже цитировавшейся книге Кароя Вайны.

33

Авл Геллий (ок. 123–165) — римский писатель-компилятор. Долгими бессонными ночами он читал и делал выписки для того, чтобы люди, которым не попала в руки та или иная книга, узнали хотя бы из его заметок то, что он прочитал. Так возникли «Аттические ночи» — сборник заметок, небольших рассказов, диалогов, анекдотов, высказываний античных авторов на морально-философские, литературные, правовые, естественно-научные темы. — Прим. ред.

34

Якоб Буркхардт. Культура Италии в эпоху Возрождения (Die Kultur der Renaissance in Italien. 10-е изд., T. 1. C. 117).

35

Mohocks — так в начале XVIII века называли хулиганов из среды лондонской «золотой молодежи». — Прим. ред.

36

Аддисон Джозеф (1672–1719) — английский писатель-сатирик, просветитель, журналист, эссеист, поэт и драматург, политический деятель. Совместно с Ричардом Стилом издавал журналы «Зритель» (Spectator, 1711–1714), «Опекун» (Guardian, 1713); печатался в журнале Стила «Болтун» (Tatler, 1709–1711). Эти журналы положили начало английской журналистики. Стил сэр Ричард (1672–1729) — писатель и эссеист, журналист, драматург, автор политических памфлетов. — Прим. ред.

37

Уже цитировавшаяся книга Ч. У. Хекеториа, часть VIII.

38

Бериет Джильберт (1643–1715) — шотландский богослов и историк. Автор богословской теории происхождения и истории Земли (Telluris Theoria Sacra, 1680,иа лат. яз.), трактата о смерти «De Statu Mortuorum» (опубл. 1727), книги путевых записок о своих путешествиях — «Письма, содержащие сведения о самых примечательных вещах в путешествии по Швейцарии, Италии и Германии в 1685 и 1686 гг.» (1687). — Прим. ред.

39

Уже цитировавшаяся книга Буркхардта, том II, CII: «Exkurs».

40

К лучшим из них относится двухтомный труд Эжена Леихоффа «Тайные политические союзы и общества» (Eugen Lenhoff. Politische Geheimbünde. Цюрих; Лейпциг; Вена, 1931), с обширной библиографией. Есть и одно новейшее издание: Макс Эвервии «Нелегалы и подпольщики» (Мах Everwien. Die Unterirdischen. Берлин, 1939). В нем идет речь о тайных организациях новейшей эпохи. Достаточно сказать, что оно появилось в эпоху Гитлера.

41

Об этих обществах рассказывает книга Жана Эрвеза «Общества любви в XVIII столетии» (Jean Hervez. Les sociütiïs d’sociütns amour au XVIII Sincle. Paris, 1906).

42

Лозен (Арман Луи Гонто, 1747–1793), герцог де — французский дворянин, «величайший ловелас и циник восемнадцатого столетня», как он сам себя называл, закоренелый картежник и волокита. Автор скандальных «Мемуаров» (однако некоторые знатоки предполагают, что эти мемуары написаны вовсе не им, а одним, из борзописцев, подвизавшихся при французском дворе). Про него рассказывают, что он и еще одна светская дама, мадам де Жаитли, развлечения ради основали «Орден стойкости» (или «Орден постоянства»), число членов которого быстро увеличивалось. От вступавших требовалось немного: придумать загадку, ответить на вопросы о нравственности и произнести речь по славу добродетели. А за три благородных поступка кандидата, подтвержденных свидетелями — членами ордена, вручались золотые (!) медали. Казнен по приговору революционного трибунала 31 декабря 1793 года. — Прим. ред.

43

Нерсиа Андре Робер Андреа де (1739–1800) — французским авантюрист, «солдат удачи», дипломат и писатель, тайный агент различных правительств и государств. Его сочинения, поначалу просто фривольные, затем откровенно скабрезные («Дьявол во плоти», 1776; «Мое послушничество», «Почитатели Афродиты») изобилуют крайне непристойными сценами. Умер шевалье в Неаполе в 1800 г. — Прим. ред.

44

Мольер (Жан Батист Поклен, 1622–1673) — знаменитый французский драматург. Наиболее известные комедии Мольера: «Смешные жеманницы» (1659), «Сгаиарель, или Мнимый рогоносец» (1660), «Тартюф» (1664), «Дои Жуан» (1665), «Мизантроп» (1666), «Жорж Дандеи, или Одураченный муж» (1668), «Скупой» (1668), «Мещаиин во дворянстве» (1670). — Прим. ред.

45

Вольтер Франсуа Мари Аруэ (1694–1778) — французский просветитель, писатель, историк и философ, преуспевший во всех областях: философии, литературе, истории, в управлении своим хозяйством и денежных делах. Родился в Париже в семье состоятельного нотариуса. Учился в иезуитском коллеже Людовика Святого, где начал свою головокружительную литературную карьеру. Его творческое наследие необычайно велико и многообразно. Он был автором сочинений естественно-научных, философских, исторических, он написал немалое число политических памфлетов и публицистических произведений, создал несколько поэм, огромное число всевозможных стихотворений, в том числе эпиграмм, много трагедий, комедий, философских повестей. Вольтер прожил беспокойную и насыщенную событиями жизнь. Он вел обширную переписку, к нему приезжали поклонники и единомышленники, его произведения регулярно появлялись в печати. «Фернейский мудрец» серьезно занимался хозяйством в своем имении. Применяя новые методы, он усовершенствовал на их основе земледелие, создал несколько фабрик — шелковую, часовую и кожевенную, которые приносили ему немалый доход. — Прим. ред.

46

Siècle de Louis XIV. Chapitre XXV: Particularités et anecdotes.

47

Пандора («вседаюшая») — согласно Гесиоду, Пандора была первой женщиной, которую Зевс создал в наказание человечеству, облагодетельствованному Прометеем, подарившим людям огонь. Пандора принесла с собой сосуд («ящик Пандоры»), в котором были спрятаны все пороки и несчастья. Простодушный брат Прометея Эпиметей женился на Пандоре и открыл ее сосуд — и все его содержимое немедленно разнеслось по свету, только надежда осталась на самом дне; так как крышка захлопнулась, люди были лишены даже надежды на лучшую жизнь. — Прим. ред.

48

Бомарше (Пьер Огюстен Карон, 1732–1799) — французский драматург и писатель. Родился в семье часовщика и хорошо освоил потомственное ремесло, стал модным мастером-часовщиком; купил придворную должность и сменил имя Карон на де Бомарше. Искусной игрой на арфе он услаждал слух Людовика XV и учил музыке его дочерей. Ссора с влиятельным вельможей обернулась для него тюремным заключением, а долги поставили его на грань полного разорения. Бомарше вступил в единоборство со всей юридической системой Парижа и одержал победу благодаря своей воле, характеру и таланту. — Прим. ред.

49

Несс — кентавр, которого убил Геракл, когда тот попытался овладеть его супругой Деянирой. Кровью умирающего Несса, смешанной с ядом Лернейской гидры, которую по наущению Несса сохранила Деянира, впоследствии был отравлен Геракл (он надел рубаху, пропитанную ядовитой Кровью, и умер в страшных муках). В иносказательном смысле платье или рубаха Несса — дар, несущий погибель. — Прим. перев.

50

Брантом (Пьер де Бурдей, ок. 1540 — 1614) — французский писатель-мемуарист, военный, придворный, «светский аббат». Его неудачное падение с лошади и совпавшая по времени опала (он рассорился Генрихом III) сделали из Брантома-воина Брантома-писателя. Он диктует своему секретарю и другу нечто вроде мемуаров, рассказывая о виденном, слышанном, пережитом. Так появились его знаменитые книги, в которых он описал жизнь двора и придворных: «Жизнеописания знаменитых людей и великих полководцев» («Vies des hommes illustres et des grands capitaines»), «Жизнеописания знаменитых дам» («Viesdes dames illustres»), «Жизнеописания галантных дам» («Vies des damesgalantes»), причем более всего интересуют рассказчика не политические события и тем более не их оценка, а главным образом интриги, анекдоты, забавные истории и любовные похождения его героев. — Прим. ред.

51

Фарнезе Алессандро (1545–1592), герцог Пармский — итальянский полководец, дипломат. Принимал участие в морском сражении при Ле-панто. Генерал-губернатор Нидерландов. Осадил и взял штурмом Антверпен (1584–1585) и способствовал установлению испанского контроля над Нидерландами, а потом консолидации ее католических областей (впоследствии Бельгии). — Прим. ред.

52

Историю предполагаемой дочери императора наиподробнейшим образом описал Фридрих Бюлау (Fr. Bülau. Geheime Geschichten und räthselhafte Menschen. Leipzig, 1850–1860. Die vermeinthliche Kaisertochter). Одним из источников он называет брошюру «L’inconnue, histoire véritable». Но о брошюре говорит только, будто ее издатель утверждает, что она содержит достоверные выпнекп из протоколов двадцати четырех заседании, а сами протоколы передал в его распоряжение племянник Кобенцля граф KopoHiiHii (Coronini), который и сам присутствовал на заседаниях. Эту брошюру также вспоминает Унгерини (Ungherini) в своей работе «Manuel de bibliographie des femmes célébrés» (Turin-Paris, 1892–1905. т. III). Он считает, что точное название брошюры Коронинн: «Histoire véritable de l’inconnue» (1795).

53

Ювенал (Децим Юний Ювенал, ок. 60 — ок. 127) — великий римский поэт-сатирик. — Прим. ред.

54

Посмертно изданное произведение Артура Дино. «Les sociétés badines». Париж, 1867. T. II. Дино Артур Мартен (1795 — до 1867) — французский антиквар и писатель. Автор исторического исследования о трубадурах, бродячих музыкантах и жонглерах средневековой Франции, книги «Шутейные сообщества». Писал биографические статьи для издаваемого Мишо «Биографического словаря». — Прим. ред.

55

«Уже пылает дом соседа Укалегона» (Вергилий, «Энеида», II, 325; восклицание Энея, заметившего пожар Трои). Выражение употребляется как предостережение о надвигающейся опасности. — Прим. ред.

56

Терсит (Ферсит) — в греческой мифологии воин, участник Троянской войны. В «Илиаде» Гомера изображен хромоногим, безобразным, уродливым, наглым, болтливым и ворчливым. Согласно традиции, был убит Ахиллом за насмешки над его любовью к Пентесиле. — Прим. ред.

57

Эзоп (VI в. до н. з.) — древнегреческий баснописец, по преданию, раб нз Фракии или Фригии, имел некрасивую уродливую внешность. Став свободным, путешествовал по Греции, Вавилону и Египту. Согласно легенде, он был несправедливо осужден жрецами Дельфийского храма на смерть и сброшен со скалы. — Прим. ред.

58

Скаррон Поль (1610–1660) — французский писатель. Профессиональной литературной деятельностью он начал заниматься, когда стал калекой, прикованным параличом к креслу. Скаррон серьезно заболел после одного из осенних карнавалов в Мане, где ему пришла в голову опрометчивая мысль нарядиться полунагим дикарем. Толпа преследователей пожелала сорвать с него маску, и, чтобы сохранить инкогнито, поэту долгое время пришлось укрываться в холодном болоте. В результате переохлаждения ею разбил паралич. Таллеман де Рео говорит иначе: его взялся излечить от какой-то детском болезни некий шарлатан, дал ему снадобье, от которого у него отнялись все члены… — Прим. ред.

59

Кребийон Проспер Жолио де Кребийон-старшпй (1674–1762) — французский поэт и драматург. Оставив адвокатскую практику, уступил тяге к литературе и принялся писать для театра. Избранный во Французскую академию в 1731 г., он четыре года спустя был назначен королевским цензором. Написал «Идоменею», «Электру», «Ксеркса», «Семирамиду» и другие трагедии и оставил огромное число остроумных изречений. — Прим. ред.

60

Фонтенель Бернар ле Бовье де (1657–1757) — французский писатель и философ-просветитель. — Прим. ред.

61

Грекур Жан Батист Жозеф Виллар де (1684–1743), аббат — французский поэт. Учился в иезуитском коллеже в Париже; за поэму «Фплотанус» («Philotatius», 1720), высмеивающую иезуитов, был лишен звания проповедника, привлечен к церковному суду. Автор стихотворных послании, гривуазных сказок и новелл («T'y voila donc», 1747), эпиграмм, песен, направленных против ханжей и лицемеров. Религиозное свободомыслие сочетается в его произведениях с игривостью, граничащей с фривольностью и даже непристойностью; его изящная поэзия была чрезвычайно популярна, но распространялась в основном в списках. — Прим. ред.

62

Сен-Симон Луи де Ровруа (1675–1755), герцог — французский дипломат, писатель-мемуарист. Автор знаменитых «Мемуаров» (охватывают период с 1694 по 1723.); по своим художественным достоинствам они относятся к разряду лучших произведений такого рода во французской литературе. — Прим. ред.

63

Маро Клеман (1495–1544) — французский поэт, предшественник «Плеяды». Родился в Кагоре в семье поэта Жана Маро. Состоял в свите Маргариты Наваррской, сестры короля. Получил известность переводом библейских псалмов, античных поэтов (Вергилия, Овидия, Катулла). Писал баллады, рондо, мадригалы, песни, басни. Мастер изящной формы, тонкой шутки, Маро охотно культивировал малые поэтические формы, в которых достиг замечательного совершенства, особенно в искусстве эпиграммы. — Прим. ред

64

Казинци Ференц (1759–1831) — венгерский просветитель, писатель, общественный деятель и реформатор литературы. — Прим. ред.

65

Историю придворных шутов впервые написал К. Ф. Флёгель (1729–1788), немецкий писатель и историк культуры и литературы в книге под заголовком «Geschichte der Hofnarren» (Liegnitz und Leipzig, 1789). О шутах французских королей говорится в работе А. Канеля (Cancl. Recherches historiques sur les fous des rois de France. Париж, 1873). Английских шутов представляет книга Дж. Дорана (J. Doran. The History of Court Fools. 1858).

66

М. Michelct. Origines du Droit Français. Брюссель, 1838. Vol. II. Redévances bizarres.

67

Парки — в греческой мифологии три сестры, дочери Зевса и Фемиды, богини судьбы. Старшая (Клото) прядет нить жизни, младшая (Антропос), вооруженная большими ножницами, перерезает ее, когда наступает пора, определяемая средней (Лахезис). — Прим. ред.

68

Аржансон Марк Пьер (1696–1764), маркиз де — высокопоставленный французский чиновник, деятельный и способный администратор, военный секретарь (1742–1757); покровительствовал литераторам. — Прим. ред.

69

Ламбаль Мария Тереза Луиза (1749–1792) — близкая подруга королевы Марин Антуанетты; до конца осталась верной монархии и отказалась присягнуть новой власти, растерзана толпой. — Прим. ред.

70

Екатерина Медичи (1519–1589) — королева Франции с 1547 г., супруга Генриха II; имела четырех сыновей, трое из которых стали французскими королями: Франциск II, Карл IX и Генрих III. — Прим. ред.

71

Вернейль (Катрин Анриеттде Бальзак д’Антраг, 1579–1633), маркиза де — возлюбленная Генриха IV с 1600 г., центральная фигура многих дворцовых интриг и заговоров. Герцог де Сюлли, французский государственный деятель, первый министр и личный друг короля, будучи не согласен с намерением Генриха IV жениться на честолюбивой и алчной маркизе д’Антраг, в присутствии короля разорвал его брачное обещание. Когда пораженный дерзостью этого поступка король воскликнул: «Я полагаю, сударь, что вы лишились рассудка!», — Сюлли будто бы ответил: «Вы правы, сир, я лишился рассудка, и дай Бог, чтобы во Франции это случилось со мной одним». — Прим. ред.

72

Лавальер (Луиза Франсуаза Лабоме ле Блан, 1644–1710), герцогиня де — фаворитка французского короля Людовика XIV. Она не отличалась особенной красотой и даже несколько прихрамывала, но своей грациозностью, приветливостью, искренней любовью очаровала короля. От Людовика XIV имела четырех детей, двое из которых умерли в младенчестве. В 1674 г., потеряв надежду вернуть себе любовь короля, постриглась в монахини в монастыре кармелиток в Париже под именем Луизы ла Мизернкорд. — Прим. ред.

73

Дюдеффан (Мари де Виши-Шамрон, 1697–1780), маркиза — дама высшего света, парижский салон которой посещали царедворцы, энциклопедисты, видные литераторы эпохи, в том числе Вольтер, Даламбер, Монтескье, Бюффон и многие другие. — Прим. ред.

74

Рат-Вег ошибается: леди Стенхоуп была не сестрой, а племянницей Уильяма Питта. — Прим. ред.

75

Мехмет Али (1769–1849) — турецкий генерал. Будучи наместником Египта, держал себя как самостоятельный государь и даже вел две войны с Турцией. Отличался деспотизмом, привел страну в бедственное состояние и неоднократно вызывал своей политикой вмешательство Англии, Франции, Турции и России в египетские дела. — Прим. ред.

76

Ламартин Альфонс Мари Лун де (1790–1869) — французский поэт-романтик, писатель, публицист, политический деятель, замечательный оратор. В 1832 году совершил большое путешествие по Востоку и описал его и книге «Voyage en Orient» (1835). — Прим. ред.

77

В свое время появилось много жизнеописаний, научных работ и прочих заметок об этой знаменитой женщине. Из ее гостей Ламартин, Дидо, Кннглейк, Пюклер-Мускау писали об увиденном в Дар Джуне. Наиболее подробную картину рисует книга ее английского врача д-ра Мервона «Memoirs of Lady Stanhope as related by herself in conversations with her physician» (London, 1845).

78

Арауканские имена мой источник сообщает во французском написании, и я вынужден приспосабливаться к этому. Этот источник — книга Villiers du Terrage «Rois sans couronne» (Париж, 1906). Книга воссоздает историю короля Орели по его дневнику, изданному во Франции, а также по современным ему газетным публикациям.

79

Грегоровиус Ферднианд (1821–1891) — немецким историк. — Прим. ред.

80

Народный фарс, грубоватые комические сценки из жизни простонародья, часто с политическими выпадами. Такие представления зародились в Кампании, в городе Ателла, отсюда их название. В III в. до н. э. проникли в Рим. Эти представления были часто импровизацией, исполнялись актерами-любителями, выступавшими в масках. Среди ходульных персонажей, любимых публикой, были обжоры, сладострастники, глупцы и простаки, болтуны, сквалыги, плуты и другие. Позднее ателланы обрели литературную форму под пером Помпоння из Бононин и Новия (I в. н. э.). Эти усовершенствованные ателланы исполнялись уже профессиональными актерами и обычно ставились после трагедий, часто в качестве пародий. — Прим. ред.

81

Сатира четвертая, 86–88; пер. Д. Недовича и Ф. Петровского.

82

Ювенал. Сатира четвертая, 144–152; пер. Д. Недовича и Ф. Петровского.

83

«Когда Каракалла убил Гету, то, боясь, что братоубийство покроет его позором как тирана, и услыхав, что можно смягчить ужас этого преступления, если провозгласить брата божественным, говорят, сказал: “Пусть будет божественным, лишь бы не был живым”» («Авторы жизнеописании августов» в пер. С. П. Кондратьева под редакцией А. И. Доватура).

84

Геродиан (ок. 180 — ок. 250) — греческий историк, родом из Сирии. Написал историю римских императоров от смерти Марка Аврелия до Максимина (180–238) в 8 книгах. — Прим. ред.

85

Элин Лампридий (нач. IV в.) — латинский исторический писатель, один их шести авторов антологии «История Августов», в которой ему принадлежат биографии римских цезарей Коммода, Гелиогабала, Александра Севера. — Прим. ред.

86

О королевской драме в Копенгагене появился настоящий каскад анонимных памфлетов и исторических исследований. Подробную библиографию работ, относящихся к истории Каролины Матильды, публикует «Manuel de bibliographie biographie et d’iconographic des femmes ciilubres» (Турин и Париж, 1892). Относящаяся также к ней и к графу Струэнзе библиография имеется в гайн-готендорфской «Bibliotheca germanorum erotica et curiosa» (Мюнхен, 1912; тома I и VII).

87

Бокль Генри Томас (1821–1862) — английский историк и писатель. — Прим. ред.

88

Ронсар Пьер де (1524–1585) — французский поэт. Был прозван «принцем поэтов» и оказал огромное влияние на развитие французской поэзии. — Прим. ред.

89

Подробным обзор собраний средневековых хроник дает Шандор Марки в своем книге «A középkor föbb krónikásai a magyarok honfoglalása koráig». Будапешт, 1900). Там же он излагает хроники Георгия Турского и Павла Дьякона.

90

Тангейзер (ок. 1200 — ок. 1270) — немецкий средневековый лирический поэт, герой популярных легенд. — Прим. ред.

91

Павел Диакон (ок. 720 — ок. 799) — средневековым ученым монах и историк. Несколько лет провел при дворе Карла Великого. — Прим. ред.

92

Беда Достопочтенный (672 или 673 — 735) — англосаксонский монах, ученый, летописец, первый английский историк. Автор научных трактатов по астрономии, математике, грамматике, музыке. Самое значительное его произведение — «Церковная история народа англов», охватывающая период от походов Юлия Цезаря в Британию (55 и 54 до н. э.) до 731 г. — Прим. ред.

93

Ордерик Виталь (1075–1141?) — английский монах и историк. Автор «Церковной истории Англии и Нормандии» (от Рождества Христова до 1141 г.), содержащей ценную информацию по истории средневековья. — Прим. ред.

94

В 1790 году английский ученый и издатель Эдмонд Мэлоун издал произведения Шекспира, обозначив отдельно оригинальные строки и заимствованные у других авторов. Из 6 043 строк 1 771 строка заимствована буквально, а 2 373 — с изменениями. То есть в заслугу поэта можно записать 1 899 оригинальных строк.

95

Бюффон Жорж Луп Леклерк де (1707–1788), граф — знаменитый французский натуралист, ученый, естествоиспытатель, написал многотомную «Естественную историю», в которой описано все многообразие животного мира, «Естественную историю птиц», «Историю минералов», трактаты «Теория земли» (1749), «Эпохи природы» (1778). Бюффон блестяще излагал своп научные взгляды, придавая большое значение стилю, его научные труды — первоклассная французская проза. — Прим. ред.

96

Чоконап Витез Михан (1773–1805) — венгерским просветитель, поэт И драматург. Автор од, элегий, первой венгерской комической эпопеи «Dorottya» (1799), написанной в живом и энергичном стиле. — Прим. ред.

97

Кастор и Полидевк (Поллукс) — Диоскуры, братья-близнецы. Кастор славился как укротитель коней, а Полидевк как кулачный боец. Кастор считался существом смертным, Полидевк — бессмертным. Они принимали участие в походе аргонавтов и, по верованиям римлян, невидимо помогали им в битве при Регильском озере. Они очень любили друг друга; созвездие Близнецов, получившее в их честь свое название, служило путеводителем морякам. Братьев считали покровителями мореплавателей. — Прим. ред.

98

Плутарх (ок. 46 — ок. 127) — древнегреческий писатель, философ и моралист, величайший биограф античности. Он прожил долгую жизнь и написал много философских и литературных произведений, которые донесли до нас огромное количество фактов, идей, легенд, народных традиций. Его главное сочинение — «Сравнительные жизнеописания», в которых история изложена в виде биографий знаменитых греков и римлян, представленных попарно по какому-либо признаку характера, сходства или различия: каждому греческому герою соответствует биография столь же знаменитого римлянина. — Прим. ред.

99

Каролина Пихлер и Шарлотта Бирх-Пфайффер. Почти полный перечень произведений на венгерском языке, использующих этот сюжет, дает Лайош Дьердь в книге «История венгерского анекдота» (A Magyar anekdota tortenete. Будапешт, 1934. С. 204).

100

Д-р Аладар Келер. Легенда о Петере Сапари (Szapàrv Péter mondâja. Будапешт, 1930).

101

Борджна Цезарь (Чезаре) (1475?/ 1476? - 1507), герцог Валентинуа — итальянский религиозный и государственный деятель. Капитан-генерал папской армии (1499), при поддержке французов начал завоевание Романьи. Действовал неоправданно жестоко, вероломно, скоро и решительно, установив террор во всей Италии. С восшествием на папский престол Юлия II, его многочисленные политические враги активизировались. В 1504 г. был арестован и выслан в Испанию, находился в тюрьме, сумел бежать в Наварру, но был убит при осаде крепости Впана. Макиавелли в своем знаменитом политическом сочинении «Государь» нарисовал сочувственный портрет этого деятеля. — Прим. ред.

102

Белая Гора — возвышенность около Праги в Чехии. 8 ноября 1620 г. в чешский период Тридцатилетней войны (1618–1648) у Белой Горы произошло сражение между чешскими войсками (Протестантская уния) и имперско-баварской армиями (Католическая лига). Войско Протестантской унии (ок. 21 тыс.) состояло в значительной части из наемников во главе с чужеземными генералами, не заинтересованными в защите Чешского государства; силы противника достигали 24 тыс. человек. После кровопролитного боя имперские войска одержали победу. Наибольшее сопротивление оказала чешско-моравская дружина, героически погибшая на поле боя. В результате поражения у Белой Горы Чехия потеряла свою национальную независимость. (Советская историческая энциклопедия. Т. 2.)

103

Валленштейн Альбрехт Евсевий Венцель фон (1583–1634), герцог Фридландский и Мекленбургский — австрийский полководец, участник Тридцатилетней войны, военных кампаний в Венгрии и Италии. Остался верен императору Фердинанду II во время восстания чешской знати. В 1625 г. сформировал на свои средства для германского императора армию в 20 тыс. человек и, назначенный генералиссимусом, после ряда побед почти уничтожил врагов императора и протестантскую партию. В 1630 г. за своеволие своих солдат отстранен от командования; в 1632 г. снова назначен главнокомандующим, одержал победы над саксонцами и шведами, но сам был разбит ими при Люцене (1632). Заподозренный в сношениях с врагами, был убит по тайному приказу императора в Эгере. — Прим. ред.

104

Боккаччо Джованни (1313–1375) — итальянский писатель, автор сборника новелл «Декамерон». — Прим. ред.

105

Ганнготендорфская «Bibliotheca Germanorum erotica et curiosa» перечисляет 75 книг, вышедших в Германии, в которых говорится о папессе. Среди них книга Й. Й. И. Деллингера «Die Pabstfabeln de Mittelalters» (Мюнхен, 1863). Энциклопедическая литература обычно пользуется ею. Однако этот список не упоминает книгу Каспара Шотта «Phisica curiosa», вышедшую в 1667 г.

106

Вечный жид — персонаж христианской легенды западно-европейского средневековья (начиная с XIII века). Агасфер во время страдальческого пути Иисуса Христа на Голгофу под бременем креста отказал ему в коротком отдыхе, за что обречен скитаться из века в век, дожидаясь второго пришествия Христа, который один может снять с него проклятье. — Прим. ред.

107

Для составления библиографии см. книги: Grässe. Die Sage vorn ewigen Juden. Drezden, 1844; Neubaur. Die Sage vorn ewigen Juden. Leipzig, 1884. По-венгерски о нем написал Генрих Густав («А bolygö zsido». Budapest, 1920). В этой книге он знакомит читателя также с литературными обработками сюжета.

108

Предположительно гора Арарат под определенным углом зрения предстает похожей на силуэт окаменевшего корабля, отсюда и легенда о Ноевом ковчеге.

109

Баязет I (ум. 1403), прозванный Ильдиримом («Молнией») — турецкий султан, полководец. Завоевал Болгарию, часть Сербии, Македонию и Фессалию, разбил союзническое европейское войско под Никополем (1389). В 1402 г. разбит при Ангоре (нынешняя Анкара) Тамерланом и взят в плен. — Прим. ред.

110

Alt und neu Wien (Wien, Pest, Leipzig, 1880. S. 831).

111

Ci devant (фр.) — бывшим. Выражение употребляется при указании прежнего состояния, занятия, служебного положения и т. п. — Прим. перев.

112

Coup de théâtre! (фр.) — театральный термин, означающий сценическую неожиданность, рассчитанную на сильный зрелищный эффект; в переносном смысле зрелище, оставляющее сильное впечатление; неожиданное и эффектное завершение какого-либо случая, происшествия. — Прим. перев.

113

См. его диалоги: «Тимей» и «Критий».

114

См. Jean Gattefossé, Cl. Roux. Bibliographie de l'Atlantide. Lyon, 1926.

115

Бэкон сэр Фрэнсис (1561–1626) — писатель английского Возрождения, философ, моралист и государственный деятель. — Прим. ред.

116

Schultz. Das höfische Leben zur Zeit der Minnesinger. Leipzig,1899. Band I. C. 584.

117

Плиний Старший (Гай Плиний Секунд, 23–79) — римский государственный деятель, ученый-энциклопедист и писатель. Ему приписывают много различных трудов, но до нас дошла только его «Естественная история» — фундаментальный труд в 37 томах. Плиний собрал в нем сведения по самым различным отраслям знаний: математике, географии, этнографии, зоологии, ботанике, медицине, о металлах и камнях, а также о произведениях искусства и людях искусства. — Прим. ред.

118

Лютер Мартин (1483–1546) — немецкий богослов, проповедник, религиозный деятель, реформатор католической церкви, основатель первой и самой влиятельной разновидности протестантизма — лютеранства. — Прим. ред.

119

F. L. Kalckreuth. Von Tausend Dingen. Leipzig, 1937.

120

Паре Амбруаз (1509–1590) — выдающийся французский хирург, прозванный «отцом современной хирургии». — Прим. ред.

121

Пикоделла Мирандола Джованни (1463–1494) — итальянский гуманист, философ и писатель. — Прим. ред.

122

Шотт Каспар (1608–1666) — немецкий ученый, иезуит. Автор ряда научных трудов и трактатов, книги «Занимательная физика» (1667). -Прим. ред.

123

Родигин (Целий Риккиери, 1450–1525) — итальянский филолог, преподавал греческий и латинский языки в Милане. Автор сочинения «Antiquae Lectiones» (1516). — Прим. ред

124

Альберт Великий (Альберт фон Больштедт, ок. 1200–1280), граф — немецкий философ, богослов, монах-доминиканец, учитель Фомы Аквинского. — Прим. ред.

125

Авиценна (Абу Али ибн Сина, ок. 980-1037) — арабский мыслитель, философ и врач, писатель и поэт. Его знаменитый труд «Канон врачебной науки» — энциклопедия врачевания — пользовался огромным авторитетом в средние века. — Прим. ред.

126

Мария Французская (1154–1189) — французская поэтесса, самая ранняя из известных. — Прим. ред.

127

Лопе де Вега Карино Феликс (1562–1635) — испанский поэт, драматург и прозаик. — Прим. ред.

128

Катона Йожеф (1791–1830) — венгерский поэт и драматург. — Прим. ред.

129

Жубер Лоран (1529–1583) — французский врач. Автор сочинений по медицине, среди которых труд о распространенных в медицине ошибках и суевериях («La première et seconde partie des erreurs populaires, touchant la Medicine etc.», 1601) и трактат о смехе и его целительных свойствах. — Прим. ред.

130

По другим источникам количество близнецов было 365.

131

Лессинг Готхольд Эфраим (1729–1781) — немецкий драматург, писатель, теоретик искусства, критик, один из вождей и идеологов немецкого Просвещения. — Прим. ред.

132

«Grösste Denkwürdigkeiten der Welt oder sogennanten Relationes Curiosae. Worinnen dargestellt und nach dem Probier-Stein des Vernunft examineret werden die vornehmsten Physicalische etc. merkwürdige Seltsamkeiten» (Hambu rg, 1683-91). Достопочтенный автор проверил массу странностей «на пробном камне ума». Слоника-мясоеда тоже. Разным монстрам посвящен большой труд о разных чудесах эльзасского ученого Ликогфсна (1.518-1561) «Prodigiorum ct ostentorum chronicon etc.» (Базель, 1557). Позднейшие авторы предостаточно черпали у него, например, итальянец Фортунио Личети в книге о природе уродства «De monstrorum natura etc.» (Patavia, 1616), а также его соотечественник учений-натуралист Улисс Альдровандп (1524–1607) в книге «Monstrorum historia» (Болонья, 1599). В простодушии с ними вполне может соревноваться в общем-то прекрасный ученый Каспар Шотт, автор сочинения «Physica curiosa» (Herbipoü.-1667). Отличную библиографию прочей литературы по монстрам, особенно выходивших разрозненно книжечек, составил д-р Эрнест Мартин «Historié des monstres» (Paris, 1880).

133

Климент Александрийский (ок. 140 — ок. 215) — греческий учитель церкви, философ и моралист. — Прим. ред.

134

Флегон из Тралл (II в.) — греческий историк, вольноотпущенник императора Адриана. Родом из Тралл (в Лидии). Автор сочинения «О невероятном, или Удивительные истории». — Прим. ред

135

Jacques Sadeur. La terre australe connue c’est-a-dire la discri ption de ce pays inconnu jusqu’ ici etc. Женева, 1676.

136

Фуаньи Габриэль де (1630–1692) — французский писатель. В 1676 г. под названием «Неведомая южная земля» («La Terre australe inconnue») опубликовал единственное свое произведение, впоследствии переименованное и «Приключения Жака Садера» («Les Aventures de Jacques Sadeur», 1692). — Прим. ред.

137

Молине Жан (1435–1507) — французский поэт и летописец, библиотекарь Марии Бургундской и историограф императора Максимилиана I. -Прим. ред.

138

Бейль Пьер (1647–1706) — французский философ, публицист и писатель, оказавший значительное влияние на развитие просветительской мысли во Франции. Главный труд Бейля — «Исторический и критический словарь» — сыграл выдающуюся роль в развитии европейского свободомыслия и послужил образцом для французской «Энциклопедии» и «Философского словаря» Вольтера. — Прим. ред.

139

Лаван (евр. «белый») — сын арамеянина Вафуила, брат Ревекки и Исава (Бытие, 28:5). Он был оседлым владельцем стад в Харане в Месопотамии. Иаков бежал к нему от Исава, получил в жены его дочерей Лию и Рахиль. — Прим. ред.

140

«И взял Иаков свежих прутьев тополевых, миндальных и яворовых, и вырезал на них белые полосы, сняв кору до белизны, которая на прутьях, и положил прутья с нарезкою пред скотом в водопойных корытах, куда скот приходил пить и где, приходя пить, зачинал перед прутьями. И зачинал скот пред прутьями, и рождался скот пестрый, и с крапинами, и с пятнами. И отделял Иаков ягнят, и ставил скот лицом к пестрому и всему черному скоту Ливанову; и держал свои стада особо и не ставил их вместе со скотом Лавана. Каждый раз, когда зачинал скот крепкий, Иаков клал прутья в корытах перед глазами скота, чтобы он зачинал перед прутьями. А когда зачинал скот слабый, тогда он не клал. И доставался слабый скот Лавану, а крепкий Иакову» (Бытие, 30:37–42).

141

Иосиф Флавий (ок. 37 — ок. 95) — еврейский священник, воин, государственный деятель и историк. Автор сочинений «Иудейская война», «Иудейские древности», «Автобиография», «Против Апиона». Прим. ред.

142

Гиппократ (460–377 до н. э.) — древнегреческий врач и естествоиспытатель. Основатель научной медицины. — Прим. ред.

143

Сросшиеся сестрички. Илона и Юдит, родились в 1701 г. в Старой Сени, в семье бедных крепостных крестьян. Когда нм исполнилось пять лет, на них обратил внимание врач из города Дьёра Янош Чех Чузи, реформатский священник, увидевший в них источник денег. Он оставил свои занятия, взял у родителей в аренду близняшек и повез их показывать по белу свету за деньги. Они объехали всю Европу, доктор сколотил на входных билетах немалое состояние (предположительно 70 000 форинтов). Что он выделил родителям — неизвестно. В восьмилетием возрасте девочки освободились наконец от стыда показываться обнаженными. Архиепископ эстергомский за круглую сумму выкупил их у доктора. Он поместил их в монашескую обитель св. Урсулы в Братиславе. Здесь они и скончались 23 февраля 1723 года в один и тот же час. Это были хорошенькие девушки с хорошенькими фигурками, умели читать и писать, говорили на нескольких языках, прекрасные рукодельницы, кружевницы. Их историю по запискам д-ра Райгера восстановил его зять д-р Янош Я. Торкош для лондонского «Philosophical Transactions» (том за 1758 год). Бюффон черпал отсюда же сведения о близнецах.

144

Фиенс Томас (1567–1631) — фламандский врач. Родился в Антверпене. С 1593 г. — профессор медицины в Лувене. Его главный груд — критический трактат о знаменитых хирургах и их открытиях «De Artis Chirurgicae Controversiis» (опубл. 1649). — Прим. ред.

145

Лафатер Иоганн Каспар (1741–1801) — швейцарский философ, писатель и поэт, протестантский пастор и богослов, основатель физиогномики. Прославили его знаменитые «Физиогномические фрагменты на службе человеческого знания и человеколюбия» («Физиогномика»), оказавшие значительное влияние на многих европейских писателей. — Прим. ред.

146

C. F. Neickelius Museografiaect. Leipzig u. Breslau, 1727.

147

Rariora Nature Artis etc. Breslau u. Leipzig, 1737.

148

Подробно посвящает в этот обычай третья глава («Радость») французской сатирической книги XV века «Пятнадцать радостей брака». (. «Quinze joyes de Mariage»).

149

Мне в руки попали два таких сборника. Один из них — выдержавшее много переизданий «Les evangiles des quenouilles», т. е. «Евангелия прялок». Автор сборника неизвестен, из книги явствует, что он приблизительно в XV веке собирал разные женские поверья. Второй сборник немецкий. В его названии кратко изложено само содержание: «Die gestriegelte Rocken-Philosophie, oder aufrichtige Untersuchung derer von vielen superklugen Weibern hochgehaltenen Aberglauben» (Chemnitz, 1705).

150

Валладье Андре (1565–1638) — французский священник, церковный оратор и писатель. Был духовным наставником короля Генриха IV. Автор проповедей и книги «Королевский лабиринт галльского Геркулеса» («Le Labyrinthe royal de l’Hercule Gaulois», 1600). — Прим. ред.

151

Пиетас (лат. Pietas) — чувство долга, должное поведение по отношению к богам, родителям, отечеству, императору. Наиболее ревностный в отношении соблюдения Пиетаса удостаивался эпитета pius (благочестивый). Эти связи с сохранением и поддержанием общественного порядка были упрочены в религиозном плане персонификацией Пиетас как богини родительской любви, семейной преданности с основанием храмов и алтарей. — Прим. перев.

152

Диодор Сицилийский (I в. до н. э.) — греческий историк. Автор сочинения «Историческая библиотека» в 40 книгах, посвященного всемирной истории с мифических времен до похода Юлия Цезаря в Британию (60 до н. э.) — Прим. ред.

153

Аполлоний Родосский (ок. 295–215 до н. э.) — древнегреческий грамматик и эпический поэт. До нас дошло только одно его произведение — эпическая поэма «Аргонавтика» в книгах об экспедиции аргонавтов в Колхиду за золотым руном. — Прим. ред.

154

Страбон (ок. 63 до н. э. — ок. 20 н. э.) — римский географ и историк. В результате собственных наблюдений и обобщения сведений из самых разных источников он написал «Географию» в 17 книгах. Еще одно грандиозное творение Страбона — «Исторический комментарий» в 47 книгах — сохранилось во фрагментах. — Прим. ред.

155

Ксенофонт (ок. 430–355 до н. э.) — греческий писатель, историк и военачальник; друг и ученик Сократа. — Прим. ред.

156

Геродот (ок. 484 — ок. 425 до н. э.) — знаменитый и древнейший греческий историк. Автор труда «История». Позже в Александрии труд Геродота был разделен на 9 книг, а во II в. каждая книга была названа по имени одной из девяти муз. — Прим. ред.

157

Dr. Ploss — Dr. Bartels. Das Weib in der Natur- und Vulkerkunde. Книга, выдержавшая много переизданий. Обычай «высиживания» рассматривается в томе II, главе LXII. Книга Георга Бушана, изобилующая научными откровениями, с ее не совсем научным названием «В начале была женщина» («Im Anfang war das Weib») выдержала несколько изданий. Настоящей теме посвящена глава «Das Mflnnerwochenbett». Dr. Cabanns. Les sixittme sens. Paris, 1927. C. 117 и далее.

158

W. Caland. Von der Wiedergeburt Todtgesagter.

159

Pars pro toto (лат.) — часть вместо целого.

160

Sub auspiciis (лат.) — по воле, по усмотрению; при чьем-либо благожелательном отношении.

161

Переводчик этот — Готфрид Гроссе, проповедник в Каленберге и член Общества естественных наук в Галле (Франкфурт-на-Майне, 1796. Т. VIII. С. 31).

162

Древний город в центральной Италии, по преданию, основан Энеем и назван так в честь его жены Лавинии. — Прим. ред.

163

Лукиан из Самосаты (ок. 120 — ок. 190) — один из самых оригинальных и остроумных греческих писателей-сатириков, вольнодумец и безбожник. — Прим. ред.

164

Древний город во Фригии (Малая Азия), центр поклонения богине Лето в античные времена. — Прим. ред.

165

Подробный перечень таких необычных святых содержится в книге J. A. Dulaure «Des divinités génératrices chez les anciens et les modernes». (Париж, 1825. Новое издание Исидора Лизье, 1885).

166

Сонра Пьер (1746–1814) — французский натуралист и путешественник. Около семи лет провел в научных изысканиях в Индостане и на Филиппинских островах. Опубликовал книгу о своих странствиях «Путешествие в восточную Индию и Китай» («Voyage aux Indes Orientales et a la Chine». 1782. Vol. 2). — Прим. ред

167

Пославший сообщение очевидец побывал в Изернии в 1780 г. Об увиденном он сообщил английскому послу в Неаполе Гамильтону, тот передал его в Лондон, где оно было опубликовано Р. Пейн-Найтом (R. Payne-Knight. Ап account of the remains of the Worship of Priapus, lately existing at Isernia in the Kingdom of Naples).

168

Ex voto (лат.: по обещанию, по обету) — так назывались подвешенные у икон и на стенах католического храма верующими во исполнения обета изображения из золота и серебра «исцеленных» членов тела. — Прим. ред.

169

Joseph Turquan. Les soeurs de Napoleon.

170

Поджо Браччолини, Джанфранческо (1380–1459) — итальянский гуманист, писатель, сослуживший важную службу литературе, разыскав в старых монастырях и библиотеках много античных рукописей. Известен он и собранием анекдотов и коротких веселых историй — «Фацетии» (1438–1452). В конце жизни написал «Историю Флоренции» (1476). -Прим. ред.

171

Описание Генриха де Лангенштейна (XIV век) в пересказе Альфреда Мартина из его книги «Deutsches Badewesen in vergangenen Tagen» (Jena, 1906; c. 232). Библиография, приводимая в конце книги, содержит ровно семьсот произведений.

172

Архенгольц Иоганн Вильгельм фон (1741–1812) — немецкий публицист, издатель и писатель, чье пятитомное произведение «Об Англии и Италии» (1787) оказало сильное влияние на немецкую интеллигенцию и пробудило интерес к демократической Англии. — Прим. ред.

173

Оригинальный текст поясняет: это для того, чтобы в спальню проникал свет, особенно лунный. Доктор Грехэм был романтиком.

174

Сибарис — ахейская колония на берегу Тарентского залива, основанная в 709 г. до н. э. Благодаря своему выгодному расположению Сибарис вел широкую торговлю и скоро разбогател. Жители Сибариса считались изнеженными, пресыщенными любителями наслаждений (отсюда сибариты). В 510 г. до н. э. Сибарис был разрушен во время войны с соседним Кротоном. — Прим. ред.

175

Павсаний (II в.) — греческий путешественник и историк из Малой Азии (из Лидии). Его труд «Описание Эллады» (ок. 180) — отчет о путешествии по Греции основан на личных наблюдениях и других источниках и очень важен для истории античной культуры и искусства, для изучения истории, религии, мифологии: Павсаний сообщает о том, что видел, и о связанных с посещаемыми местами мифах и легендах, не забывает рассказать о картинах, статуях, скульптурах, не претендуя при этом на роль серьезного критика. — Прим. ред.

176

Пельниц Карл Людвиг (1692–1775) — немецкий авантюрист, писатель. В поисках удачи и доходного места обошел многие европейские дворы, пока наконец не нашел место обер-церемониймейстера при дворе Фридриха Великого. Сочинения его занимательны, но малодостоверны. Написал довольно откровенную книгу о нравах саксонского двора и любовных похождениях короля Августа II Сильного «Галантная Саксония», любопытные «Мемуары». — Прим. ред.

177

Петер Илошваи Шеймешь (15207-1580?) — венгерский летописец, автор стихотворной исторической хроники «История о замечательных деяниях и подвигах славного и знаменитого Миклоша Толди», которая послужила сюжетной канвой для всей трилогии Араня. Миклош Толди — личность историческая, он жил при короле Лайоше Великом (1326–1382). — Прим. перев. и ред.

178

Мыс на северо-востоке греческого острова Эвбея в Эгейском море; здесь произошло морское сражение между греками и персами в 480 г. до н. э. — Прим. ред.

179

Кирхер Атанас (1601–1680) — ученый немецкий иезуит, философ, математик, богослов, астролог. — Прим. ред.

180

В России эта баллада известна по переводу В. А. Жуковского под названием «Кубок». — Прим. ред.

181

Йокап Мор тоже, должно быть, читал об этом пли слышал, потому что он сделал ее героиней с ноем романтической повести «Лесная девушка». На это указывают несколько фраз из повести: «Должно быть, она была потерянным ребенком, которого нашли медведи, и вместо того чтобы съесть, вырастили ее. Если кормящая самка зверя находит ребенка, она обычно не трогает его, а приносит в свое жилище к своим зверятам и почитает его своим».

Повесть публиковалась в сборнике «Образы тени» в 1856 году, когда Киплинг еще не родился.

182

Тульп Николаас, (1593–1674) — голландский врач и анатом. Профессор хирургии в Амстердаме (1628–1653). Рембрандт изобразил его на картине «Лекция по анатомии» демонстрирующим строение человеческого тела своим ученикам. — Прим. ред.

183

Источник: «Nie. Tulpii observ. Med. lib. 4. с. 9». Там, наверное, больше данных о нем.

184

De rebus memorandis. Frankfurt-am-Meyn, 1566; CXXIII.

185

Много данных об известных постниках предыдущих столетий сообщает «Book of Days» Чемберса (Лондон, 1863. Т. 1. S. 552), а также сборник Э. Хаппеля «Relationes curiosae» (Гамбург, 1683. Т. 1. S. 75). Настоящую библиографию чемпионов-постников дает в своей книге уже упоминавшийся И. Хр. Кундманн «Rariora naturae et artis» (Бреслау, 1737. Sectio III. Art. XII)

186

Агреда Мария де (1602–1665) — испанская аббатиса, религиозная писательница и визионерка. Написала мистическое «Житие Левы Марии» — книгу, которую Боссюэ счел «неприличной». — Прим. ред.

187

Доменик Святой (наст, имя Доминго де Гусман, 1170–1221) — испанский монах, основатель и первый генерал доминиканского ордена. Канонизирован папой Григорием IX в 1234 г. — Прим. ред.

188

Алкантара Сан Педро (святой) (ум. 1562) — испанский религиозный фанатик, основатель монашеского ордена. — Прим. ред.

189

Мантегацца Паоло (1831–1910) — итальянский врач, физиолог и антрополог. Основал во Флоренции музей антропологии и этнологии. — Прим. ред.

190

Mantegazza: “Die Ekstase des Menschen” (книга Монтегацци). Йена, 1888

191

Томас из Кантенпре (1201–1270) — фламандский доминиканский монах, писатель и проповедник. Автор житий святых, латинских стихов, сочинения энциклопедического характера «De Naturis rerurti» (1228–1244) и нравоучительного сочинения «Bonum universale de Apibus» (опубл. 1597). — Прим. ред.

192

Roberto Nuti. Vita di P. F. Giuseppe da Copertino. Palermo, 1678.

193

Основатель ислама пророк Мухаммед умер в Медине 8 июня 632 года; место его смерти доныне привлекает паломников из различных частей света. Хотя жизнь и смерть основателя ислама расцвечены множеством легенд, мусульманское предание о гробе Мухаммеда, «повисшим между небом и землей», среди них не встречается. — Прим. ред.

194

Тальякоцци Гаспаро (1546–1599) — знаменитый итальянский хирург, профессор анатомии и хирургии в своем родном городе Болонье. Имел репутацию замечательного лектора. Его слава хирурга основана прежде всего на его удивительной способности восстанавливать поврежденные органы, в частности носы. Его хирургический метод вошел в историю медицины под наименованием «метод Тальякоцци». Автор нескольких медицинских трактатов. — Прим. ред.

195

Абеляр Петр (1079–1142) — французский богослов и философ. Был оскоплен своими врагами. Свои злоключения описал в автобиографической «Истории моих бедствий», ставшей памятником мировой литературы. — Прим. ред.

196

Сваммердам Ян (1637–1680) — знаменитым голландский ученый, натуралист. Известен своими исследованиями биологических объектов с помощью микроскопа; первым (в 1658) описал красные кровяные тельца. — Прим. ред.

197

Дени Дидро (1713–1784) — французский философ, ученый-энциклопедист. видный деятель французского Просвещения, писатель, искусствовед. Писал для знаменитой «Энциклопедии» статьи по философии и искусству. — Прим. ред.

198

Бусбек Ожье Гислен (1522–1592) — фламандский ученый и путешественник, посол при дворе турецкого султана Сулеймана II. — Прим. ред.

199

Авентин Иоганн Турмайр (1466–1534) — немецким гуманист, историк. Его главный труд — «Баварская хроника» (между 1519 и 1521; на лат. яз.) позднее переработана и переведена самим историком на немецкий язык. Издал первую карту Баварии. — Прим. ред.

200

Должен заметить, что рассказы о способности слонов испытывать чувства нельзя низводить до уровня вымысла или сказок. Летописцы, уделяющие внимание психологии животных, увековечили удивительные истории. Об одном разумном слоне рассказывает знаменитый естествоиспытатель Бюффон. Дело происходило в Неаполе. Слон этот, кроме всего прочего, носил в больших медных баках воду для каменщиков. Слон подметил, что если в каком-то баке появлялась дырка, то его отсылали к меднику для починки емкости. Так вот теперь, когда какой-нибудь бак давал течь, слон направлялся прямо к меднику, ждал, когда тог залатает дырку, шел назад за водой и только тогда шествовал к каменщикам. Другой случай: в парижском зоопарке посетителям запретили кормить слона, потому что он сладостями испортил себе желудок. Теперь сторож всякий раз вмешивался, когда кто-нибудь из посетителей хотел протянуть слону угощение. Слон терпел было такое вмешательство, потом возмутился, потянул хоботом грязной воды с- илом, и при первом же случае обрушил грязный поток на вмешивающегося в его дела сторожа.

201

Она называется «The Reasoning Power in Animals». Держать в руках эту книгу мне не довелось, однако сборник «Everybody’s enquire within» пересказывает ее под заголовком «История Андрокла и льва: правда или вымысел?». Вообще тема умственных способностей у животных имеет обширную литературу.

202

Витри Жак де (ок. 1170–1240) — французский церковный деятель, проповедник и исторический писатель. Вдохновитель пятого крестового похода (1218). Автор проповедей («Sermons»), писем («Lettres»), историко-литературных произведений «Восточная история» (рассказ о первом крестовом походе и о Святой земле) и «Западная история» (история католической церкви), собрания нравоучительных рассказов «Примеры». — Прим. ред.

203

«Физиолог» — средневековый сборник сведений о свойствах животных, реальных и легендарных, а также о камнях и деревьях. Каждая статья «Физиолога» наряду с описанием зверей, птиц и их повадок, содержит толкование аллегорического и назидательного характера. Возникновение «Физиолога» относится к раннехристианской поре (II–III вв.) и связано с греческой традицией (автор или авторы «Физиолога» черпали сведения и легенды о животных у античных писателей). — Прим. ред.

204

Об этой книге очень подробно пишет «Encyclopaedia Britannica» под вокабулой «Phvsiológus». В статье перечисляются все существующие ныне рукописные экземпляры книги на разных языках, попутно дана соответствующая библиография. С греческого оригинала д-р Эмиль Петерс перевел книгу на немецкий язык, я пользовался этим переводом. (Мюнхенское издательство «Musarion-Verlag» выпустило ее в 1921 году в количестве 500 пронумерованных экземпляров.)

205

Франц Вольфганг (1564–1628) немецкий протестантский богослов, профессор теологии в Виттенберге. Среди его трудов: «Historia animalium sacra etc.» (Wittenbergae, 1612), «Tractatus de Interpretatione Sacrae Scripturae» (толкование Священного писания). — Прим. ред.

206

У православных это псалом 103, стих 31 и звучит он несколько иначе: «Да будет Господу слава во веки; да веселится Господь о делах Своих!» — Прим. пер.

207

Среди толстенных томов, напичканных гравюрами, больше смахивающих на роскошные подарочные издания, наиболее знамениты следующие: Conrat von Megenberg. Das Buch der Natur. Augsburg, 1486; C. Lycosthenes (Conrad Wolffhart, переделанное на греческий лад имя профессора Базельского университета). Prodigiorum ас ostentorum chronicon. Basileae, 1557 (книга включает около 1 500 гравюр); Ulysses Aldrovandus. Monstrorum historia cum paralipomenis historiae omnium animalum. Bononiac, 1642; Gasparus Schott us. Phisica curiosa, sive mirabilia naturae et artis. Herbipoli, 1667 (части VII–X посвящены животным). В приложении этот ученый иезуит повествует о змеях-чудовищах.

Отдельного упоминания заслуживает работа широко известного ученого-естественника, профессора Цюрихского университета Конрада Геснера «Historia animalium». Хотя он тоже не вполне свободен от давления авторитетов, в его произведении также нашлось место небылицам. Его «История животных» (Historiae Animalium, 1551–1558) является выдающимся научным трудом Возрождения, заложившим основы современной зоологии.

208

Лазиус Вольфганг (1514–1565) — немецкий врач, ученый-филолог, антиквар. Практиковал медицину в Вене, затем был личным врачом императора Фердинанда. — Прим. ред.

209

Апацаи Янош Чере (1626–1659) — ученый из Трансильванского княжества, педагог, ученик Декарта, создатель первой венгерской энциклопедии. — Прим. ред.

210

Пигафетта Антонио (1491–1534?) — итальянский путешественник, мореплаватель, географ и писатель. Участник первой кругосветной экспедиции Магеллана. Во время плавания вел дневник, делая ежедневные записи о путешествии. Вернулся в Испанию в 1522 г. Полный список его дневниковых записей был обнаружен в Милане и впервые опубликован в 1800 г. — Прим. ред.

211

Сообщает безо всяких объяснений Энно Нильссен: Das grosse Geheimnis. (Ebenhausen bei München, 1923. S. 236).

212

Бехайм Мартин (1436 — ок. 1506) — знаменитый немецкий географ и исследователь. Около 1480 г. оказался в Португалии, где был принят с большими почестями. В 1484 г. назначен географом португальской морской экспедиции, направленной к западным берегам Африки. Занимался изготовлением географических карт, а в 1492 г. изготовил земной глобус, являющийся замечательным памятником географической науки того времени. — Прим. ред).

213

Брандан (или Брендан; 484 пли 486–578), святой — легендарный ирландский праведник и путешественник. Согласно легендам, получившим распространение на протяжении нескольких столетий, он совершил длительное путешествие в Атлантику (565–573) в поисках земного рая и пережил удивительные приключения, а попутно открыл острова, названные его именем. — Прим. ред.

214

Новое, разбитое на главы, сокращенное издание: Der Heiligen Leben und Leiden. Leipzig, 1922.

215

Бартолин Томас (1616–1680) — датский врач и анатом. Учился в Лейдене, затем побывал во многих странах Европы. С 1648 г. профессор анатомии в Копенгагене. Автор медицинских трактатов на латинском языке, в том числе и трактата о лимфатических сосудах, на честь открытия которых он притязает, и диссертации о работе печени. Ему принадлежит труд по истории анатомии — «Anatomia» (1641). — Прим. ред.

216

Понтоппидан Эрик-младший (1698–1764) — датский священник, богослов, историк и антиквар. Профессор теологии в Копенгагене (с 1738). — Прим. ред.

217

Крюнитц Иоганн Георг (1728–1796) — немецкий ученый и врач, опубликовавший «Экономика технологическую энциклопедию» в 73 т.; вышли после его смерти в 1796 г.), над которой он работал практически один. После его смерти работу над энциклопедией продолжили его брат и другие ученые, к 1853 г. вышли 214 томов этого огромного труда. — Прим. ред.

218

Ахмед ибн аль-Хусейн аль-Хамадани (969-1007) — писатель и выдающийся поэт-импровизатор, мастер рифмованной прозы, известный по прозвищу Бади аз-Заман («чудо века»). — Прим. ред.

219

Дунс Скот Иоанн (Джон) (1266?-1308) — шотландский монах-францисканец, богослов, философ. Учился в Оксфорде и Париже (где его называли «Скот» — шотландец). Получил прозвище «тонкий доктор» (Doctor subtilis). — Прим. ред

220

F. M. Misson. Nouveau voyage d’Italie. La Haye, 1702; III. С. 361.

221

В те времена легко могло случиться, что раненых хоронили заживо. Некогда было с ними возиться. Анекдоты всегда точно отражают общее отношение, такой анекдот дошел до нас из XVI века, в нем говорится об одном офицере-швейцарце, которому было поручено убрать трупы с поля сражения. Когда солдаты предупредили его, что среди тел есть такие, кто просит пить и стонет, привыкший к строгой дисциплине швейцарец отвечал: «Ну да, псе пить хотят, если их послушать, среди них нет ни одного мертвого». (Стихотворное изложение Peluchon-Destouches, поэта и председателя трибунала: Le petit-neveu de Воссасе. Amsterdam, 1787; II, 32.)

222

Фингал — король древнего государства Морвен на западном берегу Шотландии, живший в III в., современник римских императоров Севера и Каракаллы.

223

Гёте. Страдания юного Вертера. Пер. Н. Касаткиной.

224

Настоящее издание следует переводу Ю. Д. Левина. См.: Дж. Макферсон. Поэма Оссиана. М., 1983.

225

Кишфалуди Карой (1790–1830) — венгерский поэт и драматург, Родился в дворянской семье. Состоял на военной службе, принимал участие в войне с Наполеоном. Сочинения: драмы «Татары в Венгрии», «Воевода Шинбор»; социальные комедии «Женихи», «Разочарования»; новелла «Что делает аист?». — Прим. ред.

226

Псалманазар Джордж (ок. 1679–1753 или 1763) — авантюрист и литературный мистификатор, писатель, настоящее имя которого так и осталось неизвестным (сам себя он называл Салманазар — именем одного библейского персонажа, царя Ассирии. 4 Книга Царств, глава 17, 3). Написал «Всеобщую историю», «Мемуары» (1765).

227

Historical and Geographical Description of Formosa, an Island subject to the Emperor of Japan. London, 1704.

Content

Рат-Вег Иштван Пестрые истории

Иштван Рат-Вег Пестрые истории

Авантюристы, самозванцы и тайные общества

Лже-Петефи, лже-Каройи

Легенды о Наполеоне

Каспар Хаузер — загадка века

Зага Крист — черный Дон-Жуан

Калиостро

Граф Сен-Жермен

Орфирé и его вечный двигатель

Загадочные сокровища таинственного незнакомца

Тайные сообщества

Таинственные личности

В мире дураков

Исторические слухи, сплетни и кривотолки

Наука и вымысел

Слухи из-под пера писателя

Примечания