Мэдлин Хантер

Украшение и наслаждение

Глава 1

Май 1798 года

Последняя распродажа на аукционе «Дом Фэрборна» представляла собой печальное зрелище — и не только потому, что владелец компании упал с утеса и разбился насмерть во время прогулки в Кенте. С точки зрения коллекционеров, представленные на аукционе работы включали множество весьма незначительных и едва ли соответствовали репутации Мориса Фэрборна, славившегося хорошим вкусом.

На распродажу все-таки пришли некоторые из «людей общества»: одни — из сочувствия и уважения к покойному, другие — чтобы отвлечься от неотвязных мыслей и волнения по поводу возможного вторжения французов. Но были и такие, которые слетались как воронье на запах падали — им хотелось полюбоваться останками некогда великого и славного заведения и, возможно, отщипнуть кусочек от трупа. Эти последние, как можно было заметить, с преувеличенным вниманием вглядывались в картины и гравюры, выискивая среди них сокровище, ускользнувшее от внимания менее опытных людей, состоявших в штате компании. Они вполне могли бы рассчитывать на выгодную сделку, если бы какое-либо произведение искусства было описано неверно — к ущербу продавца.

Дариус Элфретон, граф Саутуэйт, тоже пристально вглядывался во все представленное на продажу (он был коллекционером, но не надеялся на то, что ему удастся приобрести Караваджо, неверно названного в каталоге Хонтхорстом[1]). Однако сейчас граф изучал эти произведения искусства лишь для того, чтобы определить, сколь сильно может пострадать репутация «Дома Фэрборна» из-за недавних событий.

Граф оглядел собравшихся, а потом заметил, что в зале воздвигают кафедру. Это сооружение представляло собой небольшую платформу с высокой и узкой кафедрой на ней, что всегда вызывало у Дариуса ассоциацию с кафедрой проповедника. Такие аукционные дома, как «Дом Фэрборна», часто устраивали предварительный просмотр представляемых на продажу работ накануне открытия, чтобы привлечь грандиозным приемом наиболее перспективных покупателей.

Но теперь штат Фэрборна принял решение объединить эти два события, и вскоре аукционист занял свое место за кафедрой, чтобы иметь возможность выкрикивать каждый лот и театрально ударять молотком, объявляя таким образом, что продажа состоялась.

Принимая во внимание скудость предлагаемых лотов, Дариус счел разумным отказаться от покупок. Однако он не очень-то понимал, почему служащие компании не предупредили его о своих планах (об аукционе он узнал только из объявления в газете).

Картины были повешены одна над другой на высоких серых стенах и довольно далеко от собравшихся покупателей. Толпа же вскоре зашевелилась, и теперь в поле зрения оказалось самое главное — мисс Эмма Фэрборн, дочь Мориса, стоявшая у левой стены, приветствовавшая постоянных клиентов и принимавшая их соболезнования.

Черный цвет ее траурного платья резко контрастировал с необычайно белой кожей, а простенькая черная шляпка дерзко сидела на темно-каштановых волосах. Самой выдающейся ее чертой были синие глаза, умевшие смотреть с обезоруживающей прямотой, причем столь внимательно взиравшие на каждого из присутствующих, что этот «каждый» вполне мог счесть себя единственным объектом ее внимания.

— Довольно странно, что она здесь, — сказал Йейтс Эллистон, виконт Эмбери.

Он стоял рядом с Дариусом, раздраженный тем, что здесь приходилось проводить так много времени (оба были в костюмах для верховой езды, так как предполагали проехаться на побережье).

— Она единственная и последняя из Фэрборнов, — сказал Дариус. — Вероятно, надеется убедить влиятельных людей, что она здесь не зря. Но никого не удастся обмануть.

Масштабы и качество нынешнего аукциона были всего лишь символическими, как и всегда происходило в подобных случаях.

— Ты, я полагаю, знаком с ней, раз так хорошо знал ее отца. Едва ли ее ждет лучезарное будущее, верно? По виду ей уже за двадцать. И маловероятно, что она выйдет замуж теперь, раз этого не произошло до сих пор, пока ее отец был жив, а его дело процветало.

— Да, мне доводилось с ней встречаться.

Впервые это произошло примерно год назад. Странно, что долгие годы он был знаком с Морисом Фэрборном, но за все это время не был представлен его дочери. Сын Мориса Роберт, случалось, принимал участие в их разговорах, но его сестра — никогда.

С того момента, как их представили друг другу, и до последнего времени они ни разу не разговаривали. Она запомнилась ему как неброская, вполне ординарная женщина, несколько робкая и застенчивая, казавшаяся незаметной тенью, отбрасываемой яркой личностью ее отца.

— И вот вы встречаетесь снова, — заметил Эмбери, бросив взгляд на мисс Фэрборн. — Да, конечно, не красавица, — но что-то в ней есть… Даже трудно сказать, что именно, однако…

Да, действительно, что-то в ней было. И Дариуса поразило, что виконт так быстро это понял.

Но следовало заметить, что Эмбери связывали с женщинами особые отношения, то есть он прекрасно понимал их, а вот Дариус — едва ли, женщины скорее озадачивали его.

— Узнаю ее, — сказал Эмбери, отворачиваясь, чтобы получше рассмотреть пейзаж на стене. — Я встречал ее в городе в обществе леди Кассандры, сестры Бэрроумора. Возможно, мисс Фэрборн не замужем и предпочитает независимость, как и ее подруга.

«С леди Кассандрой? Очень любопытно…» — подумал Дариус. Он не упустил из виду и того, что сейчас она ухитрялась избегать встречаться с ним взглядом. И если бы он не поздоровался с ней, то она продолжала бы притворяться, что не замечает его — как будто его здесь не было. И конечно же, она бы не признала, что он заинтересован в исходе аукциона не меньше ее.

Просмотрев страницы каталога распродажи, Эмбери проговорил:

— Я не претендую на такое же понимание искусства и на такие же знания о нем, как ты, Саутуэйт, но среди представленных здесь картин слишком уж много школ и направлений. И мне это напоминает о тех произведениях искусства, которые предлагались торговцами во время моего турне по Италии.

— У этих служащих нет того опыта и тех знаний, которыми обладал Морис, но следует отдать им должное — они проявили консерватизм в документации, хотя в этом вопросе все же нет ясности. — Граф указал на пейзаж над головой Эмбери. — Если бы Морис был жив, эта картина была бы приписана ван Рейсдалю[2]. Пентхерст не так давно очень внимательно исследовал картину, и, возможно, он искренне склонялся к мнению, что она скорее всего…

— Если исследователем был Пентхерст, то она была намалевана несколько недель назад каким-нибудь мошенником, — с усмешкой перебил виконт и вновь взглянул на мисс Фэрборн.

— Как подумаешь об этом действе, приходит мысль о том, что присутствуешь на мемориальной службе. Кажется, здесь собрались светила, и не подумавшие побывать на похоронах.

Дариус-то как раз поприсутствовал на похоронах известного торговца живописью, состоявшихся месяц назад. И он был там единственным пэром, хотя многие светские люди принимали советы Мориса Фэрборна по поводу своих коллекций. Но светские люди обычно не ходят на похороны торговцев, во всяком случае — в начале сезона.

— Думаю, все они предложат самые высокие цены, — заметил Эмбери и, кивнув на мисс Фэрборн, добавил: — Чтобы помочь ей выкарабкаться. Ведь она осталась совсем одна…

— Сочувствие играет свою роль, но главная причина сейчас находится рядом с кафедрой, вон там.

— Имеешь в виду того маленького, седовласого?.. Едва ли он вызвал бы у меня такой прилив чувств, что я заплатил бы пятьдесят фунтов за что-нибудь, что, по моему мнению, стоит не больше двадцати пяти.

— Он на удивление безлик, не находишь? А также не амбициозен, обладает хорошими манерами и безукоризненно вежлив, — сказал Дариус. — И, вне всякого сомнения, все это — в его пользу. Когда Морис Фэрборн понял, что нашел в этом человечке, то сам уже никогда не проводил аукционов, а предоставлял это дело Обедайе Ригглзу.

— А я подумал, что аукционист — вон тот малый. Ну, тот, что вручил мне каталог распродажи.

Эмбери имел в виду красивого молодого человека, теперь приглашавшего покупателей занять места на стульях.

— Нет, это мистер Найтингейл. Он руководит деятельностью аукциона только здесь, в этом зале. Его дело — приветствовать гостей, рассаживать их, обеспечивать им комфорт и отвечать на вопросы, касающиеся лотов. Ты можешь заметить, что он останавливается возле каждого произведения, выставленного на продажу, и играет роль некой рекламной вывески.

Темноволосый, высокий и чрезвычайно педантичный в своем элегантном костюме, мистер Найтингейл скорее скользил, чем ходил, приглашая посетителей войти, очаровывая их и флиртуя с дамами. Он заботился о том, чтобы стулья заполнялись, и обеспечивал женщин большими веерами, чтобы те подавали ими сигнал аукционисту о своем желании приобрести ту или иную вещь.

— Похоже, что он на совесть исполняет свои обязанности, — заметил Эмбери.

— Да, верно.

— И он, кажется, нравится дамам. Что ж, думаю, капелька лести очень полезна для того, чтобы дело пошло.

— Вероятно, так и есть.

Эмбери еще с минуту понаблюдал за мистером Найтингейлом, потом пробормотал:

— Похоже, что и некоторым джентльменам он нравится, но далеко не всем.

— Тебе не терпелось упомянуть об этом?

Эмбери рассмеялся:

— Думаю, ему это обстоятельство немного мешает. Ведь он должен угодить абсолютно всем, не так ли?

Но Дариус был готов поклясться, что распорядитель едва ли разочаровывал своих потенциальных покупателей. Пожав плечами, граф проговорил:

— Я предоставляю тебе право и возможность проявлять твою знаменитую наблюдательность, а мне позволь разведать, как он ухитряется это делать. Тогда, возможно, ты перестанешь жаловаться на то, что я сегодня затащил тебя сюда.

— Дело не в том, куда ты меня затащил, а в том, как ты это сделал. Ты ведь меня обманул, когда упомянул про аукцион. Я подумал, что речь идет об аукционе лошадей, и ты знал, что меня это соблазнит. Ведь забавнее наблюдать, как ты тратишь целое состояние на хорошего жеребца, чем глазеть на картину.

Вскоре все заняли свои места, и мистер Ригглз встал на табурет, чтобы выглядеть повыше за кафедрой. Мистер Найтингейл передвинулся туда, где висело полотно, которое должно было стать первым лотом. И казалось, что внешность распорядителя привлекала гораздо больше внимания, чем мрачное и невыразительное полотно, на которое он указывал.

Эмма Фэрборн скромно держалась в стороне, но видеть ее мог каждый. И весь ее облик, казалось, молил: «Покупайте побольше и подороже! Делайте это ради его памяти и моего будущего. И пусть будет распродано все, даже то, что не имеет права на признание».

Эмма не сводила глаз с Обедайи, но чувствовала, что покупатели смотрят на нее. В особенности один из них, то есть Саутуэйт. Да и глупо было бы надеяться, что его нет в городе, хотя она и молила Бога об этом. Граф частенько посещал свои владения в Кенте, как сообщила ей ее подруга Кассандра, и было бы замечательно, если бы и на этой неделе он отправился туда, но увы…

Граф был в костюме для верховой езды, как будто собирался за город. Но должно быть, он прочел в газете о распродаже, поэтому изменил свои планы и отправился сюда, потому что не мог пропустить такое событие.

Краем глаза она видела, что он наблюдал за ней. И его чуть грубоватое, но красивое лицо хранило выражение легкой брезгливости — будто все, что происходило здесь, вызывало у него неприятие. Спутник графа выглядел более дружелюбным, и его прекрасные синие глаза светились весельем, что создавало резкий контраст с мрачным и напряженным взглядом Саутуэйта.

«Он считает, что его должны были предупредить об аукционе, — догадалась Эмма. — Наверное, воображает, что имеет право знать, как идут дела в компании Фэрборна. И похоже, он решил вставлять мне палки в колеса. Ну уж нет, дудки! Будь я проклята, если позволю ему это!»

Обедайя начал торги, и предложенная цена энтузиазма не вызывала. Но это не обеспокоило Эмму — аукционы всегда так начинались. Очевидно, следовало чем-то пожертвовать, чтобы дать покупателям время «разогреться» и определить круг своих интересов.

Обедайя же называл цены и ласково улыбался пожилым дамам.

— Очень хорошо, сэр, — с мягкой улыбкой сказал мистер Ригглз, когда какой-то молодой лорд поднял цену на два пункта.

Обедайя создавал впечатление, будто все это — мирная и тактичная беседа, а не яростное состязание.

В аукционах «Дома Фэрборна» не было никакой театральности, не было и лукавых намеков на скрытую ценность лотов. Обедайя считался самым терпеливым и спокойным аукционистом в Англии, и все же лоты уходили по более высоким ценам, чем заслуживали. Покупатели доверяли ему и теряли обычную бдительность и осторожность. Отец Эммы однажды заметил, что Обедайя напоминает ему его камердинера, а также служанок его дорогого дяди Берти.

Эмма так и не покинула своего наблюдательного пункта у стены, и, наверное, кое-кто из покупателей должен был вспомнить, что ее отец тоже всегда стоял здесь во время распродаж — именно на том самом месте, где сейчас стояла она.

Когда объявили последние лоты, мистер Найтингейл вдруг оказался возле Эммы. Более того, сегодня он был более внимателен к ней, чем обычно. И он с таким видом принимал слова сочувствия от постоянных клиентов, как будто смертельное падение с утеса приключилось с его собственным отцом, а не с Фэрборном.

Наконец молоток аукциониста опустился в последний раз, знаменуя окончание распродажи, и Эмма испустила вздох облегчения. Торги прошли лучше, чем она смела надеяться, и ей удалось выиграть время.

Все покупатели тут же поднялись со стульев, и мистер Найтингейл, по-прежнему стоявший возле Эммы, произнес прощальные слова, обращаясь к светским матронам, отвечавшим ему кокетливыми улыбками, и к некоторым джентльменам, снизошедшим до фамильярности с ним.

— Мисс Фэрборн, — обратился он затем к Эмме, продолжая расточать обворожительные улыбки проходящим мимо покупателям, — если этот день не слишком утомил вас, я хотел бы перекинуться с вами несколькими словами наедине, когда все уйдут.

«Неужели он собирается покинуть компанию?» — подумала девушка. Что ж, мистер Найтингейл был весьма амбициозным молодым человеком, и теперь он, наверное, не видел здесь никакого будущего и решил, что по окончании аукциона двери этого дома закроются навсегда. Но даже если бы этого не произошло, то он все равно не захотел бы остаться в компании, утратившей связи, которыми обладал ее покойный отец.

Взгляд Эммы обратился к платформе, с которой спускался Обедайя. Если бы компания потеряла мистера Найтингейла, это стало бы для нее ударом. Но если бы ее покинул Обедайя Ригглз, то аукционы «Дома Фэрборна» просто перестали бы существовать.

— Да, конечно, мистер Найтингейл, — ответила девушка. — Почему бы нам сейчас же не отправиться в хранилище? Это вас устроит?

Они направились в хранилище, но Эмма на минутку остановилась, чтобы похвалить Обедайю, по обыкновению красневшего и смущавшегося.

— Может быть, вы найдете время встретиться здесь со мной завтра, Обедайя? Мне потребуется ваш совет по очень важному вопросу, — добавила Эмма.

Обедайя тотчас приуныл. «Должно быть, решил, что мне нужен совет, касающийся того, как закрыть компанию», — подумала Эмма.

— Да, разумеется, мисс Фэрборн. Одиннадцать часов подойдет?

— Прекрасно подойдет. Тогда увидимся завтра.

Сказав это, Эмма заметила, что двое посетителей все еще не покинули выставочный зал; то были Саутуэйт и его спутник, наблюдавшие, как служители снимали со стен картины, — следовало отправить их новым владельцам, одержавшим победу на аукционе.

Тут Саутуэйт пристально взглянул на девушку, и выражение его лица не оставляло сомнений в том, что он хотел бы, чтобы она осталась в зале. Граф уже направился к ней, но Эмма притворилась, что не заметила этого, и поспешила в хранилище. Мистер Найтингейл последовал за ней.

Глава 2

— Думаю, вы не можете не согласиться, что трагическая кончина вашего отца многое изменила, — сказал мистер Найтингейл.

Он стоял лицом к ней в своей безупречной фрачной паре и при галстуке. Он всегда выглядел безупречно. Высокий, стройный, темноволосый — и совершенный. Эмма представила, сколько часов каждый день у него должно было отнимать это доведение своей внешности до совершенства.

Он никогда ей особенно не нравился. Мистер Найтингейл был одним из тех, кто обращает к миру лицо, вводящее в заблуждение, — фальшивое лицо. Все в нем было рассчитано до мельчайших деталей: он был слишком гладким, слишком лощеным и слишком искусственным. Но, имитируя достоинства, он обнаруживал свои худшие качества.

Они сейчас находились в обширном заднем помещении, предназначенном для хранения предметов, выставляемых на аукцион. В одном конце комнаты хранились ящики для полотен, полки и большие столы, на которых раскладывали другие произведения искусства. Был здесь и письменный стол, за который теперь села Эмма. А мистер Найтингейл встал рядом со столом таким образом, что их даже не разделяла столешница, хотя она бы предпочла, чтобы он стоял подальше.

Разумеется, Эмма была согласна с его оценкой положения дел и с тем, что теперь все изменилось. Но это было настолько бесспорно, что даже не требовало обсуждения; она ужасно не любила пустословие — когда люди говорили об очевидном и пытались объяснить ей то, что она знала и так. Причем Эмма подметила, что мужчины были особенно склонны к таким речам.

Она молча кивнула и теперь ждала продолжения; ей хотелось, чтобы собеседник не мешкал. Ведь вся эта «вводная часть» не имела отношения к сути, заключавшейся в том, что он собирался оставить свое место, и Эмма предпочла бы, чтобы он высказался прямо. К тому же она то и дело мысленно возвращалась к выставочному залу и пыталась угадать, что сейчас делал Саутуэйт и будет ли он еще там, когда она выйдет из хранилища.

Тут Найтингейл наконец проговорил:

— Теперь вы остались одна. Беззащитная. «Дом Фэрборна» потерял хозяина, так что… Хотя сегодня ваши постоянные покупатели проявили к вам доброту, очень скоро они потеряют доверие к вашим аукционам, если вы захотите продолжать это дело.

Мистер Найтингейл всегда казался ей картинкой из модного журнала — все в нем было поверхностным и искусственным, никакой глубины. И тут он явил неожиданные свойства — проницательность и дальновидность. Ведь он сумел догадаться, что она намеревалась продолжать аукционы «Дома Фэрборна».

— Я хорошо известен клиентам, — продолжал Найтингейл. — И они меня уважают. Во время предварительных просмотров клиенты неизменно убеждаются в моем чутье и вкусе.

— Но вы не обладаете такими же чутьем и вкусом, какими обладал мой отец.

Эмма хотела добавить, что и сама лишена подобных дарований, однако сдержалась.

— Да, бесспорно, — кивнул собеседник. — Но и того, что у меня есть, вполне достаточно. Я всегда восхищался вами, мисс Фэрборн, — заявил он неожиданно и одарил ее ослепительной улыбкой, чего никогда прежде не случалось.

Эта улыбка показалась Эмме куда менее пленительной, чем в тех случаях, когда Найтингейл использовал ее как инструмент обольщения какой-нибудь светской матроны — стараясь убедить ее в том, что она проглядела картину, достойную внимания.

Все же Эмма находила его очень красивым мужчиной. Настолько красивым, что это даже выглядело неестественно. И он, конечно же, знал о своей красоте, не мог не знать.

— У нас с вами много общего, — вновь заговорил Найтингейл. — «Дом Фэрборна»… Ваш отец… Наше происхождение и воспитание… Думаю, из нас вышла бы хорошая пара. И надеюсь, что вы благосклонно примете мое предложение.

Эмма уставилась на него в изумлении. Она ожидала совсем другого и теперь, растерявшись, не знала, что ответить. А он глубоко вздохнул, будто набираясь сил, чтобы справиться с неприятной и тяжелой работой.

— Вижу, что вы удивлены. Думаете, я не замечал вашей красоты все эти годы? Возможно, я был слишком скрытен и никак не проявлял своего интереса к вам. Что ж, это говорит в мою пользу. Потому что моя сдержанность была данью уважения вашему отцу и вам. И все же вы похитили мое сердце, и долгие месяцы я мечтал о том, что однажды назову вас моей. Знаете, мне всегда казалось, что между нами существует тайная симпатия, а при сложившихся обстоятельствах я считаю себя вправе…

— Мистер Найтингейл, давайте обсудим все честно, если нам есть что обсуждать. Во-первых, мы оба знаем, что я некрасива. Во-вторых, между нами нет никакой тайной симпатии. В-третьих, вы вовсе не проявляли скромности в изъявлении своих чувств, потому что никогда не испытывали ко мне никаких чувств. И теперь, произнося слова любви, вы чуть не подавились ими. А если вы хотите сделать мне деловое предложение, то так и скажите и не пытайтесь убедить меня в том, что давно питаете ко мне тайную страсть.

Он всего лишь на мгновение смутился.

— Вы всегда были весьма прямолинейной особой, мисс Фэрборн, и это одно из ваших… самых выдающихся качеств. Что ж, если откровенность и практицизм подходят вам больше, так тому и быть. Ваш отец оставил вам свое дело, и его можно продолжать только в том случае, если станет известно, что им руководит мужчина. Никто не захочет покупать произведения искусства в «Доме Фэрборна», если во главе будет стоять женщина. Я предлагаю вам выйти за меня замуж, чтобы я мог занять в компании место вашего отца. А вы по-прежнему будете вести привычный вам комфортный образ жизни. Согласны?

Эмма притворилась, что обдумывает предложение Найтингейла, чтобы не очень оскорбить его отказом.

— Как любезно с вашей стороны, что вы пытаетесь мне помочь, мистер Найтингейл. К сожалению, я не думаю, что из нас с вами получится хорошая пара.

Она сделала попытку встать из-за стола, но он не двинулся с места. И теперь, глядя на нее сверху вниз, мистер Найтингейл уже не выглядел любезным и очаровательным.

— Ваше решение скоропалительно и неразумно, мисс Фэрборн. Ведь вы, унаследовав компанию, не сможете вести дела. Сегодняшняя распродажа даст вам некоторое время держать голову на поверхности, но это продлится недолго. Что же касается другой возможности найти подходящую пару, человека, который, по вашему мнению, подойдет вам больше, то очень сомневаюсь, что вам это удастся.

— А если уже нашла?

— Давайте будем откровенны и практичны, как вы сами предложили. По вашему собственному признанию, вы не красавица. А ваши манеры едва ли понравятся какому-либо мужчине. Слишком уж вы своевольная, а иногда даже резкая и грубая. Ведь недаром вы… залежались на полке. Но я готов закрыть на все глаза. У меня нет состояния, зато есть сноровка и даже талант управлять «Домом Фэрборна», и я смогу обеспечить его будущее. Судьба свела нас, мисс Фэрборн, и вы должны это признать, даже если между нами и нет любви.

Эмма почувствовала, как к лицу прилила кровь. Конечно, она готова была признать, что своевольна, но что резка или груба… О, это было чересчур.

— Едва ли я стану спорить по поводу вашего удивительно точного и полного описания моих недостатков, сэр, и признания, что я совершенно лишена привлекательности. Смею сказать, что я даже благодарна вам за то, что вы при всем этом готовы взять меня в жены. Однако ваши расчеты ошибочны в главном, а ваша готовность пожертвовать собой утратит смысл, как только я объясню вам кое-что. Вы полагаете, что я наследница моего отца, но на самом деле это не так. Наследник — мой брат. И если вы женитесь на мне, то не получите «Дом Фэрборна», как рассчитывали. По крайней мере еще долго не получите…

Найтингейл в раздражении проворчал:

— Мертвец ничего не может наследовать.

— Он не умер.

— О, Зевс всемогущий! Да, я знаю, ваш отец лелеял несбыточные надежды, но невероятно, что вы их разделяете. Ваш брат утонул, когда корабль пошел ко дну, ведь это же очевидно…

— Но его тело так и не было найдено.

— Только потому, что этот проклятый корабль затонул посреди моря. — Понизив голос, Найтингейл продолжал: — Я проконсультировался с вашим поверенным. Так вот, в подобных случаях нет нужды ждать, когда кто-то будет объявлен умершим. Вам надо только пойти в суд и…

— Нет! — воскликнула Эмма.

Выходит, этот самонадеянный наглец выяснял, каким образом она могла бы истребовать наследство, состояние, на котором он желал жениться. Он полагал, что она готова отказаться от уверенности в том, что Роберт жив.

— Нет, я не стану этого делать. «Дом Фэрборна» сохранится, а Роберт непременно вернется.

— В таком случае вы умрете от голода, — заявил Найтингейл. — Не получив вашего согласия на мое предложение, я не останусь в компании только ради того, чтобы сохранить ее для вас. Не говоря уж о вашем брате…

Эмма мысленно уже подсчитала, каких неприятностей следовало ожидать, если Найтингейл выполнит свою угрозу. И все же она ответила:

— Сэр Обедайя подсчитает, сколько я вам должна. И вам вышлют все причитающееся. Всего хорошего, мистер Найтингейл.

Он развернулся на каблуках и вышел из комнаты. А Эмма, вздохнув, пробормотала:

— Ну и пусть…

На нее навалилась ужасная усталость, и она, обхватив голову руками, прошептала:

— О Боже, какое унижение…

«Ведь недаром вы залежались на полке», — вспомнились ей слова Найтингейла. Но почему она все еще оставалась «на полке»? В основном потому, что предложения, которые ей делали до сих пор, очень напоминали сегодняшнее. Мужчины, делавшие ей предложения, вполне могли бы выразить свои намерения, сказав: «Брак с вами меня ни в малейшей степени не интересовал бы, если бы не наследство. Надежда на то, что я получу „Дом Фэрборна“, позволяет мне проглотить такой неаппетитный фрукт, как вы».

И предполагалось, что такие слова ничуть не должны ее задевать. Однако же задевали…

Ее мысли были прерваны стуком в дверь, а затем дверь чуть приоткрылась и Обедайя сообщил:

— К вам посетитель, мисс Фэрборн.

Прежде чем она успела спросить, кто именно, дверь широко распахнулась, и вошел граф Саутуэйт. И казалось, над его темноволосой головой нависла грозовая туча.

Саутуэйту следовало знать, что она не хочет его видеть. И он, конечно же, знал это, но все же пришел. Эмма со вздохом поднялась со стула и, сделав реверанс, заставила себя улыбнуться, потом проговорила:

— Добро пожаловать, лорд Саутуэйт. Нам очень лестно, что вы сегодня оказали нам честь и посетили «Дом Фэрборна».

Эмма ни в малейшей степени не казалась смущенной необходимостью приветствовать графа. Она приветливо улыбалась и вела себя так, как если бы он всего несколько минут назад спешился и привязал лошадь к коновязи у ее дверей.

— Неужели вы польщены, мисс Фэрборн? Я не привык к тому, чтобы меня игнорировал кто-либо, польщенный моим визитом.

— А вы решили, что я вас игнорирую, сэр? О, прошу прощения… Если вы и были на аукционе, я вас не заметила. Все мое внимание поглотили клиенты, выражавшие мне соболезнования и добрые пожелания. — Она снова уселась за письменный стол. — Нет, поверьте, я вас вовсе не игнорировала. Просто была занята своими светскими обязанностями, а также…

Граф поднял руку, призывая ее замолчать.

— Видели вы меня или нет, значения не имеет. Но уж сейчас-то вы меня видите, не так ли?

— Да, весьма отчетливо. Потому что я не слепая.

— А когда мы с вами виделись в последний раз, я особо подчеркнул, что меня крайне интересует будущее «Дома Фэрборна», и сообщил, что встречусь с вами через месяц, чтобы обсудить свои дальнейшие планы.

— Возможно, вы что-то об этом и говорили, но я не могу быть уверена, что помню. В то время я была слишком занята.

— Это вполне понятно.

— Сомневаюсь, что вам понятно, сэр, но продолжайте, пожалуйста. Полагаю, вы собираетесь отчитать меня за что-либо. Но за что именно?

«Черт бы ее побрал! — мысленно воскликнул граф. — Какая неприятная и язвительная женщина! И подозрительно спокойная. Но, судя по тому, как Найтингейл вылетел из комнаты, можно понять, что она уже насладилась одним скандалом с мужчиной и теперь собирается испортить настроение другому».

— Не будет никаких упреков, мисс Фэрборн. Я просто хочу вам кое-что объяснить — то, чего вы, возможно, не слышали от своего поверенного.

— Самое важное я слышала. Для меня было потрясением узнать, что отец продал вам половину прав на нашу компанию еще три года назад. И я должна признать, что приняла это. Потому никакие разъяснения не требуются.

Граф принялся расхаживать перед письменным столом. Черное траурное платье девушки действовало ему на нервы, но он старался сдерживать себя, так как понимал, что такое траур по отцу. Что же касается внешности Эммы Фэрборн… Разумеется, ее нельзя было назвать красавицей, но определенно в ней что-то было. К тому же привлекали ее откровенность и прямота. А также то, что она избегала всего искусственного, что создавало атмосферу особой интимности…

— Вы не сообщили мне о сегодняшнем аукционе, — сказал наконец граф. — И я не думаю, что это случайность. Однако при нашей встрече я сказал, что буду надеяться, что вы проинформируете меня о том, как здесь идут дела, не так ли?

— Прошу принять мои извинения, сэр. Когда мы решили не рассылать приглашений, потому что отказались от грандиозного предварительного просмотра, я не подумала о том, что для вас следовало бы сделать исключение как для одного из наших самых блестящих постоянных клиентов.

— Я не только один из ваших постоянных покупателей. Я совладелец компании.

— Но я подумала, что едва ли вы захотите, чтобы этот факт получил широкую огласку. Ведь если рассмотреть этот вопрос внимательно, становится ясно: от нашей деятельности попахивает торгашеством. Так что сделать исключение для вас… Это означало бы привлечь к вам внимание. И я подумала, что вам этого не хотелось бы.

Дариус был вынужден признать, что в словах девушки имелся некоторый смысл. Черт ее возьми! Она очень хорошо соображала.

— Но в будущем, пожалуйста, не проявляйте такой исключительной скромности, мисс Фэрборн. Ведь для нее нет причины теперь, когда прошел последний, финальный, аукцион, хотя вы и провели его без моего разрешения.

При слове «разрешение» она дважды моргнула. Другой реакции от нее не последовало.

— Похоже, все прошло хорошо, — продолжал граф. — Так что, полагаю, вам хватит на жизнь до тех пор, пока компания не будет продана. Между прочим, у ваших сотрудников будет много работы с каталогом. А вот в атрибуции я не заметил особых просчетов. Думаю, это заслуга мистера Найтингейла. Я прав?

— Нет, скорее это заслуга Обедайи, а не мистера Найтингейла. Обедайя часто помогал моему отцу с каталогами и прочим… Ведь глаз у него наметанный, а вкус блестящий. Хотя, если уж быть совсем честной… Большая часть каталога была уже готова до смерти папы. Так что этот аукцион был почти подготовлен.

Она вдруг посмотрела прямо ему в глаза. Настолько прямо, что он на мгновение растерялся. И оказалось, что теперь он замечал мелочи, прежде ускользавшие от него. Например, заметил, как свет, падающий из окна, сделал ее кожу похожей на матовый фарфор. А ее чудесные синие глаза… О, казалось, эти глаза смотрели ему прямо в душу. А простенькое черное платье с высоко поднятой талией никак не скрывало того, что груди этой молодой женщины обладали и надлежащей полнотой, и совершенством формы.

— Я подумала, что нет смысла передавать все эти накладные, когда речь идет только об открытии дверей и позволении Обедайе делать то, что он прекрасно умеет делать, — добавила Эмма.

— Да, конечно, — пробормотал граф. — Это понятно.

— Для меня огромное облегчение услышать это от вас, лорд Саутуэйт. Когда вы вошли сюда, вы показались мне разгневанным. И я испугалась, подумала, что вы чем-то недовольны.

— Ну… не настолько. И я вовсе не разгневан. Право же, ничего подобного.

— О, я так рада это слышать…

Дариусу стоило немалого труда вновь обрести ясность мысли и проговорить:

— Я уезжаю из города, мисс Фэрборн. Когда вернусь, навещу вас, чтобы обсудить… другие вопросы.

— Конечно, сэр, — кивнула Эмма, хотя и не могла сообразить, что это за «вопросы».

А Дариус, вернувшись в выставочный зал, вновь присоединился к своему приятелю.

— Ну, мы наконец-то можем ехать? — спросил Эмбери — Мы уже и так на час опоздали на встречу с Кендейлом, а ты ведь знаешь, какой он.

— Да, пойдем.

— Так ты пришел к взаимопониманию с этой леди? — осведомился виконт.

Дариус смутно помнил, что говорил приятелю перед тем, как вломился в хранилище. И не очень хорошо понимал, что произошло потом. Но все же, кивнув, заявил:

— Да, конечно. Если проявить твердость, всегда можно достигнуть взаимопонимания. С женщиной — особенно.

Однако, садясь на лошадь, граф вынужден был признать, что мисс Фэрборн каким-то образом переиграла его, оставила в дураках.

Глава 3

— Не будем лгать, Обедайя. Мы просто дадим людям право думать то, что им хочется. Но без вас я ничего не смогу сделать. Ведь у вас есть лицензия аукциониста, а мне такую никогда не получить.

Мистер Обедайя Ригглз производил впечатление уверенного в себе эксперта только на помосте, за кафедрой. Но как только он расставался с молотком, то сразу превращался в бледного робкого человечка с большими глазами, придававшими ему удивленный вид. И теперь его большие глаза выражали крайнее смущение, кода он, кивнув на картину, которую Эмма взяла в руки, пробормотал:

— И что же вы думаете об этом полотне?

— Ее владелец утверждает, что она принадлежит к школе Анжелики Кауфман, — принялась размышлять вслух Эмма. — И я склонна принять это утверждение — как и мой отец. Картина хороша и как раз в ее стиле. Вы со мной согласны?

— У меня недостаточно знаний, чтобы соглашаться с вами… или не соглашаться, мисс Фэрборн. Вот почему ваша идея едва ли сработает. Даже если вы приставите к моему виску пистолет, я не смогу указать на различие между Тицианом и Рембрандтом, не говоря уже о том, чтобы сказать что-то о манере этой женщины.

— А я могу. Что же касается картин на нашем складе, то все они описаны папой и документированы. Поэтому можно не сомневаться.

— Вы собираетесь выставить их на следующем аукционе? — изумился Обедайя. — Я думал, что вы будете выставлять лучшие полотна, чтобы те, что похуже, не обесценивали настоящие шедевры соседством с ними. К тому же я полагал… Ох, мисс Фэрборн, я знаю, как объявлять лоты на аукционе, будь то картины или свиньи, но это все, что я умею. Ваш отец сам занимался накладными и удостоверял подлинность картин. Он ведал также финансами и записями. Я не могу заменить его в этом случае, так что…

— Зато я могу, Обедайя. Я часто помогала отцу и кое-чему научилась, находясь рядом с ним. Я была для него точно таким же подмастерьем… как Роберт.

На мгновение Эмму охватила паника, потому что Обедайя впервые на ее памяти казался упрямым и непреклонным. Но все же она добавила:

— Я смогу взять на себя все это только в том случае, если люди будут считать, что теперь вы глава «Дома Фэрборна». То есть предлагаю маленькую хитрость… никто не станет доверять женщине, взявшей на себя роль управляющего компанией, верно? А вот вы… В общем, я уверена: отец хотел бы, чтобы «Дом Фэрборна» просуществовал еще хоть какое-то время.

Сказав это, Эмма тяжко вздохнула. Ах, было бы ужасно, если бы все, созданное ее отцом, внезапно исчезло. От одной только мысли об этом ей становилось плохо и болезненно сжималось сердце. Ее ужасала мысль о том, что брат Роберт, вернувшись домой, застанет столь печальную картину, когда окажется, что большая и лучшая часть его наследства исчезнет. Ей вдруг вспомнилось то приятное волнение, которое испытывали они с братом, когда отец три года назад купил это здание. Тогда Роберт почти каждый вечер привозил ее сюда в карете, чтобы она могла наблюдать за перестройкой особняка. И во время этих поездок он делился с ней своими мечтами по поводу дальнейшей судьбы «Дома Фэрборна». Планы Роберта были прямо-таки грандиозными, и Эмма уже представляла, как «Дом Фэрборна» соперничает с аукционами «Дома Кристи». Теперь же воспоминания обо всем этом наполнили ее сердце болью, и она, взглянув на Обедайю, пробормотала:

— Ну, что скажете, старый друг? Будем ли мы продолжать дело вместе — или «Дом Фэрборна» умрет, испустив последний писк?

Увлажнившиеся глаза Обедайи говорили о том, что он тоже погрузился в воспоминания о прошлом.

— Похоже, нам стоит попытать счастья, если вы так решительно настроены, — ответил он. — Ваш отец купил мне лицензию. И по-видимому, будет правильно, если я буду и в дальнейшем руководить распродажей. — Он улыбнулся и добавил: — Я постараюсь выглядеть наилучшим образом, как человек, знающий гораздо больше, чем знаю я. Но уверен, что меня разоблачат, если кто-то пожелает сдернуть с меня маску.

— Да никто не станет даже пытаться это сделать! К чему беспокоиться?

Обедайя пожал плечами, но спорить не стал.

— Ну что ж… Думаю, надо распаковать то серебро, которое вы отложили, чтобы я мог составить опись…

Оставив Эмму, он вернулся в хранилище.

А она собралась домой, испытывая огромное облегчение. Ведь Обедайя все же согласился остаться и принять на себя ту роль, которую она ему навязала. И никто бы не усомнился в его способностях. В конце концов, называть лоты на аукционах — его профессия. Да и никто по-настоящему не знал, как функционировал «Дом Фэрборна» и кто являлся экспертом в той или иной области.

«Впрочем, один человек может знать кое-что, — подумала Эмма. — Саутуэйт наверняка обладает весьма обширными знаниями в этой области». И конечно же, было бы очень хорошо, если бы он пореже посещал «Дом Фэрборна». Пусть бы занимался своими делами в Кенте и не уделял слишком много времени компании.

— Найтингейл сделал мне предложение, — сказала Эмма этим же вечером подруге.

Голубые глаза Кассандры широко раскрылись. Очень темные ресницы, обрамлявшие эти глаза, придавали драматизм ее удивлению. Как и чуть приоткрытые полные губы.

Наконец удивление сменилось на лице Кассандры выражением любопытства, и она спросила:

— А он объяснился в любви?

Эмма с усмешкой ответила:

— Попытался. Представь себе голос, монотонно жужжащий как надоедливая муха и изрекающий вполне предсказуемые вещи с энтузиазмом, достойным заученных наизусть школьных уроков. Я прервала его излияния, и он тотчас же признал, что нам не стоит притворяться, что мы испытываем друг к другу какие-то чувства.

Эмма взяла одно из ожерелий, разложенных на бархатной скатерти в ее столовой, и принялась его разглядывать. Немного помолчав, она продолжала:

— Это предложение стало самым скучным и прозаическим. В конце концов он пригрозил покинуть свой пост в компании, если я не выйду за него.

Явно сочувствуя подруге, Кассандра заметила:

— Но мистер Найтингейл очень красив. У него хорошая фигура, и он с легкостью умеет себя держать в обществе. Вероятно, он решил, что его предложение будет охотно принято.

— Охотно принято? Ты недооцениваешь его самонадеянность. Он полагал, что я упаду в обморок от счастья, раз мне достается такой улов. Он считает меня старой девой, которой неожиданно привалила удача, хотя я никогда не давала ему повода считать, что отношусь к нему благосклонно.

— Ты говоришь так, будто это ничего для тебя не значит, но по тому, как ты раскраснелась, можно судить о том, насколько тебя возмутило это его предложение.

Перебирая крошечные звенья изящной цепочки, Эмма проговорила:

— Он также вообразил, что я стану претендовать на наследство. Вообразил, что делает предложение богатой наследнице. Когда я рассеяла это его заблуждение, он попытался убедить меня в смерти брата. И при этом говорил очень грубо.

Кассандра молча кивнула, пытаясь осознать и переварить слова подруги. Эмма же пробурчала:

— Если хочешь что-то сказать, говори. Не стоит щадить мои чувства.

— Мне нечего сказать. Хотя… Если бы и было что, то, пожалуй, я бы слегка пожурила тебя за то, что ты так решительно настроена против человека, желающего спасти тебя с тонущего корабля.

— С тонущего?! Но я объяснила ему, как много раз пыталась объяснить и тебе, что в данном случае тонущий выживет.

— Успокойся, Эмма. Умоляю тебя, продолжай. И расскажи, как ты отвергла его предложение.

— Слава Богу, все закончилось очень быстро. Он ушел безработным… и без богатой невесты. А я осталась без мужа и без распорядителя по выставочному залу. Должна признать, что последняя потеря для меня очень болезненна.

— Эмма, а ты не попыталась уговорить его остаться до следующего аукциона? Например, могла бы сказать, что откладываешь ответ на его предложение…

— То есть оставить все в подвешенном состоянии?

— Просто ты могла оставить ему надежду. Могла бы сказать, что хочешь как следует все обдумать.

— Я и так уже знаю, каковы мои чувства. И было бы нечестно водить его за нос.

— Я подозреваю, что мистер Найтингейл удовольствовался бы и малым. Возможно, его могла бы удержать даже надежда на то, что со временем он завоюет твое сердце.

— Но ты же не предлагаешь мне флиртовать с ним?

Кассандра рассмеялась:

— Ты так говоришь об этом, будто считаешь флирт преступлением. Но поверь, капелька флирта не повредила бы. Как-нибудь тебе следует попробовать. Право же, стоит. А по слухам, мистер Найтингейл умеет льстить должным образом и…

— Ты говоришь о его умении льстить своими сладкими речами? — перебила Эмма.

— Я говорю о том, что любовницы Найтингейла остаются уверенными в его обожании. И не думаю, что для них важно, как именно он выражает свои чувства.

Эмма почувствовала, что краснеет. Сейчас Кассандра говорила о том, в чем она, Эмма, очень мало разбиралась. И отсутствие определенного рода опыта в таком возрасте уже начинало ее раздражать и тяготить.

— Меня не интересует мужская лесть, в какой бы форме она ни выражалась. Что же касается восхищения и обожания, то он ясно дал мне понять, что ничего подобного в моем случае не испытывает. Только, пожалуйста, избавь меня от унижения и не заставляй рассказывать, в каких выражениях он это высказал.

В глазах Кассандры заплясали веселые огоньки.

— В таком случае нам следует найти для тебя другого мужчину — такого, который будет понимать, что твоей благосклонности нельзя добиться оскорблениями.

— Нет-нет, Кассандра! Я буду слишком занята, чтобы тратить время на такие глупости. А теперь… Хватит об этом! Давай поговорим о твоих исключительных драгоценностях.

— Ну… Если ты настаиваешь… И все же я с нетерпением буду ждать того дня, когда ты поймешь, что на самом деле мужского внимания никогда не бывает достаточно.

— Ох, Кассандра, я…

Эмма снова покраснела.

— Прости, я, кажется, тебя смутила. Ладно, хорошо. Согласна перейти к скучному обсуждению моих финансовых трудностей и моей единственной надежде выправить положение дел. — Кассандра взглянула на коллекцию украшений, которую принесла с собой (драгоценности покрывали весь стол и походили на клумбу сверкающих цветов всевозможных оттенков и тонов). — Когда они будут проданы, я буду плакать, но выбора у меня нет, если я не хочу вернуться в унылый дом брата, — добавила она со вздохом.

— Я знаю, что кое-что из этого тебе подарила тетка. Она не разгневается, когда узнает, что ты продала подарки?

— Нет-нет, я рассказала ей о своих планах, и она посоветовала мне продать те из украшений, что подороже. Надеюсь, у тебя найдутся две тысячи. Ведь твой отец оценил их в такую сумму, верно?

— Раз уж ты разрешила мне придержать их до следующего аукциона, то полагаю, что мы справимся. Вчера они ушли бы за бесценок, но на следующем аукционе будут гвоздем распродажи.

Кассандра скептически усмехнулась:

— Значит, ты совершенно уверена, что следующий аукцион состоится? Даже без мистера Найтингейла?

— Совершенно уверена. Обедайя согласился остаться в «Доме Фэрборна». Я получу еще одну партию товара и сделаю все возможное, чтобы не разочаровать тебя. А может быть, хочешь забрать драгоценности домой и подержать при себе, пока не приблизится время распродажи? — спросила Эмма, заворачивая каждый из предметов в мягкую ткань.

— Ох, нет-нет! Привезти все это сюда и так-то было очень тяжело. Если я заберу драгоценности, то могу утратить решимость.

— Тогда пойдем со мной. Я покажу тебе, как собираюсь их хранить.

Уложив в шкатулку все предметы, тщательно завернутые в ткань, Эмма направилась в комнаты отца. Возле двери ее шаги замедлились, и она остановилась, чтобы собраться с духом. Ей вдруг вспомнилось, что именно в этой маленькой комнатке отец рассказал ей о том, что корабль Роберта затонул, однако заверил: вопреки всему Роберт вернется домой.

Переступив порог, Эмма приблизилась к одной из стен, нашла щеколду позади лепного украшения и отодвинула деревянную панель, открыв таким образом ящик, утопленный в стене и запертый на замок. Ключ от замка висел на длинной цепочке у нее на шее. Она выудила его из-за корсажа, открыла ящик и уложила в него драгоценности.

— Видишь? Теперь все скрыто и заперто на замок, — сказала Эмма, повернувшись к подруге.

Кассандре кивнула, потом вдруг спросила:

— А ты действительно думаешь, что сумеешь обойтись без мистера Найтингейла? Ведь смерть твоего отца сделала его еще более необходимым, чем прежде, не так ли?

— Полагаю, ты переоцениваешь его значение. Как и он сам.

— Но ведь есть леди, которые готовы были прийти на аукцион и купить что-нибудь только ради того, чтобы увидеть Найтингейла и услышать его комплименты и остроты, — заметила Кассандра.

Эмма нахмурилась и пробурчала:

— Надеюсь, что слово «комплименты» ты употребляешь в буквальном смысле. Что же касается Найтингейла… Поверь, после произошедшего я просто не смогла бы позволить ему остаться.

— В таком случае тебе надо нанять на его место другого красивого молодого мужчину приемлемого происхождения и воспитания, — сказала Кассандра. — Давай-ка спустимся вниз и сочиним объявление о найме нового распорядителя.

Эмма встала из-за письменного стола, отнесла Кассандре первый вариант такого объявления и пояснила:

— Я не хочу ставить общество в известность о том, что «Дом Фэрборна» ищет нового распорядителя. Поэтому указываю только требования к кандидату, но не называю ни компании, ни области интересов этой компании. Как думаешь, такой вариант подойдет?

Кассандра с усмешкой ответила:

— Прекрасно подойдет, если ты ищешь человека на место викария.

Эмма вырвала бумагу из рук подруги.

— А я считаю, что составила объявление прекрасно.

— Но ведь ты ищешь не кого попало для самой ординарной работы, Эмма. Ты должна заинтересовать возможного претендента на это место. Должна сделать так, чтобы оно показалось привлекательным.

Кассандра встала, взяла у подруги черновик и направилась к письменному столу. Усевшись, тряхнула своими длинными черными локонами, обмакнула перо в чернила и проговорила:

— Для начала уберем слово «прилежный». Оно звучит так, будто мы ищем чернорабочего.

— Но я всего лишь подумала…

— Знаю, что ты подумала. Тяжелый каждодневный труд за те деньги, что сможешь выплачивать. Так вот… — Кассандра подчеркнула то, что сочла неприемлемым. — Следует также изъять слова «трезвомыслящий» и «скромный». Ни один мужчина, знающий себе цену, не сочтет это комплиментом. — Она прищелкнула языком и добавила: — Как хорошо, Эмма, что я здесь и могу давать тебе советы. Не будь меня, ты бы наняла послушного и очень скучного человека. И ничего хорошего из этого не вышло бы. — Кассандра еще что-то подчеркнула, потом заявила: — А теперь мы должны пояснить, что у нас весьма неординарная ситуация. Молодые люди, годные для того, чтобы служить приказчиками в галантерейных магазинах, нам не подойдут. Потому что этот человек… — Кассандра ненадолго задумалась. — Потому что этот человек будет присутствовать на приемах во время предварительных показов и, таким образом, окажется среди людей высшего общества. Он будет пить бренди с джентльменами и станет близким другом некоторых высокородных леди. И если он…

— У тебя нет доказательств того, что это случится, — перебила Эмма. — Я имею в виду… интимные отношения.

Подруга кивнула:

— Ладно, хорошо. Он станет наперсником некоторых леди, если это слово тебе нравится больше. Хотя я считаю, что ты должна объяснить все начистоту, должна сказать, что в этой должности есть весьма приятные моменты.

Эмма невольно рассмеялась:

— Я уже начинаю сомневаться, что мне вообще стоит платить этому человеку. Полагаю, это он должен будет платить мне, если принять во внимание все те преимущества, которые сулит ему это место.

Кассандра тоже засмеялась и, продолжая что-то писать, пробормотала:

— Так, так, так… Вот теперь все. — Она положила перо. — Ну, что ты об этом думаешь?

Эмма пробежала глазами текст на странице, теперь пестревший многочисленными зачеркиваниями и вставками. И она не могла отрицать: перечисленные в этом объявлении требования прекрасно подойдут тому, кто заменит мистера Найтингейла, — главным образом потому, что они описывали самого мистера Найтингейла или кого-то очень похожего на него.

— Я дам тебе имя стряпчего, который сможет стать посредником в твоем деле. И уж он-то позаботится о том, чтобы у твоей двери не толпились докучливые и неподходящие претенденты, — сказала Кассандра.

— Полагаю, тебе надо быть со мной, когда я стану разговаривать с любым из тех, кого он мне пришлет. Возможно, и мистеру Ригглзу стоит при этом присутствовать.

— Не думаю, что это поспособствует достижению цели. Мы ведь не собираемся лгать о положении дел, не так ли, Эмма? И я опасаюсь, что мистер Ригглз не сумеет выдержать нужный нам тон.

— Хочешь сказать, что он станет возражать, когда я буду описывать будущее «Дома Фэрборна» с безграничным оптимизмом?

— Да, возможно. Он может также возразить, когда мы станем расписывать наши грядущие успехи.

Эмма представила Обедайю во время таких собеседований и поняла, что Кассандра права. Конечно же, Обедайя не сможет притворяться должным образом.

— Что ж, хорошо. Я опубликую это объявление. Встретимся здесь через неделю, чтобы понять, кто желает занять это место. Договорились?

— Полагаю, что претендентов будет вполне достаточно, — сказала Кассандра. — Надеюсь, что хоть один из них подойдет тебе и что он будет обладать приятной внешностью и надлежащим шармом.

— Хочешь сказать — подойдет для «Дома Фэрборна»?

Кассандра с отсутствующим видом накручивала на палец свой локон, черный как вороново крыло.

— Да, конечно. Я имела в виду именно это. Именно это…

Глава 4

Дариус спрыгнул с коня перед домом на Комптон-стрит, что возле Сохо-сквер, и подошел к двери. Как бы ни был неприятен ему этот разговор, откладывать объяснение он не мог. Пора было объяснить Эмме Фэрборн, почему аукционную компанию ее отца следовало продать.

Конечно, он не собирался излагать ей по пунктам все свои подозрения относительно Мориса Фэрборна — подозрения, которые подтвердились во время его визита на побережье Кента на прошлой неделе. Там он посетил то место, откуда упал Морис на вечерней прогулке. Осмотрев это место и открывавшуюся взору панораму, граф пришел к заключению, что слухи, вызванные этим несчастным случаем, скоро распространятся повсюду — как и домыслы о том, почему Фэрборн оказался на этой тропинке. Конечно, не было никаких доказательств его недостойных действий, но если бы аукционная компания была закрыта или продана, то скорее всего репутация Мориса Фэрборна в любом случае осталась бы незапятнанной. Как и репутация всех тех, кто так или иначе был связан с ним.

Остановившись перед дверью, граф попытался собраться с мыслями. Он твердо решил, что на этот раз не позволит сбить себя с толку, но все же…

Проклятие, ему вдруг вспомнился его последний сон, в котором обнаженная мисс Фэрборн сдалась на его милость. Этот нелепый сон даже и сейчас будоражил его. Причем она снилась ему уже не впервые. Но почему? Ведь мисс Фэрборн была вовсе не из тех женщин, которых мужчины стремились бы сделать своими любовницами. Не будучи юной девушкой, она в то же время не была ни вдовой, ни героиней скандала и потому едва ли могла считаться желанной добычей. К тому же, как дочь коммерсанта, она, должно быть, отличалась весьма консервативными взглядами на интимные отношения — то есть была готова только к законному браку. Она и в других отношениях не соответствовала его представлениям о том, какой должна быть любовница, — не была ни нежной, ни сговорчивой. Да и едва ли она обладала необходимой для таких отношений утонченностью. Так что мисс Фэрборн явно не подходила на эту роль.

— Да, к сожалению, — пробурчал граф себе под нос.

Пока он пытался избавиться от своих размышлений о мисс Фэрборн, какой-то молодой человек лет двадцати двух проехал рысцой по улице, затем спешился и привязал свою лошадь рядом с лошадью графа. После чего он поднялся по каменным ступенькам и отряхнул свой коричневый сюртук и даже, наклонившись, смахнул пыль с мысков высоких сапог. Внезапно лицо молодого человека осветилось дерзкой улыбкой. И он, опередив графа, трижды ударил в дверь дверным молотком.

Раздраженный этим вторжением, грозившим помешать его разговору с хозяйкой дома, Дариус нахмурился и отступил на шаг от двери. И в тот же миг дверь открылась. Но открыл не Мейтленд, дворецкий Фэрборнов, а Обедайя Ригглз, аукционист. Казалось, он был очень удивлен при виде графа — как и тот при виде Обедайи.

— А Мейтленда нет? — тихо спросил Дариус, снова шагнув к двери и передавая Обедайе свою шляпу и визитную карточку.

А юноша тем временем подошел к зеркалу и принялся прихорашиваться, поправляя волосы, обрамлявшие его лицо, и стараясь искусно расположить пряди, не испортив модной прически a la Brutus.

— Нет, сэр, — ответил Обедайя. — Поэтому мисс Фэрборн попросила меня сегодня подежурить у дверей. Я не должен пропускать лиц… неподходящего сорта.

Должно быть, искатели приключений и воры прослышали о том, что мисс Фэрборн осталась одна. И люди «неподходящего сорта» могли найти массу предлогов, чтобы навязать ей свое общество.

— Мне приказано провожать визитеров в гостиную, сэр, — продолжал Обедайя с таким видом, будто собирался сказать что-то весьма важное и секретное. — И я думаю, мне следует отвести вас в утренний салон. Я скажу мисс Фэрборн, что вы там.

— Если она принимает в гостиной, то отведите меня туда, Ригглз. Мне не требуется особое внимание. И я настаиваю, чтобы вы передали ей мою визитную карточку вместе со всеми остальными. Я попрошу мисс Фэрборн о разговоре наедине после того, как уйдут остальные посетители.

Обедайя явно колебался. Молодой человек громко откашлялся, выражая свое нетерпение.

— Итак, в гостиную? — заявил граф.

Аукционист покорно кивнул и направился наверх. Открыв дверь гостиной, он посторонился, пропуская гостей. Дариус вошел и замер при виде весьма необычной сцены. Мисс Фэрборн еще не было, но ее появления ожидали множество посетителей; не менее десяти молодых людей слонялись по комнате. Они критически оглядели вошедших и вернулись к своему занятию, то есть ничегонеделанию. Дариус повернулся к Обедайе, собираясь спросить, что означало это сборище, но в этот момент дверь закрылась — Обедайя вернулся на свой пост.

Граф остановился перед камином и оглядел собравшихся. Все мужчины в каком-то смысле очень походили друг на друга — молодые, модно одетые и красивые. Теперь мисс Фэрборн стала наследницей, и, возможно, это были искатели ее руки, выстроившиеся в очередь, чтобы поухаживать за ней.

Дариус мысленно усмехнулся. Принимая во внимание свой собственный опыт общения с мисс Фэрборн, он подумал, что у этих молодых людей скоро начнут гореть уши от смущения. Жаль, что ему придется пропустить такое зрелище…

Граф шагнул к дивану и сел рядом с лощеным светловолосым обожателем в жилете в красную и синюю полоску — весьма дорогим, но не обнаруживающим хорошего вкуса. Молодой человек улыбнулся в знак того, что готов признать право Дариуса на присутствие здесь, однако оглядел его пристально и критически.

— Пожалуй, вы староваты, — заметил он.

— Да, верно. Древняя развалина, — сухо ответил граф.

Должно быть, для субъекта, только что выпущенного из университета, тридцать три года и впрямь казались глубокой старостью.

Собеседник счел такой ответ забавным, но, очевидно, решив, что не проявил должной учтивости, проговорил:

— Примите мои извинения, сэр. Я просто подумал, что она ищет кого-нибудь помоложе. — Улыбнувшись, молодой человек представился: — Джон Лоутон к вашим услугам, сэр.

Дариус кивнул и также представился, назвав, однако, только свой титул:

— А я Саутуэйт.

Лоутон в смущении пробормотал:

— О, сэр, так вы… — Он окинул взглядом комнату. — Так вы здесь не для того, чтобы принять участие в соревновании? Впрочем, и так ясно, что не для этого. — Лоутон со смехом добавил: — Признаюсь, что для меня это огромное облегчение.

Тут дверь, ведущая из библиотеки в гостиную, внезапно открылась, и перед гостями появилась женщина. Но это была не мисс Фэрборн, а леди Кассандра Бернхем, скандально известная сестра графа Бэрроумора, которая тотчас же привлекла внимание всех мужчин. Лицо ее было обрамлено водопадом черных кудрей, а шея чуть выглядывала из-под кружевного капюшона, прикрывавшего голову. На ней было бледно-зеленое полупрозрачное платье, красные губы казались необычайно чувственными.

Раскрыв регистрационный журнал, леди Кассандра принялась изучать его страницы. Потом спросила:

— А кто тут мистер Лоутон?

Лоутон тотчас вскочил на ноги, оправил сюртук и выступил вперед. Затем последовал за Кассандрой в соседнюю комнату, и дверь за ним закрылась. Причем Лоутон оставил на диване газету, и Дариус заметил, что какая-то заметка в ней была подчеркнута.

Граф взял газету и прочел объявление: «Ищут для приятной и совершенно особой работы красивого молодого человека с хорошим характером, обладающего острым умом, блестящими манерами, хорошо образованного и безукоризненно скромного. Он должен быть модно одет, отличаться крепким сложением, а также получать удовольствие от женского общества и отличаться безусловным обаянием. Спрашивать мистера Уэдерби с Грин-стрит».

Это было весьма странное объявление. И было очевидно, что искали… отнюдь не секретаря.

Дариус посмотрел на симпатичных и модно одетых молодых мужчин, ожидавших в гостиной. Должно быть, после того, как они посетили мистера Уэдерби, их всех направили сюда. И должно быть, мисс Фэрборн что-то задумала. Но что именно?

Граф вышел из гостиной и отправился разыскивать Ригглза. У лестничной площадки он остановился, услышав разговор двух женщин.

— Пока что этот — лучший из всех, Эмма. И мы должны позаботиться о том, чтобы он прошел проверку.

— Но мы не можем это сделать, пока он одет.

— Но я ведь попросила его снять сюртук, чтобы можно было видеть его сложение. Когда мужчина в сюртуке, ничего невозможно понять. Даже широкие на вид плечи могут на поверку оказаться узкими, как только мужчина снимет сюртук или фрак.

— Но он ведь все время будет в сюртуке, не так ли?

Воцарилось молчание. Потом послышались шаги, и Дариус понял, что дамы отправились в библиотеку.

— Эмма, думаю, ты очень непрактична, — вдруг снова заговорила Кассандра Вернхем. — Ты и в самом деле думаешь, что мужчина всегда остается в сюртуке, когда пытается очаровать женщину?

Граф развернулся на каблуках и направился обратно в гостиную. Подруги же, вернувшись в библиотеку и отпустив мистера Лоутона, продолжили разговор.

— А я говорю, что тебе следует нанять мистера Лоутона. Потому что из всех собравшихся здесь, он пока что самый лучший. А остальных надо отослать, — сказала Кассандра.

— Говоришь, пока что? Значит, он не лучший из всех возможных. Ох, я и не знала, что в Лондоне столько самонадеянных, самовлюбленных и даже глупых молодых людей… Я никакие предполагала, что мое объявление вызовет такой наплыв желающих получить место. Но увы, их деловые качества разочаровывают.

Большинство из тех, с кем уже побеседовала Эмма, очень хотели ей понравиться. Но когда они открывали рот, она тотчас понимала: это не то, что требовалось. К тому же все эти молодые люди пытались с ней пофлиртовать — очевидно, полагали, что таким образом сумеют получить место. А вот мистер Лоутон оказался умнее и тоньше остальных. И кое-что знал об искусстве. Что же касается прочих, то они были настолько невежественны, что не знали даже самых известных старых живописцев.

— Хотелось бы мне думать, Эмма, что виной их молодость и происхождение. Но могу с сожалением добавить, что большинство людей света производят не лучшее впечатление. А люди еще удивляются, почему я не желаю вступать в брак. — Скрестив руки на груди, Кассандра спросила: — Ну так как насчет мистера Лоутона? Подойдет?

Эмма ненадолго задумалась, потом сказала:

— Надо отдать ему должное. Он даже сюртук снимал с апломбом. И сумел скрыть свое смущение.

Кассандра весело рассмеялась:

— Это потому, что он вовсе не был смущен. Кажется, он нашел это забавным. Так как же?..

— Думаю, мне стоит еще побеседовать с другими, кто откликнется на объявление сегодня или завтра. И если мы сочтем, что мистер Лоутон все-таки лучший, то тогда наймем его.

— Очень хорошо, — согласилась Кассандра. — Итак, по пять минут на каждого, не более.

Кассандра взяла в руки журнал, куда записывала имена, значившиеся в визитных карточках, и, открыв дверь в гостиную, тотчас же закрыла ее. Щеки ее вспыхнули, и она, весьма озадаченная, пробормотала:

— Они все ушли…

— Ушли?

— Да, исчезли. Когда я вызвала сюда мистера Лоутона, там было по крайней мере десять человек. А теперь никого не осталось.

— Ты хочешь сказать, что гостиная пуста?

— Нет, один человек дожидается, когда его примут. Но он не ищет места.

— Почему ты в этом уверена? Должно быть, Обедайя забыл положить его визитную карточку.

Кассандра направилась к столу у двери, где лежали визитные карточки соискателей, ожидавших своей очереди.

— Да, его карточка здесь, но… Боже милостивый! Ведь мистер Ригглз должен был нас предупредить об этом… Наверное, сегодня лучше было бы использовать Мейтленда. Он никогда бы не проявил подобной беззаботности.

Эмма нахмурилась и протянула руку за визиткой.

— Кто это? — Уставившись на карточку, она пробормотала: — Граф Саутуэйт? Что за невезение! Надо же ему было явиться именно сегодня!

— Я не предполагала, что ты его знаешь.

— Мой отец его знал. Он имеет… некоторую заинтересованность в моей компании.

— Но он, похоже… Похоже, в ярости.

— Возможно, потому, что я заставила его ждать. Мне не следует медлить, хотя я и хотела бы отсрочить наш разговор, если бы могла. — Эмма разгладила свое черное траурное платье и смахнула с него ниточку. — Ты составишь мне компанию? Возможно, ты знаешь его лучше, чем я. Потому что сама я с ним едва знакома.

— Я бы предпочла тихонько улизнуть, если не возражаешь, — сказала Кассандра. — Мы с Саутуэйтом не слишком-то ладим, и мое присутствие едва ли улучшит его настроение.

— Он что, святой, считающий тебя грешницей?

— Нет, не святой. И я не думаю, что ему есть дело до моих грехов. Но его возмущают слухи обо мне. Я для него слишком скандальная личность, а он для меня слишком высокомерен.

Поцеловав подругу, Кассандра взяла свой ридикюль и направилась к двери. Обернувшись, сказала:

— Вернусь утром, и мы сможем продолжить.

Глава 5

Большинство мужчин чувствовали себя в этой гостиной карликами, но граф Саутуэйт, напротив, умудрился приспособиться к ее размерам. Высокий и широкий, он, казалось, чувствовал здесь себя как дома.

Войдя в комнату, Эмма сразу же направилась к гостю. Ей показалось, что он хмурился, но это могла быть и сосредоточенность, потому что граф рассматривал картину Тербрюггена. Он стоял возле камина, скрестив на груди руки, и выглядел весьма внушительно — как и подобает лорду. В своем безупречном синем сюртуке, светло-коричневых бриджах и высоких сапогах он казался воплощением уверенности, которую обеспечивало человеку знатное происхождение.

Увидев приближающуюся к нему хозяйку, он не стал менять позу, и Эмма вдруг почувствовала себя провинившейся школьницей, вызванной разгневанной директрисой. Тут граф наконец поклонился ей, но даже не попытался улыбнуться; он явно был не в духе.

— Как любезно с вашей стороны, что вы навестили меня, — сказала Эмма.

Она села на стул, а граф — на диван. Покосившись на газету, лежавшую на столике у дивана, он проговорил:

— Похоже, вы очень хорошо справляетесь, мисс Фэрборн. Сначала аукцион, а теперь… Попытка продолжить дело?

— А почему бы и нет, сэр?

— Что ж, возможно, вы правы. Ведь вы вполне взрослая женщина, а не юная девушка.

Тут он вдруг улыбнулся, и улыбка его оказалась довольно приятной, гораздо более приятной, чем улыбка обаятельного мистера Найтингейла.

Приободрившись, Эмма сказала:

— Когда вы прибыли, сэр, в комнате были и другие посетители, не так ли?

— Да, были. Целая компания.

— А как случилось, что они все исчезли?

— Я намекнул им, чтобы они ушли.

— Сэр, прошу прощения за то, что мистер Ригглз не предупредил меня о вашем присутствии. Иначе я приняла бы вас тотчас же.

— Я сам настоял на том, чтобы мистер Ригглз не выделял меня из компании остальных ваших посетителей. Поэтому не браните его. Я попросил его передать вам мою визитную карточку вместе с остальными. Но конечно, я тогда не подозревал, что в вашей гостиной множество молодых людей. — Граф взял со стола газету и выразительно посмотрел на нее. — Я никак не мог понять, кто они и почему собрались здесь. Но потом, увидев это объявление, я все понял.

Эмма невольно вздохнула. Как жаль, что один из посетителей оставил тут газету… Теперь граф, конечно же, догадался, что она собиралась нанять кого-то на службу и, следовательно, провести еще один аукцион.

— Полагаю, вы этого не одобряете, — сказала Эмма.

Граф с усмешкой пожал плечами:

— Я еще не пришел к определенному мнению, но мне кажется, есть лучшие — и более скромные — способы вести подобные дела.

«Похоже, мое объявление почему-то позабавило его», — подумала Эмма. Снова приободрившись, она сказала:

— Я всего лишь проявляю практицизм. Знаю, что есть лучшие способы справиться с подобной ситуацией, но ни один из них не приносит быстрого результата. И это обстоятельство заставило меня действовать именно так. Я хочу поскорее… двинуться дальше.

Внимательно посмотрев на нее, граф кивнул:

— Что ж, понятно. Ведь мы все нуждаемся в каком-то утешении, когда скорбим.

— Хорошо, что вы это понимаете, сэр. Эта деятельность действительно приносит мне утешение и отвлекает от печали. Но если уж вы относитесь к этому с таким пониманием и сочувствием, то почему же вы отослали соискателей?..

Граф ответил не сразу. Довольно долго он в задумчивости смотрел на нее, и чем дольше он размышлял, тем неуютнее чувствовала себя Эмма; теперь уже ей казалось, что граф задумал что-то очень для нее неприятное…

Наконец он проговорил:

— Я отослал их, потому что они никак не подходят для поставленной вами цели. Они слишком молоды.

— Как благородно с вашей стороны, что вы заботитесь обо мне. И все же я не хотела бы, чтобы вы взваливали на себя такое бремя. Я способна и сама решать такие вопросы. К тому же у меня есть близкая подруга, готовая мне помогать.

— Ах да, леди Кассандра… Она доказала свою компетентность в подобных вопросах. Что ж, ее участие в этом деле многое объясняет.

Эмма не поняла, что гость имел в виду, но в тоне его прозвучало неодобрение. И было очевидно, что Кассандра Саутуэйту не нравилась.

— Возможно, я еще и потому их отослал, что у меня у самого есть заинтересованность в этом деле, — добавил граф.

— Неужели? Но даже если и так… вы поставили меня в смешное и нелепое положение.

— Ничего подобного. И поверьте, у меня действительно есть некоторый интерес…

«Как странно… — подумала Эмма. — Ведь джентльмены обычно не участвуют в делах такого рода — это ниже их достоинства». Но граф все же вложил средства в аукционный дом. И он коллекционировал произведения искусства. Так почему же… А может быть, он решил, что получить место мистера Найтингейла было бы забавно? Как те лорды, что сбрасывают плащи, чтобы помочь в стрижке овец на своих землях…

И все же его причастность к «Дому Фэрборна» и заинтересованность в ее делах создавали лишние сложности. Возможно, он попытается установить контроль над всей компанией. И возможно, попытается избавиться от Обедайи.

— Лорд Саутуэйт, вам, вероятно, покажется это дело забавным на некоторое время, но ведь мы с вами оба знаем, что такое аукционы. Все это будет связано со скандалами, а вам они, конечно же, не нужны.

— Скромность и сдержанность, мисс Фэрборн, как раз и помогают избежать скандала. И заверяю вас: я мастер в подобных делах. Вам не потребуется оплачивать мои услуги, так как я не буду вашим служащим. Теперь понимаете?

— Значит, вы, сэр, представляете положение дел не так, как я, и мне это не очень нравится. Имейте в виду: я не готова подчиняться вашим требованиям и не стану дожидаться вашего знака одобрения или порицания. Я хочу вести дела по-своему, и в этом случае едва ли будут возможны скромность и сдержанность, которых вы собираетесь потребовать от меня.

— Дайте мне возможность взять на себя заботу о скромности и сдержанности, то есть о предотвращении скандалов. Что же касается вашего образа мыслей… Думаю, что смогу убедить вас в том, что у меня примерно такой же образ мыслей. Полагаю, мы с вами будем прекрасно сотрудничать.

— Ну… это маловероятно. Боюсь, что вы и в самом деле не понимаете ситуации, лорд Саутуэйт.

Он казался удивленным, возможно — даже оскорбленным.

— Вы хотите сказать, что я не соответствую вашим требованиям? Слишком стар? Или недостаточно красив?

— Едва ли вас можно назвать старым, а ваша внешность… она вполне приемлема.

На самом деле, не будь граф аристократом, подошел бы идеально. Ведь он даже разбирался в искусстве…

— В таком случае почему я вам не подхожу? Я склонен думать, что такой человек, как я, гораздо предпочтительнее, чем мальчики, ожидавшие вас здесь. И наверное, вы не заставите меня снимать сюртук, чтобы доказать, что я удовлетворяю требованиям к физическому состоянию. Я бы счел это неприемлемым и недостойным.

О Господи! Должно быть, он подслушал их с Кассандрой разговор.

— Да, пожалуйста, не делайте этого. Я уверена, что… Не сомневаюсь в вашем физическом совершенстве. Да и никто бы не усомнился. Так что демонстрировать… что-либо нет надобности.

— Слышать это — огромное облегчение. — Граф усмехнулся. — И уверяю, я не потребую подобных доказательств физической пригодности от вас. По крайней мере авансом, заранее.

Что за нелепое и даже скандальное предложение?! Ошеломленная Эмма молча смотрела на собеседника. А тот, ласково улыбнувшись ей, подумал: «Похоже, мисс Фэрборн крайне удивлена. Что ж, очень хорошо…» Дариус был уверен, что она теперь понимала всю глупость своего объявления. Конечно, она могла воображать, что владела ситуацией, просто будучи нанимательницей, работодательницей, а не любовницей, но в качестве деловой женщины она оказалась ужасно уязвимой. Да, было совершенно очевидно, что она не смогла бы справиться даже с юнцом клерком, одним из тех, кто явился на ее зов.

И кроме того, когда мисс Фэрборн изумлялась, она оказывалась не только уязвимой, но и очень милой. Именно такой, какой являлась ему в его странных снах. Конечно, он решил всего лишь преподать ей урок, защищая репутацию «Дома Фэрборна», но все же что-то подсказывало Дариусу, что его влечет к этой женщине.

Желая хорошенько проучить мисс Фэрборн, граф добавил:

— Сознаю, что не соответствую вашим требованиям и что я вовсе не то, что вы ожидали увидеть, когда сочиняли свое объявление. Я и сам много раз твердил себе: вы — совсем не то, чего я стал бы добиваться в обычных обстоятельствах. И все же думаю, что мы могли бы хорошо сработаться. Ваша отвага вполне соответствует моим вкусам и предпочтениям и внушает надежду на то, что наслаждения, которые вы могли бы предложить, совершенно непредсказуемы.

Она все еще молчала. И даже рот раскрыла от удивления.

А Дариус тем временем продолжал:

— Полагаю, вы сознаете, что оказались в невыгодном положении. Ведь одна вы едва ли сможете успешно командовать, не так ли? Поверьте, я не стану требовать плату за свои услуги и за помощь. Обещаю, вам не придется жаловаться. А если вы будете недовольны мной, то я немедленно постараюсь выправить ситуацию. Как, вне всякого сомнения, поступите и вы, если я не буду удовлетворен.

Эмма прищурилась и, помрачнев, спросила:

— О чем вы говорите, лорд Саутуэйт?

Теперь она была окончательно сбита с толку и отчасти даже напугана. Снова улыбнувшись, Дариус взял газету.

— Конечно, я говорю вот об этом. И все это выглядит довольно вульгарно.

Эмма протянула руку за газетой. И задумалась, глядя на свое объявление.

Граф же заявил:

— Конечно, вы не первая женщина, которая ищет таким способом любовника, мисс Фэрборн. И ваше описание желанного кандидата выглядит еще не самым непристойным. Но вы достаточно ясно выразили свою мысль, чтобы вас поняли. Осмелюсь заметить, что весь Лондон получит огромное удовольствие от того, с какой элегантностью и прямотой вы описали свои потребности.

Лицо Эммы тут же вспыхнуло. Она в ужасе уставилась на графа, прикрыв рот ладонями. Потом снова принялась перечитывать объявление, и он увидел, как засверкали ее глаза.

— Ваши предположения выходят за рамки приличий, сэр!

— Вы считаете их наглыми и дерзкими?

В устах дочери торговца, объявление которой вызывало даже не предположение, а уверенность, подобный упрек был неуместен.

— Непростительно наглыми!

— А я считаю, что веду себя излишне великодушно, — с усмешкой ответил граф. Да, чертовски благородно, будь все проклято!

Она хотела купить продажного мужчину, а он предложил ей помощь.

— Не сомневаюсь, сэр, что ваше мнение именно таково. И полагаю, что вы даже не догадываетесь, насколько возмутительно ваше предположение.

— А я не сомневаюсь, что вы меня просветите — ведь вы редко заставляете себя прикусить язычок, когда разумнее всего сделать как раз это.

Дариус надеялся, что она услышит в его тоне предостережение. Но похоже, она собиралась перечислить все пункты, по которым он якобы оскорбил ее. Ох, неужели эта женщина вообразила, что он станет щадить ее и делать вид, что не заметил непристойностей в объявлении? Она прямо-таки напрашивалась на грубость!

— Во-первых, — начала Эмма, — вы поспешили предположить, что женщина, дающая объявление с целью найти любовника, пожелает принять того, кто не соответствует ее требованиям. А во-вторых… Мне нужен всего лишь служащий, не более того.

— Сказать по правде, я считал, что женщина, которой нужен любовник, предпочтет мужчину, обладающего опытом, а также предупредительностью и возможностью похвастать знатным происхождением. К тому же такой мужчина мог бы делать ей подарки — в отличие от зеленого юнца, думающего только о себе и постоянно требующего денег. Так что простите меня за то, что я не вижу преимуществ для такой женщины, если ее выбор падет на дорогостоящего, непорядочного и менее удовлетворительного во всех отношениях субъекта.

— Кроме того, — продолжала Эмма, не обращая внимания на слова графа, — вы поспешили с выводами, вообразив то, чего нет на самом деле. Вы почему-то решили, что я очень покладиста и готова на все. Но поверьте, было бы совсем не так, даже если бы я выбрала вас в любовники.

Она встала. Щеки ее раскраснелись, а глаза метали молнии. Казалось, что в руке у нее сейчас окажется копье, и она вот-вот испустит боевой клич кельтов.

— И наконец, вы неслыханно и недопустимо самонадеянны, если сочли, что понимаете смысл моего объявления. Это объявление предназначено не для поисков любовника, лорд Саутуэйт!

Эмма в ярости швырнула ему газету, и он, поймав ее, тоже поднялся с места. Уставившись на объявление, пробормотал:

— Нет, я не ошибся… Ведь тут…

Внезапно подлинный смысл объявления дошел до него. Проклятие! Выходит, эта несносная женщина ввела его в заблуждение.

— Уверяю вас, сэр, ваша интерпретация совершенно ошибочна.

— Но если так, то вы в высшей степени легкомысленны. Написав это, вы поступили необдуманно, и такой поступок непростителен. Ведь каждый, кто это прочтет, подумает то же, что и я.

— Так подумает только человек испорченный, с излишне развитым эротическим воображением.

Граф невольно вздохнул.

Он не мог отрицать, что мисс Фэрборн выглядела оскорбленной и ничуть не притворялась. Черт возьми! Дариус перечитал объявление еще раз. Даже и сейчас он готов был держать пари, что выглядело оно так, будто написавшая его женщина искала профессионального дамского угодника, жиголо.

Нелепость ситуации ужасно раздражала его и угнетала. И если бы он попытался объяснить ей, что вовсе не собирался стать ее любовником, это едва ли помогло бы изменить положение к лучшему. Ведь его намерение проучить мисс Фэрборн разозлило бы ее не меньше, чем намерение сделать своей любовницей.

— Конечно, мне следует извиниться, — пробурчал граф. — И все же должен сказать, что объявление, которое я понял неверно, как и присутствие здесь молодых людей… В общем, все это ввело меня в заблуждение. А присутствие леди Кассандры едва ли могло рассеять мои подозрения. Ведь я прекрасно помню все скандальные слухи о ней, которые читал в бульварных листках… — Неверное суждение о мисс Фэрборн вынуждало его теперь извиняться, и из-за этого он чувствовал себя идиотом. — Если же я позволил себе неуместную попытку флиртовать с вами… Теперь вам понятно, почему я так поступил?..

— Ни о каком флирте не могло быть и речи! Все, кроме вас, сэр, поняли и объявление, и всю ситуацию иначе.

— Ничего подобного! Ничего они не поняли. И что это за «особая» и «приятная» работа, требующая всех перечисленных там качеств?

Граф кивнул на газету.

Наступила короткая пауза, затем Эмма с достоинством проговорила:

— Я помогала Обедайе нанять нового человека для выставочного зала. Мистер Найтингейл ушел от нас, а «Дому Фэрборна» требуется представительный мужчина, способный приветствовать постоянных клиентов. Вот почему здесь сегодня Обедайя. — Она тоже указала на газету. — Можете сами убедиться, что в этом объявлении в точности описан человек, необходимый мистеру Ригглзу.

Дариус снова вздохнул. Он по-прежнему злился, но теперь по крайней мере уже не чувствовал себя ослом.

— Вам не нужен новый человек, мисс Фэрборн.

Эмма опять села и с вызовом заявила:

— Ошибаетесь, лорд Саутуэйт!

— Но мистер Найтингейл покинул вас, потому что он уверен: «Дом Фэрборна» будет закрыт. Без вашего отца у компании нет будущего, и потому вы не нуждаетесь в человеке, способном заменить мистера Найтингейла.

— Возможно, вы и вложили средства в нашу компанию, сэр, но вы понятия не имеете о том, как руководить «Домом Фэрборна». Финансами и каталогами ведает Обедайя. У него есть на это лицензия. Пока он у нас, мы будем процветать. Откровенно говоря, Обедайя уже готовится к новой распродаже.

— Но ваш отец никогда не упоминал о том, что мистер Ригглз имеет такие права.

— Не в его интересах было раскрывать карты посторонним, а вам — в особенности. Дело в том, что Обедайя обладает прекрасным вкусом и глубокими познаниями. Более того, осмелюсь добавить: имей он состояние, папа продал бы половину компании именно ему, а не вам.

— Однако он продал ее мне, а я не собираюсь давать согласие на проведение следующего аукциона.

— Ваше согласие не требуется, потому что более половины произведений, представленных на последнем аукционе, новые. И Обедайя решил придержать лучшие из них до следующего раза.

Дариус нахмурился и молча кивнул; он тотчас же вспомнил, как ходил по хранилищу, с трудом разворачиваясь, поскольку все помещение было уставлено произведениями искусства. Но эта женщина тогда настолько запутала его своими ужасными манерами и разговором, что он даже не поинтересовался, почему подобные вещи находятся в хранилище, а не представлены на последней распродаже. Теперь-то все объяснилось… Эти вещи не попали на аукцион, потому что их специально придержали. А всю последнюю неделю она провела, явно игнорируя его распоряжения, хотя, конечно же, знала, что он проявит неудовольствие и не одобрит ее действия.

Сегодня он пришел, чтобы сказать ей: аукционный дом должен быть продан. Но к сожалению, нелепое недоразумение с этим объявлением означало, что ему придется отступить на время.

Пока граф готовился произнести заключительное слово, дабы сохранить остатки собственного достоинства, его взгляд был привлечен лучом солнца, падавшим из окна: солнце высветило все разнообразие оттенков каштановых локонов мисс Фэрборн, причем некоторые пряди казались почти золотыми. И это случайное наблюдение привело к тому, что он невольно залюбовался собеседницей. У нее была прекрасная кожа и чудесный цвет лица, а простенькое черное платье восхитительно обтягивало ее груди. Они, вероятно, были очень нежными и округлыми, с крепкими розовыми…

«Все, пора уходить», — сказал себе граф. И тут же проговорил:

— Сегодня день недоразумений, мисс Фэрборн. Думаю, правильнее выбрать другой день для обсуждения наших дел, чтобы не возникли новые поводы для споров. Я скажу мистеру Ригглзу, чтобы он ожидал меня в этот день здесь, и тогда я смогу решить… как обстоят дела в свете новой информации, только что открывшейся мне.

— Согласна, сэр. Разумнее отложить этот разговор. Однако я хочу сейчас же заявить, что «Дом Фэрборна» не должен быть продан. — Расправив плечи и вскинув подбородок, Эмма добавила: — Он не может быть продан. И не будет продан.

Граф не привык, чтобы женщины говорили с ним подобным образом. Ведь было очевидно, что мисс Фэрборн бросала ему вызов. Это ужасно раздражало, но все же он сдержался. Вытащив из кармана часы, граф посмотрел на них и проговорил:

— Весьма сожалею, но сейчас у меня нет времени объяснять вам ваши заблуждения.

— А я не склонна продолжать эту нашу беседу Действительно, лучше ее отложить.

— Да, конечно. Буду с нетерпением ждать новой нашей встречи. — Граф с поклоном добавил: — А теперь я покидаю вас. И еще раз приношу свои извинения за сегодняшнее недоразумение.

— Мы никогда не будем говорить об этом недоразумении, лорд Саутуэйт. К утру все станет на свои места — будто ничего и не произошло.

Глава 6

На следующее утро Эмма сидела у окна в небольшой комнате и завтракала в обществе Кассандры. На столе среди блюд и столовых приборов лежали маленькие наручные часы, показывавшие половину десятого. Мистер Уэдерби должен был прислать к десяти новых кандидатов на собеседование.

Взглянув на часы, Эмма тут же подумала о своем объявлении, что, в свою очередь, заставило вспомнить вчерашнюю встречу и разговор с Саутуэйтом. Ох, как же ей хотелось забыть об этом…

Тут Кассандра положила на стол вилку и проговорила:

— Ты что-то очень молчалива. Специально дразнишь меня своим молчанием? Ведь ты же знаешь, что меня одолевает любопытство. Чего хотел от тебя Саутуэйт?

— Это был самый обычный светский визит. Он ничего не хотел.

— Думаю, ты отчитала его за то, что он разогнал всех твоих молодых людей.

— Да, я так и сделала. Была вежливой, но твердой. Но это не «мои» молодые люди. И я бы предпочла, чтобы ты их так не называла. Я всего лишь представительница «Дома Фэрборна». И это объявление не имеет ко мне лично никакого отношения.

— Господи!.. Да ты сегодня на взводе… Надеюсь, твое настроение улучшится к тому моменту, когда мы начнем собеседование в библиотеке. Едва ли можно рассчитывать на успех, если ты будешь неприветливой.

— А почему бы и нет? Я ведь не жду, что эти молодые люди начнут за мной ухаживать. И я очень надеюсь, у них не возникнет таких мыслей. Возможно, мы зря в этом объявлении упоминали о дамском обществе. Знаешь, мне показалось, что большинство вчерашних молодых людей были слишком дерзки и склонны к флирту.

Кассандра пожала плечами:

— Я не нашла, что они были чересчур дерзкими. Думаю, они скорее старались показать, что обладают необходимым обаянием.

— Возможно, упоминание об этом качестве тоже было лишним.

— Но поскольку оба пункта были предложены мной… Я что, должна принять это как критику в свой адрес? Ты сегодня не в духе, но, пожалуйста, не обращай свое раздражение против меня.

Эмма со вздохом кивнула. Конечно же, было бы несправедливо обвинять подругу в этом вопиющем недоразумении. Кассандра не имела намерения составить объявление так, чтобы его можно было понять в нежелательном и даже непристойном смысле.

Или все-таки имела? Эмма тотчас же припомнила рассуждения Кассандры о флирте и лести. Так неужели в объявлении содержался намек на то, что она ищет любовника? Нет, конечно, нет! Обвинения лорда Саутуэйта и его скоропалительные выводы сделали ее слишком подозрительной.

Хотя Эмма старалась забыть о вчерашнем разговоре с графом, она всю ночь думала об этом инциденте и пыталась честно и беспристрастно дать ему оценку. Задним числом она решила, что чтение этого объявления вполне могло вызвать определенного рода мысли. А их разговор, представлявший собой комедию ошибок, вполне мог дать графу основания счесть ее склонной принять его скандальное предложение. И все же, как джентльмен, он не должен был делать ей такое предложение. Но он, однако же, вообразил, что она согласится… Какая неслыханная дерзость!

Но если так, то неизбежно возникал вопрос: какой интерес она могла представлять для графа Саутуэйта? Вывод напрашивался сам собой… Он действительно хотел сделать ее своей любовницей. Но почему, какой в этом смысл?

А может, лорд Саутуэйт предпочитал женщин, занимающих положение много ниже его? Ведь ясно же, что женщина низкого происхождения должна была испытывать к нему благодарность. К тому же на такую женщину гораздо легче произвести впечатление. Увы, подобный вывод не делал чести ни ему, ни ей.

А потом ее вдруг посетила мысль: «Интересно, каково это — быть любовницей такого человека?» Ей пришлось поставить точку в этих размышлениях, пока она не начала раздумывать о физическом аспекте подобных отношений. Но к несчастью, мысль о возможности интимных отношений все-таки застряла в ее сознании и шокировала тем, что вызвала приятное возбуждение. Именно поэтому Эмма заснула лишь на рассвете.

Но сейчас воспоминания о ночных раздумьях показались ей ужасно нелепыми — как и все это вопиющее недоразумение. Единственным утешением в этой истории было то, что ей удалось выиграть время.

Граф пришел потребовать продажи «Дома Фэрборна» — в этом Эмма была уверена. И конечно, он вернется к этому вопросу. Но она рассчитывала, что он, шокированный этим вопиющим недоразумением, по крайней мере не будет нажимать на нее несколько дней.

— Кассандра, я знаю, что для тебя флирт так же обычен и необходим, как дыхание. И для тебя обаяние мужчины заключается в его способности и умении флиртовать. И все же не думаешь ли ты… Дело в том, что я ночью долго гадала: а может, мое объявление было понято превратно кем-нибудь из этих молодых людей?

— Превратно? Как так?..

— Ну, вероятно, кто-нибудь из них решил, что эта работа может быть не только специфической и приятной, но и интимной? Интимной… в определенном смысле.

Кассандра сочла такую мысль забавной и весело рассмеялась. Отсмеявшись, она ответила:

— Если мужчина склонен считать, что ты в отчаянном положении, он может так подумать. Или же подумает, что в таком положении я. В конце концов, речь ведь может идти обо мне, а ты могла просто помогать мне в поисках партнера. — Она снова рассмеялась и похлопала подругу по руке. — Но если серьезно, то поверь мне: когда женщины публикуют такие объявления, в них нет никаких хитростей и скрытого смысла. Только идиоту пришло быв голову, что в твоем объявлении содержится намек на интимность. — Взяв со стола свои часы, Кассандра добавила: — Нам надо приготовиться. Боюсь, что предстоит трудный день.

По пути в библиотеку Кассандра развлекала подругу веселыми и забавными историями об объявлениях, в которых женщины сообщали, что ищут слуг или рабочих с крепкими спинами, теплыми руками и разными иными положительными качествами (и, естественно, мужчина должен был понять такие объявления совершенно определенным образом). Однако Эмма не сочла эти истории такими уж забавными. Более того, она заподозрила, что Кассандра намеренно упомянула о «приятной работе», тем самым обнадеживая молодых людей относительно интимных отношений — если не с ней, Эммой Фэрборн, то с постоянными клиентками «Дома Фэрборна». Причем в разговоре с ней Кассандра намекала, что успех мистера Найтингейла отчасти объяснялся тем, что он «не пренебрегал интересами дам», как она выразилась. И получалось, что вчерашнее вопиющее недоразумение было не таким уж вопиющим. Но Эмма не собиралась говорить об этом графу Саутуэйту.

В два часа пополудни Эмма вызвала свою карету, затем натянула черные перчатки, надела черную шляпу, взяла черный зонтик и спустилась по ступенькам своего дома. На втором этаже она заглянула в гостиную, но там и сейчас никого не было — сегодня мистер Уэдерби не прислал ни одного соискателя. Они с Кассандрой напрасно все утро прождали, надеясь, что найдется молодой человек, способный затмить мистера Лоутона.

Полчаса спустя Эмма входила в комнаты мистера Уэдерби на Грин-стрит. Через несколько минут хозяин принял ее, и она высказала свое удивление по поводу отсутствия соискателей в это утро.

— Неужели не поступало никаких запросов? — спросила Эмма.

Мистер Уэдерби, опытный стряпчий, был низкорослым и худощавым, и казалось, что весь он состоял из острых углов — в его облике удачно сочетались остроконечные уши, заостренный нос, и даже уголки ворота его рубашки были остроконечными.

Усмехнувшись, стряпчий ответил:

— Так порой и случается. Почти все откликаются на объявление сразу же, как только оно появляется в газете.

— Вы говорите «почти все»? Но в нашем случае выходит, что абсолютно все.

— Я не отвечаю за успех вашего объявления, мисс Фэрборн. И не думаю, что вы ожидали от меня этого. Но я знаю наверняка, что ничем не могу вам помочь. — Стряпчий уткнулся в бумаги, лежавшие у него на столе, и добавил: — Мой клерк проводит вас.

Эмма поняла: Уэдерби выпроваживал ее, даже не потрудившись дать исчерпывающие объяснения. И она осталась сидеть на стуле. Но стряпчий ее не замечал, и она наконец встала. Затем, размахнувшись, с силой ударила зонтом по письменному столу — так, что даже чернильница подпрыгнула. И мистер Уэдерби — тоже. Не произнося ни слова, он уставился на нее широко раскрытыми глазами, очевидно, не на шутку испугавшись.

— Мистер Уэдерби, — проговорила Эмма, — вы были более чем любезны в тот день, когда я предложила вам оказать мне услугу за вознаграждение. Вы могли бы и сегодня проявить учтивость и объяснить свое поведение. Я не настолько глупа, чтобы поверить вашей отговорке. Скажите, пришел ли сегодня хоть один человек, готовый откликнуться на объявление?

Мистер Уэдерби молча кивнул.

— Сколько? — спросила Эмма.

Словно потеряв дар речи, стряпчий показал пять пальцев.

— Почему вы не направили их ко мне?

Стряпчий по-прежнему молчал. Тут Эмма подняла над головой зонтик, и мистер Уэдерби, откашлявшись, приступил к объяснениям.

— Я думаю, мисс Фэрборн, что это он самый, — сказал ее кучер мистер Диллон. — Мне его описал один парень из паба «Белый лебедь».

Эмма смотрела на огромный особняк, выходящий фасадом на Сент-Джеймс-сквер. Особняк выглядел весьма внушительно, так что вполне мог оказаться домом графа.

Выбравшись из экипажа, Эмма остановилась, чтобы вынуть визитную карточку из ридикюля. Затем подергала поля своей шляпки, чтобы удостовериться, что та сидит прямо. И, постаравшись возродить в себе ту ярость, что привела ее сюда, направилась к двери.

Хотя ее переполняли воспоминания о вопиющем недоразумении, в памяти засели также и слова Саутуэйта о том, что он еще посетит аукционный дом. И эти слова до сих пор не давали ей покоя — в них крылся намек на возможное вмешательство в ее дела, а этого она никак не могла допустить. Граф проявил скептицизм по поводу ее упований на таланты и навыки Обедайи, а это означало, что он не ограничится тем, что станет слоняться по выставочному залу. Но что он в таком случае задумал?..

Эмму провели в гостиную, примерно раза в три превышавшую размеры ее собственной. Стены украшали картины, и некоторые из них она узнала — они давно были куплены на аукционе «Дома Фэрборна». Мебель же была весьма изящной — если не считать одного громоздкого мягкого кресла у камина. С обеих сторон его украшали позолоченные фигуры грифонов, лапы которых были основанием кресла, а их головы поддерживали подлокотники.

Ей не пришлось долго ждать. Вскоре граф вошел в сопровождении слуги с подносом. Саутуэйт был одет довольно просто — будто только что вернулся из своего поместья, где занимался верховой ездой. С удивлением взглянув на гостью, он проговорил:

— Мисс Фэрборн, счастлив вас видеть. Пожалуйста, садитесь вот сюда…

Граф подвел Эмму к камину, и она села на изящную, обитую мягкой тканью скамеечку. Хозяин же устроился в кресле с грифонами, и Эмме вдруг подумалось, что в этом кресле он выглядел как король на троне. Улыбнувшись, граф сказал:

— Я как раз собирался пить кофе. Пожалуйста, составьте мне компанию.

Ей хотелось многое сказать этому человеку, и она намеревалась держаться твердо, но все же надеялась избежать нового скандала. Поэтому она сделала глоток кофе и попыталась собраться с мыслями. Граф же, снова улыбнувшись, проговорил:

— Как я уже сказал, я рад вашему визиту. Мой вчерашний визит к вам закончился по-особому, но у нас с вами нет оснований считать себя противниками. Вы кажетесь мне разумной и здравомыслящей женщиной, обладающей интеллектом, и я уверен, что мы сможем сотрудничать вместо того, чтобы постоянно ссориться.

— Сэр, я польщена вашей оценкой моего интеллекта и тем, что вы заметили некоторые мои умственные способности. Уверена, что такая похвала — большая редкость в ваших устах.

— Не столь уж большая. Мне встречались и другие умные женщины. Есть мужчины, считающие, что ум и женский пол несовместимы, но я к ним не принадлежу.

— Это свидетельствует о том, что вы просвещенный человек. Так вот, я приехала к вам сегодня, потому что наш вчерашний разговор остался неоконченным.

— Да, верно. К тому же вы не приняли моего извинения… Надеюсь, что сейчас вы его примете.

— Да, разумеется. Но если честно, то я уже все забыла.

— Вот и хорошо, — кивнул граф. — Но наш разговор остался незавершенным еще и потому, что мы не пришли к единому мнению относительно судьбы «Дома Фэрборна». Могу я предположить, что причина вашего визита именно в этом? Я ведь знал: вы поймете, что делать, как только обо всем поразмыслите. Обещаю, что все заботы и хлопоты по этому делу я возьму на себя.

— Я приехала сюда не для того, чтобы обсуждать положение «Дома Фэрборна», лорд Саутуэйт. Для меня вопрос решен. Не может быть и речи о каких-либо переменах в судьбе «Дома Фэрборна».

Граф отвел глаза, но Эмма заметила промелькнувшее в них раздражение. Когда же он снова взглянул на гостью, его улыбка была уже не столь дружелюбной.

— Тогда в чем же дело, мисс Фэрборн? Какая часть нашей беседы осталась незавершенной? Между прочим, я еще не забыл о своем романтическом предложении. Не обсудить ли нам его детали? Может, вы за этим приехали?

Она не могла поверить, что он посмел снова заговорить об этом вопиющем недоразумении. Ведь он же извинился, разве не так? И вообще им следовало бы сделать вид, что ничего подобного никогда не было. Но выходит, он опять собирался предложить ей стать его любовницей? Только на сей раз — без всяких извинений по поводу недоразумения…

А граф взирал на нее сейчас как бы с некоторым любопытством — словно его и в самом деле интересовала ее реакция. А может, ожидал, что она затрепещет от смущения, и тогда воспринял бы это как свою победу.

Эмма постаралась не показывать своего удивления. И напротив, выразить негодование. Но, как ни странно, вместо отвращения и гнева у нее возникли совсем другие чувства… Все ее тело охватил трепет, и по коже словно заплясали какие-то искры. Все это очень напоминало те весьма приятные ощущения, что она испытала ночью от своих непристойных мыслей.

Стараясь не думать об этих ночных глупостях, Эмма напомнила себе, что Саутуэйт намеревался уничтожить «Дом Фэрборна», и попыталась найти убежище в гневе. Но у нее ничего не получалось, и она еще сильнее занервничала.

Заставив себя нахмуриться, Эмма проговорила:

— Сегодня я беседовала с мистером Уэдерби. И я знаю, что вы вчера побывали у него и велели ему не присылать ко мне кандидатов на вакантное место.

Граф сделал глоток кофе и с невозмутимым видом заявил:

— Да, вы правы. Я объяснил ему, что такое объявление может привести к недоразумению. Я не мог рисковать вашей репутацией, не хотел, чтобы весь Лондон узнал, что дочь Мориса Фэрборна составила столь двусмысленный документ.

— Значит, вы беспокоились о моей репутации?

— Насколько было возможно при столь неблагоприятных обстоятельствах.

— Вы не усматриваете некоторой иронии в этой истории, лорд Саутуэйт?

Поразмыслив секунду-другую, он отрицательно покачал головой:

— Нет, не вижу никакой иронии. И даже если бы вчера мы пришли к соглашению, то я бы все равно приложил все усилия, чтобы избавить вас от скандала.

Что?! Он снова заговорил об этом?!

— Вы, должно быть, испытаете облегчение, узнав, что я заплатил мужчинам, собравшимся в вашей гостиной, когда я к вам приехал. И я заставил их пообещать, что они будут молчать о том, что их прислал мистер Уэдерби, — продолжал граф. — Будем надеяться, что до моего прибытия ваше интервью с ними носило скромный характер. А если нет, то мне остается только молиться о том, что ни одного из них вы не заставили раздеваться.

Он еще и отчитывал ее! Причем с таким видом, будто имел на это право!

— Лорд Саутуэйт, я приехала к вам, чтобы заявить: «Дом Фэрборна» не нуждается в вашем одобрении его деятельности, а также во вмешательстве в нее. И хочу заметить, что вы слишком много себе позволяете. Начать с того, что вы не имели права отсылать этих людей. Но вы еще и заплатили им за молчание — как будто я совершила преступление, которое следует замалчивать.

— Нет речи ни о каком преступлении, мисс Фэрборн. Вы просто совершили ошибку. Уж простите, если я буду говорить откровенно, но…

— А если я не прощу вас, то вы будете ко мне снисходительнее?.. Что-то не верится!

Граф вздохнул, и ей показалось, что в этом его вздохе была снисходительность.

— Пожалуйста, мисс Фэрборн, продолжайте.

— Так вот, сэр, ваше вмешательство в мои дела нежелательно. И ваша помощь мне не требуется. Долгое время вы были невидимым и неизвестным инвестором, так что и продолжайте им оставаться.

— Но, мисс Фэрборн, с кончиной вашего отца положение изменилось. Мы с вами две половинки финансового целого, и теперь ваша мешает моей. Я вмешиваюсь, потому что считаю необходимым свое вмешательство и вижу, что оно уместно.

Тут на обезоруживающе красивом лице графа снова появилась улыбка, и, к ужасу Эммы, эта улыбка настолько пленила ее, что она уже не могла на него злиться. Более того, она теперь смотрела на графа словно завороженная.

А он между тем продолжал:

— Но я не требую от вас какого-то особого поведения. Поверьте, я не настолько лицемерен. Я всего лишь настаиваю на скромности, не более… Ведь как только узнают о нашем партнерстве, наши репутации окажутся тесно связанными. Поэтому я предпочел бы обойтись без скандала. — В очередной раз улыбнувшись, граф добавил: — Уверен, что вы это понимаете.

— Ваше беспокойство неуместно, сэр. Я ведь простолюдинка, поэтому никак не могу повредить вашей репутации, что бы ни сделала. Я слишком незначительна, чтобы стать причиной сплетен или скандала. Да и не привыкла я вести себя так, чтобы вызывать их. Я даже ответила отказом графу, предложившему мне стать его любовницей. Причем сделала это самым скромным образом.

— А вы не думаете, что заблуждение этого графа как раз и вызвано вашей неосмотрительностью? Возможно, это заблуждение возникло еще и оттого, что ему стала известна ваша дружба с леди Кассандрой. Думаю, и в данном случае осторожность не помешала бы.

Эмма решительно покачала головой:

— Нет, сэр, я не стану оскорблять свою подругу только для того, чтобы соответствовать вашим странным представлениям о благопристойности. Что же касается остального… Если вы не станете вмешиваться в дела «Дома Фэрборна», никто и не узнает о том, что вы вложили в него средства, — и это избавляет вас от необходимости принимать участие в делах компании. Неужели не понимаете?

Тут Эмма встала, намереваясь с достоинством удалиться, и добавила:

— Всего хорошего, лорд Саутуэйт. Благодарю за то, что приняли меня и позволили мне высказаться напрямик.

— Ты готов наконец отправиться на верховую прогулку? — спросил, заглянув в комнату, приятель Дариуса.

Граф молча кивнул, и Гэвин Норвуд, виконт Кендейл, поморщился и проворчал:

— Ты же сказал «пять минут», не так ли? И если бы не твоя медлительность, то я уже был бы на полпути к побережью.

— Моя гостья оказалась не такой уж дружелюбной, — ответил Дариус. — И потребовалось довольно много времени, чтобы прийти с этой леди к взаимопониманию. — «Впрочем, мы едва ли достигли согласия», — мысленно добавил граф.

Он отложил свою прогулку с Кендейлом, чтобы побеседовать с мисс Фэрборн, явившейся, как ему подумалось, только для того, чтобы сообщить о своей капитуляции. Но оказалось, что она приехала упрекать его, хотя обычно женщины не осмеливались на это, даже если речь шла о недовольных любовницах, надувавших губки или докучавших ему своими ласками.

Но в этот раз Дариус все же не остался внакладе, хотя гостья и высказала свои претензии. Дело в том, что он кое-что узнал об Эмме Фэрборн… Узнал, что улыбка в отношениях с ней гораздо действеннее угроз, и отнюдь не возражал против улыбок, так как ему очень хотелось узнать, куда все это приведет. Ее удивительная отвага, проявленная сегодня, едва ли могла укрепить его первоначальное намерение оставаться к ней равнодушным. И в ответ на ее дерзость ему ужасно захотелось подчинить мисс Фэрборн своей воле. Ему представлялись разные варианты воздействия на нее, по большей части — эротического характера, и все эти соблазнительные картины представали перед ним, когда они беседовали. Впрочем, даже сейчас отголоски этих эротических фантазий все еще тревожили его, отвлекая от других дел.

В ее поведении он уже заметил некоторые признаки своего воздействия на нее, — например, то, что время от времени она вспыхивала или начинала, смутившись, запинаться. И это давало надежду на то, что капитуляция мисс Фэрборн возможна.

Кендейл прошелся по комнате и проворчал:

— Выходит, ты пренебрег своими обязанностями из-за женщины? Ты отложил дело, имеющее огромное значение для королевства, только ради того, чтобы позабавиться с одной из своих любовниц? — Виконт выругался, не в силах сдержаться. — Но ты ведь сам говорил, что Таррингтон хочет встретиться с нами сегодня.

— Разумеется, мы с ним встретимся. Я улучил всего полчаса, а ими мы вполне можем пожертвовать. И эта женщина вовсе не моя любовница. Поэтому воздержись от того, чтобы распускать слухи.

— Но я же не знаю ее имени… Как в таком случае распускать слухи? Что же касается получаса, то мне случалось видеть, как люди умирали и из-за меньшего промедления.

Дариус открыл дверь, предлагая другу выйти и направиться к лошадям. Планы на сегодня были важными, но не столь значительными, как полагал Кендейл. Зато встреча завтрашним вечером должна была окончательно определить давно назревшие и постоянно откладывавшиеся планы стратегии, дабы закрепить уже достигнутый успех.

Но Кендейл, возможно, этого не понимал, хотя и побывал в армии.

— Наша задача — независимые наблюдения за передвижениями по побережью, — проговорил граф. — И это не боевой маневр. Никто не умрет, даже если мы опоздаем дня на два, не говоря уж об отсрочке на час или полчаса.

— Не так уж много ты знаешь о боевых маневрах и небольших отсрочках, часто становящихся причиной смерти, — пробурчал Кендейл.

Глава 7

Угостив Саутуэйта ложью о том, что теперь в «Доме Фэрборна» верховодит Обедайя, Эмма столкнулась с необходимостью совершить кое-какие махинации, чтобы выполнить свои обязательства перед аукционной компанией. И она ужасно боялась, что граф пожелает выяснить, какова судьба его инвестиций. При всей своей уверенности в собственной правоте она понимала, что не смогла во время этой встречи добиться согласия Саутуэйта не вмешиваться в дела компании. Скорее могло произойти нечто прямо противоположное.

Но гораздо хуже было другое… Похоже, граф догадался о том, что его близость вызывает у нее особое состояние, очень даже приятное… И чем чаще она вспоминала его лукавую улыбку, тем больше убеждалась в том, что он действительно все понял.

Два дня она посвятила работе над каталогом и постоянно справлялась, не появился ли лорд Саутуэйт. Обедайя давал отрицательный ответ, но Эмма была уверена, что граф вот-вот приедет. Когда же на третий день перед ней возник слуга, сообщивший, что с ней хотят поговорить наедине, она тяжко вздохнула, но все же, надеясь на чудо, спросила:

— Мейтленд, а кто это? Он назвался? Может, предъявил визитную карточку?

Слуга покачал головой:

— Нет, мисс Фэрборн. Визитную карточку она не предъявила.

— Она?.. Так это женщина?

— Совершенно верно, мисс Фэрборн. И она сказала, что хочет показать вам кое-какие вещи, предназначенные для аукциона. Хочет, чтобы вы оценили их.

Эмма снова вздохнула, на сей раз с облегчением.

— Мейтленд, а где она?

— В саду, мисс Фэрборн. Она сказала, что предпочитает дожидаться вас там.

Эмма направилась в утреннюю гостиную, а потом к французскому окну, выходившему на заднюю террасу. Толстое стекло всегда искажало лица, находившиеся по ту сторону, но зато Эмма разглядела, что посетительница сидит на каменной скамье, возле невысокой стены.

На женщине было свободное серое платье с длинными рукавами, украшенное под грудью широким красным поясом; плечи ее были укутаны серой шалью с красными узорами, а длинные каштановые волосы ниспадали на плечи и спину по нынешней моде. Наряд довершала серая с красным шляпка-тюрбан.

Эмма невольно позавидовала изяществу и стилю незнакомки. Сама она много раз пыталась сделать так, чтобы такой тюрбан выглядел на ней артистично и экзотически, но ей удавалось добиться только того, что она выглядела как второразрядная актриса в нелепом сценическом костюме.

Когда же Эмма открыла дверь и вышла в сад, она наконец-то увидела лицо незнакомки, и более всего ее поразили пленительные темно-карие глаза этой женщины.

Эмма как можно радушнее приветствовала гостью, затем проговорила:

— Мне сказали, миледи, что вы принесли оценить кое-какие вещи на продажу. Здесь нам никто не помешает, и вы могли бы вынуть их из вашего ридикюля, чтобы я могла их увидеть и оценить стоимость.

— Их нет в моем ридикюле, — ответила дама, и Эмме показалось, что она уловила в ее мелодичном голосе легкий акцент, свидетельствовавший о том, что прекрасная незнакомка — француженка.

И судя по всему, она прибыла из Франции недавно, то есть была emigree[3], беженкой, спасавшейся от революции и явившейся сюда, чтобы продать ценности, которые сумела прихватить с собой во время бегства.

— Они вон там, — сказала дама, указывая тонким изящным пальчиком в дальнюю часть сада.

На ней не было перчаток, и Эмма заметила на ее руке какие-то странные темные отметины.

Француженка тотчас направилась туда, куда указала пальцем, и Эмма последовала за ней, снова про себя отметив гибкость и грацию этой женщины. Но теперь она заметила кое-что еще… Платье незнакомки, хотя и вполне приличное, свидетельствовало о многократных попытках сгладить урон, нанесенный временем, и особенно заметно это было на подоле. Шаль тоже была поношенная; а на ногах женщины были старомодные сабо, а не обычные теперь легкие туфельки.

Они дошли до задних ворот сада, и там, где за его пределами находился узкий переулок, женщина указала на повозку, привязанную к небольшому фургону.

Они приблизились к повозке, и Эмма, приподняв брезент, тотчас же опустила его. Старые книги и даже серебро эмигранты легко могли переправить через Ла-Манш, но предлагаемые дамой вещи были совсем другого рода.

По большей части в повозке было вино, причем Эмма заметила, что на ящиках не было таможенных печатей.

— Мадам, заберите это с собой. Мы в «Доме Фэрборна» не принимаем контрабанды.

— Увы, я не могу это забрать. У меня уже нет осла. — Покрытый темными пятнами палец поднялся и указал на пустую упряжь. — Он забрал осла с собой. А фургон почему-то оставил. Наверное, он ему не нужен.

— Кто… забрал осла?

— Человек, заплативший мне, чтобы я приехала сюда вместе с ним. Он дал мне четыре шиллинга, чтобы я доехала до этого дома и сказала вам, что груз здесь. Он сказал, что вы все поймете насчет груза и что для вас это важно, потому что вы получите «приз». Но возможно, это не так…

Незнакомка пожала плечами и, натянув на плечи шаль, зашагала по переулку, явно намереваясь уйти.

— Подождите! Постойте! — закричала Эмма. — Я ничего не понимаю! Почему это важно?! И я не знаю, о каком призе вы говорите. Как звали этого человека?! Где он?!

— Я больше ничем не могу вам помочь, — ответила француженка, остановившись. — Я только приехала сюда в его фургоне и сказала вам то, что меня просили сказать. Это была странная просьба, но четыре шиллинга — хорошая плата за несколько часов моего времени. А теперь я должна идти.

— Но я хочу поговорить с этим человеком.

— Прошу прощения. Я его не знаю.

— Он англичанин или француз?

— Англичанин.

Незнакомка снова отвернулась, собираясь удалиться.

— Мадам, пожалуйста, подождите. Если вы снова увидите этого человека, скажите ему, что мне надо с ним поговорить. Вы сделаете это?

Женщина задумалась, потом ответила:

— Если я его увижу, то скажу.

Глядя ей вслед, Эмма видела, как уменьшается и исчезает ее серое платье. Потом она вернулась к повозке и снова приподняла край брезента. Да, конечно, тут были и книги, и серебро. Но в основном вино; Эмма насчитала пятнадцать ящиков. А потом она вдруг увидела дорожный сундук и, откинув крышку, нащупала атлас и кружева.

Ясно, что вино было доставлено в Англию контрабандой, но, возможно, и ткани тоже. И все это привезли сюда, к ее дому. Очевидно, кто-то решил, что «Дом Фэрборна» охотно примет содержимое этой повозки. Господи, но почему?! И кто именно так решил?

Снова закрыв повозку брезентом, Эмма поспешно вернулась в дом и тотчас же нашла Мейтленда.

— Мейтленд, эта сегодняшняя женщина… А были еще такие же? Ну… такие же незнакомцы, подъезжавшие к воротам в сад, возможно, спрашивавшие моего отца и оставлявшие повозки с товарами возле каретного сарая.

— В последние годы было несколько таких. Но не более. — Мейтленд помолчал, потом, понизив голос, добавил: — Похоже, мистер Фэрборн обо всем знал, когда они появлялись. Я думал, что и вы должны знать. А если мои действия вас расстроили, то прошу прощения.

— Не стоит извиняться, Мейтленд. Я правильно сделала, что приняла ее.

Стараясь скрыть свои чувства, Эмма поднялась к себе в комнату. Было совершенно очевидно: если Мейтленд знал об этом, то, конечно же, знали и другие слуги. А она, Эмма, даже не догадывалась о том, что «Дом Фэрборна» был обязан своим процветанием тем контрабандным товарам, которые ее отец не брезговал приобретать.

Дариус провел пальцем по колонке цифр, потом посмотрел через письменный стол на Обедайю Ригглза. Старик пытался скрыть свое смущение, вызванное тем, что его подвергли допросу, но то, что он все время моргал, выдавало его.

— Мне надо выполнять свои обязанности, лорд Саутуэйт. Если вы будете так любезны, то отпустите меня.

— Не сейчас, Ригглз.

Было неясно, какими представлял Ригглз свои нынешние обязанности. Однако его пришлось силой вытаскивать в контору, и он все время порывался уйти.

— Здесь есть накладные за прошлые годы, в которых не проставлены названия товаров и имена поставщиков, — сказал граф. — Это касалось и счетов, если поставщик желал остаться анонимным и просил об этом?

Обедайя кивнул:

— Да, иногда. Если, конечно, мистер Фэрборн принимал именно такое решение.

— Но ведь мисс Фэрборн сказала, что вы ведете отчетность. Значит, Морис инструктировал вас по поводу того, какие имена следует опустить?

Обедайя сделал движение головой, означавшее, вероятно, утвердительный кивок.

Дариус нашел последнюю выплату ему, сделанную как партнеру. Но его имя тоже не было проставлено. Он узнал, что речь шла о выплате именно ему, только по сумме.

Усевшись на стул, граф внимательно посмотрел на Ригглза. Старик не сумел бы обмануть его, даже если бы этого очень захотел. Возможно, его смущение объяснялось тем, что ему приходилось вести двойную бухгалтерию при составлении счетов.

На бледном лице Ригглза промелькнула улыбка, которая тотчас же истаяла, и во взгляде его снова появилась настороженность.

— Сколько вы предполагаете выручить на следующей распродаже? — спросил граф.

Ригглз вздрогнул и пробормотал:

— На следующей, сэр?..

— Мисс Фэрборн сказала мне, что будет еще один аукцион.

— Она так и сказала?..

— Да, именно так. И картины, развешанные на стенах сегодня, позволяют сделать такое же предположение.

— О, да-да… Конечно же, для вас это очевидно. И думаю… раз уж вы знаете… Мы надеемся выручить много тысяч и позаботиться, чтобы драгоценности остались при нас.

— Драгоценности?

— Драгоценности леди Кассандры Вернхем. Мистер Фэрборн оценил их, точнее — мы с мистером Фэрборном оценили их… Думаю, они одни потянут на две тысячи.

Дариус закрыл бухгалтерскую книгу и встал. Обедайя тотчас вскочил и проговорил:

— Думаю, вы узнали, что хотели узнать, лорд Саутуэйт.

Граф нахмурился и покачал головой:

— Нет, едва ли.

На самом деле Дариус узнал именно то, что опасался узнать. Счета давали довольно расплывчатое представление о размахе деятельности «Дома Фэрборна» и, возможно, неполное. И он предположил, что значительная часть предметов, поступавших на продажу в «Дом Фэрборна», не сопровождалась какой-либо документацией. Следовательно, общая стоимость всех лотов была занижена, и в результате его, Дариуса, собственная доля доходов не была обозначена.

Скорее всего аукционный дом занимался нелегальной деятельностью. И было бы ужасно, если бы оказалось, что пэр Англии, публично заявлявший, что не защищенное береговой охраной побережье оказалось уязвимым во время войны с Францией, на самом деле получал доход от этой уязвимости.

Проклятие, а ведь он делал все возможное! Даже совершил прогулку к утесу, с которого упал Морис Фэрборн и чье падение оказалось фатальным. Этот пустынный отрезок побережья не представлял никакого интереса, если не считать того, что с него открывался исключительный вид на море и прибрежные пески, доступные взору во всех направлениях. С этого места легко было подавать сигнал контрабандистам о том, что «берег чист» и путь свободен.

Граф вышел в выставочный зал, а Обедайя следовал за ним по пятам. Осмотревшись, Дариус указал на картину, заинтересовавшую его сразу же, как только он вошел в «Дом Фэрборна».

— Андреа дель Сарто? — спросил он.

Ригглз в растерянности заморгал.

— Простите, сэр?..

— То полотно, как мне кажется, кисти дель Сарто, верно?

— Ах да, совершенно верно.

— Святые по бокам написаны слабее, чем Мадонна, — заметил граф. — Он принялся внимательно разглядывать картину. — Возможно, кто-то помогал ему.

Ригглз тоже заинтересовался полотном.

— Да, сэр, и я так считаю.

Дариус оглядел другие стены.

— А выглядит все довольно скромно… Вы рассчитываете на большее?

— О да, сэр. Рассчитываем, — пробормотал Обедайя. — И очень скоро, очень скоро…

— От кого ждете поступлений, мистер Ригглз?

Обедайя бросил взгляд в окно, потом переспросил:

— Вы что-то сказали, сэр?

— Если вы вскоре ожидаете новых поступлений, то от кого?

Обедайя помедлил с ответом.

— Ну… от некоторых джентльменов, сэр.

Однако Дариус очень сомневался в том, что будут новые поставки. Да и кто отважится на это теперь, когда больше нет Мориса Фэрборна? Мисс Фэрборн сказала, что на самом деле Обедайя вел дела «Дома Фэрборна», но даже если это было правдой, кто об этом знал? Ведь все находились в уверенности, что корабль потерял своего капитана. Значит, следовало принять меры к тому, чтобы поскорее продать аукционный дом — до того как новый аукцион уменьшит его стоимость. К тому же могли возникнуть вполне обоснованные подозрения насчет прогулки Мориса Фэрборна к роковому утесу. И ни убогий аукцион, ни слухи о том, что Морис торговал контрабандными товарами, не прибавят блеска его репутации.

— Что еще у вас есть, Ригглз? Кроме этих полотен?..

— Для чего, сэр?

— Для следующего аукциона. Конечно, будет много больше этих картин.

— Будут обычные лоты, сэр. Предметы искусства. Серебро. И конечно, драгоценности. Поступившие последними надежно спрятаны в сейфе, а остальные находятся здесь, в хранилище, сэр. Их описывают.

Дариус направился к двери в конце зала. Ригглз тут же догнал его и пробормотал:

— Сэр, я не думаю, что… Простите, но в хранилище не допускаются визитеры…

— Я не визитер, Ригглз. Между прочим, я и прежде бывал в хранилище. И я хочу видеть, что за прискорбное зрелище будет представлять этот последний аукцион.

Внимание Эммы привлекало не серебро. Как ни пыталась она сосредоточить внимание на клеймах изготовителей серебряных изделий и своих заметках о них, мыслями все время возвращалась к прибывшей вчера повозке с грузом.

Всю ночь Эмма думала о загадочной фразе о возможном «призе». Она поднялась до рассвета и сидела у окна, наблюдая за рождением дня, и в серебристой тишине у нее появились новые мысли и сформировалось новое мнение. И теперь она не могла выбросить все это из головы.

А что, если отец принимал контрабанду, потому что у него не было выбора? Это могло бы многое объяснить. Но если так, то что заставило его поступать подобным образом? В голову приходило только одно объяснение: он делал это, чтобы защитить то, что было для него более ценным, чем его аукционный дом или даже собственное доброе имя.

То есть он делал это… ради Роберта.

Да-да, конечно! Ведь папа всегда говорил, что Роберт вернется. И он был так уверен в этом, что она тоже не смела усомниться, хотя все остальные считали, что верить в это — чистейшее безумие. Корабль пошел ко дну посреди моря, но папа всегда заявлял, что Роберт жив.

Возможно ли, что он говорил с подобной уверенностью только потому, что знал всю правду? Возможно ли, что этим выигрышем, этим «призом» был сам Роберт?

Эта мысль настолько завладела ею, что не отпускала ее все утро. И Эмма испытала облегчение, когда обнаружила, что Обедайи не было в выставочном зале, когда она вернулась, — ей очень хотелось побыть одной и снова проанализировать все, что она знала. Она пыталась отбросить свою последнюю мысль о «призе» как нелепую, но та слишком уж хорошо вписывалась во все известные ей факты. И следовательно, Роберт действительно был жив, но находился во власти каких-то людей, требовавших от «Дома Фэрборна» сбыта товаров, нелегально ввозимых в страну. Но если так, то как долго отец пытался защитить Роберта подобным образом? Должно быть, с того самого дня, когда она видела брата в последний раз. А кораблекрушение… оно могло быть трагическим, но удобным совпадением, позволившим папе сочинить историю о путешествии Роберта, чтобы как-то объяснить его отсутствие.

Эмма вздохнула и задумалась. Интересно, при каких обстоятельствах отец мог бы отказаться включить товары сомнительного происхождения в число тех, что представлял на своих аукционах? Впрочем, контрабанда на аукционах не была чем-то новым или необычным. Побережье Кента, например, испокон веков служило прибежищем для контрабандистов, где они создавали свои логова, и всем об этом было известно. Половина населения графства так или иначе принимала участие в сбыте контрабандных товаров — одни их привозили из-за границы, другие же переправляли в Лондон и прочие крупные города. И наверное, просто чудом было то обстоятельство, что «Дом Фэрборна» не занимался этим постоянно с целью обогащения. Да-да, такого не было — она точно знала. Отец гордился тем, что мог назвать себя честным и справедливым человеком, и оба эти качества выгодно выделяли его распродажи из числа всех прочих. И должно быть, для него было мучительно все же согласиться на торговлю контрабандой — пусть даже у него имелись для этого серьезные причины. Что ж, Эмма тоже была готова на все — только бы снова увидеть брата. Она очень надеялась, что он вернется домой и займет место их отца в «Доме Фэрборна».

Утром она снова вышла из дома и внимательнее осмотрела содержимое повозки. Все, что там находилось, включая вино, можно было представить как английский товар. А принести это могло бы хорошую прибыль. Только она понятия не имела, кому ей придется выплатить эту прибыль.

Вернувшись в дом, она долго раздумывала, стоит ли ей забрать повозку с товарами? И что она в этом случае скажет Обедайе?

У нее уже почти сложился план действий, когда дверь внезапно открылась и перед ней возник Саутуэйт, с удивлением взиравший на нее. Из-за плеча графа выглядывал Обедайя.

Бросив вопросительный взгляд на своего помощника, Эмма приветствовала графа и с радушной улыбкой проговорила:

— Как мило с вашей стороны, сэр, нанести нам визит. Вы, должно быть, проезжали мимо и решили заглянуть к нам на минутку?

— Я нахожусь здесь уже долгие часы, а явился я сюда вовсе не со светским визитом.

— Значит, вы все-таки решили вмешиваться в наши дела, несмотря на то, что я сказала при нашей последней встрече?

— Я предпочел сам составить мнение о положении дел, как и сообщил вам при нашей последней встрече.

Граф прошел в комнату и принялся осматривать полки с кофейниками и старым фарфором. Пока он был занят этим и отвлекся, Эмма спрятала свои заметки для каталога под серебряный поднос.

— Лорд Саутуэйт прибыл рано и тотчас же направился в контору вашего отца, мисс Фэрборн, — шепотом сообщил Обедайя, и выражение его лица свидетельствовало о крайнем беспокойстве. — Граф настоял на том, чтобы я немедленно принял его и объяснил ему… кое-что.

— О чем шла речь? — тихо спросила Эмма, покосившись на графа и улыбаясь ему.

И тут Саутуэйт вдруг сказал:

— Вы любите серебро, мисс Фэрборн?

Эмма вздрогнула и снова заставила себя улыбнуться:

— Да, люблю. У меня к нему… неиссякаемая страсть. Перед аукционом я всегда прихожу сюда полюбоваться серебром.

Граф усмехнулся и пробормотал:

— Ну что ж… Кое-что и в самом деле выглядит очень красиво. — Он взял тяжелый серебряный канделябр и повернул его, чтобы посмотреть на клеймо. Затем спросил: — Это все? Или есть что-нибудь еще?

— Сейчас… это все, что мы получили. Но Обедайя сказал, что ожидает на следующей неделе еще кое-что.

Саутуэйт поставил канделябр на место и, к удивлению Эммы, уселся боком на стол, так что одна его нога при этом оставалась на полу. Усмехнувшись в очередной раз, граф проговорил:

— А может, на распродаже потребуется больше серебра? Ведь аукцион был не так уж хорош, верно, мисс Фэрборн? Может, вам лучше отойти от дел и оставить о себе добрую память как о блестящем аукционном доме, чем позволить миру видеть ваше падение?

— Я не сомневаюсь, сэр, что прибудет еще одна партия товара, в том числе и новые картины. И наверное, книги. А также ящики с очень хорошим старым вином.

Эта ложь далась ей безо всякого труда; более того — прозвучала с удивительной легкостью. А следующий аукцион надо было провести как можно быстрее, потому что теперь на кону стояли не только ее гордость и воспоминания, но и нечто более важное…

— Вино?.. — осведомился граф.

— Да. Так мне сказали. Из поместья одного джентльмена, которого осаждают кредиторы… а платить ему нечем.

Граф вглядывался в лицо собеседницы, пытаясь понять, не хочет ли она от него отделаться. А Эмма старалась казаться невозмутимой, хотя и чувствовала, как от взгляда по телу ее волнами пробегала дрожь. И она молила Бога, чтобы ей удалось не покраснеть, потому что это стало бы явным свидетельством того, что она сделалась уязвимой в присутствии этого мужчины.

Внезапно взгляд его обрел теплоту — следовательно, он заметил ее волнение: она это поняла, прочла в его глазах. И теперь между ними возникла новая близость, волновавшая и тревожившая ее. Однако она опасалась, что граф намеренно старался ее смутить, чтобы сделать более податливой и чтобы доказать: вопиющее недоразумение становилось все менее вопиющим с каждой их новой встречей.

Тут он вдруг улыбнулся и сказал:

— А сегодня вы не в трауре…

Эмма в смущении разгладила бледно-розовый муслин у себя на плече и пробормотала:

— Я же не на людях. И я не принимаю сегодня. Так что сегодня меня никто не увидит.

— Вас вижу я.

Сидя на столе, он, казалось, нависал над ней.

Эмма едва заметно нахмурилась:

— Вы отчитываете меня за неподобающий вид?

Тут он снова улыбнулся, и эта его улыбка окончательно обезоружила ее.

— О, мисс Фэрборн, Боже сохрани! Напротив, я рад, что вы надели сегодня платье такого оттенка — оно очень вам к лицу. И, как вы сказали, никто вас сегодня не увидит, кроме меня. Здесь мы в полном уединении.

И это уединение… Оно действительно было полным. Правда, Обедайя оставил дверь чуть приоткрытой, но это совершенно ничего не значило.

— Вы собираетесь теперь остаться в городе, лорд Саутуэйт? — спросила Эмма, понимая, что должна хоть что-то сказать. — Я слышала, что вы предпочитаете свое загородное поместье даже во время сезона…

Он почему-то вдруг смутился и в ответ пробормотал:

— Ну… я здесь уже несколько дней… И думаю, что останусь еще на некоторое время.

«Не самая лучшая новость», — подумала Эмма и тут же спросила:

— А в Кенте все благополучно?

— По крайней мере — нормально. Бригады волонтеров надели свои мундиры и тренируются там, как и здесь, в Лондоне. Приливы наступают своим чередом на берег, а контрабандисты все еще гуляют на свободе. Флот дислоцирован на побережье и обороняет его от французов — на случай если они вздумают там высадиться. Но теперь недостаточно положить конец свободной торговле на побережье. Потому что если контрабандисты…

— Ну уж они-то, не в пример французам, не представляют угрозы, не так ли?

— Если бы все, что минует нашу таможню, ограничивалось кружевами и винами, ваше мнение было бы справедливо. Но дело в том, что сюда проникают шпионы и вывозят отсюда информацию.

«Вина и кружева, — промелькнуло у Эммы. — Неужели он знает о прибытии этой повозки?» Она ждала, что граф скажет что-нибудь еще или хотя бы изменит позу, но ничего такого не случилось; он продолжал сидеть все в той же позе, наблюдая за ней.

Не выдержав тягостного молчания, Эмма наконец проговорила:

— Мистер Ригглз сказал, что вы хотели прояснить какие-то вопросы.

Ей тотчас вспомнились те знаки, которые подавал Обедайя, перед тем как уйти.

— Я решил просмотреть кое-какие счета, — ответил граф. — А вы-то сами их видели?

— Такими делами ведает Обедайя. А что, мне следует знать об этих счетах?

— Понять их было бы нетрудно, если бы счета составили надлежащим образом. Но эти лишены некоторых необходимых подробностей, и мне очень неприятно об этом упоминать. Там есть несколько имен, соотносящихся то ли с поступлением денег, то ли с выплатами — точно не обозначено.

Эмма знала, о чем граф говорил. Она пыталась понять эти учетные книги, но вскоре отказалась от этой затеи. Можно было найти множество объяснений тому, что записи в них были очень уж краткими. Но, принимая во внимание то, что она недавно узнала о делах отца, Эмма не хотела бы, чтобы граф изучал эти книги слишком внимательно.

— Видите ли, сэр, многие поставщики дорожат своей анонимностью, и поэтому они…

— Неужели многие? — перебил граф.

— Да, конечно. Но мой отец обладал прекрасной памятью, и, вероятно, всю остальную информацию он держал в голове.

— Не сомневаюсь, — буркнул граф. Встав со стола, он оправил сюртук. — Приложив некоторые усилия, я разберусь во всех этих записях, даже не обладая столь прекрасной памятью.

— Возможно, вам следовало бы забрать счета с собой, чтобы внимательно изучить их на досуге.

Он уже думал об этом, но потом отказался от такого варианта.

— Я сделаю это здесь, что даст мне возможность понять, насколько Ригглз способен улучшить шансы на успех очередной распродажи. Впрочем, я не уверен в том, что она вообще состоится.

С этими словами граф удалился.

Но перед тем как уйти, он взглянул на Эмму, и в это мгновение, в эти несколько секунд она снова почувствовала, что не может отвести от него глаз — не может даже шевельнуться и вздохнуть…

— Ты читаешь, Саутуэйт? Может, я не вовремя?

Дариус поднял голову от книги. Однако он не читал; мысленно граф то и дело возвращался к слишком уж нервному Обедайе Ригглзу, к подозрительным записям в учетных книгах и, конечно же, к хорошенькой женщине в розовом платье, окруженной серебряными вещицами искусной работы.

Сегодня он чуть не поцеловал Эмму Фэрборн. И был готов признать, что такой импульс казался безумным. Более того, ему никогда прежде не случалось стать жертвой подобного безумия, а вот сегодня в задней комнате он едва не совершил подобную глупость, но, к счастью, сдержался, чему, по всей вероятности, был очень рад.

— Ты мне не помешала, Лидия. — Граф отложил книгу, и его сестра села с ним рядом. — Дорогая, какое у тебя сегодня славное платье.

Лидия с равнодушным видом оправила платье на коленях и пожала плечами. Горничная убрала ее темные волосы самым незамысловатым образом, но такой выбор сделала сама Лидия, а не горничная. По непонятной для Дариуса причине его сестра почти не уделяла внимания своей внешности, а в последний год стала такой тихой, такой незаметной и столь отдалившейся от света, что он все чаще опасался за ее здоровье. А теперь смотрел в глаза Лидии и не видел… ничего.

— Значит, ты ездил в Кент, — сказала она. — И не взял меня, хотя обещал.

В ее голосе прозвучал укор. И он был рад даже этому — все-таки хоть какие-то эмоции.

— Я ездил туда с друзьями. Было бы неудобно брать с собой тебя.

Она не стала возражать. Она никогда не возражала. Просто смотрела на него пустыми, ничего не выражающими глазами.

— Я хочу поехать туда и остаться там жить.

— Нет, Лидия.

Это был старый спор. Ее непреодолимая страсть к уединению смущала и огорчала его, как и многое другое в сестре.

— Я найду себе компаньонку и не буду там одна.

— Нет.

— Не понимаю, почему ты мне отказываешь, почему вынуждаешь меня жить в городе?

— Тебе и незачем это понимать. Ты просто должна подчиняться.

Граф заговорил с раздражением — и вовсе не из-за строптивости сестры, а потому, что эта тема стала теперь единственной в их редких разговорах. Судорожно сглотнув, он постарался взять себя в руки и добавил уже более миролюбиво:

— Ты совсем отдалилась от общества, от друзей, от родных… — И от него, Дариуса. — Лидия, я не позволю тебе совершить последний шаг и окончательно уйти из нормальной человеческой жизни.

Ее взгляд был прикован к пятну на ковре. Он был бы рад, если бы сестра взбунтовалась и начала скандалить. Любое проявление чувств с ее стороны было бы желанным. Но она по-прежнему молчала. Потом вдруг обронила:

— Будь я мужчиной, ты бы позволил мне бывать где угодно.

Она сказала это совершенно спокойно. Пожалуй, даже вяло. И вышла из библиотеки.

А граф, проводив сестру взглядом, почему-то вдруг подумал об Эмме Фэрборн и пробормотал:

— Ужасно хочется увидеть ее…

Глава 8

— Это будет очень скромный обед, и миссис Маркус настоятельно просила привести тебя, — сказала Кассандра на следующий день, когда они с Эммой шли по Бонд-стрит.

— Насколько скромный?

— Ну, думаю, будет не более двадцати человек.

— Полагаю, сейчас для меня неуместно вести светскую жизнь.

Эмма указала на свое скромное серое платье — свидетельство того, что она все еще была в трауре.

— По-видимому, миссис Маркус считает иначе, — заметила Кассандра. — Речь идет о весьма скромном светском приеме. Я тоже так считаю. Да и все остальные гости будут того же мнения. А вообще-то… Знаешь, я собираюсь составить для тебя полную программу светских приемов, как только будет возможно.

Эмма предпочла бы, чтобы подруга этого не делала. Иногда Эмма сопровождала Кассандру на званые вечера и обеды, но никогда не чувствовала себя там уютно. Она была настолько чужой, что даже удивлялась тому, что другие гости не говорили ей об этом прямо в лицо.

Что же касается ее дружбы с Кассандрой, то она завязалась благодаря счастливому случаю. Они познакомились два года назад, когда обе стояли перед картиной на выставке живописи в Королевской академии. Эмма пробормотала себе под нос, что, мол, обращение художника с формой довольно смелое, но ему не хватает мастерства. Кассандра же восприняла эту критику весьма болезненно — оказалось, что картина написана ее другом. Поэтому пятнадцать минут они проспорили, а потом еще добрый час болтали, и Эмма узнала, что ее новая знакомая — сестра графа.

— Я буду слишком занята для того, чтобы вести светскую жизнь, — заявила Эмма. — Ты ведь помнишь, что теперь я руковожу аукционным домом?

— Надеюсь, ты не уподобишься мужчинам, находящим время только для дел и ни для чего другого? Ах, дорогая, я знаю, почему ты отказываешься от приглашений. Обещаю, что мои следующие вечера будут устроены так, что там ты встретишь только людей демократического толка и артистического склада. Радикалы и поэты никогда не станут тебя донимать и язвить. В их кругу это немодно.

— И все же я уверена, что едва ли смогу вписаться в круг твоих друзей. Ты ведь считаешь, что двадцать гостей за обедом — это совсем немного, не так ли?

Подруги остановились, чтобы полюбоваться какой-то итальянской тканью в витрине торговца мануфактурой.

— Что же касается приверженности делу в ущерб всему остальному, то я постараюсь сделать так, чтобы это занятие не поглотило меня полностью, — продолжала Эмма. — Сейчас, правда, я едва ли смогу думать о чем-нибудь другом. К счастью, вчера у меня была посетительница, и думаю, она сможет обеспечить меня большим количеством новых товаров и избавить хотя бы от одного источника беспокойства.

— А я знаю эту даму? — спросила Кассандра.

Подруги двинулись дальше.

— Да, возможно. Она француженка, хотя ее английский очень хорош и акцента у нее почти нет. Судя по всему, она бедна, но все же обладает хорошим вкусом.

— Если она француженка, то едва ли я ее знаю. Мое общение с эмигрантской колонией прервалось, как только я потеряла интерес к Жаку.

— Но ведь ты не потеряла также и память…

— Нет-нет. — Кассандра улыбнулась. — Я стараюсь сохранить и память, и свои воспоминания.

— Я полагаю, что она может быть художницей, — сказала Эмма. — У нее на руках пятна, похожие на следы краски… или чего-то подобного. Такие пятна удалить довольно трудно.

Заинтригованная Кассандра повернулась к подруге.

— А может, это чернильные пятна?

— Возможно. Хотя… теперь, когда я вспоминаю, мне кажется, что они, пожалуй крупнее, чем могут быть следы от беспечного обращения с чернилами.

— В таком случае я и впрямь могу знать, кто она, хотя никогда ее не встречала. Полагаю, что тебя навестила таинственная Мариэль Лайон. И чего же она хотела от тебя?

— Спрашивала о возможности представить новые товары на аукцион. — Ответ Эммы не был ложью, хотя в известном смысле являлся обманом. — Я смогла бы выставить больше лотов, поэтому подумала, что следовало бы разыскать ее и предложить комиссионные за то, что она направит кое-кого из своих соотечественников в «Дом Фэрборна».

— Говорят, она племянница графа, погибшего на гильотине. Судьба остальных ее родственников неизвестна. Во время Террора она едва спаслась.

— Какой ужас! — воскликнула Эмма.

— Мм… Однако некоторые из ее соотечественников ей не верят и утверждают, что Мариэль не та, за кого себя выдает. Жак, например, уверял, что она — дочь лавочника, придумавшая себе прошлое.

— Неудивительно, что ты называешь ее «таинственной». Они все ее в чем-то подозревают?

— Только некоторые. Остальные обращаются с ней чуть ли не как с принцессой. Я уверена, что она знает кое-кого из эмигрантов, желающих превратить свои сокровища в звонкую монету.

Именно на это Эмма и надеялась. Но у нее были и другие причины для того, чтобы найти таинственную француженку.

— Ты знаешь, где она живет?

— Нет, но, возможно, я смогу показать тебе, как ее найти.

Немного позже Кассандра вытащила из ящика в лавке гравера одну вещицу, исполненную в технике глубокой печати, то есть меццо-тинто. Указав на надпись внизу, пояснила:

— Это — из ее студии. М.Ж. Лайон. Таким образом она старается скрыть, что работала женщина.

Эмма долго рассматривала гравюру, довольно робкую попытку изобразить Темзу возле Ричмонда. И на гравюре было указано имя — М.Ж. Лайон, а также адрес гравера.

— Думаю, пятна на ее руках могут быть следами краски, используемой в гравировальном деле, — сказала Кассандра. — По крайней мере она нашла способ зарабатывать на жизнь, не поступая в услужение. Но говорят, что она часто использует труд других мастеров и подписывается чужим именем. А ее гравюры якобы имеют… непривычный характер.

Кассандра вернулась к владельцу лавки с гравюрой в руках, открыла ридикюль и порылась в нем в поисках монет.

— Они носят скандальный характер? — спросила Эмма шепотом.

Она знала, что в Лондоне имели хождение скабрезные рисунки и гравюры, хотя сама никогда их не видела.

Кассандре вручили свернутую в трубочку гравюру, и она передала ее подруге.

— Нет, скорее юмористический. Это юмористические гравюры, высмеивающие человеческие слабости и лицемерие светского общества, а также отдельных представителей этого общества. Жак говорил, что видел их и знает, что они принадлежат ей. Но он не сказал мне, каким именем она их подписывает.

— Почему же?

— Похоже, что на одной из ее сатирических гравюр изображен мой брат с ослиными ушами и хвостом. Как глупо со стороны Жака… ведь он решил, что я обижусь.

Взяв подругу под руку, Кассандра повела ее к выходу из лавки.

— А теперь расскажи мне о своей затее и о том, какие ты собираешься выплачивать комиссионные тем, кто принесет тебе новые товары?

Эмма уже собралась ответить, но тут с ними поравнялась роскошная карета, катившая по мостовой. Внезапно экипаж остановился, затем его дверца распахнулась, и на тротуар вышел лорд Саутуэйт, преградивший им дорогу. Поклонившись, граф проговорил:

— Мисс Фэрборн, какая счастливая случайность… Я как раз собирался заехать к вам. — Он отвесил поклон Кассандре. — Приветствую вас, миледи.

Кассандра одарила графа кислой улыбкой.

— Видеть вас, Саутуэйт, всегда большая радость. Могу я узнать, как поживает ваша сестра?

С трудом сохраняя деланное дружелюбие, Дариус ответил:

— Она прекрасно поживает, прямо-таки процветает. А ваша тетушка, леди Кассандра, бывает в последнее время в свете?

— Теперь моя тетушка находит, что уют и комфорт ее собственного дома перевешивают достоинства любого другого.

— Уверен, что ваше общество — большое утешение для нее.

— Мне хотелось бы так думать, милорд.

Эмма едва удержалась от стона. Бывало ужасно неприятно, когда подруга в ее обществе тратила время на ничего не значившие любезности. Да и со стороны Саутуэйта было притворством вести столь бессмысленный разговор.

— Леди Кассандра, надеюсь, вы не будете в претензии, если я увезу от вас мисс Фэрборн? — сказал граф, все еще безупречно вежливый. — Нам с ней надо безотлагательно побеседовать.

Кассандра с любопытством посмотрела на подругу, старавшуюся казаться столь же невозмутимой, как и двое ее собеседников.

— Речь пойдет о поместье вашего отца, — добавил Саутуэйт.

— О!.. — воскликнула Кассандра. — Я и не подозревала, Саутуэйт, что вы играете какую-то роль в улаживании этого дела. — Теперь она уставилась на Эмму с неприкрытым любопытством, причем выглядела несколько уязвленной.

— Я уверена, что разговор с лордом Саутуэйтом может подождать до завтра, — сказала Эмма.

— Нет, он действительно должен состояться сегодня, — настаивал граф, открывая дверцу своего экипажа.

Кассандра пожала плечами:

— Что ж, Саутуэйт, я передаю свою подругу под ваше покровительство и ни в коем случае не думаю, что из-за вас она может стать героиней скандала.

Эмма решительно покачала головой:

— Нет-нет, ты должна остаться с нами, Кассандра.

Та с усмешкой ответила:

— Но Саутуэйт, похоже, этого не хочет. Не так ли, сэр?

— В таком случае дело подождет до завтра, — заявила Эмма.

— Никоим образом, — продолжал настаивать граф. — Леди Кассандра, может быть, вы проводите мисс Фэрборн до парка в моей карете? Я последую за вами, а когда мы найдем такое место, где сможем прогуливаться и спокойно говорить, вы нас оставите.

Кассандра надолго задумалась. Потом проворчала что-то насчет того, что такая прогулка не входила в ее планы и что она предпочла бы их не нарушать. Но в конце концов, бормоча что-то о своеволии некоторых лордов, считающих, что весь мир должен им покоряться, она согласилась с его предложением.

Как только девушки оказались в карете графа, Эмма с возмущением заявила:

— Тебе следовало вызволить меня! И ведь ты почти добилась этого…

Кассандра обратила на подругу взгляд своих больших синих глаз.

— Но это ничего бы не решило, дорогая. Что бы граф ни хотел тебе сказать, это будет сказано, а сегодня или в другой день — не все ли равно? И если поразмыслить, то с таким же успехом эти его слова мог бы передать тебе поверенный графа.

— Совершенно верно. Вот почему тебе не следовало загонять меня в западню.

— Дорогая, мне нет дела до него, но он — граф. А уж если граф решил провести какое-то время с женщиной, то ей по крайней мере следует узнать, почему он так решил.

Но Эмма и так знала: Саутуэйт хотел поговорить об аукционном доме. А вот ей ужасно не хотелось об этом говорить.

Кассандра же в задумчивости продолжала:

— Мне кажется, Саутуэйт намерен поволочиться за тобой.

— Что за безумная мысль! Ты же сама только что сказала, что он граф!

— Но сейчас у него нет любовницы. Последнюю он выгнал месяц назад. И потому вынужден за кем-то приударить. Почему бы не за тобой?

Эмма подумала, что ответ совершенно очевиден. Она не собиралась перечислять все причины, по которым мужчины, в особенности графы, не ухаживали за ней.

— Как восхитительно, если я права, — вновь заговорила Кассандра. — Надеюсь, что это так, но я уверена, что ты не сможешь терпеть его ухаживания. И потому все его попытки будут тщетны. Конечно, я не прочь посмотреть, как он примет заслуженное наказание, но советую тебе пококетничать с ним, прежде чем ты окончательно его отвергнешь. Так как он тебе не особенно нравится, для тебя это не будет представлять опасности. Но его-то разочарование станет еще острее…

Эмме удалось не покраснеть только потому, что она сумела изгнать из памяти все воспоминания о Саутуэйте. И сумела она это лишь благодаря тому, что сменила тему разговора:

— Думаю, ты недооценила вашу с графом взаимную неприязнь, когда сказала, что вы не ладите.

— Он так и не простил мне дружбу с его сестрой. Она очень милая, но немного странная. А раз и я немного странная, то, следовательно, мы с ней прекрасно ладим. Заметив это, Саутуэйт запретил сестре дружить со мной. — Кассандра скорчила гримасу — И теперь бедная Лидия осталась вообще без друзей.

— Как жестоко с его стороны…

— Дорогая, я уверена: чем больше ты будешь узнавать о нем, тем меньше он будет тебе нравиться. И я с восторгом предвкушаю его поражение.

— Ты будешь разочарована, потому что он вовсе не ухаживает за мной.

Кассандра рассмеялась и похлопала подругу по руке.

— Значит, скоро будет ухаживать!

Глава 9

Саутуэйт ожидал их в парке, на Роттен-роу — там и остановилась его карета. И граф никоим образом не походил на человека, собирающегося приударить за девушкой. Эмма подумала, что скорее он выглядел как человек, съевший какое-то испорченное блюдо, и это не предвещало ничего хорошего.

Кассандра прошла вместе с ними не более пятидесяти футов, затем отстала. Эмма же продолжала идти рядом с Саутуэйтом, едва поспевая за ним. Наконец он проговорил:

— Пора объяснить вам причину, по которой я решил срочно побеседовать с вами, мисс Фэрборн. Впрочем, я давно уже пытаюсь об этом заговорить, но вы постоянно стараетесь как-то отвлечь меня и преуспеваете в этом. И все же нам следует уладить этот вопрос. Речь идет о будущем компании вашего отца. Поверьте, мне не доставляет удовольствия разочаровывать вас или нарушать ваши планы. Но я пришел к заключению, что компания должна быть продана как можно скорее ради вашего же блага!

Все это он выпалил сразу же, будто репетировал свою речь перед зеркалом.

— Ради моего блага? Вы настолько дерзки, что пытаетесь представить дело так, будто оказываете мне услугу? То есть лорд Саутуэйт хочет облагодетельствовать меня? А ведь на самом деле вы просто ищете возможности отплатить мне за неудобство, испытанное вами из-за ваших не оправдавшихся ожиданий.

— Вам не удастся отвлечь меня от сути дела и втянуть в новую перепалку. На этот раз не выйдет, мисс Фэрборн.

— Думаю, нам надо подождать и поговорить после окончания следующей распродажи.

— Не пытайтесь сделать из меня дурака! Я знаю, чего вы добиваетесь. После этого аукциона вы надеетесь провести еще один, потом — еще один и так далее. И с каждым новым аукционом престиж «Дома Фэрборна» будет падать. У меня нет уверенности в том, что Ригглз сумеет справиться с делами, хотя вы на это и надеетесь.

— Да, верно. Надеюсь и верю в него. Он очень толковый человек.

— Неужели? Но он не в состоянии ответить на простейшие вопросы, которые я задавал ему по поводу счетов. И он, похоже, никогда и не слыхивал об Андреа дель Сарто. Нет, я принял решение. Я немедленно найду покупателя, и мы с этим покончим.

Эмма молчала, и граф добавил:

— Прибыль от продажи обеспечит ваше будущее, мисс Фэрборн, так что насчет денег не беспокойтесь.

Лазурные глаза Эммы засверкали, а на ее щеках выступили розовые пятна. Едва сдерживая гнев, она заявила:

— Вы вольны продать свою часть дела, если вам так угодно. Более того, я очень надеюсь, что вы это сделаете. Потому что вы становитесь постоянным источником беспокойства, настоящей язвой.

При столь явном оскорблении граф остановился и замер — словно окаменел. Его назвали «язвой», и это оскорбление исходило от женщины, наверное, ежедневно проводившей целые часы, чтобы придумать для него что-нибудь обидное.

— Вы должны быть благодарны, что хоть кто-то проявляет заботу о вас, — проворчал Дариус.

— Заботу? Боже милостивый, да ведь вы хотите разрушить мою жизнь, уничтожить все мои воспоминания и заставить меня поступиться моим долгом! И это вы называете заботой? Не надо притворяться, сэр. Вы уже проявили свою подлинную натуру, и я была бы дурой, если бы поверила, что вы искренне радеете о моем благе.

Граф невольно вздохнул. Он прекрасно сознавал, что в парке они не одни, поэтому, сдержав нарастающее раздражение, заставил себя улыбнуться самым непринужденным образом, чтобы любой, кто его увидит, поверил бы, что он занят дружеской болтовней.

— Я сочувствую вам, если вы считаете, что должны сохранить аукционный дом как память об отце, мисс Фэрборн. Но ведь все его состояние было вложено в это дело, в эту собственность. И если вы хотите сохранить для себя нечто ценное, если хотите получить хоть какой-нибудь доход, то следует продать компанию.

— Вот тут вы ошибаетесь. Сам «Дом Фэрборна» даст мне возможность получать доход. Более того, сохранить его — мое единственное желание и мой выбор. Его продажа не даст возможности обеспечить мое будущее, и по этой причине он не может быть продан. К тому же, сэр… та доля, которая не принадлежит вам, оставлена в наследство не мне, а моему брату Роберту.

«Значит, этим объясняется ее упрямство? — изумился граф. — Невероятно!» Откашлявшись, он проговорил:

— Мне известно, что ваш отец лелеял надежду на то, что однажды ваш брат вернется. И все же вам следует знать, что этого не произойдет.

— А мне известно, что наследник отца — мой брат. И мой долг сохранить его собственность до того дня, когда он вернется.

Дариус обуздывал свой гнев, но ему становилось все труднее сдерживаться. И он твердо решил, что должен во что бы то ни стало разрешить этот вопрос.

Нахмурившись, граф проговорил:

— Вы вынуждаете меня быть предельно откровенным, мисс Фэрборн.

— А я никогда и не уклонялась от разговора начистоту.

— В таком случае знайте: ваш брат не вернется. Вы должны обратиться в суд с ходатайством о признании его смерти и затребовать деньги. И тогда аукционный дом будет продан. Советую вам обратить свою выручку в акции и облигации, чтобы получать стабильный доход. Мой поверенный позаботится об их покупке и уладит дела с банком.

С каждым произносимым им словом лицо мисс Фэрборн становилось все более печальным, и теперь она казалась совершенно беззащитной и уязвимой. Глаза же ее обрели необычайную глубину, взгляд их завораживал, так что Дариус даже забыл о своем гневе. А потом он вдруг осознал, что эти чудесные синие озера наполнились слезами. Черт возьми! Она готова была заплакать…

Но она все-таки сумела совладать с собой, и граф вздохнул с облегчением, хотя и в этот раз, как и прежде, оказался в проигрыше. Снова!

Он смотрел на Эмму, прищурившись и пытаясь понять, не намеренно ли она вызывала слезы. Он знавал многих женщин, способных на такую уловку. И все же было ясно: мисс Фэрборн действительно пыталась совладать со своими чувствами, а ее печаль казалась неподдельной.

Граф мысленно обругал себя за то, что говорил с ней так сурово, а она, шмыгнув носом, проговорила:

— Отец никогда не считал, что мой брат погиб, и я тоже не должна верить в его смерть. Роберт жив. Я в этом уверена. Я чувствую это сердцем. И всегда чувствовала. Знаю, что это звучит глупо. Даже Кассандра так считает, но я верю. И я не стану требовать доли наследства Роберта через суд.

Дариус с раздражением поморщился. Эта женщина явно не понимала, насколько уязвимо ее положение. Но как же ей объяснить?..

— Мисс Фэрборн, я могу силой заставить вас продать свою долю. Но если я это сделаю, то лишу вас всего в том случае, если выручка за продажу доли вашего отца отойдет другому наследнику.

Она обратила на него взгляд своих печальных синих глаз.

— Неужели вы будете настолько жестоким, что лишите одинокую женщину средств к существованию?

Глядя в эти прекрасные синие глаза, Дариус внезапно почувствовал, что гнев окончательно его оставил. И ему вдруг захотелось взять лицо Эммы в ладони и поцелуями осушить ее слезы.

— После гибели вашего отца нельзя рассчитывать, что аукционный дом обеспечит вам средства к существованию. Мистер Ригглз не сможет занять его место. Да и никто не сможет. Поэтому я не допущу еще одного аукциона. Поймите, если мы сейчас не продадим компанию, то через год она совершенно обесценится, так что не останется ничего ни для вас, ни для вашего брата, если он и в самом деле вернется.

Эмма всхлипнула несколько раз, потом пробормотала:

— Лорд Саутуэйт, я очень ценю и понимаю вашу озабоченность. Поэтому… предлагаю компромисс. Пусть Обедайя продолжает готовиться к следующему аукциону. И я постараюсь сделать так, чтобы аукцион стал как можно более успешным. Тогда вы поймете, что ошибаетесь.

Проклятие! Разве он только что не сказал ей, что не допустит следующего аукциона?! Разве она не слышала его? Или просто решила не обращать внимания на его слова?

Шагая по дорожке, к ним приближались мужчина и женщина. Влажные глаза мисс Фэрборн заметил бы каждый, кто подошел бы к ним. Граф поспешил вручить Эмме свой носовой платок, чтобы в бульварных листках не появились сплетни о том, что лорд С. довел средь бела дня до слез неизвестную женщину в Гайд-парке.

Эмма утерла глаза, но взгляд ее, устремленный на графа, оставался все таким же печальным.

Черт!

— Так когда же Ригглз подготовит все для нового аукциона? — спросил Дариус. — Ему хватит трех недель?

Лицо девушки осветилось радостью и надеждой; она испытывала явное облегчение.

— Да-да, конечно! Благодарю вас, лорд Саутуэйт. Вы проявили редкостную доброту и покладистость. Вы увидите еще, как «Дом Фэрборна» оправдает ваши надежды. Я верю в Обедайю, и вы тоже можете верить.

Он бы не назвал это «покладистостью». Ведь он только спросил…

— А сейчас мне надо найти Кассандру, — сказала Эмма. Теперь она выглядела почти веселой. И слез уже не было и в помине. — О! Вот и Кассандра! Она будет очень разочарована, что столь превратно судила о вас, сэр.

— Как так?

— Ну… она же не знает о том, что вам принадлежит доля в «Доме Фэрборна». И она… Ох, вы сочтете это забавным… Кассандра думает, что вы ухаживаете за мной.

— Какое удивительное предположение!

— Да, конечно. — Эмма хихикнула, и они направились к карете графа, у которой стояла Кассандра. — Она ведь даже не знает о Вопиющем Заблуждении в тот первый день. Поэтому ее фантазия породила столь абсурдную и нелепую мысль.

— Полагаю, вы объяснили ей ошибку?

— Конечно. Но она думает, что я слишком неопытна, поэтому ничего не понимаю.

— Леди Кассандра прославилась своими романтическими похождениями, и она, вероятно, считает, что все склонны к подобным развлечениям. И если вас, мисс Фэрборн, будут считать ее подругой, то и о вас будут думать то же самое.

Эмма взглянула на графа неодобрительно:

— Лорд Саутуэйт, вы напрасно пытаетесь восстановить меня против моей подруги. Пожалуйста, не берите на себя такое бремя. Ведь я не ваша сестра.

Похоже, леди Кассандра поделилась с ней этой историей о Лидии и его запрете дружить с ней… Что же, больше он не станет говорить об этом с сестрой. Но мисс Фэрборн была права. Она не приходилась ему сестрой, и он не нес за нее ответственности. В его обязанности не входило спасать ее от чего бы то ни было, даже от скандала.

Дариус передал мисс Фэрборн леди Кассандре, и он нисколько не сомневался: как только они останутся одни, мисс Фэрборн будет подвергнута допросу с пристрастием.

Кивнув дамам на прощание, Дариус сел в свой экипаж. Беседа с мисс Фэрборн прошла совсем не так, как он рассчитывал, и даже его грубоватая прямота в разговоре с ней не имела успеха. Так что если он рассчитывал на удачу в деле с аукционным домом, то, по-видимому, ему следовало сменить тактику. За последнюю неделю он кое-что узнал об этой женщине. И теперь граф был уверен: в отношениях с ней существовали более действенные способы убеждения, чем здравый смысл. Он твердо решил, что заставит Эмму Фэрборн капитулировать и принять его доводы.

Глава 10

Дариус снова зажег свою сигару и сделал три глубоких затяжки, слушая, как Эмбери описывает свое недавнее приключение. Сидящий за столом напротив него Кендейл выдохнул дым и сделал добрый глоток бренди.

— Ничего, кроме пустяков, а Рим продолжает гореть, — пробормотал Кендейл, перебивая рассказчика, и было очевидно, что он весьма раздосадован, что в последнее время случалось с ним чаще обычного.

— Думаю, Кендейл, тебе надо вскочить на коня и весь следующий год провести в седле, разъезжая по побережью. Тогда ты, возможно, удостоверишься, что все в порядке, — проворчал Эмбери.

Кендейл нахмурился, а его яростный взгляд свидетельствовал о том, что он не одобрял беззаботности Эмбери. Виконт нисколько не сомневался: французы планировали вторжение и скоро его осуществят. А этот болван Эмбери так не считал. Дариус же полагал, что в любом случае следовало принимать меры предосторожности, и все последние месяцы они с Кендейлом разрабатывали систему наблюдений за юго-восточным побережьем, чтобы не упустить из виду французские суда, если те попытаются совершить тайное вторжение. Но разумеется, на появление всего французского флота никто не рассчитывал.

Тут Дариус наконец вмешался в разговор, так как опасался, что между двумя его старейшими друзьями начнется перепалка прямо здесь, в «Бруксе».

— Кендейл, мы сделали то, что сочли необходимым, и тебе следует это понять, — заявил граф.

— Да, конечно. Мы создали цепь, в которой полно слабых звеньев, — с усмешкой отозвался Кендейл. Потом вдруг добавил: — Но я по крайней мере не ложился в постель с преступницами. В отличие от некоторых других.

Он старался не смотреть на этих «некоторых других», о которых только что упомянул.

— Если я ложусь в постель с преступницами, то лишь из наилучших побуждений, — ответил Эмбери. — И я думаю, Кендейл, что твое чувство юмора улучшилось бы, если бы ты оказался в постели хоть с кем-нибудь. Наверное, надо поработать над твоими манерами.

Кендейл пробурчал грубое ругательство и демонстративно отвернулся. Эмбери же с невозмутимым видом продолжал:

— Так вот, как я уже говорил, мое небольшое исследование, проведенное для одной леди, завершилось успешно. И теперь у нее есть доказательства того, что ее муж вступил в сговор с ее доверенным лицом с намерением продать унаследованную ею землю.

— А она знает надежного поверенного, имеющего друзей в Чансери, в Канцлерском суде? — спросил Дариус.

— Я кое-кого порекомендовал ей.

— Не сомневаюсь, что она хорошо тебя отблагодарила с соблюдением всей возможной скромности, — с улыбкой заметил граф.

— Очень хорошо отблагодарила. И скромность соблюдена, так что не беспокойся. Граф не сумел бы устроить все лучше и разумнее, чем я.

— И как же она отблагодарила тебя? — осведомился Кендейл.

Эмбери с усмешкой ответил:

— Могу сказать только одно: в тот момент сделка показалась мне очень успешной.

Дариус предоставил Эмбери предаваться приятным воспоминаниям о «сделке», а Кендейлу — его вечным мрачным раздумьям. Сам же он мысленно вернулся к «Дому Фэрборна», вернее к женщине в розовом платье, сидящей в снопах света и окруженной поблескивающими в этом свете изделиями из серебра.

— Ты отвлекся, — сказал ему Эмбери, заказав новую порцию бренди.

— Кажется, ты прав. — Дариус улыбнулся. — Но тебе следует знать, что я задумался о вопросах этикета. Впрочем, мои раздумья касались только обращения с женщинами.

— Что ж, в таком вопросе наш друг Кендейл тебе не советчик. Можешь надеяться лишь на мои советы.

Кендейл не стал возражать. Устроившись на стуле поудобнее, он снова закурил, не вступая в разговор с приятелями. Граф же немного помолчал, потом, взглянув на Эмбери, вдруг спросил:

— Допустимо ли ухаживать за женщиной в трауре? Недавно я чуть было не поцеловал одну.

— А она в глубоком трауре?

— Ну, видишь ли… — Дариус уже жалел, что задал такой вопрос. — Во всяком случае, у меня были все основания считать, что она не убита горем. Осмелюсь даже добавить, что она не из тех женщин, которые способны потерять самообладание.

— Думаю, в этом случае надо бы проявлять осмотрительность, — заметил Эмбери. — И следовало бы узнать мнение самой леди. Возможно, она сочла бы поцелуй изъявлением сочувствия.

Тут Кендейл все-таки решил, что его совет может оказаться полезным.

— Если ты, Саутуэйт, отступил, то сделал это потому, что понял: ты должен отступить, — заявил виконт. — А если бы ты овладел ею, то твой поступок можно было бы назвать бесчестным.

Эмбери тяжело вздохнул, сожалея о бестактности друга.

— Он ведь говорил только о поцелуе, Кендейл. Я знаю, что армия сделала тебя грубым, но все же…

Эмбери снова вздохнул.

— Если уж говорить о том, что есть и что должно быть, то вместо бессмысленной чепухи и острословия, которое вы так любите, я предпочитаю солдатскую грубость, — заявил виконт. — Что же касается «только поцелуя», то кто из нас, целуя женщину, не думал об окончательной победе? Черт возьми, мы же не школьники!

Дариус мог бы возразить, обратившись к той самой спасительной чепухе и привычному острословию, если бы не чувствовал правоты Кендейла. Прямота же друга объяснялась тем, что он, судя по всему, обладал более ясным видением вещей.

— Черт возьми! — снова пробормотал Кендейл, глядя куда-то в сторону. — А я-то думал, что этот мерзавец уехал на север.

Дариус повернул голову и тотчас же понял, что так разозлило Кендейла. В комнату вошел высокий элегантный мужчина, намеренно старавшийся выглядеть старомодным, — он был в жилете из шелковой парчи и с темной косичкой на затылке. Бросив взгляд на Дариуса и его друзей, он едва заметно поклонился, а затем занял место за столиком неподалеку от двери.

— Пентхерст и впрямь редкостный мерзавец, — проворчал Эмбери.

Кендейл кивнул, глаза его вспыхнули гневом.

— Что ж, я почти готов…

— Не стоит поддаваться эмоциям, — одернул приятеля Эмбери. — Возьми себя в руки — как мы с Саутуэйтом.

— Это была дуэль, Кендейл, — вставил Дариус. — Уж поверь мне. Я был его секундантом, поэтому знаю, что все происходило по правилам.

— Нет, это было убийство! — возразил Эмбери. — И я уверен…

— Ошибаешься. Лейквуд его вызвал, и он обязан был принять этот вызов. Хотя, конечно, ужасно глупо все вышло… Кто бы мог подумать, что барон Лейквуд погибнет на дуэли из-за женщины?

А ведь барон Лейквуд был не из тех, кто теряет голову или сердце из-за женщины — не говоря уже о том, чтобы потерять жизнь. И все же случилось именно это. В результате все они потеряли прекрасного друга, и с тех пор их кружок уже никогда не был таким, как прежде.

«Но на самом деле мы потеряли двух друзей», — подумал Дариус. И ему тут же вспомнились слова, сказанные в то трагическое утро. «Вы должны были его остановить», — сказал он, когда все было уже кончено. Да, должны были! Но не остановили…

— Проклятие, — пробурчал Эмбери. — И все-таки мне его недостает.

Однако было не вполне понятно, которого из утраченных друзей он имел в виду.

Кучер Эммы всем своим видом показывал, что считает подобный визит неуместным. Помогая хозяйке выйти из экипажа, он все время хмурился и бросал косые взгляды на людей, толпившихся на этой узкой улочке и одетых чрезвычайно бедно и неопрятно.

— Лучше мне пойти с вами, мисс Фэрборн, — пробурчал кучер и, с сожалением посмотрев на лошадь, похлопал ее по крупу, будто прощаясь.

— Я войду в дом вот здесь, мистер Диллон, — сказала Эмма. — Вот в эту темно-синюю дверь. А вам, наверное, лучше остаться возле экипажа. И если возникнет необходимость и я буду нуждаться в вашей защите, то я позову вас.

Мистер Диллон по-прежнему хмурился, но все же согласился с хозяйкой; она убедила его в том, что опасается потерять лошадь не меньше, чем он — работодательницу.

Эмма подошла к синей двери, и ей открыла рослая крепкая женщина в желтовато-коричневом платье, белом чепце и в переднике. Эмма объяснила ей, что хочет повидать мадам М.Ж. Лайон.

Не потрудившись принять протянутую ей визитную карточку, женщина развернулась на каблуках и зашагала по коридору. Эмма так и не поняла, означало ли это отказ ее принять или приглашение войти. Решив принять подобное поведение за приглашение, она прошла по коридору и оказалась в комнате, все пространство которой было уставлено столами и стеллажами со стопками бумаг. Женщины же, находившиеся в комнате, то и дело наклонялись, обмакивая кисти и маленькие тряпочки в банки с красками, а потом проводили ими по наборам для гравюр, что лежали перед ними.

В комнате стоял гул женских голосов — все они довольно громко переговаривались, и Эмма почти сразу поняла, что говорили женщины по-французски. На некоторых из них были роскошные платья и парики, выглядывавшие из-под передников и чепцов, и Эмма догадалась, что эти дамы — эмигрантки-аристократки, бежавшие из Франции, когда оставаться там стало опасно.

Тут провожатая Эммы оставила ее и протиснулась между столами в дальнюю часть комнаты, где что-то сказала одной из женщин и указала на гостью. Женщина тотчас подняла голову, и Эмма узнала Мариэль Лайон, доставившую ей повозку с товарами.

Приблизившись к Эмме, Мариэль спросила:

— Как вы меня нашли?

Эмма открыла ридикюль и вынула гравюру меццо-тинто, купленную Кассандрой.

— Подруга узнала вас по моему описанию. Когда я упомянула, что ваши руки запачканы краской или чернилами, она тотчас же догадалась, что это ваше произведение.

Мариэль скорчила гримасу:

— Я не предполагала, что всему свету известно, что эта мастерская принадлежит мне. Надо будет придумать себе другое имя.

— У подруги есть друзья среди ваших соотечественников. Только поэтому она узнала, кто вы. Так что не беспокойтесь. «Всему свету» неизвестно, кто вы такая.

— Но все же многим известно, — возразила француженка. — Пожалуй, слишком многим. И скоро магазины, покупающие офорты и гравюры, перестанут брать мои, изготовленные всеми этими женщинами. Но если уж вы пришли… О, если вы пришли спросить о том мужчине, то я его видела. Впрочем, не думаю, что он мог бы вам что-нибудь сообщить. Он… как бы это сказать? Лизоблюд. В общем, делает, что прикажут.

— Так вы ничего от него не узнали?

— Rien. Ничего. Я сказала ему, что вы хотите с ним поговорить и хорошо ему заплатите. — Француженка лукаво улыбнулась и добавила: — У вас очень красивый дом. Думаю, несколько монет… Вас это не разорит, верно?

— Конечно, не разорит. — Эмма порылась в ридикюле и вытащила несколько шиллингов. — Возьмите. Благодарю вас за любезную помощь. Пожалуйста, напишите мне, если он вам скажет, что хочет со мной встретиться. Скажете, что мне надо узнать подробности сделки. Скажете также, что мне надо решить вопрос о «призе» и инструкции по поводу того, как его получить.

Мариэль взяла деньги и отвернулась, собираясь приступить к прерванной работе. Потом все же сказала:

— Хорошо, я сообщу вам, если он согласится. Думаю, я снова увижу его. Иногда он… бывает тут поблизости.

Она махнула рукой в сторону окна, указывая куда-то на улицу.

— Но я пришла не только за этим, — сказала Эмма. И пояснила, что хотела бы, чтобы Мариэль порекомендовала ей кое-кого из своих соотечественников, если те пожелают предоставить «Дому Фэрборна» на продажу хорошую живопись. — Я выплачу вам в качестве комиссионных десять процентов от выручки, — добавила девушка.

Мариэль задумалась, потом заявила:

— Нет, двадцать процентов. Потому что без меня вы вообще не получите этих картин.

Возможно, Мариэль действительно претендовала на аристократическое происхождение, но торговалась она прекрасно.

— Ладно, пусть будет двадцать.

— И вы должны гарантировать секретность. Мои соотечественники — гордые люди, и они не захотят, чтобы кто-то узнал о том, что они распродают свое наследство ради хлеба насущного.

— «Дом Фэрборна» известен своей скромностью, мадам Лайон.

— Кое-кто из них прибывает сюда морем, причем ночью, — продолжала Мариэль. — И у этих людей нет бумаг на товар, как в случае с той повозкой.

Эмма тотчас поняла: речь шла о контрабанде. И ей это очень не нравилось. Но ведь «Дом Фэрборна» принял ту повозку, не так ли? Да и кто она такая, чтобы проявлять щепетильность?

Но все же Эмма заметила:

— Хорошая живопись всегда сопровождается бумагами, в которых излагается история приобретения картин. Опытные коллекционеры требуют эти бумаги, потому что подозревают, что работы старых мастеров не могут появиться ниоткуда, то есть без всяких сопроводительных документов.

— Как и большинство из тех, кого вы имеете в виду, — сказала Мариэль, слегка пожимая плечами. — А! Il est complique le faire[4], но я подумаю, что можно предпринять.

Эмма вышла от француженки в глубокой задумчивости. Кто же она, эта женщина? По словам Кассандры, появилась в Лондоне без всяких рекомендаций, а ее происхождение внушало подозрения. Но все же Эмма надеялась, что заключила удачную сделку, и теперь следовало позаботиться о том, чтобы очередной аукцион прошел достойно, причем как можно скорее.

Глава 11

Эмма не могла посетить аукционный дом в течение двух дней. Обедайя дважды присылал ей сообщения о том, что приходил лорд Саутуэйт, поэтому она предпочла не рисковать и держаться от графа подальше. В обеих записках Обедайя выражал опасения насчет своей способности убедительно играть новую роль в разговорах с графом. Похоже было на то, что Саутуэйт стремился перевести разговор на характеристики картин, висевших в выставочном зале.

Раздосадованная промедлением с составлением каталога, Эмма занялась другими делами, в первую очередь — изучением содержимого повозки; к тому же она еще не решила, когда именно выставить эти вещи на аукцион. Ей хотелось побольше узнать о сделках и обязательствах отца, прежде чем совершить столь рискованный поступок. Но более всего она желала разузнать хоть что-нибудь о «призе».

И если бы она сочла необходимым выставить сейчас на продажу товары из повозки, то ей пришлось бы найти способ не вызвать подозрений Саутуэйта на сей счет. Разумеется, она была обязана показать графу все вино накануне открытия торгов, но до этого ей не хотелось его демонстрировать.

Немного поразмыслив, Эмма велела Мейтленду принести книги и предметы искусства из повозки; она решила не терять времени и поработать над каталогом, пока Саутуэйт будет находиться в аукционном доме.

— Возможно, я сумею привлечь нового поставщика для «Дома Фэрборна», — сообщила Кассандра подруге (обе делали вид, что собираются заказать новые шляпки у модистки, хотя в данный момент ни одна из них не могла себе этого позволить).

— Надеюсь, этот человек владеет хорошей коллекцией, — сказала Эмма, рывшаяся в корзинке, переполненной роскошными лентами. — А кто он?

Изучая тюрбан нового фасона, Кассандра ответила:

— Граф Алексис фон Кардстадт из Баварии.

Эмма тотчас же утратила интерес к лентам.

— Ты не шутишь? Неужели ты его знаешь? Я где-то читала, что он отправил свою коллекцию в Англию, чтобы распродать ее здесь, но я полагала, что аукцион «Дома Кристи»…

— И аукционный «Дом Кристи» был того же мнения. Тем не менее человек графа обратился к моей тетке, и тетка тут же приняла его, хотя уже много месяцев она никого не принимает. И оказалось, что Алексис помнит меня с того времени, как я путешествовала вместе с тетей. Я воспользовалась этим знакомством и посоветовала ему обратиться для распродажи в «Дом Фэрборна». — Осмотревшись, Кассандра тихо спросила: — Я ведь получу за посредничество десять процентов, верно?

Эмма тут же кивнула:

— Да, конечно.

Сняв шляпку, которую только что примеряла, Кассандра отложила ее в сторону и, поправив перед зеркалом свои локоны цвета воронова крыла, так же тихо добавила:

— К сожалению, мне придется забрать одну вещь из тех, что я отдала тебе на продажу. Рубиновое ожерелье с крошечными жемчужинками.

Эмма невольно улыбнулась:

— Ты, Кассандра, соблазняешь раритетами, протягивая их одной рукой, а другой отнимаешь вещь, которая была бы продана наверняка. Почему ты хочешь забрать ожерелье?

— Из-за моей тетки. Когда-то Алексис подарил его ей, а теперь попросил вернуть ему ожерелье. Якобы это фамильная драгоценность, которая должна оставаться в семье.

Тут Кассандра взяла роскошную шляпку, отделанную красным и синим, и принялась пристраивать ее на голове. Продавщица поспешила к ней на помощь, затем отошла.

Эмма с удивлением взглянула на подругу.

— Ты хочешь сказать, что твоя тетка и граф — добрые друзья?

— Выходит, что так.

— Но разве он не моложе ее? Я слышала, что он недавно женился.

— Мм… да, верно. И фамильная драгоценность, подаренная в момент страсти, теперь требуется для молодой жены.

Кассандра поворачивала голову перед зеркалом, любуясь собой и шляпкой.

— Выходит, этот граф вел непристойную двойную игру? — спросила Эмма.

Сначала лицо Кассандры выразило изумление, но потом она разразилась смехом.

— Моя тетя уважает графа в любом случае, а я не смею ей отказать, потому что она настолько добра и благородна, что позволяет мне жить у нее. Поэтому мне надо забрать эту вещь. Надеюсь, что взамен ты получишь замечательную коллекцию, которая привлечет к тебе самых лучших покупателей. — Кассандра погладила шляпку. — Хочу заказать такую же.

— А ты можешь себе это позволить?

— Но ведь граф посетит завтра «Дом Фэрборна», и ты убедишь его сотрудничать с тобой. Следовательно, у меня появилась надежда получить свои комиссионные, не так ли?

— Уже завтра?!

— Да, я сказала, что Ригглз примет его завтра утром. Я решила действовать без промедления. Мы ведь не хотим, чтобы он сначала обратился в «Дом Кристи»?

Но Эмма знала, что мистер Ригглз не сумеет склонить графа к сотрудничеству, и она не была уверена, что ее участие в переговорах помогло бы делу.

И тут Эмма впервые усомнилась в том, что сможет продлить жизнь «Дома Фэрборна». Потеря связей и репутации отца имела весьма серьезные последствия, и больше она не могла ими пренебрегать. Отец бы встретился с графом и впечатлил бы его своим обаянием, знанием дела и хорошими манерами. Он сумел бы заинтересовать его, а вот она, женщина, — едва ли.

Да и никто другой не смог бы заменить отца — даже мистер Найтингейл и молодой Лоутон, если бы она вдруг послала за ним и он бы приехал.

Тяжко вздыхая, Эмма взвешивала и раскладывала по полочкам все обстоятельства и шансы на успех. И опасения перевешивали ее решимость и прежнюю уверенность. Ей казалось, что она непременно проиграет, а в этом случае… Ох, тогда Роберт утратит право на свое наследство. И возможно, она потеряет и его, Роберта.

Обычно Эмма отметала подобные рассуждения, но сейчас ее одолевали сомнения, и она не могла не думать об этом. Ведь если «Дом Фэрборна» закроется… О, как ужасно будет видеть разочарование Роберта, когда он вернется. И даже если его будут ожидать деньги от продажи аукционного дома, то все равно потребуются годы, чтобы восстановить компанию.

И выдержат ли они такое испытание? Они с Робертом всегда были близки — детьми играли вместе, а взрослыми вместе переживали все невзгоды, что выпадали на их долю. Брат утешал ее, когда она впервые испытала нежные чувства к мужчине, даже не подозревавшему о ее существовании, а она, в свою очередь, поняла его разочарование, когда папа запретил ему ухаживать за актрисой.

А сейчас, как и отец еще совсем недавно, Эмма была абсолютно уверена, что Роберт все еще жив и что наступит день, когда он вернется. Именно поэтому она очень страшилась возможного краха «Дома Фэрборна». Крах этот казался почти неминуемым, если только…

И тут ее осенило; в голову ей пришла мысль о возможном решении проблемы. Да, конечно, она знала заранее, что ничего не получится, но все же… У нее не оставалось выбора, так почему бы не попытаться?

«Милорд!

Я пишу вам по делу, представляющему интерес для нас обоих, потому что вы частично владеете аукционным домом моего брата. У меня есть причина считать, что господин Людвиг Вернер, представитель графа Алексиса фон Кардстадта, завтра утром нанесет визит в „Дом Фэрборна“ (возможно, что приедет и сам граф). Речь идет о продаже части коллекции графа — по договоренности с нами. Такая коллекция принесет аукционному дому новую славу и значительно улучшит наше положение.

Мистер Ригглз сообщил мне, что вы недавно несколько раз посещали аукционный дом. Однако было бы неуместно, если бы вы присутствовали завтра при нашей встрече.

Да, конечно, присутствие человека с вашим положением несомненно произвело бы впечатление на представителя графа. Тем не менее я уверена, что вы найдете неизбежные переговоры о торговле ниже своего достоинства и они показались бы вам отвратительными, а несомненное свидетельство ваших вложений в наш „Дом Фэрборна“ сочли бы унизительным.

Не сомневаюсь, милорд, что вы завтра у нас не появитесь — дабы избежать сплетен и других осложнений.

Я же намерена присутствовать при переговорах, чтобы приветствовать представителя графа от имени своего покойного отца. Можете не сомневаться: о результатах переговоров я вам сообщу.

Имею честь, милорд, оставаться вашей верной компаньонкой.

Эмма Фэрборн».

Письмо прибыло вечерней почтой вместе с еще несколькими письмами — с побережья (их Дариус с нетерпением ожидал). Он оставил послание Эммы напоследок, а прежде прочитал отчеты, прибывшие из Кента. Потом наконец сломал печать и прочел «указания» мисс Фэрборн. Через минуту-другую он внимательно перечитал письмо, оценивая эпистолярные способности мисс Фэрборн, то есть ее стиль и почерк.

Эта женщина писала с предельной откровенностью, избегая намеков и недомолвок. Почерк же был довольно изящный, но наклон — едва заметный. Пожалуй даже, наблюдалась тенденция вертикального начертания заглавных букв «X» и «Т», что обязывало и следующие за ними буквы тоже стоять вертикально. Именно такой манеры письма он и ожидал от особы, подобной мисс Фэрборн.

И как тактично с ее стороны! Она просила его не приезжать на переговоры, чтобы сохранить в тайне' его участие в деле. Она прямо, без обиняков указала, что участие в делах аукционного дома и переговорах с потенциальным поставщиком товаров едва ли сможет улучшить его репутацию, поэтому это следовало держать в тайне.

И все же такая предупредительность казалась ему странной… ведь если бы она действительно беспокоилась за «Дом Фэрборна», то, напротив, попросила бы его приехать завтра утром и не заботиться о своей репутации. Он, аристократ, должен был бы поговорить с владельцем коллекции, дав ему понять, что заинтересован в делах этого аукционного дома и покровительствует ему.

Чем больше Дариус об этом думал, тем подозрительнее ему казалось письмо мисс Фэрборн.

И тут граф вспомнил о контрабандных товарах, что когда-то продавались в аукционном «Доме Фэрборна». «Ведь не исключено, что и дочь занимается тем же», — сказал он себе.

Его «верная компаньонка»! Как бы не так! Мисс Фэрборн могла быть отважной до дерзости. Но следовало поставить ее на место!

Утром, приказав подать лошадь, граф еще не принял решения. Но, сев в седло, тут же повернул в сторону Албемарл-стрит. Отчасти он сделал это из любопытства: ему очень хотелось узнать, действительно ли какой-то граф намерен передать свою коллекцию аукционному «Дому Фэрборна»? Но главным образом Дариус отправлялся туда только потому, что его обеспокоили намеки, которые он усмотрел в этом письме мисс Фэрборн. Неужели она вообразила, что некий граф будет плясать под ее дудку по ее желанию? И если так, то что же за человек этот граф?

Когда в одиннадцать часов утра Дариус прибыл в выставочный зал, он заметил, что картины там развесили уже по-другому. Причем изменения были весьма серьезными.

Теперь все картины висели не слишком высоко, не слишком низко и не слишком близко одна к другой, так что высокие стены зала заполнялись полностью. Вне всяких сомнений, это было весьма разумное решение. Но неужели мисс Фэрборн сама до такого додумалась?

При виде графа мистер Ригглз, казалось, испугался.

— Милорд, я вас не ожидал, — пробормотал он. — Мисс Фэрборн сказала, что мы не предвидим сегодня вашего визита.

— Я решил заехать к вам по пути в другое место. Надеюсь, что мое присутствие не будет сочтено несвоевременным.

Но «замороженная» улыбка Ригглза и его молчание свидетельствовали об обратном.

— Я могу убраться отсюда, если нарушил ваши планы и явился не вовремя, — сказал Дариус. — Могу, например, засесть в конторе, чтобы продолжить изучение отчетов и счетов.

— Сожалею, но контора нам скоро понадобится, сэр.

— Тогда… послоняюсь по хранилищу и посмотрю, не появилось ли что-нибудь такое, что я захотел бы оценить сам или приобрести за свой счет.

— Сожалею, сэр, но хранилище переполнено так, что туда не следует…

Тут дверь хранилища открылась, и перед ними появилась мисс Фэрборн. Сегодня она снова была в трауре, и ее черное платье казалось весьма элегантным. А распущенные волосы, свободно струившиеся в соответствии с нынешней модой, спускались волнами на грудь.

Увидев графа, мисс Фэрборн замерла на пороге хранилища. Потом подошла к мужчинам и сказала:

— Думаю, Обедайя, все готово.

— Кроме меня, мисс Фэрборн, — в смущении ответил Ригглз и принялся переминаться с ноги на ногу.

Мисс Фэрборн рассмеялась:

— Вы все еще остаетесь чрезвычайно скромным человеком, мистер Ригглз, хотя за долгие годы изучили наше дело досконально.

Ригглз вспыхнул и кивнул, но не слишком уверенно. Казалось даже, что он вдруг постарел и как-то съежился. Через несколько секунд аукционист поспешно удалился. А мисс Фэрборн, осматривая картины на стенах, проговорила:

— Вижу, сэр, что вы предпочли сегодня приехать. И раз уж вы приехали… Нам надо немедленно решить, как объяснить нашему гостю ваше вторжение. — В ее тоне не было и намека на обиду, но в глазах промелькнуло раздражение. Да и само слово «вторжение» грозило ссорой. — А может, хотите, чтобы я представила вас как постоянного покупателя? Может, притворимся, что вы просто случайно зашли сюда?

— Возможно, это самое лучшее, — пробурчал Дариус.

Эмма ненадолго задумалась.

— Однако это будет обманом, сэр. Может, лучше намекнуть ему на то, что вы совладелец?

— Едва ли так будет лучше, — отозвался граф.

Эмма прошлась по залу и поправила одну из картин, висевшую криво. Потом проговорила:

— И все же подумайте об этом, сэр. Ведь если мы проявим честность, то вы сможете разговаривать с ним без обиняков.

Граф подошел к девушке и решительно заявил:

— Я пришел сюда не для того, чтобы занять место вашего отца. Это обязанность мистера Ригглза, и, если верить вам, его опыт дает ему такое право.

— Но он почти никогда не действовал в одиночку. Ему помогал мистер Найтингейл, который разговаривал и с поставщиками, и с потенциальными покупателями.

— А может, вам следует заменить мистера Найтингейла другим человеком?

— Я и пыталась. Неужели не помните? Мистер Лоутон был бы хорошей заменой, но, к несчастью, кто-то отпугнул его, возможно, даже заплатил ему, чтобы он здесь не появлялся.

— Лоутон — щенок! Ему не удалось бы надлежащим образом поговорить с вашим графом.

— Но уж вы-то сможете, не так ли, милорд? — Тут Эмма взглянула в окно — на улице, перед входом в дом, остановился экипаж. — О, сэр, пожалуйста, постарайтесь сделать вид, что вам нравится эта наша экспозиция. Ведь это в ваших же интересах, верно?

Дариус начал было объяснять, что никогда не соглашался на проведение этого аукциона, но тут дверь зала открылась, и вошел человек графа (очевидно, сам граф решил заехать попозже).

Господин Вернер не был ни высоким, ни низкорослым, ни толстым, ни худым, однако надменность этого человека затмевала все его недостатки, если, конечно, таковые имелись. Он остановился в дверном проеме — как человек, хорошо знающий себе цену. Его белокурые локоны были уложены должным образом, а сюртук был отделан красивым галуном. Осмотревшись, немец втянул воздух в ноздри с таким видом, как будто по одному запаху мог судить о присутствующих. А затем взгляд его бледно-голубых глаз остановился на Дариусе, которого он бесцеремонно оглядел с головы до ног.

В этот момент в зале появился Ригглз, который почтительно представился гостю. Однако господин Вернер по-прежнему смотрел на графа.

И тут Обедайя громко проговорил:

— Сэр, позвольте вам представить одного из старейших и самых почитаемых клиентов «Дома Фэрборна» графа Саутуэйта.

Глава 12

Эмма пыталась отвлечься, бродя по саду, расположенному за «Домом Фэрборна». Она гуляла по дорожкам, отмечая все, что следовало бы здесь сделать в ближайшее время. И конечно же, старалась не думать о разговоре, что состоялся в конторе ее отца. Она молила Бога, чтобы между Ригглзом, игравшим роль управляющего «Домом Фэрборна», которым он на самом деле не являлся, и графом Саутуэйтом, притворявшимся не слишком заинтересованным покупателем, не возникло недоразумений и чтобы они смогли убедить господина Вернера передать коллекцию баварского графа именно их аукционному дому.

Эмму ужасно раздражало то обстоятельство, что она оказалась в стороне, хотя ей сейчас хотелось бы принимать участие в столь важном разговоре. Конечно, господин Вернер едва ли снизошел бы до обсуждения серьезных вопросов с ней, женщиной. Как только он увидел Саутуэйта, все его внимание сосредоточилось на нем, а не на скромной дочери Мориса Фэрборна. И сейчас, по ее мнению, главная опасность состояла в том, что Саутуэйт мог бы проявить излишнюю щепетильность, мог бы открыто заявить, что в ведении «Дома Фэрборна» находится очень мало престижных объектов искусства, что никак не могло бы способствовать успеху аукциона. Более того, он бы мог даже убедить господина Вернера в том, что его хозяину не следовало связываться с аукционным «Домом Фэрборна».

Эти соображения ужасно ее беспокоили, и она все сильнее нервничала. А ожидание, казалось, затянулось навечно.

Погруженная в свои мысли, Эмма вздрогнула, внезапно увидев сквозь просвет в кустах Саутуэйта, стоявшего совсем недалеко от нее.

Неожиданное появление графа застало Эмму врасплох, и ее замешательство было настолько сильным, что она замерла и затаила дыхание; сердце же ее почему-то вдруг гулко забилось…

А потом она внезапно поняла, что граф смотрит на нее слишком уж пристально, точно так же, как и несколько дней назад в хранилище. Эмма не привыкла, чтобы на нее так смотрели, — тем более если смотрел красивый мужчина. Этот взгляд графа напугал ее, но в то же время вызвал и приятное волнение.

Однако он не пытался заговорить с ней, и его молчание смущало ее все больше.

Наконец, взяв себя в руки, Эмма направилась к графу. И чем ближе она к нему подходила, тем ярче разгорался на ее щеках румянец. «Только бы он не заметил, как глупо я выгляжу», — мысленно твердила Эмма.

— Сэр, на что вы смотрите? — спросила она наконец. — На печальное состояние наших кустарников или на жалкий вид живой изгороди из роз?

Граф криво усмехнулся:

— Я смотрю на вас, мисс Фэрборн. И не притворяйтесь, что вы ничего не знаете.

— Но я не могу понять, сэр, что вы имеете в виду.

Он уперся ладонью в древесный ствол.

— Мисс, я думаю, вы все прекрасно понимаете. И подозреваю, что вы слишком хитры, так что…

— Никто и никогда не называл меня хитрой, — перебила Эмма. — И потому ваши подозрения беспочвенны.

— Неужели?

Граф оторвался от ствола и направился к ней. Он смотрел на нее сверху вниз, и похоже было, что что-то в ней его забавляет. Но в его взгляде было не только это…

— Думаю, мисс Фэрборн, вы посоветовали мне не приходить сюда сегодня, правильно рассчитав, что я непременно приду. Ведь так будет лучше для вашего дела, верно?

— Сэр, я польщена тем, что вы считаете меня такой умной.

— О да, вы очень умны, мисс Фэрборн. Я уже понял это.

— Достаточно умна, чтобы счесть, что ваши действия будут как раз противоположны тому, что я вам посоветовала? Поверьте, лорд Саутуэйт, я едва ли могла такое предвидеть.

— Но возможно, вы знаете меня достаточно для того, чтобы догадаться, как я в подобном случае поступлю. Хотя очень может быть, что вы вообще неплохо знаете мужчин.

Эмма посмотрела на дом и тихо сказала:

— Я верю, что мои наихудшие опасения не оправдались и вы не сообщили о нашем партнерстве.

— Господин Вернер хотел только узнать мое беспристрастное мнение о «Доме Фэрборна». И он считает, что я удовлетворил его любопытство.

Какое-то время они молча шагали по дорожке сада. Наконец граф вновь заговорил:

— Ригглз очень плохо вел переговоры, и я подумал, что он, должно быть, делал это впервые.

Решив проигнорировать замечание собеседника, Эмма спросила:

— А что коллекция? Она такова, как о ней говорят?

— Она очень хороша. Большая картина Тициана. Плюс Рубенс, Пуссен, Веронезе. Так что полагаю, эта распродажа станет значительным событием.

— А Рафаэль?

— О, нет-нет. Его я не видел.

Это было неудачей. Ведь Рафаэль пользовался у коллекционеров огромным успехом.

— Но граф заметил, что остальные картины на ваших стенах были намного хуже, чем его полотна, — продолжал Саутуэйт. — Поэтому он начал переговоры с Ригглзом при условии заниженных комиссионных. Полагал, что вы нуждаетесь в нем гораздо больше, чем он в вас.

Эмма мысленно произвела подсчет дохода при условии заниженных комиссионных, на которых настаивал господин Вернер, — да еще принимая во внимание те десять процентов, которые она должна была выплатить Кассандре. И в этом случае доход «Дома Фэрборна» должен был оказаться меньше, чем она надеялась.

— А вы сказали ему, что будут новые поступления картин? — спросила она.

— А они действительно будут?

— Да, будут. В том числе и одна картина Рафаэля. Очень хорошая и с полным отчетом о ее происхождении.

— Хм… Очень любопытно, что Ригглз не упомянул о Рафаэле. Но если так… — Граф легонько сжал ее руку. — Если так, то придется провести экспертизу коллекции на предмет установления ее аутентичности. Полагаю, что каждый лот должен быть освидетельствован знатоком и снабжен соответствующей бумагой. Ведь кто, например, сможет отличить Тициана от подделки?.. Я хочу быть уверенным в том, что каждый лот — подлинный. Я не согласен принимать участие в обмане.

— Да, это само собой разумеется. Обедайя обещал тщательно…

— Обедайя сможет в этом разобраться, — перебил граф. Он выпустил руку Эммы и встал прямо перед ней, преградив ей дорогу. — Мисс, я восхищаюсь вашим умом, но предостерегаю: не хитрите со мной.

Эмма молчала, и граф, склонившись над ней, добавил:

— Ответьте мне честно, мисс Фэрборн, есть ли кто-нибудь, связанный с аукционным домом, чья экспертиза была бы равна оценке вашего отца?

Он стоял сейчас непозволительно близко к ней, так что она ощущала его запах — совершенно особенный запах, мужской, будораживший все ее чувства.

— Да, есть.

Этот утвердительный ответ она дала без особых размышлений, так как присутствие графа исключало всякую возможность лжи. Более того, сейчас она не смогла бы солгать, даже если бы очень захотела.

Тут он склонился к ней еще ниже, и ей вдруг показалось, что его темные глаза видят насквозь.

— Но это не мистер Ригглз? — спросил граф.

— Нет, не мистер Ригглз.

— В таком случае — вы. — Это был не вопрос, а утверждение. И Эмма молча кивнула, сейчас она не смела заговорить; ее грудь и горло сковала какая-то странная тяжесть, а щеки вспыхнули. — Я не люблю, когда мне лгут, — добавил он неожиданно, но голос его прозвучал не резко, а скорее даже примирительно.

— Но я… Дело в том, что это не совсем…

Граф прижал палец к ее губам, заставляя замолчать.

— Вас поймали с поличным. Не пытайтесь одной ложью замаскировать другую.

Его палец на ее губах был теплым и твердым, и губы Эммы почему-то вдруг задрожали.

Он легонько провел пальцем по ее губам, как будто лаская их, и тут же ее словно жаром обдало, а по телу пробежала дрожь. И это было намного сильнее всех ощущений, что она когда-то испытывала.

«Он собирается меня поцеловать». Эта мысль пришла ей в голову за секунду до того, как граф убрал палец. А потом он действительно поцеловал ее — будто ее мысли передались ему и он понял их как просьбу.

Этот поцелуй околдовал ее, и она даже не пыталась сопротивляться, когда он взял ее лицо в ладони.

Поцелуй же графа становился все более страстным, и ей казалось, что он будет длиться вечно. Она отчасти сознавала, что поступала неправильно, однако не могла отстраниться — да и не хотела. По телу же ее струились теплые волны, а сердце замирало от наслаждения, от совершенно новых для нее ощущений, напоминавших то, что испытываешь от теплого весеннего ветерка после суровой и долгой зимы.

И лишь в тот момент, когда он крепко прижал ее к себе, разум Эммы проснулся, она поняла, что оказалась слишком уж покладистой. Но даже и сейчас она не могла положить этому конец, вернее — не хотела. Его поцелуй и его прикосновения не пугали ее — напротив, они были чудесными. Нужными. Даже необходимыми.

Наконец он прервал поцелуй и провел ее по тропинке в самую глубину сада, так что теперь Эмма видела только кусты, листья и ветви деревьев над головой. Но едва лишь она подумала об удивительных поцелуях графа, доводивших ее до края бездны, как он снова привлек ее к себе и принялся покрывать поцелуями шею девушки и ласкать ее грудь. Эти ласки доводили ее до безумия, и, теперь уже готовая на все, Эмма задыхалась и тихо стонала, с каждым мгновением все сильнее возбуждаясь и предвкушая нечто большее. Она чувствовала грозившую ей опасность, но все равно не хотела положить этому конец.

Внезапно раздался чей-то голос, звавший ее по имени. А в следующую секунду Эмма узнала голос Обедайи. Саутуэйт тоже услышал этот голос.

Опомнившись, граф еще раз поцеловал девушку и отстранился от нее.

Окинув ее пристальным взглядом, он отступил на шаг и молча кивнул в сторону тропинки. Кивнув в ответ, Эмма вышла из кустов на солнечный свет и тут же увидела в окне лицо Обедайи.

— Я здесь! — крикнула она. — Вы должны дословно пересказать мне все, что сказал господин Вернер!

«Черт возьми, что со мной случилось?» Этот вопрос задавал себе Дариус, шагая следом за Эммой к дому. И тот же самый вопрос не давал ему покоя, когда Ригглз докладывал хозяйке обо всем и отвечал на ее многочисленные «как» и «почему».

Причем чем дольше граф думал о произошедшем в саду, тем сильнее на себя злился. Даже сейчас ему приходилось прилагать усилия, чтобы не таращиться на Эмму, и он, все больше раздражаясь, говорил себе: «Ты вел себя в саду как осел, а теперь ведешь себя как идиот».

И действительно, разве он не решил, что «Дом Фэрборна» будет закрыт? Разве долгие размышления не приводили его каждый раз к выводу о том, что он сделает это, что он должен это сделать? И вот сегодня он вдруг стал играть роль рыцаря при леди, попавшей в беду. Более того, он почти готов был подкупить господина Вернера, чтобы тот отдал эти проклятые картины именно сюда, в «Дом Фэрборна»! К тому же он едва не соблазнил мисс Фэрборн… Наверное, ему следовало бы перед ней извиниться, но у него не было ни малейшего желания извиняться. И вообще он вовсе не чувствовал себя виноватым.

Но что же с ним происходило? Даже теперь, когда смысл разговора Эммы с мистером Ригглзом начал доходить до него, он чувствовал себя так, словно все еще находился там, под деревьями. И ему казалось, что он по-прежнему слышал стоны девушки и чувствовал ее трепещущее тело…

— Вы ему напишете, — говорила мисс Фэрборн. — Сообщите, что после некоторых размышлений вы решили согласиться на более низкие комиссионные от распродажи. И дайте ему ясно понять, что в этом деле вы рассчитываете на его скромность. Мы не можем допустить, чтобы о нашей сделке узнал весь свет. Ведь иначе и все другие захотят сотрудничать с нами на таких же условиях, и тогда мы разоримся.

Выслушав хозяйку, мистер Ригглз покорно кивнул и отправился в контору составлять письмо. Сама же мисс Фэрборн направилась в хранилище, и Дариус последовал за ней, чтобы сказать ей то, что должен был сказать. Но при этом он все еще думал о том, что произошло в саду…

Сорвав с крючка на стене передник, Эмма надела его и проговорила:

— По правде сказать, я даже рада, что теперь вы знаете правду, лорд Саутуэйт. В ближайшие недели мне предстоит большая работа, и было очень неудобно избегать встреч с вами.

— Часто ли вам приходилось помогать отцу? — спросил Саутуэйт и вдруг представил мисс Фэрборн обнаженной, лежащей на столе.

Прямо перед ним.

— Я помогала отцу составлять каталог и для больших аукционов. Главным образом это касалось серебра. Что же до живописи, то я советовалась с ним, и он, представьте себе, не сбрасывал со счетов мое мнение.

— А как насчет счетов и накладных? Вы и в этом ему помогали?

— Нет, такими делами занимался только отец. Особенно накладными. — Граф молчал, и Эмма с некоторым раздражением добавила: — Я обманывала вас, потому что мне надо было обмануть всех. Ведь никто не сочтет меня достойным экспертом. И никто не станет постоянным клиентом «Дома Фэрборна», если люди узнают, что решения принимала женщина.

Дариус был рад, что Эмма не знала о прежних поставщиках, потому что ему было известно наверняка, что некоторые из этих лотов по меньшей мере вызывали подозрения.

Улыбнувшись, граф проговорил:

— Нет закона, запрещающего женщине иметь верный глаз, когда речь идет об искусстве.

Эмма подвинула к себе серебряный поднос, лежавший на столе, и вытащила из-под него кипу бумаг.

— О черт! Если бы вы знали правду уже во время нашего первого разговора, я никогда бы не смогла уговорить вас не продавать дело сразу, до того, как пройдет этот аукцион.

— Не припоминаю, чтобы я вам пообещал что-либо определенное. Я просто обещал высказать свое мнение после того, как решу, годится ли Ригглз для той роли, которую вы ему отвели.

Она замерла и теперь смотрела на него с яростью.

— И сейчас вы решили, что он не годится, верно? Ну а я думаю иначе.

И тут Дариус вдруг понял, что ему хочется успокоить эту женщину. И он уже был готов пообещать ей все, чего бы она ни пожелала.

Но все же граф взял себя в руки и, отвернувшись, притворился, что изучает предметы искусства, заполнявшие хранилище. Но на самом деле он думал только об одном… Думал о том, что желал только Эмму Фэрборн.

— Так вы сказали, что на распродаже будет Рафаэль?..

Эмма тотчас оживилась:

— О, да-да! Отличная картина! Высшей категории!

— Очевидно, она из коллекции достойного и уважаемого джентльмена?

— Да, весьма достойного и уважаемого.

Эмма заговорщически улыбнулась, и казалось, что эта ее улыбка осветила все вокруг.

Судорожно сглотнув, граф потянулся к дверной ручке, чтобы не потянуться к девушке.

— Может быть, я куплю ее, если она так хороша, как вы говорите.

Наконец Дариус ушел. Ушел гораздо позже, чем собирался. Он уже сидел в седле, когда вдруг вспомнил, что задержался потому, что все-таки решил извиниться за то, что произошло в саду.

Но теперь уже было поздно. И к тому же… Он прекрасно понимал, что если бы извинился и выразил сожаления по поводу произошедшего в саду, то не был бы искренним. Заверения в том, 4TG в дальнейшем он будет вести себя иначе, звучали бы неубедительно, потому что Дариус уже сомневался, что сможет сдержать подобное обещание.

Глава 13

— Я смогу заполучить коллекцию графа, — сообщила Эмма Кассандре.

— И ты пожелала встретиться в девять утра, чтобы сказать мне об этом? А ведь в парке сейчас ужасно сыро… Я даже не смею сойти с тропинки — роса сразу испортит мое платье.

Со стороны Кассандры было очень мило, что она вообще согласилась на эту прогулку, поэтому Эмма промолчала. Подруги не спеша прогуливались по Гайд-парку, где в такой час было очень немного гуляющих, причем только мужчины, большинство из которых были верхом.

Осмотревшись, Эмма заметила вдали, возле каштана, группу мужчин в мундирах; должно быть, они готовились посмотреть конные состязания, обычно проходившие в полдень. А за их спинами, в начале Роттен-роу, уже собиралась небольшая кавалькада.

Один из всадников, сидевший на крупной белой лошади, привлек внимание Эммы. Неужели Саутуэйт?! Ей показалось, что осанкой он очень напоминал графа, но с такого расстояния она не могла как следует его рассмотреть.

И все же при одной лишь мысли о графе Эмма споткнулась и тут же поморщилась. Ох, какая досада! Она не могла даже и подумать о нем без трепета. И должно быть, на щеках ее вспыхнул румянец. Она очень надеялась, что Кассандра припишет это резкому холодному ветру. Но хуже все было то, что как только она начинала думать о графе, сразу же вспоминала о произошедшем в саду.

Правда, пока еще Эмма не разобралась в том, что именно произошло в саду и, главное, почему. Конечно, она не могла отрицать того, что ласки и поцелуи графа доставили ей удовольствие, но все же у нее не было уверенности, что и он испытал такое же удовольствие. Ведь он не был неопытным юношей… так что едва ли его опьянила новизна ощущений.

В конце концов Эмма решила, что со временем сумеет разобраться во всем. А пока что она предпочла бы не видеться с ним.

— Прошу прощения, Эмма. Мне бы следовало обрадоваться твоим новостям и не замечать ветра, пробирающего меня до костей. Я надеялась, что переговоры с господином Вернером пройдут успешно, но, признаюсь, не думала, что мистер Ригглз сумеет его убедить, — сказала Кассандра.

— Ему помогли.

Кассандра внимательно посмотрела на подругу.

— А я думала, что ты не собираешься никому сообщать, что теперь сама ведешь дела.

— Но это не я помогла Обедайе, а Саутуэйт. Он явился в аукционный дом, когда там находился господин Вернер. Думаю, именно он воздействовал на Вернера.

— Не сомневаюсь, что господин Вернер не посмел бы отказать графу, — заметила Кассандра, поморщившись; сразу было ясно, что она терпеть не могла Саутуэйта.

Эмме мучительно хотелось рассказать подруге о том, что произошло в саду, но она, конечно же, не рискнула сообщить, что без единого слова протеста подчинилась воле мужчины. И ведь он, как казалось, даже не нравился ей…

Словно прочитав ее мысли, Кассандра вдруг заявила:

— Тебе граф не должен нравиться. Он лицемер, как и большинство ему подобных. Например, всем известно, что Саутуэйт сменил множество любовниц, но он старается создать видимость того, что его любовные приключения — всего лишь домыслы и сплетни. Он считает себя вправе критиковать других за то, что они стали причиной скандалов, хотя сам ничуть не лучше.

Эмма поняла, что подруга имела в виду собственные скандалы. После того как Кассандра отказалась выйти замуж за человека, скомпрометировавшего ее, когда она была еще юной девушкой, общество не упускало из виду ни одного случая, когда она вдруг отклонялась от пути праведного и добродетельного.

И тут Эмма вдруг поняла, что ей хочется вступиться за графа. Саутуэйт считал себя великим знатоком хорошего тона. К тому же полагал, что сможет предотвратить любой скандал. Но он ведь не говорил, что сам не совершает скандальных поступков. Так что едва ли его можно было назвать лицемером.

— В твоих словах слышится горечь, — сказала Эмма. — Кто-то недавно обидел тебя? Дорогая, ты ведь прекрасно знаешь, что тебе достаточно вернуться в дом брата, чтобы избежать булавочных уколов. Он с радостью примет тебя, и все будет прощено и забыто.

— Я не желаю быть «блудной сестрой». Брат и его жена будут постоянно напоминать мне о том, что моя репутация зависит от них. Вероятно, брат захочет выдать меня замуж за какого-нибудь скучного субъекта, чтобы заставить всех сплетников замолчать. Нет, пока тетушка готова держать меня у себя, я останусь с ней.

Отчасти скандальная репутация Кассандры объяснялась именно тем, что она сменила место жительства. Ведь когда-то тетка Кассандры и сама становилась героиней скандалов. Правда, теперь она жила отшельницей, и это давало ее племяннице полную свободу действий и независимость.

— Между прочим, он человек радикальных взглядов. Поэтому от него следовало бы ожидать большей терпимости в отношении всевозможных нарушений светских условностей, — сказала Кассандра, когда подруги прошли еще немного. — Я говорю о Саутуэйте. Он ведь виг и в прошлом являлся сторонником реформ. Но с войной никто из них не сохранил прежних взглядов — чтобы их не заподозрили в симпатиях к французским революционерам.

Эмме было приятно узнать, что граф прежде высказывался в пользу реформ, пусть даже теперь не осмеливался. Ведь это означало, что он не был рабом того образа мыслей, необходимость которого накладывало на него его положение в обществе. Просто теперь ему приходилось вести себя так, как от него требовалось.

— Но может быть, его взгляды изменились, — продолжала Кассандра. — Совсем недавно граф призывал как можно лучше охранять побережье. Он не дает покоя адмиралтейству, требуя более жестких мер. У него есть поместье в Кенте, и я думаю, он слишком хорошо знает, насколько уязвимо наше побережье.

Упоминание о Кенте заставило Эмму вспомнить о собственности ее отца в этом же графстве и о том, какие ценности там находились. Она знала, что в скором времени ей придется наведаться туда. Потом она снова подумала об аукционе, но тут какое-то движение впереди отвлекло ее и прервало нить ее размышлений. Словно по волшебству, на тропинке возникла женская фигура. В следующее мгновение Эмма узнала появившуюся перед ними грациозную женщину.

— Кто это? — спросила Кассандра.

Они подошли к женщине поближе, и Эмма ответила:

— Это Мариэль Лайон. Полагаю, она хочет поговорить со мной.

— Как странно… Откуда она узнала, что ты здесь? Что ж, подойди к ней, поговори… Возможно, она хочет предложить что-нибудь для твоего аукциона. Думаю, что мы не зря продрогли и рискнули своим здоровьем и репутацией, если это рандеву окажется успешным. Я подожду тебя здесь, страдая от зависти к этой женщине. Просто удивительно! Одетая в тусклое платье из мешковины, вышедшее из моды двадцать лет назад, она ухитряется выглядеть такой элегантной…

Мариэль ожидала в тени дерева, нависшего над тропинкой. Когда Эмма подошла к ней, она бросила на Кассандру быстрый, но проницательный взгляд, после чего уже не обращала на нее внимания.

— Я нашла кое-что для вашего аукциона, — сообщила француженка. — Множество рисунков. Старых. Владелец говорит, что они принадлежат художнику, творения которого ищут по всей Англии. Я ему сказала, что вам нужны картины, но он ответил, что вы поймете и ценность рисунков, если разбираетесь в искусстве.

— Где они? Я должна их увидеть, чтобы понять, достаточно ли они хороши для распродажи и подлинные ли.

— Он велел мне сначала узнать, хотите ли вы их получить. И если да, то он сам доставит их вам. — Мариэль сошла с тропинки и поковыряла землю носком сабо. — Так, значит, двадцать процентов, как договорились?

— Они ваши, если все будет в порядке с распродажей. Вы получите деньги после аукциона. Скажите этому человеку, что если рисунки так хороши, как он говорит, то я возьму их. Попросите его принести их мне домой завтра утром.

Заметив, что Кассандра наблюдает за ними с нескрываемым интересом, Эмма решила вернуться к ней побыстрее.

— А вы больше ничего не хотите сказать? — спросила Мариэль.

— Вы о чем? Есть еще что-нибудь?..

— Я говорю не о предметах искусства, а о человеке, доставившем повозку. Он хочет вас видеть.

Сердце Эммы подпрыгнуло в груди. Она опасливо покосилась на Кассандру, потом спросила:

— Когда?

— Он сказал — днем в четверг. У восточного вестибюля собора Святого Павла. Вы должны захватить деньги. Я обещала ему, что вы хорошо заплатите.

Эмма кивнула, затем, вынув из ридикюля два шиллинга, протянула их француженке.

— Благодарю вас, мадам. Я там буду.

Мариэль спрятала деньги, потом взглянула на тропинку за спиной Эммы и, раздраженно прищелкнув языком, проговорила:

— Что ж, мне пора…

Эмма тут же посмотрела через плечо и увидела, что к месту, где стояла Кассандра, медленно приблизился всадник. Но казалось, что этого мужчину совершенно ничего не интересовало и он просто наслаждался прогулкой.

Мариэль усмехнулась и добавила:

— Забавно, что англичане подозревают меня в шпионаже в пользу французов. Ведь кое-кто из французов считает, что я работаю на англичан. Но на самом деле я шпионю только для вас.

С этими словами она резко развернулась и тотчас же скрылась за ближайшими деревьями.

Дариус навестил аукционный дом еще несколько раз, однако подробнейшее изучение отчетов и счетов ни к чему не привело — ему так и не удалось разобраться в деятельности Мориса Фэрборна в последние годы.

А мисс Фэрборн, как ни странно, не появлялась, хотя ей больше не надо было притворяться, что она составляет каталог. И ведь она же сама сказала, что у нее в «Доме Фэрборна» много другой работы…

Следовательно, она просто избегала встречи с ним. Но почему?

После очередного посещения аукционного дома граф направил свою лошадь к востоку, на Комптон-трит. Мейтленд тотчас проводил его в столовую, где мисс Фэрборн, стоя у стола, перелистывала какие-то бумаги. Приблизившись, он увидел, что она рассматривала рисунки, лежавшие перед ней стопкой.

— Их мне доставили сегодня, — пояснила она. — Они много лучше, чем я смела надеяться. Уверена, что это — Леонардо. А также готова допустить, что вот этот рисунок, выполненный серебряным карандашом, — руки Дюрера. А вы что скажете?

Дариус любовался и рисунками, и самой мисс Фэрборн. Сегодня она казалась очень оживленной, даже раскраснелась. К тому же на ней было модное бледно-желтое платье, и в нем она выглядела очень хорошенькой.

— Похоже, они от того же поставщика, что и остальные предметы, — пробормотал граф, склонившись над столом, чтобы лучше рассмотреть рисунок Дюрера.

Ему почудилось, что она замерла. Во всяком случае, на одно мгновение словно оцепенела.

— Вижу, вы снова были в хранилище, — сказала мисс Фэрборн. — Надеюсь, вы ничего там не передвигали? Там все расположено в соответствии с моими вкусами — чтобы ничего не упустить, когда я буду составлять каталог.

— Я вообще ничего не трогал. — Дариус выпрямился. — Но там все так заполнено, что непонятно, как вы ухитряетесь добраться до письменного стола.

— Я же вам сказала, что будут новые поступления. И вот они уже начали прибывать. Сейчас мне требуется лишь получить известие от господина Вернера. — Эмма перевернула еще два листа, и открылся крупный рисунок чернилами и белилами. — Что же касается остальных великих имен, которые можно было бы связать с этими рисунками, то думаю, вот этот — настоящая находка, сокровище. Это великолепная работа Тьеполо, и вы можете сообщить своим друзьям, что она будет выставлена на продажу. Любой серьезный коллекционер должен знать об этом.

— Вы намекаете на то, что я стану участвовать в распродаже, мисс Фэрборн?

— Я никогда бы не осмелилась попросить вас о такой услуге, и все же… Если бы вы, когда будете на светских вечерах и обедах, описали кое-какие раритеты, которые могут появиться на распродаже, это очень способствовало бы успеху.

— А потом вы меня вырядите в костюм мистера Найтингейла и заставите приветствовать всех, кто соберется в вечер предварительного показа, — с усмешкой проговорил граф.

Эмма осторожно свернула стопку рисунков в рулон, потом обвязала рулон широкой лентой. Пристально взглянув на нее, граф сказал:

— Вы не были в аукционном доме уже несколько дней. Почему?

Не глядя на него, Эмма ответила:

— У меня были другие дела.

— А завтра?

— Завтра появятся новые.

— Но в конце концов надо будет составить каталог, не так ли?

— Я составлю его в положенный срок. А вы, лорд Саутуэйт? Вы закончили проверять отчеты и счета?

— Почти закончил.

По правде говоря, он закончил проверку без всякого «почти», и ему следовало бы сказать об этом, чтобы увидеться с ней в следующий раз только на аукционе. Однако он спросил:

— Вы не появляетесь там, потому что опасаетесь встречи со мной? Вы скрываетесь из-за того, что произошло в саду?

— Просто у меня были неотложные дела. К тому же… — Она посмотрела прямо ему в глаза и тихо добавила: — Если честно, я предпочитаю особенно не думать о том дне. Боюсь, что если начну об этом думать, то стану корить себя за ужасное поведение, а вас — за то, что вызвали подобное поведение.

— Позвольте мне взять на себя всю ответственность. Мне следовало извиниться в тот же день.

— Но вы этого не сделали, потому что я — не леди?

— Ваше происхождение не имеет к этому никакого отношения. Я не извинился, потому что… Откровенно говоря, я не испытывал ни малейшего раскаяния.

Ложь, ложь! Увертки и обман! Он не извинился потому, что желал ее. Даже сейчас желал.

— А теперь испытываете раскаяние? — спросила Эмма.

— Нет. Но я не из тех мужчин, которые злоупотребляют благосклонностью женщины.

Новая ложь! Черт бы побрал все на свете!

— Вы можете не опасаться меня, мисс Фэрборн. Для этого нет причины.

— Я вовсе не боюсь вас, сэр.

И она тоже лжет! Конечно, боится! Это читалось в ее глазах.

— Возможно, вы ведете себя иначе, когда общаетесь с дамами аристократического происхождения. Сомневаюсь, что вы часто общались с обычными, ординарными женщинами, — сказала Эмма.

— Опять вы о том же… Я вовсе не считаю вас ординарной женщиной. Напротив, вы очень даже необычная. И возможно, потому-то я и проявил несдержанность.

Наконец-то хоть капелька правды. Но и эта его лесть преследовала эгоистические цели.

— В каком странном мире вы, должно быть, живете, лорд Саутуэйт. Он настолько полон притворства, что по сравнению с ним моя безыскусность кажется вам интригующей.

Эмма держала рулон перед собой как щит и, пристально глядя на графа, продолжала:

— Давайте говорить правду, известную нам обоим. Каковы бы ни были ваши импульсы, но все же вы воспользовались моей растерянностью, не отрицайте этого. А я не стану притворяться и говорить, что вела себя достойно. Итак, мы оба знаем: вина за произошедшее — не только ваша. Однако я уверена, что вы больше никогда не застигнете меня врасплох. Никогда!

Проклятие! Черт возьми! Он пришел сюда, чтобы помириться с ней, а она говорила с ним таким тоном, будто бросала ему вызов. Вызов, пробудивший в нем дьявола, тотчас расправившего свои черные крылья.

— Вы хотите сказать, что если бы я попытался снова поцеловать вас, у вас хватило бы твердости воспротивиться? — осведомился граф.

Он не хотел, чтобы его слова звучали как угроза. Да она и не восприняла их подобным образом и тотчас же заявила:

— Да, я верю в свою твердость, сэр. И я выразилась достаточно ясно, давая вам понять, что не стоит снова целовать меня.

— До чего же вы наивны, если полагаете, что так и будет!

Ну… Раз вы извинились, то у меня есть все основания так считать.

— Вы действительно думаете, что извинения мужчины соответствуют его мыслям?

— В таком случае, сэр, позвольте мне выразиться яснее. Я не только надеюсь, что вы станете обуздывать себя, — я требую этого. И пожалуй, я хотела бы получить от вас заверения, что так вы и будете поступать.

Граф пожал плечами и с усмешкой проговорил:

— Я никогда не даю честного слова, если знаю, что не смогу его сдержать. — Он осторожно взял из ее рук рулон с рисунками и отложил в сторону. — Видите ли, мисс Фэрборн, покидая сад, я уже знал, что снова вас поцелую.

Ее лицо оказалось между его ладонями. Эмма вздрогнула, но не стала вырываться. А в следующее мгновение их губы слились. И в тот же миг глаза девушки широко раскрылись — как будто она ужасно удивилась чему-то.

Эмма и впрямь была удивлена; ведь сейчас, при поцелуе графа, она испытывала то же самое, что и тогда, в саду.

А Дариус уже понял, что ему придется дорого заплатить за этот поцелуй. Но его сейчас никакая плата не смущала — Эмма была сладостной, восхитительной и безмерно соблазнительной. И думал он лишь о том, как бы добиться большего, чем просто поцелуй. Более того, Дариус был уверен, что имел на это право.

Наконец, заставив себя прервать поцелуй, он отстранился и мысленно воскликнул: «Нет, не здесь, не теперь! Еще будет время!..»

Казалось, они простояли так целую вечность. Их влекло друг к другу, и оба об этом знали. Так и не сказав ни слова, Эмма медленно присела в реверансе. Дариус же молча поклонился и вышел из комнаты.

Глава 14

Завернув за угол фасада собора Святого Павла, Эмма направилась в восточную часть двора. Она была в черном траурном платье — надеялась, что этот человек узнает ее по трауру, если, конечно, он не знал ее в лицо.

Она раз за разом вспоминала все, что произошло во время вчерашнего визита Саутуэйта, и одновременно оглядывала людей, мимо которых проходила; вероятно, тот, с кем ей предстояло встретиться, должен был подать какой-то знак.

Саутуэйт же извинился без малейших признаков смущения… Очень порядочный граф сказал очень правильные слова, и произнес он их очень правильным тоном, выразив вежливое, пусть даже и неискреннее сожаление. Должно быть, он тщательно изучил инструкцию, необходимую для такого случая.

И он сказал, что не считает ее ординарной, но эти его слова были всего лишь проявлением любезности, не более того. А она бросила ему вызов, намекнув на то, что он обращался с ней не так, как повел бы себя с женщиной знатного происхождения. Но признать это было для него унизительно. Да и что он мог ей ответить? Правила достойного поведения лорда не распространялись на таких, как она, а только на дочерей пэров и прочих джентльменов. Разве не так?

Было бы глупо сердиться на него из-за того, что он солгал, чтобы избавить ее от унижения. Да и она ведь тоже лгала, говоря, что не боится его. Граф всегда ухитрялся взять над ней верх, и теперь Эмма испытывала досаду из-за того, что это случилось снова. Увы, она не доверяла себе и не думала, что смогла бы проявить твердость, если бы ему вздумалось опять поцеловать ее. И вот это случилось, и она вновь покорилась как… Как кто? Распутница? Шлюха?

В общем, она подчинилась ему как невежественная, но вполне зрелая женщина, очень мало знавшая мужчин и еще меньше знавшая себя. Возможно, ей следовало бы спросить у Кассандры, как научиться владеть собой, чтобы обуздать собственное тело и принимать или же отвергать наслаждение по своему разумению.

Что же касается Саутуэйта… Ясно, что его последний поцелуй не был импульсивным поступком мужчины, неспособного совладать со страстью. О Господи, да ведь граф заранее объявил о своих намерениях! Следовательно, он все рассчитал. И конечно же, он вполне способен овладеть собой в любой ситуации. Но если так, то…

Она опасалась, что подлинная причина всех этих поцелуев графа — вовсе не поэтическая страсть. Да, разумеется! Ведь в тот первый день он ясно дал ей понять, что ищет новую любовницу, и, должно быть, решил, что она на некоторое время подойдет. К тому же он хотел продать аукционный дом и, возможно, решил именно таким способом воздействовать на нее, чтобы сделать уступчивой и подчинить своей воле.

Тут Эмма вдруг заметила мужчину, стоявшего у восточного портала. Причем он разглядывал прохожих с таким же вниманием, как и она. На нем была темная куртка, а на голове — поношенная шляпа, надвинутая на лоб. Незнакомец производил впечатление не слишком преуспевающего торговца. И он явно кого-то ждал.

Тут взгляды их встретились, и мужчина едва заметно ей кивнул. Эмма тотчас приблизилась к нему, и он сказал:

— Если хотите, мы можем войти в собор.

— Думаю, это было бы нарушением приличий, раз мы собираемся обсуждать дела, считающиеся преступными.

Ошеломленный такими словами, незнакомец пробормотал:

— Мисс, давайте-ка проясним ситуацию. Я получаю деньги за доставку товара — и все. Я вовсе не преступник.

Эмма не собиралась спорить, поэтому кивнула:

— Ладно, хорошо. Мне надо поговорить с человеком, заплатившим вам за доставку повозки к моему дому. У меня есть вопросы, на которые я хотела бы получить ответы.

Переминаясь с ноги на ногу, незнакомец пробурчал:

— Ох, напрасно я взялся доставлять вам этот груз.

— А у вас есть для меня сообщение? — спросила Эмма.

Собеседник пожал плечами:

— Зависит от того, как договоримся.

— От меня ждут оплаты, но я не знаю, сколько должна заплатить. Каков должен быть процент от продажи товаров на аукционе? Мне ведь неизвестно, на каких условиях мой отец заключил соглашение. Он никогда мне об этом не говорил. И к тому же я хочу покончить с этим навсегда. Скажите вашему хозяину, что мне надо знать, что следует сделать, чтобы получить награду, то есть «приз».

— Получить награду? Нет никакой награды.

— Но женщина, которую вы направили ко мне, говорила…

— Я сказал, что вы сможете выкупить «приз», а не получить просто так! Эта женщина по глупости переврала мои слова. Не может быть и речи о награде. Должна быть оплата, понимаете?

Сердце Эммы гулко забилось; она с трудом сдержала радостное восклицание.

— А вы знаете, что это за «приз»?

— Возможно, знаю. А вы разве нет?

— Нет. Но я должна знать, из-за чего рискую. В противном случае я просто выброшу в реку и повозку, и ее содержимое. Поэтому скажите мне, этот «приз» — человек?

Вместо ответа собеседник ей подмигнул, и этого было вполне достаточно. Крепко зажмурившись, Эмма мысленно воскликнула: «О, папа, почему ты не рассказал мне всего?! Почему не подготовил меня, чтобы я знала, что делать?!» Но в глубине души она знала: отец ничего не сказал ей, потому что не был уверен в конечном успехе. Кроме того, он не знал, что так скоро умрет…

Снова посмотрев на стоявшего перед ней мужчину, Эмма заявила:

— Он должен вернуться ко мне.

— Похоже, мой хозяин догадался об этом, и он велел вам передать следующее… На его счет надо положить сто фунтов, чтобы сохранить ваш «приз» в целости и сохранности. Но это — вдобавок к тому, что будет получено за товары в повозке. А если хотите уладить дело побыстрее, то за три тысячи серебром вы сможете получить его хоть сейчас.

— Три тысячи?! — изумилась Эмма.

Величина выкупа ошеломила ее. Где ей взять три тысячи фунтов?! Она никогда не смогла бы выплатить такой выкуп. Даже сотня фунтов будет слишком жирным куском, который придется отщипнуть от того, что она получит от аукциона.

Было ясно, что положение безвыходное. Такой выкуп не мог заплатить отец, и она тоже не сможет. Да и зачем им отпускать Роберта, если держать его в заточении гораздо выгоднее? Ведь сейчас эти люди имели постоянный приток денег, а также верный способ сбыта контрабандных товаров.

— Три тысячи — слишком много, — ответила Эмма. — Скажите ему об этом. И я не собираюсь платить ему постоянно. К тому же мне нужны доказательства того, что мой брат жив и здоров. Я не так глупа, чтобы поверить ручательству негодяя.

— Едва ли ему понравится слово, которым вы его только что обозвали. У вас, мисс, очень острый язычок, и лучше бы вам как следует подумать, прежде чем говорить. Кроме того, я должен сказать вам еще кое-что…

Эмма придержала свой острый язычок, чтобы узнать это «еще кое-что».

— Мне велено передать вам, что выкуп равен трем тысячам, но будет вполовину меньше, если вы окажете одну услугу.

— Какую услугу?

— Этого мне не сообщили. Но мой хозяин сказал, что скоро вы все узнаете.

Должно быть, речь шла о сбыте новой партии контрабандных товаров. Возможно — еще двадцати повозок после выплаты выкупа.

— Еще что-нибудь? — спросила Эмма.

Собеседник кивнул:

— К вам наведывается некий лорд, мисс. Мне велели предупредить вас, чтобы вы ему ничего не говорили. — Он снова подмигнул и добавил: — На этом мой хозяин особенно настаивает. Я думаю, что этот лорд внушает ему некоторые подозрения. Может быть, он ведет двойную игру? Он сказал, что в последнее время ваш лорд вмешивается в свободную торговлю на побережье и мешает ей. Поэтому ваша дружба с ним внушает опасения…

Эмма невольно поежилась. Неужели эти люди следили за ней и за «Домом Фэрборна»? Но если так, то, возможно, кто-то следил за ней даже сейчас…

Но еще более неприятным было известие о том, что Саутуэйта волновал сбыт контрабанды. Возможно, именно этим объяснялся его интерес к кентскому побережью. И теперь стало понятно, почему граф проявлял такой интерес к аукционному дому. Возможно, он давно уже догадывался о том, что к ним прибывали контрабандные товары. Не исключено даже, что он вовсе не был инвестором, искавшим выгодных капиталовложений. Возможно, его цель — изучить дела «Дома Фэрборна». И тогда понятно, почему он провел долгие часы, изучая счета компании.

Немного помолчав, чтобы собраться с мыслями, Эмма проговорила:

— Я хочу знать, где вы встречаетесь с человеком, от которого получаете указания.

Он нахмурился и попятился.

— Я был бы болваном, мисс, если бы ответил на этот вопрос.

Эмма порылась в ридикюле. Вытащив несколько шиллингов, протянула их мужчине.

— Вы могли бы стать моим посредником, — сказала она.

Поспешно спрятав деньги, мужчина ответил:

— Похоже, что в ближайшее время вы не сможете много заплатить. Поэтому оставим пока все как есть. Эти деньги позволят мне какое-то время продержаться.

Он удалился, весело насвистывая, а Эмма, вздыхая, вернулась к своему экипажу.

«Три тысячи фунтов! — ужасалась она. — Ведь если господин Вернер подпишет соглашение на продажу коллекции графа, а Мариэль найдет еще эмигрантов, желающих получить деньги за свое имущество, то даже тогда доход „Дома Фэрборна“ от аукциона в лучшем случае составит половину этой суммы».

Но она не могла рассчитывать на то, что выставленные на аукцион предметы будут раскупаться по самым высоким ценам. Ей следовало как-то иначе найти необходимые для выкупа деньги, по крайней мере — полторы тысячи, которые потребуются в том случае, если она окажет похитителям какую-то услугу.

Конечно, Рафаэль, которым владела их семья, смог бы ее выручить. И деньги за эту картину пойдут ей целиком, то есть полная стоимость, а не какие-то комиссионные. И пусть продажа этого полотна разобьет ее сердце, но ей все же придется выставить Рафаэля на торги.

Что же касается Роберта, то, возможно, его держали в заточении где-то поблизости, и, следовательно…

Эмма невольно улыбнулась. Она представила, как перед Робертом распахивается дверь темницы, наверное, какого-то подвала. И она уже видела изумление и радость брата при появлении его спасительницы. Эмма представила, как привезет его домой и покажет, как хорошо она охраняла его наследство. А позже он займет подобающее ему место и будет, нарядный, стоять там, где обычно во время аукционов стоял папа.

Но ей надо было срочно узнать, не находился ли Роберт где-то здесь, совсем рядом, прямо у нее под носом. В таком случае она не станет искать таинственного похитителя, не станет иметь с ним дел и сама… что-нибудь предпримет. Что именно — потом придумает.

Эмма ехала домой в крайнем возбуждении. «Как же побыстрее покончить с этим делом? — думала она. — Может, обратиться к властям? У них-то есть возможность использовать силу, чтобы найти Роберта. Ведь похищение — тяжкое преступление».

Да, конечно, если бы она пошла к мировому судье и рассказала ему все, что знала, он, возможно, оказал бы ей помощь. Но беда в том, что знала она не так уж много. Прежде всего не знала, почему кто-то решил похитить Роберта. Ведь очень может быть, что брата похитили не случайно…

Возможно, и Роберт занимался чем-то незаконным. И если он каким-то образом был связан с контрабандой… О, в таком случае она не могла искать помощи у властей. Потому что тогда и ее брат считался бы преступником и, возможно, вышел бы из одной темницы лишь для того, чтобы оказаться в другой.

Нет, только она одна могла узнать, где находился Роберт, а также выяснить, кто этот таинственный похититель, удерживавший его в заложниках. Конечно, сделать это самой будет очень сложно, но следовало хотя бы попытаться.

Приняв решение, Эмма почувствовала себя много лучше. Ощутила себя не такой уж беспомощной — вовсе не пешкой в руках неизвестного игрока или игроков. Но потом она вспомнила про Саутуэйта и тяжко вздохнула. Ведь теперь и графу не следовало доверять. И уж конечно, она не могла попросить его о помощи. Так что оставалось только молить Бога, чтобы граф больше не задавал ей вопросов о некоторых предметах, из тех, что она собиралась выставить на аукцион.

Глава 15

— Куда едем? — проворчал Эмбери, обращаясь с этим вопросом к спине Кендейла.

Виконт не ответил, но его молчание было весьма красноречивым.

— Скоро все выяснится, — сказал Дариус, взглянув на Эмбери. — Во всяком случае, надеюсь.

— К чему напускать на себя такую таинственность? — не унимался Эмбери. — Почему Кендейл так себя ведет? Это ужасно раздражает. Я не солдат под его командованием, и мне плевать на его загадочные замечания.

Тут Кендейл, ехавший впереди, развернул свою лошадь и, взглянув на Эмбери, проговорил:

— Нет никакой таинственности. А разговаривать пока что не о чем.

Еще больше помрачнев, Эмбери заявил:

— Я требую, чтобы ты сказал, куда мы направляемся и зачем.

Дариус с упреком взглянул на Кендейла. Упрямство и прямолинейность виконта, возможно, делали его хорошим офицером, но по временам — несносным приятелем.

— Кендейл надеется сегодня кое-кого встретить в парке, — сказал граф, покосившись на Эмбери.

— А может, я помешаю его романтическому рандеву? — съязвил Эмбери. — Впрочем, я готов и на это, не возражаю. Но только скажите, черт возьми, куда мы направляемся.

Кендейл снова развернул свою лошадь, но теперь поехал совсем рядом с Эмбери — очевидно, решил откровенно поговорить с ним. Дариус тут же стал прислушиваться; ему тоже хотелось услышать от приятеля кое-какие объяснения.

— Я изучаю слухи, — говорил виконт, — и мне кажется, кое-что из этих слухов вызывает тревогу. Слышал ли кто-нибудь из вас о женщине по имени Мариэль Лайон?

— Я слышал, — ответил Дариус. — Это француженка, бежавшая в Англию от террора, племянница графа де Болье.

— А что это за слухи? — спросил Эмбери, теперь наконец-то заинтересовавшийся.

— Некоторые утверждают, что она — совсем не та, за кого себя выдает, — заметил Дариус. — Но едва ли это новость для тебя, Кендейл. И едва ли слухи всегда бывают правдивыми. Дело в том, что не раз предпринимались попытки сорвать с нее маску, но все они ничего не дали. А это означает, что никакой маски нет, так что срывать с нее нечего.

— Но меня заинтересовало то, что эти слухи исходят от других эмигрантов, таких же, как она, — ответил Кендейл. — Поэтому иногда я слежу за ней.

— Не очень-то благородно, — пробурчал Эмбери. — Мне бы не хотелось думать, что за мной шпионят из-за каких-то слухов.

— Я делаю это не из праздного любопытства и не играю в шпионские игры, как некоторые, Эмбери. Как ты, например. Если женщина живет в Англии в качестве беженки и утверждает, что она является племянницей графа, хотя на самом деле она совсем не та, за кого себя выдает, то это слишком подозрительно, согласись. И если вдруг пройдет слух, что ты, Эмбери, на самом деле вовсе не Эмбери, то и за тобой будет установлена слежка, обещаю.

— Слава Богу, что в Англии есть ты, Кендейл. Уверен, наши министры каждое утро поминают тебя в своих молитвах, — съязвил Эмбери. — Неужели один из них поручил тебе эту миссию? Или ты сам взял на себя такую ответственность?

— Между прочим, и в правительстве есть люди, с недоумением взирающие на эту женщину, — заметил граф. — Так что не только у Кендейла она вызывает подозрение. Не исключено, что не только он за ней наблюдает.

— Никого другого я не замечал, — возразил Кендейл. — И я точно знаю: никто, кроме меня, за ней не следил, когда недавно она явилась утром на рандеву в парк. Там она встретилась с дочерью того человека, который при подозрительных обстоятельствах упал в Кенте с утеса во время прогулки.

Дариус в изумлении уставился на Кендейла. Он понял, что его приятель в последние несколько дней кое-чего все же добился.

— Так ты решил арестовать женщину за то, что она посмела разговаривать в парке с другой женщиной? — в очередной раз съязвил Эмбери.

Виконт же с невозмутимым видом ответил:

— Нет, для этого мы знаем недостаточно. А взял я вас с собой для того, чтобы вы знали, где живет эта «другая женщина», и в случае необходимости могли мне помочь. Мы должны внимательно изучить и улицу, и ее окрестности. Между прочим, я недавно использовал и кое-кого из моих слуг, чтобы помогли мне. Ведь одному мне не справиться со всеми подозрительными особами.

— Ты вовлек и слуг? — спросил Дариус. — Ты что, рехнулся? Удовлетворять свое любопытство — это одно, а создать целую сеть наблюдателей — совсем другое дело.

— Конечно, он рехнулся, — сказал Эмбери. — Ты ведь не можешь быть уверен в скромности слуг, Кендейл. Слухи о твоих подвигах дойдут до Питта[5]. Можешь себе представить, какое приятное свидание с премьер-министром тебя ждет не позднее чем через неделю?

— Я доверяю своим слугам. Они вполне надежны — в отличие от твоих. У меня в доме строжайшая дисциплина. И если кто-нибудь из вас может найти среди своих слуг хоть одного надежного, то можете задействовать его, потому что без слуг нам всем просто невозможно справиться…

Не обращая внимания на упреки приятелей, виконт направил своего коня дальше, и Дариус с Эмбери последовали за ним.

Граф ужасно злился на Кендейла. Этот человек вел себя так, словно только он мог спасти королевство. А это его расследование… Оно могло иметь крайне неприятные последствия.

Было ясно, что кто-нибудь в конце концов принялся бы размышлять о несчастном случае с Морисом Фэрборном и о том, почему тот гулял ночью по утесам. Но Дариус никак не мог предположить, что этим делом начнет заниматься кто-то из его друзей.

— Кендейл доведет меня до того, что я напьюсь, — тихо проворчал Эмбери. — Ему пришлось продать офицерский чин, поэтому он теперь бесится, всех во всем подозревает. И если мы вовремя не остановим его, то скоро он заставит своих слуг шпионить за нами.

— Думаю, он находит оправдание своим действиям, а также предлог для того, чтобы уклоняться от обязанностей, налагаемых на него титулом. И потому виконт убедил себя в том, что занимается делами более серьезными.

Эмбери кивнул и тут же заявил:

— Если мы найдем для него женщину, он перестанет так печься о своем долге перед обществом. Мы должны об этом позаботиться как можно скорее.

Тут Кендейл поднял руку, подавая знак остановиться в конце Комптон-стрит. Затем, обернувшись к своим спутникам, сказал:

— Четвертая дверь от следующего перекрестка. Сейчас эта женщина живет здесь одна, только со слугами. Когда она вернется в Лондон, вы сможете оказать мне помощь, если организуете наблюдение за ней и узнаете, не встретится ли она снова с этой особой Лайон или еще с кем-нибудь, вызывающим подозрения.

— Значит, она куда-то уехала? А когда она возвращается? — спросил Дариус, переводя острый взгляд со знакомой двери на Кендейла.

— Весь день, с самого рассвета, ее экипажа не было в каретном сарае. Прежде чем встретиться с вами, я снова это проверил. Полагаю, она предприняла путешествие. Теперь проклинаю себя за то, что раньше не привлек вас обоих к этому делу. Тогда бы мы знали, куда она отправилась.

— Нет никаких сомнений: она всего лишь отправилась навестить подругу, — сказал Дариус. — Конечно же, у нее есть подруги.

— Возможно. Однако мне кажется, что она поехала в поместье своего отца в Кенте. И если так, то подумайте вот о чем: она встречается с этой особой, то есть с Лайон, а двумя днями позже отправляется на побережье. Понимаете, о чем я? — При этих словах на лице Кендейла появилось выражение крайней озабоченности. — Так что эти женщины неспроста подружились. И их дружба не сулит ничего хорошего.

— Думаю, ты делаешь из мухи слона и зря меня утомляешь, — сказал Эмбери. — Все это… слишком расплывчато.

— Не стану отрицать. Да, расплывчато. Но и ты ведь не станешь отрицать, что тут не просто совпадение. Во всем этом есть нечто странное…

— Но ничего же особенного не случилось, — возразил Эмбери. — Все подозрения основаны только на твоих фантазиях.

— Кстати, я знал Мориса Фэрборна, человека, упавшего со скалы во время прогулки, — сказал Дариус. — Я посещал его аукционный дом. Его поместье в Кенте расположено недалеко от моего. Это позволило упрочить наше знакомство.

Кендейл посмотрел на Дариуса с нескрываемым любопытством.

— А может, ты и дочь его знаешь? — спросил он.

Граф тут же кивнул:

— Да, нас представили друг другу.

Кендейл переваривал эту информацию, покусывая нижнюю губу. А Эмбери бросил на Дариуса вопросительный взгляд, потом спросил:

— А эта «другая женщина», она все еще в трауре, а, Кендейл?

Эмбери снова взглянул на графа, давая понять, что не забыл его сомнений, — мол, допустимо ли целовать женщину в трауре?

Виконт нахмурился и проворчал:

— Да, в трауре. Именно поэтому меня беспокоит ее сегодняшнее долгое отсутствие. Маловероятно, что она сейчас у подруги. Очень кстати, что тебе приходилось ее встречать и что ты знал ее отца, Саутуэйт. Ты можешь за ней приглядывать, не вызывая подозрений.

— Право, это и в самом деле очень кстати, — заметил Эмбери, взглянув на графа с лукавой улыбкой.

А тот с невозмутимым видом проговорил:

— Если ты настаиваешь, Кендейл, я пригляжу за ней. Хотя полагаю, что твои подозрения — всего лишь плод воинственной фантазии. Ты уже лишен возможности броситься в бой, но мечтаешь об этом.

Виконт еще больше помрачнел.

— Но если ты, Саутуэйт, считаешь, что это было… неблагородно и недостойно, раз тебя связывают с ней светские отношения, то я думаю, что Эмбери мог бы…

— Нет, будет лучше, если этим займусь я, — перебил граф. — И я приступаю немедленно. Разузнаю, что означает отсутствие ее экипажа и куда она отправилась.

— Но как ты это сделаешь? — спросил Кендейл. — Будет чертовски трудно выяснить, куда исчез экипаж.

— Только в том случае, если он и в самом деле исчез, — пробурчал Эмбери.

Уже поскакав к дому Эммы, граф прокричал:

— Не беспокойся, Кендейл, у меня свои методы!

Его метод был очень простым. Он решил, что расспросит дворецкого и, вне всякого сомнения, получит заверения в том, что мисс Фэрборн не делает ничего подозрительного — всего лишь проводит вечер в обществе леди Кассандры и ее тетки.

Глава 16

Дом был закрыт более месяца, и затхлый запах в нем свидетельствовал о небрежении, отсутствии хозяев и обилии пыли. По прибытии Эмма тотчас же распахнула окна, радуясь тому, что может хоть чем-то заняться и какое-то время не думать о навалившихся на нее многочисленных проблемах.

Она не была здесь почти год. Поместье находилось на побережье между Дилом и Дувром и являлось скорее убежищем папы, а вовсе не семейным уютным домом. Возможно, именно поэтому Эмма так редко приезжала сюда.

Теперь же морской бриз, ворвавшийся в комнаты, принес с собой воспоминания о немногих случаях, когда она сопровождала отправлявшегося сюда отца.

— Я выстираю все занавеси, — сказала миссис Норристон. — Я собиралась это сделать, когда он был здесь в последний раз, но он… — Женщина умолкла, покраснела и виновато поступилась.

Миссис Норристон жила в соседней деревушке Рингсуолд и прислуживала иногда отцу, когда он здесь находился. Эмма тотчас же сообщила ей о цели своего приезда. Она собиралась пробыть здесь недолго и не нуждалась в служанке. Но все же она не могла обойтись без миссис Норристон.

— Я здесь по делу, — сказала Эмма, — и надеюсь, что вы сможете мне помочь.

— Маловероятно, мисс Фэрборн, что вам может помочь кто-то вроде меня. Ведь я простая женщина… Если вам надо стирать и готовить, я к вашим услугам. Но думаю, ваши дела слишком важны и серьезны для меня.

— Однажды отец сказал, что вы прожили в этих местах всю жизнь. Поэтому именно от вас я ожидаю помощи. Видите ли, я хочу поговорить с кем-нибудь из контрабандистов, что промышляют на здешнем побережье. Я решила, что вы, возможно, знаете кого-нибудь из них. Или кого-нибудь, кто знаком с ними.

Миссис Норристон энергично помотала головой:

— Нет-нет, никто здесь не знает, кто они такие. Они от всех скрываются. Их дело требует того, чтобы их никто не видел и не знал.

— Но некоторые из них хорошо известны, и те, кто им помогает, знают их в лицо. Я же не мировой судья и не собираюсь их арестовывать… Уверена, что в вашей деревне есть люди, способные мне помочь. Например, в прошлом году, когда я ходила в деревню, там был человек, торговавший французским мылом с тележки на лугу.

Плотная и коренастая миссис Норристон принялась медленно расхаживать по кухне, убирая продукты, которые привезла с собой хозяйка дома. После этого она молча обследовала кладовую, где понюхала горшки с топленым салом, видимо, определяя, пригодно ли оно для еды.

Эмма тоже молчала, ожидая ответа миссис Норристон. Наконец, сообразив, что женщина не хочет поддерживать подобный разговор, Эмма решила сменить тему и спросила:

— А насколько далеко отсюда поместье графа Саутуэйта? Кажется, оно где-то возле Фолкстоуна, не так ли?

Миссис Норристон ненадолго задумалась, потом ответила:

— В шести или семи милях к югу отсюда. Говорят, он суровый человек. Правда, может иногда улыбаться. Но если его разгневают, уж тогда держись… — Она потянулась к кастрюле. — Пожалуй, подогрею ветчину к ужину. Думаю, ваш кучер будет рад перекусить чем-то горячим. Сначала накормлю его, а потом, когда у меня все будет готово и стол накрыт, позову вас.

Сообразив, что от нее хотят отделаться, Эмма вышла из кухни и зашагала вверх по лестнице. Шаги ее гулким эхом разносились по пустому дому, а на стенах плясали смутные тени.

У Эммы не было ощущения, что это ее дом, хотя все здесь было обставлено в соответствии со вкусами отца; во всяком случае, холл и некоторые комнаты очень напоминали обстановку их лондонского дома. И даже казалось, что отец каким-то непостижимым образом присутствует здесь — словно от него осталось нечто осязаемое…

Чувство близости к отцу еще больше усилилось, когда Эмма открыла дверь его спальни. Северную стену комнаты украшало небольшое полотно, и, как только она вошла, картина тотчас привлекла ее взгляд — даже сгущающиеся тени не могли сделать тусклыми столь яркие краски. Казалось, эти краски сверкали каким-то внутренним светом; красные были как рубины, а синие обладали чистым цветом лазурита, из которого их пигмент и был получен.

На картине был изображен святой Георгий в костюме и латах эпохи Возрождения, и он пронзал копьем фантастического дракона на фоне горного пейзажа. А красивая женщина, стоявшая чуть поодаль, смотрела на защитника и избавителя с любовью и благодарностью. Эта картина Рафаэля была одной из многих, написанных на эту же тему, но отец категорически настаивал на том, что она — лучшая из всех подобных.

Эмма отвела глаза от полотна и посмотрела на постель, затем на стопку книг на столе. Грудь ее сдавило ужасной болью, будто на сердце навалилась невыносимая тяжесть. Эмма подошла к полотну и сняла его со стены. Она уже была готова унести его, когда что-то в обстановке комнаты насторожило ее…

О Господи, где же остальные картины?! Ведь тут должны были висеть еще две — небольшая картина Боттичелли (на мифологическую тему) и портрет кардинала кисти Себастьяно[6]. Папа продал большую часть своей коллекции, чтобы выделить средства на переезд на Албемарл-стрит, но эти все-таки сохранил.

Эмма положила картину Рафаэля на стол и заглянула под кровать, потом поискала в гардеробе. После чего прошла в гостиную, чтобы проверить, нет ли там полотен. Однако она ничего не нашла, стены были пустые.

Но если Рафаэль остался на месте, то, значит, и остальные картины не были украдены. Ни один вор не стал бы оставлять на месте самую вожделенную добычу. «Должно быть, отец все-таки продал эти две картины», — решила Эмма.

Она вернулась в спальню за картиной Рафаэля, теперь уже уверенная в том, что папа пытался выкупить Роберта. Но возможно, что-то у него не сложилось… Что же касается Рафаэля, то с ним все было ясно. Отец не продал эту картину, потому что считал, что не вправе продавать ее. Когда-то он купил Рафаэля для их с Робертом матери, своей жены, а та, в свою очередь, сказала, что после их смерти картина должна перейти к их дочери, то есть к ней, Эмме.

В своей комнате она бережно завернула картину в полотно и положила на дно своего саквояжа. И весь вечер думала о том, как добиться свидания с людьми, умеющими всегда оставаться невидимками.

В эту ночь Эмма почти не спала. Присутствие мистера Диллона в каретном сарае неподалеку предотвращало опасность вторжения, но не могло отогнать воспоминания — она вспоминала отца и брата, вспоминала те времена, когда они в последний раз были все вместе…

А потом Роберт отправился в путешествие, из которого не вернулся. Перед отъездом брата между ним и папой возникла небольшая размолвка, о которой она вспомнила теперь. Она находилась в саду, но слышала их необычно громкие голоса. А на следующий день Роберт сообщил ей, что скоро отправляется на континент — купить свою первую коллекцию картин, которую он намеревался выставить на продажу на аукционе «Дома Фэрборна» как собственную.

Но похоже, брат так и не приобрел коллекцию. И его не было на том корабле, который, возвращаясь из Италии, пошел ко дну.

Куда же он тогда отправился? Он ведь покинул Англию. Или нет?

Эмма решила, что обязательно должна это выяснить. Завтра она отправится в деревеньку и найдет способ поговорить с теми, кто мог что-либо знать о контрабандистах. И она добьется своего, даже если ей придется прибегнуть к подкупу.

Миссис Норристон вернулась на следующее утро, а Эмма к тому времени уже спустилась к завтраку. Пожилая дама дождалась, когда хозяйка закончит есть, потом, нахмурившись, сказала:

— Ладно, хорошо. Но вы должны вести себя так, как я скажу, ясно?

Эмма тут же кивнула:

— Да, конечно.

— Завтра в одиннадцать часов пойдете в деревню, в паб «Меч принца». Не надевайте слишком хорошей одежды. Не приезжайте туда в карете и не берите с собой кучера. Так мне велели вам передать. Просто приходите туда и ждите.

Эмма снова кивнула:

— Да, так и сделаю.

— И лучше приходите не с пустыми карманами, — продолжала миссис Норристон. — Возможно, вам не понадобятся деньги, но следует иметь их при себе.

— Принесу все, что у меня есть. — Эмма потянулась к миссис Норристон и взяла ее за руку. — Поверьте, все будет хорошо, не беспокойтесь. Я очень благодарна вам за помощь.

Миссис Норристон тяжко вздохнула и, сокрушенно покачав головой, молча направилась на кухню.

На следующий день Эмма надела коричневую накидку поверх розового платья и простенькую соломенную шляпку. Все эти вещи оставались в доме после ее последнего приезда сюда, и, надевая их, она снова вспоминала об отце. Нахлынувшие воспоминания были настолько живыми и яркими, что временами ей казалось, будто она слышит шаги отца в соседней комнате.

Стиснув зубы и стараясь справиться с волнением, Эмма вышла из дома и прошла пешком до деревни. Почти все дома тут обветшали и явно нуждались в покраске и побелке. Однако даже при самых ветхих и маленьких домиках имелись небольшие сады. Жили в деревне в основном рыбаки со своими семьями. Впрочем, были тут и несколько торговцев, без которых никак нельзя обойтись.

Эмма прошла по главной улице, и некоторые из жителей, те, что узнали ее, вежливо здоровались с ней. Остановившись возле паба «Меч принца», девушка заглянула в окно. В этот час людей в заведении почти не было, а человек, сидевший у окна, мельком взглянул на Эмму и тотчас же потерял к ней интерес.

Прежде она не бывала в пабе, так как это место считалось неподходящим для девушек вроде нее. Эмма подумала, что лучше бы контрабандист назначил ей встречу… да хоть на кладбище! Но выхода не было — не уходить же…

Собравшись с духом, Эмма вошла, и несколько завсегдатаев, сидевших за столиками, не обратили на девушку внимания. Хозяин же едва взглянул на нее. Эмма выбрала стол подальше от окна и, усевшись, приготовилась ждать.

Прошло добрых десять минут, а она все сидела в одиночестве под низким бревенчатым потолком. Наконец дверь открылась, и в зал вошел худощавый мужчина. Никто не обратил на него внимания, а он тотчас же направился прямо к столу Эммы и сел на скамью напротив девушки. Она взглянула на него с удивлением. Контрабандист представлялся ей старым, седым, с обветренным красным лицом, а этот…

Сидевшему напротив мужчине было, наверное, чуть за тридцать. В своем длинном коричневом сюртуке и небрежно повязанном шейном платке он выглядел почти франтом. К тому же у него были ухоженные усы и короткая бородка, а из-под густых темных бровей внимательно смотрели голубые глаза.

— Вы одна? — спросил он, но этот вопрос прозвучал скорее как утверждение.

Эмма молча кивнула, и мужчина сказал:

— Довольно глупо…

— Вы не оставили мне выбора. Если бы я пришла не одна, разве вы вошли бы?

— Мне не пришлось бы входить. Одна славная женщина передала бы все, что требуется, моему другу. И я здесь ненадолго. Всего на несколько минут. Не более.

Решив побыстрее начать разговор, Эмма сказала:

— Вы должны обещать, что никому не расскажете то, что сейчас узнаете. Я не могу рисковать. Ведь если станет известно…

— Уместно ли ставить мне условия? — перебил контрабандист. — Ведь это вы искали встречи со мной, не я с вами.

Он тихо рассмеялся.

— Весьма сожалею, но все же я должна просить вас как… джентльмена… дать мне честное слово, что вы будете молчать.

Контрабандист с любопытством взглянул на девушку. Потом кивнул:

— Хорошо, даю слово. Говорите.

— Я дочь Мориса Фэрборна. Ему принадлежала земля и особнячок недалеко отсюда…

— Да, знаю.

— Два года назад исчез мой брат Роберт, — продолжала Эмма. — И я опасаюсь, что его захватили какие-то контрабандисты. Конечно, я вовсе не…

— Никто на этом побережье его не захватывал, — снова перебил голубоглазый.

— Вы уверены? Могут ведь найтись люди, которые считают, что на этом легко заработать.

Он посмотрел на нее с раздражением и в то же время, как ей показалось, даже с некоторым сочувствием.

— Иногда здесь появляется кое-кто не из здешних мест. Море есть море. Но это рискованно.

Эмма не поняла, о каком риске шла речь, но подумала, что расспрашивать не стоит.

— Значит, вы что-то слышали об этом? То есть о моем брате или тех, кто не из этих мест и кто удерживает его в плену… Видите ли, все считали, что он погиб, но теперь я уверена, что брат жив. И я должна попытаться…

Голубоглазый резко вскинул руку, заставляя девушку замолчать, потом перевел взгляд на сидевшего у окна человека. Тот ответил ему каким-то жестом, затем уставился в окно, что-то высматривая на улице. И все в пабе, включая хозяина, мгновенно притихли, как животные, почуявшие опасность.

Вскоре человек у окна очередным своим жестом успокоил всех, и собеседник Эммы проговорил:

— Было бы чертовски досадно угодить за решетку, мисс. Что же касается вашего вопроса, то могу сказать, что ничего не слышал о человеке, которого держат в заложниках.

— А вы не могли бы разузнать о нем? Вы ведь разговариваете с другими… с такими же, как вы?

— Если его держат где-то поблизости, то смогу. Что же касается всего юго-восточного побережья, то не уверен — могу узнать, но могу и не узнать.

Эмме очень не хотелось задавать следующий вопрос, но она все же спросила:

— А вы не знаете, мой отец или брат… они не имели с кем-то из людей вашего круга каких-нибудь общих дел?

Эмма заметила жалость в глазах собеседника, и этого было достаточно, чтобы заподозрить, что едва ли он даст правдивый ответ.

— На вашем месте, мисс, я бы не думал об этом. К нам поступают вещи, которым было бы лучше находиться у него, но ваш отец не вел дел ни с кем из наших. По крайней мере ни со мной, ни с моими парнями. Но побережье имеет большую протяженность, и за других я не поручусь.

Тихонько вздохнув, Эмма проговорила:

— Что ж, хоть что-то я узнала. Конечно, почти ничего, но все же… Благодарю вас за вашу любезность, за то, что согласились со мной встретиться.

Она встала, собираясь удалиться, и ее новый знакомый тоже поднялся. В следующее мгновение Эмма увидела еще одного посетителя, только что вошедшего в паб через дверь черного хода. Она замерла, не в силах отвести от него глаз, а он уставился на нее с яростью и изумлением.

Голубоглазый контрабандист взглянул на вошедшего и, к удивлению Эммы, с невозмутимым видом снова уселся на скамью.

— А вот и Саутуэйт, — пробормотал он. — Так вы — его женщина?

— Нет! — выкрикнула Эмма. — И не я привела его сюда! Клянусь, что не я!

Она тоже заняла свое прежнее место.

Саутуэйт же подошел к ним. Его ярко-синий костюм для верховой езды резко контрастировал с простой и неброской одеждой остальных мужчин, и невозможно было не заметить пистолет у него за поясом.

Тут мужчины, сидевшие в зале, поднялись со своих мест и вышли. И даже хозяин решил, что ему следовало подышать свежим воздухом.

А граф пристально посмотрел на голубоглазого и проворчал:

— Ты, Таррингтон?

Контрабандист молча кивнул. Было очевидно, что они с графом знали друг друга.

— Что вы здесь делаете, мисс Фэрборн? — спросил Саутуэйт.

— Жду, когда будет готово баранье рагу, милорд.

Таррингтон хмыкнул, услышав такой ответ. Но графу ответ, должно быть, не понравился, и он пристально взглянул на контрабандиста. А тот, к удивлению Эммы, смотрел на Саутуэйта с совершенно невозмутимым видом и ничего не говорил, хотя граф явно ждал каких-то объяснений.

— Вижу, что и у преступников есть представление о чести, — сказал наконец граф.

Таррингтон усмехнулся:

— Здесь нет преступников, сэр. Есть человек, желающий выпить эля, а также хорошенькая женщина, ожидающая, когда будет готово рагу. — Контрабандист бросил взгляд в окно и добавил: — Думаю, вам лучше выбраться отсюда тем же путем, каким вы пришли. И без меня. В данном случае не важно, есть ли при вас пистолет или нет. Не хочу, чтобы вам пошла во вред преданность моих ребят.

— Я приехал сюда не ради вас. — Саутуэйт повернулся к Эмме. — Если вы окажете мне честь, мисс Фэрборн, я провожу вас домой.

Она не хотела, чтобы граф провожал ее. При всей учтивости его слов они звучали как приказ. И Эмма по-прежнему сидела у стола, пытаясь придумать выход из этой затруднительной ситуации.

Таррингтон же, наблюдая эту сцену, явно забавлялся. Контрабандист не нарушил свое слово и ничего не рассказал графу. Но он не собирался заступаться за Эмму.

— Я вынесу вас отсюда, если понадобится, — предупредил ее Саутуэйт. — Поэтому будет достойнее, если вы добровольно подчинитесь, мисс Фэрборн.

Решив, что не стоит упрямиться, Эмма наконец встала. Граф тотчас взял ее за руку и повел к черному ходу, а затем — по тропинке к коновязи, где оставил свою лошадь.

— Я пойду пешком.

Эмма рывком высвободила руку.

Но Дариус тут же подхватил ее и усадил в седло; усадил по-женски, боком.

— Не шевелитесь! — приказал он.

Она и не шевелилась, не осмеливалась. Внезапно граф запрыгнул в седло позади нее и прижался грудью к ее плечу, а его руки обвились вокруг ее талии, когда он взял поводья.

— Я могу идти, — буркнула Эмма. — Прекратите это…

— Как только мы покинем эту деревню, вы сможете идти, — сказал Саутуэйт, пуская лошадь рысью. — А теперь — никаких возражений, Эмма! Ни слова, если у вас есть хоть капля здравого смысла.

Она попыталась принять такое положение, которое свело бы к минимуму соприкосновение их тел.

— Что ж, я не стану возражать. Но, сэр, вовсе не потому, что вы предостерегли меня, а потому, что я хочу сказать вам кое-что. Вы, сэр, продолжаете вести себя несносно, вмешиваетесь в мои дела и все портите. Благодарю провидение за то, что вы единственный граф, которого я имею несчастье знать. И если все графы такие самонадеянные…

— Было бы с вашей стороны благоразумно, если бы вы не называли меня самонадеянным. Иначе вам придется узнать, насколько самонадеянным может быть такой граф, как я.

— В таком случае я найду другие слова. Своевольный! Самоуверенный! Надменный!

Она продолжала описывать его недостатки, а лошадь между тем все дальше уносила их от деревни.

Глава 17

Саутуэйт позволил ей идти пешком, когда они оказались на достаточном расстоянии от деревни. Но Эмме пришлось попросить об этом дважды. Наконец граф остановил лошадь, и она спрыгнула на землю. Но при этом его рука скользнула по ее груди — он поддерживал ее, чтобы она не упала, приземляясь.

— Теперь вы можете уехать, лорд Саутуэйт, — сказала девушка. — Здесь нет ни души, и никого не видно. Так что я в полной безопасности.

Она зашагала по дороге, надеясь, однако, что он догонит ее.

Но этого не произошло. Лошадь медленно трусила поодаль — граф просто сопровождал ее, не более того.

Шагая в сторону дома, Эмма все больше злилась, и обратная дорога казалась ей гораздо длиннее, чем дорога в деревню. Возможно, что ее гнев подогревался еще и ощущением полной беспомощности — она ведь не смогла помочь Роберту, и разговор с Таррингтоном не оправдал ее тайных надежд.

Последние несколько дней она то и дело представляла, как спасет брата. Какой же дурой она была, если могла тешить себя такими мечтами! Выходит, у нее не было выбора, так что придется собрать деньги на выкуп. Если получится, конечно…

Она остановилась на краю отцовских владений и повернулась к Саутуэйту.

— Благодарю вас, сэр.

Эмма пыталась придать своему голосу твердость и дать понять графу, что намерена проститься с ним. Но он предпочел не заметить этой решительной нотки в ее тоне. Она направилась к дому, а он поехал следом.

В дверях показалась миссис Норристон. Она перевела взгляд с Эммы на следовавшего за ней всадника, и лицо ее вспыхнуло румянцем; она принялась оправдываться:

— Ах, мисс Фэрборн, я не посмела отказать такому человеку… Он сказал, что если с вами случится что-то худое, то я буду в ответе.

— А почему он решил, что со мной может случиться что-то худое? Я всего лишь побродила по окрестностям — ничего более.

Миссис Норристон опустила глаза и уставилась в землю.

— Ну… Возможно, я обмолвилась, что у вас встреча. Возможно, упомянула, что у вас нужда поговорить с контрабандистами. Он меня напугал, и я не смогла ничего придумать.

— Право же, миссис Норристон, вы не должны были обсуждать с ним мои дела. И вам нечего было пугаться человека только потому, что он случайно, по капризу судьбы, родился лордом и унаследовал огромное состояние. Он сказал вам, что мне угрожает опасность, только для того, чтобы настоять на своем.

Миссис Норристон выглядела очень смущенной и расстроенной. Она неуклюже присела в реверансе перед лошадью графа и скрылась в доме. Эмма последовала за ней и закрыла дверь перед носом спешившегося Саутуэйта. «Если он не поймет и этого „намека“, то он так же глуп, как и надменен», — подумала Эмма.

Девушка вошла в гостиную и не успела даже развязать ленты шляпки, как услышала стук в дверь. Она предпочла не обращать внимания на стук, но граф принялся стучать громче, и в каждом его ударе угадывалось раздражение — пожалуй, даже гнев.

«Пусть стучит хоть весь день, раз ему так хочется, — подумала Эмма. — Будь я проклята, если впущу его. Он не имеет никакого права…»

К своему ужасу, она заметила промелькнувшие мимо приоткрытой двери гостиной юбки миссис Норристон. А потом услышала, как та, открыв парадную дверь, приветствует его лордство, как любая добрая и исполнительная служанка.

Через несколько секунд ноги в сапогах прошествовали к двери гостиной. После чего дверь широко распахнулась, и на пороге возникла рослая широкоплечая фигура.

Граф был суров и мрачен, но в то же время великолепным этого нельзя было не признать. Однако красота незваного гостя нисколько не умерила досаду Эммы; теперь она уже злилась на себя — из-за того, что и на этот раз отметила импозантность и привлекательность графа. Да, он был очень красив в своем костюме для верховой езды, в высоких сапогах и с волосами, растрепанными ветром. Он больше не пылал гневом и не сверкал глазами, но все же его темные глаза выражали неудовольствие, на которое имеют право только некоторые мужчины.

— Миссис Норристон совершила ошибку, впустив вас, сэр. Поэтому будьте любезны удалиться.

— Но прежде я скажу то, что должен сказать.

— Часто случается, что лучше не говорить того, что следует сказать. И я уверена, что сейчас — как раз тот самый случай. Имейте в виду, я не стану вас слушать. Я не просила вас вмешиваться в мои дела. Мне не угрожала опасность и…

— Вы понятия не имеете о том, насколько серьезна угрожающая вам опасность. Ни малейшего понятия. Если бы кто-нибудь другой узнал от вашей экономки о том, что вы просили ее устроить эту встречу, мне пришлось бы пустить в ход оружие. — Граф вытащил пистолет из-за пояса и положил на стол. — Вся эта проклятая деревня по уши завязла в нелегальной торговле, и все об этом знают, — добавил он, скрестив руки на груди и нахмурившись.

Теперь Саутуэйт выглядел точно так же, как в тот раз, когда произошло «вопиющее недоразумение». У нее не было настроения выслушивать его, хотя она понимала, что выслушать придется. С покорным вздохом Эмма опустилась на стул, постаравшись забыть о провале своего плана и своем горьком разочаровании.

— Почему вы захотели встретиться с контрабандистом, мисс Фэрборн? — спросил граф.

— Я не обязана отвечать вам. Я не на допросе. Вы не имеете права…

— Как бы не так! Вы с самого начала проявили своенравие, а к этому печальному инциденту привела моя безграничная терпимость. Вы надеялись получить от контрабандистов особый товар для своего проклятого аукциона? Хотели заполучить кое-что из товаров из «поместья достойного скромного джентльмена»?

Сердце девушки мучительно сжалось.

— Сэр, на что вы намекаете? Я не позволю вам порочить достойного человека.

Дариус поморщился и проговорил:

— Все ваши отчеты страдают неполнотой и отсутствием здравого смысла. Я был готов закрыть на это глаза, но сейчас уже не считаю это возможным.

Эмма стиснула зубы и отвернулась. «Скорее бы он ушел», — думала она.

Но граф не уходил. Он по-прежнему стоял перед ней, занимая слишком много места в комнате и угнетая ее своим присутствием.

— Похоже, вы и сами знакомы с контрабандистами, — сказала наконец Эмма. — А вот мой отец… Ну, если у моего отца и были с ними какие-то дела, то не удивлюсь, когда узнаю, что именно вы вовлекли его в это.

Эти ее слова были ошибкой. На какой-то ужасный момент комната словно заполнилась яростью графа; казалось, даже воздух начал потрескивать. Он стремительно прошелся по комнате, а Эмма в ужасе наблюдала за ним. Наконец, овладев собой и обуздав свой гнев, он снова повернулся к девушке и, пристально глядя на нее, заявил:

— Я знаком с Таррингтоном потому, что он выполняет для меня кое-какую работу. Он здесь король среди себе подобных и знает всех на этом побережье.

— Я слышала, что вы очень интересуетесь этим побережьем.

— И я, и другие. В Королевском флоте недостаточно кораблей, чтобы патрулировать побережье на всем его протяжении. Даже шлюпы, обязанность которых нести патрульную службу, находятся лишь поблизости от главных портов. Большая часть флота находится в Портсмуте — они должны быть готовы к вторжению французов. А тем временем французы могут совершить вторжение в других местах, там, где не хватает военного патруля. Шпионы проникают на нашу территорию с такой же легкостью и так же безнаказанно, как французский коньяк. И таким же образом с полной безнаказанностью они добывают нужную им информацию.

— Вы хотите сказать, что вам помогают английские контрабандисты?

— Да, кое-кто из них. Хотя гораздо лучше с этим справляются другие люди. Они наблюдают и сообщают о чьей-либо подозрительной активности. Теперь уже существует целая сеть наблюдателей вдоль юго-восточного побережья. Это в основном рыбаки и землевладельцы.

— А лорды?

— Есть и лорды, сидящие в своих прибрежных поместьях именно с этой целью.

— Но, насколько я понимаю, вы не из их числа.

— Я и некоторые другие… мы координируем эти наблюдения и обеспечиваем связь между отдельными группами.

Немного помолчав, Эмма задала очередной вопрос:

— А что контрабандисты получают за это? На их деятельность закрывают глаза?

— Контрабандисты не получают ничего, если не считать удовлетворения от того, что они помогают Англии. Если кого-нибудь из них поймают на месте преступления, то усилия по обеспечению охраны побережья будут говорить в пользу такого человека и обеспечат ему некоторую снисходительность закона, не более того.

— А почему? Со стороны правительства было бы справедливо проявить снисходительность.

— С ворами не вступают в сделку. Верность, купленная подобным образом, с такой же легкостью может быть перекуплена врагами, если они предложат более высокую цену.

«Да, в этом есть смысл», — подумала Эмма. И все же было неясно, почему правительство не может дать никаких гарантий контрабандистам. Что же касается графа… уж он-то точно не стал бы церемониться с этими людьми, если бы поймал их на месте преступления, пусть даже они и оказывали ему помощь в создании сети наблюдателей.

От этих мыслей настроение Эммы лишь ухудшилось; она поняла, насколько несгибаемым может быть Саутуэйт в вопросах чести. Да, конечно, это говорило в его пользу, но с другой стороны… Ох, едва ли от такого человека можно было ожидать помощи в спасении. Роберта.

И еще Эмма подумала о вине, спрятанном в хранилище «Дома Фэрборна» под невзрачными обрывками парусины.

— Вы не должны больше встречаться с ними, — заявил граф. — Среди них есть такие, кто способен убить вас за одну монету. И пусть хорошие манеры Таррингтона не вводят вас в заблуждение. Будет лучше, если вы вообще станете держаться подальше от побережья. Особенно теперь, когда вы совершили прискорбную ошибку, допустив, чтобы вас увидели в их компании. Эта авантюра совершенно непростительна, и не имеет значения, на что вы надеялись, затевая ее.

Эмма тяжело вздохнула. Было ясно: граф решил, что «Дом Фэрборна» заодно с Таррингтоном и его людьми. И судя по всему, Саутуэйт собирался еще кое-что сказать; она даже догадывалась, что именно.

В другое время она бы попыталась ответить на его упреки и нравоучения веселой и остроумной шуткой, притворным негодованием или какой-нибудь уловкой. Но сейчас у нее было так скверно на душе, что она спасовала.

Однако хуже всего было другое… Чем дольше она оставалась в этом доме, тем больше ощущала здесь присутствие отца; ей чудилось, что его дух где-то совсем рядом, и он упрекал ее почти так же, как граф. Образы прошлого вновь заполнили ее сознание, и это отвлекло от нравоучений Саутуэйта, — она почти не слышала его, хотя он снова что-то говорил ей, вероятно, отчитывал.

Дариус наконец умолк и с раздражением взглянул на мисс Фэрборн. «Что ж, хорошо хоть не оправдывается и не язвит», — подумал он.

А в следующее мгновение граф вдруг понял, что, судя по всему, Эмма даже не слышала его нравоучений и упреков. Она сидела, сжимая руки, лежащие на коленях, и взгляд ее был устремлен на ковер. Выходит, он зря изливал на нее свое красноречие? Подобное отношение к его словам еще больше распаляло гнев графа, но вместе с тем вызывало некоторое беспокойство. Подобное поведение явно противоречило тому, что он знал о мисс Фэрборн. Так что же с ней такое?

Дариус принялся расхаживать по комнате, и чем дольше он ходил, тем больше его смущало и озадачивало поведение девушки. Наконец, остановившись, он спросил:

— Вам нечего сказать? Неужели вы не скажете ни слова?

— Зато у вас, сэр, очень много слов, не хочется вам мешать…

Он предпочел бы, чтобы она произнесла это с большим задором, а не таким тихим, унылым голосом. Дариус наклонился, чтобы лучше рассмотреть лицо девушки. Черт возьми! Она плакала! Да-да, теперь он расслышал всхлипывания.

Саутуэйт мысленно выругал себя и опустился рядом с Эммой на колено.

— Мисс Фэрборн, простите меня. Мое беспокойство за вашу безопасность довело меня почти до безумия, и, возможно, вследствие этого я выразил свое… — Свое что? Гнев? Но этот его гнев был необычным. Скорее, это был страх, но не за себя, а за нее. — Выразил свое беспокойство слишком бурно, — со вздохом пробормотал Дариус.

Она подняла голову и посмотрела на него. На щеках ее были слезы, а в глазах — печаль, но ничего похожего на сожаление или раскаяние.

— С вашей стороны, сэр, очень благородно испытывать беспокойство, хотя вы не несете за меня никакой ответственности, — проговорила мисс Фэрборн, явно намекая на то, что он не вправе отчитывать ее подобным образом и задавать ей нескромные вопросы о ее поведении.

Но она ошибалась, черт возьми! Ведь в последнее время он постоянно думал о ней, поэтому приобрел некоторые права. К тому же он слишком долго пытался разобраться в путанице счетов и отчетов аукционного дома, так что имел все основания заинтересоваться ее встречами с контрабандистами.

Он принялся объяснять ей все это, но выражение ее глаз заставило его замолчать; казалось, она уже знала все, что он хотел сказать. Кроме того, было ясно: что-то безмерно угнетало ее, что-то мрачное и темное… И это заставило его забыть все, что он собирался ей сказать.

«Какой же ты осел!» — обругал себя Саутуэйт. Вытащив носовой платок, он утер слезы девушки, с трудом поборов желание осушить ее слезы губами.

Саутуэйт не спросил ее, почему она плачет. Возможно, причиной стало то, что он так долго и холодно отчитывал ее. И все же ему казалось, что ее слезы не были реакцией на его слова. Похоже, она плакала совсем по другой причине и, возможно, даже не слышала, что он говорил.

Вложив ей в ладонь носовой платок, граф выпрямился и какое-то время постоял рядом с ней. Затем отошел на несколько шагов и снова прошелся по комнате.

— Я не слишком много времени проводила здесь, с ним… — услышал он вдруг голос Эммы. — Кроме него, никто не бывал здесь подолгу. Это место целиком принадлежало ему, и теперь… Кажется, ничто не может рассеять ощущение его присутствия. — Она приложила платок к глазам. — А в Лондоне… там все иначе.

Дариус внимательно посмотрел на девушку.

— На его похоронах вы держались на удивление спокойно, — заметил он. — Или мне просто так показалось?

Она снова всхлипнула, и граф добавил:

— Да, наверное, показалось. Поверьте, Эмма, я прекрасно вас понимаю. Сам я перестал оплакивать смерть своего отца только по истечении двух лет. Такими чувствами никто не может управлять, и потому нам остается лишь смириться…

Она в очередной раз всхлипнула, потом пробормотала:

— А может, я схожу с ума?

— Нет, разумеется. Вам просто следует принять правду, смириться с ней.

Эмма долго молчала. Наконец тихо сказала:

— Хочу увидеть, где это случилось. Вы точно знаете, где именно?

Немного поколебавшись, Саутуэйт кивнул:

— Да, точно знаю.

— Отведете меня туда?

— Смирение с неизбежным вовсе не требует от вас того, чтобы вы мучили себя, представляя в подробностях, как это случилось.

— Все равно мне хотелось бы увидеть это место.

Он не сразу согласился. Но в конце концов сдался и сказал:

— Хорошо. Возьмем вашу карету. Я поговорю с вашим кучером и все объясню ему.

Глава 18

Перед их отъездом миссис Норристон подала им легкий ужин. Саутуэйт извинился и поднялся из-за стола первым, сославшись на необходимость убедиться в том, что карета готова.

Усаживаясь в экипаж, Эмма заметила, что лошадь графа привязана к задку. Это означало, что он доедет с ней до места трагедии, но домой она вернется одна.

Хватило десяти минут, чтобы добраться до высоких береговых утесов. Саутуэйт помог ей выйти из кареты, и они молча прошли по тропинке ярдов сто до того места, где тропка начинала змеиться, круто взбираясь к вершине утеса и к обрыву.

— Мне сказали, что он пришел сюда из дома пешком. Здесь не было ни лошади, ни экипажа, — сказала Эмма, нарушив молчание.

— Должно быть, он ходил по этой тропинке нередко. Она тянется вдоль всего берега, и он мог ступить на нее где-то недалеко от дома.

Через несколько минут Эмма осторожно сошла с тропинки и остановилась. Тихонько вздохнув, она сказала:

— Думаю, он стоял именно здесь, когда это случилось.

Граф утвердительно кивнул:

— Да, мне так и говорили.

Эмма подняла голову и посмотрела на море. Отсюда, с высоты утеса, открывался прекрасный вид на все побережье. Далеко на севере она разглядела массу каких-то линий и форм; это был флот, охранявший подступы к Лондону со стороны моря.

— Мне сказали, что он упал вечером, но нашли его только утром. Это так?

— Мировой судья на дознании выяснил, что его видели на этой тропинке около восьми часов вечера.

— Да, говорят, почти в сумерках. А вы были на дознании?

Сама она там не была. Тогда ей не хотелось узнавать подробности, да и позже не хотелось — до настоящего момента.

Граф кивнул, однако промолчал. Сейчас он казался слишком уж сдержанным, хотя недавно весьма бурно проявлял свои чувства.

Эмма снова оглядела побережье.

— Он был здесь довольно поздно, — сказала она. — Когда же собрался домой, должно быть, уже совсем стемнело. Возможно, он упал на обратном пути, потому что не смог разглядеть тропинку.

— Да, возможно.

— Интересно, почему он пошел по такой опасной тропинке в столь позднее время? У вас есть на сей счет какие-то соображения?

Саутуэйт пожал плечами:

— Можно найти множество объяснений.

Но ей в голову пришло всего несколько. И одно из них казалось весьма убедительным. Обдумывая его, Эмма взглянула на Саутуэйта и решила, что и он думал о том же. Вероятно, ее отец оглядывал побережье, потому что кого-то ждал. Ведь у контрабандистов наверняка имелись наблюдатели, подающие сигнал, — мол, берег свободен и можно причаливать. Она не знала, считал ли Саутуэйт, что ее отец занимался именно этим, но, должно быть, граф не исключал такую возможность. А сейчас он стоял спиной к морю и терпеливо ожидал, когда она закончит свою прогулку по утесу.

Тут граф чуть повернулся, и она залюбовалась его профилем — сейчас, на фоне заходящего солнца, он выглядел столь же аристократично, как и вся его фигура.

Что же касается его отношения ко всему этому, то Эмма почти не сомневалась: Саутуэйт догадывался о незаконной деятельности ее отца еще до того, как она хоть что-то заподозрила. Ей хотелось сказать ему, что он не совсем прав, хотелось объяснить ему, что ее отец лишь принимал кое-какие контрабандные товары, но никогда не помогал контрабандистам во всем остальном. Но увы, Эмма и сама уже не была ни в чем уверена… очень может быть, что из-за Роберта отец оказывал контрабандистам услуги, дежуря ночью на берегу. Конечно, эта версия требовала тщательной проверки, но, к сожалению, в данный момент она казалась самой убедительной.

Наконец они вернулись к карете, и Эмма, как ни странно, почувствовала некоторое облегчение, — возможно, из-за того, что теперь рассеялась неопределенность и она смогла принять то, что и так уже знала в глубине души.

— Куда мы едем? — спросила Эмма с беспокойством. Она была погружена в свои мысли и не сразу заметила, куда движется карета, — вообще ничего вокруг не замечала. Теперь же, выглянув в окно экипажа, она не узнала мест, по которым они проезжали. — Мы ведь едем на юг, а не в сторону моего дома.

— Сегодня вам небезопасно оставаться там на ночь.

— Вы опасаетесь, что Таррингтон убьет меня во сне?

— Не только он знает, что вы задавали вопросы и искали встречи с контрабандистами.

Вопросы? Какие же вопросы граф имел в виду? Он ведь не знал, что Роберт жив, поэтому не мог знать, о чем она расспрашивала на самом деле. Скорее он сам мог навлечь на нее опасность своими подозрениями.

— Думаю, что неподалеку можно найти какую-нибудь приличную гостиницу, — сказала Эмма. — Я бы хотела, чтобы вы сообщили мне о своем плане — чтобы я могла по крайней мере упаковать в саквояж кое-какие вещи.

— Миссис Норристон уже упаковала ваши вещи. Они у кучера.

— Очень предусмотрительно с вашей стороны, что вы позаботились об этом. И очень любезно.

— Не стоит благодарности. К несчастью, в этих местах нет ни одной приличной гостиницы. Да если бы и имелась, вы не были бы там в безопасности. Поэтому этой ночью вы будете моей гостьей в Краунхилл-Холле.

Он говорил так вежливо и спокойно, будто сообщал, что этим вечером они идут в театр.

— Думаю, сэр, вам бы следовало поделиться со мной вашей идеей до того, как мы выехали.

— Вы были очень расстроены, и мое решение могло еще больше вас расстроить.

— Да, конечно. Но я сама должна была бы принять решение, а не вы за меня.

— Но случилось так, что решение принял я.

— Это похоже на похищение…

— Не стоит воспринимать все так драматично. Я делаю это, чтобы защитить вас. И если вы подумаете об этом спокойно, то согласитесь, что в Краунхилл-Холле вам будет гораздо безопаснее и что это — единственно правильный выбор.

«Ох, неужели я там буду с ним одна?» — подумала Эмма.

— А там есть какая-нибудь ваша родственница или другая леди? — спросила она.

— Есть экономка. Она же домоправительница.

— Но едва ли она обладает должным авторитетом. И если узнают о…

— Не узнают. Можете этого не опасаться. — Несмотря на обаятельную улыбку, граф, казалось, был несколько уязвлен ее опасениями. — Ведь я только хочу обеспечить вашу безопасность. Это мой долг джентльмена.

Да, он действительно был джентльменом. И если верить Кассандре, умел соблюдать внешние приличия. То есть был джентльменом, нарушающим приличия тайно, дабы предстать перед обществом вполне добропорядочным человеком; при этом граф требовал от других строжайшего соблюдения всех законов морали и нравственности. Общаясь с ней, Эммой, он почти никогда никаких законов и правил не соблюдал. Правда, вот сейчас изливал на нее свой шарм, как если бы она была герцогиней. Вероятно, пытался убедить ее в благородстве своих намерений.

На самом же деле хотел подчинить своей воле.

— А если я буду настаивать на том, сэр, чтобы вы не требовали моей покорности столь самонадеянно, чтобы не требовали моей готовности принять ваше покровительство, в котором я вовсе не нуждаюсь, — что тогда?

— Пока мы поблизости от побережья, Эмма, вы будете находиться там, где я смогу приглядывать за вами. Я не потерплю, чтобы Таррингтон или кто-нибудь вроде него снова оказался рядом с вами.

Так вот в чем дело! Он не выразил этого прямо, но все равно все было ясно. Конечно же, он полагал, что она ищет новых сделок с контрабандистами, чтобы получать товары для аукциона. Наверное, вообразил, что сумеет помешать этому, не спуская с нее глаз. Но если так… Выходит, она никогда не сможет вернуться к себе?

Эмма уже придумала, как разубедить его, но тут вдруг осознала, что на самом деле не хотела возвращаться в отцовский дом — боялась снова оказаться лицом к лицу с воспоминаниями о нем и о брате. Да, она не хотела снова терзаться всю ночь, думая о Роберте и о том, сможет ли изыскать деньги на выкуп.

К тому времени, когда карета повернула на подъездную дорожку Краунхилл-Холла, она уже успокоилась и была почти уверена, что будет там в безопасности. Даже с ним.

Глава 19

Домоправительница тотчас же взяла на себя заботу об Эмме и отвела ее наверх, в предназначенную для нее комнату. А Дариус поручил слугам позаботиться о карете и кучере и направился в библиотеку. У него и впрямь не было выбора, поэтому он и привез ее сюда. Конечно, он мог бы поместить ее в гостиницу и остаться сидеть возле ее двери, но это было бы слишком уж глупо. Похоже, что сегодня в пабе он помешал какому-то важному для нее разговору, так что она вполне могла предпринять новую попытку встретиться с контрабандистами, если у нее появится такая возможность.

Хотя, конечно, все зависело от того, зачем она встречалась с Харрингтоном… Ее слезы помешали ему узнать причину этой встречи. Одна ее слезинка — и он был побежден.

Но сейчас Эмма уже почти успокоилась, так что можно было бы ее расспросить. Но конечно же, она не скажет правду, если приехала сюда, следуя по стопам отца, то есть для того, чтобы лично установить связь с контрабандистами. И если так, то он, Дариус, прибыл сюда очень вовремя — уж он-то сумеет нарушить ее планы.

Налив себе бренди, граф вышел со стаканом на террасу. Он полагал, что Эмма останется в своей комнате наверху, не осмелится присоединиться к нему вечером.

— К сожалению, не осмелится… — пробормотал он себе под нос, чувствуя, что его все сильнее влечет к Эмме Фэрборн.

Граф допил бренди и теперь смотрел на тени, сгущающиеся в саду; он знал, что эта ночь будет долгой и бессонной…

Тут он вдруг заметил мерцание огонька где-то совсем близко. Повернувшись, осмотрелся. Затем поднял голову. Этажом выше у окна стояла мисс Фэрборн, смотревшая куда-то в темноту.

— Комната вам подходит? — спросил Дариус.

Ему не пришлось повышать голос — ночь была такой тихой, что можно было отчетливо расслышать даже отдаленный шум прибоя.

Она молчала, и он добавил:

— Если вам что-нибудь понадобится, достаточно сказать домоправительнице.

— Комната очень комфортабельная. Даже роскошная. Благодарю вас. — Она чуть повернула голову, будто внимание ее было обращено к чему-то другому, гораздо более важному, чем он. — Мне кажется, я слышу… ржание лошадей.

— К западу отсюда ферма по их разведению. По дороге сюда мы проезжали мимо нее, но вы не заметили.

— Значит, они принадлежат вам? Должно быть, их много, если даже здесь слышен шум, который они производят.

Дариус прислушался, потом сказал:

— Это два жеребца. Они схватились, поэтому производят больше шума, чем обычно. Если пожелаете, можно завтра посмотреть на них. Зрелище стоит того — впечатляет. Лошади чистокровные. Для них зарезервировано целое поле.

— Раз по пути сюда мы проезжали мимо, то, наверное, и на обратном пути проедем. И если это не причинит вам неудобства, то я бы с радостью полюбовалась ими.

«Ты осел, — сказал себе Дариус. — Она просто вышла подышать перед сном. Пожелай ей спокойной ночи и отправляйся спать».

— Ночь прекрасна, — проговорил он, — и если желаете погулять по саду, то не стесняйтесь. Или можете почитать в библиотеке. Вам незачем оставаться наверху.

— Вы очень любезны, сэр. Но мне надо о многом подумать… и скоротать время, пока сон не придет.

— Позвольте составить вам компанию. Могу показать вам некоторые комнаты. А портреты моих предков в галерее навеют на вас сон, и вы начнете клевать носом.

Она ничего не ответила, и он истолковал ее молчание как согласие.

— Я встречу вас на верхней площадке главной лестницы, мисс Фэрборн.

С этими словами лорд Саутуэйт скрылся в доме.

Едва он исчез из поля зрения, как Эмма поняла, что повела себя глупо. Она рассчитывала, что он не заметит ее у окна, а сама она будет наблюдать за ним сверху. Но все получилось совсем не так, как она рассчитывала…

И теперь Эмма ужасно нервничала, потому что вдруг почувствовала, что ее влечет к этому мужчине. Более того, она теперь понимала, что на самом деле подошла к окну именно поэтому — в надежде на то, что он заметит ее. Да, ее тянуло к нему, и это создавало почти невыносимо восхитительное ощущение опасности… и ужасно возбуждало.

Эмма представила, как граф поднимается по лестнице — и сердце ее подпрыгнуло в груди. Конечно, она могла бы остаться в комнате, могла бы спрятаться от него. И конечно, он мог бы счесть это глупостью, хотя такое поведение было бы вполне разумным. Однако соблазн поступить разумно уступил место более сильному соблазну…

Прежде чем выйти из комнаты, Эмма успокоилась. Она мысленно воздвигла между собой и графом непроходимую стену и обуздала свои чувства, чтобы они окончательно не заглушили голос разума. Затем, собравшись с духом, вышла из спальни и начала спускаться по лестнице.

Через несколько минут они встретились, и граф совершенно будничным тоном проговорил:

— Сюда, пожалуйста, в галерею. Она огибает весь бальный зал, так что давайте сначала осмотрим ее.

А в бальный зал он захватил канделябры со свечами. Огромные зеркала на стенах отражали их пламя, и потому казалось, что весь зал сверкает и искрится. И этих зеркальных отражений было вполне достаточно, чтобы разглядеть диваны и стулья, обитые шелком, а также массивную лепнину на высоком потолке.

Эмма подняла глаза к люстрам — казалось, они покачивались над головой; причем в центральной люстре было несколько дюжин свечей и сотни хрустальных подвесок.

— А многие ли посещают здешние балы? — спросила она.

— Точно не знаю, но думаю, что сотни людей. Последний бал устраивала моя мать, но это было много лет назад.

— Она умерла? Вы остались один?

— У меня есть сестра, но сестра не жалует балы. Поэтому нет причин их устраивать.

Эмме показалось, что граф говорил о сестре с какой-то странной грустью.

— Возможно, ваша сестра просто не любит сутолоки, — сказала она.

— Вы так полагаете? А сами вы никогда не бывали на балу?

— Мне случалось приятно проводить время на ассамблеях и вечерах, но в бальных залах бывать не доводилось.

— Придется пригласить вас как-нибудь.

Тут граф отвернулся, и Эмма тайком сделала несколько танцевальных па. Зеркала многократно отразили ее. Она представила этот зал заполненным дамами в пестрых роскошных туалетах и в задумчивости пробормотала:

— Не уверена, что мне бы это понравилось. Я бы чувствовала себя на балу ужасно неуместной. Думаю, что этот зал, заполненный людьми и залитый ярким светом… Думаю, впечатление от него было бы испорчено. Он мне нравится таким, как сейчас, — с огоньками, отражающимися в зеркалах и позолоте. Это создает какое-то волшебное золотистое сияние. Именно сейчас, когда зал пустой и едва освещен, он кажется чудесным местом.

— В таком случае можете наслаждаться чудесами сколько угодно.

Он перенес канделябр на середину зала и поставил его на пол.

Новое положение свечей усилило этот эффект волшебства. Теперь подвески на центральной люстре тоже отражали пламя свечей, так что зал засверкал еще ярче.

Тут Саутуэйт отступил куда-то в тень, а Эмма услышала скрип, после чего он снова появился. Подтащив к канделябру шезлонг, обитый шелком, граф проговорил:

— Можете даже поспать здесь, если пожелаете.

— Если бы я спала здесь, мне бы, наверное, приснились феи.

Он вдруг взял ее за руку и повел к центру зала.

— Надеюсь, что вы увидели бы во сне меня, мисс Фэрборн.

Взглянув на него, Эмма увидела, что в глазах его отражались блики света, и казалось, что и весь он источал волшебное сияние.

Здравый смысл подсказывал ей, что надо проявлять осторожность, но чувства заглушали голос разума, и опасность скорее возбуждала, чем пугала. Они шаг за шагом продвигались к свечам канделябра, и чем ближе Эмма подходила к этому свету, тем полнее растворялась в нем, причем казалось, что она как бы отдалялась от остального зала — все исчезало куда-то, и теперь перед ней было лишь небольшое пространство под сотнями сверкающих хрустальных подвесок, свисавших с люстры.

И все это действительно походило на чудо. Казалось, здесь правило волшебство. «Как странно, что все вокруг вдруг так изменилось», — промелькнуло у Эммы в голове. Да и сама она изменилась — чувствовала себя совсем другой, не такой, как прежде.

Тут граф привлек ее к себе, и сердце Эммы отчаянно забилось. Она чувствовала его! Ощущала его! И ей чудилось, что он крепко ее обнимал, хотя они просто стояли рядом.

В этом обманчивом ярком свете он казался прекрасным и удивительным, казался загадочным волшебником, казался всесильным…

Тут он взял ее за подбородок и заглянул ей в глаза. И Эмма вдруг подумала: «А может, в этом странном свете, в этом сверкании отражений я и впрямь представляюсь ему красивой?»

— Вы собираетесь соблазнить меня, Саутуэйт? — спросила она.

На его губах появилась едва заметная улыбка.

— Вы уж если скажете, то не в бровь, а прямо в глаз, мисс Фэрборн.

— Если вы и в самом деле задумали меня соблазнить, не лучше ли называть меня по имени?

— По правде говоря, несколько последних минут я вообще почти не думал.

— Почти? Но о чем же все-таки думали? Ведь думали же о чем-то…

Разделявшее их пространство внезапно исчезло, и граф, склонившись к ней, легонько коснулся губами ее губ.

— Да, Эмма, кое о чем я думал. — Он снова ее поцеловал. — Я думал о вас и о том, что желал вас с тех пор, как вы срезали меня на этом вашем последнем, но не окончательном аукционе.

Если бы он сказал что-нибудь другое, она, возможно, призвала бы на помощь малую толику твердости. Если бы он, например, сказал, что думает о том, как преобразил ее этот свет, стерший и уничтоживший настоящий, реальный мир, или сказал бы, что свет этот сотворил волшебство, которому он, граф, был не в силах противиться, — если бы он вообще что-нибудь сказал, а не заявил, что желает ее, заурядную, не слишком красивую и ужасно своевольную и упрямую мисс Фэрборн, то тогда она смогла бы ему противостоять. Но эти его слова глубоко тронули ее. И даже если он солгал, то сумел сделать это так, что его слова все равно прозвучали правдиво.

В следующее мгновение граф заключил ее в объятия. Эмма сознавала, что есть поступки, которые положено хорошенько обдумывать, прежде чем совершать, но, увы, она не могла обуздать охватившее ее возбуждение и противостоять ласкам графа, вновь принявшегося целовать ее и ласкать. Против него она была бессильна, и он тотчас же понял это, понял, что теперь Эмма принадлежала ему.

В какой-то момент она тоже обняла его, всецело отдавшись этому волшебству. И она нисколько не удивилась и не испугалась, когда вдруг почувствовала, что он принялся расстегивать пуговицы на ее коричневой пелерине.

Кто бы мог сказать, что процесс раздевания может оказаться столь волнующим и эротичным? Одно чудо сменялось другим, так что она даже не успевала удивляться; сначала на полу оказалась ее пелерина, потом его сюртук. После чего шнуровка на ее платье развязалась будто сама собой. И при этом граф продолжал целовать ее и ласкать.

Внезапно он чуть отстранился и сел в шезлонг, затем привлек ее к себе и тут же спустил с плеч ее платье. Перешагнув через него и оставшись в одной сорочке и панталончиках, Эмма почувствовала себя так, словно оказалась уже совсем обнаженной. И только сейчас она испытала робость и смущение.

Но тут граф стал целовать ее грудь сквозь сорочку, и она, вскрикнув от восторга и наслаждения, тотчас забыла о стыде. Он продолжал ее целовать, а его руки тем временем, скользнув под подол сорочки, поглаживали ее бедра. Казалось, он хотел успокоить ее и дать ей время привыкнуть к происходящему. А потом…

Эмма не знала, что произошло потом, но в какой-то момент вдруг обнаружила, что оказалась в шезлонге вместе с ним; и где-то высоко сверкали хрустальные подвески люстры, а прямо над ней находилось лицо графа.

Тут он вновь принялся целовать ее грудь и при этом легонько теребить соски. То была утонченная и сладостная пытка, заставившая ее забыть обо всем на свете. Эти ласки вызвали в ее груди более острые ощущения, и так продолжалось до тех пор, пока Эмма окончательно не утратила чувство времени и последовательности событий.

Внезапно она поняла, что на ней уже нет сорочки, — но не знала, как и когда граф стащил ее. Не оказалось на ней также ни чулок, ни панталончиков, так что теперь она находилась в полной его власти. А он покрывал все ее тело своими дьявольскими обольстительными поцелуями, и каждое его прикосновение было направлено на то, чтобы довести ее до безумия. Возбуждение становилось все более острым и отчасти даже граничило с болью. Желание с каждым мгновением нарастало, но так и не получало удовлетворения, которого Эмма теперь отчаянно жаждала.

Ласки Саутуэйта становились все более настойчивыми, и в какой-то момент его рука вдруг оказалась между ее ног, а другая — под ягодицами. Затем пальцы его коснулись ее лона, и это мгновенно принесло ей облегчение; тело девушки затрепетало и содрогнулось. И на миг у нее перехватило дыхание. Эти интимные ласки графа становились все более сладостными и упоительными, и теперь из горла Эммы то и дело вырывались стоны — она не могла их сдержать.

И думать она теперь могла лишь об одном — об окончательном удовлетворении.

Внезапно граф шевельнулся — и оказался на ней, так что бедра его теперь находились между ее ног. Затем он медленно вошел в нее, и у Эммы снова перехватило дыхание. Сейчас она остро ощущала свою беспомощность и уязвимость, но в то же время с радостью принимала свою зависимость от мужской воли и признавала его право на обладание ею. Более того, даже несмотря на боль, вопреки ей она испытывала наслаждение — причем более сильное и острое, чем прежде. И это было не только и не столько физическое наслаждение. Казалось, что чудесные ощущения пронизывали все ее существо, и Эмма, глядя на бесчисленные отражения огоньков, приплясывающих в хрустальных подвесках у нее над головой, со стонами возносилась к вершинам блаженства.

Глава 20

Проснувшись, она обнаружила, что лежит совершенно обнаженная посреди огромного, ярко освещенного бального зала, под массивной люстрой. Ошеломленная этим открытием, Эмма осмотрелась. И с ужасом осознала, что произошло и какую непростительную ошибку она совершила.

Возможно, Эмма бы примирилась со своей наготой и с реальностью этого утра, если бы не оказалось, что она лежала рядом с лордом Саутуэйтом, тоже совершенно обнаженным.

Эмма закрыла глаза — и тотчас же снова ощутила магию прошедшей ночи. Сложность, однако, заключалась в том, что она не могла весь день пролежать с закрытыми глазами.

Заметив, что ее одежда лежит на полу рядом с шезлонгом, Эмма осторожно пошевелилась. Ох, если бы дотянуться до своего платья или до его рубашки — хоть до чего-нибудь, — она сумела бы по крайней мере прикрыться или, что было бы еще лучше, прикрыть графа.

Чуть повернувшись и стараясь двигаться как можно осторожнее, Эмма ухватилась за краешек своего платья и очень медленно потянула его к себе.

— Ох!.. — вскрикнула она от неожиданности, когда ее плеча коснулась мужская грудь.

Протянув руку, Саутуэйт схватил платье и прикрыл им ее бедра и свои. Это по крайней мере избавило ее от самого худшего, но все же грудь у нее оставалась обнаженной. Граф же повернулся на бок и посмотрел на нее вопросительно.

Эмма тотчас отвернулась, но все же успела заметить выражение, появившееся на его лице. Казалось, он очень удивлялся произошедшему.

— А как же слуги?.. — пробормотала Эмма, представив, что сейчас какая-нибудь молоденькая горничная застанет их здесь.

— Они не войдут сюда, — ответил Саутуэйт. — Не войдут, если хотят остаться в живых.

Эмма оглядела огромный бальный зал, сейчас залитый ярким утренним светом. В одном из зеркал она увидела свое отражение. Потом — еще в одном, и еще, и еще… И повсюду она видела отражение своей обнаженной груди — снова и снова, куда бы ни обратила взгляд.

Саутуэйт поцеловал ее в щеку, стараясь успокоить. Эмма глубоко вздохнула и проговорила:

— Вы, вероятно, думаете, что мы слишком поспешили прошедшей ночью.

— Вовсе нет. Я думаю о том, что очень рад произошедшему.

— О, ради всего святого!.. Ведь вы потом пожалеете, что так случилось.

Граф усмехнулся и, поцеловав ее в грудь, заявил:

— Я думаю также о том, что в утреннем свете вы выглядите такой же прелестной, как и при свечах.

— Сэр, трудно осуждать вас за то, что вы дерзко соблазнили меня, если вы способны говорить такое.

— Так вот о чем вы теперь думаете?.. О моей дерзости?

— Я еще не знаю, что об этом думать, Саутуэйт. Все это слишком ново для меня, и сейчас я просто в недоумении. Возможно, я буду лучше соображать, когда надо мной не будет нависать эта люстра.

— То есть вы хотите встать и одеться?

— Думаю, это было бы разумно. А вы так не считаете?

— Я не в том состоянии, чтобы мыслить здраво.

Эмма уже собралась спросить, в каком именно он состоянии, но, заметив, как граф на нее смотрит, догадалась, что он имел в виду. И пожалуй, она предпочла бы, чтобы эта догадка не так ее взволновала.

Тут он навис над ней всем телом и потянулся за своей одеждой. Затем, усевшись на краю шезлонга, начал одеваться. Воспользовавшись этим, Эмма постаралась получше прикрыться платьем.

— Думаю, мне лучше возвращаться в Лондон одетой, — пробормотала она, покосившись на графа. — А вы так не считаете?

— А я думаю, что лучше вам сегодня вообще не возвращаться в Лондон. — Потянувшись к ее вещам, Дариус с некоторым смущением сказал: — Наверное, надевать на вас все это будет гораздо труднее, чем снимать.

— Я сама справлюсь. Через несколько минут буду одета.

— Не хочу и слышать об этом! Уж если я раздел вас, то и одеть должен именно я. А теперь встаньте, и я подумаю, как это сделать.

Он заставил Эмму подняться на ноги, и она снова оказалась прямо перед ним, как и вчера вечером. Только сейчас вокруг не было теней и огоньков, отражавшихся в зеркалах. К тому же сейчас она была совершенно нагая. Саутуэйт же, сидевший перед ней уже в брюках, но без рубашки, вел себя так, будто все произошедшее ночью было в порядке вещей. Что ж, возможно, для него так и было, но только не для нее, Эммы, ведь на ней сейчас совершенно не было одежды.

Повозившись с ее сорочкой, граф наконец-то расправил ее, затем взглянул на стоявшую перед ним девушку и проговорил:

— Эмма, пора примириться с тем, что произошло. И не смущайтесь так. Утром вы даже красивее, чем ночью.

Он положил руки ей на бедра и привлек к себе. После чего поцеловал сначала одну грудь, потом другую. А потом вдруг легонько прикусил сосок. Не удержавшись, Эмма тихонько застонала. А граф продолжил любовную игру: осторожно покусывая сосок, он то и дело лизал его кончиком языка. Эмма же вцепилась в его плечи, чтобы удержаться на ногах, потому что они вдруг стали словно ватные.

Когда же рука его оказалась меж ее ног, она попыталась отстраниться, но он, удерживая девушку, проговорил:

— Не бойся, я не стану причинять тебе боль.

И ей действительно не было больно, — напротив, было чудесно, замечательно… Своими ласками граф доводил ее до безумия, и Эмма почти тотчас же забыла, что обнажена, — ее это уже нисколько не смущало. Сжимая его плечи, она чувствовала теперь только ту часть тела, которую он ласкал, и бесстыдно прижималась к нему, выгибаясь всем телом — как будто молила о большем. Она стонала все громче, и по телу ее волнами пробегала дрожь наслаждения; желание усиливалось с каждым мгновением, и она с трудом сдерживалась, чтобы не закричать.

Наконец, не в силах более сдерживаться, она громко закричала, и в тот же миг по телу ее прокатилась дрожь. В следующее мгновение граф крепко обнял ее и уткнулся лицом ей в грудь. А Эмма, открыв глаза, увидела себя в огромных зеркалах — обнаженную и пылающую страстью, похожую на менаду[7].

Сидя в гостиной за утренним кофе, граф просматривал письмо, доставленное на рассвете посыльным. Письмо это нисколько его не порадовало, но у него не было выбора, следовало собираться в дорогу. И все же именно сегодня ему ужасно не хотелось уезжать — он предпочел бы оставаться здесь.

Эмма уже оделась и ушла в предназначенную для нее комнату — умыться и переодеться. Скоро она должна была спуститься, и ему надо было много сказать ей и о многом расспросить. О «Доме Фэрборна», например. О ее встрече с Таррингтоном. А также о прошедшей ночи. Но теперь все это придется отложить.

Она вошла в комнату в черном платье и с черной же шляпкой в руке. Хотя Дариус предпочел бы другой цвет. Но должно быть, в саквояже у Эммы просто не нашлось ничего, кроме черной траурной одежды, которую миссис Норристон и упаковала.

Слуга подал девушке завтрак, и ела она с аппетитом. К тому же, как казалось, нисколько не смущалась, и это немного удивляло — Дариус ожидал совсем другого.

— Мне надо обратно в Лондон, — проговорила Эмма. — Пожалуйста, попросите ваших слуг сказать Диллону, чтобы закладывал мою карету.

— Думаю, вам следует остаться здесь еще надень. Сегодня днем мне придется уехать, чтобы кое с кем повидаться, но если вы подождете, то завтра мы сможем вернуться в Лондон вместе.

— Если днем вы будете заняты, то думаю, мне нет смысла оставаться здесь, — заявила Эмма и тут же, покраснев, добавила: — Ах, Саутуэйт, я вовсе не это хотела сказать, просто… — Еще больше смутившись, она потупилась. Потом, посмотрев графу прямо в лицо, проговорила: — Если честно, то ночь была прекрасной и трогательной. Да и утро замечательное… Но все же думаю, что было бы неразумно продолжать это.

Мисс Фэрборн высказалась с предельной откровенностью, и Дариус понял, что она уже все обдумала и беспощадно осудила их обоих, пока умывалась и одевалась наверху. Он представил, как она взвешивала все «за» и «против», как оценивала значение наслаждения и прикидывала, стоило ли оно возможных потерь. Минувшей ночью она капитулировала, сдалась на его милость, но теперь решила, что такое не должно продолжаться вечно. Не должно продолжаться даже сутки. И это означало, что он немедленно должен был сказать ей то, что собирался сказать.

Саутуэйт встал и предложил Эмме руку.

— Давайте-ка выйдем из дома, и я объясню вам, что считаю разумным, а что нет.

Суровое выражение, появившееся на лице Саутуэйта, удивило Эмму. Неужели он вообразил, что она настолько ослеплена их близостью, что теперь всегда и во всем будет ему подчиняться?

Разумеется, Эмма не осталась равнодушной к вниманию графа — она ведь прекрасно помнила, как он утром, когда она проснулась, смотрел на нее, — но все же Эмма не была настолько самоуверенной, чтобы думать, что подобное внимание заслужено ею. Поразмыслив, она решила, что у них с графом просто не может быть любовной интриги. И ему следовало понимать, что в отношениях с ним риск для нее будет слишком велик. Да-да, она никак не могла стать любовницей человека, от которого ей пришлось бы скрывать… некоторые свои не вполне законные дела.

Она остановились в тени, под высоким вязом, раскинувшим над ними свою крону. А откуда-то издалека, из глубины сада, доносилось журчание ручья.

Повернувшись к Эмме и взяв ее за руки, граф проговорил:

— Вы были правы, говоря, что я дерзко соблазнил вас. Но я ничуть не жалею об этом, хотя вы и были невинны. И именно поэтому…

— Я не уверена, что слово «невинна» уместно в данном случае. Едва ли его можно употребить по отношению к женщине моего возраста. Но я была девственницей. Теперь это не так. Впрочем, я не жалею о случившемся и не жду ничего в дальнейшем.

— Джентльмен, скомпрометировавший леди…

— Испытывает чувство вины? Речь об этом? Но я ведь не леди… Так что у вас нет необходимости вести себя как джентльмен. Разве не так?

— Черт побери, Эмма! Я пытаюсь… Если вы не будете меня перебивать… — Он набрал полную грудь воздуха. — Я не собираюсь вести себя иначе по отношению к вам из-за разницы в нашем общественном положении. Именно поэтому мы поженимся… и очень скоро!

Эти слова графа кое о чем напомнили ей. Ах да, о мистере Найтингейле… Тот долго собирался с духом, чтобы выговорить слова, которые не были правдивыми и означали только одно: он хотел прибрать к рукам «Дом Фэрборна».

Но Саутуэйту не нужен был «Дом Фэрборна», хотя и он не отказался бы от того, чтобы полностью распоряжаться им. То есть граф, как и мистер Найтингейл, делал ей предложение, руководствуясь деловыми соображениями.

И все же Эмма медлила с ответом — позволила себе немного пофантазировать, представляя, как стала бы графиней Саутуэйт. К несчастью, за этими фантазиями последовали другие соображения… Интересно, какова была бы реакция графа, если бы он узнал, что отец его жены сотрудничал с контрабандистами? И что он сказал бы, узнав о том, что и она продолжала деятельность отца? А потом вернулся бы ее брат, который сообщил бы, что их отца вовсе не принуждали к этому сотрудничеству и что он годами использовал аукционный дом для своих незаконных операций…

Отбросив грустные мысли, Эмма внимательно посмотрела на графа; она вглядывалась в его лицо, чтобы никогда не забыть, как выглядел человек, заставивший ее почувствовать себя не совсем ординарной — пусть даже на несколько чудесных мгновений.

— Конечно, это честь для меня, сэр, но я не смею принять ваше предложение, — сказала наконец Эмма. — Ведь мы с вами оба понимаем, что я вам не подхожу.

— Нет, ничего подобного. Если я говорю, что вы мне подходите, значит, так и есть.

Он, похоже, и впрямь верил в это. Иногда его самонадеянность казалась очаровательной…

— И все же я не могу принять ваше предложение. Думаю, что причины вам уже известны. — С этими словами Эмма осторожно высвободила руки из рук графа и отступила на шаг. В тот же миг ее сердце болезненно сжалось, и она почувствовала, что ее по-прежнему влечет к этому мужчине.

А он посмотрел на нее с изумлением и пробормотал:

— Иногда вы просто невыносимы…

— Скорее я благоразумна.

— Насколько благоразумно для вас предпочесть скандал браку с графом? Ваш отказ ставит под сомнение ваше здравомыслие.

— Скандала не будет. Никто ничего не узнает. Об этом позаботитесь вы, сэр. Ведь вы известны своей сдержанностью и скромностью… Так что нет причины глотать горькое лекарство и делать хорошую мину при плохой игре.

— Вы выразились с предельной откровенностью. И если бы несколько часов назад вы не стонали от наслаждения, то я бы счел оскорбительным ваш практицизм.

Эмма нахмурилась и с некоторым раздражением проговорила:

— Сэр, почему вы настаиваете на том, чтобы поссориться со мной?

И тут он вдруг посмотрел на нее как-то странно и с нежностью в голосе сказал:

— Тогда станьте моей любовницей, Эмма.

Наконец-то! Наконец-то они подошли к главному. Уж на роль-то любовницы она годилась.

— Пожалуйста, не обижайтесь, сэр, но не думаю, что это возможно. Поймите, что мое решение никоим образом не… умаляет вашего искусства в любви.

— Рад слышать это, — пробурчал граф. — Но в таком случае могу ли я спросить, на чем основывается ваше решение? Может быть, я смогу исправить какие-то свои недостатки?

— Не надо сарказма. Вы должны знать, что у меня есть причина для отказа. И вообще ваше ухаживание за мной никогда не имело смысла, начиная с Вопиющего Недоразумения.

— Кто сказал, что подобные вещи имеют смысл? Черт возьми, если бы в них был смысл, то я бы…

— Вы никогда бы не поцеловали меня, не говоря уже обо всем остальном. Нет, ничего не говорите, чтобы оградить меня от правды… она и так мне уже известна. Я уверена, что не принадлежу к типу женщин, бывших прежде вашими любовницами. Мы с вами редко обходимся без ссор. Вот почему ваше ухаживание с самого начала показалось мне… подозрительным.

— И теперь кажется подозрительным?

— Да, и теперь. Я была бы глупа, если бы не заподозрила каких-то тайных мотивов.

— Не пытайтесь приписать мне тайные мотивы только потому, что вообразили, будто вы, Эмма, — заурядная женщина.

— Хорошо, сэр, буду говорить без обиняков, раз ваша гордость не позволяет вам…

— Думаю, вы и так высказываетесь без обиняков. — Он пристально взглянул на нее. — И все же поясните, каковы, по-вашему, мои тайные мотивы?

— Думаю, вы использовали ухаживание и флирт, чтобы сделать меня более податливой, чтобы я покорилась вашим желаниям относительно «Дома Фэрборна». Но если вы испытывали что-то похожее на подлинное желание… Что ж, я польщена. Но я все равно не думаю, что между нами возможны сколько-нибудь длительные интимные отношения. И конечно же, не думаю, что они были бы разумны.

Граф нахмурился и проворчал:

— Будь я проклят, Эмма, если соглашусь лишь вспоминать о прошедшей ночи и этим удовлетворюсь.

— Ну тогда… тогда и черт с вами, лорд Саутуэйт! А теперь, пожалуйста, позаботьтесь о моей карете. Я должна вернуться в Лондон. Мне надо готовиться к аукциону.

Эта женщина вызывала ярость. Доводила до безумия. О, она чертовски его раздражала!

Пустив лошадь галопом вдоль побережья, граф дал волю своему гневу. Неужели она ожидала, что он уступит? Нет, ни за что!

Ведь в конце концов… Да, многие мужчины не собираются жениться, но в конечном итоге все заканчивается именно этим. И вовсе не потому, что мужчин привлекал брак сам по себе, а потому, что каждый из них желает какую-то женщину. Некоторые браки заключались, если мужчина соблазнил женщину и жениться на ней представлялось справедливым и правильным. И Эмма, черт ее возьми, знала это, но вела себя так, будто существующие правила не имели к ней отношения. Как будто она не знала, что однажды обольщенная женщина так и остается обольщенной на всю жизнь. Особенно в том случае, если близость с мужчиной была первой в ее жизни.

Похоже, Эмма ожидала, что он испытает облегчение, оттого что она ему отказала. Что ж, в известном смысле так и было. А впрочем… Нет-нет, совсем не так. Странность же заключалась в том, что она была права, когда заявила: «Я вам не подхожу». Да, не подходила! Но если он был согласен закрыть глаза на ее образ жизни, даже и на возможный скандал, угрожавший ему из-за связей ее отца, — почему она-то вела себя столь «практично»?

Проклятие! Ведь Эмма Фэрборн не из тех женщин, которые заботятся о том, «подходят» они или нет. Следовательно, ее отказ объяснялся совсем иначе. Вероятно, она понимала, что у него имелись подозрения насчет связей ее отца с контрабандистами. Возможно, и она была с ними как-то связана. Что ж, если так, то он сегодня же позаботится о том, чтобы все уладить.

Все еще бормоча проклятия, Дариус ехал по тропе, петлявшей по склону утеса к северу от дома мисс Фэрборн. Затем, повернув на другую скалистую тропинку, он направился в сторону моря. В пятидесяти ярдах от воды граф спешился, привязал лошадь к чахлому сухому дереву и пошел вдоль узкого уступа. И будто по волшебству одна из густых теней прямо перед ним превратилась в отверстие пещеры.

Стоя у края скалы, Таррингтон точил о камень широченный нож. Заслышав шаги графа, он поднял голову и, кивнув, сказал:

— Хорошо, что вы пришли. Нам есть о чем поговорить.

— Разумеется, я пришел. Почему же мне не прийти?

— Ну… я подумал, что вы, возможно, все еще заняты, охраняя эту леди. — Контрабандист усмехнулся. — Вчера, сэр, вы были мрачнее тучи. И не скажу, что сегодня вы выглядите дружелюбнее.

— Я бы стал много дружелюбнее, если бы ты сказал мне, чего она хотела от тебя.

Таррингтон покачал головой:

— Нет, сэр. Я дал слово джентльмена, что буду молчать.

— Но ты не джентльмен. Поэтому можешь говорить свободно.

— В таком случае я дал ей слово головореза.

Однако Дариус полагал, что головореза-то можно переубедить.

— Предупреждаю: тебе больше не стоит иметь никаких дел с мисс Фэрборн, — заявил граф. — И если я узнаю, что ты с ней снова встретился или же снабдил ее какими-либо товарами, то тебе придется ответить за это.

Таррингтон засмеялся и, вложив нож в ножны, указал в глубину пещеры.

— Познакомьтесь с нашими гостями, сэр. При свете луны нам удалось увидеть, как они высаживались, и мы ждали на берегу, чтобы встретить их здесь. Они высадились чуть южнее…

Дариус последовал за Таррингтоном в пещеру. Там горел костер, и у стены расположились пятеро. Одеты они были хорошо, пожалуй, даже элегантно. На лицах же «гостей» застыло выражение презрения. А чуть поодаль сидели люди Таррингтона, державшие наготове пистолеты.

— Они эмигранты? — осведомился граф.

Таррингтон утвердительно кивнул:

— Да, сэр. И при каждом — мешок с золотом или с драгоценностями, а также с памятными вещицами, представляющими для них ценность. Впечатляет то, что они захватили с собой по несколько горстей вещиц ценой в сотни, а то и в тысячи фунтов.

— Отпусти их. С мешками и со всем прочим. А где все остальные?

— Разбежались по берегу. — Таррингтон пожал плечами. — Но разбежавшиеся — они ведь наемники, только и всего. Полагаю, они не представляют опасности.

Как бы не так! Таррингтон, должно быть, хорошо их знал, поэтому позволил им улизнуть.

— А где товары, которые эта банда привезла с собой?

Контрабандист почесал в затылке:

— Товары? О, их очень немного. О них не стоит беспокоиться. Товаров так мало, что я даже удивился. — Он указал куда-то за спину. — Вон тот парень может объяснить. Потому я и послал за вами.

Дариус бросил взгляд на человека, сидевшего в стороне, потом снова посмотрел на Таррингтона.

— Почему ты думаешь, что ему есть что мне рассказать?

— Потому что при нем почти ничего нет. Ни золота, ни драгоценностей, ни каких-либо безделушек. Да и одежка его не так хороша, как у остальных. И он говорит по-английски лучше, чем они. Я подумал, что вы, возможно, захотите с ним потолковать, перемолвиться словечком-другим, прежде чем мы его отпустим.

Граф снова посмотрел на сидевшего в стороне человека. Он был молод и хорошо сложен. Держался же невозмутимо, с достоинством. Может, шпион? Что ж, не исключено.

— Думаю, ты прав, Таррингтон. И ты правильно сделал, что задержал остальных. Не спускай глаз с этого малого. Я вернусь, как только решу, что делать с ними со всеми.

Тихо выругавшись, Дариус направился к своей лошади. Будь все проклято! Возможно, пройдет несколько дней, прежде чем он сможет последовать за Эммой в Лондон.

Глава 21

Когда Эмма вернулась домой, ее чувства уже притупились настолько, что она ощущала только меланхолию. И даже то обстоятельство, что на следующий день она собиралась в аукционный дом, не улучшало ее настроения и не придавало ей бодрости.

На следующее утро, когда она прибыла в «Дом Фэрборна», Обедайя приветствовал ее сообщением о том, что господин Вернер готов передать им коллекцию графа для продажи. Эмма попыталась изобразить радость, но у нее это не очень-то получилось — она все еще думала о том, с какой легкостью и готовностью позволила графу соблазнить ее. Но искреннего раскаяния и сожаления она не испытывала — скорее наоборот; перед ее мысленным взором то и дело возникали пылающие глаза Саутуэйта, пристально смотревшие на нее, обнаженную… И ей отчаянно хотелось вернуться в бальный зал и снова почувствовать его руки на своих плечах.

На третий день пришло письмо, но не от него. Письмо было доставлено на рассвете молодым человеком, тотчас же удалившимся. Эмма вскрыла его и заплакала при виде знакомого почерка. В письме же было всего несколько фраз.

«Эмма, мне сказали, что ты потребовал а доказательств того, что я жив. Будь у меня выбор, я бы не стал это писать, но предпочел бы, чтобы ты считала, что я умер. Разумеется, они прочтут это мое письмо. Поэтому я не могу сообщить, где нахожусь. Мне также было велено предупредить тебя, чтобы никому не говорила, что я тебе написал.

Было бы лучше, если бы ты забыла, что прочла его, дорогая Эмма. Я оказался здесь из-за собственных не оправдавшихся амбиций, и я не хочу, чтобы и твое будущее было загублено.

Ты остаешься в моем сердце, и мое единственное утешение сознавать, что ты в безопасности. Продолжай оставаться невредимой хотя бы ради меня.

Роберт».

Как похоже на брата! Он предупредил ее об опасности и совершенно не думал о себе. Но она обязана была о нем заботиться. И теперь, узнав, что сердце не обманывало ее последние два года, Эмма твердо решила, что купит ему свободу.

Тотчас распорядившись, чтобы для нее заложили карету, Эмма попросила мистера Диллона отвезти ее к Кассандре. Подруга же сразу поняла: произошло что-то чрезвычайно важное. Она заставила Эмму сесть и стала ее расспрашивать.

— Господин Вернер согласился предоставить нам на продажу коллекцию графа, — ответила Эмма. — Мне нужна твоя помощь в организации большого предварительного показа. Я хочу, чтобы этот показ стал самым лучшим из всех, что были до сих пор.

— Я уверен, что мисс Фэрборн не замешана ни в чем для нас интересном, — заявил Дариус. — Но ничего не могу сказать в пользу Мариэль Лайон.

Граф представил друзьям свой отчет за сигарами, у себя в библиотеке. Эмбери кивнул с важным видом и проговорил:

— Рад это узнать.

— Не замешана? Но как же так? — спросил Кендейл, пристально глядя на друга. — То есть я хочу спросить: почему ты так уверен, что она ни в чем не замешана?

— Я расспросил Таррингтона, — ответил граф. — Спросил, имеет ли он основания думать, что за ней следят. Он ответил, что это первая ее поездка на побережье в этом году. И сказал, что нет никаких данных о ее возможной связи со шпионами. — Это все, что ему удалось выжать из Таррингтона, когда он снова увиделся с ним уже перед отъездом из Кента. А о беседе с Эммой Таррингтон так ничего и не сказал — заявил, что будет держать слово, которое ей дал.

— Ладно, хорошо… Если уж король контрабандистов ручается за мисс Фэрборн, то кто я такой, чтобы ее подозревать? — пробурчал Кендейл.

— Оставь ее в покое! — потребовал Дариус. — Не следи за ней. И пусть твои люди тоже оставят это занятие.

— Я и не следил за ней. Я возложил эту обязанность на тебя.

— Черт тебя возьми, Кендейл! Не принимай близко к сердцу то, что я говорю. Пожалуйста, обрати свое внимание… на что-нибудь другое.

Тут Эмбери осведомился:

— А что ты сделал с судном, которое задержал Таррингтон?

— Предоставил его Таррингтону. А шпиона прихватил с собой. Теперь он гость министерства внутренних дел, — ответил Дариус.

— А может, он вовсе не шпион? — усомнился Эмбери.

— На самом судне не было почти ничего, представляющего ценность. Всего лишь четыре бочонка бренди, чтобы создать видимость, что цель путешествия — торговля. Четверо других беженцев насмерть перепуганы тем, что оказались гостями министерства внутренних дел за компанию с этим. Что же касается человека, о котором идет речь, то при нем не оказалось никаких личных вещей. Именно это и вызвало подозрения Таррингтона. Ну кто, решив бежать из дома без надежды вернуться, не захватит с собой ни одной ценной или памятной вещицы?

— Тебе просто следовало его повесить, — заметил виконт.

— У нас пока еще есть правительство, Кендейл, обладающее правом решать, стоит ли вешать человека. А мы с тобой такого права не имеем, — проговорил Эмбери с некоторым раздражением. — Твоя кровожадность по отношению к французам — вот причина, по которой мы не допускаем, чтобы ты действовал по своему разумению. Нам вовсе не хочется пойти под суд по обвинению в убийстве.

Очевидно, слово «кровожадность» охладило пыл Кендейла, и он, насупившись, промолчал. Эмбери же расплылся в улыбке и, повернувшись к графу, добавил:

— Хорошо, что ты посетил побережье, Саутуэйт. Таким образом ты избавил меня от новой поездки туда.

Дариус молча кивнул. Он то и дело вспоминал об Эмме, которую не видел с того момента, как ее карета отъехала от его дома в Кенте. Ему пришлось отложить возвращение на два дня, так как он был занят перевозкой пассажиров с сомнительного судна. Вернувшись вчера домой, он принялся просматривать почту в тщетной надежде обнаружить на одном из конвертов ее почерк. Но чего он, собственно, ждал? Что она ему напишет? Что согласится принять его предложение? Но ведь это предложение было вызвано чувством долга, а Эмма не из тех женщин, которые принимают такие предложения.

— От всех этих обязанностей я чувствую себя постаревшим, — в задумчивости изрек Эмбери, наливая себе вина. Он посмотрел на графин, затем на Дариуса. — А ведь это — французское вино…

Взглянув на свой стакан, Кендейл с усмешкой сказал:

— Пусть и французское. Ничего не имею против.

— И вообще мы должны как-нибудь развлекаться, пока не забыли, как это делается, — подхватил Эмбери. — Может быть, нам всем стоит отправиться на бал к Пенхерсту? Кто-нибудь из вас приглашен?

Дариус был приглашен. По возвращении домой он обнаружил приглашение от Пенхерста, однако не знал, стоит ли ехать. Потому и молчал. Эмбери же рассмеялся и заявил:

— Итак, решено: мы поедем туда! Ради тебя, Кендейл. Только надо научить тебя улыбаться, чтобы ты выглядел более или менее презентабельно. Я представлю тебя некоторым молодым леди, которые, как гласят слухи, находят тебя привлекательным в каком-то смысле.

— Я не ищу жену, — пробурчал виконт.

— А они не ищут мужей, потом что уже обзавелись ими.

Все трое рассмеялись. И Дариуса снова посетили мысли о его собственном бальном зале и о женщине, никогда не танцевавшей в подобном помещении, но зато сладостно обнимавшей его под огромной люстрой этого зала.

— Вот и он, — проговорила Кассандра взволнованным шепотом. — Не могу поверить, Эмма, что мы своего добились.

Эмма тоже не могла в это поверить, но свидетельство ее успеха уже входило в двери аукционного дома в лице господина Людвига Вернера, ступавшего с привычной воинской выправкой. Он приблизился к ним и поклонился. Обедайя же согнулся в поклоне еще ниже.

— Мы чрезвычайно польщены тем, что вы доверяете нам коллекцию графа, — сказала Эмма. — Для нас это высокая честь, и мы вас не разочаруем.

Герр Вернер поднял руку, и тут же группа графских слуг принялась вносить полотна.

Эмма нервно облизала губы и подошла к Обедайе.

— Тициан, — прошептала она, когда перед ней предстала большая картина с изображением мифологической сцены.

— Какой великолепный Тициан! — громко воскликнул Обедайя.

Герр Вернер кивнул и снисходительно улыбнулся.

— А вот Джиованни Беллини, — прошептала Эмма, увидев следующую картину.

— Ах, Беллини! — воскликнул Обедайя, радостно хлопая в ладоши. — Думаю, это лучший из всех его портретов. Это ведь венецианский дож, не так ли, господин Вернер?

— Похоже, что это Рембрандт, но под вопросом, — зашептала Эмма, когда перед ними промелькнула сцена, изображающая эпизод из Ветхого Завета.

Обедайя подал знак слугам, чтобы те остановились. Он долго вглядывался в полотно, затем махнул рукой, давая слугам понять, чтобы продолжили демонстрацию других картин.

Так продолжалось с полчаса, и за это время они успели бегло просмотреть двадцать пять полотен. Потом картины прислонили к стене демонстрационного зала, с тем чтобы позже их оценить.

А затем в зал вошли трое солдат, и господин Вернер спросил:

— Вы не станете возражать, если несколько человек из охраны графа останутся здесь до того, как закончится аукцион? Ведь нельзя оставлять сокровища без присмотра…

Обедайя в смущении молчал. Но Эмма тут же ответила:

— Да, конечно, господин Вернер. Думаю, один из них должен стоять снаружи, за дверью, чтобы показывать каждому, кто замыслит кражу, свою саблю.

Герр Вернер одобрительно кивнул и что-то сказал солдатам по-немецки. Один из них тотчас занял пост за дверью. Эмма же снова приблизилась к Кассандре, и та с улыбкой заметила:

— Очень остроумно… Этот солдат в униформе окажется более интригующим, чем любая реклама и приглашения, которые мы могли бы себе позволить.

— Я тоже так подумала.

Эмма надеялась, что теперь господин Вернер удалится — им с Кассандрой надо было закончить подготовку большого предварительного показа, и ей хотелось повнимательнее рассмотреть поступившие картины.

Но господин Вернер не торопился уходить; он принялся разглядывать стены с висевшими на них картинами.

— Я в недоумении, — сказал он Обедайе. — А где же картины, представленные лордом Саутуэйтом?

Обедайя наклеил на лицо улыбку, однако смотрел на Эмму с отчаянием.

— Картины лорда Саутуэйта?.. Видите ли, они…

— Я думала, что они уже прибудут к этому времени, — вмешалась Эмма. — Но возможно, я что-то не так поняла. Возможно, он намерен доставить их попозже. А вы, господин Вернер, общались с этим уважаемым коллекционером?

Немец нахмурился и проворчал:

— Он написал мне и сообщил, что представит на ваш аукцион четыре важных полотна. Конечно, участие столь уважаемого человека успокоило меня. — Вернер обернулся и, посмотрев через плечо на Обедайю, с лукавой улыбкой добавил: — Разумеется, делу помогла и наша особая договоренность о комиссионных.

— Недавно к картинам, которые мы собираемся выставить на аукционе, добавили полотно Рафаэля. Но оно поступило не от графа Саутуэйта, а от другого весьма достойного и уважаемого джентльмена, пожелавшего остаться анонимом, — сказала Эмма. — Этот Рафаэль — исключительная работа, вполне достойная того, чтобы составить компанию вашей, сэр, коллекции. Желаете ее увидеть?

Упоминание о Рафаэле, по-видимому, впечатлило господина Вернера. Он уже собирался заговорить, когда что-то отвлекло его. Сделав резкое движение, немец повернулся к двери и тут же расплылся в широкой улыбке.

— А вот и он! Я написал ему и сообщил, что сегодня доставлю картины — на случай, если бы он пожелал увидеть их первым.

Тоже улыбнувшись, Саутуэйт вошел в зал. Он кивнул Вернеру, затем отвесил учтивый поклон дамам, после чего, повернувшись к Обедайе, проговорил:

— Мистер Ригглз, картины, о которых я говорил, сейчас выгружают. Думаю, вы найдете местечко, где их можно повесить, даже если коллекция графа, столь впечатляющая, станет украшением вашей распродажи.

Обедайя с изумлением взглянул на Эмму — он не верил, что Саутуэйт и впрямь собирался представить на аукцион свои картины. Но господин Вернер, к счастью, ничего не заметил.

— Я так понял из вашего письма, лорд Саутуэйт, что вы собираетесь представить на распродажу более современные картины, — сказал немец. — В таком случае наши окажутся в хорошей компании, и мы не будем соперничать друг с другом.

Тут в зал стали вносить картины Саутуэйта. Сначала появился Ватто, которого граф приобрел на их аукционе, потом — Жилло, затем — очаровательная работа итальянского примитивиста, которую Эмма не смогла бы оценить. И наконец, в зал внесли прекрасную картину Гварди, представлявшую сцену из венецианской жизни.

Обедайя прошептал Эмме:

— Лорд Саутуэйт сообщал вам о своих намерениях?

— Нет, даже не намекнул…

Когда же граф написал Вернеру о том, что выставит свои картины? Похоже, это произошло до его последней поездки в Кент.

Но ведь Саутуэйт был против этого аукциона. Он хотел, чтобы она продала дело. Теперь ей даже известно, что граф подозревал «Дом Фэрборна» в преступной деятельности. И все же он сделал все возможное, чтобы она заполучила эту коллекцию. Почему?

Тут господин Вернер попрощался с ней и с видом победителя вышел из зала. Обедайя же, взглянув на Саутуэйта, проговорил:

— Я подготовлю бумаги на эти картины, сэр. Они будут готовы через четверть часа, если вы соблаговолите подождать. В противном случае могу привезти их вам домой.

— Я подожду, — ответил граф. И принялся рассматривать картины, доставленные Вернером.

Перехватив взгляд Эммы, Кассандра кивнула в сторону Саутуэйта и закатила глаза. Потом отошла, села на стул возле двери и завела разговор с охранниками.

Эмма же подошла к графу и тихо сказала:

— Потрясающий портрет.

Она имела в виду картину Беллини, которую он сейчас рассматривал.

— Да, удивительный… и какая прозрачность красок…

— Может быть, вы ее купите, сэр?

— Может быть, и куплю. — Граф повернулся к девушке и, пристально взглянув на нее, спросил: — Когда начнется распродажа?

— Через десять дней. Приглашения на большой предварительный показ были разосланы этим утром. Он состоится за сутки до аукциона.

Письмо от Роберта еще более убедило Эмму в необходимости этой распродажи и в том, что она должна состояться как можно скорее. Вчера она написала столько приглашений, что теперь пальцы у нее чуть ли не кровоточили.

— Коллекция графа лучше, чем я ожидал, — заметил Саутуэйт. — Вас, несомненно, ждет успех.

— Благодарю вас, сэр. Ваша помощь неоценима.

Он пожал плечами:

— Эти полотна все равно мне надоели. Если не считать Гварди.

— Я имела в виду не ваши картины, а ваше письмо господину Вернеру.

Саутуэйт медленно пошел вдоль стены, снова разглядывая картины.

— Вы ведь решили любой ценой провести аукцион. И если уж ему суждено пройти, то следует не ударить в грязь лицом.

Молча кивнув, Эмма пошла рядом с графом, любуясь и восхищаясь коллекцией, испытывая облегчение при мысли о том, что ей удастся собрать деньги на выкуп Роберта.

— Какая вы спокойная и холодная, — заметил Саутуэйт. — Неужели вам нечего сказать мне, кроме того, что вы сказали об аукционе?

— О, простите… Я не знакома с этикетом. Даже не могу представить, что говорят друг другу мужчины и женщины в подобных обстоятельствах.

— В вашем случае можно было бы сказать, что только безумная женщина способна отвергнуть предложение графа.

Она надеялась, что Саутуэйт не станет упоминать об этом. Но конечно же, он все еще страдал от уязвленной гордости.

— Мой отказ — безумие?

— Разумеется.

— А я считаю, что поступила очень даже разумно.

Ей не хотелось сердить графа, но он вынудил ее к этому.

Молча пожав плечами, Саутуэйт окинул взглядом демонстрационный зал. Затем снова посмотрел на Эмму и спросил:

— Сколько лотов этого аукциона поступило от «уважаемых джентльменов, требующих проявления скромности»?

Она с трудом сглотнула.

— Не очень много.

— Пусть их не будет совсем.

— Едва ли это возможно.

— Сделайте это возможным. Верните те вещи, которые вы не можете связать ни с чьим именем. И сделайте это сегодня же.

— Владелец рисунков не захочет назвать свое имя. И есть еще одно полотно, которого вы не видели, но которое должно остаться на аукционе, даже если остальные не будут выставлены. Это Рафаэль. Потому что уже распространилась молва, что он будет на аукционе.

— Картина здесь? Имя владельца не фигурирует?

— Сэр, я не соглашусь не выставлять эту картину. Но заверяю вас: ее происхождение не вызывает сомнений.

— Можете оставить Рафаэля, а также рисунки. Но в остальном вы должны подчиниться моим требованиям. Вы меня поняли, Эмма? Ведь один только Гварди заменит вам все остальное, так что хороший доход будет обеспечен.

Эмма снова кивнула, хотя и не была уверена, что Гварди компенсирует другие картины. Но у нее не хватило духу отказать графу — ведь он так старался помочь ей…

Тут он взял девушку за руку и поклонился, давая понять, что уходит. А затем на мгновение прижался губами к ее руке. Эмма оглянулась, испугавшись, что кто-нибудь может заметить, как жаркая краска залила ее лицо. Но казалось, что никто ничего не замечал. Кассандра все еще сидела возле двери, и рядом с ней, посмеиваясь, стояли двое охранников — все трое весело о чем-то болтали.

Саутуэйт же пристально смотрел на Эмму; он чувствовал, что она не в силах противиться ему, и сознавал свою власть над ней. Граф был не из тех мужчин, которые соглашались принять отказ, и он ясно дал ей это понять.

Еще один поцелуй — и он ушел.

Кассандре граф тоже отвесил поклон, и та после его ухода тотчас поспешила к подруге.

— Нам следует закончить подготовку к большому показу, — сказала Эмма, направляясь к хранилищу. — И мы должны позаботиться о закусках и напитках.

Последовав за подругой, Кассандра воскликнула:

— Какой сюрприз, что Саутуэйт привез картины!

— Да, удивительно…

— Думаю, это будет лучший аукцион в году.

— Конечно. Твои драгоценности привлекут самых перспективных покупателей.

Эмма сделала несколько шагов в сторону, чтобы развернуть рисунки, полученные от Мариэль Лайон. Потом склонилась над листком бумаги у себя на столе.

— Чем же мы будем кормить гостей? — спросила Кассандра.

— Сначала лучше подумать о напитках. Может, пунш?

— Пунш, наверное, подойдет.

Эмма протиснулась между столами и направилась в дальний угол, где громоздились полотна. Саутуэйт приказал ей вернуть все вещи, не имевшие этикеток с именами владельцев. Но Эмма не знала, как вернуть то, что прибыло в повозке. И она не собиралась этого делать — ведь ей следовало получить как можно больше денег от аукциона. К сожалению, господин Вернер добился уменьшения ее комиссионных, а ей еще надо было уплатить проценты Мариэль и Кассандре.

Эмма решила, что обеспечит оправданием такие товары, как книги, шелк и кружева, однако она не рискнула бы совсем не подчиниться требованиям Саутуэйта. И следовательно, все ненужное можно было бросить в реку. Или же…

— Здесь, в «Доме Фэрборна», есть несколько ящиков вина, Кассандра. Может быть, подать его?

Она пошарила под полотнами и нащупала горлышко бутылки. Затем вытащила ее и отнесла на стол.

— Лучше подай пунш. Но если у тебя достаточно вина, то прикажи подать и его.

— Вполне достаточно. — Эмма нашла в ящике стола штопор. Протянув его подруге, спросила: — Умеешь с этим обращаться?

Кассандра принялась колдовать над бутылкой.

— Слышала, что Саутуэйт снова наведывался в Кент. Как раз в то время, когда и ты там была. Может, видела его?

— Кент — очень большое графство, и едва ли мы были в одном и том же месте, — ответила Эмма.

— Ну, не настолько уж большое… — Кассандра пыталась вытянуть пробку из бутылки. — А перед уходом он поцеловал тебе руку. Интересно, почему?

— Граф, когда хочет, умеет быть галантным.

— Мне показалось, что поцелуй был слишком уж долгим, — заметила Кассандра.

— Чушь! Ты не могла этого видеть!

— Зато я видела, как ты вспыхнула. И видела, как он смотрел на тебя, когда уходил.

— Пожалуйста, не смеши меня! — Эмма протерла два серебряных кубка из числа представленных на аукцион. — Давай-ка попробуем, чтобы убедиться, что это вино достойно моих гостей.

Они пригубили из кубков, и Кассандра пробормотала:

— Прекрасный выдержанный кларет…

Эмма кивнула:

— Да, похоже, очень хорошее вино.

Кассандра снова наполнила кубки.

— Надо тебе захватить одну бутылку домой, и пусть Мейтленд перельет его в графин и даст ему отстояться. После того как вино подышит, его вкус станет еще лучше. Давай-ка выпьем еще, чтобы быть уверенными, что первое впечатление не обмануло нас.

Второй кубок вина только укрепил мнение Эммы о его качестве. Вино согрело ее, и настроение у нее улучшилось. Кассандра же вдруг проговорила:

— Ты уж прости, что спрашиваю, но иначе я просто лопну от любопытства. Ты ведь немного пошалила, верно? Я хочу сказать — с Саутуэйтом…

— Нет, я не шалила, — ответила Эмма.

— О, какое облегчение об этом узнать. — Кассандра прижала руку к сердцу. — Видишь ли, когда я сегодня увидела вас вместе, мне в голову пришла удивительная мысль. — Она тихонько рассмеялась. — Я рада, что ошиблась.

Тут Эмма пристально посмотрела на подругу и отчетливо проговорила:

— Конечно, ты ошиблась. Я вовсе не пошалила немного. Я ужасно согрешила.

Глаза Кассандры широко раскрылись. Какое-то время она в изумлении смотрела на Эмму, потом пробормотала:

— Говоришь, «ужасно согрешила»? Что ты имеешь в виду? То, что обычно понимают под словом «грех»?

Эмма со вздохом кивнула:

— Да, то самое.

— Ты хочешь сказать, что Саутуэйт соблазнил тебя?

Эмма снова кивнула и допила свое вино. Теперь она ожидала «поздравлений» от подруги.

Кассандра же, ошеломленная, пробормотала:

— О Господи…

— А я думала, ты одобришь. Ты ведь все время побуждала меня попрактиковаться с ним.

— Только пофлиртовать, Эмма. Я побуждала тебя попрактиковаться с ним во флирте.

В шесть часов вечера Эмма все еще оставалась в аукционном доме. Если не считать охранников, она находилась там одна.

Кассандра ушла, так и не оправившись от изумления. Отказавшись сообщать подробности своего «свидания» с Саутуэйтом, Эмма взяла с подруги клятву, что та не проговорится. Когда же она рассказала о предложении графа, Кассандра усомнилась в чистоте его помыслов и назвала «негодяем».

И вот теперь, сидя за столом, Эмма в задумчивости смотрела на бутылку вина, которую они с подругой недавно выпили. Уж если она не могла выставить вино на аукцион, то смела ли она утверждать, что не совершила ничего дурного? Как бы то ни было, она дала Саутуэйту слово и не собиралась его нарушать. Вот только что же ей делать, если снова появится повозка с контрабандными товарами?

Тяжко вздохнув, Эмма поднялась из-за стола и вышла в демонстрационный зал. Двое часовых стояли на своих местах в доме, а третий оставался снаружи. Возможно, они ожидали, когда она уйдет, чтобы сесть.

Эмма окинула взглядом зал. Со стен на нее смотрели картины, и было ясно: до следующей недели у нее тьма работы. Да, она будет очень занята. Возможно, настолько занята, что не станет думать о Саутуэйте.

Дверь на улицу открылась, и часовые тотчас же стали по обе стороны от нее. Вошел мужчина в скверно сидящей на нем одежде и в шляпе с плоскими полями. Страж находившийся снаружи, схватил его за ворот и начал выпроваживать.

— Пусть войдет, — сказала Эмма. — Он пришел повидать меня.

Страж отпустил вошедшего, и тот подошел к Эмме, сразу же узнавшей человека, с которым встречалась возле собора Святого Павла.

— А я как раз думала, где мне найти вас снова, — сказала Эмма. — Скоро я смогу заплатить, но не знаю, каким образом это сделать.

— Потому-то я здесь. По поводу того, как доставлять товары и как платить за них. Я пришел, чтобы объяснить вам, как это делается. Похоже, ваш старик не рассказал вам об этом.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что я должна вручить деньги вам?

Визитер отшатнулся, будто был оскорблен ее словами.

— Мне не нравится, как вы это говорите, мисс. Вы сделаете то, что вам будет сказано, ясно?

— Скажите своему хозяину, что я хочу получить «приз» немедленно.

— Значит, скоро разбогатеете? — Он сдвинул шляпу на затылок и с удивлением взглянул на картины. — Неужто эта мазня столько стоит? Поэтому здесь солдаты?

— Да, поэтому. И вот причина, по которой я хочу, чтобы вы сообщили вашему хозяину мои условия. Через десять дней состоится аукцион, а еще через два дня, после того как он закончится, я смогу уладить наше дело.

Мужчина повернулся к ней и, нахмурившись, спросил:

— Вы не слышали, что я вам сказал в прошлый раз? Я сказал, чтобы не трепали языком попусту и держали рот на замке. Говорю это для вашей же пользы, ясно?

— А вы, кажется, не расслышали, что я вам сказала. Уходите сейчас же, если не хотите, чтобы эти сторожа выкинули вас отсюда. И передайте мои слова своему хозяину.

Он тотчас же поспешил уйти, стараясь не столкнуться со стражами и не спуская с них опасливого взгляда. Эмма дождалась, когда дверь за ним закроется. Потом приоткрыла ее и, выглянув наружу, увидела своего недавнего гостя, быстро удалявшегося непринужденной походкой.

Попрощавшись с охранниками, Эмма проскользнула в ожидавшую ее карету. Усевшись, она открыла панель, отделявшую ее от кучера.

— Мистер Диллон, вы видите человека, который только что ушел? Вон он! Идет по улице! Можете последовать за ним, но так, чтобы он нас не заметил и не заподозрил, что за ним следят?

— Могу попытаться, мисс Фэрборн.

— Пожалуйста, попытайтесь. Я хочу знать, куда он направляется.

Они медленно покатили за недавним визитером. Какое-то время Эмма видела из окна кареты дома Стренда, и так продолжалось довольно долго. Потом по виду улиц она поняла, что они въехали в Сити. Ей показалось, что они повернули на север, но оставалось только гадать, в какой именно части старого Лондона они находились.

Уже наступили сумерки, и быстро темнело, близилась ночь. Наконец карета остановилась, и кучер пробормотал:

— Боюсь, мы его потеряли, мисс Фэрборн. Он повернул вон на ту улицу и исчез. Мог войти в любой из этих домов. Скорее всего, вон в тот, справа, где сад.

Эмма высунула голову из окна и осмотрелась.

— Вы уверены, что он вошел именно туда? — спросила она.

— Почти уверен. Должно быть, заподозрил, что мы за ним следим, нырнул в сад и вышел через него на другую улицу.

Эмма решила, что кучер прав. Жаль только, что он точно не знал, куда вошел ее недавний гость. Все эти дома были неприметными, вполне обычными и в целом производили впечатление знакомых. Люди же, сновавшие по улице, походили на любого другого человека в Сити — не бедного, но и далеко не состоятельного.

— Но тут нет большой толпы, — заметил мистер Диллон. — Даже бездельники, слоняющиеся просто так, должны сейчас ужинать.

Эмма внимательно посмотрела на кучера.

— А вы бывали здесь прежде? — спросила она.

— Не совсем здесь. Дальше, через улицу. Помните? Я возил вас в дом с синей дверью. Он вон там, на той улице.

Эмма кивнула. Неудивительно, что это место показалось ей знакомым. Она находилась неподалеку от студии Мариэль Лайон.

Глава 22

По обеим сторонам Албемарл-стрит горели факелы, освещавшие выстроившиеся у дома кареты. Внутри же, в «Доме Фэрборна», Обедайя готовился предстать перед посетителями в двух ипостасях сразу — аукциониста и распорядителя выставки.

Эмма продолжала уверять его, что он отлично справится, но большой предварительный показ едва ли был подходящим временем для проверки справедливости ее слов. И она очень надеялась, что герр Вернер будет слишком занят и не станет задавать Обедайе вопросы, на которые тот не смог бы ответить.

Вскоре посетители начали входить в аукционный дом, и их становилось все больше. Бросались в глаза дамы в шикарных модных тюрбанах и узких полупрозрачных вечерних платьях. Дамы опирались на руки джентльменов, причем некоторые из них, преклонного возраста, были в париках и в пестрых фраках. Более молодые предпочитали одежду не столь яркую и были коротко подстрижены на римский манер, что, очевидно, являлось данью их республиканским убеждениям.

На Эмме было платье оттенка дымчатой лаванды с длинными и широкими рукавами. Она не украсила свою прическу перьями, а шею драгоценностями. Этот вечер не был светским приемом, поэтому она, памятуя о своем трауре, предпочла появиться в весьма скромном туалете.

Но Кассандра не была скована подобными ограничениями, и ее драгоценности оказались в центре внимания, в особенности — великолепное ожерелье. Темноволосую головку Кассандры украшал красно-синий тюрбан с белым пером. Стоя возле шкатулки с другими драгоценностями, она явно наслаждалась взглядами светских матрон, свидетельствовавшими о том, что они признавали красоту и богатство ее украшений.

Тут в зал вошел высокий темноволосый мужчина, неправдоподобно красивый. Он с улыбкой приблизился к Эмме и проговорил:

— Мисс Фэрборн, сегодня вы выглядите триумфаторшей.

— Как мило, что вы так говорите, мистер Найтингейл.

Он перевел взгляд на картины, украшавшие стены.

— Они так же прекрасны, как те, что добывал ваш батюшка. — Снова улыбнувшись, мистер Найтингейл продолжил разглядывать полотна. — Но мистеру Ригглзу приходится несладко. Я слышал, как автором вон того портрета он назвал Беллини, а не Джованни.

— Вполне понятная оговорка, — заметила Эмма.

— Но не для нынешних посетителей. Думаю, что вы отчаянно нуждаетесь в компетентном распорядителе. Особенно сегодня.

Гордость не позволила Эмме согласиться. После последнего аукциона она не хотела соглашаться с мистером Найтингейлом, что бы он ни говорил.

Поискав глазами Обедайю, Эмма заметила его в окружении гостей. Один из самых уважаемых коллекционеров указывал на картину Тициана и что-то говорил. Обедайя отважно пытался выглядеть знатоком, но Эмма видела в его глазах отчаяние. Снова взглянув на молодого человека, она заявила:

— Хотя мне действительно нужен распорядитель, в муже я не нуждаюсь, мистер Найтингейл. Я думаю, что вы это понимаете.

Он весело рассмеялся, словно она удачно сострила. Казалось даже, что он начисто забыл о том, что делал ей предложение.

Тут Найтингейл повернулся и приветствовал виконтессу, свою любимицу. Лесть заструилась и с ее стороны — точно патока. И Эмма сразу же потеряла интерес к этому шоу.

В этот момент в аукционный дом вошел тот, кого Эмма ждала все последние дни — теперь-то она это поняла. Но Саутуэйт был не один, его сопровождали двое мужчин. Одного из них, голубоглазого, она узнала, так как он был на первом ее аукционе. Второй тоже показался ей знакомым, но Эмма не могла вспомнить, где видела его.

Тут Кассандра покинула свой пост возле драгоценностей и поспешила к подруге.

— Ты должна быть с ним очаровательной, Эмма, что бы ни думала о его скандальном поведении по отношению к тебе. Он привел двоих друзей и, поступив так, придал показу больший вес.

— Кто они?

— Тот, что улыбчивый и дружелюбный, виконт Эмбери, наследник графа Хайбертона. А хмурый и неприветливый — некий виконт Кендейл. — Кассандра на мгновение замерла, потом повернулась спиной к вошедшей троице и прошептала: — О Господи, он направляется сюда. Будь мужественной, Эмма.

Кассандра бросила взгляд через плечо и поспешно удалилась. А Саутуэйт медленно приближался к Эмме. И чем ближе он подходил, тем быстрее билось ее сердце. Наконец остановившись, граф проговорил:

— Надеюсь, на сей раз вы не прогоните меня.

— Я никогда не позволяю себе прогнать нашего постоянного клиента, сэр.

Он усмехнулся и сказал:

— Наверное, вы прогоняете только партнеров, способных вмешаться в ваши дела, не так ли?

Эмма не ответила и оглядела толпу, собравшуюся в зале.

— Сэр, какой грандиозный успех, — проговорила она. — Конечно, помогла коллекция немецкого графа, как и те стражи, что стоят в дверях целую неделю. Но думаю, что главным образом наш успех — это ваша заслуга.

— Вы мне льстите, мисс Фэрборн, — ответил граф.

Он принял стакан от одного из слуг, разносивших вино гостям. Пригубив, одобрительно кивнул. Затем повернул голову и с некоторым удивлением спросил:

— Неужели мистер Найтингейл вернулся?

— Только на сегодняшний вечер. Он явился, когда стало очевидно, что сегодня зал будет полным, что здесь соберутся сотни людей и бедный Обедайя не сможет со всем справиться. Поэтому я и наняла его, когда он здесь появился, так что…

— Вы не обязаны давать мне пояснения, — перебил граф.

Будто услышав их разговор, мистер Найтингейл посмотрел в их сторону, встретился взглядом с Саутуэйтом и вежливо кивнул ему.

— А вы, случайно, не говорили ему о сегодняшнем вечере, Саутуэйт? — спросила вдруг Эмма.

— Возможно, намекнул на днях, что готовится грандиозный показ.

Эмма едва заметно нахмурилась:

— Я бы предпочла, сэр, чтобы сначала вы поговорили со мной. Он оставил наш дом по определенной причине и…

— О Господи, опять недоразумение?! А я и не подумал об этом. — Граф взял ее за руку и повел к двери, ведущей на террасу. — Только не здесь, Эмма. Помните о скромности. Идемте со мной.

Ей бы следовало сказать, что она не может покинуть зал, что должна присутствовать, быть с гостями. Но Эмма безропотно вышла с графом на террасу, а затем в сад.

Однако и тут они были не одни; гости разбрелись по дорожкам — должно быть, вышли подышать, — и ночь гудела от их голосов. Но фонари на террасе не давали достаточно света, поэтому под деревьями было темно, что создавало иллюзию некоторого уединения.

— Я знал, что сегодня вечером Найтингейл вам понадобится, поэтому и позвал его, — сказал граф.

— Я не просила вас об этом.

— Мне не требуются ваши просьбы, Эмма. Напоминаю вам, что я — ваш инвестор, партнер. И моя заинтересованность в успехе аукциона дает мне право делать… что бы мне ни вздумалось.

Эмма остановилась и пристально посмотрела на графа. «Моя заинтересованность… Я инвестор…» — эти слова эхом звучали у нее в ушах. А ведь она-то уже поверила… Ох, как же она глупа!

Производя свои расчеты, она уже думала о доходах от аукциона, но не учла самого очевидного и самого крупного расхода — графа Саутуэйта. А ведь ей следовало понять, что какая-то часть от этих доходов полагалась ему. И действительно, если человек вкладывает средства в дело, то, разумеется, рассчитывает на доход…

Сколько бы «Дом Фэрборна» ни выручил от этого аукциона, половину полагалось выплатить графу. Вернее — больше половины, потому что она так и не выплатила его долю от последней распродажи.

Тут граф поставил свой стакан на каменную скамью и проговорил:

— Вы что-то вдруг приуныли, Эмма…

— Я готова согласиться, что этим вечером нуждаюсь в мистере Найтингейле — как вы и предположили. Через полчаса Обедайя утонул бы в этом людском потоке.

— Значит, вы прощаете меня?

Он сказал это шутливым тоном, будто поддразнивая, и было ясно, что на самом деле ему не требовалось ее прощение.

— Но вы же совладелец, сэр… Так что не мне вас прощать.

Эмма быстро произвела в уме подсчеты и поняла: трех тысяч ей не удастся получить, если она выплатит Саутуэйту положенное. Но все же полторы тысячи она получит…

Тут Саутуэйт увлек ее в густую тень кустарника и обнял за талию. И тотчас же все мысли об аукционе и все цифры вылетели у нее из головы.

— Я не только совладелец и вкладчик, Эмма, — проговорил граф. — Я был вашим любовником. Неужели вы так скоро забыли об этом? — Он легонько коснулся губами ее губ. — Может, надо напомнить?..

— Мне не требуется никаких напоминаний о прошлом. К тому же мы больше не любовники.

Она заставила себя это сказать, хотя и испытала при этом мучительную боль.

Граф же вдруг улыбнулся и проговорил:

— Господи, Эмма, как ужасно это звучит. Вы всегда хотите оставаться победительницей. Что ж, я бы немедленно отступил, но мне трудно это сделать, когда я чувствую в своих объятиях такое прекрасное женское тело.

«Ох, как же приятно находиться в его объятиях!..» — промелькнуло у Эммы. И она едва слышно прошептала:

— Я просто стараюсь показать, что способна хоть как-то противостоять вам.

С этими словами Эмма уперлась ладонями в грудь графа и попыталась высвободиться из его объятий.

Он какое-то время удерживал ее, а потом вдруг отпустил и отступил на шаг. И несколько мгновений оба испытывали неловкость, стоя в темноте и молча глядя друг на друга.

«Насколько серьезно он воспринял мое сопротивление? Считал ли он, что сможет добиться успеха, если проявит большую настойчивость?» — думала Эмма. Тихо вздохнув, она сказала:

— Я должна вернуться в зал.

— Да, конечно, — кивнул граф.

Они вынырнули из кустарника и направились к дому.

Эмма поднялась на террасу и, остановившись, прошептала:

— Это странно… Как тихо вдруг стало.

В демонстрационном зале действительно стало тихо, как в церкви. И теперь Эмма заметила, что они одни на террасе. В саду также никого не осталось.

А потом вдруг послышались сладостные и жалобные звуки, тотчас сложившиеся в мелодию, звучавшую как крик сердца. Кто-то в доме играл на скрипке.

— Это мой друг, виконт Эмбери, — пояснил Саутуэйт. — Он редко играет для незнакомых. Возможно, раз или два в году, если у него возникает такое желание. Но все, кто его слышал, знают: он может соперничать с лучшими исполнителями, выступающими в концертных залах.

Они не могли войти, не прервав исполнителя, и потому остались слушать на террасе. Музыка глубоко растрогала Эмму — нарушила ее спокойствие настолько, что она не могла больше противиться своим чувствам. И казалось, что музыка эта устанавливала какую-то невидимую связь между ней и стоявшим рядом мужчиной.

Эмма закрыла глаза, но даже не глядя на Саутуэйта, она знала, что он испытывал то же самое. Они молча стояли в ночи, а музыка говорила с их душами. И Эмма чувствовала: граф воспринимал все происходившее точно так же, как она.

Пьеса была короткой; когда же она закончилась, несколько минут царила абсолютная тишина. А потом послышались оглушительные аплодисменты, и Эмма, открыв глаза, внезапно обнаружила, что Саутуэйт держит ее за руку.

— Он играет так же хорошо, как любой профессионал. Никогда не сфальшивит, — заметил граф. Голос его звучал чуть хрипловато, и он откашлялся, чтобы избавиться от хрипоты. — Чтобы производить такие звуки, недостаточно одного лишь технического мастерства. Эмбери во всех отношениях великолепный музыкант. Все от него без ума — и женщины, и мужчины.

Как только Эмма и Саутуэйт присоединились к остальным, Кассандра бросилась к подруге и увлекла ее подальше от графа.

— Какой триумф, Эмма! Завтра только об этом и станут говорить! Почему ты не сказала мне, что будет такое развлечение? Я ведь выражала беспокойство по поводу того, что ты наняла недостаточно музыкантов…

— Кассандра, я ничего от тебя не скрывала. И сейчас удивлена не меньше, чем ты. Возможно, виконт счел, что коллекция графа заслуживает особого внимания.

Эмма отыскала в толпе голубые глаза Эмбери и направилась к нему, чтобы выразить свою благодарность.

Она была почти уверена, что это Саутуэйт уговорил своего друга взяться за скрипку. Как и Кассандра, он знал: завтра станут говорить только об этом. А это означало, что аукцион будет иметь оглушительный успех.

Граф обеспечил успех «Дому Фэрборна» всеми возможными средствами, и теперь она, Эмма, сможет устраивать самые грандиозные и блестящие аукционы. Но этот свой триумф она будет помнить до конца жизни.

И все же она не могла не признать: поступки Саутуэйта были продиктованы не одной лишь добротой. Возможно, он обеспечил ей эту великую победу только потому, что все еще надеялся, что других аукционов не будет.

Глава 23

Дариус видел, как двое мужчин сняли со стены Тициана и передали двоим другим. Как только картина оказалась на полу у стены, появился мистер Найтингейл с записной книжкой. Он тотчас записал имя покупателя, затем, взглянув на рабочих, сказал:

— Оставьте здесь. Эта картина слишком велика, и мы упакуем ее, когда у нас появится свободный стол, чтобы упаковать ее и отправить. — Он указал на картину Гварди и добавил: — Вот эта должна тоже остаться в зале.

Дариус предоставил мистеру Найтингейлу закончить дело, с которым тот так хорошо справлялся, сам же направился в контору, где сидел хмурый Вернер. А Эмма, сидевшая за столом, что-то яростно строчила на листке бумаги.

Увидев графа, герр Вернер воскликнул:

— О, лорд Саутуэйт!.. — Немец вскочил на ноги. — Благодарю вашу милость за то, что вы задержались здесь. Эта женщина… — Он сделал жест в сторону Эммы. — Видите ли, она…

— Поверьте, она очень хорошо разбирается в цифрах, — перебил граф. — Уверен, что вы найдете ее расчеты ясными и точными, когда проверите их сами.

Господин Вернер заглянул в свой каталог и, казалось, успокоился. А Эмма продолжала строчить. Наконец, откинувшись на спинку стула, она сообщила:

— Господин Вернер, большая часть выручки от продажи картин поступит завтра. Ее доставят поверенные наших клиентов. Мы и не рассчитывали, что они принесут с собой на аукцион такие огромные суммы. — Она указала на стопки банкнот. — И все же кое-что можно выплатить уже сегодня. Я имею в виду то, что мы выручили за предметы меньшей ценности. Например, за рисунки. И за большую часть проданного серебра. У меня на руках очень большая сумма, и я выдам часть того, что вам причитается, сегодня же.

Вернер снова помрачнел. Так как им было предоставлено очень немного предметов, не представляющих большой ценности, то и сумма, которую Эмма собиралась выплатить ему сегодня, была небольшой.

Она показала ему цифры, и он какое-то время внимательно разглядывал их. Потом спросил:

— А остальное поступит завтра?

— Самое позднее — через два дня.

— А если кто-нибудь не заплатит?

— То не получит полотна. «Дом Фэрборна» не продает в кредит. Не так ли, лорд Саутуэйт?

— Да, верно, господин Вернер. «Дом Фэрборна» ввел очень строгие правила расчетов. Даже если речь идет обо мне.

Эмма пересчитала банкноты в трех стопках и отдала немцу самую маленькую. Уже прощаясь, он сказал:

— Я оставлю здесь охранников — на всякий случай.

Когда Вернер удалился, Эмма испустила глубокий вздох и закрыла глаза; казалось, она ужасно устала. Дариус прекрасно знал, что последние четыре дня она едва ли не жила в аукционном доме, готовясь к распродаже.

— Следует вас поздравить, Эмма. Благодаря сегодняшнему аукциону «Дом Фэрборна» будут помнить долго.

Она открыла глаза. И уже не казалась отрешенной и усталой. Напротив, на лице у нее появилась широкая улыбка.

— Ведь все прошло хорошо, да?

— Очень хорошо. Впечатляюще. Все прошло гладко, как отрепетированная опера.

— А вы видели эту толпу? Даже не хватило стульев. Мистер Найтингейл сообщил, что насчитал более трехсот посетителей. — Она разрумянилась от возбуждения. — А какие получились торги! Кассандра вне себя от счастья. Ее драгоценности удалось продать очень дорого. А рисунки принесли гораздо больше, чем я ожидала. Не могу поверить, что герцог Пенхерст столько заплатил за вашего Гварди. Это стало для меня самым большим сюрпризом за весь день.

— Пенхерст всегда им восхищался. И к счастью, Гварди отвлек его внимание от Рафаэля.

— Хорошо, что Рафаэль достался вам, Саутуэйт. Человек, отдавший его на аукцион, будет очень рад тому, что его полотно обрело такого достойного владельца. — Эмма встала и, все еще улыбаясь, указала на стопку банкнот. — Вот это — ваше, сэр.

Взяв другую стопку, она принялась укладывать деньги в свой ридикюль.

Граф смотрел на причитающуюся ему долю, потом взял отчет для господина Вернера.

— Но тут не совсем четко проставлены цены, — заметил он.

— Да, конечно. — Эмма обошла письменный стол и стала объяснять: — Вот, смотрите сюда. Эта цифра — выручка за аукцион в целом. А здесь указаны деньги, полученные за сегодняшнюю распродажу. Вот это — стоимость всего «Дома Фэрборна», а также выплаты…

— Я не понимаю смысла вот этих расходов, — перебил граф. — И сумма очень велика. — Он сложил бумагу. — Полагаю, нам стоит многое обсудить, Эмма.

Она со стоном пробормотала:

— Хорошо, я объясню вам все в подробностях. Но, пожалуйста, не сейчас. Пожалуйста! Сейчас я хочу отвезти эти деньги домой, а потом отпраздновать нашу блестящую распродажу.

— Вам не следует делать этого в одиночку. Вы здесь все закончили? Можете оставить тут своих помощников, Найтингейла и Ригглза. Пусть доделывают остальное. А я прикажу подать мою карету.

Саутуэйт выпроводил Эмму из аукционного дома с удивительной бесцеремонностью. Она оглянуться не успела, как оказалась в его карете с пухлым ридикюлем на коленях. И он тотчас устроился напротив нее.

— А что же мистер Диллон? — пробормотала Эмма.

— Я отослал его домой. Отвезу и вас. Только сначала мы уладим все наши дела.

«Значит, его все еще интересуют счета…» — со вздохом подумала Эмма.

— А что нам улаживать? — спросила она. — Я все рассчитала правильно. Вы получаете половину.

Дариус посмотрел на ее ридикюль. Она натолкала в него столько денег, что он даже перестал закрываться как положено. И походил на откормленного цыпленка.

— Неужели вы собирались ехать домой с такой уймой денег и одним только кучером в качестве сопровождающего?

— Мистер Диллон вполне способен защитить меня. На улицах Лондона нет разбойников.

— Но у вас не менее тысячи фунтов. И кто-нибудь из ваших слуг мог сказать своим дружкам, чтобы те устроили засаду.

Эмма решительно покачала головой:

— Нет, такого никогда не случится.

— Теперь, когда я здесь, не случится.

Эмма молча кивнула и снова вздохнула. Она подозревала, что интерес графа к ее ридикюлю объяснялся не одним только беспокойством за его сохранность. Он заметил, что ее пачка денег значительно превосходила размерами его пачку, и хотел знать, почему так получилось. Возможно, он даже заподозрил, что она получила плату за контрабандные товары. И если так, то он был прав.

Эмма решила, что лучше всего немедленно рассказать ему о деньгах, которые она должна была выплатить Мариэль Лайон, а также о десяти процентах Кассандре. Тогда, возможно, он успокоился бы и не стал бы задавать лишних вопросов.

— Давайте сейчас отправимся в парк, и, пока будем гулять, я объясню вам значение этих расчетов, — предложила Эмма.

— Не думаю, что парк — подходящее место.

— Но я буду говорить очень тихо, и никто не услышит наш разговор.

— Нам надо отпраздновать блестящий успех аукциона, Эмма, а парк для этого не самое подходящее место. Лучше поехать ко мне домой, где нас никто не потревожит и где мы сможем насладиться обществом друг друга и поздравить друг друга с успехом.

— Вы лукавите, Саутуэйт. Вы просто пытаетесь застать меня врасплох.

— Да, возможно. Но вам нечего бояться. Ваше решительное сопротивление будет лучше всего охранять вас от меня, если я и замыслил совращение. — Он усмехнулся и добавил: — Поверьте, сегодня у меня нет тайных намерений. Я просто хочу выпить за ваше здоровье и отдать вам должное.

Эмма с некоторым трепетом взирала на фасад лондонской резиденции графа Саутуэйта. Войдя в его загородный дом полностью одетой, она в конце концов оказалась обнаженной в бальном зале этого дома. Интересно, как будет сейчас?

Но ведь он сказал, что у него нет тайных намерений… В карете он даже не попытался ее поцеловать.

Саутуэйт привел ее в библиотеку, окна которой выходили в прелестный сад. У окна читала книгу темноволосая женщина. Когда они вошли, она даже не подняла голову. Саутуэйт тотчас подошел к ней и тихо сказал ей что-то. Тут женщина посмотрела на Эмму, но лицо ее совершенно ничего не выражало. Поднявшись со стула, она вместе с графом направилась к Эмме. Саутуэйт представил ее как свою сестру Лидию. Семейное сходство казалось очевидным: у нее были такие же темные волосы и глаза такого же цвета. Но на этом сходство заканчивалось. В то время как на лице Саутуэйта обычно можно было заметить хоть какое-то выражение, свидетельствующее о его чувствах, лицо его сестры ничего не говорило. Совсем ничего.

— Не будешь ли ты так любезна, Лидия, побыть с мисс Фэрборн, пока я поговорю с дворецким, чтобы покопался в погребе в поисках самого лучшего шампанского? Слышишь, Лидия? Я уйду ненадолго.

Женщина молча кивнула, и Саутуэйт вышел из библиотеки.

Эмма улыбнулась хозяйке, но та не ответила на улыбку. И по-прежнему молчала. Казалось, она не проявляла к гостье ни малейшего интереса.

— Вы не находите, что погода прекрасная? — спросила Эмма.

— В высшей степени, — ответила Лидия.

И снова воцарилось молчание.

— Какая красивая у вас библиотека, — проговорила Эмма.

— Да, очень.

Эмма сделала еще несколько попыток завязать беседу, но на каждую свою реплику она получала наикратчайший ответ. И ее собеседница даже не пыталась быть любезной.

— Наверное, ваш брат счел, что вы не возражаете против моего общества, — сказала наконец Эмма. — Он ошибся?

— Я не имею ничего против вашего общества. Просто не люблю пустых разговоров. Я говорю очень мало, потому что считаю, что это гораздо любезнее, чем болтать без умолку.

— Любое ваше слово прозвучит гораздо любезнее, чем молчание, — возразила Эмма.

Тут брови Лидии взметнулись, а глаза обрели глубину — будто кто-то наконец вдохнул в ее тело душу.

— По большей части я не осмеливаюсь делиться с кем-нибудь своими мыслями, потому что они почти никогда не годятся для вежливого разговора.

— Со мной — то же самое, — кивнула Эмма. — Но меня это не останавливает. Я думаю, что простой разговор часто помогает преодолеть недоразумение.

— Неужели я могу говорить с вами без обиняков и высказывать все, что думаю? — спросила Лилия. — И вы ничего не передадите моему брату?

— Ничего. Обещаю.

Лидия оглянулась на дверь — будто ждала, что она вот-вот распахнется и в комнату влетит разгневанный Саутуэйт. Потом вдруг спросила:

— Брат привел вас сюда, чтобы соблазнить?

Эмма не знала, что ответить. Может, ей следовало проявить смущение или негодование? Конечно, она была искренней, когда предложила поговорить откровенно, но она ведь не ожидала, что речь пойдет об этом…

— Нет, он хочет поговорить со мной о делах.

Лидия нахмурилась и пробормотала:

— Какое разочарование… А я рассчитывала на то, что он намерен вас соблазнить. Он ведь упомянул о шампанском…

Эмма пожала плечами, потом спросила:

— А ваш брат часто привозит в дом женщин с целью соблазнить их?

— О, никогда! Он занимается этим в других местах. Ведь здесь живу я, и он никогда бы не решился скомпрометировать меня таким образом.

— Значит, тут я в безопасности?

— Думаю, что да. Вот жалость-то! — Лидия снова взглянула на Эмму. — Но вы-то не собираетесь соблазнить его, верно?

— Я бы тоже не хотела вас скомпрометировать.

— А я не возражаю. Да-да, не возражаю. Мне двадцать два года, и меня уже ничто не может смутить, тем более дела моего брата.

Снова воцарилось молчание. «Какой странный разговор…» — подумала Эмма. И тут же спросила:

— А почему вы решили, что у него столь недостойные намерения?

— Слишком уж он интересуется вашим аукционным домом. Брат считает необходимым разговаривать со мной, когда мы вместе сидим за столом, и недавно я стала часто слышать о вас, мисс Фэрборн. Вот я и заключила, что у него новое увлечение.

— Я польщена, если он хорошо отзывался обо мне в разговоре с вами.

— О нет, ничего подобного. Ничего похожего. Он никогда не называл вас «замечательной мисс Фэрборн», зато частенько называл «упрямой мисс Фэрборн».

— Расскажите поподробнее, — сказала Эмма со смехом.

Лидия тоже рассмеялась:

— Брат был вне себя от гнева, когда вы отказались продать аукционный дом. О, он был так разгневан, что я почти влюбилась в вас. «Эта женщина просто несносна! — заявил он. — Гораздо легче договориться с десятью мужчинами, чем с ней!»

Снова рассмеявшись, Эмма проговорила:

— Но если граф так критически отзывался обо мне, то почему вы решили, что он намерен соблазнить меня?

— Все дело в картинах. Когда несколько дней назад он велел снять их со стен и отправить на аукцион, я предположила, что это делается ради «несносной мисс Фэрборн» — чтобы произвести на нее впечатление. И потому я решила, что по окончании торгов он попытается соблазнить вас. — Она скорчила гримаску и добавила: — Но оказалось, что я заблуждалась. Очевидно, я обречена на скучную жизнь, на встречи со скучными людьми. Брат не разрешает мне встречаться с интересными…

Тут дверь открылась, и вышеупомянутый брат появился в библиотеке. Лидия бросила на Эмму заговорщический взгляд и снова надела привычную маску.

Дариус остановился у двери библиотеки — его заставил остановиться доносившийся из-за двери смех. Да-да, смех! Взрывы женского смеха. Причем смеялась не только Эмма, но и Лидия. Удивительно!

Ему давно уже не приходилось слышать смеха сестры, а ее улыбка всегда была невеселой. А сейчас она смеялась весело и вполне искренне. Причем женщины о чем-то разговаривали… Интересно, о чем?

Когда он вошел в библиотеку, в глазах Эммы все еще плясали искорки смеха, но лицо Лидии не обнаруживало ни малейших признаков веселья или каких-либо других чувств. Как обычно.

И все же было ясно: Лидия нашла тайную радость в общении с Эммой. Что ж, ему надо будет позаботиться о том, чтобы они проводили вместе как можно больше времени. Но не сегодня.

— Мисс Фэрборн, вы простите меня, если я оставлю вас еще на несколько минут? — сказал граф. — Мне надо поговорить с сестрой.

Эмма по-прежнему держала на коленях свой пухлый ридикюль, а Дариус с сестрой вышли из комнаты. Когда же Лидия взглянула на него с недоумением, он пояснил:

— Я получил письмо от тети Гортензии. Она утверждает, что этот сезон утомил ее. Ее головные боли снова начались, и она на некоторое время хочет уехать из города. Тетя собирается поехать в Кент на несколько дней.

— Думаю, морской воздух ей поможет.

— Она просит также, чтобы ты сопровождала ее. Ты ведь всегда хотела поехать в Кен г, не так ли?

— Но жить там с ней? О, это ужасно! Когда я говорила о компаньонке, я имела в виду более молодую женщину. А тетя Гортензия будет обращаться со мной, как с ребенком. И она будет постоянно следить за мной.

— По крайней мере, она позволит тебе ездить верхом. С ней тебе будет намного лучше, чем с тетей Эмилией.

— Да, верно. — Лидия пожала плечами. — Что ж, хорошо, я поеду.

— Она собирается отбыть на рассвете. Пусть горничная упакует твои вещи и распорядится насчет кареты. Ты можешь сегодня переночевать у тети Гортензии, чтобы не задерживать ее завтра утром.

— В этом есть смысл. Ты уверен, что я тебе здесь не нужна, чтобы помочь развлекать мисс Фэрборн?

— Помочь?

— Я ведь знаю, какой несговорчивой ты ее находишь.

— Уж как-нибудь справлюсь…

— Ты очень отважен, дорогой брат. Что ж, тогда пойду собираться. Прикажи подать карету через полчаса.

Лидия отправилась готовиться к отъезду, а Дариус, распорядившись насчет кареты, вернулся в библиотеку. Вскоре принесли шампанское, и он, сев рядом с гостьей на диван, вручил ей бокал.

— А ваша сестра не присоединится к нам?

Эмма посмотрела на дверь.

— У нее свои заботы.

— Сожалею. Она мне понравилась.

— Я буду способствовать вашему дальнейшему знакомству. А теперь выпьем за…

— Если она нанесет мне визит, это будет означать, что вы находите меня скучной? Ваша сестра сказала, что вы позволяете ей дружить только со скучными людьми.

«Странно, что Лидия принялась откровенничать с ней при столь кратком знакомстве», — подумал граф.

— Видите ли, я не одобрил некоторых ее знакомств. Это верно. Но это не значит, что я ограничиваю ее общение с людьми. Она сама ввела для себя ограничения. Никому не наносит визитов, не обнаруживает никаких чувств и… — Дариус вздохнул. — Моя сестра для меня — загадка…

Эмма сделала глоток шампанского.

— Возможно, ваша сестра что-то скрывает.

— Что ей скрывать? А если и есть что, то почему она скрывает это от меня? Ведь я — ее брат.

— Но вы намного старше ее. Возможно, она не сохранила о вас воспоминаний как о товарище своих детских проказ. Может быть, она видит в вас скорее родителя. На ее месте я именно так бы себя чувствовала.

Эта мысль показалась ему нелепой. Но, подумав с минуту, Дариус счел, что такое вполне возможно.

— Очень хорошее шампанское, — сказала Эмма. — Полагаю, очень старое.

— Ему несколько лет. Ну, теперь вернемся к тосту…

— Прежде чем вы похвалите меня за победу, я должна кое-что объяснить, — сказала Эмма. — Вы были правы. У меня действительно большие расходы, которые могут повлиять на прибыль «Дома Фэрборна». Кое-какие деньги я должна потратить. Вот почему моя доля выглядит больше вашей.

— А что у вас за расходы?

— Комиссионные. Например, я кое-кому заплатила за рисунки, которые нашли для меня. И теперь мне надо отдать за это двадцать процентов от выручки.

— Вы заплатили двадцать процентов за рисунки? Но это же настоящее разорение, — проворчал граф.

— Видите ли, это было необходимо. Но я не собираюсь продолжать такую практику. Например, за коллекцию графа я выплачиваю всего десять процентов.

— Вы имеете в виду десять процентов от комиссионных?

— Конечно, от комиссионных. — Эмма рассмеялась, потому что сочла вопрос графа глупым. Потом вдруг нахмурилась и добавила: — Я уверена, что все объяснила Кассандре, так что она не впадет в заблуждение. Да-да, десять процентов от комиссионных, а не процент от окончательной выручки.

Граф кивнул и подошел к окнам, выходящим на улицу. Внизу уже ожидала карета.

— Лучше рассчитывать на то, что леди Кассандра все поняла. В противном случае ваша сегодняшняя выручка будет очень небольшой.

За окном мелькнул капор Лидии, выходившей из дома. Перед тем как забраться в карету, она оглянулась на дом. И выражение ее лица очень удивило Дариуса. Сестра выглядела счастливой. Похоже было, что Лидия предпочитала общество скучной тетки в Кенте обществу своего столь же скучного брата в Лондоне.

Тут карета тронулась с места, и граф, повернувшись к гостье, проговорил:

— Я уверен, Эмма, что леди Кассандра все правильно поняла, так что не беспокойтесь.

— Хотелось бы мне быть такой же уверенной, как вы, — со вздохом пробормотала Эмма. — Теперь, когда появилась возможность поговорить об этом… Я пытаюсь сейчас вспомнить в подробностях, что мы говорили друг другу на эту тему.

— Если ваша подруга что-то поняла неверно, я позабочусь о том, чтобы ей все объяснили, — заявил граф.

— Нет-нет, я уверена, что до этого не дойдет, но все же… Скажите, может быть, вам еще что-то показалось подозрительным? Я готова дать вам на сей счет разъяснения.

Удивительно, что она употребила именно это слово — «подозрительное». К несчастью, оно было точным.

В соответствии с инструкциями графа на продаже не было предметов, предоставленных анонимами, не желавшими, чтобы их имя упоминалось на аукционе; исключением являлись рисунки, а также Рафаэль. Однако в большом количестве были изделия из серебра, роскошные шелка и кружева — все это Эмма представила как свою собственность, и выручка от продажи этих предметов теперь тоже находилась у нее в ридикюле. Но что она ответит, если граф спросит об этих вещах? Сказать, что это — семейные ценности, которые она решила обратить в деньги? Он мог бы не поверить. И в любом случае что-нибудь заподозрил бы… Вернее, не «что-нибудь», а продажу контрабандных товаров. И тогда все в их отношениях изменилось бы.

Но граф ни о чем не стал расспрашивать. Взяв из ее руки бокал с шампанским, он поставил его на стоявший рядом с диваном столик и сказал:

— Вы сможете позже объяснить все, что касается окончательной выручки, Эмма. А сегодня нам надо поговорить о другом.

Глава 24

Эмма тотчас поняла, что означали слова «поговорить о другом», — достаточно было лишь увидеть лицо мужчины, стоявшего перед ней. И сейчас он смотрел на нее так, что у нее дух захватывало.

Судорожно сглотнув, Эмма пробормотала:

— А как же Лидия?..

— Уехала к тетке. Той потребовалось ее общество во время путешествия.

Эмма чувствовала, что не сможет воспротивиться, не сможет не отдаться радости и наслаждению. И все же, отвернувшись, она закрыла глаза и попыталась воззвать к своему здравому смыслу, отрешиться от восхитительных тайных ощущений. Ох, ей не следовало поддаваться ему, ведь она же прекрасно знала, что не могла стать ни его женой, ни любовницей. И если бы она рассказала графу все, если бы объяснила, насколько скверно все могло обернуться, то он бы тотчас же потерял к ней интерес.

Он шагнул к дивану и сел рядом с ней. Затем, повернувшись, осторожно взял ее за подбородок, собираясь поцеловать. И Эмма знала: как только это произойдет, она уже не сможет противиться.

Ей следовало тотчас же заговорить, немедленно! Но тут его губы прикоснулись к ее губам, и все слова, все возражения тотчас же вылетели у нее из головы. И она даже не сделала попытки сопротивляться. Когда же он обнял ее и прижал к себе, Эмма поняла, что и глупо было бы сопротивляться. Да, было бы ужасно глупо не воспользоваться еще одним случаем почувствовать себя особенной…

Дариусу не пришлось слишком стараться — снова соблазнить Эмму было не так уж трудно. Она с готовностью ответила на его поцелуи и объятия — будто знала, как следует себя вести, и ему было очень приятно чувствовать, что она нисколько не скрывала своего желания. Более того, ее попытки быть раскованной и отважной усиливали его возбуждение… О Боже, он сейчас реагировал на Эмму так, как будто не был с женщиной долгие годы. А впрочем, ничего удивительного. Ведь он уже две недели жаждал снова увидеть ее обнаженной.

Тут Дариус принялся поглаживать ее груди и покрывать поцелуями шею. Когда же пальцы его нащупали сосок, Эмма вскрикнула и застонала. А потом вдруг облизала губы — как будто собиралась заговорить.

Чуть отстранившись, Дариус заглянул ей в глаза и спросил:

— В чем дело? Вам не нравится?

— Нет-нет, очень нравится. Это нечто… неземное. Но не могли бы мы снова заняться тем, что было в прошлый раз?

Подобное нетерпение немного удивило графа. Но он тут же встал и увлек Эмму за собой.

— Только не здесь, дорогая. Идемте.

Дариус повел ее через холл, потом — вверх по лестнице. Но эта проклятая лестница казалась бесконечной! Не выдержав, граф прижал Эмму к стене и принялся целовать ее в шею.

— Нет-нет, и не здесь, — задыхаясь, прошептала девушка.

Дариус невольно вздохнул. Он чувствовал, что дрожит от нетерпения. Он желал ее сейчас, немедленно!

Граф снова схватил Эмму за руку и потащил ее по лестнице. На верхнем этаже, втащив к себе в спальню, принялся целовать, как бы утверждая свое право на обладание ею. После чего уложил на кровать и принялся срывать с себя одежду.

Ошеломленная бурным натиском Саутуэйта, Эмма едва успевала осознавать происходящее — образы, звуки и чувства сменяли друг друга, как стекла в калейдоскопе.

Сначала его поцелуи были осторожными и нежными, потом стали страстными и неистовыми, почти пугающими. Когда же она наконец оказалась на постели, под сапфировым балдахином, ей на мгновение почудилось, что она, покачиваясь на волнах, медленно уплывает куда-то…

Но вскоре сознание ее прояснилось, и Эмма поняла, что находилась в слабо освещенной комнате, а перед ней, у кровати, стоял Саутуэйт — высокий, поджарый и сильный. Он быстро раздевался, и казалось, что при каждом своем движении он как бы сбрасывал с себя обличье джентльмена. Было ясно: еще несколько секунд — и он напрочь забудет о благопристойности и хороших манерах.

И вот он уже стоит перед ней совершенно обнаженный. И в сумеречном свете его тело казалось изваянным из мрамора. Потом «статуя» ожила, сделала движение — и он опустился перед кроватью на колени, так что теперь Эмма видела над собой его лицо и широкие мускулистые плечи. В глазах же графа сверкало страстное желание.

А затем он стал раздевать ее, и в тот же миг Эмма снова утратила способность ясно мыслить; каждое его прикосновение доставляло почти непереносимое наслаждение, и теперь ей хотелось только одного — побыстрее избавиться от разделявшей их эфемерной преграды в виде ее одежды.

К счастью, пальцы графа оказались на удивление проворными, и вскоре он избавил Эмму от всего, что ее сковывало, — теперь она была совершенно свободной, совершенно обнаженной!

В безумном порыве Эмма обняла графа и прижалась к нему, всецело отдаваясь наслаждению. Его близость завораживала ее — как и в прошлый раз. А он ласкал ее груди, легонько прикусывая соски, и на каждую его ласку, на каждое прикосновение ее тело отвечало восхитительным трепетом.

— Но ведь я обещал большее, разве не так? — спросил он неожиданно.

Эмма была слишком возбуждена, чтобы стесняться или чувствовать смущение. Она тут же кивнула, предвкушая новые наслаждения.

Саутуэйт тотчас отстранился и пробормотал:

— В таком случае иди ко мне…

Граф мгновенно переменил позу таким образом, что теперь упирался спиной в спинку кровати. Эмму же, усадив лицом к себе, подтащил поближе, так что теперь его возбужденная плоть уткнулась в ее лоно. Она закрыла глаза и громко застонала, чувствуя, как нарастает возбуждение. И тут же всхлипнула от нетерпения — ей казалось, что тело ее вот-вот разорвется на части. В отчаянии вцепившись в плечи графа, Эмма запрокинула голову и с мольбой в голосе прохрипела:

— Больше не могу терпеть!..

Но Саутуэйт по-прежнему не торопился. Внезапно отстранившись, он проговорил:

— Оставайся так, как сейчас. Я хочу тебя поцеловать.

Эмма не поняла, что граф имел в виду. Не поняла даже и тогда, когда он широко раздвинул ее ноги и наклонился. А в следующее мгновение она испытала самое невероятное из наслаждений; все тело ее содрогнулось, а из горла вырвался крик восторга. И ей на миг показалось, что она теряет сознание.

Но сознание не оставило ее. И теперь она понимала, что делает ее любовник. Раз за разом на нее накатывали совершенно новые сладостные ощущения, и из горла ее то и дело вырывались стоны. Наконец, не выдержав, она громко закричала и содрогнулась в последний раз, а потом затихла в изнеможении. И сейчас ей казалось, что она как бы парит в воздухе.

Как долго продолжалось ее «парение», Эмма не знала. Но в какой-то момент она вдруг услышала собственный стон и поняла, что Дариус входит в нее, наполняя ее собой, снова заявляя права на нее. И ее вновь затопило ощущение всепроникающей близости — ощущение невероятного блаженства.

Ей следовало бы настаивать, чтобы он вызвал свою карету и отвез ее домой. Но прошла вечность, прежде чем эта здравая мысль пришла Эмме в голову. К тому же все зашло слишком далеко, так что едва ли граф воспринял бы всерьез такую просьбу, даже если бы она ее высказала.

Сейчас она сидела на постели в свете нескольких десятков свечей — Саутуэйт зажег их, когда наконец поднялся с кровати. И свечи эти колебались и трепетали, как восклицательные знаки, не требовавшие пояснений их смысла. Огоньки горели на высоких остроконечных свечах и, наверное, могли гореть всю ночь.

Звуки же, доносившиеся из смежной комнаты, свидетельствовали о том, что там накрывали на стол. Эмма опустила глаза на шелковый халат, который накинул на нее граф. Состояние ее гардероба требовало, чтобы они ужинали в уединении его покоев, и у нее не было оснований возражать против такого плана.

Сейчас она чувствовала себя более уверенно, чем после ночи в бальном зале. При всем волшебстве и очаровании той ночи ей тогда было очень не по себе, а вот теперь все выглядело совсем по-другому.

Спрыгнув с постели, Эмма подняла с пола свое платье, аккуратно сложила его и положила на стул. Она не хотела выглядеть замарашкой, когда будет покидать этот дом. И следовало помнить о времени. У нее оставалось еще множество дел, очень важных дел, и нельзя было о них забывать.

Осмотревшись, Эмма поискала свой ридикюль. Она не выпускала его из рук, когда Саутуэйт повел ее сюда, но сейчас нигде его не видела. Девушка опустилась на колени, чтобы поискать ридикюль под стульями и другой мебелью. И выругала себя за беспечность. Погрузившись в бездну наслаждения, она совершенно упустила из виду свои обязанности, что было непростительно — даже если ею двигала любовь.

Эмма замерла на мгновение, сама себе удивляясь. Неужели она мысленно назвала «любовью» то, что с ней случилось? Нет-нет, она не имела права называть страсть «любовью». Да, конечно, Саутуэйт счел своим долгом сделать ей предложение, но это ведь ничего не меняло…

Постояв с минуту на коленях, Эмма поднялась на ноги и снова осмотрелась.

— Где же мой ридикюль? — пробормотала она.

— Что ты там делала, Эмма? — послышался вдруг голос графа.

Она вздрогнула от неожиданности. И, обернувшись, обнаружила, что Саутуэйт стоял в дверях гардеробной.

Его халат из расшитой шелком парчи придавал ему весьма экзотический вид.

— Не могу найти свой ридикюль, — пробормотала Эмма.

Он подошел к ней и проговорил:

— Найдем его позже. Он не мог никуда деться. Вероятно, затерялся между простыней или в одежде. Лучше поешь сейчас чего-нибудь.

Оказалось, что в огромной гардеробной графа слуги уже приготовили ужин — стол, накрытый белоснежной скатертью, был уставлен серебром и тончайшим фарфором, и у стола стояли удобные кресла.

Эмма восхитилась тем, как деликатно и скромно было все обставлено. И с каким знанием дела! Возможно, все это объяснялось длительной практикой слуг. И должно быть, Лидия заблуждалась, утверждая, что ее брат дома не соблазнял женщин. Действительно, откуда ей было знать, чем он занимался по ночам в своих покоях?

При этой мысли Эмма почувствовала укол ревности. Она попыталась счесть столь неуместную реакцию нелепой и посмеяться над ней, но все-таки не смогла избавиться от чувства ревности.

А Саутуэйт, разливая шампанское, проговорил:

— Наконец-то нам удастся выпить за сегодняшний триумф.

Эмма уже собралась пошутить насчет шампанского, которое могло оказаться контрабандным, но вовремя прикусила язычок, так как вспомнила о том, что ослушалась графа и выставила на продажу запретные лоты.

— Как жаль, что здесь нет Кассандры, — посетовала она. — Думаю, она сейчас тоже празднует победу. Ведь Кассандра получит от продажи своих драгоценностей больше, чем надеялась. Ваш друг Эмбери во что бы то ни стало захотел приобрести ее сапфировые серьги с бриллиантами.

— Я пытался его остановить, но он меня не послушал.

— Возможно, он купил их для какой-то определенной леди.

— Если так, то ей следует быть готовой к тому, что придется кормить его какое-то время. Отец Эмбери дает ему весьма скудное содержание, и едва ли он может себе позволить такую вольность — даже если речь идет о какой-то особенной леди.

— Но я все-таки надеюсь, что он заплатит. Мне бы не хотелось говорить Кассандре, что…

— Если он не заплатит, заплачу я. — Граф поднял свой бокал. — За глаза, прекрасные и зоркие. И за тело, столь же пленительное, сколько и вос…

— О, благодарю вас! — поспешно перебила Эмма.

Саутуэйт рассмеялся:

— Прости меня, дорогая, но я думал, что ты предпочитаешь откровенность.

Лицо Эммы запылало.

— Я думаю, сэр, что есть вещи, о которых лучше не говорить.

— Ох, какое неожиданное осложнение! Но как же мне узнать, о чем говорить не стоит?

Эмма пристально посмотрела на любовника:

— Думаю, вы уже знаете.

Принявшись наконец за еду, граф заявил:

— Дорогая, я все думаю о твоих глазах, о том, насколько они зоркие и как умеют увидеть то, что следует. Должно быть, это качество ты унаследовала от отца. Должно быть, за долгие годы через «Дом Фэрборна» на твоих глазах прошло больше произведений Искусства, чем видел я за время своего грандиозного путешествия.

— Дело не только в поставляемых на продажу произведениях искусства, — возразила Эмма. — Когда мы куда-нибудь отправлялись, — а отца часто приглашали в разные поместья оценить предметы искусства, — он обычно брал с собой меня и брата. Другие путешественники, возможно, предпочитали осматривать сады в этих мэнорах, но отец, поговорив с домоправительницей, каждый раз получал разрешение позволить нам с братом увидеть произведения искусства. В частных коллекциях Англии есть удивительные раритеты.

— Значит, твой брат получил хорошую подготовку. Полагаю, он обладал таким же талантом, как и ты.

Получил! Обладал! Граф говорил о ее брате в прошедшем времени. Но они с папой не считали, что брат погиб.

Воцарилось долгое молчание. Наконец граф, не замечая, что Эмма замерла над своей тарелкой, вновь заговорил:

— Английские коллекции очень хороши, но ты еще больше удивишься, когда поедешь на континент и сможешь увидеть тамошние богатства. Входишь в заброшенную и никому не известную скромную церковь и находишь там произведения старых мастеров, способные соперничать с тем, чем располагаем мы в Англии.

— Значит, вы именно так провели свое «грандиозное путешествие»? Посещали малоизвестные церкви в поисках великих старых мастеров? А я-то думала, что молодые люди используют подобные путешествия для того, чтобы проводить время с падшими женщинами и предаваться оргиям.

— Признаюсь, что и я вел себя так же, как большинство молодых людей моего возраста. Поэтому мне следует повторить мое путешествие. У меня есть надежда на то, что по окончании этой ужасной войны ты поедешь со мной. Ты сможешь давать мне советы, когда я соберусь покупать коллекцию, способную соперничать с коллекцией Арунделла. А ночами я научу тебя всему, что знаю сам.

Он снова поддразнивал ее? Да, вероятно, поддразнивал, хотя она не была в этом уверена.

Тут граф поднес к губам руку Эммы, потом спросил:

— Так как же? Такое путешествие не было бы для тебя слишком скандальным?

Эмма молчала, и граф, поднявшись с места, заявил:

— Молчание — знак согласия. И в таком случае уроки начнем давать прямо сейчас.

Когда они вошли в спальню, Эмма сразу же бросилась к постели и принялась рыться среди простыней, одеял и подушек.

— Он должен быть где-то здесь, — бормотала она.

Дариус молча наблюдал за своей любовницей. Ясно было, что она снова принялась искать свой ридикюль. И не было сомнений в том, что содержимое этого ридикюля имело для нее особое значение. Вот только какое?

Впрочем, последняя мысль ненадолго задержалась в сознании графа — слишком уж эротичной была поза мисс Фэрборн. Она замерла, стоя на четвереньках, потом внимательно посмотрела на него и подползла к нему. Просунув руку под простыню, на которой он сейчас лежал, она выдернула из-под него пухлый ридикюль.

— Вы на нем лежали, — сказала она укоризненно.

— Да, верно, — отозвался граф. И, потянувшись к ней, добавил: — Дорогая, не двигайся. — Он взял у нее ридикюль и повесил его на круглый выступ в изголовье кровати. — Теперь ты его легко найдешь, когда он тебе понадобится.

Эмма попыталась сесть, но Дариус заявил:

— Нет, оставайся так, как есть.

Эмму, казалось, удивило это распоряжение, но скоро она все поняла. Граф ловко распустил завязки ее халата, и шелк складками соскользнул у нее со спины. Затем рука его оказалась у нее на груди, и пальцы принялись осторожно теребить соски. Эмма со стоном закрыла глаза — наслаждение преобразило ее лицо. Дариус продолжал ее ласкать, и вскоре уже стоны вырывались из ее горла один за другим — она не могла больше владеть собой. Стоны эти еще сильнее возбудили графа; его охватил неудержимый чувственный голод, и он, опустившись на колени за спиной любовницы, сбросил халат и с себя. Эмма посмотрела на него через плечо, и он увидел в ее глазах смущение, хотя они и были затуманены желанием.

— Не двигайся, — приказал Дариус. — Я хочу, чтобы ты оставалась в этой позе.

Рука его скользнула меж ее ног, и Эмма затрепетала; она с трудом могла сохранять свою позу. Граф же взял ее обеими руками за бедра и, чуть приподняв, вошел в нее. Из горла Эммы вырвался громкий стон, сменившийся еще более громким. И стоны эти заставили Дариуса забыть обо всем на свете — теперь он мог думать лишь о чудесном теле своей любовницы и о том наслаждении, что сейчас испытывал.

А отчаянные стоны Эммы звенели в ночи до тех пор, пока не сменились хриплыми воплями экстаза.

— И что же, по-твоему, она скрывает?

Вопрос прозвучал чуть слышно — как будто он знал, что она не спит.

Они по-прежнему лежали на кровати графа, лежали в полном изнеможении, так что едва могли шевельнуться.

— Кто? — спросила Эмма.

— Моя сестра. Ты ведь сказала, что она, возможно, что-то скрывает.

Скорее всего речь шла о мужчине. Возможно — о любовнике. Эмма представила, какой гнев охватит графа при открытии, что какой-то негодяй осмелился соблазнить его сестру. Немного помедлив, она ответила:

— Скрывает что-то такое, чего, по ее мнению, ты бы не одобрил. Возможно, такую подругу, как Кассандра.

— А может, это мужчина, которого я бы не одобрил?

Вот она, награда за лукавство! Эмма снова помолчала, потом тихо сказала:

— Нет, едва ли. Ведь она же пренебрегает светскими обязанностями и нигде не бывает, верно? А если она никогда не покидает дом, то у нее не могло быть случая встретиться с недостойным человеком.

— Думаю, ты права, — пробормотал Саутуэйт сонным голосом. — И все же об этом стоит подумать.

Он глубоко вздохнул, как удовлетворенный человек, отходящий ко сну.

Эмма тоже вздохнула, но совсем по-другому, — она прекрасно понимала, что ей следовало побыстрее покинуть дом графа.

Подавив растущую грусть, она попыталась высвободиться из его объятий.

— Мне пора, — сказала она. — Надо идти…

— Я велел слуге постучать в шесть часов. А потом я осторожно и незаметно выведу тебя.

— Дело не в осторожности и скромности, а в том, что рано утром меня ждут дела. Я не хочу уезжать из дома, не успев приехать.

Но граф не убрал руки с ее плеча. Опершись на локоть другой руки, он заглянул ей в лицо.

— Дела и обязанности слишком часто отвлекают тебя, Эмма. Даже накануне вечером мисс Фэрборн иногда впадала в глубокую задумчивость. Гораздо более глубокую, чем мне хотелось бы. Пойми, что все твои обязанности могут и подождать.

Граф проговорил это в задумчивости, даже с некоторым беспокойством. В его интонациях не было упрека, но все-таки Эмма опасалась, что он что-то подозревал.

Ох, как хорошо, что почти все свечи уже сгорели. В противном случае едва ли ей удалось бы скрыть свою озабоченность.

— Может, тебе нужна моя помощь в этих делах? — продолжал граф. — Мы же, в конце концов, партнеры…

Предложение помощи еще больше насторожило Эмму. Было ясно: граф что-то заподозрил — теперь в этом уже не было сомнений.

В какой-то момент ей захотелось все ему рассказать, но она сдержалась — не желала впутывать его в нечто такое, что и сама не вполне понимала. К тому же не следовало забывать о затруднительной ситуации в связи с Робертом. Не могла же она просить Саутуэйта смотреть в другую сторону, пока сама будет заниматься преступными делами…

Овладев собой, Эмма с веселой улыбкой проговорила:

— Ах, Саутуэйт, все-таки не забывай, что дочь коммерсанта сейчас занята денежными вопросами. Ведь на мне лежит тяжкий груз ответственности. А как только я раздам деньги из этого ридикюля и произведу все выплаты, меня перестанет угнетать ответственность. Теперь понял?

Граф какое-то время молчал. Наконец, выпустив ее из объятий, он сказал:

— Что ж, иди, если должна. Я распоряжусь насчет кареты — чтобы тебя отвезли домой.

Глава 25

В десять часов Эмма постучала в синюю дверь. Рядом с ней, охраняя ее, стоял мистер Диллон. Эмма же крепко держала под мышкой свой ридикюль.

Она гадала, знал ли мистер Диллон о том, что ее всю ночь не было дома. Мейтленд, конечно, знал, потому что сидел в холле, ожидая ее. Горничная тоже знала, как, возможно, и все остальные слуги. И то, что она явилась домой в карете графа, могло вызвать у них всевозможные догадки по поводу ее времяпрепровождения. «Хорошо, если б они решили, что Саутуэйт просто устроил торжественный ужин в связи с успешным окончанием аукциона», — подумала Эмма.

Мистер Диллон исчез, как только дверь открылась, — он пошел присмотреть за каретой и лошадью. А открыла дверь та же пожилая женщина, что и в первый раз. Но сегодня она повела Эмму не в студию, откуда доносились голоса работавших женщин, а в заднюю часть дома, в комнату, выходившую окнами в сад.

Предупрежденная письмом заранее, Мариэль ждала Эмму в обществе старика, очевидно, и представившего рисунки на распродажу. Поздоровавшись с ними, Эмма открыла свой ридикюль.

— Как вы, возможно, слышали, аукцион оказался успешным, — сказала она. — Люди пришли на него ради картин старых мастеров и драгоценностей, но раскупили почти все.

Старик кивнул, но глаза его были устремлены только на ридикюль. Без дальнейших церемоний Эмма вынула деньги и пересчитала их. Оказалось — семьсот фунтов.

Вручив старику экземпляр каталога, она пояснила:

— Здесь помечены суммы, полученные за каждый рисунок. Была публичная распродажа, и потому у меня не было бы возможности обмануть вас. Но я не обижусь, если вы захотите все пересчитать, чтобы убедиться, что я заплатила вам честно. Но конечно же, десять процентов от выручки причитается «Дому Фэрборна» в качестве комиссионных.

Старик что-то сказал Мариэль по-французски. Та покачала головой, потом взяла каталог и взглянула на цифры.

— Он вам доверяет, но я предпочитаю проверять, — сказала француженка.

— Да, разумеется, — ответила Эмма.

Вскоре Мариэль отложила бумагу и кивнула старику. Он сгреб деньги, встал и, поклонившись, вышел из комнаты.

— Его это смущает, — сказала Мариэль. — Он рад, что вы проявили скромность и не назвали его имени. — Она указала на строчку в каталоге, где было указано, что «рисунки получены из коллекции уважаемого джентльмена, не пожелавшего назвать свое имя». — Он благодарен вам и расскажет про вас другим. Возможно, вам поступят новые вещи на продажу.

Эмма вынула из ридикюля еще одну пачку денег.

— А вот двадцать процентов вам.

Мариэль кивнула и пересчитала деньги — четырнадцать фунтов.

— А где еще один владелец вещей? Я и ему должна, — сказала Эмма. — Это за то, что было в повозке.

— Об этом я ничего не знаю.

— Думаю, кое-что вы все-таки знаете. Он ведь частенько здесь бывает. Разве не так?

Мариэль пожала плечами:

— Возможно. Иногда. Мне приходилось с ним здесь встречаться, но нечасто.

Эмма внимательно посмотрела на красивую молодую женщину, столь успешно демонстрировавшую французскую беззаботность. Казалось, Мариэль наскучил этот разговор.

— Вам известно его имя? — допытывалась Эмма. — Не знаете, где он живет? Может, где-то поблизости? Может быть, вы видели, в какой дом он входит? — Она помолчала, потом осмелилась задать нескромный вопрос: — А он часто бывает в этом доме?

Мариэль пристально взглянула на гостью.

— Думаете, я солгала вам? Но если так, то почему вы считаете, что сейчас я скажу правду?

— Возможно, потому, что вы заподозрили: речь идет о чем-то большем, чем повозка с шелками и винами.

Мариэль устремила взгляд в окно и, прищелкнув языком, пробормотала:

— Столько суеты из-за четырех шиллингов.

— Но возможно, речь идет не о четырех шиллингах.

Француженка рассмеялась и покачала головой:

— Нет-нет, я бы предпочла не иметь с вами торговых дел. Видите ли, я полагаю… — Мариэль о чем-то задумалась, потом вдруг выпалила: — Он глупец, и я думаю, вы это знаете, если встречали его. А глупцы — они всегда опасны.

— Насколько он опасен для вас?

— Опасна его глупость, а не он сам. Он приходил сюда две недели назад. Хотел снять комнату наверху. Предлагает хорошую цену, как и в случае с этой повозкой. Слишком хорошую, понимаете?

— Так он поселился здесь?

Мариэль закатила глаза, как будто Эмма задала глупейший вопрос.

— Вовсе нет. Ему нужна комната для человека, который скоро прибудет в Лондон. И он считает, что поступает очень умно. Разговаривает со мной так, будто я обязана хранить его тайны. — Мариэль многозначительно подмигнула и добавила: — Я прекрасно понимаю, что этот глупец может подвести меня под виселицу, если я не проявлю осторожность. Он слышал истории о Мариэль Лайон и думает, что хорошо меня знает.

— Что вы ему сказали?

— Сказала, что здесь одни только женщины и что у нас нет комнат для мужчин. Сказала, чтобы он убирался отсюда и держался от меня подальше. Я выгнала его.

— А как вы думаете, для кого он хотел снять комнату? — спросила Эмма.

— Разве не ясно? Для того, кому нужно укрытие и кто не осмеливается снять номер в гостинице, на постоялом дворе или в доме какого-нибудь англичанина. Возможно, это и есть человек, поставляющий вина, то есть тот, что прислал повозку. Но я не желаю ввязываться в опасное дело, которое принесет мне одни неприятности. Ведь за мной следят другие глупые люди! Думают, я стану что-то делать при свете дня и у них на глазах! А этот глупый человек… Он подумал, что я еще глупее, чем он!

Эмма невольно рассмеялась:

— Что ж, по крайней мере теперь у него есть прозвище — Глупец! Но ведь людей, которых можно так назвать, много, не так ли? И как же вы различите их, как отличите одного от другого? Может быть, Толстый глупец или Высокий глупец?

Мариэль хмыкнула:

— Ну… есть один, который следит за мной, и он слишком красив, чтобы его можно было не заметить. Я не знаю, какое имя подойдет ему лучше. Можно называть его Красивый глупец или Очень большой глупец.

Они посмеялись, радуясь возможности отвлечься. Затем Эмма стянула завязки своего ридикюля и, поднявшись, сказала:

— Я надеялась, что вы знаете, где его можно найти. Тогда я бы очень скоро покончила с этой повозкой и, возможно, с другими важными делами. Но вы предупреждаете меня, чтобы я держалась подальше от этого человека, верно?

Мариэль указала на ридикюль.

— У вас для него деньги? Вам незачем вступать с ним в контакт. Очень скоро он сам найдет вас. Этот человек готов рискнуть шеей ради шиллинга.

Но Эмма собиралась вести игру по-своему. Хотя, конечно, как и Мариэль, она не хотела быть замеченной в обществе Глупца, способного навлечь на нее беду.

— Что ж, мне пора. Возможно, вы как-нибудь навестите меня. Мы можем посидеть у меня в саду и поболтать о чем-нибудь более приятном.

Мариэль кивнула и с улыбкой ответила:

— Вы очень добры. Возможно, я навещу вас. — Поглаживая полученные деньги, будто лаская их, француженка добавила: — Поищу для вас новые произведения искусства.

Дариус еще одевался, когда ему принесли визитную карточку. Оказалось, его навестил Эмбери.

Граф приказал провести друга в гардеробную. В ожидании гостя он заканчивал одеваться и принимал от своего слуги последние аксессуары туалета. Когда же его манжеты были застегнуты, он заглянул в спальню. Там уже поработали слуги — все следы прошедшей ночи исчезли, и в комнате царил идеальный порядок.

Через несколько минут вошел Эмбери. Бросив на туалетный столик газету, он уселся в кресло с высокой спинкой, в котором за ужином сидела Эмма. Указав на газету, гость заявил:

— Теперь ты мой должник, ясно?

Дариус понял, что речь идет об аукционе в «Доме Фэрборна», где виконт Эмбери развлекал гостей игрой на скрипке, о чем, вероятно, и сообщали газеты.

— Прошу меня простить за то, что настоял на твоем участии, — ответил граф. — Но ведь из-за этого твой родитель не может урезать твое содержание. Он и так почти ничего тебе не дает.

— Этим утром я уже побывал у него и сказал ему об этом, — буркнул Эмбери.

— И что же? — осведомился Дариус. — Между прочим, я бы на твоем месте не стал бы покупать на аукционе драгоценности.

— Они меня пленили. Я без ума от сапфиров, — с улыбкой заявил виконт.

— Пожалуйста, успокой меня, скажи, что ты купил их не для себя, а для какой-то леди.

— К сожалению, это не так. Но надеюсь, что удачная ночь за игорным столом спасет меня.

— А знаешь, если бы я не втянул тебя в это дело и не заставил играть, ты бы не увидел своих сапфиров.

— Не извиняйся. Время от времени мне нравится играть для публики. Но я заметил, что тебя при этом не было.

— Я был в саду, но слышал каждую ноту.

Следовало признать, что Дариус не являлся страстным поклонником музыки. Однако игра Эмбери была чем-то особенным… Она очень трогала его, и это обстоятельство немного смущало графа.

— Я пришел поговорить не об этой статье в газете и не о своей страсти к драгоценностям, — сообщил Эмбери. — Видишь ли, вчера твой пленник наконец заговорил. Я узнал об этом от Питта.

— И что же заставило его заговорить?

— Возможно, неделя тюрьмы. Питт сказал только одно: его убедили признаться.

— Будучи джентльменами, мы бы предпочли не знать, к каким мерам убеждения они прибегли, — заметил граф. — Пожалуйста, скажи, что Кендейл в этом не участвовал.

— Не участвовал. Он был со мной всю вторую половину дня и весь вечер. Хотя и спорил все время, каждую минуту. Я познакомил его с леди, питающей слабость к мрачным и задумчивым мужчинам. Она вилась вокруг него весь вечер, а он не обращал на нее никакого внимания. В конце концов она в него влюбилась, а он не помнит даже ее имени.

Дариус хмыкнул и спросил:

— Так что же сказал этот узник?

— Узник настаивает на том, что он не шпион, а контрабандист. Говорит, его должен был встретить человек, собиравшийся принять у него бренди и предоставить ему жилье. Вместе, как предполагалось, они должны были разыскать англичан, промышляющих тем же, и заключить с ними соглашение.

— Хотел бы я при этом присутствовать и послушать его россказни, — пробурчал граф.

— Я ему не верю, — заявил Эмбери. — Видишь ли, в его истории есть моменты, которые, на мой взгляд, звучат неубедительно.

— Что это за моменты?

— Зачем контрабандисту, пусть даже французскому, знать, как Таррингтон действует на побережье? Это наводит на мысль, что наш узник вовсе не контрабандист. Кроме того, он сказал, что должен был кое с кем встретиться, как только высадится на берег, а это уже наводит на мысль о том, что он не новичок, а стреляный воробей. Так кто же он в таком случае?

Дариус был склонен основательно подумать над рассказом Эмбери. Впрочем, в таких вопросах у виконта было больше опыта, чем у него. Эмбери всерьез занимался подобными расследованиями и даже брал за это мзду, чтобы пополнить свое скудное содержание. В результате он приобрел удивительную способность ставить себя на место очередного преступника и смотреть на вещи его глазами, что было очень важно для расследований.

— Если ты прав, то за этим последует еще один, когда их люди узнают, что первого поймали, — высказал предположение Дариус.

— Я сказал бы, что это весьма вероятно. Собственно говоря, я именно этого и ожидаю.

— А он сказал, с кем собирался встретиться?

— Этого Питт не сообщил. Но если они приняли его рассказ всерьез, то ему предстоит отдыхать в тюрьме. Возможно, к нему применят и более серьезные меры убеждения. А впрочем, сомневаюсь, что он сумеет сказать что-то важное. Вероятно, он не должен был знать слишком много. Скорее его цель — получать информацию. А вот тот, с кем он должен был встретиться… Вероятно, этот человек теперь исчезнет, если ему это удастся. И наверное, будет стремиться сообщить о провале во Францию.

Эмбери спокойно и точно изложил все возможности. Но Дариусу не понравилось количество упущений и пробелов в их попытках предотвратить подобные проникновения на английскую территорию. Уж если они не смогли предотвратить проникновение врага на английскую землю, значит, даром теряли время.

— Я напишу Таррингтону и другим и потребую, чтобы они были начеку — в ожидании неизвестных кораблей и лодок, двигающихся в нашем направлении, — сказал граф. — Мы непременно узнаем, есть ли в нашей цепи береговой охраны слабые места. Уверен, мы сделаем охрану эффективной.

К пяти часам, через два дня после окончания аукциона, Эмма так насмотрелась на цифры, что начала испытывать к ним отвращение. И дело было не в том, что ей не нравилось бухгалтерское дело и подсчет поставляемых на распродажу товаров. Просто она устала от столбцов и рядов цифр; к тому же ее начало раздражать выражение лиц торговых агентов, посредников, поверенных и управляющих, выстраивавшихся в очередь за выплатами.

Но деньги и появлялись, причем во всех возможных видах, так что кучи монет и банкнот постоянно росли. Например, в один из дней явилась собственной персоной некая баронесса и предъявила свое золотое ожерелье прямо в конторе. Эмме не улыбалась перспектива взвешивать его и принимать вместо обычной платы, но выхода не было.

По мере того как продолжался приток денег, исчезали картины. Исчезли также остававшиеся рисунки и другие предметы. И, как с облегчением отметила Эмма, проклятые шелка.

Она то и дело вычеркивала из списка убывающие предметы и считала полученные за них деньги, так что вскоре оставалось только трое клиентов, дела с которыми еще не были закончены. Один из них находился в ее конторе, когда был сделан очередной подсчет. Этим клиентом была Кассандра, сидевшая в ожидании с жадным блеском в глазах. Эмма тщательно пересчитала два столбика монет и подвинула их к подруге.

— Здесь две тысячи триста фунтов за твои драгоценности, — сказала она, внимательно наблюдая за Кассандрой и стараясь подметить признаки смущения или удивления. Эмма была почти уверена, что недоразумения в вопросе о комиссионных не возникнет, но все же добавила: — Как мы и договорились, десять процентов комиссионных отходит к «Дому Фэрборна».

Кассандра колебалась всего какую-то долю минуты. Если на лице ее и появилось удивление, то по крайней мере это удивление не было очевидным и, уж несомненно, оно не выражало несогласия.

— Очень неудобно везти домой такую кучу монет, — пробормотала Кассандра. — Я понятия не имела, что получу деньги в такой форме, а не в виде банковского счета.

— Если захочешь подождать, мы можем устроить на завтра или на любой другой день выдачу банковского чека. Хотя многие предпочитают получить деньги поскорее.

— Я тоже очень хочу. — Кассандра покопалась в куче монет и извлекла какой-то круглый предмет. — А это что?

— Виконт Эмбери просит отсрочить выплату на несколько дней. Он оставляет это в качестве залога. Как и купленные им драгоценности. Если ты не против, он сам привезет тебе деньги.

Кассандра смотрела на золотое кольцо с красным камнем. Прищурившись, попыталась разобрать надпись на внутренней стороне кольца.

— Слишком много хлопот, — пробормотала она наконец.

— Если ты предпочитаешь другой вариант, я могу принять от него деньги здесь, а до тех пор придержать драгоценности, — предложила Эмма. — Или, если не хочешь ждать… Знаешь, Саутуэйт предложил оплатить покупку немедленно. А потом Эмбери отдаст ему долг.

Кассандра подняла голову и проворчала:

— А это сулит еще больше хлопот. Лучше я оставлю это кольцо в залог. Думаю, оно кое-чего стоит. — Она спрятала кольцо в свой ридикюль и добавила: — Ох, как же мне перевезти такую кучу монет?

— Если ты готова принять плату в такой форме, мы дадим тебе провожатого. Позволь мне переговорить с Обедайей.

Эмма оставила Кассандру и прошла в демонстрационный зал. Как раз в этот момент появился один из ее клиентов.

— Я ожидала вас раньше, — сказала Эмма.

— Мое опоздание вынужденное, — ответил Саутуэйт. Он осмотрелся, чтобы понять, есть ли в зале кто-нибудь еще. — И опять-таки…

Граф обнял Эмму и прижался губами к ее губам.

Она отдалась этому поцелую со всей страстью, и сердце ее наполнилось радостью и болью. И ей тотчас же вспомнилась ночь их празднования и то взаимопонимание, что тогда возникло между ними.

Но они не могли долго оставаться в зале вдвоем. К тому же в любой момент из конторы могла выйти Кассандра. Осторожно, но решительно Эмма отстранилась. И в тот же миг граф пошарил в кармане своего сюртука и, вынув какой-то листок, протянул его Эмме.

— За Рафаэля, — пояснил он.

Затем подошел к стене, чтобы полюбоваться картиной, теперь единственной на ее сером пространстве.

Эмма приняла банковский чек и просмотрела его.

— Но вы не обозначили сумму ваших комиссионных.

— Я думал об этом, но потом решил, что это только все осложнит. Лучше поступать со всеми лотами одинаково. Это избавит нас от ошибок и путаницы.

Она бы предпочла, чтобы он, как многие другие, принес монеты. Иметь дело с банковским чеком — долго и трудоемко. Если только не…

— А можно ли отдать чек Кассандре? Тогда ей не придется возвращаться домой с несколькими мешками монет. Для «Дома Фэрборна» намного удобнее и легче иметь дело с такой формой выплат.

— Не вижу препятствий, — отозвался граф. — В банке знают мой почерк, так что все в порядке.

Они прошли в контору, и Саутуэйт внес в чек изменения. После этого они вместе вернулись в выставочный зал, к картине.

— Хотите, чтобы вам ее доставили? Или чтобы упаковали в коробку? — спросила Эмма.

— В этом нет необходимости. Я сам унесу ее. Картина небольшая, а я приехал в карете.

Граф любовался своим приобретением, а Эмма любовалась им. И в этот момент она уловила краем глаза какое-то движение возле северного окна. То, что она увидела, чуть повернувшись, привело ее в ужас.

Еще один человек, желавший получить плату, стоял на улице, под окном, и подавал ей знаки. Выходит, Глупец все-таки нашел ее. И явился он в самое неподходящее время.

Саутуэйт уже собирался отвернуться от стены — Эмма это заметила. А Глупец по-прежнему стоял у северного окна и махал рукой то в одном, то в другом направлении, затем пожимал плечами, как будто спрашивал, куда ему идти.

Через несколько секунд граф должен был увидеть этого странного субъекта, цели которого были сомнительны; пантомима же, которую он разыгрывал, намекала на близкое знакомство с Эммой.

Обезумев от страха, Эмма заключила Саутуэйта в объятия и страстно поцеловала. Он был удивлен, однако не возражал. А она, обхватив графа рукой за шею, принялась неистово целовать его и в то же время подавала знаки из-за его спины, пытаясь внушить Глупцу, чтобы тот вышел в сад.

Бумаги, которые Эмма держала в руке, упали на пол, но похоже было, что Саутуэйт не замечал ничего, кроме ее жарких поцелуев.

Тут его губы прижались к шее Эммы, и у нее появилась возможность снова взглянуть в северное окно. Оказалось, что нежданный посетитель скрылся. Любовник же, испустив вздох облегчения, пробормотал:

— Идем со мной. Быстрее… Доделаем все остальные дела в другой день.

— Нет-нет, я не смогу… уделить вам должного внимания, если не доделаю все сейчас же, — пролепетала Эмма.

— Я воспринимаю эти слова как обещание, что вы окажете мне «должное внимание» в другое время.

Но Эмма не давала такого обещания, потому что знала: до тех пор, пока она не поговорит с человеком, ожидавшим в саду, у нее не было права и свободы предложить себя Дариусу на любых условиях.

А он по-прежнему обнимал ее, глядя на нее сверху вниз, и она видела в его глазах вопрос. Наконец, поцеловав ее в лоб, граф отстранился и, отступив на шаг, проговорил:

— Вы правы. Вам сначала надо закончить дела, чтобы уж потом…

Тут он заметил бумаги, которые обронила Эмма. Подобрав их, спросил:

— Что это?

— Документы, касающиеся картины Рафаэля, — пояснила Эмма.

Граф сунул их в карман сюртука и направился к стене — взять Рафаэля.

— Если была на свете картина, не нуждающаяся в сопроводительных документах, удостоверяющих ее автора и происхождение, то это она и есть. Не забудьте поблагодарить от моего имени «уважаемого джентльмена», которому она принадлежала.

Как только Саутуэйт ушел, Эмма позвала Обедайю. Тот сразу же вынырнул из хранилища.

— Мне нужно, чтобы вы, Обедайя, сейчас кое-что сделали для меня. Пожалуйста, найдите подходящий мешок и упакуйте в него вот эту кучу монет. А потом принесите мне. После этого вы свободны.

Обедайя не выказал ни малейшего удивления. Он вернулся в хранилище, чтобы поискать мешок. Затем передал потяжелевший мешок хозяйке, и та направилась в северо-западный угол выставочного зала, а оттуда вышла в сад.

Эмма не заметила своего гостя. Она уже прошла половину садовой дорожки, когда незваный визитер свистом подал ей знак из густых кустов.

— Я решил, что лучше схорониться здесь, — сказал он, когда Эмма подошла к нему. — Не хотел, чтобы ваш милый гадал, кто я такой.

Она сразу же невзлюбила этого субъекта, но сейчас его ухмылка вызвала у нее подлинное отвращение.

— Не оскорбляйте меня вашими инсинуациями, сэр, или вам придется пожалеть, если я все расскажу этому человеку о нашем деле.

— Буду рад покончить с этим делом — это уж точно, как пить дать. Мне случалось встречать даже торговок рыбой с лучшими манерами, чем ваши, мисс.

— В таком случае давайте побыстрее покончим с нашим делом. Я собираюсь заплатить выкуп, сэр.

— У вас есть все три тысячи?

Эмма опустила мешок на землю.

— Здесь всего полторы. Но я должна быть уверена в том, что все идет по плану и вы сообщите мне благую весть.

Она молилась, чтобы Глупец не навязал ей еще какие-нибудь контрабандные товары вроде вина или чего-то подобного.

— Что ж, это начинает мне нравиться… Это очень интересно… — в задумчивости пробормотал собеседник. — Но я ведь сказал, что вы должны выплатить все три тысячи целиком…

— Похоже, что те, на кого вы работаете, больше сведущи в финансовых делах аукционов, чем вы, — заявила Эмма. — А теперь скажите, как мне связаться с вашими хозяевами. И не пытайтесь отделаться от меня, а то не получите ни пенни.

Глупец вытянул шею и осмотрелся. Удостоверившись, Что никто не может их подслушать, он проговорил:

— Вы попросили об услуге, не так ли, мисс? Так вот, если вы заберете назад эти полторы тысячи, то лишите себя возможности вести с нами дела. Вам следует закончить то, что начал ваш папаша. А это произошло как раз тогда, когда он оступился и упал.

Глава 26

Дариус находился уже в полумиле от «Дома Фэрборна», когда захотел еще раз рассмотреть картину Рафаэля. Это было небольшое полотно, заслуживавшее внимательного изучения. Он решил, что не станет вешать картину на стену, а оставит в ящике, в библиотеке — чтобы всегда иметь под рукой.

Граф наконец отставил картину к противоположной стенке кареты, и тут в кармане его сюртука что-то зашуршало. Он сунул руку в карман и вынул бумаги, которые вручила ему Эмма. Эти документы давали полное описание происхождения картины, а также рассказывали о ее судьбе. Картина пропутешествовала из середины шестнадцатого века в век настоящий. В документах описывалась история картины и ее владельцев, имелись даже ссылки на письма прежних владельцев и на английские реестры, в которых она значилась с начала семнадцатого века. А последняя запись, нацарапанная в самом конце, нуждалась в расшифровке, потому что чернила выцвели и были едва видны — как будто на них попала какая-то жидкость. Однако можно было разобрать, что на аукцион «Дома Фэрборна» картина попала пятнадцать лет назад.

Дариус поднес бумагу к окну кареты, чтобы получше разглядеть. И оказалось…

О, оказалось, что картина была куплена… самим аукционистом. Выходит, он купил ее, опередив своих покупателей, приобрел ее сам!

Удивленный этим открытием, граф положил документы на колени и снова взял в руки картину, владельцем которой был Морис Фэрборн. Да-да, именно он являлся тем самым «уважаемым джентльменом», из коллекции которого картина поступила в продажу.

Но почему Эмме вздумалось продавать такое сокровище? До того как в ее аукционный дом поступила коллекция немецкого графа, это, возможно, имело смысл, если она хотела повысить статус аукциона или если ей срочно требовались деньги. Но ведь к тому времени, когда аукцион должен был состояться, она уже знала, что в течение нескольких месяцев можно о деньгах не беспокоиться. А Рафаэль, хотя и стал важным вкладом, теперь уже не играл решающей роли в поддержании престижа «Дома Фэрборна».

И оставалось только одно объяснение… Значит, Эмма все же очень нуждалась в деньгах, причем в большой сумме, иначе она не пожертвовала бы этим полотном.

Но почему Эмма нуждалась в крупной сумме? Ведь она не играла в азартные игры… Может, задолжала модисткам и белошвейкам? Однако он не замечал у нее подобной расточительности. И самое главное: почему же Эмма схитрила и сочинила историю о том, что Рафаэля на распродажу представил человек, пожелавший сохранить свою анонимность? Конечно же, причина была весьма основательная, но какая именно?

И теперь Дариус понял, что не сможет радоваться своему приобретению. Что-то вынудило Эмму продать картину, и он знал, что каждый раз, глядя на нее, будет думать об этом.

Граф велел кучеру повернуть обратно и ехать к «Дому Фэрборна». Он решил, что отдаст картину Эмме, подарит ее. А если она попытается отказаться, то он просто оставит Рафаэля в аукционном доме. И тогда у нее не будет выбора.

И он не станет спрашивать, почему она так поступила, хотя ему отчаянно хотелось узнать причину. Впрочем, он подозревал, что причина не связана ни с «Домом Фэрборна», ни с ее отцом, ни, возможно, даже с ней самой.

Дариус крикнул кучеру, чтобы тот остановил карету до того, как они подъедут к дверям «Дома Фэрборна». Заметив нечто подозрительное, граф решил, что сначала узнает, в чем дело.

Высунув голову из окошка кареты, он осмотрелся. Среди привязанных у коновязи лошадей он заметил гнедого, которого хозяин угощал кусочками яблока, разрезая его маленьким ножичком. Присутствие этого коня и всадника здесь, всего в десяти шагах от «Дома Фэрборна», разгневало графа.

— Я ведь не просил следить за ней, — сказал он. — Я просил оставить ее в покое.

Хозяин гнедого сунул коню в пасть остатки яблока, затем подошел к окну кареты и проговорил:

— Я не слежу за ней. Даже не наблюдаю. Ведь, если помнишь, это твоя роль.

— Тогда какого черта?! Что ты здесь делаешь, Кендейл?!

— Может быть, я заказал поблизости новый сюртук?..

Виконт указал большим пальцем себе за спину. Очевидно, он хотел этим сказать, что улица — общественное место и здесь может находиться любой желающий.

Что ж, Кендейл был прав. Однако Дариус сомневался, что приятель заказал новый сюртук. Было ясно, что он занимался здесь совершенно другими делами.

— Хочешь сказать, что ты здесь не из-за «Дома Фэрборна»? — спросил граф.

— Я хочу сказать, что приехал сюда не из-за нее. А если ты злишься из-за того, что она имеет для тебя особое значение, то тогда очень хорошо, что ты вовремя тут появился.

— Почему? У нее снова свидание с Мариэль Лайон?

— Это было вчера. Если бы ты следил за ней, как утверждаешь, то знал бы об этом. — Кендейл помрачнел и добавил: — Вы с Эмбери совершенно бесполезны.

Дариус открыл дверцу и вышел из кареты.

— Это все потому, что ты придумал эти дурацкие бдения. Невозможно наблюдать за каждым человеком в Англии, если он случайно попадает под подозрение или если о нем распространяются непроверенные слухи. Я не стал бы оскорблять законопослушных англичан, чтобы удовлетворить твое…

Граф осекся и умолк, заметив, что Кендейл вдруг насторожился, как охотничья собака, увидевшая дичь. Проследив за взглядом друга, Дариус понял, что тот смотрит на «Дом Фэрборна». А вдоль фасада двигалась мужская фигура с мешком. На этом субъекте была потрепанная одежда, а на голове — надвинутая на лоб шляпа с плоскими полями.

— Кто он? Вор?

Кендейл покачал головой:

— Нет, для вора слишком беспечен. Пока еще не знаю его имени.

— Откуда ты вообще его знаешь?

— Он был у Мариэль Лайон две недели назад. Насколько я мог судить по сомнительным комплиментам, которыми они обменялись, когда он уходил, она вышвырнула его из дома. И я оставил наблюдателя возле ее жилища — чтобы следил за ней и иногда следовал за этим малым.

— Но почему?

— Главным образом потому, что это скверно попахивает. Мадемуазель Лайон, когда выкидывала его из дома, громко честила его по-французски. Сказала, что он слишком глуп, если явился к ней и не принес ей ничего, кроме головной боли и новых неприятностей. Я счел, что это очень интересно. И несколько дней мы следили за ним. Он постоянно передвигается по городу. А теперь пришел сюда. Можешь представить мое удивление, когда я увидел, как он входит к мисс Фэрборн? — добавил Кендейл с подчеркнутой учтивостью. — Хотя, возможно, это просто совпадение…

— Почему ты решил, что он был у нее? Возможно, ее сейчас нет дома.

— Она не выходила после того, как ты уехал. И ее карета все еще на улице. Она наверняка дома.

Заинтересовавший виконта человек все дальше уходил от дома, и Кендейл, отвязав коня, вскочил в седло.

— Ты видел, как я уезжал? — спросил Дариус.

— Да, видел. А теперь посторонись-ка. Хочу узнать, куда держит путь этот мешок.

Кендейл медленно направился за незнакомцем, держась чуть поодаль от него. Граф же приказал своему кучеру подъехать к «Дому Фэрборна». Взяв картину, он выбрался из кареты. Он уже решил, что не станет задавать вопросов, но теперь сомневался, что сможет воздержаться. Однако теперь его вопросы были связаны не с картиной, а с таинственным незнакомцем, навещавшим Эмму. По-видимому, у нее было гораздо больше тайн, чем он полагал. И было ясно, что именно эти тайны угнетали ее и не давали ей покоя.

Перед дверью граф остановился и оглядел улицу. Кендейл, находившийся еще в поле зрения, медленно удалялся. А карета Эммы оставалась на месте.

Отворив дверь, Дариус вошел. Демонстрационный зал, еще недавно переполненный картинами и предметами роскоши, теперь поражал полной пустотой. И не было слышно голосов — вообще не чувствовалось признаков чьего-либо присутствия. Вероятно, и Ригглз ушел.

Граф заглянул в контору, полагая, что Эмма, возможно, там и все еще корпит над конторскими книгами. Но вместо нее он увидел только то, что осталось от прошедшего аукциона — небольшие горки монет, словно приготовленные специально для вора. Неужели Эмма могла быть столь беспечной?

Прислонив картину к стене, Дариус вышел в сад. И тотчас же увидел ее, совершенно недвижную. Причем выражение ее лица было таково, что казалось, она ничего перед собой не видела — полностью находилась во власти тяжких раздумий. И выглядела она такой потерянной, как будто у нее не было ни одного близкого человека.

— Эмма! — позвал он в надежде на то, что она, возможно, поймет, что уж один-то близкий человек у нее есть.

Она его не слышала. И не замечала. Стояла как изваяние в убывающем свете дня, и ее черное платье резко выделялось на фоне зеленой листвы. Было совершенно ясно: за последний час с ней случилось нечто такое, что напутало ее до ужаса. Причем Дариус почти не сомневался: то, что с ней произошло, было как-то связано с человеком с мешком.

Граф не окликнул Эмму снова. Решил, что она не обрадуется, узнав, что он увидел ее в таком состоянии. И едва ли она захотела бы поделиться с ним своим горем. Возможно, не осмелилась бы.

Саутуэйт вернулся в демонстрационный зал и повесил на стену картину Рафаэля. Потом вышел и велел своему кучеру догнать Кендейла.

Эмма еще долго стояла в саду после того, как отдала деньги визитеру. На нее то и дело накатывали волны тошноты, и тело сотрясали приступы озноба, хотя ей не было холодно — было ужасно больно, так что казалось, сердце вот-вот разорвется от этой боли.

О, никогда больше она не назовет этого человека Глупцом. Напротив, он оказался весьма хитер. И если уж кто и был глуп, то скорее она, Эмма.

Не во всем, конечно. Она проявила достаточно предусмотрительности и ни с кем не поделилась своими затруднениями; даже в те моменты, когда у нее снова и снова возникало искушение рассказать обо всем Саутуэйту, она умела придержать язычок.

Но в любом случае все оборачивалось очень скверно. Сотрудничество с контрабандистами казалось неизбежным. А когда все закончится… Ох, даже если ей удастся через две недели снова заключить Роберта в сестринские объятия, никогда больше она не сможет жить спокойно. Не сможет, если выполнит сейчас требования контрабандистов, назвавших это «услугой, уступкой». Но едва ли это можно было так назвать.

Что же касается вчерашних откровений Мариэль, то Эмма верила им. А что сказала молодая француженка? «Этот Глупец доведет меня до виселицы, если я не поостерегусь», — кажется, так она сказала.

Если бы Саутуэйт узнал об этом, он никогда бы не простил ее. А их союз стал бы для него величайшей ошибкой в жизни. Хуже того, даже Роберт мог бы отвернуться от нее, если бы узнал…

Когда Роберт написал ей, догадывался ли он, что его похитители сначала заманили в свои сети папу, а теперь вовлекали в преступление и ее, Эмму?

Она села на каменную скамью и обхватила плечи руками — ее по-прежнему бил озноб. Ох, ну как же называть ее действия? Предательство и вероломство едва ли можно было назвать «услугой». А ведь именно этого от нее требовали, и она готова была торговаться, готова была заплатить и предательством за жизнь Роберта.

Пока Эмма сидела на скамье, опустились сумерки, и наконец в сад вошел мистер Диллон.

— Не хотите ли вернуться домой, мисс Фэрборн? — спросил кучер.

Она с трудом заставила себя подняться на ноги.

— Ах, я задумалась и забыла обо всем… Да, конечно, пора домой.

Мистер Диллон последовал за хозяйкой в выставочный зал и остановился. Эмма же прошла в контору и смахнула оставшиеся на столе монеты в свой ридикюль.

— А это захватить? — спросил кучер, когда она вернулась, и указал на стену, где висела картина.

Даже в тусклом свете красные и синие цвета полотна сверкали, будто напитанные каким-то внутренним светом. Святой Георгий снова поражал дракона под взглядом принцессы.

Эмма оглядела выставочный зал, ожидая увидеть где-нибудь в темном углу и самого Саутуэйта. Но он, должно быть, оставил картину здесь и тотчас же уехал. Вероятно, он прочитал документы и разглядел подпись, несмотря на все ее усилия сделать подпись почти неразборчивой. Наверное, граф понял, что картина принадлежала ее отцу и что она продала ее, чтобы выручить деньги для личных нужд.

Вернул ли он картину из сентиментальности — чтобы она не потеряла одно из самых дорогих и ценимых папой полотен? Или же заподозрил, куда пойдут деньги за нее, поэтому захотел отдалиться от всего, что могло быть с этим связано?

— Да, пожалуйста, захватите ее, мистер Диллон. Она слишком ценная, чтобы оставлять ее здесь без охраны.

В карете Эмма несколько минут любовалась картиной Рафаэля. «Ах, как хорошо было бы оставить себе изображение святого Георгия, поражающего моих собственных драконов», — подумала она.

Отложив картину, Эмма принялась сочинять письмо Саутуэйту, чтобы поведать ему, что их интимные отношения прерываются навсегда.

Глава 27

Дариус подъехал к массивному особняку на Гросвенор-сквер в десять часов следующего вечера. Он бы предпочел не приезжать сюда, но не смог придумать иного способа быстро получить ответы на все свои вопросы. Первый из них можно было бы разрешить за несколько минут. Но получит ли он ответ?

Слуга тотчас принял его шляпу, а другой взял визитную карточку.

— Пожалуйста, доложите его светлости, что я приехал по делу государственной важности, — сказал граф.

Какое-то время он ожидал герцога в приемной. Дом же казался совершенно тихим — ничто не нарушало тишину. И все же хозяин, должно быть, находился дома, если у него приняли карточку.

Дариус старался побороть нетерпение. Вполне возможно, что ему придется очень долго ждать ответа на отправленную со слугой визитную карточку. Такая медлительность могла бы показаться детской местью за все его резкие слова и намеки, но ведь герцогам все дозволено…

Саутуэйту казалось, что он прождал уже не меньше часа. Когда же вернулся слуга, он взглянул на часы и понял, что ожидание длилось всего пятнадцать минут. Ему было сказано, что его светлость примет его в библиотеке, и он тотчас же последовал за слугой в парике.

Герцог Пенхерст, по-видимому, наслаждаясь в одиночестве вечерним покоем, читал в обществе двух своих гончих. Но он сразу же отложил книгу, когда слуга объявил о приходе Дариуса, и указал на соседнее кресло. Внимательно посмотрев на визитера, он проговорил:

— Вы сказали, что это вопрос государственной безопасности. Когда я слышал вас в парламенте последний раз, вы сидели на задних скамьях и не на той стороне, на какой следовало бы.

— Я вовсе не собирался отправлять сообщение в правительство.

— То есть вы хотите идти другим путем?

— Да, — кивнул Дариус.

Пенхерст счел этот ответ забавным, даже улыбнулся. Потом вдруг спросил:

— И почему я должен отнестись к этому вопросу благожелательно?

Для этого не было причины. Во всяком случае, больше не было. Но возможно, еще недавно герцог пошел бы навстречу из дружеских чувств.

— Речь о цепи береговой охраны, которую мы создали на побережье.

— Ах да, понятно! И вы справились со своей задачей? Это был весьма амбициозный план. Насколько мне помнится, это было совместное действие.

— И все еще им остается. Наша цепь существует уже более месяца. И с некоторым успехом.

— Полагаю, вы имеете в виду пленника, которого привезли с побережья?

— Вы знаете об этом?

— Конечно. Потому-то вы здесь… Но ведь этот человек признался только в контрабанде. Я, например, мог бы схватить любого парня, бредущего по дороге в Кент, и у меня был бы точно такой же шанс объявить об успешном задержании шпиона. Конечно, я слышал о его признаниях. Но возможно, позже он станет более сговорчивым.

Герцог протянул руку, чтобы почесать за ухом собаку. Свечи, горевшие на столе, бросали отсвет на желтую шелковую ленту, перехватывавшую на старомодный манер длинные волосы у него на затылке.

— Говоря «позже», вы намекаете на пытки? — спросил Дариус.

Герцог поднял голову и внимательно посмотрел на собеседника.

— Саутуэйт, почему бы нам не называть вещи своими именами?

— Так речь шла о пытках, когда вы впервые услышали об этом деле?

Пенхерст с усмешкой покачал головой:

— Конечно, нет! Мы ведь цивилизованные люди! Поэтому никогда не признаемся, что применяем пытки. — Он снова занял положение поудобнее. — Но если говорить об официальном отчете, то можно сделать следующий вывод: пленник добровольно сообщил о себе сведения, дающие право повесить его как шпиона. Ваша цепь береговой охраны сработала, Саутуэйт!

— Меня интересует не его признание, а объяснения, если он представил таковые. Например, как он собирался действовать, если бы все у него пошло хорошо? Я слышал, что, признавшись в контрабанде, пленник добавил, что должен был кое с кем встретиться на побережье.

— Если вы, Саутуэйт, решили, что я знаю так много, то ваше воображение опередило события.

— Но я знаю, что вы разделяете мою озабоченность нашей уязвимостью. И если бы вы услышали, что действительно был захвачен шпион, то непременно заинтересовались бы подробностями и все выведали бы.

Пенхерст поднялся и подошел к столу позади своего кресла. Взяв в руки графин с бренди, он вопросительно взглянул на Дариуса. Тот утвердительно кивнул, и скоро два стакана сблизили их и облегчили беседу.

— Мне сказали, что этот человек якобы проклял тех, кто решил отправить его на наше побережье, но ничего объяснять не стал. Похоже, они располагали более надежным способом обделывать подобного рода дела, но недавно лишились такой возможности. Это произошло, вероятно, несколько месяцев назад. Возможно, причина в том, что вы создали свою береговую охрану.

— Он рассказал, как они действовали прежде?

— На берегу кто-нибудь наблюдал за ними и ночью подавал сигнал, что путь свободен. Французские корабли или лодки высаживали человека неподалеку от того места, где вы захватили этого, а затем его встречали свои люди, чтобы проводить в дом, считавшийся безопасным пристанищем. Как только становилось возможно, его отправляли в Лондон или в другое место, где находилось еще одно надежное пристанище. Там ему передавали какую-нибудь важную информацию, и он отправлялся обратно тем же путем, что и прибыл.

— Значит, он играл роль курьера. А он сказал, кто его послал и кто должен был встретить? Назвал имена своих информаторов?

Пенхерст сделал глоток бренди.

— К сожалению, он оказался… Виноват, но я отчасти лукавил, вводил вас в заблуждение. Мне сказали, что у него было слабое сердце. Прежде чем сообщить все подробности, он неожиданно испустил дух.

Дариус в ярости уставился на Пенхерста.

— Проклятие! Как же так?!

Он поднялся и принялся расхаживать по комнате, стараясь успокоиться. В этой истории многое вызывало беспокойство, а последние слова герцога прямо-таки бесили его.

— Если это может помочь делу, то знайте: я высказал Питту свое неудовольствие, — проговорил Пенхерст. — Я намекнул, что если Англия желает марать руки подобным образом, то мы по крайней мере должны найти людей, способных получить всю информацию, прежде чем их жестокость возьмет верх надо всеми остальными соображениями.

— Вероятно, ему ужасно не понравилось, что вы в курсе, что знаете о подобных методах воздействия.

— Разумеется, не понравилось, — кивнул герцог.

— Будь я проклят, если в следующий раз отдам им в руки пленника, — проворчал Дариус.

— Станете допрашивать его сами?

Граф предался раздумьям.

— А ведь вы могли бы использовать Кендейла, — сказал он наконец. — Просто приставьте пистолет к виску и задавайте вопросы. Бедняге достаточно будет взглянуть на Кендейла, чтобы понять: тот способен в любую минуту спустить курок.

«Так сделали бы и вы», — чуть не добавил граф, но вовремя проглотил эти слова вместе со следующей порцией бренди. И все же он не сомневался: если Пенхерст убил друга, то уж шпиона-то мог бы убить с легкостью.

Словно прочитав его мысли, герцог с усмешкой проговорил:

— Да, я сделал бы это, если бы понадобилось. Как и все мы. — Он поставил стакан на стол и встал. Обе собаки тоже разом поднялись. — Идемте со мной, Саутуэйт. Покажу вам, где я повесил Гварди.

Дариус не мыслил свое посещение герцога как светский визит и не сделал ничего, чтобы это выглядело светским визитом. Но все же ему удалось получить информацию, на которую он рассчитывал. Поэтому у него не было иного выбора, кроме как последовать за Пенхерстом и собаками.

— А эта женщина из аукционного дома, дочь Фэрборна… — пробормотал герцог по дороге в галерею. — Вы близки с ней?

Несколько месяцев назад этот вопрос мог бы показаться Дариусу вполне обычным и даже ожидаемым. Но сегодня он казался удивительным и путающим.

— Почему вы спросили?

— Любопытство. Всего лишь любопытство, ничего более. Определенно в ней что-то есть. И я подумал, что вам, возможно, открылось это «что-то».

Было уже далеко за полночь, когда Дариус вернулся домой и тотчас же поднялся к гардеробной.

— Откройте! — скомандовал он через дверь.

Задвижка дрогнула, и Кендейл, открыв дверь, отстранился, пропуская графа.

— Со стороны твоих слуг не было проявлено неподобающего любопытства, — сказал виконт. — А что касается нашего гостя, то он почувствовал себя тут так уютно, что уснул.

Дариус вошел в гардеробную. Эмбери поднял голову от книги и молча кивнул. С дивана же послышался храп — там крепко спал человек с мешком.

Дариус был не в том настроении, чтобы вести себя по-джентльменски. Отправляясь к герцогу, он надеялся, что шпион сообщил много полезного, в частности — назвал имена и местонахождение всех, с кем должен был встретиться в Англии. Но оказалось, что болван, спавший сейчас на диване, являлся единственным источником информации.

Граф подошел к дивану, схватил «гостя» за ворот и рывком поднял на ноги. Спавший вскрикнул и проснулся. Затем наклонился, поднял свои сапоги и надел их. После чего искоса оглядел собравшихся, задерживая взгляд на каждом.

Дариус же нахмурился и проговорил:

— Я собираюсь задавать вопросы, и тебе придется на них ответить. Что ты делал в аукционном доме? Отвечай!

Пленник молча отвернулся. И в тот же миг к нему шагнул Кендейл с грозным выражением лица.

— Твое имя? — спросил он. — Поверь, я и без твоего ответа смогу узнать его за несколько часов, если захочу. Поэтому для тебя же лучше не вводить меня в искушение.

Пленник погрузился в раздумья. Наконец сказал:

— Ходжсон.

Тут Кендейл наклонился к нему и тихо сказал ему прямо в ухо:

— А теперь, мистер Ходжсон, ты ответишь на вопросы моего друга. Только побыстрее, мы и так уже потратили на тебя много времени. И поверь, если мы тебя убьем, твое тело никогда не будет найдено.

Ходжсон в страхе смотрел на Кендейла; очевидно, он пришел к заключению, что этот человек и в самом деле был способен его убить.

— У меня всего лишь мое личное маленькое дельце в том месте, где проводят аукционы, — пробормотал пленник. — Я ничего не крал. И деньги в мешке принадлежат мне.

— Мы не подозреваем тебя в краже, — сказал Дариус. — Ты ведь недавно отлучался на несколько дней из города. Был в Кенте?

Ходжсон опустил глаза.

— А если и был, то что?

Тут наконец вмешался Эмбери; он проговорил:

— Послушай-ка меня, приятель… Ведь мы знаем достаточно, чтобы передать тебя в руки людей, которые сумеют вытянуть из тебя все, что захотят. Они используют такие методы, по сравнению с которыми быть убитым — милость Божья. А если ты был в Кенте, то ехал туда на дилижансе, и мы сможем узнать об этом, когда поспрашиваем в придорожных гостиницах. Тебе светит не только петля, но и нечто худшее, мистер Ходжсон, а единственная твоя надежда — рассказать нам все. Если ты это сделаешь, то, вероятно, мы сможем использовать свое влияние, чтобы избавить тебя от самого худшего.

Кендейл сверкнул глазами, выражая свое неодобрение последней частью речи Эмбери. А глаза Ходжсона округлились, когда он услышал слово «петля».

— Я всего лишь курьер. Доставляю то одно, то другое. Вот и все!

— Зачем ты ездил в Кент? — спросил Дариус.

— Мне надо было встретить там человека и проводить его в Лондон. Но он так и не появился.

— Но ты ведь не в первый раз встречаешь людей на побережье. Ты ведь часто бывал там и выполнял разные поручения, не так ли?

— Всего несколько раз.

— Расскажи нам о своих делах с Морисом Фэрборном и с его дочерью.

— Ах, черт! Так вы уже знаете?! — в досаде воскликнул Ходжсон. — Да, я приносил ему вести. А также кое-какие товары. Вино и прочее для продажи на аукционе. Вот откуда у меня этот мешок монет. — Он кашлянул и утер губы рукавом. — У него коттедж на побережье, и несколько раз люди, которых я встречал… Ну, обычно, они появлялись не так, как этот, последний. И они останавливались там на ночь, прежде чем отправиться в Лондон.

— Ты его убил? Столкнул с утеса? Это было одно из твоих поручений? — спросил Дариус.

— Нет-нет! Его падение было и для меня несчастьем, и оно не принесло мне ничего, кроме хлопот и неприятностей. Не стало возможности останавливаться у него в доме. Мы лишились его помощи. Этот болван отправился гулять и упал. — Ходжсон сокрушенно покачал головой. — Что за ужасная ночь тогда была! Видите ли, я… Повторяю вам, я всего лишь на побегушках. Доставляю разные вещи. Готов признаться, что время от времени они нанимали меня перевозить контрабанду — вино и прочее. Но это ведь не настоящее преступление… Почти все этим занимаются. — Пленник попытался улыбнуться и добавил: — Многие из таких, как вы, ваше лордство, пили это вино на своих веселых пирушках.

— Кто давал тебе задания передать то или иное послание Фэрборну? — спросил Эмбери. — Кто тебя инструктировал и кто тебе платил?

— Иногда люди, которых я встречал, давали мне письма для него. А иногда… Был еще один, который тоже появлялся и заставлял меня объяснять, как идет дело. Он давал мне поручения и послания, а случалось, что и я ему передавал сообщения. Этот со мной не оставался. Думаю, он возвращался обратно.

— Ты знал, что в таких случаях речь не шла о контрабанде? — сказал Кендейл угрожающе. — Они хорошо платили тебе за измену?

— За какую измену?! Ведь на тех кораблях доставлялись товары, которые я передавал мистеру Фэрборну.

— И товары, и шпионы! — рявкнул Кендейл.

Ходжсон повернулся к Дариусу:

— Милорд, вы же не думаете всерьез…

Граф поднял руку, заставляя пленника помолчать.

— Фэрборн оказался удобен для ваших целей, Ходжсон. Когда он умер, у вас возникли затруднения, верно?

— Да-да, чертовские затруднения! — закивал пленник.

— И тогда тебе велели заменить его дочерью? Поэтому ты и повадился в аукционный дом?

— Почему заменить?! Ведь одна же семья! Я думал, она обо всем знала… — Ходжсон пожал плечами и добавил: — К тому же она была рада нам помогать.

Дариус побагровел при этих словах и в гневе шагнул к Ходжсону, но Эмбери вовремя схватил его за руку, заставив остановиться. Ходжсон же, почуяв угрозу, в страхе отпрянул от графа. Тот с трудом овладел собой и уселся на стул. Но теперь-то мистер Ходжсон понял, что угроза исходила от всех троих.

Все еще сжимая кулаки, Дариус проговорил:

— Ты шантажом вовлек Фэрборна в эти дела, а потом и его дочь. Иначе она не дала бы тебе мешок монет и не оказывала бы помощь. Фэрборну не нужны были товары, которые ты доставлял ему.

— Но я же говорю вам, что ничего плохого не делал, был только посыльным.

Потеряв терпение, граф поднялся и снова схватил пленника за ворот.

— И что же заставило Мориса Фэрборна помогать вам? — спросил он.

— Его сын! — в отчаянии выкрикнул Ходжсон. — Мне велели передать ему, что его сын похищен и будет жив только в том случае, если он поможет нам. Он должен был подавать знак людям на лодке… мол, все в порядке, берег чист. И время от времени он принимал у себя гостей.

— Значит, ты потчевал его ложью… А ты видел когда-нибудь его сына?

— Конечно, нет! Где я мог его видеть? Мне велели передать старику, что он жив, и я это сделал. А потом я объяснил все дочери, когда оказалось, что она ничего не знала. Она хотела заплатить выкуп и покончить с этим, но выкуп оказался слишком большим, и ей пришлось снова помогать.

— Черт бы тебя побрал! — заорал граф, снова сжимая кулаки.

Эмбери силой усадил друга и предостерег его яростным взглядом. Потом сел рядом с мистером Ходжсоном и проговорил:

— Ты попал в переделку, приятель… Двое из нас готовы тебя повесить уже сейчас, но найдутся и другие, которые захотят того же. Единственная твоя надежда уцелеть — помочь нам найти тех, кого ты встречал на берегу и кому помогал высадиться в Англии.

— Но я не знаю, где они теперь… — пробормотал Ходжсон. — Я вам помог бы, если бы мог. Клянусь, что помог бы!

— А может быть, ты знаешь, не собирается ли кто-нибудь из них высадиться в ближайшем будущем?.. — спросил Эмбери. — Ты должен встретить еще кого-нибудь на берегу?

Ходжсон опасливо покосился на Кендейла, потом — на Дариуса. После чего ответил:

— Я должен отправиться на побережье на следующей неделе, чтобы встретить кое-кого. А если на следующей неделе этот человек там не появится, то еще через две недели я должен снова появиться на берегу. Ну а дочка Фэрборна…

Дариус в ярости вскочил со стула. Он не хотел ничего слышать, не желал здесь оставаться, пока негодяй описывал, как Эмма будет подавать сигнал со скалы, а потом откроет двери своего дома для шпионов, предоставляя им надежное убежище.

Граф вышел из гардеробной, опасаясь, что до крови изобьет Ходжсона, если останется. Захлопнув за собой дверь спальни, он воскликнул:

— Проклятие! Ведь я должен был догадаться!.. Контрабанда?! Как бы не так! Каким же я был идиотом!

И действительно, Эмма не стала бы рисковать из-за такого пустяка, как контрабандные товары. Но почему же она не сказала ему?.. Он нашел бы способ ей помочь. Но сначала объяснил бы, что ей лгали, принуждая к преступным действиям. Объяснил бы, что нельзя с таким упорством держаться за иллюзию — ведь ясно же, что ее брат погиб…

Тут он вспомнил, как выглядела Эмма в саду после ухода Ходжсона. Неужели именно тогда она узнала истинную сумму выкупа? О, она выглядела тогда такой отчаявшейся, запутавшейся, бесконечно несчастной! Нет, наверное, она не могла сказать ему об этом, не могла попросить о помощи — во сколько бы ни обошлось ее молчание. Конечно же, она не верила, что Дариус пощадит ее, если узнает…

Саутуэйт подошел к столу и вытащил из ящика письмо, которое он накануне скомкал, едва прочел несколько фраз. Его реакция на это письмо была импульсивной, но вполне объяснимой. Теперь же он принялся его перечитывать, и оно уже не вызывало его гнева. Теперь-то он прекрасно понимал истинный смысл этого послания.

«Милорд, после глубоких раздумий, честно признавшись во всем самой себе, я поняла, что наш союз неразумен и нежелателен, как я и думала с самого начала. Простите меня за то, что у меня не хватило твердости действовать после аукциона более благоразумно. Могу только осуждать себя за свое детское возбуждение, вызванное успехом того дня, а также вашими обольстительными манерами.

Сезон заканчивается, а вместе с ним, на время, и аукционы. По крайней мере два месяца „Дом Фэрборна“ не будет их проводить. Поэтому я покидаю Лондон. Рассчитываю, что пребывание в Озерном крае даст мне передышку и уединение.

Когда я вернусь, надеюсь, что мы с вами поведем себя как уважающие друг друга деловые партнеры. Ничего другого мы просто не можем себе позволить.

Эмма Фэрборн».

Эмбери вошел в спальню, когда Дариус складывал прочитанное письмо. Он остановился у двери, будто ожидал, что граф что-нибудь скажет. Но тот молчал, и виконт проговорил:

— Мне жаль, что она оказалась замешанной в это дело…

Это было изъявление сочувствия, но вместе с тем и напоминание о предательстве Эммы.

— Она считает, что ее брат жив. Так же думал и ее отец, — ответил Дариус.

— Да, возможно. Но в конечном итоге это не имеет значения.

«Нет, черт возьми, имеет! Только это и имеет значение!» — мысленно воскликнул Дариус.

— Кендейл хочет использовать Ходжсона и заставить его встретиться с тем человеком, как и было у них задумано, — продолжал Эмбери. — Он считает, что тогда мы сможем выследить курьера и найти людей, с которыми он должен встретиться в Лондоне и в других местах. — Виконт усмехнулся и добавил: — Ты же знаешь Кендейла. Он считает, что сможет раскрыть всю шпионскую сеть.

Дариус ничего не ответил, хотя понимал, что в плане Кендейла был смысл. И Эмбери тоже это понимал. Единственный недостаток плана состоял в том, что им для достижения успеха пришлось бы использовать Эмму — чтобы подавала сигнал, а затем предоставила убежище шпиону. А ведь они, напротив, должны были остановить ее.

Какое-то время Эмбери молча смотрел на друга, потом вновь заговорил:

— Если ты скажешь свое слово, мы откажемся от этого плана. Ведь я понимаю, что она значит для…

— Нет! — заявил граф. — Это должно быть сделано. Если прибудет новый курьер, он сможет привести нас к остальным. Так когда же начинается игра?

— Ходжсон сказал — в понедельник. Мы должны отвезти его на побережье. Кендейл собрал небольшую армию из числа своих слуг, и она будет его собственным воинским подразделением. Они помогут. А тебе там находиться незачем.

— Нет, я там буду. Завтра же уезжаю в Кент, а тетку и сестру отправлю обратно в город, чтобы мы могли использовать Краунхилл. Я сообщу об этом остальным джентльменам, охраняющим берег. Думаю, что большая их часть присоединится к нам и мы сможем располагать значительным числом глаз и ружей. Я поговорю еще и с Таррингтоном, скажу, чтобы держал ухо востро, чтобы не захватывал это судно, пока Ходжсон не встретит своего человека и не увезет его подальше от побережья.

Эмбери кивнул:

— Да, хорошо. Из Лондона мы отправимся прямо в Краунхилл.

— Только, пожалуйста, забери этого субъекта из моего дома, Эмбери. Пусть с ним возится Кендейл, пока мы не уедем.

Эмбери снова кивнул и ушел. Дариус же посмотрел на письмо, которое все еще держал в руке. И вновь он мысленным взором увидел Эмму, стоящую в саду. Воспоминание о ее горе вызвало у него почти физическую боль. И он вовсе не был уверен, что на ее месте повел бы себя иначе.

Глава 28

Она вошла в свой особнячок, опустила на пол саквояж и тотчас же открыла окна, чтобы проветрить. В комнату ворвался свежий бриз, приносивший с собой запахи моря. И откуда-то доносился стук удаляющегося наемного экипажа.

Эмма принялась распаковывать корзинки с провизией, купленной по дороге. На этот раз ей придется обходиться без стряпни миссис Норристон и не надо будет кормить мистера Диллона. Поэтому она взяла с собой самую простую еду — ветчину, свежие яйца, а также хлеб. Ей и сейчас уже следовало бы поесть, потому что наступил вечер. Но она была больна от беспокойства и потому не голодна.

Как только вся провизия была разложена по местам, Эмма поднялась наверх и выложила одежду, которую привезла с собой. Потом снова спустилась вниз, чтобы поискать фонари.

Один она нашла в кухонном буфете, а два других — в конюшне. Положив их на кухонный стол, она вставила в них свечи, захваченные из города, и зажгла одну. После чего села с книгой, но не перевернула ни одной страницы — просто ждала наступления ночи.

Вскоре погасли последние отблески вечерней зари и истаяли сумерки; близилось время, когда она начнет свою миссию по освобождению брата. Когда же с этим будет покончено, ей придется примириться с тем, что она совершила, — вознаграждение стоило любых затрат. Но сейчас она не испытывала ни возбуждения, ни предвкушения встречи с Робертом. Сейчас ею владел ужас, и она могла только ждать.

Ночью она спала хорошо. Так хорошо, что утром подумала даже, что стала бессердечной, бездушной. Умывшись, Эмма приготовила кое-что к появлению ожидаемого гостя. А также зарядила пистолет, который привезла с собой. В полдень она вышла из дома и прошла ярдов триста на восток, туда, где суша круто обрывалась к морю. Она внимательно следила за тропинкой и даже отбросила с нее несколько больших камней, которые ночью могла бы не заметить.

Вскоре Эмма нашла тропинку, извивавшуюся по утесу, повернула направо, а потом на юг — туда, где начинался долгий подъем к Дувру. Наконец она остановилась в том месте, где уже однажды побывала, — неподалеку от этой скалы и нашли тело ее отца. И отсюда можно было видеть всю береговую линию. Конечно же, и ее было видно с моря, но сейчас Эмма об этом не думала; ее больше интересовала земля под ногами. Ведь почва могла оказаться предательской — как и случилось в ту ночь с ее отцом. Местами тропинка очень близко подступала к краю утеса, а местами сам край утеса был изъеден временем и непогодой.

Эмма опустилась на землю, заставив себя сдерживать охватившую ее панику. Ведь если бы она ей поддалась, то наделала бы множество ошибок, могла бы даже убежать.

Единственный же способ обрести спокойствие — не думать о возможной неудаче.

Закрыв глаза, Эмма всеми силами противилась страху. И попыталась отдаться на волю освежающего бриза. Но оказалось, что это только ухудшило дело и вызвало нескончаемую дрожь — такую же, как та, что охватила ее в тот день в саду.

Раздосадованная Эмма встала и отряхнула платье. И вдруг увидела карету на подъеме дороги. На фоне закатного неба она походила на темное расплывчатое пятно, и Эмма щурилась, стараясь рассмотреть экипаж.

А потом она заметила темную мужскую фигуру, приближавшуюся к ней. Прошло еще несколько минут, и Эмма узнала этого мужчину.

— Саутуэйт… — прошептала она в ужасе.

Она решила, что надо бежать, но тотчас подавила страх и попыталась выглядеть беззаботной.

Граф подошел к ней и остановился на расстоянии вытянутой руки. Улыбнувшись, он сказал:

— Приветствую, Эмма! Ведь вы написали, что отправились в Озерный край…

Эмма промолчала. И они медленно зашагали по тропинке. Карета же, находившаяся у подножия холма, тоже медленно двигалась.

— Написав вам письмо, я вовсе не собиралась информировать вас о своих планах, — проговорила наконец Эмма. — Я тогда еще не решила, куда отправлюсь. И я не думала, что мне придется как-то объяснять свой выбор.

— Да, конечно… — кивнул Дариус.

Когда он только увидел ее, она была ужасно бледна. И явно смущена его появлением. Но теперь ей удалось овладеть собой, и она уже походила на ту Эмму, которую он знал.

А она вдруг остановилась и, окинув его хмурым взглядом, проговорила:

— Раз уж вы упомянули про мое письмо, то ясно, что вы его получили. Принимая же во внимание его содержание… Сэр, почему вы с таким упорством сопровождаете меня? Мне ваша настойчивость кажется обременительной.

— Вижу, вы все такая же… Да, я прочел письмо. И мне наплевать на его содержание. Я не привык, чтобы меня бросали без всяких церемоний и безо всякой причины.

— Без причины? Да причин масса, Саутуэйт! И они столь очевидны, что не стоит их перечислять. А теперь… Пожалуйста, отправляйтесь соблазнять какую-нибудь другую женщину, а меня оставьте в покое!

С лицом, пылающим от негодования, Эмма поспешила удалиться. Но граф тотчас догнал ее и, стараясь приноровиться к ее шагу, заявил:

— Весьма сожалею, но я не могу оставить вас в покое.

— В таком случае вы даже более самоуверенный, чем я думала, — пробурчала Эмма.

Граф внезапно остановился и обнял ее. Она вздрогнула и попыталась вырваться, но тщетно. А он, крепко обнимая ее, сказал:

— Не могу, потому что не согласен так легко потерять вас. Мне кажется, вы сами себя не понимаете. Во всяком случае, не вполне понимаете.

Его палец оказался у нее под подбородком, и он приподнял ее лицо. Затем поцеловал ее сначала в одну щеку, потому в другую и, наконец, в губы.

— Я настаиваю на своем праве повлиять на вас и заставить вас передумать, Эмма.

С этими словами он обнял ее за талию и повел вниз.

Эмма всхлипнула и пробормотала:

— Что вы де… Думаете, я поеду с вами?

Она снова попыталась высвободиться, но граф не отпускал ее и вел дальше.

— Как и всегда, обещаю строжайшую сдержанность и скромность, — сказал он с улыбкой.

— К черту скромность! Я настаиваю на том, чтобы вы отпустили меня! А если вы желаете подискутировать на эту тему, то я готова принять участие в дискуссии после того, как отдохну несколько дней.

— Я бы предпочел уладить это дело сейчас же.

Граф вдруг подхватил Эмму на руки и направился к открытой дверце кареты. Кучер и двое слуг смотрели на него с совершенно невозмутимым видом.

Глаза Эммы округлились, и она, отчаянно вскрикнув, ударила Дариуса по лицу, потом закричала:

— Вы не понимаете! Я не могу поехать с вами!

Уже у кареты Эмма снова ударила графа и пробормотала:

— Остановитесь немедленно. Иначе я обвиню вас в похищении.

— В таком случае, дорогая, я готов признать, что это похищение.

Эмма прильнула к окну стремительно мчавшейся кареты, с каждой минутой уносившей ее все дальше от того места, где она должна была находиться грядущей ночью. Мысли ее путались, но одно Эмма знала твердо, — знала, что если ночью не подаст сигнала фонарем, то не выполнит требования контрабандистов. И что тогда будет с Робертом?.. О Господи!

Тут Саутуэйт дотронулся до ее плеча, но она шлепнула его по руке. Он попытался заключить ее в объятия, но Эмма снова ударила его и, тотчас же всхлипнув, сказала:

— Перестаньте! Не трогайте меня! Вы ничего не знаете, и для вас это игра. Игра для гордых и заносчивых мужчин. Для таких, как вы, я всего лишь игрушка.

— Вы не игрушка, Эмма.

Он вздохнул и сел напротив, чтобы видеть ее лицо.

Но она не желала на него смотреть. И смотрела в окно до тех пор, пока карета не остановилась на подъездной аллее Краунхилла.

Выбравшись из Экипажа, Эмма сразу направилась к дому. Не обращая внимания на слуг, она зашагала по лестнице в поисках той комнаты, где была в прошлый раз. Отыскав комнату, вошла, хлопнув дверью. Затем повернула ключ в замке и подбежала к окну.

Терраса внизу казалась ужасно далекой. Невозможно было ни спрыгнуть, ни спуститься.

И все же Эмма надеялась, что рано или поздно сумеет ускользнуть — не сегодня, так завтра. Она гадала, сколько времени потребуется, чтобы добраться до отцовского особняка.

— Эмма!

Она замерла на мгновение, потом прокричала:

— Уходите, Саутуэйт! На этот раз не будет совращения в бальном зале!

В ответ — молчание. Она молилась, чтобы он ушел. Ей не хотелось оскорблять его, напротив, хотелось… О Боже, он ведь не знал, насколько опасным было промедление, которое он навязал ей, и насколько ее смущало его присутствие. «Уходи, уходи, чтобы я не надорвала свое сердце, проявляя холодность и жестокость», — мысленно твердила Эмма.

— Дорогая, я знаю, — снова раздался его голос.

И граф произнес это не как ответ на те слова, что она выкрикивала. Казалось, он действительно… все знал.

Эмма отошла от окна и приблизилась к двери.

— Что вы знаете?

— Я знаю, почему вы оказались одна в доме, даже без своего кучера. И знаю, что вы делали на утесе, на том самом месте, откуда упал ваш отец.

При этих его словах Эмма похолодела. Охваченная ужасом, она не могла издать ни звука.

— Я знаю почти все, — продолжал граф. — А теперь откройте. Я не представляю для вас опасности. У вас нет причин бояться. Вы не сделали ничего дурного.

Пока еще не сделала. Но только потому, что не представилось возможности. И разве он не остановил бы ее теперь, если бы она вздумала бежать? К тому же у нее не было уверенности, что она осмелится посмотреть ему в лицо, если он и в самом деле знал «почти все».

— Откройте дверь, дорогая. Я не могу вынести того, что вы оказались совершенно одна со своим несчастьем. Ведь я заметил, как вы несчастны.

На глаза Эммы навернулись слезы. Она больше не могла сохранять спокойствие. Тихонько всхлипывая, она побрела к двери, затем повернула ключ.

Едва лишь взглянув на Саутуэйта, она увидела в его глазах сочувствие. И, рыдая, упала в его объятия.

— Я думала, что все дело в контрабанде. Это тоже плохо, конечно же, но контрабанда — вполне заурядное преступление, — прошептала Эмма, положив голову на плечо графа.

Она излила свои чувства, и это принесло ей некоторое утешение. Но даже сейчас, сидя на коленях у Саутуэйта, она все еще всхлипывала.

— Я думала, что вы не сможете простить даже это… Когда же узнала, что на кону стоит нечто большее, чем контрабанда… Ох, я не осмелилась сказать вам об этом, не смела даже видеться с вами. О Господи, даже теперь я готова пойти на сделку с этими людьми. Вы должны меня отпустить, Саутуэйт. Пожалуйста! Прошу вас! Ведь они держат у себя Роберта. Когда же он будет со мной, я найду способ развязать этот узел. Я застрелю… застрелю человека, который привезет его, если вам так угодно. Только умоляю вас, разрешите мне сделать то, что я должна сделать.

Дариус не знал, что ответить на это, и потому ничего не сказал. И все же он сознавал, что и Морис, и Эмма были жестоко обмануты. И не важно, сколько они заплатили или что сделали — в любом случае им не суждено было снова увидеть Роберта Фэрборна.

— Вы мне не верите, — прошептала Эмма. — И не доверяете.

— Нет, я верю вам. И думаю, что вы действительно застрелили бы этого человека, если бы я согласился на такую сделку. И я точно знаю, что вы и ваш отец искренне считали, что спасаете Роберта.

— Но мой брат жив! Я настаивала на том, чтобы получить доказательства, и они позволили ему написать мне.

— Эмма, я не думаю, что…

— Письмо было от Роберта. Я знаю его почерк. Читая это письмо, я как будто слышала его голос.

— Они могли…

— Нет! Письмо не было подделкой! — Эмма спрыгнула с коленей графа и пристально посмотрела на него так, словно обвиняла в чем-то. — Неужели вы полагаете, что я согласилась бы на такое без достаточных оснований? Вы считаете, что я не отличила бы письмо, написанное от имени Роберта кем-то другим, от его собственного?

Дариус взял ее за руку и попытался ласками заставить сесть к нему на колени. Но она, насупившись, села рядом.

— Расскажите, что именно от вас потребовали за его возвращение?

— Я думала, вы все знаете…

— Я сказал, что почти все.

Эмма ненадолго задумалась, потом вдруг спросила:

— А я — узница? Если все расскажу, то это будет вроде признания? Вас ведь очень беспокоит то, что происходит на побережье. Вы сделали главным делом жизни поимку таких, как я.

Дариус понял, что слова Эммы — оскорбление. Однако он нисколько не рассердился.

— Вам нравится говорить без обиняков, дорогая? Так вот, я привез вас сюда и буду держать здесь, чтобы быть уверенным, что вы не заставите меня делать выбор между честью и любимой женщиной. Вы должны смириться с тем, что вам не удастся завершить свою миссию. Я остановил вас, и если вы ухитритесь бежать отсюда, то остановлю снова.

Она посмотрела на него как-то странно, потом тихо сказала:

— На этой неделе каждый вечер я должна быть на утесе. Мне надо находиться там вечером, но не очень поздно — чтобы все-таки еще можно было разглядеть море и береговую линию.

— Вы должны проверять, нет ли кораблей?

Эмма кивнула:

— И что море спокойное. В ту ночь папа как раз этим и занимался. — Она тяжко вздохнула, потом вновь заговорила: — Если не будет никакой опасности, я должна ждать до ночи, а потом зажечь фонарь и ходить по утесу в течение часа. Потом мне надлежит вернуться домой и ждать.

— Чего именно?

— Ждать Глупца — так я назвала человека, сообщившего мне, что делать, чтобы вернуть Роберта. Возможно, с ним будет еще кто-то. Я должна принять гостя на ночь или на две. Узнав об этом, я поняла, что речь идет не только о контрабанде. — Эмма утерла слезы и добавила: — Я знаю, что вы думаете об этом моем ужасном выборе, Саутуэйт.

Он обнял ее и проговорил:

— Но явился бы этот гость — вовсе не ваш брат. И даже если он жив, они бы все равно не вернули его. После того как им удалось бы одурачить вас один раз, это повторялось бы снова и снова. Та ночь, в которую ваш отец упал с утеса, возможно, была не первой такой ночью.

Эмма молча пожала плечами. Окинув взглядом комнату, спросила:

— Как долго я пробуду здесь?

— Не знаю. Пока мне не станет ясно, что вы в безопасности.

— Вы тоже будете здесь?

— Некоторое время. Но мне надо заручиться вашим обещанием, что вы не попытаетесь сбежать.

— Не могу дать такое обещание.

— Тогда я буду постоянно наблюдать за вами, буду стеречь вас.

Она вспыхнула, и румянец ее был очарователен.

— Скажите, Саутуэйт, а вы… Говоря о женщине, которую любите, вы имели в виду меня?

— Да.

— В таком случае я должна позаботиться о том, чтобы перед вами не стоял такой ужасный выбор. Кроме того, вы должны знать: если я и попытаюсь бежать, то только ночью.

Дариус пожал плечами:

— Что ж, значит, я должен особенно бдительно стеречь вас ночью.

— Да, думаю, это было бы разумно. — Она подалась к нему, и ее губы приблизились к его губам. — Наверное, вам сейчас следует меня поцеловать, раз я не только ваша узница, но и женщина, которую вы любите. Мне было бы приятно, если бы вы это сделали. И я бы перестала чувствовать себя беспомощной и одинокой, если бы вы держали меня в объятиях.

Граф с удовольствием исполнил просьбу Эммы, хотя и заподозрил подвох, вернее — какую-то хитрость с ее стороны.

Но она ответила на его поцелуй с такой отчаянной страстью, что он забыл обо всем на свете, в том числе и о своих подозрениях. Вцепившись в его рубашку, Эмма сорвала ее чуть ли не с яростью, и эта ее неистовая страсть разбудила в нем неизбывный голод и окончательно затуманила его сознание — осталось только желание обладать ею, владеть ею вечно.

Граф тут же стащил с себя бриджи, затем расстегнул платье Эммы — и вскоре они уже лежали в постели совершенно обнаженные.

— Быстрее же, сейчас же! — задыхаясь, бормотала Эмма. — Хочу тебя, всего тебя, хочу, чтобы ты был со мной… Чтобы я могла чувствовать еще что-то, кроме беспокойства и страха…

Дариус приподнялся над ней, заглянул ей в лицо, а затем, опустившись, медленно вошел в нее. Эмма ответила глубоким вздохом, полным облегчения, и этому вздоху вторил восторженный возглас его души — он почувствовал нечто особенное, нечто такое, что способен испытывать только по-настоящему счастливый человек. Ведь было совершенно очевидно: в своем самозабвении Эмма забыла обо всем на свете, — забыла о сдержанности, о скромности, так что в конце концов открыла ему доступ не только к своему телу, но и к сердцу.

Глава 29

Опершись на изгородь, Эмма наблюдала, как Саутуэйт объезжал молодого жеребца в просторном загоне, примыкавшем к столь же просторной конюшне. Она любовалась статями норовистого животного, которого графу удалось привести к повиновению. Ее восхищение вызывал и всадник, казавшийся деревенским жителем в своих заляпанных глиной сапогах.

Их последние два дня были наполнены любовью и эротикой, и страсть приглушила страх Эммы, но не уничтожила его полностью. Каждый раз, вспоминая о Роберте, она погружалась в глубокую печаль. Временами же размышляла о том, как бы сбежать, хотя и понимала, что побег не принес бы ничего хорошего. Саутуэйт определенно знал, куда она направится и почему.

Эмма прекрасно понимала: граф похитил ее, чтобы она не сделала чего-нибудь такого, что можно было бы истолковать как предательство, и если бы она теперь приблизилась к тропинке на утесе, то он, возможно, сам бы передал ее властям. Даже сейчас кто-нибудь мог бы это сделать, если бы узнал о ее планах. Так что вполне возможно, что она могла бы оказаться лицом к лицу с настоящим тюремщиком, а Саутуэйт… Все-таки он предложил ей покровительство и убежище, хотя и ограничил ее передвижения.

Тут граф заставил коня остановиться и, улыбнувшись, похлопал его по шее. Затем, пустив жеребца шагом, подъехал к Эмме.

— Скоро вернемся в дом, — сказал он.

Она пожала плечами:

— Мне все равно. Я люблю смотреть на лошадей. Не стоит возвращаться из-за меня.

Он кивнул, потом подъехал к воротам изгороди. Поднял щеколду и выехал. Достаточно было его едва заметного сигнала, чтобы жеребец помчался галопом через поле за воротами.

Эмма подошла к деревянной скамье и села неподалеку от конюшни. Скамья была слишком высокой, и ноги Эммы болтались в воздухе, выглядывая из-под подола платья. Она опустила глаза и рассмеялась над собой — совсем забыла, как странно сегодня выглядела. На ней были короткие сапожки одной из служанок, а платье, слишком короткое для нее, дала ей на время другая служанка. Шляпка же была найдена в спальне Лидии и, поскольку была очень простенькой, прекрасно подошла к нынешнему наряду Эммы. О, как они с Саутуэйтом смеялись, когда она напялила на себя эти чужие вещи!..

Она потом намекнула Дариусу, чтобы он отправил кого-нибудь в ее дом за одеждой. Но он отказался, сказал, что для него она и так хороша. Ах, это звучало очаровательно! Однако отказ его был столь решительным, что стало понятно: для этого у него имелась весьма серьезная причина.

Но граф не собирался оставаться здесь с ней целую вечность и продолжать идиллию неделя за неделей. Эмма поняла, что он останется здесь до тех пор, пока не сочтет, что ей не угрожает опасность. И она догадалась, что он чего-то ждал, — очевидно, что-то должно было случиться…

Тут граф направил коня в ее сторону, потом вдруг резко остановил его — теперь он не обращал внимания ни на жеребца, ни на нее.

Оказалось, что через поле галопом мчался какой-то всадник. Он направлялся к конюшне, но, увидев Саутуэйта, повернул в его сторону. Они встретились, поговорили о чем-то, потом поскакали к Эмме. И тут она узнала во втором всаднике виконта Эмбери.

Саутуэйт спешился и позвал грумов, чтобы оседлали его гнедого жеребца. А Эмбери, поздоровавшись с Эммой, сказал:

— Надеюсь, ваш визит был спокойным, мисс Фэрборн?

— Конечно, спокойным, уверяю вас. А вы тоже прибыли сюда, чтобы отдохнуть? Должно быть, сезон был очень утомительным…

Эмбери криво усмехнулся и кивнул:

— Да, очень. А я приехал посмотреть, как Саутуэйт объезжает своего нового жеребца.

Тут грум вывел гнедого коня, и граф сказал:

— Мы с Эмбери собираемся проехаться верхом, а вы, мисс Фэрборн, поедете в карете. — Он взял Эмму за руку и подвел к экипажу. Казалось, он был чем-то весьма озабочен.

Эмма посмотрела на Эмбери и спросила:

— Что-то случилось?

— Ничего особенного. Объясню позже, — ответил вместо виконта Саутуэйт.

Эмбери же старался не смотреть в ее сторону.

Тут граф вскочил в седло, и они с Эмбери ускакали.

— Что ты все молчишь? — спросил Дариус.

Друзья ехали по подъездной аллее Краунхилла, и Эмбери как-то неодобрительно поглядывал на графа. Тот нахмурился и проворчал:

— А теперь у тебя вид человека, собирающегося отпустить критическое замечание.

— Не мне критиковать твое поведение, особенно в том, что касается мисс Фэрборн, — сказал Эмбери. — Я предоставлю это Кендейлу, который не обрадуется, узнав, что она здесь, а не там, где должна находиться.

— Я сам поговорю с ним.

Саутуэйт прекрасно знал, что Кендейл обвинит его в том, что он поставил под удар все предприятие. И он, Дариус, в самом деле был в этом повинен.

— К тому же леди еще не знает о том, что мы задумали, не так ли?

Граф утвердительно кивнул:

— Да, еще не знает. Скоро я все объясню ей.

— Не мне указывать тебе, что в своих письмах ты потребовал от меня того, что мне глубоко претит. Мне пришлось отправиться к Пенхерсту и попросить его взять на себя посредничество в деле с министром.

— Мы оба знаем, что Кендейл никогда бы не взял это на себя.

— Как тебе повезло, что я такой покладистый… Я сердечно тронут, что ты считаешь мой нрав подходящим для твоих целей.

Дариус решил, что друг, перечислив свои обиды, успокоится. Но тот продолжал хмуриться, и граф сказал:

— Мрачность не идет тебе, Эмбери. Ты сейчас выглядишь как моя тетя Эмилия, когда поджимает губы.

— Я не поджимаю губы. И даже не выражаю неодобрения. И все же готов признать, что сбит с толку. Возможно, даже изумлен.

— Чем?

— Тобой и мисс Фэрборн.

— Я никогда не судил тебя, Эмбери, из-за твоих романов, так как знаю: опасно говорить джентльмену, что его леди ему не пара…

— Романов?.. Я не могу критиковать роман, о существовании которого даже не подозревал. Уверяю тебя! Я думал, ты просто сочувствуешь мисс Фэрборн и отдаешь ей должное. Но я не догадывался, что ты добился такого успеха, как роман. А что, это было так необходимо?

— Возможно, ты считаешь, что мне не следовало оказывать ей внимание — независимо от того, есть ли у нас роман или нет. А может, ты хочешь отдать ее на растерзание мерзавцам из министерства внутренних дел за то, что она сыграла некую роль в этой истории? Но я готов к тому, что Кендейл пожелает довести до конца эту нашу игру, чтобы мы захватили всю шпионскую сеть.

— Я тоже надеюсь, что мы захватим их всех, хотя, возможно, дело станет весьма опасным. Но поверь, в этом случае я не стану настаивать на том, чтобы привлекать женщину к этому делу.

Они остановились перед Краунхиллом и спешились.

— Если уж хочешь знать мое мнение, Саутуэйт, то могу сказать: я в ужасе от того, что ты позволяешь этой бедной женщине так одеваться. Правда, следует заметить, что она умеет носить эти уродливые тряпки так, будто это тончайшие шелка.

Дариусу вовсе не казалось, что Эмма выглядела безобразно в таком наряде. Он даже не заметил, какое на ней было платье, пока они оба не посмеялись над ним.

— Нам пришлось использовать эти тряпки.

— Тебе бы следовало быть умнее… — Эмбери сокрушенно покачал головой. — Бедная женщина.

Они тут же прошли в библиотеку, где их уже ждал Кендейл. Вдобавок их дожидался небольшой арсенал — все столы были завалены пистолетами, мушкетами и мешочками с порохом.

— Нас трое, а мушкетов пять, — заметил Дариус, оглядев оружие.

— Предпочитаю иметь кое-что в запасе. И я позаботился о том, чтобы все они были заряжены и находились на месте, — сказал Кендейл. — У меня в карете еще кое-что осталось.

— Мне будет гораздо удобнее управляться с пистолетом, — сказал Дариус.

— Не забывай, что наша цель — захватить их живьем, — напомнил Эмбери Кендейлу, когда тот взял в руки мушкет и заглянул в дуло.

— Главное сейчас — проявлять бдительность, — пробурчал Кендейл. — Не хочется думать о том, что ты не защищен с тыла.

— У тебя нет оснований считать, что Таррингтон и его люди предадут тебя, — ответил Дариус.

— А у тебя нет оснований считать, что они этого не сделают. Чего стоит честное слово преступника?

— Случилось так, что мне удалось узнать, насколько крепким может быть честное слово Таррингтона.

— Лучше уж ему сейчас сдержать слово. Только боюсь, этот Ходжсон постарается его подкупить…

Эмбери вытащил из кармана часы и сообщил:

— Отбываем через три часа. Остальные скоро будут здесь. Есть известия из Лондона? Почта прибыла?

— Еще нет.

— А если письма не придут?

Дариус надеялся, что одно-то точно придет.

— Все равно отправимся, — сказал Кендейл. — Погода отличная. Канал спокоен. Надеюсь, сегодня все закончится и недели через две мы освободимся от этого дела. Если ждать слишком долго, начинаешь делать ошибки. А эта женщина, Фэрборн… Она может счесть, что ее обвели вокруг пальца, если она будет сигналить ночь за ночью, а никто не появится…

Эмбери отложил мушкет и многозначительно посмотрел на графа.

— Саутуэйт, лучше скажи ему.

— Что он должен сказать мне?

Кендейл переводил взгляд с одного друга на другого.

— Мисс Фэрборн не будет сигналить. Ее нет в коттедже, — ответил Дариус.

Кендейл громко выругался, потом в задумчивости проговорил:

— Думаю, она не решилась… Что ж, это говорит в ее пользу. Но тогда выходит, что мы зря теряем время?

— Ее участие не требуется. Мы же знаем, что лодка придет. У нас есть Ходжсон, чтобы ее встретить…

— Ты собираешься надеть женское платье и взобраться на утес? Черт возьми, ведь там должна быть женщина! Потому что за всем происходящим будет следить кто-то еще.

— Нет, не думаю. Там нет ни одного места, откуда можно вести наблюдение незамеченным. Холм и утес с тропинкой пустынны и открыты взорам, а дорога позади хорошо видна, — сказал Дариус.

Кендейл же покачал головой:

— А вот я в этом не уверен.

— А что, если заставить марионетку танцевать, как и было задумано? — раздался вдруг женский голос. — Что, если я подам сигнал и буду ждать в доме, как договорились?

Дариус стремительно повернулся к двери. В дверном проеме стояла Эмма в старом платье, из-под подола которого выглядывали сапожки. Ее одежда и впрямь казалась нелепой, но даже в ней она сохраняла царственный вид.

В библиотеке воцарилась тишина; мужчины с удивлением смотрели на девушку. Наконец Кендейл, смерив графа ледяным взглядом, проговорил:

— Когда ты сообщил, что ее нет в коттедже, ты не упомянул, что она здесь.

— Всего лишь недоразумение, оплошность, — попытался успокоить друга Эмбери.

— Мисс Фэрборн — моя гостья, — сказал Дариус.

— Черт побери… — процедил Кендейл сквозь зубы.

— Будет лучше, если вы предоставите это дело нам, мисс Фэрборн, а сами вернетесь в вашу комнату, — проговорил граф.

— Не думаю, что так будет лучше. Мне показалось, что вы планируете нападение, но мое отсутствие сделает маловероятным успех вашего плана. А если это так, то мое участие необходимо.

— Но слишком опасно, — проворчал Дариус. — Пожалуйста, мисс Фэрборн, оставьте нас.

Но Эмма по-прежнему стояла в дверях, проявляя свое обычное упрямство. Дариусу захотелось взвалить ее на плечо и унести из библиотеки. Он подошел к ней и тихо сказал:

— Уходите, Эмма.

Она решительно покачала головой:

— Нет! Я хочу это сделать. Я должна.

— Вы вне игры, Эмма. Уходите!

Несколько мгновений она молча смотрела на него. Потом резко развернулась и вышла.

Граф закрыл дверь и присоединился к друзьям. Кендейл тут же отвернулся и уставился в окно. А Эмбери занялся своим обычным делом — согласно установившемуся ритуалу разливал бренди.

— То, что она сказала, верно, Саутуэйт, — наконец-то подал голос Эмбери. — И ты это знаешь.

— Нет!

— Я буду с ней, — сказал Кендейл, — так что не беспокойся. При первых же признаках опасности я начну действовать и убью каждого, кто попытается напасть на нее.

— Но ты же не должен находиться рядом с ней на этом проклятом утесе, — возразил Дариус.

— Я буду неподалеку и смогу остановить выстрелом из мушкета любого.

— А когда они окажутся у нее в доме? У нас нет гарантии, что они утром уйдут оттуда. Возможно, ей придется оставаться с ними несколько дней. Нет, я этого не допущу.

Кендейл промолчал. Ему тоже не хотелось оставлять женщину в опасности.

— А если там, в коттедже, мы оставим с ней кого-нибудь? — предложил Эмбери. — Например, тебя, Саутуэйт. Ты будешь наверху, в одной из спален, и сможешь слышать все, что происходит. Если же они задержатся на несколько дней, то мы найдем способ отпугнуть их. Можно устроить так, что они не посмеют остаться там даже на одну ночь.

— То, что ты предлагаешь… Нет, это едва ли обеспечит ее безопасность. Поэтому она останется здесь. Данный вопрос не подлежит дальнейшему обсуждению.

Кендейл направился к двери.

— Черт возьми, куда ты? — спросил Дариус.

— Узнать мнение леди на этот счет. Ты ей не отец, не брат — и вообще никто. А если вы уже обвенчались, то мне об этом ничего не известно. Она не обязана тебе подчиняться. И имеет право сделать собственный выбор.

Граф в бешенстве бросился за Кендейлом с намерением помешать ему, но Эмбери крепко ухватил его за руку и остановил. Повернувшись к нему, Саутуэйт проворчал:

— Я собирался врезать Кендейлу. Но если это хочешь сделать ты, то не смею возражать.

— Врежь ему, если хочешь. Только не забывай о том, кто мы и зачем здесь находимся, — проговорил Эмбери, не выпуская руки друга. — Пойми, она ведь оказалась на волосок от того, чтобы совершить государственную измену. Неужели ты хочешь лишить ее шанса искупить вину? Имей в виду: пока она этого не сделает, между вами ничего не может быть.

Теперь Дариусу захотелось ударить Эмбери. Представив, как Эмма говорит Кендейлу, что готова действовать, он еще больше разозлился и сейчас проклинал себя за то, что оставил ее здесь, рядом с собой, вместо того чтобы отправить… хоть на край света — лишь бы подальше от опасности.

Но прошла минута-другая, и граф понял, что его друзья были правы. Он просто не мог этого не признать.

Глава 30

— Уверена, что знаешь, что надо делать и говорить?

Саутуэйт снова и снова задавал этот вопрос.

Эмма кивнула и, улыбнувшись, попыталась его успокоить.

— Нет, скажи, уверена? Повтори все еще раз, чтобы я знал, что не возникнет недоразумений.

— Я должна взять фонарь и пойти по тропинке на утес, как и собиралась. А потом должна подать сигнал.

— Кендейл устроит так, что будет видеть тебя. К тебе никто не должен приближаться, Эмма. А если ты кого-нибудь увидишь рядом, не важно, кого…

— Знаю-знаю. Ты уже говорил. Все будет хорошо, Дариус. Со мной ничего не случится.

— А остальное? Расскажи остальное.

— Потом я пойду в дом, поставлю фонарь на окно и начну ждать.

— Но ожидание будет долгим. А потом…

— Да, знаю. Ты уже много раз это объяснял, Дариус. Когда ко мне доставят человека с лодки, я скажу, что уверена, что за мной кто-то следил. Я сделаю все, чтобы они поняли: оставаться со мной небезопасно. И тогда они должны изменить свои планы.

— Я буду наверху. Если тебе что-нибудь будет угрожать, если кто-нибудь из этих мерзавцев даже косо посмотрит на тебя, ты должна…

— Закричать, чтобы ты понял, что мне требуется твоя помощь. — Эмма подняла голову и поцеловала любовника. — Я буду чувствовать себя в полной безопасности, зная, что ты рядом.

Его рука скользнула к ней; он обнял ее, и это оказалось для Эммы как бальзам, потому что нервы ее были настолько напряжены, что она уже была готова расплакаться.

«Ах, как благородно со стороны Кендейла и Эмбери позволить мне немного побыть наедине с Дариусом», — подумала Эмма и тотчас же вспомнила, как беседовала с виконтом Кендейл ом, догнавшим ее, когда она покинула библиотеку.

— Я рассказала Кендейлу о брате, — сказала Эмма. — И рассказала, как выглядит Роберт. Ведь на этом корабле, возможно, окажется… кто-нибудь, похожий на него. А виконт сказал, что будет там с Тарринггоном и сумеет узнать его, если увидит.

На это Дариус ничего не ответил. Она знала: он не верил, что ее брата когда-нибудь отпустят. Скорее всего он считал, что Роберта нет в живых, а Глупец и его хозяин просто использовали ее, потому что она, как и папа, отказывалась признать очевидное.

— А когда они уйдут из коттеджа, что тогда с ними будет? — спросила Эмма.

— За ними будут следить. Есть надежда, что они приведут нас к тем, кто владеет всей информацией. А Ходжсон — человек, которого ты встречала, — будет потом взят под стражу. И он к этому готов, он согласится отправиться в тюрьму, лишь бы спасти свою шею.

— Может быть, у него тоже есть родственник, которого он надеется спасти…

— Он занялся этим за деньги, Эмма. И почти все они такие же.

Занавеси на окнах кареты были задернуты, но Эмма знала, что они приближались к ее особнячку. Должно быть, и Дариус об этом знал. Он еще крепче обнял ее и поцеловал так нежно, что сердце у нее чуть не разорвалось от любви к нему.

— Когда все это закончится, мисс Фэрборн, нам надо прийти к взаимопониманию в некоторых вопросах.

— Надеюсь, так и будет.

Ей хотелось думать, что он просто поддразнивает ее. Или флиртует с ней. Но тон его был не легкомысленным, а весьма серьезным. Но Эмма не думала, что «взаимопонимание», к которому он призывал ее, будет для нее приятным. Скорее всего граф собирался сделать ее своей постоянной любовницей, а ей, Эмме… Ах, ей хотелось совсем другого.

Карета замедлила движение и вот-вот должна была остановиться. Чуть повернувшись, не высвобождаясь из объятий графа, Эмма поцеловала его. Она попыталась выбросить из головы мысли о будущем хотя бы на некоторое время и жить лишь воспоминаниями о последних двух днях, проведенных вместе с человеком, которого любила.

Тут дверца открылась, и в карету ворвался убывающий закатный свет. Они выбрались из нее и направились к коттеджу, а карета и всадники, их сопровождавшие, удалились на некоторое расстояние.

Она ждала в небольшой библиотеке своего особнячка. В комнате горели свечи, а Эмма, сидевшая на стуле, то и дело поглядывала в окно. Так она просидела часа три, но за это время никто не появился — ни глупец Ходжсон, ни шпион, ни кто-либо другой.

С этим ожиданием можно было бы сравнить только ожидание на тропинке на вершине утеса. В поле зрения не было ни души, а она все ждала и ждала… Когда же наступила ночь, Эмма попыталась понять, где устроил засаду лорд Кендейл, — но он оказался совершенно невидимым, так что можно было даже усомниться в том, что он находился где-то поблизости.

Поднявшись со стула, Эмма принялась расхаживать по комнате — она больше не могла находиться в неподвижности. Дариус же наверху не производил ни звука, возможно, прислушивался, стоя у окна и ожидая гостя.

Прежде чем он поднялся наверх с заряженными пистолетами, они попрощались, и прощание это было тяжким; ему ужасно не нравилось, что она находилась здесь, и граф все время хмурился. Но в тот момент, когда он уже поднимался наверх, а потом вдруг оглянулся, все изменилось — теперь Саутуэйт смотрел на нее с любовью и нежностью…

А если они не придут? Конечно, море было спокойным, но имелась тысяча других причин, по которым они могли не появиться. Она могла бы повторить все завтра, а также на следующую ночь. Но разрешит ли Дариус?

Снова бросив взгляд в окно, Эмма на мгновение замерла; сердце же ее отчаянно забилось. Из-за оконного стекла на нее смотрели два блестящих черных глаза.

Через некоторое время дверь отворилась, и послышались шаги — это вошел Ходжсон. Осмотревшись, он подал кому-то знак, и появился высокий худой человек с темными волосами и военной выправкой.

Эмма ожидала, что услышит шаги остальных гостей, и сердце ее снова подскочило к горлу. Но больше не вошел никто. Были только эти двое.

Ее охватило разочарование, ей захотелось плакать и кричать. Что же за дура она была! Она-то надеялась увидеть Роберта!

Эмма с яростью посмотрела на Ходжсона, заставив себя проглотить слова гнева, а тот, откашлявшись, проговорил:

— Вот мой друг, и ему потребуется комната, о чем я вам уже сообщал. Это мисс Фэрборн, Жак.

— Джозеф, — поправил незнакомец, скорчив кислую мину. — Мое имя Джозеф.

Джозеф говорил на удивительно правильном английском, так что вполне мог бы сойти за англичанина.

— Комната готова, как вы и просили, — ответила Эмма. — Но боюсь, что если вы в ней останетесь, то это не пойдет вам на пользу.

— Как так? — спросил француз отрывисто.

— Пока я подавала вам сигнал, я убедилась, что была там не одна. Я отчетливо видела, что мимо прошел какой-то человек, проявлявший интерес к моим манипуляциям. Конечно, это может ничего не значить, но… В общем, понимаете, не так ли?

— Merde! — в ярости воскликнул француз.

— Уверен, что это ничего не значит, — пробормотал Ходжсон.

— Как ты можешь быть уверен?! — взорвался Джозеф.

Глаза Ходжсона округлились, и он с виноватым видом потупился.

— Не хочу, чтобы вас здесь нашли и захватили, — продолжала Эмма. — Ведь мне была обещана секретность. И безопасность.

— Я вам ничего не обещал, — заявил Джозеф.

Он подошел к окну, прикрыл ладонью огонек свечи и стал вглядываться в ночь.

А Ходжсон все больше нервничал; его лицо исказилось от беспокойства. Взглянув на него пристально, Эмма наконец спросила:

— Где мой брат? Вы же сказали, что он будет с вами.

— Видите ли, он… Я отправил его в деревню в глубине страны. Он не знал, что вы будете здесь. Я подумал, что вы предпочли бы сами все ему объяснить. И он не видел смысла в том, чтобы оставаться с нами, после того как лодка причалила к английскому берегу. Утром отправляйтесь в деревню и найдете его там.

— Вы лжете! — заявила Эмма. — Он не приехал с вами. Думаю, что даже его письмо было подделкой.

Джозеф бросил на нее взгляд через плечо и проговорил:

— Письмо не было подделкой. Он сам написал его. Я видел, как он писал.

— Тогда почему его здесь нет?! — закричала Эмма. — Если вы думаете, что я по-прежнему снова и снова буду выполнять ваши требования в тщетной надежде, что он когда-нибудь войдет в эту дверь, то этого не будет!

Джозеф пристально посмотрел на нее и сказал:

— Будете выполнять. — Он взглянул на Ходжсона. — А теперь пойдем.

— Сейчас? В темноте? А если кто-то сидит в засаде, поджидая нас, и мы не сможем его увидеть?

— Если мы его не увидим, то и он нас не увидит.

— Если хочешь, иди. А я останусь здесь.

— Ты идешь со мной. Тебе заплатили за то, чтобы ты переправил меня в Лондон.

Ходжсон явно нервничал — Эмма сразу же это поняла. Он все еще колебался, но тут Джозеф взялся за рукоять ножа и направил острие в грудь Ходжсона.

Эмма в страхе замерла. А лицо Ходжсона исказилось болезненной гримасой. Наконец он кивнул и пробормотал:

— Хорошо, пойдем.

Проходя мимо Эммы, Ходжсон бросил на нее взгляд, полный подозрения. Эмма считала их шаги, когда они направлялись к двери. И вздохнула с облегчением, когда дверь за ними закрылась.

Присев, она выжидала еще некоторое время. А потом, давая волю чувствам, горестно разрыдалась, закрыв лицо ладонями. Она оплакивала смерть своей надежды и теперь принимала мнение Дариуса. Да, он оказался прав — Роберту не суждено было вернуться домой.

— Эмма… — тихо окликнул ее граф через полчаса после ухода Ходжсона.

Она подошла к подножию лестницы и посмотрела на него.

— Эмма, иди сюда. Пройдут часы, прежде чем приедет кто-нибудь, чтобы сказать нам, как все закончилось.

Она взяла свечу и начала подниматься. Граф заключил ее в объятия и крепко прижался к груди. Последние десять часов он только и делал, что молился за нее.

Едва держась на ногах, Эмма прошептала:

— У меня такое чувство, будто много дней я шла по верху изгороди, с трудом сохраняя равновесие.

— Иди поспи немного. В последнее время ты почти не спала.

Она тихонько всхлипнула.

— Ты был прав. Мой брат никогда не вернется домой. А я-то, глупая, верила…

Она громко разрыдалась.

Граф крепко обнимал ее, поглаживая по спине и по плечам в надежде успокоить и утешить.

— Поверь, Эмма, я на твоем месте чувствовал бы то же самое. Ведь ты пыталась помочь брату.

— Но ты бы ни за что… — Она всхлипнула. — Ни за что бы не согласился пойти с ними на сделку, как бы тебя ни принуждали.

— Приятно, что ты в этом так уверена. А вот я — нет. Есть люди, ради которых я мог бы это сделать. Это моя сестра и ты.

Эмма подняла на него глаза. «Неужели он включил меня в число близких людей?» — спрашивала она себя.

— Ну… возможно, ты подумал бы об этом. Но в конце концов решил бы иначе. Ты бы отказался выкупить меня ценой предательства. Ты никогда бы не согласился играть роль пешки, поставив себя в зависимость от честности преступников. Вместо этого ты совершил бы что-нибудь отважное и благородное. Ты бы совершил отчаянный поступок, чтобы спасти меня, как и подобает мужчине.

«Что недоступно женщинам, — добавила Эмма про себя. — Потому что женщины не обладают ни ловкостью, ни силой».

— Иди спать, Эмма. Все кончено.

Да, все было кончено, но все-таки не совсем. Однако очень скоро и впрямь должен был наступить конец.

Он не говорил об их страсти и любви, но сейчас она думала только об этом. О том, что всему этому в ближайшие же дни настанет конец. О том, что его тепло и поддержка исчезнут из ее жизни. Она никогда не подходила ему даже как любовница, а уж после того, что совершила…

Его друзьям было известно, что она согласилась помогать Ходжсону. Скоро об этом станет известно и правительству. Да, в конце концов мисс Фэрборн образумилась, но на ней все же осталось пятно ее греха.

— Я засыпаю… — прошептала она.

— Вот и хорошо. Оставайся в моих объятиях. Ночь будет долгой.

— Спать — это было бы прекрасно. Но ведь жаль тратить время на сон. Ты так не думаешь?

Своим поцелуем он сказал ей, что прекрасно ее понял. Ведь прежде всего он был мужчиной.

И она была благодарна ему за то, что он не счел ее слишком хрупкой.

— Мне очень нравится, мисс Фэрборн, когда вы изъясняетесь с такой прямотой. Если бы было необходимо, я бы притворился целомудренным рыцарем, но моя кровь не такая холодная.

Она тихо засмеялась, уткнувшись носом ему в грудь. Затем высвободилась из его объятий и направилась в свою спальню. Там сейчас горела всего одна свеча, освещавшая только ее туалетный столик и зеркало. И пламя, трепетавшее в зеркале, напомнило ей бальный зал, канделябры и восхитительную люстру у нее над головой.

К тому времени, когда Дариус переступил порог ее спальни, на нем уже не было ни плаща, ни сюртука. И он тотчас же занялся ее платьем.

— Эмбери отчитал меня за то, что я позволил тебе ходить в этом старом платье и в таких ужасных сапогах.

— Но ты же все объяснил? Сказал, что в своем нетерпении сорвал с меня платье и испортил его безнадежно?

— Говоришь, нетерпение? Нет, ошибаешься, то был порыв подлинной страсти.

На сей раз Эмма настояла на том, чтобы вся одежда была аккуратнейшим образом сложена — ведь она ей не принадлежала. Когда же они улеглись в постель, она осмотрелась и тихо сказала:

— Если дух папы здесь, едва ли он возражает…

Дариус тоже осмотрелся:

— А ты думаешь, он здесь? Ты веришь в такие глупости?

— Сейчас — нет. Но до того, как ты похитил меня, верила.

— Право же, Эмма, это не было похищением в полном смысле слова.

— Это тогда я считала, что ты похитил меня. Но сегодня, когда мы сюда приехали… Сегодня я уже думаю иначе… — Она спустила плечики своей сорочки, обнажая грудь. Потом, откинувшись на подушку, прошептала: — Теперь я готова…

Он принялся ласкать ее груди, и Эмму тотчас же охватила восхитительная дрожь; ласки Дариуса сводили ее с ума, и она с наслаждением отдавалась тем удивительным ощущениям, которые он ей дарил. Его запах, его прикосновения, исходящее от него тепло — все это она старалась удержать в памяти навсегда.

С каждым мгновением ее возбуждение росло, она, проявляя нетерпение, взмолилась:

— Дариус, быстрее! Не могу больше!..

— Уже скоро, — сказал он, целуя ее в живот и приподнимая сорочку. — Но еще не сейчас.

Эмма не стала дожидаться. Раздвинув ноги, она согнула их в коленях и привлекла Дариуса к себе. Подчиняясь ей, он взял ее за бедра, и оба издали вздох облегчения.

При первых проблесках зари Дариус проснулся и тут же насторожился — казалось, инстинкты предупреждали его об опасности. Он потянулся за пистолетом, который оставил на столике возле кровати.

Все чувства его были обострены, и он отчетливо слышал топот сапог в нижней комнате.

Встав с постели, граф молча оделся, потом спустился по лестнице. Звуки исходили со стороны кухни. Держа наготове пистолет, Дариус старался двигаться бесшумно.

— Ты забрался сюда, чтобы воровать еду? — послышался вдруг голос Эмбери.

— Уверен, что леди не станет попрекать меня куском хлеба, когда узнает, что я близок к голодной смерти, — ответил Таррингтон. — Полночи я провел в море. — Послышался звон фаянсовой посуды. — Здесь есть еще немного ветчины. Хотите?

— Конечно… нет.

— Как вам угодно, милорд.

Дариус вошел как раз в тот момент, когда Таррингтон отрезал себе толстый ломоть ветчины. Эмбери сидел напротив контрабандиста.

Дариус забрал у Таррингтона тарелку с ветчиной и поставил ее перед виконтом. Потом отнял у обжоры нож и начал резать ветчину.

— Поделись хлебом, Таррингтон, — бросил граф через плечо.

Контрабандист подчинился. Потом, осмотревшись, спросил:

— А где же хозяйка?

— Думаю, она еще спит, — ответил Дариус.

Губы сидевшего рядом Эмбери дрогнули, но он все же сумел удержаться от улыбки.

— Если ты здесь, Эмбери, то, наверное, уже передал наших друзей с рук на руки, — заметил граф.

— Да, уже. Ходжсон и его гость направились в Лондон, как и было задумано. И все прошло гладко. Теперь ответственность за них взяло на себя министерство внутренних дел. Их люди ожидали на перекрестке, там, где Пентхерст указал ему в том письме, что отправил тебе. Если они потеряют их след, я убью всех, кто будет за это в ответе. После всех трудов, что мы взвалили на себя…

— Думаю, Пентхерст сказал своим людям то же самое, так что можно не сомневаться, что они будут стараться вовсю.

Эмбери сунул в рот кусок хлеба с ветчиной, и было видно, что он ужасно голоден.

— Ты знаешь, что французам понадобится не более нескольких месяцев, чтобы заменить каждого пойманного нами шпиона? — спросил вдруг виконт.

— Да, вероятно. И все же надо стараться изо всех сил. — Дариус наблюдал за контрабандистом, шарившим по кухонным шкафам. — Таррингтон, ты осмотрел лодку после того, как она отчалила от берега?

— Конечно. Ясно, что она использовалась также и для свободной торговли.

— Но только для того, чтобы замаскировать основную ее деятельность.

— Так вот, в этой лодке было множество мелких вещиц для контрабанды, полным-полно всякой всячины… — Таррингтон сунул в рот еще один кусок хлеба. — Милорд, стыдно сказать, но это оказались не французы, а наши парни. То была весельная лодка из Дила.

— Значит, они используют для своих целей весельную лодку? — спросил Эмбери. — Неудивительно, что до сих пор они были неуловимы. Двадцать четыре человека на веслах могут ускользнуть от любого парусного судна. Трудно ли догнать и захватить такую лодку?

Таррингтон внимательно разглядывал кусок хлеба. Пожав плечами, ответил:

— Точно не знаю, так как я человек законопослушный, но говорят, что в хорошую погоду весельная лодка может пересечь канал часов за пять. Что же касается команды, то у них добрые отношения с французами в Булони, и время от времени они оказывают им услуги. Ходжсон переправлял им товары. И все у них было замечательно.

«Да уж, замечательно… — подумал Дариус. — Весельная лодка идет себе во Францию, принимает там контрабанду, письма и особых пассажиров, а потом направляется назад. После чего кто-то готовит распродажу контрабандных товаров в аукционном доме…»

— А где эти товары теперь? — спросил граф.

— Мы выбросили их в море. Невозможно было смотреть на это без слез. У меня приготовлена лодка в укромной бухте — на случай если захотите лично проверить.

Дариус был более чем уверен, что не обнаружит там никаких контрабандных товаров.

— А как насчет команды? — спросил он. — Неужели все они английские контрабандисты?

— Ну… по большей части. Один, правда, не вписывается в общую картину. Этот старался помалкивать, но в конце концов заговорил. Он был вроде эскорта, если хотите знать. — Ходжсон продолжал рыться в ящиках. — Не знаете, держит она здесь чай? Я бы не отказался от чашечки.

— Этот человек и выдал вам информацию? — спросил Эмбери. — Какой покладистый…

Таррингтон ухмыльнулся:

— Его убедили, что лучше быть покладистым.

— Убедили, приставив к виску пистолет? — догадался Дариус.

— Я как раз и собирался так поступить, — согласился Таррингтон. — Но вмешался лорд Кендейл…

— Впечатляет, — заметил Эмбери. — Кендейл знает, как вмешаться.

— И он оказался весьма полезен. Показал нам, что следует делать. Он сказал, что в армии они добивались всего, чего хотели, пригрозив пленнику острым ножом. И будь я проклят, если он не прав. Этот толстый французишка, как только завидел нож, заговорил так, что его было не остановить.

Таррингтон подошел к столу, чтобы снова атаковать ветчину.

Эмбери со вздохом закрыл глаза, демонстрируя понимание и терпение.

— А где он теперь, этот толстяк? — спросил Дариус.

— С остальными в моей пещере. Я ожидал вашего лордства, чтобы вы мне сказали, что с ними делать. Их стерегут несколько моих парней. С ними лорд Кендейл.

— Значит, в нашем распоряжении лодка, контрабандисты и толстый француз, который должен был позаботиться о том, чтобы особый пассажир находился здесь в безопасности и встретился с кем надо. Потеряны только контрабандные товары?

— Верно. Они на дне моря.

— Эмбери, думаю, тебе стоит поговорить с толстым французом. Контрабандисты знают место, откуда выходят в море, а этот малый, вероятно, знает, как оттуда добраться до логова тех, кто засылает к нам шпионов.

Эмбери радостно закивал:

— Да-да, разумеется! Думаю, и Кендейл будет в восторге. Но адмиралтейству это придется не по вкусу.

— Они-то не могут воспрепятствовать контрабандистам перебираться во Францию, поэтому сомневаются, что мы можем их остановить, — заметил граф.

Таррингтон внимательно слушал их разговор. Потом спросил:

— Думаете отправиться туда? Это не так-то легко, как можно вообразить. У них ведь тоже есть флот, есть солдаты, которые охраняют их берег денно и нощно. По крайней мере вам следует захватить с собой целую армию.

— Я-то вообще подумывал о том, чтобы прихватить с собой тебя и твоих парней, — сказал Дариус. — Не могу же я полагаться на тех контрабандистов, что в твоей пещере.

— Нет, нет, нет! — Таррингтон замахал руками. — Я согласился только подежурить одну ночь на берегу. На нашем берегу. И ни на какие бредовые, рискованные, глупые, пусть даже и благородные…

— Эй, Эмбери! Напомни мне, чтобы я спросил у Кендейла, что случилось с товарами на той лодке, которую нынешней ночью захватил Таррингтон со своими парнями. Кендейл, возможно, закрыл на это глаза, но мне-то он не солжет.

Таррингтон тяжко вздохнул. Эмбери же рассмеялся. Скрестив руки на груди, контрабандист проговорил:

— Черт возьми, ну и твердый вы орешек, Саутуэйт.

Какое-то время все молчали. Наконец виконт в задумчивости проговорил:

— Возможно, Саутуэйт, нам все же не следует переправляться на французский берег. Ведь наше правительство не жалует англичан, совершающих военное вторжение, не одобренное властями.

— Да, не жалует, в этом можешь быть уверен, — сказал Дариус. — Следовательно, мы скажем, что это не военное вторжение, а спасательная экспедиция.

Граф объяснил, что имел в виду и кого собирался спасать. Если Эмбери и отнесся к этому плану скептически, то ничем этого не проявил. Таррингтон же хотел только гарантии, что его люди смогут распоряжаться тем, что сумеют унести. А Кендейл, как было известно Дариусу, был рад любому активному действию — как бы его ни называли.

Когда двое последних ушли, граф поднялся наверх. Эмма уже проснулась, и сейчас, лежавшая на простынях в утреннем свете, она показалась Дариусу необычайно красивой. Волосы ее веером разметались по подушкам, шелковистые и блестящие. Во взгляде же, обращенном на него, были любовь и нежность.

Эмма верила, что ее брат все еще жив. Она сказала, что сердцем чувствует это. И настаивала на том, что его письмо не было подлогом. А он, Дариус… Кто он такой, чтобы сомневаться в том, что подсказывало Эмме ее сердце?

Дариус сел на край кровати и наклонился, чтобы поцеловать эту прекрасную и удивительную женщину. Да, возможно, она капитулировала перед ним, но тем самым пленила его полностью, окончательно.

— Через несколько часов моя карета прибудет сюда и отвезет тебя в Лондон, — сказал он.

— Ты тоже поедешь?

— Пока еще нет. Надо решить кое-какие вопросы, хотя план сработал отлично.

— Когда ты будешь в Лондоне?

— Возможно, через неделю.

Ее руки обвились вокруг его шеи, и она прижалась к его губам в долгом и страстном поцелуе. Дариус чувствовал: этим своим поцелуем она раскрыла перед ним сердце. Однако ее любовь была окрашена печалью и отчасти страхом.

Он осторожно высвободился из ее объятий и поднес ее руки к губам. Потом встал и проговорил:

— Не забудь, что я люблю тебя, Эмма. Никогда не сомневайся в этом.

Глава 31

— Лорд Эмбери все еще не забрал свое кольцо и изумрудные серьги, — сообщила Кассандра.

— Думаю, в последнее время виконт был слишком занят, — сказала Эмма. — Он сейчас в городе?

— Я его не видела. Возможно, нет. Но надеюсь, он скоро появится.

Подруги сидели в саду позади аукционного дома. Они пришли сюда, потому что Эмма должна была здесь встретиться с Мариэль. Та вскоре появилась.

Деловито развязывая шнурок небольшого мешочка, который она принесла с собой, француженка сообщила:

— Глупец пропал. Его не видно уже десять дней.

— А кто он, этот Глупец? — спросила Кассандра.

Мариэль, удивленная, подняла голову и обратила покаянный взор на Эмму. Потом снова уставилась в мешочек.

— Это человек, досаждавший Мариэль, — пояснила Эмма.

Ей хотелось сказать Мариэль, что она была бы рада никогда больше его не видеть, но удержалась.

— О!.. А я думала, она говорит о моем брате! — воскликнула Кассандра.

Эмма прыснула. И как приятно было снова смеяться. В последние десять дней она была не в духе. Исчезновение Саутуэйта образовало пустоту в ее душе, и она то и дело спрашивала себя: «Неужели мне придется всю жизнь прожить с этой пустотой?»

«Не забудь, что я люблю тебя, Эмма. Никогда не сомневайся в этом», — вспомнились ей слова Дариуса. Она и не сомневалась. Однако не думала, что это имело какое-то значение. Возможно, публичного скандала не будет, но все же… Едва ли такой человек, как граф Саутуэйт, решится продолжать столь компрометирующую его связь.

«Неделя», — сказал он. Но прошло уже десять дней, и она почти примирилась с мыслью о том, что его отсутствие продлится много дольше. Рано или поздно придет письмо, в котором он объяснит ей все с искренним раскаянием. Она ждала письмо так, как ждут дурных новостей, — с мучительным беспокойством, настолько болезненным, что уже хотелось, чтобы произошло самое неприятное.

— А… bon!.. — Мариэль осторожно высыпала на садовый столик содержимое своего мешочка.

— Камеи! — воскликнула Кассандра. И протянула к ним руки. — О, они исключительные! И кажутся очень старыми.

Эмма взяла одно из украшений. В изящной резьбе можно было узнать Диониса и его свиту. А агат, по которому была сделана резьба, был настолько тонким, что казался прозрачным.

— Похоже, резьба античная, но оправа более позднего времени. Возможно, периода Ренессанса.

— Мне таки сказали, — кивнула француженка. — Женщина, которой они принадлежат, говорит, что когда-то ими владел король и что они очень ценные. Она готова отдать их на ваш аукцион, если у вас есть еще красивые вещи.

Кассандра внимательно посмотрела на француженку, потом перевела недоуменный взгляд на Эмму.

— Ты уже начала готовиться к следующему аукциону? Летом, в затишье?.. Я думала, ты подождешь до осени.

Эмма пожала плечами:

— Я не уверена, что будет новый аукцион.

Саутуэйт всегда хотел продать «Дом Фэрборна», и она решила, что больше не будет препятствовать этому. А если Роберт чудом остался в живых и если он вернется, то его будут ждать деньги от продажи предприятия.

— Ах! Но все это скажется на мне, — сказала Мариэль с протяжным вздохом. — Я вроде бы нашла способ существовать, но теперь… — Она забрала камеи из рук Эммы и Кассандры. — Что ж, может быть, другой аукционный дом, например, «Дом Кристи», даст мне двадцать процентов.

Кассандра скрестила руки на груди и с удивлением посмотрела на подругу.

— Двадцать процентов?..

Мариэль поняла, что сказала что-то не то. И, потупившись, принялась поспешно укладывать камеи в мешочек. Затем поднялась, собираясь уходить, но тут что-то привлекло ее внимание, и она проговорила:

— Что он делает здесь? А я-то думала, что наконец избавилась от него — как от того, первого Глупца.

Эмма с недоумением взглянула на француженку, потом оглянулась на дом. У двери, ведущей в сад, стоял лорд Кендейл. И он пристально смотрел на них.

Сердце Эммы болезненно сжалось. Ведь если Кендейл в Лондоне, то, должно быть… Ах, чем бы они с Дариусом ни занимались прежде, с этим покончено, и он не приехал к ней! Даже не написал после того, как они расстались в ее коттедже. И теперь ей предстояло оплакивать конец своей первой и единственной любви.

Эмма перевела взгляд на Мариэль:

— А вы его знаете?

— Это тот самый, что следит за мной. Я вам говорила о нем. «Красивый глупец».

— Называть его так — не очень-то любезно, — заметила Кассандра.

— Но есть и второе имя: «Очень глупый человек», — пробурчала Эмма.

— Он хочет меня напугать, раз так пялится на меня, — сказала Мариэль и уставилась на Кендейла так же пристально, как он на нее.

Потом вдруг выражение ее лица изменилось, и она даже улыбнулась.

И в тот же миг Эмма заметила, что виконт смутился и покраснел. А затем, резко развернувшись, ушел в дом.

Мариэль затянула завязки своего мешочка и заявила:

— Я победила! — Она указала в дальний конец сада. — Там есть ворота? Я уйду через них, чтобы Красивый глупец не последовал за мной.

— Я пойду с вами, — сказала Кассандра. — Меня ждет карета на Пиккадилли. — Она подалась к Эмме и поцеловала ее. — Дорогая, я пытаюсь решить, следует ли хотя бы намеком сообщить Кендейлу о его втором имени. Я думаю сказать ему об этом, если он снова посмотрит на меня так же мрачно и неодобрительно.

Когда гостьи вышли из задних ворот, Эмма решила, что ей следует сказать Кассандре, что у лорда Кендейла бывают минуты просветления. Что же касается его нынешнего визита… Вероятно, он сегодня приехал, чтобы передать ей какое-то сообщение. И скорее всего его прислал Дариус, не желавший встречаться с ней.

Эмма поднялась и направилась к дому, чтобы приветствовать лорда Кендейла. И вдруг замерла, оцепенела… У двери, ведущей в сад, стоял темноволосый мужчина. И он, улыбнувшись, направился к ней.

Эмма же, оцепенев, смотрела, как он приближается. Наконец воскликнула:

— Роберт?!

Через несколько секунд он крепко обнял ее. А она, глядя на брата сквозь слезы, не верила своим глазам.

Наконец они сели на скамью, и Эмма, с облегчением вздохнув, пробормотала:

— Но как же…

Она умолкла; чувства душили ее, она не могла говорить.

Роберт взял ее за руку и сказал:

— Меня спасли. Двое лордов. И с ними было не менее двадцати человек, вооруженных до зубов. Полковник Леплаж был так изумлен, что не сделал ни единого выстрела.

— Кто он, этот Леплаж?

— Человек, который держал меня в плену. Он захватил владения какого-то графа недалеко от Булони. Не знаю, чем он там занимается, но у него бывают разные люди, которые приезжают и уезжают. И иногда они обедали с нами. Все они — в основном военные. И даже, подозреваю, члены правительства. Хотя они не говорили в моем присутствии о чем-либо важном.

Эмма утерла глаза носовым платком. Было удивительно видеть, что Роберт не только не выглядел изголодавшимся в тюрьме, где, как ей казалось, его держали, но и наслаждался хорошей кухней, а также обществом гостей своего похитителя и тюремщика.

Она внимательно посмотрела на брата:

— Мне нравится твоя новая прическа. Она тебе идет.

Он провел ладонью по своим темным кудрям и с усмешкой спросил:

— Нравится? Меня подстриг по последней моде камердинер Леплажа. Во Франции все давно уже избавились от своих косичек.

— И твой сюртук тоже славный! Очень идет тебе.

Роберт снова усмехнулся:

— И мне он нравится. У Леплажа замечательные портные.

Эмма представила Саутуэйта и его друзей, врывающихся во французскую крепость с пистолетами на взводе… и находящих Роберта в прекрасно обставленной столовой, в отлично сшитом сюртуке и причесанного по последней моде.

— Я очень рада, что ты не пострадал, Роберт. И я тронута тем, что лорды рисковали жизнями, чтобы спасти тебя. Никогда не смогу расплатиться с ними. И ты не сможешь. — Почувствовав, что прослезилась, Эмма утерла глаза. — Но может быть, ты объяснишь, как стал гостем месье Леплажа?

Роберт смутился и покраснел.

— Хорошо, объясню, как уже объяснил лорду Саутуэйту. Но будет очень трудно рассказать это кому-нибудь еще…

Эмма кивнула:

— Да-да, обещаю помалкивать.

Роберт тяжко вздохнул:

— Так вот, я услышал историю об одном поместье недалеко от Булони. Там осталось много картин, а граф, хозяин поместья, бежал из страны. Причем картины — замечательные. Я сказал отцу, что хочу отправиться туда и попытаться их заполучить, но он воспротивился. Я скорблю о его кончине, но должен сказать, что порой он бывал очень старомоден и упрям.

— Если можно назвать старомодностью неодобрение воровства, — заметила Эмма.

— Но они же там просто-напросто пылились и гнили… А мы в состоянии войны с французами. Разве брать что-то у врага — это воровство? Отец же и слышать не желал об этом. Но я уже не мальчик, поэтому решил действовать самостоятельно. Вскоре должен был состояться мой первый аукцион, и я хотел обеспечить его надлежащим образом. Разыскав людей, готовых помочь мне привезти эти картины…

— Контрабандистов?!

— Я не спрашивал. Знал только, что у этих людей была большая весельная лодка. И они обещали обернуться за один день. В обмен я пообещал им двадцать пять процентов от тех денег, что выручу за эти картины.

— Это те самые люди, которые рассказали тебе о картинах?

— Да… Как ты узнала?

— Догадалась. — Эмма сокрушенно покачала головой. Роберт всегда был немного бесшабашным, безрассудным, и он никогда не прислушивался к словам отца. — Так что же случилось? Что потом произошло?

Роберт снова вздохнул:

— Эти люди продали меня. Можешь представить? Мы прибыли в поместье, но оно не было покинутым. И эти люди предложили свои услуги Леплажу. Дело кончилось тем, что я стал его гостем поневоле, а они вернулись домой без меня. По крайней мере, хоть Леплаж проявил порядочность… Он сказал, что если я дам ему слово не пытаться сбежать, то смогу свободно передвигаться по его владениям.

— Наверное, поэтому лорду Саутуэйту было не так-то трудно тебя найти.

— Да, думаю, что поэтому. Когда он появился, шел сильный дождь, но он все же настоял, чтобы я отправился с ними. И он отказался взять что-либо из картин. Да-да, картины там были. И кстати, очень хорошие. Но из-за скверной погоды мы застряли на берегу на несколько дней. О, это было ужасно!

— Но ведь лучше, чем оставаться узником.

— О да, конечно. Хотя…

Роберт пожал плечами.

Эмма оглянулась на дом:

— Тебя доставил сюда лорд Кендейл?

— Нет, он ехал верхом, рядом с нами. А привез меня лорд Саутуэйт в своем экипаже. Мы вошли в дом, и Мейтленд сказал, где тебя найти.

Эмма опять взглянула на дом:

— Пойдем, я должна поговорить с ними.

Они поднялись было со скамьи, но тут Роберт схватил сестру за руку и заставил снова сесть.

— Есть кое-что еще, что мне следует объяснить тебе, Эмма, прежде чем мы уйдем отсюда. — Роберт густо покраснел. — Видишь ли, я… Я вернулся не один. Я женился во Франции.

В этот день в «Доме Фэрборна» состоялся веселый праздник. Стены не были украшены картинами, и не играла музыка. Зато гости наслаждались кларетом из контрабандных бутылок, и никто не спросил об их происхождении, хотя некоторые и догадывались…

Эмма вернулась с братом в дом, как только оправилась от известия о его женитьбе. Роберт же по дороге оправдывался:

— Видишь ли, я был молодым и глупым, цыпленком, только и ожидавшим, когда его ощиплют. Меня заманили во Францию и… Ох, я знаю, как отца принудили к сотрудничеству, а потом и тебя. Саутуэйт все рассказал мне об этом, пока мы пережидали шторм.

…Теперь Эмма смотрела на брата, шествовавшего по аукционному дому; он указывал на какие-то вещи и объяснял все молодой женщине, шедшей рядом с ним. Своей жене. Для Эммы это стало почти таким же потрясением, как и его неожиданное появление в саду.

Саутуэйт держался поближе к Эмме, и, как и она, он смотрел на молодую пару.

— Он женился на ней, когда к его горлу приставили острие ножа, застав с девушкой при компрометирующих обстоятельствах, — пояснил граф. — Она была горничной в доме полковника, который держал его у себя. Но, судя по всему, он не испытывал никаких лишений. — Саутуэйт сделал глоток вина. — Похоже, она славная. Думаю, мы поладим. А все это… — Он окинул взглядом зал. — Ты хотела сохранить все это для него — и сохранила.

— Да, верно. Но почему же мне немного грустно?

Граф посмотрел на нее с ласковой улыбкой и сказал:

— Может быть, потому, что ты со всем этим справляешься лучше, чем он сумеет хоть когда-нибудь. И не смотри на меня с негодованием. Мы с твоим братом имели долгие беседы об искусстве, пока пережидали на берегу бурю. И молили Бога, чтобы не попасться в лапы французам. Думаю, что тебе гораздо больше пошли на пользу уроки отца, чем твоему брату.

Вероятно, Дариус был прав. Хотя она и сомневалась, что Роберт согласился бы с подобной точкой зрения. И конечно же, она надеялась, что и для нее найдется место в деятельности «Дома Фэрборна». По крайней мере, Роберт, возможно, разрешит ей заниматься серебром…

Пытаясь улыбнуться, Эмма проговорила:

— Да, я признаю, что испытываю какую-то грусть. Наверное, скучаю по своему «последнему не последнему» аукциону и по грандиозному успеху. И все же компания принадлежит брату, а я должна отойти в сторону и отдать ему должное.

— На самом деле, Эмма, тебе принадлежит половина. Ты просто делаешь вид, что не помнишь, что у вас есть совладелец. И этот совладелец я. — Граф отставил свой бокал с вином и обнял ее за талию. — А теперь… идем-ка со мной. Здесь слишком людно.

Эмма не стала возражать, и граф увел ее в сад, в самую тень, подальше от дома. Заключив в объятия, он поцеловал ее и проговорил:

— Это навсегда, Эмма, навсегда…

И эти его слова наполнили ее восторгом, радостью и счастьем. Прослезившись, она прошептала:

— Дариус, благодарю тебя за то, что ты привез его. Благодарю за то, что сам вернулся невредимым. Если бы не ты…

Она умолкла; при одной этой мысли ее охватил ужас.

Рассказав Эмме о своей молодой жене, Роберт рассказал и все остальное, так что было ясно, что могло бы произойти, если бы не граф.

— Ах, Дариус, какое счастье, что вы вернулись живые и здоровые, — прошептала она.

— Особой опасности в общем-то не было, — сказал Саутуэйт. — Мы предоставили Кендейлу руководить всеми нашими действиями, а уж он-то знает в этом толк.

Эмма от всего сердца была благодарна лорду Кендейлу и лорду Эмбери. Были и другие — те, что не сопровождали Роберта в Лондон. И она знала, что должна и их поблагодарить, когда представится возможность.

Дариус опять поцеловал ее. И он целовал ее снова и снова, а его ласки, такие восхитительные…

— Саутуэйт, ты здесь? — окликнул его Эмбери.

Не выпуская Эмму из объятий, граф ответил:

— Да, а в чем дело?

— Мы отбываем. Мистер Фэрборн с женой только что уехали. Но они не взяли карету мисс Фэрборн.

— Да, хорошо. Увидимся завтра в «Бруксе».

Сапоги Эмбери с хрустом прошествовали по гальке, и только тут до Эммы наконец дошел полный смысл этого короткого разговора. Саутуэйт снова начал целовать ее, но она резко отстранилась.

— В чем дело, дорогая? Ты вдруг стала такой серьезной…

— Я думаю, Дариус, об изменениях, связанных с возвращением Роберта. Мой брат не взял мою карету — воспользовался своей. Он везет жену в свой дом, а не в мой. А когда он устанет от города и захочет передохнуть, то отправится с ней в свой коттедж на побережье. Теперь у меня нет ни дома, ни кареты. Ничего.

Граф с улыбкой смотрел на нее, потом проговорил:

— Да, это так, Эмма. И это очень несправедливо. И все же такое случается. Но не печалься, у меня славный дом в Лондоне. И он гораздо больше, чем ваш коттедж у моря. Кроме того, у меня несколько карет, одна из которых может стать твоей.

— Ты предлагаешь мне сделку? — Она прекрасно понимала, что он все еще желал ее, но как долго это могло продолжаться? Совершенно ясно, что связь с ней могла оказаться для него компрометирующей, и тогда… Ведь как бы он ни скрывал эту связь, ему едва ли удалось бы сохранить их отношения в тайне.

— Я намекаю на вполне определенную сделку, Эмма. — Он посмотрел на дом поверх ее головы. — Я владею половиной вашей компании, и я думаю… В общем, я не сомневаюсь в способностях и в честности твоего брата.

— Да, разумеется. Благодарю.

Значит, он не искал романтической связи. И даже не предлагал ей стать его любовницей. Выходит, главное для него — коммерция.

Она сделала вид, что нисколько не огорчилась.

— Я с гордостью стану представлять «Дом Фэрборна». И обещаю, что не сделаю ничего такого, что могло бы бросить тень на твое доброе имя. Этого никогда не произойдет, если ты позволишь мне блюсти твои интересы.

Он молчал, и она добавила:

— Даю тебе слово, Дариус.

Он провел ладонью по ее щеке и заглянул ей в глаза.

— Дорогая, мне не нужны твои обещания. Твой характер говорит сам за себя. Теперь я хорошо это знаю.

Она попыталась улыбнуться, но почувствовала, что губы ее дрожат.

— Можешь быть также уверен в моей деликатности, Дариус. Поверь, никто не узнает о твоих инвестициях.

Он нежно поцеловал ее, затем тихо спросил:

— Ты о чем, дорогая?

Эмма чуть отстранилась, но по-прежнему оставалась в его объятиях. Наслаждаясь теплом его рук, она проговорила:

— Я благодарна тебе за твою дружбу и за доверие, что дает мне возможность оставаться независимой от брата, Дариус. И все же думаю, что не смогу согласиться на то, чтобы стать наемной служащей у того, с кем разделяла страсть. И вовсе не потому, что страсть прошла. Просто я слишком сильно тебя люблю, поэтому подобная сделка будет разрывать мне сердце снова и снова.

Он посмотрел на нее недоуменно и пробормотал:

— Думаю, у нас снова возникло недоразумение, мисс Фэрборн.

— Неужели?

— Да. Я вовсе не хочу разделять с тобой постель время от времени.

— О!..

У нее перехватило дыхание.

— И я не предлагаю тебе стать наемной служащей в «Доме Фэрборна». Во всяком случае — в обычном смысле. И раз ты меня не понимаешь, то думаю, лучше высказаться напрямик.

— Да, это было бы очень разумно.

— Но прошу тебя, Эмма, на сей раз отнестись к моим словам благосклонно. Только эта сделка с тобой может сделать меня счастливым. Я говорю о браке, ни о чем другом.

Эмма взглянула на него с удивлением. Она не ожидала, что граф снова сделает ей предложение. Ведь после всего случившегося… Неужели?! К тому же у него не было больше никаких обязательств по отношению к ней. Ведь это она скомпрометировала его, а не он ее. Ему бы следовало раз и навсегда отвергнуть ее, если он заботился о своей репутации. Но если так…

Ах, сердцу ее стало больно от счастья. И до сих пор не верилось, что все это — реальность.

— Ты уверен, что хочешь этого, Дариус? Это ведь неразумно со всех точек зрения. Я могу назвать по крайней мере четыре причины, по которым твое предложение можно счесть неразумным.

— Неужели?

— Да. И прежде всего…

Он приложил палец к ее губам:

— Твоя честность и прямота — самые обворожительные из твоих качеств, Эмма. И все же я не нуждаюсь в объяснениях. Я знаю, почему не должен делать тебе предложение. Но это не имеет значения.

— Не имеет?

— Да.

— Но ведь другим известно, чем я занималась…

— А теперь они узнают, что ты помогла поймать французского курьера и, следовательно, раскрыть всю их шпионскую сеть. Когда мы с Эмбери сделаем это достоянием гласности, ты будешь считаться героиней. А если кто-нибудь и заподозрит всю правду… Впрочем — наплевать! Когда мужчина относится к женщине так, как я к тебе, когда он любит эту женщину, как люблю я тебя, он на ней женится. Остается единственный вопрос: чувствуешь ли ты ко мне то же самое и выйдешь ли за меня?.. Так выйдешь?

Саутуэйт заглянул ей в глаза, ожидая ответа. И Эмма с удивлением заметила, что он волновался. Неужели не понимал, что она колебалась только из-за него?

— Выйду. Конечно, выйду, если ты этого хочешь.

Он улыбнулся. Улыбнулся широко и радостно — как улыбаются только счастливые люди.

— Я хочу тебя, Эмма, во всех отношениях. Но в одном — особенно.

Он поцеловал ее с нежностью и страстью, и все остальное стало ясно без слов. Поддавшись очарованию Дариуса, она с благодарностью приняла его любовь, делавшую ее особенной.

Примечания

1

Хонтхорст, Геррит ван (1590–1656) — нидерландский художник утрехтской школы.

2

Рейсдаль, Якоб ван(1628–1682) — голландский живописец и график школы барокко.

3

Эмигрантка (фр.).

4

Это трудно сделать (фр.).

5

Питт, Уильям младший, был самым молодым премьер-министром в Англии (1759–1806). Известен тем, что руководил страной во время войн против Франции и Наполеона.

6

Себастьяно, Риччи (1659–1734) — представитель венецианской школы живописи.

7

Менады — в переводе с греческого — безумствующие; в древнегреческой мифологии спутницы и почитательницы бога Диониса (другое название — вакханки; Вакх — римское имя этого бога).

Content

Мэдлин Хантер
Украшение и наслаждение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания