Елена Юрьевна Лебедева

Путешествие в прошлую жизнь

Встреча с прошлым

Царское село 1960-е гг.

— Никита, поторопись, — требовательный женский голос с приятным грассированием раздавался уже далеко впереди. Мужчина послушно прибавил шаг, с высоты своего роста стараясь рассмотреть в толпе знакомый силуэт. Через несколько минут среди крепдешина и ситца в горошек, он увидел невысокую стройную фигуру жены в безупречно отглаженном костюме.

— Никита, ты как всегда в последних рядах, — женщина с укоризной посмотрела на подошедшего супруга, — вот наша группа, я уже взяла билеты, — и не надо так на меня смотреть, я не хочу слушать экскурсию с иностранцами, нас слишком многое связывает с этим местом.

— Да, душа моя, как скажешь.

Среди одинаково безликой советской толпы эта пара смотрелась «белой вороной». «Иностранцы», — шикала публика вокруг, уверенная, что ее не понимают. «Отстали от своих». Женщины придирчиво рассматривали пожилую даму в элегантном костюме. Все в ней вызывало невольную зависть, и тонкие телесного цвета колготки и замшевые светлые туфельки на небольшом каблучке и бледно-голубой полудевой костюм, пиджак с воротничком стоечкой подчеркивал тонкую талию, юбка-гаде струилась ниже колен. Чуть заметный макияж, французский маникюр, прическа все было немыслимо для советских женщин 60-х годов. Тем более в таком возрасте.

Женщина действительно была немолода, но морщинки не портили ее лица и уж никак не могли скрыть необыкновенной синевы глаз. Назвать ее бабушкой вряд ли повернулся бы язык, для этого она была слишком ухоженной, а между тем женщине исполнилось 63 года. На ее спутника смотрели с не меньшей благоговейной завистью. Его рост, осанка, светлый льняной костюм, несмотря на седину и преклонный возраст вселяли уважение.

— Товарищи, прошу проходим, — менторский голос женщины-экскурсовода заставил посетителей отвлечься от своих мыслей. Группа вошла в здание.

Внутри было не менее многолюдно, чем снаружи, экскурсовод высоко подняла красный флажок, и повела посетителей дворца за собой. В небольшой комнате группа остановилась, необходимо было надеть музейные тапки, чтобы не повредить паркет, от одного вида которых наша пара пришла в ужас, но пришлось подчиниться.

— Господи, Никита, как здесь все изменилось, я не могу поверить, 47 лет прошло, целая жизнь, — женщина слегка пошатнулась, закрыла глаза.

— Успокойся, Елизавета, милая, ты же сама этого так хотела, встреча с юностью это не просто, но неужели тебе было бы легче, если бы мы не решились и не вернулись сюда.

— Да, конечно, Никита, — женщина оперлась на руку спутнику, и вдруг улыбнулась тепло, по-детски, — а знаешь в этих тапках очень мило, как на лыжах.

— Лиза, я никогда не перестану удивляться тебе, только что чуть не плакала, и вот снова наивная улыбка. Родная, идем, ты же любишь быть впереди всех.

* * * *

— Товарищи, прошу за мной. Итак, мы с вами находимся перед Большой парадной белой лестницей Царскосельского дворца, — начала свой рассказ экскурсовод, — простите, Вы уверены, что не отстали от своей группы, — обратилась она к представительной пожилой паре на ломаном английском.

— Нет, нет, мы русские, продолжайте, сударыня, — Елизавета очаровательно улыбнулась на плохо скрытое удивление гида.

— Итак, товарищи, Детское село ведет свою историю со времен Петра I, тогда эта местность носила финское название «Саари мойс», то есть царская мыза, отсюда произошло дореволюционное название Царское Село, которое теперь после победы Великого Октября стало Детским Селом.

— Какая глупость, так не должно быть, Детское Село, Ленинград, Сталинград, Вы переименовали всю страну, зачем и во имя кого? — пожилая женщина не могла сдержать едкой иронии.

— Елизавета, прошу тебя, успокойся, — Никита слегка сжал ладонь супруги.

Экскурсовод окатила ее неприятно-презрительным взглядом, но заставила себя промолчать и продолжила рассказ тем же монотонным голосом. Она рассказывала об этом каждый день на протяжении многих лет и интересная работа гида со временем стала просто работой, обязанностью.

— Итак, я попросила бы больше не комментировать мой рассказ. История Большого Царскосельского дворца начинается также с петровских времен, когда эти земли были подарены супруге Петра I, и здесь был построен первый деревянный дворец. Что же касается непосредственно здания, в котором мы с вами находимся, то его строительство начинается в 1750-х годах по приказу императрицы Елизаветы, дочери Петра по проекту итальянского архитектора Варфоломея Растрелли.

— Бартоломео, — не удержалась от комментария Елизавета.

— Что простите?

— Не Варфоломея, а Бартоломео Растрелли, извините, что вновь прервала Вас.

— Женщина, простите, но это уже переходит всякие границы, может Вы хотите продолжить вместо меня? С удовольствием послушаю, — гид была уверена, что смутит нахалку. Но к ее удивлению неприятная особа очаровательно улыбнулась и нисколько не стушевавшись, обратилась к группе:

— Господа, я действительно могу продолжить рассказ нашего уважаемого гида. Я не сомневаюсь, что она работает здесь давно и знает о дворце и парке многое, но…но я господа, точнее мы, — Елизавета тепло улыбнулась мужу, — так вот мы видели здешнюю жизнь изнутри, этот дворец и особенно парк с детства знаком мне до мелочей, здесь я играла с великими княжнами и наследником, здесь прошла моя юность, здесь я познакомилась со своим мужем — поручиком императорской гвардии.

Туристы завороженно молчали, гид впервые посмотрела на Елизавету с нескрываемым удивлением:

— Простите, но кто Вы?

— Княгиня Оболенская-Нелединская-Мелецкая, — с нескрываемым достоинством ответила Елизавета.

— Значит Вы действительно были здесь до Великой октябрьской революции? — в глазах экскурсовода наконец-то зажглись искорки интереса. Как всякий историк она не могла остаться равнодушной. Одно дело изучать прошлое по книгам, да еще непременно с верой в светлое коммунистическое будущее и совсем другое услышать о событиях прошлого от очевидца, из первых уст. И потом фамилия князей Оболенских была слишком громкой и известной.

— Неужели Вы родственница князя Николая, последнего достоверно известного потомка этого старинного княжеского рода?

— Да, сударыня, я его дочь. В 1920 г. я и мой муж покинули Россию. Мы живем во Франции, но всегда мечтали вернуться. И вот теперь пока началась так называемая «оттепель» нам позволили въезд в собственную страну. Как ни странно это звучит, но не будем вдаваться в политические дебаты.

Экскурсовод молчала, любопытство историка пересилило все.

— Господа, если вам будет не интересно, не стесняйтесь, я сразу же прервусь. Итак, место, где мы с вами находимся уникально…

Елизавета рассказывала о дворце как о любимом ребенке, нежно и торжественно. Она словно плыла, несмотря на толпу туристов, по парадной анфиладе реставрированных залов и с каждым шагом будто обретала крылья, влекомая призраком далекого прошлого и своей безмятежной юности.

Ее засыпали вопросами, не удержалась даже экскурсовод. Она и Никита отвечали с удовольствием, вспоминали на ходу интересные подробности. К их группе постепенно прибавлялись новые туристы, гиды с интересом косились и прислушивались.

— Я не была здесь 47 лет, дворец очень изменился, то что сделала с ним война это ужасно, вы не можете видеть янтарную комнату и многое многое другое, но, то что восстановлено вселяет уважение, ибо сделано очень тщательно и достоверно. Если, вы желаете господа, мы могли бы вместе погулять по парку, там тоже очень много памятных мест. И непременно мы хотели бы побывать в Александровском дворце.

— Но там сейчас развалины, дворец сохранился только внешне, руки реставраторов еще не коснулись его, — уточнила экскурсовод.

— Но это место очень дорого для нас. В Александровском дворце 11 августа 1916 г. я впервые увидела Никиту… И я хочу увидеть этот дворец, каким бы разрушенным он не был.

Любовь с первого взгляда

Эффектно шурша юбками платья, юная княжна, почему-то именно этим титулом окрестил ее Никита, и как оказалось впоследствии не ошибся, вышла из парадной белой императорской столовой. Теперь он наконец-то мог ее рассмотреть. Девушка не спеша, как того требовал этикет, двинулась по залу. Она, несомненно, была очень юна, совсем еще девочка, лет пятнадцати — шестнадцати, как показалось Никите.

Однако барышня явно хотела казаться старше своих лет. Делая вид, что ей абсолютно безразлично, что на нее устремлены четыре пары восхищенных мужских глаз, она легкой походкой проплыла по Георгиевскому залу и грациозно опустилась на мягкое, обитое бархатом канапе, всего в нескольких метрах от Никиты и его напарника. Тяжелый шлейф роскошного платья из белой, шитой серебром парчи, послушно, словно морская пена лег у ее ног.

Что и говорить, девушка была чудо, как хороша. То была не красота в классическом ее варианте, а неимоверное очарование юности. Без страха и кокетства, по-детски наивно, она посмотрела в сторону Никиты, улыбнулась, в огромных синих глазах заплясали озорные огоньки. Тонкая изящная ручка привычным движением развернула роскошный веер, от его ветерка игриво полетели туго закрученные у висков сочно-каштанового цвета локоны.

Но, одно неловкое движение, и веер заскользил по подолу платья. Эта уловка была такой детской, Никита даже улыбнулся про себя, и в то же время с явным удовольствием, не смотря на строжайший запрет во время почетного караула отлучаться куда-либо, бросился подать ей этот необходимый предмет туалета.

— Ваше высокопревосходительство, позвольте помочь Вам.

— Благодарю Вас, сударь, — тихо прошелестел ее голосок.

— Простите, Ваше высокопревосходительство, мы не представлены официально, но раз уж так получилось и я имею честь разговаривать с Вами, то позвольте представиться поручик Преображенского полка Лейб-гвардии Его Императорского Величества Никита Александрович Добровольский.

Девушка в ответ чуть наклонила прелестную головку, взглянула на молодого офицера из-под полуопущенных ресниц и негромко ответила.

— Княжна Елизавета Николаевна Оболенская-Нелединская-Мелецкая, дочь князя Николая Сергеевича Оболенского — Нелединского-Мелецкого.

Про себя Никиту как будто окатили ушатом ледяной воды, княжна Оболенская-Нелединская-Мелецкая это вам не шутки, прямые потомки Рюриковичей, с XVI века эта дворянская фамилия у подножия трона. А он еще смеет с ней разговаривать. Но внешне офицер сохранил полное самообладание.

— Простите меня великодушно, Ваше высокопревосходительство, но я должен вернуться, покидать почетный караул строжайше запрещено.

— Но ведь Вы уже это сделали, там остался Ваш сослуживец и, потом здесь все равно никого нет, обед продлиться еще как минимум час. Я надеюсь, напарник Вас не выдаст, а если что я Вас не дам в обиду, — при этом юная барышня снова отважилась поднять на офицера прекрасные глаза, — я просто поговорить с Вами хочу, да я знаю, что нарушаю все правила этикета, что мы с Вами не знакомы, но я просто очень устала от одиночества.

Это было так мило и так наивно, что Никита невольно улыбнулся. Да, не часто, а вообще, пожалуй, еще и ни разу, не случалось с ним такой приятной нелепицы, за которую однако, могли смело и с громким скандалом отправить из гвардии. Да что там скандал, сплошное нарушение военного устава, а еще этот разговор, который можно было истолковать совсем в другом ключе. Словом, если бы кто-то из начальства узнал о случившемся ему, скорее всего, грозила бы отправка на фронт.

Громких защитников и покровителей у Никиты не было. Его отец, полковник от инфантерии Александр Добровольский героически погиб во время русско-японской войны, за что семье погибшего было Высочайше даровано потомственное дворянство, а старший сын, то есть Никита зачислен двенадцатилетним отроком в Пажеский Кадетский корпус.

И только свои собственные усилия, превосходная учеба и страстное стремление служить Отечеству открыли Никите дорогу в самую привилегированную верхушку Российской армии — Лейб-гвардию Его Императорского Величества. И вот сейчас все его достижения, труды долгих десяти лет и практически безупречный год службы были поставлены на карту из-за нелепого, по-другому не скажешь, разговора с избалованной юной княжной. Что ей нужно, зачем эта детская игра? Она забудет о нем завтра же, а он может лишиться всего…

В здравом уме Никита никогда не пошел бы на такое безрассудство, он всегда неукоснительно выполнял все распоряжения и приказы, верный себе, своей чести и моральным принципам. Друзья даже посмеивались над ним, подтрунивали, но задевать молодого человека было опасно.

Так, он запросто в начале двадцатого века, за личное оскорбление вызвал на дуэль своего сослуживца, правда, у того хватило ума пойти на попятную и извиниться, но этот случай в полку помнили.

Но сегодняшняя встреча с этой девушкой, она словно околдовала его. Надо сказать, Никита был влюбчив, как впрочем, всякий гвардеец, а здесь во дворце, где столько милых молоденьких фрейлин. При том, что шла бесконечная первая мировая война, сводки убитых и раненых, госпиталь, открытый неподалеку, беспокойство и митинги на улицах, все это способствовало тому, что гвардейцы искали защиты в любви. Здесь во дворце оставался маленький кусочек той прежней России, и любовный флирт позволял хоть ненадолго отвлекаться от серых будней.

К тому же Никите практически не требовалось никаких усилий. Высокий, статный, темноволосый бравый гвардеец с необыкновенными, словно заглядывающими в душу, серыми глазами, без колебаний вызывал интерес противоположного пола. А дальше улыбка, приятный бархатистый голос и первое свидание уже назначено.

Но все это было не иначе как приятным развлечением, разлуки, разочарования он переживал легко, не грустил, не думал, словом по-настоящему просто еще не любил.

И вдруг, сегодня, эта юная барышня, еще почти ребенок чем-то совсем неуловимым зацепила, пробралась в душу, куда-то глубоко-глубоко, где еще не было ни одной прелестницы. И все военные уставы и правила, и запреты отошли куда-то, стали не нужными и назойливыми, хотелось просто смотреть на нее, слушать ее, разговаривать с ней.

Сам до конца не осознавая, что он делает, молодой человек присел рядом на краешек канапе, заглянул в ее лицо, оно было совсем рядом, и окончательно потерял контроль над собой. На Никиту открыто, без противного жеманства или девичьей робости смотрели огромные, опушенные длинными бархатными ресницами, синие глаза. Не голубые, а именно ярко-синие, необыкновенно глубокие, бездонные.

Он окунулся в эту синеву с головой, и мир вокруг перестал существовать вовсе. Это мгновение длилось несколько секунд, для Никиты же прошла целая вечность, вечность, наполненная необыкновенной музыкой сердца. Но нужно было возвращаться из мира грез в реальность.

— Могу я спросить, сударыня, почему Вы покинули торжественный обед Его Величества? По-моему, это не в правилах этикета, — Никита чуть улыбнулся, окрасив разговор в игривый тон. Девушка его поддержала.

— Эти вечные скучные до невозможности правила. Вы представляете себе, сударь, что значит сидеть несколько часов с идеально прямой спиной, в этом не дающем свободно вздохнуть платье, в этих фамильных бриллиантах, от которых просто немеет шея, да еще поддерживать светскую беседу на французском и русском одновременно?!

— Наверное, это нелегко, но ведь это такая честь!

— Да, именно из-за этого я и упросила батюшку взять меня с собой. Я так мечтала об этом обеде в честь блестящей победы генерала Брусилова. Наконец-то выход в свет, ведь сейчас не до балов и празднеств, а это возможность показаться в обществе. А это платье, Вы не представляете, как долго я уговаривала матушку, а фамильные прабабушкины бриллианты.

Между прочим, — заговорщически понизив голос, прошептала барышня, — на мне сейчас надето огромное состояние! Но кто бы мог подумать, что парча и драгоценности столько весят, я просто не выдержала больше и ушла, тихо-тихо встала и вышла. Дома, конечно, будет грандиозный скандал, ну и пусть, зато здесь я вот Вас встретила и поговорить с Вами можно, нормально, по-человечески, а не о политике, Государственной Думе, партиях, этой бесконечной страшной войне и всем остальном в подобном духе, — девушка капризно надула губки, словно уже готовая выслушивать наставления родителей.

Про себя Никита улыбался. Господи, какой же она еще наивный ребенок. Скучно, устала, — сама непосредственность и простота. Легкое кокетство, так сказать проба пера, на грани с детской открытостью и откровенностью. И в то же время уже юная барышня, невозможно очаровательная во всем. И эта легкая походка, и хрупкая изящная фигурка, и манера держаться. Пожалуй, в этом сочетании детскости и юности и скрывался главный секрет Елизаветы, хотя сама она этого еще не осознавала.

— Что ж, сударыня, спасибо, за откровенный ответ. Знаете, после Ваших слов мне точно никогда не захочется удостоиться подобной чести, правда этого просто не может случиться.

— Можно теперь мне откровенный вопрос?

— Конечно.

— Вы рады, что против всех правил дворцовой этики, мы все же познакомились?

— Несомненно, сударыня, более чем. Со мной подобного еще не бывало. Вы прекрасная собеседница, но если быть до конца откровенным, я не понимаю, зачем судьба подарила нам эту встречу, ведь мы из разных миров и…

— Не говорите так, я просто уверена, мы обязательно встретимся. Теперь я буду часто бывать в Царскосельском дворце, с этого года я фрейлина Их Высочеств Великих княжон! Но, наверно, мне все же нужно вернуться, родители и так не поймут этой моей выходки. Благодарю Вас за приятную беседу, я действительно отдохнула здесь с Вами.

— Это я благодарен Вам, сударыня, что обратили на меня внимание.

— Знаете, возьмите на память от меня, в знак нашей будущей встречи, — она ловко вынула из прически шпильку с бриллиантовой головкой и протянула Никите, смущенно опустив глаза.

— Нет, я не могу этого принять.

— Но почему, больше ничего подходящего нет, возьмите, ну же или я обижусь, — ее взгляд исподлобья очень красноречиво подтверждал слова. И Никита сдался. С непонятно откуда взявшимся волнением он взял заколку из ее рук.

Девушка встала, она едва доставала ему до плеча, сделала легкий книксен, протянула тонкую руку для прощания. Никита склонился, трепетно не поддержал, а взял ее ладонь в свою, что также было против всех условностей. Такой жест могли ждать от жениха, близкого друга, но не мало знакомого мужчины. Но Елизавета не сопротивлялась, его губы нежно коснулись прохладной маленькой ручки, пожалуй, задержались дольше, чем следовало. От его прикосновения девушка вздрогнула, чуть смутилась, но справилась с собой, осторожно убрала руку.

— До свиданья, Никита Александрович, до встречи.

— До свиданья, Елизавета Николаевна.

Грациозной походкой она направилась к парадным дверям столовой, на миг обернулась, обдала Никиту волной теплой синевы своих глаз, улыбнулась, открыто, лучисто, чуть склонила головку в знак прощания и исчезла за тяжелыми дверьми.

Никита тяжело вздохнул, вернулся на пост, напарник что-то спрашивал, а он просто не слышал, не хотел слышать. Хотелось сохранить, навеки запечатлеть в сердце ее образ. В душе вдруг стало тяжело, сумрачно, они больше не увидятся, а даже если и встретятся, то к чему могут привести подобные встречи. Их разделяла огромная пропасть, пропасть, сотканная из ее происхождения, богатства, условностей света, в конце концов.

Их встреча, такая короткая и одновременно необыкновенная не имела продолжения. Он уже понимал это со всей очевидностью, она еще нет, но поймет, непременно, поймет, а может просто забудет о нем и все. Да и вообще, что собственно случилось, пятнадцать минут он провел в обществе этой девушки и все, мимолетная, несомненно, приятная встреча, не больше. Да, она волшебно хороша, да обворожительна и мила, но не более. В конце концов, он ничего о ней не знает. А сегодня после дежурства его ждет Мари, прелестница Мари, расположения которой он так настойчиво добивался последний месяц.

И все же, почему так неспокойно на душе, почему перед глазами упорно стоит ее, а не той же Марии образ. Вот они попрощались, она уходит, шлейф послушной левреткой бежит следом, вот повернулась к нему, улыбнулась и снова волшебство этого взгляда. Вдруг, что-то кольнуло руку, ее подарок, шпилька из прически. На молодого человека вдруг накатила злоба, да что он словно мальчишка, забыть и все. Нужно успокоиться, отвлечься, а завтра от сегодняшних волнений останутся лишь легкие приятные воспоминания.

Заставив себя, поверить этим мыслям, он лукаво улыбнулся напарнику и нарочито развязно сказал:

— Ты просто не представляешь, с кем я сейчас разговаривал!

* * * *

Прошло несколько дней, в течении которых наш герой навязчиво пытался убедить себя, что ему нет никакого дела до юной княжны Оболенской, что то, что произошло на приеме у Его Величества просто злая шутка, которую сыграла с ним судьба.

В тот же вечер он встретился с милой фрейлиной Мари, прекрасно провел время в ее прелестном обществе и старался не вспоминать юную барышню. Как назло, раздеваясь вечером из кармана мундира выпала ее бриллиантовая шпилька, ярко сверкнула в свете ночника, и наваждение обрушилось на молодого человека вновь. Казалось, что это не камень блистает и переливается всеми цветами радуги, а сверкают нежные глаза княжны и ее тонкое запястье с едва уловимым цветочным запахом он вновь держит в своей ладони.

Никиту сжигало желание вновь видеть ее, говорить с ней. Он понимал, что это ни к чему не приведет, что это глупость, но ничего не мог поделать. Ни утро, ни вечер, ни следующая ночь не приносили облегчения.

Молодой человек начинал тихо ненавидеть себя. Пытался отвлечься всеми способами, пока через несколько дней судьба не сжалилась над ним, а может наоборот только посмеялась.

Возвращаясь с ночного дежурства в казарму ранним утром в Александровском парке, он вновь увидел свою мечту. Княжна шла под руку с отцом, генерал-майором, блестящим офицером и политическим деятелем.

На счастье Никиты, отец оставил дочь в парке одну, быстро удаляясь в противоположном от молодого человека направлении. И забыв все свои рассуждения, что они из разных миров и их знакомство это полное безрассудство, окрыленный Никита поспешил к девушке. Она сидела на краешке деревянной скамьи, изящно держа спину, с книгой в руках, в простом сером платье, с убранными в строгую прическу волосами на манер институтки. Так в окружении зелени, в этом простом одеянии она была для Никиты гораздо ближе, хоть немножко становясь из сказочной принцессы реальной девушкой.

Никита осторожно остановился напротив, боясь напугать ее, и тихо окликнул:

— Доброе утро, Елизавета Николаевна, я счастлив вновь видеть Вас.

— Ах, это Вы, сударь, — застигнутая врасплох она не могла скрыть эмоций, на прекрасном лице отразилась невольная радость, и яркий румянец залил щеки, — я рада видеть Вас, — прекрасные синие глаза скользнули в пол.

Пытаясь, скрыть свое невольное волнение, и в тоже время дать перевести дух девушке от этой неожиданной встречи, Никита тепло улыбнулся:

— Вы позволите, присесть рядом?

— О, да, что за глупый вопрос, — однако и без того сидя на краешке скамьи, княжна отодвинулась еще дальше, — сегодня ее смелость исчезла бесследно.

— Позвольте спросить, что привело Вас в столь ранний час в Царское село?

— Здесь дела у батюшки, сударь, Его Императорское Величество назначил ему встречу, а я же просто попросила взять меня с собой. Я так редко выхожу куда-либо. И здесь так красиво, я обожаю этот парк, — показалось ли Никите или голос барышни слегка дрожал от волнения. Всеми силами пытаясь скрыть летящее вскачь сердце, она хотела казаться спокойной. Нельзя показывать ему свою заинтересованность.

Елизавета не понимала, что происходит в ее душе, этот молодой человек с некоторых пор занимал все ее мысли, и если уж признаться честно, в такой ранний час она попросила князя взять ее с собой не только из-за красот Царскосельского парка и как оказалась, была права.

На несколько секунд в воздухе повисло молчание, Никита не мог оторваться глаз от девушки, пытаясь запечатлеть в памяти весь ее образ, строгую позу, тонкую белую руку на темном фоне платья, выбившуюся прядку каштановых волос нежным колечком обвившую маленькое ушко, тень от длинных ресниц на щеке. Чтобы прервать наваждение он перевел взгляд на книгу.

— Что Вы читаете, Елизавета Николаевна?

— Дюма.

— Приключения мушкетеров?

— Нет, графиню де Монсоро. Вы читали?

— Нет.

— А я не могу оторваться, здесь так красиво описана любовь, что просто дух захватывает, — воодушевленная яркими впечатлениями от книги, девушка подняла на Никиту свои невозможные синие глаза, — пообещайте мне, что прочитаете этот роман, — он свяжет нас крепче всяких слов, — уже про себя подумала девушка.

— С огромным удовольствием, сударыня, я сделаю все, что доставит Вам радость. А не хотели бы Вы прогуляться немного? Я не отвлеку Вас надолго.

— Благодарю, только уйдем с главной аллеи, если батюшка увидит, что я гуляю с незнакомым мужчиной… О, об этом лучше не думать, — и княжна игриво взглянула на молодого человека, вновь не переставляя удивлять его.

— Идем те же, безумствовать так безумствовать.

Они гуляли не более получаса, то разговаривая о пустяках, то молча, осторожно поглядывая друг на друга. Никита с ужасом понимал, что пропал окончательно. Каждая минута с ней рядом была исполнена блаженства, еще никогда не испытанного им. При этом не нужно было ничего, только видеть ее рядом, слушать голос, аккуратно поддерживать, когда это необходимо.

Елизавета тоже была своя не своя, то она смело смотрела на молодого человека, смеялась и пыталась, что называется строить глазки, то смущалась и отворачивалась, боясь взглянуть на него.

Но время было неумолимо к молодым людям. Они гуляли вокруг главной аллеи парка, боясь не упустить из виду князя. И вскоре он показался вдалеке.

— Мне пора, Никита Александрович, я благодарна Вам за это утро.

— Ну что Вы, это я должен благодарить.

И снова повисла напряженная тишина.

— До свидания, — на этот раз княжна не подала ему руки, и уже почти убегая, вдруг обернулась, — я постараюсь вновь приехать сюда с отцом, до встречи.

Никита пылко поклонился, — До свидания, Елизавета Николаевна, я буду жить надеждой на нашу будущую встречу.

Особняк на Английской набережной

— Никита, смотри, он цел и невредим наш особняк. И эта улица почти не изменилась, если, конечно, не считать названия, — какая нелепость.

— Согласен, Английская набережная звучала гораздо эффектнее, чем Проспект Маклина. Кто он вообще такой этот Маклин?

— Кажется это британский социалист, так они сохранили связь с Великобританией — женщина не сдержала злой усмешки.

— Для меня Английская набережная тогда звучала как музыка.

— Здесь табличка. Какой ужас в моем доме теперь проходят партийные сборища. Это же памятник архитектуры 18 века, здесь жили мои предки почти со времен основания Петербурга. Эти стены помнят их всех, а теперь вынуждены слушать… Нет, я даже думать об этом не могу.

Елизавета с болью смотрела на старинный особняк. Никита чувствовал, что ее слегка пошатывает от воспоминаний и обиды. Да, это было непросто мериться с тем, что дом, где ты родился и вырос теперь принадлежит народу, а на самом деле никому и медленно, но верно разрушается. При ближайшем рассмотрении стало видно, что стены потрескались, краска облупилась и ремонт здесь явно не проводили очень давно, если вообще проводили когда-то.

— Никита, я хочу зайти туда, пожалуйста, давай попробуем.

— Милая, нас не пустят, это же ведомственный объект. Ну что ты им скажешь, что была здесь хозяйкой?

— Я не знаю, но я хочу зайти, — он чувствовал, что ее трясет мелкой дрожью. Нет, все-таки это поездка в Россию дорого им обойдется. Как он отговаривал, просил, но жена была непреклонна. Никита знал, что этим все кончится, нервами, слезами и переживаниями. Путешествовать по годам собственной юности очень непросто, а особенно в стране, которую они совсем не знали и не понимали. Он был более готов к тому, что увидит, она нет, по-прежнему его обожаемая супруга смотрела на мир сквозь розовые очки, и надеялась.

— Елизавета, милая, не нужно туда ходить. Нас не пустят, ты только расстроишься, и потом внутри ничего нет от твоей юности, поверь мне, все давно в музеях или утрачено, только стены и то наверняка перекрашены и скорее всего была перепланировка.

— Да, наверное, Бог мой, Никита, я не думала, что это будет так тяжело.

— Пойдем, посидим в скверике у Адмиралтейства. Не переживай, прошлого не вернешь, жизнь и так преподнесла нам столько подарков. У нас замечательный дом во Франции, дети, внуки, любимая работа, что еще нужно.

— Конечно, и все же, я бы очень хотела посмотреть, что стало с нашей уютной буфетной, где мы так неожиданно встретились той страшной зимой 1917 г.

* * * *

Парадный обед в Александровском дворце в честь череды блестящих побед на Юго-западном фронте генерала Брусилова, вошедший в историю, как «Брусиловский прорыв», стал последним торжеством в жизни не только царской семьи и ее ближайшего окружения, но и страны в целом. Военные действия вновь завязли, прорыв Брусилова вселил надежду, но запала хватило ненадолго, наступление захлебнулось и остановилось, союзники и не думали помогать, словом война затягивалась на неопределенное время. Ужасали бесконечные сводки убитых и раненых, поступающие в столицу.

В Петербурге начались перебои с продовольствием, все чаще собирались спонтанные митинги и демонстрации, участились случаи дезертирства. В Государственной думе уже четвертой по счету царил хаос, в правительстве то и дело менялись министры и премьер-министры. Этот период не случайно вошел в историю как «министерская чахорда». Его Величество находился в Ставке Северного фронта, пытаясь управлять страной оттуда. Ситуация ухудшалась с каждым месяцем.

Убийство Распутина в декабре 1916 г. еще больше усугубило плачевную ситуацию. Многие родственники императора открыто высказывались против него и его семьи, особую ненависть в высших кругах вызывала императрица, ее обвиняли в шпионаже и пособничестве Германии.

Словом покоя не было ни в верхах, ни в низах. Императрица с дочерьми не выезжала из Царского села, зимой поползли слухи о тяжелой болезни великих княжон.

Никита все это время оставался в Царском селе в Александровском дворце для охраны Императорской семьи. На сердце его было тревожно. Он помнил страшное кровавое воскресенье 1905 г., его первого учебного года в Пажеском корпусе. Бегущие по центру города люди, кровь на снегу, крики, стоны. Он боялся повторения тех событий и не хотел этого, хотя чувствовал неизбежность катастрофы.

Мало этого, последние полгода он не понимал сам себя, спрашивал, что происходит с ним, и не мог найти ответа. С ним происходило что-то странное, не умещающееся в его сознании, то, что он не в силах был преодолеть. Этим немым вопросом, мучавшим его, была Елизавета, так просто, без громких титулов про себя, он называл девушку. Ее образ, ее голос, ее взгляд вот уже скоро 6 месяцев неотступно следовал за молодым человеком.

К его огромному сожалению после той неожиданно прекрасной встречи в парке, они не виделись. По мере того, как ухудшалась ситуация вокруг, Никита со всей очевидностью понимал, что здесь в Царском селе они более не увидятся. Беспорядки в городе, забастовки рабочих, первые мародерские грабежи, все это никак не способствовала появлению здесь княжны, к тому же Никита знал, что ее отец князь Николай Сергеевич в Ставке Северного фронта вместе с императором.

Никите оставались лишь постепенно размывающиеся в его сознании, воспоминания. Каждую девушку он непроизвольно сравнивал с ней, и сравнение всегда бесспорно выигрывала юная княжна. Умом молодой человек понимал, что он должен справиться с собой, как говорят время лечит, но сердце.

Он сдержал слово данное княжне и за неделю прочитал роман Дюма. И сейчас, он как и отважный граф де Бюсси готов был тысячу раз умереть за свою прекрасную «Диану». Это была любовь, роковая и нежная, благородная и к сожалению безответная. Никита терзался, помнит ли она его еще, ведь прошло уже долгих шесть месяцев с их последней встречи.

Что она хотела сказать ему посредством этой книги, неужели же и она была небезразлична, эти мысли сводили с ума, ах если бы только знать была ли у него хотя бы крошечная надежда. И тут же он сам мучил себя о какой надежде может идти речь, если она принадлежит другому миру, он только поручик, она же наследница громкой и благороднейшей из фамилий.

А между тем в столице становилось все более неспокойно, сам петербургский воздух был наполнен тревогой и напряженным ожиданием чего-то непоправимо страшного.

23 февраля началась массовая демонстрация женщин с требованием возвращения мужей с фронта и хлеба. В Ставку к императору было направлено срочное сообщение, но он не придал такой серьезности этому событию. Правда в Царское был спешно отправлен один из вернейших его приближенных князь Оболенский-Нелединский-Мелецкий. Он должен был успокоить императрицу и выяснить все на месте.

Уже по дороге Его Высокопревосходительство князь Николай Сергеевич оценил всю опасность происходящих событий, у него в Петербурге оставались жена с дочерью, их следовало немедленно отправить в одно из удаленных от столицы усадеб под Курском.

Там можно какое-то время переждать, посмотреть, что будет, и если все пойдет прахом, а князь практически в этом не сомневался, оттуда легче будет перевезти семью в Крым, а с полуострова за границу. Сам же Николай Сергеевич, оценив обстановку лично, должен был вернуться к Его Величеству и все доложить. Долг, честь, воспитанная веками не давали думать о себе. Монархическая верность до конца, так князь решил для себя, решил твердо и неоспоримо, что бы ни случилось.

При этом спасти собственную семью пока было в его силах. В петербуржском дворце надежная охрана, верные слуги, нужно попробовать связаться с сыном, война проиграна, это дело времени. Андрэ должен уехать, правда уговорить его будет нелегко, но под предлогом защиты матери и сестры он не устоит.

Поэтому, как только Его Высокопревосходительство прибыл в Александровский дворец, он первым делом написал письмо супруге в Петербург. Оставалось найти гонца. Совершенно случайно на глаза ему попался Никита, только что сменившийся с ночного дежурства. Князь быстро объяснил молодому человеку, что от него требуется, и присовокупил к письму свой перстень, чтобы супруга не сомневалась в его подлинности.

Через пять минут Никита уже сидел в седле, пошатываясь то ли от бессонной ночи, то ли от встречи с отцом Елизаветы. Это было так нереально, мечтать о ней столько времени и вдруг везти послание к ним на Английскую набережную. В этом совпадении молодой человек увидел знак судьбы, и в его душе загорелась надежда.

* * * *

Сердце Никиты колотилось так, что каждый удар дробью отдавался в виске. Сейчас, уже через несколько минут он увидит ее, после 6 месяцев мечтаний и воспоминаний. Ее черты постепенно стирались из памяти, ведь у Никиты не было даже крохотного портрета, но по-прежнему ярко сияли в сердце ее глаза. А теперь он уже на пороге ее петербургского особняка. Хотя, возможно, княжны нет дома, или она просто не выйдет. В конце концов, письмо велено было передать супруге Его Высокопревосходительства.

Отдышавшись немного перед воротами, Никита уже быстрым шагом направил коня прямо к парадному входу в особняке на Английской набережной. Не успев даже спешиться, к нему выбежал лакей, принял, животное, пригласил войти. В огромной прихожей дворецкий помог скинуть плащ, спросил о цели визита.

— Доложите, что из Царского села, от Его Высокопревосходительства князя Оболенского-Нелединского-Мелецкого передано письмо Ее высокопревосходительству княгине Екатерине Львовне.

— Пойдемте, сударь, я провожу Вас в аудиенц-кабинет, там будете ждать.

Ждать пришлось недолго, минут десять. Никита только присел отдохнуть после беспрервыного 2-х часового галопа, как в кабинет вошла княгиня Оболенская.

Это была еще молодая, очень просто и элегантно одетая женщина. Моментально Никита уловил их с Елизаветой сходство. Та же грация и хрупкость, изящество. Словом, красота в классическом ее варианте, в самом своем расцвете. Женщина заговорила мягким нежным голосом, в каждом ее слове, жесте, движении, в глазах наконец, читалось то, что называется породой, принадлежностью к верхушке общества. Гордость и легкая презрительность во взгляде, чуть заметный кивок в сторону Никиты вместо приветствия. Как только она вошла, Никита вскочил, отдал поклон, по-военному четко начал.

— Здравствуйте, Ваше Высокопревосходительство, позвольте передать Вам лично письмо от Его Высокопревосходительства князя Николая Сергеевича Оболенского-Нелединского-Мелецкого, которое я имел честь доставить Вам по его просьбе.

— Письмо? Но откуда Вы, с фронта? Что-то случилось?

— Нет, Ваше Высокопревосходительство, я не с театра военных действий, я прибыл из Царского Села. Позвольте представиться — поручик Преображенского полка Лейб-гвардии Его Императорского Величества Никита Александрович Добровольский. 2 часа назад Его Высокопревосходительство князь Николай Сергеевич Оболенский-Нелединский-Мелецкий передал мне это письмо для Вас.

— Мой супруг в Царском, давно?

— Не думаю, мне показалось, что Его Высокопревосходительство прибыл сегодня же. Я только сменился с ночного дежурства, как он появился во дворце, попросил аудиенции Ее Величества императрицы и передал мне это письмо к Вам в Петербург.

— Почему именно Вам, поручик?

— Простая случайность, не более, но для достоверности моих слов Его Высокопревосходительство передал Вам это — Никита протянул княгине перстень.

— Благодарю Вас, поручик. Присядьте, Вы должно быть устали с дороги. Я распоряжусь, чтобы подали завтрак.

— Не стоит, я…

— Никаких возражений, а пока позвольте мне прочитать. Здесь что-то очень важное. Мой супруг никогда не стал бы передавать письма с первым встречным.

Это презрительное «первый встречный» оскорбило Никиту, но ради Елизаветы можно было стерпеть и не такое.

Тонкие холеные пальцы княгини умело вскрыли конверт, она пробежала письмо глазами, явно разволновалась, даже побледнела, как показалось Никите. Он старался изо всех сил не выдать своего нетерпения. «Где же ты, Елизавета? Где, здесь ли вообще, я так мечтаю увидеть тебя, просто еще раз увидеть…» Меж тем княгиня закончила читать, и задумчиво сматривалась в свинцовое небо за окном.

— Что ж, все оказалось гораздо серьезнее, чем я думала… — Слегка тряхнув головой, она словно отогнала от себя свои мысли, впервые посмотрела благосклонно, даже чуть улыбнулась, — Спасибо, Вам, поручик, это неоценимые новости, Я признательна Вам, отдохните, пока я напишу ответ. Я распоряжусь по поводу завтрака и…

Не успела она договорить, как вняв мольбам Никиты, в комнату буквально ворвалась Елизавета. У него все поплыло перед глазами, сердце готово было выскочить, он даже не столько узнал, сколько почувствовал она, его мечта, его сказка. В домашнем платье, с длинными косами, сбегающими ниже талии, она показалась Никите еще милее, еще прекраснее, а главное ближе.

— Матушка, мама, мне сказали, папа прислал письмо, что там, какие новости? Можно я… — девушка вдруг осеклась на полуслове, поняв, что они в комнате не одни, но в полутьме кабинета, где горели лишь свечи, она не узнала Никиту, смутившись от своего неловкого поведения, Лиза попятилась назад. Ее остановил матушкин голос.

— Раз уж ты вошла, Елизавета, останься, на будущее тебе будет уроком. Твое поведение, уже перешло все границы приличия, но сейчас это не самое важно. Мы уезжаем.

— Но зачем, куда? Сегодня?

— Мы едем в наше имение под Курском уже через пару часов, с собой только самое необходимое, ты поняла только, впрочем, я пришлю к тебе Машу, ты все равно не соберешься сама. У тебя 2 часа, Елизавета, об остальном поговорим позже. Да, у меня нет ни минуты, я прошу, проводи нашего гостя в буфетную и распорядись насчет завтрака. Молодой человек с ночного дежурства и несколько часов в седле. Ты все поняла?

— Да матушка, я поняла — Лиза сделала легкий книксен матери, княгиня поспешно вышла, молодые люди остались одни. Никита не мог поверить своему счастью, несколько минут с ней, наедине, а потом будь что будет.

— Пойдемте, сударь, я Вас отведу.

Они вышли в освещенный лампами коридор, здесь уже давно было проведено электричество, Елизавета обернулась и застыла от удивления и радости, отразившихся на ее личике. Все та же детская непосредственность, так покорившая Никиту, опять взяла свое.

— Никита Александрович!? Ведь это Вы, как же я Вас не узнала. Бог мой, я же говорила, мы обязательно встретимся. — От волнения и нескрываемой радости на ее щеках зарделся румянец, огромные глаза засияли игривой синевой. А у молодого человека наоборот кровь отхлынула к сердцу, а ноги отказывались двигаться. Помнит, не забыла, даже его имя и как обрадовалась ему. Господи, какое же это счастье…

— Ну что же Вы, или Вы не можете вспомнить, ну же я помогу: Александровский дворец, торжественный ужин…

— 11 августа 1916 г., 16 часов и 24 минуты по полудню.

— Какой Вы смешной, Никита, Вы все так до минут помните?

— Нет, только то, что связано с Вами…

Его недвусмысленный ответ смутил девушку. Ее смущение помогло Никите опомниться и взять себя в руки.

— Простите, просто наши встречи были такими необычными, выходящими за рамки светской жизни, что невольно запомнилась мне во всех подробностях.

— Ну, пойдемте же, не в коридоре же разговаривать. — Девушка вдруг решительно взяла его за руку, идемте и никаких громких титулов, договорились? Никита был согласен на что угодно, только быть рядом, слышать ее голос, ощущать ее дыхание.

В буфетной в такой час было безлюдно. Слуги уже позавтракали, а до обеда было еще далеко. Никите накрыли стол, и служанка молча удалилась, молодые люди вновь остались вдвоем.

Елизавета была смущена тем, что матушка распорядилась накрыть молодому офицеру здесь, а не в малой столовой, как обычно для членов семьи и близкого круга гостей.

Ей казалось это таким неловким. Но Добровольский не замечал ничего, главное, что рядом была ОНА.

— Кушайте, Никита, не стесняйтесь, можно я буду называть Вас просто по имени, так гораздо приятнее, — голосок княжны нежно дрожал от волнения.

— Конечно, Елизавета Николаевна, как Вам будет угодно.

— Но тогда и Вы тоже должны обращаться ко мне также, попробуем?

— Вам налить кофе, Никита? — и прежде чем он успел отказаться, ее тонкие ручки ловко подхватили кофейник, и перед молодым человеком появилась фарфоровая чашечка с дымящимся кофе.

— Не нужно, я сам, Елизавета Никол…

— Я сейчас же обижусь и уйду…

— Хорошо. Елизавета, благодарю, но Вы и так потратили на меня столько времени, матушка говорила Вам нужно собираться.

— Успеется, мне так интересно с Вами, Никита, так хорошо. Я очень часто вспоминала Вас, не верите? Правда!

Никита чуть не поперхнулся от ее слов, вспоминала, Лизонька, если бы ты только знала, что значат для меня эти слова…

— Ну что с Вами, опять, Никита, Вы так смотрите на меня, словно боитесь, что ли? Или со мной что-то не так? Да, я понимаю, тогда во дворце я была гораздо красивее, и в домашних платьях не принимают гостей, но я….

— Елизавета, не говорите так, Вы Вы самая прекрасная девушка на свете, я готов целую вечность просто смотреть на вас.

Юная княжна опять смутилась, она понимала, что нравиться ему, и это легкое кокетство было не случайным, и он нравился ей. Но как вести себя, совсем неопытная в любовных вопросах девушка вновь растерялась, отвела взгляд.

— Простите, сударыня, прошу. Я говорю сегодня совсем не то, но… — «Никита, остановись, прекрати, ты только все испортишь, нужно взять себя в руки» — но просто, я больше не надеялся на встречу с Вами, это невероятно, просто нереально, мы здесь, на Вашей кухне вдвоем, пьем кофе и разговариваем, это… этого просто не может быть.

— Все может быть, нужно просто верить. Вот я знала, что увижу Вас вновь. Что с Вами случилось за это время, расскажите, Никита, я прошу — в ее бездонных глазах вновь заплясали искорки, лукавые и словно оценивающие, — да и кстати Вы прочли мой любимый роман?

— В первые же несколько дней, и за время нашей долгой разлуки, мне казалось, что эта книга как невидимая ниточка связывает нас. Что же касается моей жизни, то в ней не было ничего достойного Вашего внимания, служба, дежурства, караул, построения, возможно, скоро уедем на фронт. Часть полка уже отправлена воевать…Впрочем все это совершенно не должно волновать Вас.

— Наоборот меня это волнует, я не хочу, чтобы Вы стреляли в других людей, я вообще не понимаю, зачем нужна эта бесконечная война и почему мой Андрэ там.

— Ваш жених должно быть? — Никита постарался спросить как можно безразличнее, хотя сердце сжалось от боли.

— Андрэ, жених? — и княжна озорно рассмеялась — Какие глупости, мой брат, он в ставке Северного фронта, адъютант генерала Алексеева. А почему Вы решили, что жених? — она смотрела так открыто, непосредственно и чуть лукаво, совсем как ребенок, что настала очередь Никиты стушеваться.

— Не знаю, первое, что пришло в голову, Вы юная девушка на выданье, о чем еще можно подумать?

— У меня нет и не будет женихов, пока я сама того не захочу, вот так! — на несколько секунд в воздухе повисла тишина. Елизавете надо было перевести дух, так же как и в парке, во время их второй встречи, он видел ее заранее, она же была застигнута врасплох, так и сейчас он готовился к встрече, она нет, только мечтала вновь увидеть высокого статного поручика. Как вести себя с ним, а как он смотрит, сколько нежности в этом пронизывающем сером взгляде.

— Никита, я сейчас вернусь, пождите пару минут.

Елизавета сбежала в свою комнату, поискав что-то в ящиках комода, она удовлетворенно кивнула, бросила быстрый взгляд в зеркало. Глаза сверкали в утренних сумерках, щеки пылали. «О, как же трудно успокоиться и держать себя в руках, что говорить тебе, Никита, мне кажется, ты читаешь меня как открытую книгу», — она глубоко вздохнула несколько раз и незаметно для прислуги вернулась на кухню. Нежно улыбаясь, подойдя к Никите, она попросила.

— Дайте мне руку, раскройте ладонь и закройте глаза. — Никита послушно выполнил указания.

— Открывайте.

На ладони молодого человека лежал маленький серебряный медальон с цепочкой, крышечка была открыта. Оттуда с крохотного портрета на него смотрела Елизавета. Ее изображение было сделано так детально и четко, что казалось, она вот-вот улыбнется и заговорит с ним. Рука Никиты дрогнула от немого восторга и трепета.

— Нет, я не могу этого принять, я не достоин.

— Перестаньте, Никита, я прошу Вас. Сейчас не то время, идет война, все так страшно, и чтобы вы не забыли меня до следующей встречи, примите мой медальон. Никита, я очень одинока здесь, Андрэ нет вот уже больше года, матушка не выпускает меня из дома, и мне даже не с кем поговорить, единственными друзьями остаются книги. Я живу в мире романов Дюма и Гюго. Только Маша приносит свежие новости с городских улиц, все белее и более страшные… а Вы, Вы очень мне нравитесь, я… я не знаю как это сказать, но я верю Вам. Вы… Вы будете моим рыцарем, Никита?

— Если бы Вы знали, Елизавета Николаевна, как много для меня значат Ваши слова, и как я благодарен Вам за этот подарок, ценнее у меня в жизни ничего не было.

— Ну вот и прекрасно, будете вспоминать обо мне, носите на груди, у сердца.

— В сердце…

Никита опять не смог сдержаться, а девушка затихла, смущенная и одновременно восторженная его ответом. Как вести себя с ним, что делать, ведь не возможно не понять его красноречивее всех слов взгляда, ах если бы никуда не уезжать, если бы говорить с ним и только с ним, а ведь это наверняка то самое, то волшебное о чем прочитано столько книг и…

Не зная, как ответить, она просто подняла на него глаза, их взгляды встретились. В этом мягком свете петербургского утра, она показалась Никите божественно прекрасной. Ее огромные глаза светились синевой и немым вопросом, и смущением, и зарождающимся чувством или только показалось. Нет из ее глаз словно лилась теплота и нежность и любовь ко всему миру, на щеках трепетала мягкая тень от длинных ресниц, на губах застыла полуулыбка.

«Елизавета, что же ты делаешь, со мной, как же ты хороша сейчас, в своей естественности и легком смущении. Не смотри на меня так, так вопросительно нежно. Неужели ты тоже чувствуешь это…»

Елизавета поднялась из-за стола, не в силах больше выдержать его взгляд. Его глаза светились такой лаской, нежностью, трепетом и любовью, что даже не искушенная, юная барышня догадалась о его чувствах. Абсолютно не понимая себя, она подошла к нему близко-близко, подняла к нему взгляд, тихо, ласково прошептала:

— Берегите себя, Никита, я буду молиться за Вас…

— Не говорите ничего, Елизавета, пожалуйста, еще несколько секунд этого волшебного молчания…Я никогда в жизни не был так счастлив.

Она чуть улыбнулась, протянула ему руку. Никита припал губами к маленькой совсем детской ладошке, еще раз посмотрел на нее и выбежал вон, чувствуя что еще несколько секунд рядом с ней и никакая сила не заставит его уйти, И надо сказать очень кстати, потому что в эту самую минуту за ним в буфетную направлялся дворецкий. Княгиня написала ответ, который нужно было срочно доставить князю.

Обратный путь до Царского Села Никита в буквальном смысле летел в облаках, не понимая за что на него обрушилось такое счастье… Она его Елизавета увлечена им, и он обязательно найдет ее в имении, как только получит отпуск.

Начало конца

В тот же день, уже через пару часов, Никита доставил князю ответ и заступил на дежурство. Это было 23 февраля. А через несколько дней в Царское одно за другим стали поступать донесения о начавшихся в столице беспорядках. Это были первые шаги к катастрофе. Февральская революция обрушилась на Россию. Народ ликовал, верхушка общества паниковала, а впереди была пугающая неизвестность.

Во время февральских событий Никита оставался в Царском, круглосуточные дежурства и охрана дворца стали главными обязанностями гвардейцев. Все ждали и надеялись на возвращение с фронта императора. Однако, в Царское Село Его императорское величество Николай II прибыл просто как полковник Романов. Императорская семья после отречения от престола оказалась под домашним арестом. Это не умещалось в сознании Никиты и его сослуживцев, вековые традиции были нарушены в один миг, а что же дальше?

А дальше жизнь завертелась с неимоверной скоростью и в этом страшном ритме, в бешеном кровавом хаосе, начавшейся в октябре 1917 г. гражданской войны помогала выжить только одна мысль, только один взгляд на ее крошечный портрет в медальоне… Но к этому чувству одновременно примешивалась и страшная тревога за нее, что с ней, где она, не нуждается ли в помощи?

Мысли о Елизавете не оставляли Добровольского, но он был уверен князь позаботится о своей семье должным образом. Сейчас на первом месте была Родина, необходимо было защищать и отстаивать свое Отечество. И это затмило все в сознании многих молодых офицеров. Они любили Россию, и воспитанный веками в душах русских офицеров долг и честь не позволяли им думать о себе. Никита был уверен немного терпения, и все вернется на круги своя.

На их стороне организованная, имевшая опыт мировой войны армия, бесстрашные офицеры, блестящие генералы, от фамилий которых дух захватывало. Они защитят Россию. Молодого человека утешала мысль, что семья князя Николая Сергеевича Оболенского-Нелединского-Мелецкого уехала из Петрограда, это самое главное. Они в имении, матушка Елизаветы говорила, где-то под Курском, а там пока было спокойно. Так далеко советская власть еще не распространилась.

Никита, как и почти все его сослуживцы после октябрьских событий 1917 г., после сдачи временного правительства, а в скором времени отправки царской семьи в Екатеринбург добровольно отправился в Белую армию.

В октябре 1917 г. Преображенский полк был расквартирован. Никита отправился на юг, там на Кубани и Северном Кавказе была создана Добровольческая армия. Её верховным руководителем стал Генерального штаба генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев.

И вот уже полгода молодой офицер сражался в первом офицерском полку под командованием генерала Сергея Леонидовича Маркова. В безумной надежде вернуть утраченное, спасти Россию, свою Россию, которой однако больше не было. Как не было больше фронта и первой мировой, так позорно закончившейся ужасающим для страны декретом о мире и мирным договором с Германией.

Сразу же после создания Добровольческая армия, насчитывавшая около 4 тыс. человек, вступила в боевые действия против Красной армии. В начале января 1918 она действовала на Дону. В конце февраля 1918 г. под натиском красных войск части Добровольческой армии оставили Ростов и двинулись на Кубань — начался «Первый Кубанский „Ледяной“ поход».

Основной целью похода было соединение Добровольческой армии с кубанскими белыми отрядами, которые, как выяснилось уже после начала похода, оставили Екатеринодар.

Красные войска сжимали кольцом Новочеркасск и Ростов, а в кольце металась Добровольческая армия, отчаянно сопротивляясь и неся страшные потери. В сравнении с надвигающимися полчищами большевиков добровольцы были ничтожны, они едва насчитывая 2000 штыков.

Генералы Михаил Васильевич Алексеев и Лавр Георгиевич Корнилов приняли решение отойти на юг, в направлении Екатеринодара, рассчитывая поднять антисоветские настроения кубанского казачества и народов Северного Кавказа и сделать район Кубанского войска базой дальнейших военных действий.

В марте 1918 года неожиданно резко испортилась погода. Дождь, сменялся заморозками, вызывая оледенение шинелей. Ослабленная в многочисленных боях и измученная ежедневными переходами по размякшему кубанскому чернозёму, армия стала изнемогать под ударами стихии. Затем резко похолодало, в горах выпал глубокий снег, температура упала до 20 градусов мороза.

В это время произошло жестокое столкновение, известное как бой 15 марта 1918 года у станицы. Ново-Дмитриевской. Бойцов отличившегося здесь Офицерского полка называли «Марковскими».

Никита гордился своим командиром генералом Марковым, и как многие офицеры бесстрашно бросался в бой. Но война сразу же показала свое страшное лицо. Свист пуль в ушах, пулеметная очередь, рядом, как подкошенные падают его сослуживцы, друзья. Крики, стоны раненых, горячий запах крови. Все это намертво запечатлелось в сознании Никиты. Война оказалось совсем не такой, как в учебниках по стратегии и тактике боя.

Молодой человек был ранен именно в этом кровавом бою у Ново-Дмитриевской. Никита помнил лишь, как что-то больно ударило его в грудь, а потом в левую руку, он потерял равновесие, упал. Рядом бежали, кричали, выли раненые, потом наступила благодатная чернота. Как выяснилось после, молодой человек потерял сознание, его и других подобрали медсестры. Никите сказочно повезло, пуля угодила в медальон, а не в грудную клетку, отрекошетила и по касательной задела плечо левой руки. Ерунда, глубокая царапина, и ранением-то не назовешь.

Но главное портрет был безвозвратно испорчен. Никите было не просто обидно, хотелось плакать, единственная ниточка к ней, и та исчезла. Правда с другой стороны медальон спас от ранения куда более опасного, а возможно и смертельного, ему же он был обязан лишь этой маленькой царапиной.

Никите в условиях походного госпиталя перевязали руку, и он продолжил наступление вместе с однополчанами. Белая армия сумела соединиться с воинскими формированиями Кубанского краевого правительства, в результате численность армии возросла до 6000 штыков и сабель. Переправившись через реку Кубань у станицы Елизаветинская, войска начали штурм Екатеринодара, который защищала двадцатитысячная Юго-Восточная армия красных.

Всю ночь накануне лил дождь, не прекратившийся и утром. Армия шла по сплошным пространствам воды и жидкой грязи — по дорогам и без дорог — заплывших, и пропадавших в густом тумане, стлавшемся над землёю.

Было страшно холодно, вода пропитывала насквозь все платье, текла острыми, пронизывающими струйками за воротник. Люди шли медленно, вздрагивая, от холода и тяжело волоча ноги в разбухших, налитых водою, сапогах. К полудню пошли густые хлопья липкого снега, и подул ветер. Неожиданно грянул мороз, ветер усилился, началась снежная пурга. Люди и лошади быстро обросли ледяной корой. Казалось, все промёрзло до самых костей, покоробившаяся, будто деревянная одежда сковывала тело. Именно благодаря таким тяжелым условиям, этот поход и остался в истории как «ледяной».

Никита держался из последних сил, от голода кружилась голова, от холода тело немело и не хотело повиноваться, раненая рука нещадно ныла. Подойдя к Екатеринодару полк Никиты начал готовиться к штурму, у него было несколько часов, чтобы передохнуть, закрыть глаза, провалиться даже не в сон, а тяжелое мутное забытье.

Штурм продолжался несколько дней, бои окончательно вымотали молодого офицера, благо каким-то чудом он не пострадал, как многие многие его друзья и однополчане. В этот кровавом штурме, окончившемся неудачей, белая армия потеряла около четырёхсот убитых и полутора тысяч раненых. Во время артиллерийского обстрела погиб генерал Корнилов. Сменивший его Деникин принял решение об отводе армии от кубанской столицы.

Офицеры сражались истово веря в свою победу, она казалось такой близкой, но чем дальше, тем больше и Белые, и Красные втягивались в войну, тонули в ней. Конца этому пока было не видно.

Второй Кубанский поход продолжался с июня по ноябрь-декабрь 1918 г. Добровольческая армия вновь двигалась на Екатеринодар. Именно во время этого наступления на Никиту обрушилось страшное, роковое для него известие.

Никита ни на минуту не переставал думать о Елизавете, особенно после того, как видел разграбленные, сожженные дворянские усадьбы, видел жестокость и дикую озлобленность Красных. Постановление Совнаркома «О красном терроре» от 5 сентября 1918 г. не заставило себя долго ждать.

Никита молился про себя, чтобы ничего подобного не случилось с ней и надеялся на дальновидность князя. Его высокопревосходительство не стал бы рисковать совей семьей. Тем не менее молодой человек пытался разузнать, точное место имения князя, он даже выбил себе несколько дней отпуска, загнал несколько лошадей, но тщетно, двери усадьбы были наглухо заколочены, здесь уже давно никого не было. После долгих попыток разузнать что-либо о судьбе князей Оболенских-Нелединских-Мелецких, оказалось, что они владели еще несколькими имениям где-то в центральной и южной части России и одним в Крыму.

Куда они уехали Никита не представлял, а отлучится из полка не было никакой возможности. Оставалось только надеяться, что проницательный князь отправился в Крым, где, на рейде стояли французские и английские корабли, так называемые интервенты, там же по слухам жила вдовствующая императрица Мария Федоровна, представители рода Романовых, часть двора. Оттуда еще возможно было уехать.

Эмиграция, какое чужое страшное слово, бежать из собственной страны. Умом Никита понимал, что для многих это было единственным спасением, но сердцем представить, что он никогда больше не увидит ее, такую родную, нежную, пылкую при их встрече, это было невыносимо. Он чувствовал, княжне не хватило совсем чуть чуть, чтобы раскрыть ему свое сердце.

Словом, Никиту несказанно мучила эта неизвестность, невозможность узнать что-либо о ее судьбе. Ведь при их расставании он обещал защищать ее и помогать ей. И собственная вынужденная бездеятельность сводила молодого человека с ума. Как вдруг неожиданно для самого себя ему стало известно то, о чем он предпочел бы не знать никогда.

Это случилось на военном собрании в полковом штабе. Из очередного рейда вернулся разведывательный отряд, докладывая обстановку в близлежащих районах выступал командующий отрядом. Никита слушал вполуха, ночное дежурство вымотало его, вздремнуть не удалось совершенно. Но вдруг его как током пронзило, голос командующего монотонно докладывал:

— Еще, господин генерал, не могу не сообщить Вам печальную новость, вчера вечером, мы проезжали разоренное и сожженное имение князя Оболенского-Нелединского-Мелецкого. Вы господин генерал хорошо знали Николая Сергеевича, так вот имение было не просто разграблено, но и сожжено дотла, но главное, — мужчина тяжело вздохнул, — вся семья Его светлости князя, его супруга, сын и дочь и сам Николай Сергеевич убиты, мы похоронили их недалеко от усадьбы. К огромному сожалению, мы не успели совсем немного, даже угли еще не остыли.

Командующий продолжал докладывать дальше, а Никита никак не мог понять, поверить, принять, то, что он услышал. Не взирая на порядок, он перебил докладчика:

— Постойте, Роман Львович, Вы ошиблись должно быть, этого быть не может, не может…

Мужчина посмотрел на Никиту с удивлением и легкой растерянностью, перебивать на военном совете, да еще в присутствии главнокомандующего, это было слишком. Но видимо взгляд Никиты был таким умоляющим, что Роман Львович сжалился над ним.

— Простите, Сергей Петрович, обратился он к генералу, Вы позволите…

— Да, ответьте ему, меня тоже поразила и страшно огорчила эта потеря, мы были дружны с князем. Его сын Андрей прошел почти всю первую мировую под командованием генерала Алексеева.

— Простите, молодой человек, как Вас зовут, — обратился генерал к Никите.

— Никита Александрович Добровольский.

— Вы знали князя Николая Сергеевича?

— Он давал мне поручение в Царском перед самой февральской революцией, — Никита отвечал машинально, не думая ни о чем, кроме…

— Так, что же Вас так задело, Вы знали кого-то из его семьи?

Никита молчал.

— Отвечайте, молодой человек, Вы позволили себе перебить докладчика, вместо того, чтобы дождаться конца совещания, на то должна быть причина, — взгляд генерала Сергея Петровича Ромодановского впился в Никиту.

— Я знал его дочь, Ваша светлость и…,- Никита не знал, что сказать — и она была очень дорога мне…

Сергей Петрович тяжело вздохнул.

— Все понятно, идите, поручик, отдохните, выспитесь, но Вас лица нет, ступайте.

Никита вышел не прощаясь и ничего не говоря, и все еще не осознавая, что ЭТО произошло на самом деле. С нетерпением он дождался конца совета, бросился к Роману Львовичу на улице.

— Скажите мне, прошу, неужели это правда, может Вы ошиблись и…Если бы у меня был протрет, если бы его не пробила пуля, это не может быть она, не может…

— Молодой человек, я никогда не видел княжну, но кто еще это мог быть, молодая красивая девушка, рядом с отцом и матерью.

— Как она выглядела, опишите, прошу…

— Невысокого роста, худенькая, длинные каштановые волосы…

— Не продолжайте… где это случилось? — Никита не узнал свой глухой сдавленный голос.

— Километрах в 40 к югу отсюда, по основному тракту, потом налево, там указатель на имение. Мы похоронили их под старым вязом во дворе дома, точнее того, что от него осталось.

— Так близко, 40 километров, а я не помог ей, не спас…

— Не надо, молодой человек, не корите себя, вот возьмите, у нас осталось от поездки, Вам сейчас нужнее, — Роман Львович протянул Никите бутылку коньяку, похлопал по плечу.

Тот день практически стерся из памяти молодого человека, он не помнил, как запрягал лошадь, как мчался по дороге, все происходило словно в тумане или скорее во сне. Имение он нашел без труда и старый вяз и четыре могилы с простыми деревянными наскоро сколоченными крестами. Никите никогда не было так больно и страшно и одиноко.

Невольно всплыли в памяти жуткие воспоминания первых дней войны, потеря матери и брата.

Прежде чем отправиться в ряды белых, Никита вернулся домой. Если о Елизавете было кому позаботиться, то его семье мог помочь только он сам. Но Никита приехал слишком поздно, маленькое имение было сожжено дотла. Красные орудовали в той местности с самых первых дней гражданской. Его матушка и брат были убиты, и только преданные слуги горничная и старый лакей своими силами, рискуя вызвать неудовольствие установившейся здесь новой власти, все же похоронили бывших господ. И Никита смог поклониться могиле, поплакать, попросить прощения, что не защитил…

Тогда сквозь его боль все же пробивалась слабая надежда отомстить за родных и найти княжну. За ее образ он держался как за путеводную ниточку. Она не давала потерять голову.

А что теперь? Теперь в душе была абсолютная пустота…За эти более чем полгода войны молодой офицер не раз сталкивался со смертью, видел как гибли однополчане, друзья. Эта грань между жизнью и смертью была такой крошечной, почти неуловимой. Он убивал сам, но пожалуй только теперь понял, что значит потерять последнего близкого человека. Весь мир словно остановился, не волновало больше ничего, кроме…

Уже притупившаяся боль от потери родных и новая за Елизавету перемешивались в сознании, душу плотным кольцом окутала пустота, она съедала все внутри, кроме одной мысли ее больше нет и никогда не будет. Он не увидит необыкновенных глаз, легкой улыбки, не услышит нежный голос, никогда. Так не должно было случиться. «Господи, почему она, почему ты выбрал ее?! Ведь я же мог спасти, если бы только знать…».

Никита плакал, в бессилии пил коньяк, пытаясь заглушить давящую боль в груди, но легче не становилось. Потом пришел сон, а скорее забытье, а потом пришлось возвращаться в лагерь. Он поклялся себе отомстить, это единственное, что молодой человек мог сделать. Его терзала ненависть к красным, к этой войне, жизни, наконец, которая отняла у него самое дорогое — семью и Елизавету.

Теперь в Никите горела ненависть и желание биться до смерти. Он с головой бросался в атаки, лез в самую гущу, но судьба берегла его.

В результате Екатеринодарской операции к концу августа 1918 г. город был взят. Белыми теперь была занята западная часть Кубанской области и Черноморская губерния.

Но молодого человека не радовали победы, в душе его зияла огромная не заживающая рана. Зачем, зачем он узнал, они бы все равно не встретились, так лучше было бы мечтать, что она за границей. Нет, судьба не дала ему такой возможности, и в отместку Никита делал все, чтобы поскорее угодить под пулю, но пока этого не случилось.

Монастырь

Елизавета пришла в ужас от советского поезда, несмотря на то, что она с мужем ехала в купейном вагоне. Грязь, пыль столбом, застиранные занавески, отсутствие вешалок и шумные попутчики в придачу. Уже столько раз женщина пожалела, что они не летели самолетом. А ведь Никита предлагал этот более удобный и быстрый вариант. Но ей хотелось посмотреть страну так сказать изнутри. За тридцать с лишним часов Елизавета насмотрелась на грязные станции маленьких городов и большие шумные вокзалы, пестревшие советскими лозунгами и флагами с серпом и молотом. Ни она, ни Никита не узнавали свою страну, это была чужая Россия, далекая непонятная и абсолютно чужая.

В Краснодаре пожилая пара не рискнула поехать на рейсовом автобусе и взяла такси. Таксист очень удивился, когда услышал заказ за 120 км от города, но поездка обещала хорошую выручку, и он согласился.

Через пару часов путешественники прибыли, и Елизавета тихо ахнула. Станица Роговская осталась почти неизменной с 1919 г. Те же домики, кривые улочки, колодцы, правда появилась высоковольтная линия.

— Елизавета, милая, ты уверена, что хочешь увидеть, что сейчас на месте усадьбы?

— Да, я абсолютно в этом уверена, — простите, обратилась она к водителю такси, Вы не могли бы отвезти нас в бывшее княжеское имение здесь неподалеку?

— Не знаю такого, адрес есть?

— Нет, но я могу показать Вам.

— Валяйте, только никакого имения тута нету, я эту местность всю знаю, вырос здесь.

Елизавета, опираясь на свою память, показывала дорогу, волнуясь, как видел Никита, все более.

— А, так Вам стало быть в совхоз надо, «Красный путь»?

— Совхоз? И давно он там?

— Да сколько я себя помню и отец мой и дед еще там работал, потом в город перебрались.

Елизавета поежилась, совхоз, на этом священном для нее месте, быть может на могиле ее отца, матери и брата коровник?

— Стойте, остановитесь здесь, — вся охваченная волнением и воспоминаниями, она едва ли не на ходу выскочила из машины.

— Лизонька, постой, подожди меня, месье, ждите нас, нам нужно поехать еще в одно место, — уже выходя из машины, бросил Никита водителю.

— Никита, посмотри, здесь совсем ничего не осталось, да дом сгорел, но хозяйственные постройки, ничего. Только земля, земля, на которой когда-то было фермерское хозяйство отца.

— Милая, не волнуйся, умоляю, мы уже говорили об этом, время неумолимо стирает следы.

— Нет, не может же быть, что совсем ничего. Вон там стоял наш дом, там какое-то здание видишь, убогая клумба с цветами. Посреди нее, что это, Никита?

Елизавета побледнела, пошатываясь добежала до запыленных цветов на клумбе, посреди которых остался огромный пень от спиленного дерева, выкорчевать его было очевидно невозможно и вокруг него посадили цветы, чтобы как-то укрыть и видимо несколько облагородить вход перед каким-то очевидно административным зданием.

— Это наш вяз, Никита, я уверена, — не в силах больше говорить, княгиня упала на колени в пыльную землю и заплакала. Никита молча опустился рядом с женой, тихо обнял ее. Не нужно было слов, молчание красноречивее всего говорило об их скорби. Ведь для обоих это место оказалось роковым.

Наплакавшись, Елизавета тихо обратилась к супругу, — принеси пожалуйста цветы и пока он ходил за огромным букетом белых роз, привезенным из города, Елизавета набрала немного земли в маленький холщевый мешочек.

Положив букет роз, она долго молилась, стоя на коленях и не видя ничего вокруг. Никита, чтобы не мешать ей отошел. Эта сцена не могла не привлечь внимания со стороны, тем более, что все происходило перед клубом совхоза, здесь размещалась дирекция, бухгалтерия, архив.

Люди с интересом наблюдали со стороны.

— Простите, но что делает эта женщина? — из здания вышел и направился к Никите коренастый пожилой мужчина.

— А разве Вы не видите, она обращается к Господу.

— К кому? Эй, женщина встаньте немедленно и что за веник Вы принесли сюда а? Что здесь кладбище что ли? Это общественное место и я не позволю.

— Это я Вам не позволю, месье, — голос Никиты звенел как острая сталь, — Вы немедленно уйдете, и не будете мешать моей супруге иначе, может разразиться международный скандал, мы — подданные французской республики, а как Вам я думаю, известно, ваш вождь сейчас налаживает отношения с Европой.

— Но она, что сумасшедшая? Вы мне всю работу срываете, все из окон высунулись. Черт знает что!

— Считайте это прихотью странных иностранцев, месье.

Но человечные люди живут везде, не успел мужчина закончить свою яркую тираду, как к нему уже шла пожилая женщина, шла медленно, опираясь на палку.

— Простите его, наш Валерий Викторович, никогда из деревни не выезжал и что такое вежливость представляет также с трудом.

— Семеновна, иди, иди куды шла.

Но Никита с интересом смотрел на пожилую женщину, в ее глазах отражалась мудрость прожитых лет и доброта.

— Я Ангелина Семеновна, работник архива, правда уже на пенсии, но помогаю, прихожу по старой памяти.

— Никита Александрович, а эта женщина моя супруга, я вижу с Вами можно нормально поговорить. Моя жена, она не сумасшедшая и эта не простая прихоть.

— Я знаю, еще дедушка рассказывал мне, что здесь под старым вязом были четыре неизвестные могилы. Я училась на историческом, и не могла не заинтересоваться, недаром я всю жизнь работала в архиве. Вы знаете, это же бывшая усадьба князей Оболенских. И я почти уверена, что могилы, что были здесь, принадлежат княжеской семье.

— Вы правы, Ангелина Семеновна, а женщина, что пришла поклониться им, дочь последнего из князей Оболенских, живших до революции в России.

Едва не много придя в себя от услышанного, женщина ласково посмотрела на Никиту, подождем супругу Вашу и пойдем ко мне, я приглашаю Вас на чай.

Разговор у Ангелины Семеновны затянулся, ее сердечность растрогала наших героев. Женщина обещала ухаживать за этим местом, посадить здесь розы, и если позволит начальство сделать памятную табличку. Немного успокоенная этим Елизавета и Никита покидали Роговскую со спокойным сердцем.

— Лиза, родная, ты уверена, что хочешь посмотреть еще и на обитель? Я уверен, что там не осталось ничего, кроме разрушенных стен. А возможно, нет и их. И потом, может быть хватит грустных впечатлений для одного дня?

— Нет, я хочу увидеть это место, чтобы не осталось от него, оно для меня слишком дорого.

* * * *

Октябрь 1918 г. выдался по — летнему теплым и солнечным, словно сама природа боролась, бастовала против крови и насилия, захлестнувших Россию с октября прошлого года.

Обстановка на фронтах изменилась. Германия потерпела поражение в первой мировой войне, теперь у оккупантов, а для Белой армии союзников не было больше аргументов для того, чтобы оставаться на территории страны. На Украине была восстановлена советская власть, на востоке Красная армия взяла Казань.

Но второй Кубанский поход продолжался успешно. Добровольческая армия заняла Майкоп, Армавир, Невинномысск, с последовавшим взятием Ставрополя. К концу 1918 г. Добровольческой армией была очищена от большевиков вся Кубань, Задонье, а также Ставропольская губерния и весь Северный Кавказ.

Но полное освобождение Кубани и Кавказа в октябре 1918 г. оставалось делом будущего. Задача нескольких полков Белой армии сейчас была в удержании завоеванных позиций.

Два всадника неспешно ехали легкой рысью, внимательно оглядывали местность. Так тихо умиротворенно было здесь недалеко от станицы Тимашевской, что не верилось — всего в нескольких километрах бушует война, и лагерем стоят полки Донской армии генерала Краснова, под командование которой был отправлен первый офицерский полк, где по-прежнему сражался Никита.

— Смотри, Никита, красота какая, вон там, за пригорком.

— Церковь, наверно, хотя странно, село далеко.

— Да не церковь это смотри, видишь ограда мощная, это должно быть монастырь.

— Да, наверно, — молодой человек сник, — как в далеком безмятежном детстве, в его маленьком поместье, когда они всей семьей ходили на воскресные службы и малиновый звон радостно разливался по округе. Что осталось от той прошлой жизни? Только нечеткие воспоминания маленького мальчика. Его семьи больше нет, ни брата, ни матушки… Боль сдавила грудь. Невольно всплыло в памяти последнее мамино письмо еще накануне революции. Ласковые нежные слова, таких больше никто и никогда не скажет ему. Голос друга прервал грустные мысли.

— Никита, а монастырь-то женский, вон там у самого берега реки две монахини, видишь? Совсем как раньше…

— Поедем, поможем. Должно быть они ходили за водой, там тележка с ведрами. А до монастыря не близко, да еще в гору.

— Конечно, едем.

Молодые люди пустили лошадей в галоп и через несколько минут оказались рядом с монахинями. Они остановились, одна из них подняла голову, она оказалась пожилой женщиной с сильно морщинистым лицом, темные глаза ее настороженно принизили всадников. Вторая монахиня вообще не подняла головы.

— Здравствуйте, матушки, не бойтесь, мы не причини Вам вреда. Мы только хотели помочь довезти воду.

— Спасибо, но мы справимся сами, каждый день возим и сегодня сможем. Послушание выполнять должно, каким бы тяжелым оно ни казалось, Господь во всем поможет.

— Но до монастыря далеко и в гору, как же Вы…

— Ничего. А Вы то сами, кто будете, откуда? Чего, ждать — то от Вас, помощи али подвох какой?

Молодые люди переглянулись.

— Не волнуйтесь, Вам ничего не угрожает, мы из армии генерала Краснова.

— За царя значит? Что ж, коль не тронете, хорошо, пока Господь уберегал обитель нашу, а помощь нам не нужна, правда Лизавета, сами сдюжим.

«Елизавета», Никита весь напрягся, сердце бешено забилось от одного этого имени. — «Как странно монахиня с таким именем, с твоим именем, Ангел мой, я до сих пор не могу поверить, что тебя больше нет…я никогда не смогу с этим смириться…», — сердце Никиты сжалось от пронизывающей боли. Уже полгода прошло со времени ее гибели, а Никита все еще не мог до конца осознать случившееся.

— Ступайте себе с Богом, спаси и сохрани Господь Ваши души, и монахиня перекрестила молодых людей. — Пойдем, Лизонька, потихоньку.

— И нам пора, Никита, едем, раз наша помощь не нужна.

— Невольно Никита посмотрел вслед медленно везущим тележку женщинам, вдруг та, что говорила с ними споткнулась, упала, вторая женщина бросилась помочь ей, и когда поднимала монахиню с земли, невольно подняла глаза, и Никита застыл, как вкопанный не в силах поверить, не в силах даже подумать, что ему это не сниться.

В обрамлении черного, покрытого до самых бровей платка на него смотрели ее глаза, Ее синие, огромные, только один миг, секунду, но этого хватило, чтобы Никита спрыгнул с коня, в минуту преодолел разделявшее их расстояние.

— Елизавета Николаевна, Лиза, — боясь поверить своему голосу, прошептал он.

Монахиня вздрогнула, но не повернулась.

— Елизавета, это Вы? Не мучьте прошу, я готов сойти с ума, шесть месяцев считать Вас погибшей и вдруг сегодня… Я не могу поверить.

— Не надо верить, Вы ошиблись, сударь, я впервые Вас вижу — она неожиданно вдруг посмотрела на него. И Никита отпрянул, стушевался от ее пронизанного болью взгляда. «Оставьте меня, уйдите, не нужно ничего говорить, я не хочу…»- прошептала чуть слышно или только показалось, но Никита не препятствовал больше, отпрянул молча, пошатываясь подошел к лошади, вспрыгнул в седло, и пришпорил коня с места в карьер.

Перед глазами почему-то все поплыло, а внутри все его существо готово было умереть от вдруг обрушившегося счастья, та, которую он оплакивал вот уже полгода, которую любил больше самой жизни, жива! Она жива, их судьбы вновь непостижимым образом пересеклись! Это настоящее чудо…

— Никита, что с тобой, на тебе лица нет? Чем тебя так напугали монашки? Кстати вторая вроде молоденькая совсем и ничего миловидная.

— Не смей говорить об этой девушке в подобном тоне!

— Ты что, Никита, с тобой все в порядке?

— Паш, если бы ты знал кто эта девушка, ты бы так не говорил, но не спрашивай меня ни о чем, она попросила меня молчать, теперь это не моя тайна, но это просто чудо, чудо, она жива, жива… Никита улыбался во весь рот и готов был петь от счастья.

— Хм, как это странно, ладно, не хочешь говорить, не надо, поехали, все сроки прошли, нас уже ждут давным-давно.

После доклада о разведке местности, во время которого Никита произнес всего пару слов и то невпопад, его эйфория и радость постепенно начали проходить.

«Что случилось с ней, как ей удалось спастись, когда все ее родные погибли, почему она оказалась в монастыре, это же далеко от имения, неужели она стала монахиней, и почему не захотела даже говорить с ним. А глаза сколько грусти в них было и какая мольба, она явно не хотела быть узнанной», — миллион вопросов терзали Никиту, — «Милая моя, как помочь тебе? Мы должны увидеться, объясниться, поговорить… Говорить с тобой, живой, я уже не надеялся на такое счастье, Господи спасибо тебе, это самый большой подарок в моей жизни…».

Подобные мысли терзали молодого человека всю ночь. На следующий день, едва рассвело, ноги сами понесли его к монастырю. Не зная что делать, он постучал в ворота обители. Старый привратник спросил сквозь маленькое окошко в воротах, что ему нужно.

— Не волнуйтесь, я не враг, я поручик Добровольский первого офицерского полка из армии генерала Краснова. Наш лагерь разбит поблизости. Я бы хотел поговорить с настоятельницей.

— Я скажу матушке о Вас. Ждите, пока кончиться литургия.

Давно рассвело, осеннее солнышко припекало, а Никита как приклеенный сидел у ворот монастыря, и никакая сила не могла бы увезти его отсюда. Здесь за этими стенами она, его Елизавета. И если есть шанс как вчера хотя бы просто увидеть ее, он готов ждать вечно. Но вечно ждать не пришлось. Никита сам того не ожидал, но его впустили в ворота, проводили через пустынный монастырский двор. Его взгляд жадно ловил каждую мелочь, ведь здесь, в этих стенах, протекает ее жизнь. Они поднялись на второй этаж, прошли по темному коридору, еще миг, и Никита оказался в маленькой комнатке, сплошь заставленной книгами. У окна стояла настоятельница. Это было понятно сразу, осанка, спокойный, твердый взгляд, словом весь вид пожилой женщины выдавал в ней хозяйку обители.

— Здравствуйте молодой человек, — приятно разнесся по келье ее голос.

— Здравствуйте, матушка, простите, что потревожил Вас, но мне очень нужно говорить с Вами. Я поручик первого офицерского полка Добровольческой армии.

— Да, да Степан, сказал, что Вы из Белой армии, как Ваше имя?

— Никита Александрович Добровольский.

— Я — Матушка Варвара, вот уже 10 лет настоятельница нашей Черноморской войсковой во имя Св. Марии Магдалины общежительной пустыни. Что Вам угодно от нас? Мы тихая маленькая обитель, крохотный островок спасения для людских душ. Пустынь наша издревле становилась приютом для вдов и сирот. Сейчас мы все молимся за Россию и никому не делаем зла и…

— Простите, что перебиваю Вас, но я здесь вовсе не по поручению генерала. Но я просто уверен, что он ни коим образом не попытается причинить Вам вред, мы были и остаемся верующими, православными людьми, и мы лишь стремимся защитить нашу страну. Но, я хотел говорить вовсе не об этом, я здесь по личной инициативе.

— Вчера, у реки я и мой сослуживец встретили двух монахинь.

— Она не монахиня, Никита Александрович, пока киноватка, проще — послушница.

— Матушка, Вы знаете о ком я говорю?

— Конечно, Лизонька все мне рассказала. Она не хотела, чтобы Вы узнали ее, но раз уж так получилось.

— А она, значит, она сразу меня узнала? — Никита невольно улыбнулся.

— Садитесь, молодой человек, у нас будет долгий и очень нелегкий разговор. Я постараюсь объяснить Вам все.

— Но почему Вы, матушка, я не могу?

— Нет, она этого не хочет.

По лицу Никиты пробежала тень, сердце сжалось от предчувствия чего-то страшного.

— Вчера я долго беседовала с Елизаветой, и она просила предать Вам все, если Вы появитесь здесь у нас. Так вот, эта девочка появилась в обители полгода назад, ее привезли вместе с отрядом раненых белых офицеров, здесь совсем неподалеку шли бои и сестры помогали ухаживать и врачевать. Сейчас не то время, наш долг помогать ближнему, раньше в этих стенах запрещено было появляться мужчинам, но теперь…

Я отвлеклась, простите, вместе с ними приехала и Елизавета. До смерти напуганная, просыпающаяся от каждого шороха, бедная девочка, практически на глазах которой погибла вся ее семья. Ее спасло провидение Господне, оно же и привело ее к нам. Лиза была на грани безумия, только доброта и забота сестер помогли ей немного придти в себя. Мы подолгу беседовали, я рассказывала ей как хорошо здесь, вдали от грешного страшного мира. Она стала посещать все службы, стала молиться все чаще, выполняла послушания наряду с сестрами. Господь и молитва помогли ей выжить, не уйти в себя, не сойти с ума, а выжить, и постараться простить.

Я не знаю, простила ли она тех, кто погубил ее семью, мы стараемся не говорить об этом, но месяц назад она сказала, что хочет принять постриг. Я дала ей срок еще 2 месяца, подумать, очень хорошо подумать, готова ли она отказаться от всего мирского.

— И она?

— Вчера она умоляла меня согласиться ускорить постриг.

— Из-за нашей встречи?

— Елизавета рассказала мне о Вас, обо всем и чувствах Ваших.

Никита невольно покраснел, опустил глаза, не выдержал пронзительного взгляда настоятельницы.

— Поймите, Никита Александрович, она уже отрешилась от того мира, он для нее навсегда связан с жестокостью и смертью. А Вы Вы только будоражите воспоминания.

— Да, но, она так молода. Матушка, я люблю ее это правда, больше всего на свете, я люблю эту девушку. Я так счастлив, что она жива, ведь все это время я считал ее погибшей, эта мысль сводила меня с ума, я сам лез под пули в надежде встретиться с ней хотя бы на небесах. И то, что она не погибла — это настоящее чудо, это знак, надежда, понимаете, — Никита не мог совладать с эмоциями.

— Успокойтесь, Никита Александрович, постарайтесь понять ее, бедную девочку, теперь сироту. Господь второй раз даровал ей жизнь, это действительно знак, теперь ее черед послужить Господу. Он избрал ее, понимаете, указал путь, привел к себе.

— Но постричься в монахини в 18 лет! Да у нее впереди вся жизнь, пусть не со мной, я хочу только одного, чтобы она была счастлива.

— Она и будет счастлива, только не в мирском понимании этого слова, жизнь монахини — это каждодневный труд, но одновременно и величайшая благодать. Покой и монастырь даст ее бедной душе успокоение. А что предложите ей Вы?

— Я не знаю, но есть должен быть выход. Позвольте нам поговорить один раз, хотите в Вашем присутствии, пожалуйста, один раз, я молю Вас.

— Вы же сделаете ей больно, неужели же Вы не понимаете! Вчера в полном смятении она сбивчиво говорила о Вас и плакала и просила защитить ее от Вас, Никита Александрович, от Вас защитить!

— Я не сдамся без боя, я не отдам Елизавету, она заслуживает лучшей жизни, чем постриг, простите матушка, если это оскорбляет Ваши чувства.

Настоятельница тяжело вздохнула.

— Вам не понять нашей жизни, поручик. Только Вы сейчас не о ней заботитесь, а о себе. Никита Александрович, Вы для себя оставляете хоть крошечную, но надежду. Я на Вас зла не держу. Обдумайте мои слова.

На этом разговор закончился. Она была так близко, и в то же время как никогда далека от него. Никита долго думал над словами настоятельницы, но принять решение девушки вот так вслепую было выше его сил. Для себя молодой человек решил, что не оступится, пока не увидит княжну, не поговорит с ней.

Это заставило его следующим же утром вновь стучаться в ворота пустыни. Настоятельница встретила его холодно.

— Матушка, простите, что вновь беспокою Вас. Я хочу предложить Вам свою помощь. Скоро зима, вам нужно запасти, наколоть дров. Может, привезти из станицы продукты. Я все для вас сделаю.

— Я поняла Вас молодой человек, Вы не оставите нас в покое, пока не представится случай поговорить с Лизой. Что ж, возможно тогда Вы все сами поймете. А помощь ваша, да она была бы кстати. Наш привратник слишком стар, а зима и вправду не за горами. На заднем дворе есть дрова, еще с прошлой осени остались, их надо нарубить и сложить в истопной. Из города неплохо было бы привезти круп, муки, тушенки. Наши запасы на исходе.

— Спасибо, матушка, что правильно поняли меня.

— Ступайте.

В тот же день Никита отправился в станицу. Станица Тимашевская была крупным богатым, а главное не разоренным войной селом, и найти здесь продукты оказалось не трудно. Полк закупал продовольствие для себя, и молодому человеку не составило большого труда взять все необходимое для монахинь. Тем более, что свидетелем этого стал только его друг Павел.

— Паша, ты поможешь мне отвезти все это в обитель?

— А что у меня есть выбор? Что тебе нужно от монахинь, я понять не могу? Не только же из добрых побуждений ты это делаешь.

— Я не могу сказать тебе только, что для меня сейчас это Очень важно.

— Ладно едем, кажется ты еще что-то про дрова говорил. Давно я в руках топора не держал.

Разгрузив продукты, молодые люди принялись за дрова. Они кололи, складывали их до позднего вечера, пока оба совсем не выбились из сил. Ни одной монахини не было, пустынь казалась совершенно безлюдной. Но молодой человек не отчаивался. На следующее утро он поспешил к обители уже один, работы оставалось немного. Закончив колоть последнее бревно, Никита взял вязанку дров и понес ее на задний двор, чтобы там под навесом уложить. В истопной складывать было уже некуда.

Завернув за угол, сердце поручика Добровольского глухо застучало. Судьба сжалилась над ним. Он увидел девушку. Она полоскала белье в огромном корыте. Никита застыл, впитывая в себя ее образ. Одетая в рясу, ее тоненькая фигура терялась в складках, голову обрамлял черный платок, рукава были закатаны до локтя, тонкие белые руки — веточки выжимали белье. Без слов было понятно, что девушке с трудом это давалось. Не раздумывая, Никита бросил дрова и приблизился к ней.

— Елизавета, здравствуйте, позвольте мне помочь.

Она вздрогнула, погруженная в свои мысли, девушка не слышала шагов.

— Вы? Что Вы делаете здесь? — Никита запнулся под ее удивленно-настороженным взглядом, — матушка настоятельница сказала, что вы закончили работать вчера и не появитесь больше…

Никита с благодарностью подумал о проницательной монахине. Все-таки она позволила им увидеться.

Елизавета молчала и больше не смотрела на него.

— Вам тяжело, позвольте мне…

— Вы не услышали меня, не вняли мольбе.

Молодой человек стушевался, стук сердца дробью отдавался в ушах, мысли ни как не хотели собираться воедино, вся его долго продумываемая речь рассыпалась от ее тихого грустного голоса.

В черном монашеском одеянии, в черном же платке, повязанном до самых глаз, Елизавета казалась такой беззащитной и совсем девочкой. Только глаза теперь смотрели на этот мир с невыразимой грустью и совсем по-взрослому. Не было больше ни озорного блеска, ни детского сияния.

— Никита, матушка рассказала Вам обо мне все. Что еще Вам нужно? Вы мучаете меня, я…, - она тяжело вздохнула и отвернулась.

— Я не хотел этого, но Елизавета, неужели Вы не понимаете, что монастырь не место для Вас, Вы так молоды, у Вас впереди вся жизнь, и любовь, и счастье все еще будет, я уверен.

— Счастье, уж, не с Вами ли? — она вдруг прямо взглянула в его лицо. В ее синих глазах стояли слезы, — Простите, но я все понимаю, я видела, чувствовала ваше отношение ко мне, но Никита, поймите же наконец, та прежняя Лиза, с которой Вы познакомились в Царском, та веселая беззаботная девочка, ее нет, понимаете она умерла полгода назад вместе со своей семьей и ее никому не удастся воскресить, — слезы тихо текли по ее щекам, это было невыносимо.

— Здесь с Вами разговаривает другая девушка, и она хочет только одного — покоя. Мне никто не нужен, я ничего не хочу, счастье и любовь, возможно даже к Вам, а она готова была родиться в душе моей, их нет, все давно похоронено. Я ничего больше не хочу. Сама жизнь была мне противна, как я страдала в первое время, что не умерла вместе с ними.

— Не говорите так, прошу… — Никита не мог предположить, что она настолько подавлена, разбита своим горем, что… «настоятельница согласилась не случайно, она поняла, что я должен сам увидеть все своими глазами…Лиза, если бы я только мог помочь тебе…»

— Здесь, в обители стало немного легче, матушка настоятельница открыла мне глаза, указала истинный путь мой. Господь сохранил мне жизнь, и теперь я хочу служить ему и только ему, в моей жизни не осталось никого ближе Бога.

— И все же, послушайте, здесь небезопасно, мы контролируем Кубань, но все может измениться в любой момент, молю позвольте помочь Вам, не отказывайте мне хотя бы в Вашей защите, помните когда-то я обещал быть преданным Вашим рыцарем. Поверьте, Елизавета Николаевна, я как никто понимаю, как Вам больно сейчас. Я пережил это, уже больше года назад погибла моя семья — матушка и пятнадцатилетний брат. Я приехал в наше имение слишком поздно, все уже было кончено. А через несколько месяцев на меня обрушилось известие о Вашей гибели. Ведь я был в имении, я видел.

— Что? — девушка с трудом справлялась с накатывавшими слезами, но все же сдерживалась, — Вы были там? Когда?

— Практически сразу после того, что произошло, я услышал доклад вернувшегося к нам в полк отряда разведки, я не мог поверить, я не хотел. Роман Львович Покровский первым оказался на месте трагедии, это он похоронил Ваших родных, приняв за Вас очевидно Вашу служанку, ту что я видел в особняке на Английской набережной. Ведь это была она?

— Да, Маша уехала с нами.

— Ваш портрет Елизавета, я не смог его сохранить, Роман Львович никогда не видел Вас, он только описал девушку и это описание целиком совпадало с Вашим. Что я переживал в те мгновения, находясь так близко, я не смог спасти Вас.

Я сходил с ума, горе затмило все, я оплакивал Вас под тем старым вязом, где похоронены Ваши родные. Простите, что будоражу воспоминания, но я хочу сказать только, что знаю насколько это невыносимо, что не хочется жить, дышать, но… время лучший лекарь, постепенно жизнь возвращается в свою колею, приходит смирение. Вашу безмятежную юность невозможно вернуть, но впереди еще вся жизнь, Вы так молоды.

— Вы хотите сказать, что спустя эти полгода смирились с моей смертью и родных?

— Нет, эта боль никогда бы не угасла, но она поставила передо мной другую цель — отмстить и поверьте, я не пропустил ни одной атаки, ни одного боя, я ненавидел эту войну, которая отняла у меня Вас, но я мог сражаться и это стало главной целью моего существования.

— Вот Вы и ответили сами, Никита, Вы жили местью, но не смогли забыть меня. Я же хочу жить молитвой, вот мое будущее. Уходите, Никита, я Вас прошу, уходите, если Вы действительно меня любите, уходите и не возвращайтесь никогда. Послезавтра постриг, я стану монахиней Марией и я, я молиться за Вас буду… — это было последнее, что девушке удалось сказать захлебываясь слезами, она побежала прочь и не слышала как ошеломленный, подавленный, Никита, тихо прошептал, — «Я сделаю так как ты хочешь, мы больше не увидимся…»

Никита не помнил, как приехал в лагерь, как в горячке пролежал весь следующий день. Друзья не понимая, что с ним, списали все на внезапную болезнь. В душе молодого человека перемешались все чувства сразу: и любовь, и ненависть к красным, и бессилие от невозможности помочь ей, и разрывающее душу отчаяние.

Да, настоятельница была права, Никита хотел оставить себе хоть крошечную надежду, но от разговора с девушкой она разбилась на тысячи мелких осколков, впивавшихся все глубже в душу молодого человека. Оставленная на черный день бутылка токайского вина была выпита одним махом уже поздним вечером, это и позволило молодому человеку забыться тревожным сном до рассвета.

Нападение

Кто-то больно и методично барабанил по вискам.

— Черт — Выругался полусонный Никита — Неужели от вина может так болеть голова. Хотя нет, это же в дверь стучат — наконец-то понял молодой человек и окончательно проснулся. Резко вскочил с кровати, открыл дверь орущему через нее Павлу.

— Срочный сбор, выезд немедленно, я уже пять минут как докричаться до тебя не могу!

— Что, случилось-то? — Никита быстро приводил себя в порядок, в голове все же слегка шумело, мысли никак не хотели обретать стройность.

— Черт его знает, говорят, ночью прибыл поручик лично от Деникина, рядом махновцы, Краснову приказано выступать, Деникин далеко и не хочет отвлекать свои главные силы. Ты готов, наконец?

— Да, идем.

В спешке и суете, Никита быстро седлал своего коня, кругом крики, гам. Куда ехать, когда, разведывательный отряд еще не вернулся. Неожиданно над всем этим пронзительно страшно разнесся колокольный набат, не малиновый звон, а именно набат, колокол бил громко и методично, словно взывал о помощи, как в старые времена Киевской Руси, говорил об обрушившейся опасности. В полку повисла напряженная тишина. Никита и Павел переглянулись.

— Неужели на монастырь напали, сволочи?

— Что, Паша, что ты сказал?

— А что еще остается думать, такой звон всегда опасность означал. Перехитрили нас, пока мы ждали приказа к наступлению, красные, по всей видимости, не бездействовали.

В подтверждение этих слов, весь в мыле показался офицер из отряда разведки. Через пару минут все уже знали, что действительно Красные напали на монастырь, что их много, а разведывательный отряд разбит. Генерал отдал молниеносный приказ к выступлению.

Что творилось в эти минуты в душе Никиты, потерять Елизавету второй раз, нет лучше было погибнуть, не дожидаясь приказа, он первый пришпорил коня, молясь только об одном — успеть, спасти!

С такой яростью Никита еще никогда не стрелял и не рубил шашкой направо и налево. Крики, стоны, выстрелы, кровь, не взирая ни на что, Никита методично пробивал себе дорогу к монастырю. «Вот уже совсем рядом, ворота распахнуты, привратник, кажется, убит, где ты, Елизавета,?» — Никита лихорадочно осматривал монастырский двор, рядом свистели пули, дрались его сослуживцы.

Елизавета — от бессилия что есть мочи крикнул молодой человек, бесполезно, его зов утонул в шуме выстрелов и человеческих криков. Он бросился через двор к кельям, где еще недавно говорил с настоятельницей. И здесь вдруг прямо на пороге увидел и невольно содрогнулся — «Да это же игуменья, неужели. Поздно, уже мертва».

Никита влетел внутрь, пронесся по внутренним помещениям, заглянул в библиотеку, никого. Опять улица, опять крики, кровь и среди этого кошмара наяву вновь вдруг неожиданно, как бы взывая о помощи, загудел колокол. Никита вздрогнул и невольно посмотрел вверх на колокольню. Все его существо пронзило от увиденного.

Там, на маленькой площадке под этим самым большим колоколом стояла маленькая монашеская фигурка изо всех сил раскачивая язык колокола, чтобы он продолжал бить и не останавливался. Никите хватило секунды, чтобы узнать в отважном звонаре Елизавету. Как ей вообще удалось раскачать его, но главное не это, главное то, что сейчас она была как на ладони, и если… Никита не стал додумывать свою страшную мысль до конца, стремглав через двор, он бросился к монастырскому храму, не переставая следить за девушкой.

Но видимо звон заставил посмотреть вверх не только его, в страшном шуме и суете невозможно было услышать выстрел, но Никита с леденящим душу ужасом увидел, как Елизавета вдруг обмякла, повисла на языке колокола, который без раскачки смолк через несколько минут также неожиданно как начал бить. С неимоверной скоростью и страшным криком Никита летел по ступенькам колокольни, еще миг, площадка, открытая всем ветрам, и она, уже на полу, без сознания.

Никита бросился к девушке.

— Елизавета, Лизонька, очнись, я прошу, я молю тебя, очнись, — прижав ее к себе он содрогался от душащих рыданий. — Лиза, нет, Господи ну сделай же что-нибудь, помоги, спаси ее!

Как будто в ответ на его мольбы девушка тихо застонала. Никита, едва веря своему счастью, осторожно положил ее обратно на пол, внимательно стал осматривать, на черной рясе обнаружить следы крови оказалось нелегко. Рана нашлась с левой стороны груди, прямо в области сердца, отчего молодого человека опять бросило в ледяной пот и страх за ее жизнь, если сердце задето, это конец.

— Нет, надо надеяться на лучшее, все будет хорошо, мы справимся, милая, только потерпи еще немного — разговаривал он с находящейся в бессознательном состоянии девушкой, а скорее так успокаивал сам себя.

Что делать, Никита с ужасом заметил, что рана очень сильно кровоточит, не долго думая, он сорвал китель, снял рубашку, разорвал, осторожно спустил с ее хрупких плеч рясу, белая нательная сорочка слева уже вся пропиталась кровью. Дрожащими руками, молодой человек, перевязал рану.

— Ангел мой, потерпи, пожалуйста, совсем немного, мы обязательно выберемся, верь мне… — Погруженный в себя, свой страх за нее, Никита не слышал приближающихся шагов, еще мгновение и над его ухом просвистела пуля. Реакция молодого человека была молниеносной, стоило красноармейцу только показаться на верхней ступеньке, Никита выстрелил, но и враг успел ответить.

Только Никита стрелял почти в упор, с дикой ненавистью за Елизавету, почему-то он был уверен, что именно этот стрелял в нее с земли, пуля Никиты сразила врага наповал, выстрел противника, сделанный в спешке, без прицела, лишь зацепил руку. Никита сжал зубы, остатком рубашки забинтовал царапину чуть выше локтя, подхватил девушку на руки и бросился вниз.

Но как не просто оказалось спускаться по узкой винтовой лестнице колокольни, сколько на это понадобилось времени, а во дворе монастыря еще продолжался бой, правда уже с явным перевесом белых, но пули еще свистели и шла рукопашная. Как с девушкой на руках пересечь это открытое пространство. Никита огляделся вокруг, и не так далеко от себя заметил верного своего Пашку.

— Паша — что есть мочи заорал Никита — Паша, помоги мне.

Павел Ларионов оказался рядом через несколько минут.

— Что случилось, ты ранен, а это кто, Никита, ты сдурел? О ней позаботятся оставшиеся в живых монахини, победа, Никита, они уходят.

— Паш, сейчас не время прикрой нас, я должен отвезти эту девушку в лагерь к Егору Карловичу. Она очень серьезно ранена.

— Ник, ты ошалел, ты подумал, что скажет…

— Паша, быстрее, я тебя прошу…

— Идем, осторожно за мной, след в след.

Так, за спиной друга, отражавшего редкие атаки, они пробрались за ограду, подбежали к чьим-то привязанным лошадям, своих было уже не найти.

— Может ты все-таки объяснишься, кто она, ведь это ее мы видели у реки.

— Паша, я могу сказать только одно, она не монахиня, пострига еще не было.

— И что дальше, как ты собираешься объяснять свой поступок полковнику, а? Милосердие взыграло? Или будешь прятать ее у себя? В монастыре о ней бы позаботились, надо было, так Егор Карлович приехал бы сюда, а ты везешь ее в полк!

— Паша, не надо так говорить, хорошо, а то я за себя не отвечаю, эта девушка, это… — Никита махнул рукой, — все равно придется докладывать, ты прав, так вот это княжна Оболенская — Нелединская-Мелецкая. Да да, не надо смотреть такими глазами.

— Да, но говорили…

— Говорили, и я сам был уверен до позавчерашнего дня, но ей удалось спастись, счастливый случай да какая разница. Да сколько же можно объяснять, Паша, девушка истекает кровью, если она умрет я — молодой человек запнулся не в силах продолжить, — немедленно скачи в полк, к Егору Карловичу.

— Сейчас, садись в седло, я подам тебе девушку, что с ней?

— Пуля в области сердца…

— Держи вот, так, осторожно. Ник, я все сделаю, у нас замечательный врач, он поможет, я буду жать тебя с носилками, на окраине лагеря.

Всю дорогу, Никита разговаривал с девушкой, успокаивал ее, а скорее самого себя, и это помогло, когда он и Паша несли ее, прикрытую плащом, чтобы не порождать лишних слухов, молодой человек был гораздо спокойнее или по крайней мере казался таковым.

В деревенской избе, где разместился полковой госпиталь, молодых людей уже ждали. Егор Карлович был как всегда серьезен и недоволен, Пашино сообщение о раненой княжне он воспринял с осторожностью.

— Вы знаете, сколько за последние 2 часа привезли раненых, и что я должен разрываться на части. И потом, что скажет командование?

— Егор Карлович, это же ваш долг и…

— Да, да, только объясняться с полковником Бурковским будете Вы.

Такая уж у доктора была манера ворчать и ворчать, но вот специалист он был отменный, просто чудеса творил. На это и надеялся Никита.

— Что прибыли? Так, кладите сюда, да не так — как всегда вычитывал педантичный врач с полунемецким происхождением. Он бегло осмотрел девушку, поцокал языком, покачал головой, осторожно разрезал рясу, снял уже пропитавшуюся кровью Никитину повязку.

— Н-да, случай, действительно не простой, так все вышли вон.

— Егор Карлович, пожалуйста, спасите эту девушку, я…

— Я сам знаю, что мне делать. Молодые люди у меня сегодня много раненых, и всего 2 медицинские сестры, поэтому раз вы привезли эту девушку отправляйтесь на помощь вашим раненым сослуживцам, быстро одевайте халаты мойте руки, Маша все покажет, и немедленно вон отсюда. Да и позовите мне Филипповну, быстро.

Филипповна была опытной уже пожилой медсестрой, раненые ее побаивались и уважали. Маша совсем молоденькая, училась у Филипповны, помогала. Конечно, в период тяжелых боев одного врача и двух сестер не хватало, поэтому помогали сами здоровые офицеры, или деревенские жительницы, если лагерь разбивался в деревне или монахини, если были поблизости.

С тяжелым сердцем помогал перевязывать раненых Никита.

— Паш, если он Филипповну позвал, дело совсем плохо, я боюсь…

— Так, перестань, тебе самому руку нужно перевязать.

— Ерунда, царапина, а если она…

— Никита, нельзя думать о плохом. Все будет хорошо, слышишь, а у нашего Карловича золотые руки, скольких с того света вытаскивал. Ну, не куксись.

Чем больше проходило времени, тем тревожнее становилось на душе Никиты, раненые давно были перевязаны, а Егор Карлович все не показывался. Никита измерил сени госпиталя вдоль и поперек уже миллион раз, так страшно ему не было еще никогда в своей жизни, даже когда он услышал о ее гибели, тогда от него ничего не зависело, теперь ее жизнь находилась в руках человека и потерять ее второй раз, нет… он готов был сам умереть тысячу раз, только, чтобы спасти ее.

Когда приоткрылась дверь и Филипповна тихо вышла, он даже не поверил своим глазам.

— Ну, ну что там, говорите, умоляю, Катерина Филипповна, не молчите, — Никита не мог дышать, все в этом мире сейчас зависело от ее ответа.

— Да, сами же слово не даете сказать. Жива ваша девушка.

На лице молодого человека застыло глупо счастливое выражение.

— Да не радуйтесь так раньше времени, пулю Егор Карлович вынул, сердце не задето, и легкое тоже цело, просто чудо Господне, но вот крови она потеряла не просто много, а очень много, сама-та воробушек, словно ребенок. Я не знаю, сможет ли ее организм справиться с этим. Есть опасность внутреннего кровотечения и инфекции.

— А Егор Карлович, что говорит?

— Варвары говорит, раз уже в монахинь стрелять начали, значит….

— Да я же не об этом.

— Что говорит, не знает, но все, что мог сделал, теперь только ждать, если через 5 дней не придет в себя, то считай, что нежилец, если очнется выходим. Все, некогда мне, — и женщина скрылась за входной дверью.

Эти пять дней кошмара, страха, тающей надежды и постепенно охватывающего все его существо отчаяния Никита не мог забыть еще очень долго.

Елизавету оставили здесь же в госпитале, перегородили большую общую так называемую палату, так что у девушки получилась отдельная маленькая комнатка. Практически все это время Никита провел у ее постели, в надежде, что девушка придет в себя. Отлучался он лишь, чтобы перекусить и для долгого серьезного разговора с полковником Андреем Павловичем Бурковским.

Оказалось, что он даже был знаком с отцом Елизаветы и оказать помощь его дочери большая честь, а вот генералу Краснову пока решили ничего не сообщать, благо его приезд в полк не ожидался в ближайшее время, а лагерь готовился к зимовке, основные бои откладывались с обеих вражеских сторон до весны.

Теперь ничто не препятствовало Никите ухаживать за девушкой, он даже спал рядом на кушетке, хотя скорее дремал тревожно, просыпаясь от ее малейшего движения. Елизавета не приходила в себя, только стонала тихонько, Никита смачивал водой пересохшие губы, держал ее тонкую руку, словно пытался отдать все свои силы, надеялся, а потом молился, в ожидании чуда. Егор Карлович тяжело качал головой и молча уходил, вздыхая, Филипповна, даже всплакнула один раз. Жалко, дико жалко было эту маленькую хрупкую девушку, которую покидали последние силы.

5 роковых дней прошли, для Елизаветы в лихорадке и бреду, для Никиты в мучительно — страшном ожидании, он заставлял себя надеяться и на шестой и седьмой день, хотя Егор Карлович говорил, что все уже кончено. Но, надежда умирает последней, горячая ли любовь Никиты, его ли молитвы или Божественное провидение, само желание молодого организма жить, а наверное все сразу сделали чудо.

К вечеру седьмого дня, когда ошалевший от страха и усталости за все это время, Никита задремал, к девушке вернулось сознание. Она не стонала, не звала, просто лежала и смотрела на молодого человека отсутствующим усталым взглядом. И Никита почувствовал, что что-то изменилось, дернулся просыпаясь, открыл глаза и не мог поверить своему счастью. В долю секунды он оказался на коленях у ее постели.

— Лизонька, Елизавета, теперь все будет хорошо, я знал, я… — он держал ее руку в своих и не сразу понял, что плачет — Господи, спасибо, тебе за это чудо, за это спасение!

— Вы молитесь? Как странно… — ее голос дрожал и был еле слышен, но это было настоящее счастье.

— Не надо, Елизавета, молчите, Вам потребуется столько сил. Но я знаю, Вы справитесь, правда?

— Вы спасли меня, Никита?

— Да.

Лиза только чуть кивнула, как бы соглашаясь, закрыла глаза. Торжествующий радостный Никита бросился за Егором Карловичем.

Выздоровление

Нельзя сказать, чтобы полковой доктор был сильно удивлен, а может, по-немецки сдерживал чувства, но после осмотра девушки, он уверил Никиту, что теперь она сможет поправиться, правда на это уйдет очень много времени, терпения и сил. Как ни сопротивлялся молодой человек, но к княжне неотлучно отправили Машу. Одно дело, когда девушка без сознания, другое, когда за ней нужен постоянный уход, и забота, в конце концов, мужчина не может ухаживать за юной девушкой, это невозможно.

В общем, Никита и сам это понимал, но каждый день утром и вечером он заходил в госпиталь, Маша ворчала, но на несколько минут пускала его к княжне. Так, через несколько дней после того, как она пришла в себя, состоялся очень непростой для Никиты разговор.

— Почему, — девушка закашлялась, прошептала еле слышно, — почему напали на обитель? Кто-нибудь остался в живых?

Никита вздохнул тяжело, он боялся этого вопроса, — Это был махновский отряд, они должны были выяснить, насколько сильны наши тылы, и чтобы выманить на бой напали на монастырь. Думали успеть быстро атаковать и скрыться, но наша разведка помогла, и мы ответили с таким напором, что от махновцев не осталось и следа, отряд разбит, командир был допрошен на месте, даже пленных не брали.

— А монахини? — ее голос дрожал.

Никита не знал, что сказать, как смягчить ее боль, отвел взгляд, тихо промолвил, — игуменья и пятеро сестер мертвы. Остальные живы, наши офицеры помогли им с похоронами.

Он услышал, как участилось ее тяжелое неровное дыхание, и все же через мгновение отважился взглянуть. Из ее глаз бежали крупные горькие слезы.

— Я хочу побыть одна, ступайте к себе.

* * * *

С того нелегкого разговора княжна всячески пыталась отгородить себя ото всех и даже Никиты. Новая потеря тяжелым камнем давила на хрупкие плечи. И вновь накатывала такая апатия, что жить и вовсе не хотелось.

Особенно после того, как сегодня она увидела свое отражение в зеркале. Елизавета настойчиво просила Марию принести его, девушка отговаривалась, как могла, но упорство княжны было сильнее.

Когда Елизавета увидела то, что отразилось в поднесенном к ней зеркале, она пришла в ужас. Бледное с серым отливом осунувшееся лицо, впалые щеки, заострившейся подбородок, бесцветные потрескавшиеся губы, слипшиеся от пота волосы. Только в нереально огромных на исхудавшем лице глазах еще теплилась жизнь.

— Убери, — еле слышно прошептала Елизавета Марии, — я не хочу это видеть и не пускай ко мне никого, только доктора, — это маленькая фраза и потрясение от собственного отражения обессилили девушку, она закрыла глаза и провалилась в беспамятство.

Так прошло две недели. В течении которых Никита опять находился в томительном ожидании поговорить с ней, да что там говорить, хотя бы просто увидеть. Между тем, девушка шла на поправку очень медленно. Маша уже оскомину ей набила своими разговорами о чуде Господнем, ведь попади пуля чуть в сторону и все… Но операция и потеря крови, а главное ее психологическое состояние сделали свое дело.

Мало того, что организму тяжело было восстанавливаться, так и сама Елизавета не стремилась к этому, отказывалась есть, принимать лекарства. Она часами смотрела отрешенным взглядом, погруженная в свои мысли, или спала, или тихо плакала. Это и беспокоило Егора Карловича больше всего, в конце концов, физическое здоровье поправиться, а вот как залечить душевные раны. Сначала надежды возлагались на Марию, потом на Филипповну, но Лиза просто отказывалась говорить, односложное «да», «нет», или кивок головы. Последнюю надежду Егор Карлович связывал с Никитой, уж если и с ним она не захочет поговорить, тогда… Никита, конечно, обо всем этом знал, очень волновался, но тем не менее, настроен был решительно.

Маша предупредила девушку о его приходе, тщательно расчесала и заплела в косу ее волосы, поудобнее устроила девушку в кровати, укутала в пуховой платок и тихонько скрылась. Никита с наигранной полуулыбкой и тяжелыми предчувствиями появился за ширмой у девушки. Она полулежала на подушках. Даже в неярком свете осеннего дня была видна чудовищная без кровинки бледность ее лица, синие круги под глазами, впалые щеки, и взгляд страшно — безжизненный.

— Здравствуйте, Елизавета Николаевна, как Вы? Мне наконец-то позволили увидеть Вас и поговорить, я так ждал и…

— Зачем Вы спасли меня, Никита? — в ее тихом голосе было столько тоски, — Вы же обещали, что не будете мне мешать, что больше не появитесь в моей жизни.

— Но, Елизавета, я…, - молодой человек просто опешил, но взял себя в руки, — Да я обещал, но при тех обстоятельствах, я клянусь, что никогда не помешал бы вашему постригу, но это страшное нападение, оно поставило под угрозу Вашу жизнь и…я не мог поступить иначе.

— Никита, по-моему, я говорила Вам накануне, что с большим удовольствием предпочла бы погибнуть еще тогда, вместе с моей семьей. Вы думаете, я случайно оказалась в тот роковой день на колокольне. Вовсе нет, да, я несомненно хотела привлечь внимание вашего полка, но в тоже время я осознавала и всю опасность для себя, втайне надеясь…

— Нет, не говорите так, не смейте. Елизавета никому, кроме Господа Бога не дано распоряжаться нашими жизнями!

— Да, но неужели же Вы не понимаете, как это тяжело, как больно, погибли все дорогие мне люди, никого не осталось, даже матушка Варвара, — по щекам девушки бежали тихие слезы, — вокруг меня только смерть, Никита и я не удивлюсь, если что-нибудь случиться с Вами…

Молодой человек тяжело вздохнул, взял ее руку в свои, прижал к щеке.

— Лизонька, я не знаю, что сказать Вам, то, что пережили Вы это ужасно, жестоко, страшно, но здесь нет Вашей вины, так сложились обстоятельства, провидение, все что угодно, но Господь уже третий раз дарует Вам жизнь. Егор Карлович говорит, что это первый случай в его карьере, когда при таком ранении ни сердце, ни легкое не пострадали, Вы не задумывались над этим?

— Да, и я хотела посвятить себя Господу, Вы же знаете.

— Да, но так случилось, что на обитель напали, это ли не указание свыше?

— Возможно, — девушка надолго задумалась.

— Я помогу Вам, Вы можете располагать мной, как Вам будет угодно, только не уходите в себя, не закрывайтесь от этого мира, от жизни, ведь Вам только 18 лет!

— Никита, — она посмотрела на него долгим, грустным взглядом, — оставьте меня, пожалуйста, я устала, я обещаю подумать над Вашими словами, только не зовите Марию, я хочу побыть одна. И можно еще просьбу?

— Все, что только возможно.

— Я не могу больше оставаться здесь, за этой ширмой, я чувствую, что за ней совершенно чужие мне люди, мне страшно, я…

— Лизонька, не волнуйтесь, я поговорю с полковником и думаю уже сегодня к вечеру, Вы и Маша переедете в отдельный дом с кухней, печкой и двумя комнатками. Честно говоря, я уже думал об этом и кое-что присмотрел. Но я считал, что пока слишком рано Вас беспокоить.

— Ничего, я справлюсь… Вы поможете мне?

— Конечно.

— Только, пожалуйста, вечером, чтобы не привлекать внимания. Маша и так болтает без умолку, что обо мне говорит весь полк.

Девушка тяжело задышала, видимо этот разговор отнял у нее много сил, откинулась на подушки, на лбу выступили капельки пота.

— Отдыхайте, Елизавета и не беспокойтесь ни о чем.

Вечером, когда стемнело, несмотря на ворчание Егора Карловича, состоялся скромный переезд в пустую, брошенную хозяевами, но крепкую избу. Маша всю ее вычистила еще днем, натопила печь, вещей у девушки не было, только то, что принесла Мария из своей одежды, на несколько размеров больше, поэтому собственно главное заключалось в самой княжне. Никита осторожно, как величайшую драгоценность на свете, взял ее, укутанную в пуховой платок и одеяло, ночи уже были холодные, на руки.

На пороге ждала Маша, Елизавету уложили в постель, она не стонала, не жаловалась, но Никита успел заметить по ее лицу, что ей больно. Она дышала прерывисто и тяжело, закрыв глаза, на лбу выступила испарина, а руки наоборот были ледяными.

— Елизавета, что с Вами, плохо? Воды? Что?

— Не стоит, сейчас пройдет, просто… — она не смогла сдержать стон.

— Лиза? Маша, да что ты стоишь, как пень, за доктором быстро. Лизонька, сейчас, потерпи.

Она только кивала в ответ.

— Так больно?

— Кровь опять пошла…

— Что??? — он аккуратно отодвинул одеяло, через повязку и рубашку действительно выступила кровь. — Рана открылась, неужели из-за того, что я нес Вас. Я… — Никиту бросило в холодный пот, — Лиза, держись, хорошо? Я здесь, рядом. — Она протянула ему дрожащую ледяную руку, закрыла глаза.

Кровотечение удалось остановить, Егор Карлович быстро делал последнюю перевязку, Никита и Маша помогали.

— Все, но теперь полный покой, никаких резких движений, я знал, что этим все кончится, молитесь, молодой человек, чтобы рана не открылась вновь. Хотели выслужиться, пожалуйста, вот, довольны, хоть бы носилки взяли. Нет, на руках романтичнее, верный рыцарь прекрасной дамы.

— Егор Карлович, пожалуйста, не надо, на нем и так лица нет, сейчас откачивать придется, никто не знал, Елизавете Николаевне лучше было, а теперь мы его и на порог не пустим. Честно, пока, Вы не разрешите. А барышня спит уже, все позади.

— Так совершенно невозможно работать, все лучше всех знают, что нужно, ну так и лечите сами. Никита Александрович, Вы свободны, идите уже, спать. Маша, ты здесь неотлучно, я к себе.

— Никита Александрович, не переживайте Вы так, — Маша с неподдельным сочувствием посмотрела на молодого офицера — это не из-за Вас случилось, а нам здесь лучше, спокойнее будет, да и Вы, если не ошибаюсь в пяти минутах квартируете. Ступайте спать, все устали, был трудный день. А пускать я Вас, буду, не волнуйтесь, мы Егору Карловичу не скажем.

* * * *

А дальше жизнь побежала своим чередом. Медленно, но верно княжна поправлялась. Через месяц она уже начала вставать с постели, делать несколько шагов по комнате. Правда, это отнимало у нее почти все силы, но все же. Егор Карлович был доволен и уверен, что к исходу зимы она окончательно поправиться.

Все складывалось как нельзя лучше. Первый офицерский полк оставался зимовать здесь, в этой деревне. Станица Тимашевская стала некой невидимой линией фронта. За ней была освобожденная Белыми Кубань, впереди еще не захваченные ни белыми, ни красными земли. Полк Никиты Добровольского по распоряжению Деникина оставался в тылу и должен был прикрывать позиции, поэтому никакие переезды не грозили девушке. Как только княжна начала вставать, она немедленно попросила Машу помочь ей искупаться и наконец-то после полутора месяцев в постели помыть голову.

Это была главная мечта последних недель. Поскольку полк был разбит в деревне, практически в каждом доме здесь была баня. И княжна с наслаждением и помощью Маши накупалась всласть. Потом Мария ловко перевязала заживающую рану, укутала девушку потеплее и принесла чай на травах.

— Ну вот, барышня, накупались и ладно, сейчас начну Вам платье свое перешивать, а то и гостей принять не в чем.

— Каких гостей, мне не нужен никто, а Никита меня уже всякую видел.

— Ну будет Вам, вот сейчас, косы Вам заплету и мерки снимать буду.

— Машенька, какое это счастье, когда голова чистая, она даже легче стала.

— А волосы у Вас, Елизавета Николаевна, какие чудесные. Уж как я боялась-то, чтобы вши не завились, каждый день прочесывала, но Слава Богу, Вы этакую красоту никогда не стригите.

— Да, пожалуй, теперь это единственное мое достояние.

— Опять за свое, ничего выкормим Вас и щечки зарозовеют и поправитесь, это же надо, какая же Вы худенькая, совсем девочка. Вона платье насколько ушивать, чуть не в половину. Дайте-ка померю.

Мария ловко сняла мерки, стараясь не задеть повязку, потом взялась за работу, а Елизавета между тем уснула.

На следующий день состоялась примерка, как ни старалась Маша, платье все же было великовато-то. Но это лучше чем ничего, и потом сегодня ждали Никиту, не просто так на пару минут проведать, а на настоящий ужин. Елизавета с тяжелым вздохом вглядывалась в маленькое зеркало. Несмотря ни на какие переживания она оставалась женщиной, и собственная внешность невольно волновала юную барышню.

Отражение между тем не радовало. Как она ни покусывала губы, как ни терла щеки, исхудавшее личико оставалось таким же бледным, словно прозрачным. Под глазами лежали глубокие тени, отчего они казались еще больше и глубже. Чтобы хоть как-то скрыть страшную худобу Елизавета поплотнее закуталась в шерстяную шаль и попросила Машу распустить волосы. Они красивым каштановым водопадом окутали стан и лицо.

— Маша, ступай, Никита обо мне позаботится.

— Конечно, барышня, я на столе все оставила, пойду в госпиталь, а на ночь к Вам вернусь.

Никита не заставил себя долго ждать, это приглашение так обрадовало его. Ведь все это время он видел ее лишь урывками на несколько минут. Он осторожно постучал и зашел в комнату.

— Добрый вечер, Елизавета Николаевна, — молодой человек галантно поклонился, поцеловал тонкую почти прозрачную руку.

Ужинать начали в молчании, обменявшись парой ничего не значащих фраз. Украдкой Никита наблюдал за девушкой. Она еще явно не оправилась от болезни, чудовищно бледна, ручки, худенькие словно палочки, не без труда держат нож и вилку. А глаза, глаза такие большущие и при тусклом свете керосинки кажутся совсем темными.

Елизавета тоже осторожно поглядывала на офицера. От Никиты веяло бодростью и здоровьем, румянец во всю щеку, отменный аппетит, во взгляде затаилось что-то непонятное, смущение что-ли. Неужели передо мной, думала Елизавета, хотя неудивительно в моем теперешнем положении, в таком виде, что еще остается только смущенно молчать.

Заговорили оба одновременно.

— Никита Александрович, Вы…

— Елизавета… простите, что Вы хотели сказать?

— Ничего, пустяк, это я перебила Вас.

И опять молчание. Елизавета неожиданно громко звякнула чашкой о блюдце, выплескивая содержимое на скатерть, рука не выдержала тяжести чашки. От горячего чая ее бросило в жар, комната поплыла перед глазами, под сердцем в ране прострелило неожиданно остро и больно. Не сдержавшись, она застонала, закрыв глаза.

— Елизавета, Вам плохо? Я… Может за доктором?… Черт, да что же это такое, стоит мне остаться с Вами наедине.

— Ничего, сейчас пройдет, так бывает.

— Вы вся дрожите, сейчас, потерпите, я Вас отнесу.

— Нет, я сама могу дойти, — но легкое движение вызвало новую боль, и Елизавета послушно отдалась его сильным рукам.

Никите показалось, что она ничего не весит, он осторожно уложил ее на кровать. Вытер капельки пота со лба.

— Лизонька, милая, что мне сделать, Господи, помоги ей, я бы тысячу раз умер за тебя, только, чтобы тебе не было больно.

— Не надо, не говори так, — прошептала она, открывая глаза, — сейчас пройдет.

— Я доктора сейчас позову и Машу.

— Никого не надо, Никита, пожалуйста.

Под ее взглядом он был бессилен.

— Останься со мной, прошу, Маша сама скоро придет, не бросай меня, пожалуйста, — из закрытых глаз потекли слезы.

Сердце Никиты сжалось. Ему так хотелось помочь ей, защитить уберечь от всего.

— Никита, я так устала от одиночества, от воспоминаний, от всего, ты теперь единственный близкий, родной.

Он наклонился к ней, поцеловал в висок, зарылся лицом в разбросанные по подушке волосы, осторожно взял прозрачную руку в свою большую ладонь.

— Успокойся, ангел мой, все будет хорошо, ты поправишься, я никогда тебя не оставлю, и всегда буду защищать, родная моя, нежная, любимая.

Под его тихий голос, она скоро успокоилась и заснула, так и не выпустив свою руку из его ладоней. Никита боялся пошевелиться, чтобы не потревожить ее. В его голове сейчас все смешалось, в висках билось только одно, — «поправляйся скорее, душа моя, это сейчас самое главное».

Рождество

Теперь Никита приходил к ней каждый день, когда только выдавалась свободная минутка. Егор Карлович сначала ворчал, а потом привык, как и Маша, обычно оставлявшая их наедине. Первое время молодые люди подолгу молчали, Никита видел, как она убита своим горем, к которому теперь добивалась потеря матушки Варвары и других сестер. Он боялся будить в ее душе воспоминания, поэтому они просто молчали и говорили на несущественные темы.

Позже, когда уже выпал первый снег, они гуляли. Это была единственная радость для девушки. Сначала несколько кругов вокруг ее дома, осторожно, поддерживая ее за талию. Он видел, что как много ей требуется на это сил, видел, что шаги доставляют ей боль, но Егор Карлович говорил, что двигаться необходимо. Но когда девушка совсем уставала, он подхватывал ее на руки, не в силах больше видеть ее мучений. Елизавета протестовала, но не сильно, здесь на свежем морозном воздухе было так хорошо, особенно после более чем двух месяцев, проведенных в постели.

Никита с удовольствием отмечал про себя, что постепенно к ней возвращается здоровый яркий румянец и на появившихся щечках вновь милые его сердцу ямочки. Ее выздоровление радовало его больше всего на свете, а их совместные прогулки были для Никиты настоящим счастьем.

С течение времени их прогулки становились более продолжительными, и к Рождеству, Елизавета уже гуляла без помощи молодого человека. Маша перешила ей еще несколько своих платьев и у Елизаветы появилась возможность принимать у себя не только Никиту. Она познакомилась с его другом Павлом, с некоторыми другими молодыми людьми.

Несколько раз визиты ей наносил полковник Бурковский, любезно позволивший ей остаться в полку. На все это Никита смотрел ревностно, он хотел отгородить ее ото всех, ведь наконец теперь, после 2,5 лет со дня их первой встречи, она принадлежала ему, в духовном смысле конечно. Он мог видеть ее каждый день. Слышать ее голос, наслаждаться ее взглядом, жестом, словом. И посещения других молодых людей, засвидетельствовавших девушке свое почтение совершенно не устраивали молодого человека, пожалуй кроме его близкого друга Павла.

Так подошло Рождество, в этот день Никита был свободен от дежурств, участия в разведке, полковые учения и совещания были отменены, словом он мог полностью посвятить себя Елизавете. Никита долго ломал голову над подарком ей, это должно было быть нечто особенным. Наконец ему пришла в голову неплохая на его взгляд вещь.

Елизавета просила не беспокоить ее в сочельник, она отказалась от ужина у Бурковского, объясняя это плохим самочувствием. Поэтому он постучался к ней рано утром 7 января и предложил прогулку. Елизавета была удивлена, еще так рано и она легла спать не так давно, проведя вечер и ночь в молитве, но он настаивал. На улице в свете зарождающегося дня было так красиво, снег отливал розовым светом восходящего солнца, было тихо и приятно морозно.

— Идемте, Елизавета, я приготовил для Вас маленький подарок.

— Подарок мне?

— Конечно, ведь сегодня Рождество.

— Совсем как в детстве, — тихо прошептала девушка и сразу сникла от нахлынувших воспоминаний.

— Я не знал, чем порадовать Вас, но помнится однажды в разговоре, Вы вскользь упомянули свою любовь к лошадям.

— Да, я очень люблю верховые прогулки, подождите, Никита, Вы приготовили мне…?

— Да, мы с Вами отправляемся верхом куда Вам захочется, Его Карлович разрешил, сказал, что это даже будет полезно для Вас.

За углом своего домика, Елизавета наконец увидела оседланных лошадей и не могла не улыбнуться Никите.

— Спасибо, Вы так внимательны и добры ко мне.

— Пустое, идемте, я помогу Вам. Правда, женского седла мне найти никак не удалась.

— Не страшно.

Никита помог ей сесть в седло и они тихо шагом тронулись за пределы деревни.

— А Вы неплохо держитесь.

— Меня учил батюшка, знаете я уже больше двух лет не сидела в седле, это так замечательно, что Вы предложили мне эту прогулку. Спасибо, Никита, такого подарка у меня не было уже очень давно.

— Вы меня смущаете, Елизавета, это такой пустяк, мы можем ездить хоть каждый день, здесь сейчас безопасно, войска Красных тоже на зимних квартирах и довольно далеко.

— Уж этого я боюсь меньше всего, — девушка чуть улыбнулась и пустила животное рысью.

Когда через пару часов они вернулись, Елизавета давно не чувствовала себя так хорошо. Она раскраснелась, проголодалась и к радости Маши с удовольствием завтракала вместе с Ниткой. А потом утомленная прогулкой и бессонной ночью, заснула глубоким сном.

Никита был счастлив, он смог ей чем-то угодить, хоть как-то разнообразить ее жизнь. Они стали выезжать верхом почти каждый день, за исключением того времени, когда Никита был занят в полку, с кем то ни было другим, девушка ездить отказывалась. Она вообще старалась оградить себя от общения с незнакомыми ей людьми и принимала его только в силу необходимости и тех обстоятельств, в которых она оказалась.

Постепенно они стали разговаривать с Никитой, она перестала бояться его и открыла ему душу. Она рассказывала ему о своем детстве, о доме, и даже о том, что произошло в тот страшный роковой день. Тогда ее спасло само провидение.

Не взирая на уговоры матушки, ранним утром того страшного дня Елизавета отправилась пешком в ближайшую деревню за молоком и продуктами. Родители запрещали ей выходить одной куда бы то ни было, обычно ее сопровождал брат Андрей и верный камердинер князя, но сегодня, она просто сбежала, устав от этого бесконечного преследования.

В этих местах было спокойно, в ближайшем городке стояли части белых, и княжна не понимала такой опеки со стороны родителей, а когда через пару часов она вернулась, все было уже кончено. Что было дальше, девушка помнила с трудом. Матушка Варвара рассказывала, что ее нашли белые офицеры, ехавшие по следам бесчинствующего Красного отряда. Не зная что делать, с находящейся в оцепенении от ужаса барышней, офицеры не придумали ничего лучше, как отвезти ее в монастырь. Никита слушал ее рассказ с болью в сердце, и главное его терзала мысль, что он и их лагерь были так близко…

— Какая злая ирония судьбы, ведь всего через несколько часов, максимум сутки там оказался отряд Романа Львовича, и если бы Вы все еще были там, то… все могло бы быть по-другому, а на следующий день у этого вяза был я сам, почему почему мы не встретились тогда?

— Не знаю, узнала бы я Вас в тот момент, я была в каком-то страшном оцепенении с трудом, понимая, что мне говорят. Даже, если бы Вы нашли меня там, Никита, это ничего бы не изменило.

— Не будем больше вспоминать, Елизавета, это тяжело и Вам и мне, пойдемте лучше пить чай, вчера из станицы Пашка привез свежайщие бублики и настоящее малиновое варенье.

Невольно девушка улыбнулась.

* * * *

И все же Никита чаще видел слезы в ее глазах, и редко улыбку на лице, но главное, что она не закрылась от него, и воспринимала как друга. Однажды их разговор впервые после ее ранения напрямую коснулся монастыря.

— Никита, скажите Вы знаете, кто остался в живых?

— Я не знаю их имен, но монахини до сих пор живут в обители. Они не захотели ее покинуть даже несмотря на то, что эти стены теперь навсегда будут связаны со смертью и болью.

— Им просто некуда идти, и потом эта пустынь их дом, многие живут там с ранней юности, — княжна вздохнула тяжело, — Я бы хотела вернуться туда.

— Что? Но как же так…

— Нет, Вы не поняли не киноваткой, у меня сейчас слишком мало сил на послушания, да и постриг совершить просто некому. Это могла сделать только игуменья… — Елизавету умолкла, справляясь с эмоциями, — я просто поклониться ее могиле хочу. Матушка столько для меня сделала. Отвезите меня, Никита, прошу, — голос дрожал от набежавших слез.

— Хорошо, для Вас, я сделаю все. Завтра утром и поедем.

С тяжелым сердцем утром следующего дня молодой офицер ждал княжну. Как она справится, но может быть поплачет и наоборот облегчит душу, слезы тоже лечат.

Всю дорогу молчали, каждый думал о своем. У ворот Елизавета легко скользнула с крупа в мягкий снег, Никита даже не успел помочь. Он хотел было пойти следом. Но ее тонкая рука остановила, тихо уперлась в грудь:

— Не надо, Никита, Вам туда нельзя, ждите здесь.

— Но я же уже не раз был на территории.

— Прошу, останьтесь, нога мужчины не должна переходить этих стен. Я скоро вернусь.

Сердце княжны бешено стучало, пред глазами вплывали картины страшного боя. Но навстречу ей уже спешила матушка Феодора, пожилая умудренная опытом монахиня, экономка обители. Она приласкала, обняла девушку, и на душе стало легче. Монахиня отвела девушку на могилу настоятельницы, где она долго плакала и прощалась с матушкой Варварой и другими насельницами. Потом поднялась тяжело, зашла в трапезную, поговорила с сестрами. Они были рады, что Елизавета жива и почти поправилась и благословили ее.

Нужно было возвращаться, Никита заждался уже, оставалось еще одно дело. Елизавета поднялась в свою келью. Маленькая комнатка, с жесткой деревянной кроватью, стулом и столом и иконой в уголке. Девушка отодвинула стул, опустилась на колени, осторожно прощупывая руками стену. Ее руки ловко вынули одни из камней в стене, и оттуда княжна достала шкатулку. Все, теперь пора. Мысленно она прощалась с обителью, не зная достанет ли у нее душевных сил вновь вернуться сюда.

На душе Добровольского было нехорошо, словно пудовый груз лежал. Как она перенесет встречу с сестрами, а что если вопреки словам захочет остаться здесь. Тогда он уже ничего не сможет сделать, ведь обещал же не препятствовать. В этих тяжелых думах бежали минуты. Если бы не горячее дыхание лошадей, Никита бы уже давно продрог, но животные не давали замерзнуть. Наконец скрипнула калитка, девушка медленно возвращалась, опустив глаза.

Он каждой клеточкой чувствовал как ей больно, как тяжело видеть эти стены, все то доброе, что было связано с этим местом, обернулось трагедией.

Елизавета сама без помощи Никиты села в седло. И прежде чем он тронул поводья, девушка пустила лошадь с места в карьер в галоп, поднимая за собой целый столб снежной пыли. Не раздумывая, он бросился следом. Никита прекрасно понимал, как опасно ехать так быстро на незнакомой лошади. Он просил ее остановиться, но его крик тонул в ветре. А княжна между тем буквально летела по заснеженному полю, и Никита наконец то понял, что она не может справится с животным, лошадь, одурев от бешеной скачки и ослабленных поводьев, почувствовав свободу и свежий снег, понесла.

— Только, удержись, милая, еще немного. Лиза, — кричал он во всю мощь, — Лиза, сворачивайте по кругу, в одну сторону, по кругу.

Этот прием знают все наездники, если лошадь понесла, нужно постараться направить ее в одном направлении по кругу это поможет ей в конце концов остановиться. Но рассуждать теоретически одно, а вот на практике, сдержать, да еще направить куда бы то ни было обезумившее животное, превосходящее во сто крат по силе, ой как непросто, особенно хрупкой девушке.

Словом, Никита гнал свое животное наперерез девушке, на ходу соображая, что делать дальше. Но все разрешилось проще, одуревшая лошадь княжны просто стала в свечку и девушка вылетела из седла в глубокий снег. У Никиты перехватило дыхание, через несколько секунд на ходу спрыгнув с коня, он был рядом.

— Как Вы, ушиблись, что болит, где?

— Пустите, хватит Никита, хватит бегать за мной как за ребенком, этим Вы делаете только хуже, — она приподнялась и теперь сидела на снегу, тяжело дыша, глаза блестели, наполненные слезами.

— Оставьте меня, оставьте меня все в покое Вы, и Маша, и командующий Ваш, оставьте меня…, - голос девушки сорвался, она закрыла лицо руками и зарыдала навзрыд. Никита молчал, то, чего он боялся произошло, не надо было позволять ей приезжать сюда.

— Лизонька, Лиза, я… я не могу видеть, как Вы плачете, ну, ну успокойтесь же. Пойдемте…

И не обращая внимания на ее протесты, он поднял девушку с холодного снега, посадил к себе в седло, лошадь княжны унеслась в неведомом направлении. Сам сел сзади и тронул поводья. Животное тихо шло шагом. А Елизавета совершенно неожиданно для Никиты повернулась к нему, спрятала лицо на его груди, продолжая тихо плакать. В деревне, Елизавета не прощаясь, спрыгнула на землю и скрылась в своем доме.

Как оказалось позднее, при падении она заработала только пару синяков, спас глубокий снежный покров. А вот душевное равновесие опять было нарушено, Лиза снова замкнулась в себе, проводя время в задумчивом молчании или в молитвах.

Так, в тревожном ожидании будущего пришла весна, а вместе с ней новые надежды. Елизавета вдруг почувствовала себя страшно одинокой после почти двух месяцев заточения, ей захотелось видеть Никиту и даже говорить с ним. Может весеннее солнышко, может веселая капель или долгое одиночество, толкнули ее к нему.

Так снова началось их дружеское общение, уединенные верховые прогулки вдвоем, правда теперь тихие и размеренные, долгие беседы до полуночи за чашкой чая. Они узнавали друг друга, открывали себя заново, иногда даже смеялись. Никита был счастлив, пусть это только дружба главное она общается с ним, не замыкается на своем горе, живет. Он старался скрасить ее жизнь как мог, прогулками, букетами подснежников, дружеской поддержкой.

Как-то раз их разговор впервые после той зимней поездки коснулся монашеской пустыни.

Никита признался, как боялся, что она захочет вернуться.

— Вы бы помешали мне?

— Не знаю, нет, не смог бы, ведь я обещал…

— Спасибо, я ценю Вашу верность слову, но вернуться при всем желании не смогла бы, для меня это слишком тяжело… Но не будем грустить, знаете, я кое-что забрала тогда из своей кельи. Все давно хотела показать Вам, Никита, но как-то не получалось.

Девушка принесла и поставила на стол шкатулку, ловко подцепила замочек и открыла крышку. У Никиты перехватило дыхание, он ожидал увидеть нечто подобное, но чтобы до такой степени. В ярком солнечном свете, льющемся через окно, сверкали и искрились бриллианты, сапфиры, изумруды.

— Это фамильные драгоценности нашей семьи, мне удалось забрать их еще из усадьбы, уже после всего, что случилось. Не знаю, как я вспомнила о них, в том момент я была не в себе, наверно это и помогло. Матушка не раз говорила, если с что-нибудь случиться во что бы то ни стало нужно забрать шкатулку из тайника. Эти сокровища не должны достаться новой власти. Так, не отдавая себе отчета в том, что делаю, я и взяла ее с собой и поняла это только в монастыре, когда немного пришла в себя.

— Но это же просто целое состояние.

— Они бесценны, это история нашей семьи, здесь есть вещи 16–17 веков, эта шкатулка передается из поколения в поколение, а наш род ведет свое начало от 14 века. Его основатель Константин Юрьевич являлся одним из потомков Рюрика.

— И Вы знаете всю свою родословную?

— Конечно, вот например, моя бабушка была правнучкой самого Александра Васильевича Суворова. Хотя, конечно, достоверно знать обо всех представителях нашего рода невозможно, ведь кроме мужской линии он отчасти развивался и по женской. Бывало, что мужчины, женившиеся на представительницах князей Оболенских, либо принимали двойную фамилию, либо брали нашу.

— Тогда позвольте спросить, а почему у Вас тройная фамилия?

— Моему дедушке было дано высочайшее разрешение присоединить к своей фамилии, девичью фамилию его матери Нелединой-Мелецкой. К сожалению, у нее не было братьев и сестер, и чтобы ее род не прервался, с 1870 г. у нас стала такая длинная тройная фамилия.

Правда сейчас я не знаю, что сталось с моими многочисленными тетями, дядями, кузинами, племянниками. Многие из них жили в Петербурге, многие в Центральной России. Может кому-нибудь все же удалось уехать из страны…

Девушка грустно умолкла, Никита осторожно попытался вернуть разговор в не тревожное для нее русло.

— Вы так прекрасно знаете историю своего рода, это вселяет невольное уважение. А вот я могу вспомнить свою генеалогию лишь лет на 100 назад, да и собственно потомственное дворянство мой отец получил только в 1905 г. уже после своей смерти за участие в русско-японской войне.

— Простите, Никита, я заставила Вас вспомнить об этом.

— Не волнуйтесь, я почти не помню отца, мне тогда было 12. Просто я хотел сказать, как далек был от меня тот мир, в котором Вы родились и выросли…

— Не надо, не стоит, Вы, Никита дворянин до мозга костей, и если ваша фамилия не так родовита, это вовсе не от Вас зависит, что же до воспитания и поведения Вашего, то Вы дадите фору многим из представителей древнейших родов России, можете мне поверить. Вы настоящий рыцарь, Никита, преданный и благородный.

— Как граф де Бюсси? — на губах молодого человека играла легкая улыбка.

— Лучше, но оставьте эти детские игры, я давно выросла из романов Дюма.

* * * *

Однако, полк собирался выступать. Еще в январе 1919 г. Деникин объединил под своим командование Добровольческую и Донскую армии, готовились полномасштабные боевые операции по захвату районов Дона, Северного Кавказа, Украины, а возможно и Москвы. В связи с этим Никита часто был занят делами службы, как он сам замечал, занят все больше, бесконечными дежурствам, строевой подготовкой, разведкой местности. И те редкие минуты, что он проводил у девушки были самыми счастливыми в его жизни.

Но была одна тема, которой он боялся касаться и понимал, что это необходимо, это ее будущее. Что делать дальше, теперь, начнутся бои, и оставаться в полку Елизавете было невозможно, а отвезти ее в безопасное место Никита не мог. Боялся оставить одну, но главное, кто даст гарантии, что завтра, город, или село не возьмут красные, и что тогда будет с княжной Оболенской, было даже страшно представить.

Единственный выход, который видел Никита, это эмиграция. Об этом было невозможно больно думать, но другого выхода не было. Этот тяжелый для обоих разговор наконец то состоялся. Но девушка была непреклонна, она отказывалась уезжать куда бы то ни было из России. Никита убеждал, уговаривал, просил.

— Поймите же, Елизавета, это единственный шанс, пока в Крыму на рейде еще стоят войска английской и французской эскадры. И потом по слухам там живет Ее Величество вдовствующая императрица Мария Федоровна. Она примет Вас, поможет.

— Оставьте, она видела меня два раза еще ребенком. И потом, может Ее Величество уже покинула Крым, а может ее вообще там нет, Вы же сами говорили мне, что император и его семья были увезены в Екатеринбург. С чего Вы взяли, что Мария Федоровна может быть в Крыму. И потом, Никита кому я нужна за границей? Правда, уже много лет там живет моя тетка по линии отца, его двоюродная сестра, но она даже не видела меня никогда.

— Елизавета, скажите мне, Ваша семья собиралась эмигрировать из России? И если бы не эта страшная трагедия, я думаю, мы бы никогда не встретились с вами здесь.

— Возможно, но батюшка тоже не хотел уезжать, он был верен своей России до конца, он…, - она замолкла на мгновение, справляясь с эмоциями, — он хотел, чтобы уехали мы, но…

— Никаких но, я помогу Вам доехать до полуострова, устрою на корабль, это не обсуждается. Вы знаете, где живет Ваша тетушка.

— Да.

— Вот и прекрасно.

— Но как же Вы, Никита, кто позволит Вам уехать из полка?

— Я что-нибудь придумаю, не волнуйтесь об этом, у нас еще есть время, пока пройдет распутица, бои не начнутся, стало быть наметим путешествие на конец апреля.

Лиза ничего не ответила на это, но было понятно, что она сдалась, отступила. Однако их путешествие вынуждено была начаться на несколько недель раньше. Никита не случайно стал замечать, что его дежурства стали гораздо чаще, и как оказалось это было вызвано вовсе не подготовкой к военным действия.

Все было гораздо проще, полковник Бурковский Андрей Павлович, начал ухаживать за Елизаветой. Сначала незаметно, потом все более открыто и напористо, стараясь как можно дальше удалить от нее Никиту.

Девушка сторонилась его и хранила ледяную неприступность, но напор полковника дошел до того, что однажды вечером как раз во время Никитиного дежурства, за Елизаветой пришли адъютанты полковника, и ей волей неволей пришлось пойти на ужин. Как оказалось, ужин был накрыт только на двоих, а взгляд полковника очень недвусмысленно намекал на его чувства. Девушка испугалась, хотела уйти, но дверь оказалась заперта.

Что происходило дальше, Елизавета помнила с трудом, для нее это было как страшный сон. Его объяснения в любви и попытки обнять ее и наконец на ее решительное нет, его сильные руки на ее плечах. Что могло последовать за этим, страшно было даже предположить, но дверь вдруг с грохот слетела с петель, и выбивший ее Никита с холодной решимостью в глазах ввалился в комнату.

«Я спасена», — только и успела подумать девушка. «Ничего страшного еще не случилось», — с небывалым облегчение подумал Добровольский в один миг увидевший и злость в глазах Бурковского, и страх и надежду в его лице в княжне. Полковник медленно убрал руки с ее точеных плеч и зло бросил:

— Вас сюда никто не приглашал. Подите прочь!

— А Ваше общество не нравится Елизавете Николаевне. Идемте со мной, Елизавета, — и офицер протянул дрожащей девушке руку.

— Никуда она не пойдет, мы еще не закончили.

— Что? — Никита не мог больше сдерживаться, взорвался, — Мерзавец, да как ты посмел к ней прикоснуться. Мразь, скотина, — и прежде чем противник что-либо ответил, Добровольский хорошим ударом сбил его с ног и на несколько минут от правил в нокаут. Все — таки секция по борьбе, которую он не так охотно, как например, фехтование, посещал в кадетском корпусе, ему пригодилась.

— Идем, быстро, — бросил он застывшей от ужаса княжне, — нам нельзя здесь оставаться. Руки чешутся вызвать его, но ведь не согласится Андрей Павлович, испугается, а меня на гауптвахту отправит. Нужно уходить, сейчас же.

Паша наскоро помогал ему собраться, прихватил кое-что с кухни, принес теплый плащ, запряг лошадей. Это он увидел, как Елизавету вели к Бурковскому, он же предупредил Никиту и отвлек адъютантов, дежуривших у входа. Благодаря верному другу, Никита успел как раз вовремя. Словом, через десять минут после драки Елизавета и Никита покинули лагерь. Благо, что Никиту никто не видел в доме полковника, все произошло в доли секунды, а поднявшаяся суматоха помогла беглецам незаметно исчезнуть.

Отъезд

Почти весь день они ехали молча, оба устали, хотелось есть, спать, просто отдохнуть от этой бесконечной и к тому же опасной дороги. Гражданская война была в самом разгаре, боевые действия велись на всех фронтах. На севере на Петроград наступал Юденич, на юге громил красных Деникин, только на востоке армия адмирала Колчака сдавала позиции, в целом Белые были сильны как никогда, это несколько облегчало задачу, но доставить Елизавету из центра Кубани в Крым было непросто.

После того, что случилось назад в Первый офицерский полк Никите дороги не было, но это его мало волновало, молодого офицера примут в другой, Никита был в этом абсолютно уверен, и мечтал попасть под командование Деникина в самое пекло. Ведь то, что он делал сейчас, было невыносимо. Он вез свою любимую в Крым, чтобы навсегда отправить ее к тетке во Францию.

Молодому человеку было невыносимо думать, что скоро он больше никогда не увидит ее. Судьба вновь странным образом переплела их судьбы, он спас ей жизнь, теперь они навеки связаны этой невидимой нитью и, конечно, его любовью, необъятной любовью к этой девушке, которая росла день ото дня, пока всю эту зиму и весну, Никита узнавал Елизавету и понимал, что гибнет окончательно. Елизавета заполнила все его существо, всю душу, но как уберечь ее среди хаоса и смерти войны?!

Единственный шанс — эмигрировать из России. Несмотря на все его чувства, он понимал, главное сохранить ей жизнь, которая совсем недавно висела на волоске. Больше он не допустит такого. Даже, если бы Елизавета ответила на его чувства, он все равно заставил бы ее уехать.

Они ехали, держа путь на Севастополь окольными путями, осторожно, стараясь объезжать деревни. Никита старался не попадаться на глаза частям Белой армии, он самовольно покинул полк, у него не было никаких документов, и чтобы не подвергать девушку лишней опасности, они старались быть незаметными. Задачу облегчало, что Кубань оставалась на стороне Белых войск.

Их путешествие длилось уже третью неделю. Позади остался Екатеринодар, Темрюк, Таманский полуостров. На рыбацкой лодке путникам удалось переплыть Керченский пролив, и теперь с каждым днем они приближались к конечной цели своего путешествия.

Никита давно сменил военный мундир на обычную одежду, и выдавая себя за брата и сестру, сбежавших из Москвы в Крым, Добровольский мог беспрепятственно разговаривать с встречавшимися на пути частями белых сил.

Последняя встреча с частями Белой армии, защищавшей Крым от наступавших Красных, оказалась чрезвычайно полезной для путешественников. Они узнали, что вдовствующая императрица Мария Федоровна, а также великие князья Петр Николаевич, Николай Николаевич, Александр Михайлович с семьями действительно находятся на полуострове в поселке Кореиз во дворце великого князя Петра Николаевича «Дюльбере» под охраной севастопольских моряков.

Эта новость ободрила и успокоила Никиту, Елизавету заставила смиренно вздохнуть. Возможность эмиграции теперь все более становилась реальностью. Командующий предупредил, что им нужно спешить, в Крыму неспокойно, наступает Красная армия.

Но главное, теперь Никита мог выбрать правильное направление и вместо Севастополя, куда он первоначально собирался везти девушку, они повернули в сторону Кореиза и Ялты. Что и говорить имя княжны уже не раз спасало ее, вот и теперь генерал наградил путников подробной картой южного берега полуострова, что чрезвычайно помогло молодому человеку сориентироваться в незнакомых местах. Теперь они ехали практически без отдыха и быстро приближались к цели.

* * * *

Весь день дул сильный ветер, по небу ползли тучи, явно надвигалась настоящая весенняя гроза. Обмолвились всего парой фраз. Их побег из полка не придал девушке сил, а, пожалуй, наоборот, впереди ее ждала пугающая неизвестность и расставание с верным Никитой.

И потом, Елизавета окончательно так и не пришла в себя. Ей хватило 6 месяцев, чтобы оправиться от ранения, но ее душевное состояние оставляло желать лучшего. Грустный потухший взгляд, безразличие к тому, что творилось вокруг, девушка словно жила в своем особом мире, и не пускала туда никого, разве что Никиту и то не всегда. Его чувства, его взгляды, исполненные нежности, его предупредительность и внимательность к ней она принимала как должное, благодарила, но не более.

Никита не обижался, он понимал, что за последние 2 года ей пришлось пережить слишком много, юной шестнадцатилетней барышне, воспитанной в богатстве и роскоши, пришлось очень быстро повзрослеть и столкнуться со всей жестокостью и несправедливостью и злостью этого мира. Но он продолжал надеяться, что в спокойной обстановке, в Европе, она придет в себя, успокоиться, и как ни больно было ему думать об этом, найдет свое счастье, пусть этот другой будет достоин ее, а он Никита готов на все, только, чтобы она была счастлива. Именно поэтому, после ее отъезда, он твердо решил броситься в самую гущу войны, а там, будь, что будет.

— Елизавета, по-моему, сейчас хлынет как из ведра, нужно сворачивать в лес, гроза в поле опасна.

— Как скажете, Никита.

— Вы устали, мы сегодня весь день в седле. Потерпите еще немного.

— Не беспокойтесь, со мной все в порядке.

А между тем уже гремели первые раскаты, а через несколько минут на путешественников упали первые крупные капли. Гроза разразилась вовсю, молодые люди пустили лошадей в галоп, но прежде чем достигли леса, уже изрядно промокли. Деревья тоже не спасали путников от дождя, вода с только проклюнувшихся апрельских листочков буквально лилась, разве что высокие деревья помогли укрыться от молнии, став естественными громоотводами.

Никита видел, что девушка совершенно промокла, мокрое платье прилипало к телу, конечно, замерзла. Они ехали легкой рысью, наугад, как вдруг неожиданно, молодой человек заметил тропинку, она изрядно заросла, но все же была видна. Минут через десять деревья расступились, и они оказались на небольшой лесной полянке, где о чудо, стоял крепкий бревенчатый дом. «Изба лесника», — прикидывал в уме Никита, — нет не похоже.

— Елизавета, подождите здесь, за деревьями, я сейчас вернусь, не стоит рисковать.

Девушка послушно кивнула в ответ. Молодой офицер вернулся через несколько минут.

— Все в порядке, Елизавета, нам несказанно повезло, идемте.

— Вы сломали замок?

— Нет, на ступеньках лежал ключ, проходите.

— Как я понял с первого взгляда, это скорее всего барский охотничий дом, где-то рядом возможно усадьба, на него просто еще не наткнулись ни наши, ни другие.

— Но мы не можем вот так запросто, это же чужое и…

— Судьба привела нас сюда, Елизавета, сейчас не то время, хозяева давно бросили этот дом, а может вообще не появлялись здесь уже много лет, вон сколько пыли. Это просто чудо, что его еще не разграбили.

— Какой красивый зал, Никита, — девушка остановилась на пороге самой большой комнаты. Здесь стояла добротная деревянная мебель в строгом ампирном стиле, по стенам висели чучела животных, на полу огромная медвежья шкура и главное здесь был камин.

— Это комната словно из прошлой жизни, у нас тоже был похожий дом, Андре так любил охоту…

Никита не слышал ее слов, пока девушка в волнении остановилась на пороге, он уже обежал весь дом принес из маленькой кухоньки сухие дрова, из спальни со второго этажа пару одеял.

— Вы вся дрожите, Елизавета, нужно немедленно снять мокрую одежду, на Вас нет сухого места. Вот я принес одеяла, сейчас разведу камин, и вы согреетесь, потерпите совсем немного. Но, умоляю Вас, переоденьтесь.

Тон Никиты был непреклонен, девушка послушно переоделась на кухне, оставив на себе только нижнюю рубашку, завернулась в теплое пуховое одеяло и побежала помогать Никите. Пока разгорался камин, молодой человек умело ощипал подстреленных утром двух куропаток, скоро они уже жарилась на сооруженном наспех вертеле.

— Елизавета, смотрите, что я нашел, у нас сегодня праздник. Бутылка настоящего французского коньяка. Вот это удача.

— Никогда в жизни не пила коньяк.

— Вот и попробуете. Правда, нечем вымыть бокалы, только дождевая вода.

— Не все ли теперь равно, Никита. Кстати, Вам тоже не мешало бы переодеться.

Через полчаса, молодые люди прямо на полу на медвежьей шкуре поближе к огню расположились ужинать, от камина шло блаженное тепло, рядом сушилась одежда. Никита принес настоящие фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы. Завернувшись в одеяло с рассыпавшимися по спине мокрыми волосами, Елизавета казалась совсем ребенком и невольно улыбалась Никите.

— Если бы не Вы, Никита, как много Вы делаете для меня. Даже этот ужин.

— Ерунда, хлеба нет, соуса тоже, придется так.

— Получилось очень неплохо.

— Особенно после голодного дня. Вы согрелись?

— Да.

— Что ж, с куропатками покончено, давайте пить коньяк. Сейчас станет совсем совсем тепло.

— Как красиво отражается огонь в бокалах. Правда?

— Да, очень. Елизавета, позвольте мне поднять этот бокал за Вас, за Вашу самоотверженность, решительность, за здоровье, за счастье.

— Что ж, — девушка горько улыбнулась, — за счастье, Вы верите в такую возможность, верите, что мы после всего пережитого можем быть счастливы?

— А почему нет, все плохое забывается, остается только хорошее, вот хотя бы этот вечер разве не чудо?

Они чокнулись, серебряный звон разлетелся по комнате. Коньяк обжег Елизавету, но потом по телу разлилось такое блаженное тепло, в голове так приятно зашумело, что захотелось забыть обо всем на свете. Обхватив колени руками, она неотрывно смотрела на огонь, язычки пламени так причудливо и завораживающе танцевали свой огненный танец. Она смотрела на огонь Никита на нее, на ее укутанную фигуру, на волну подсохших каштановых волос, высыхая, они завивались игривыми кольцами. Она заговорила первая, тихо, не отрывая взгляда от пламени камина:

— Никита, ну почему, почему, нас лишили привычной жизни, все так изменилось, я не могу поверить, что еще три года назад жила в Петербурге и мечтала о фрейленстве у Великих княжон. Бедные, бедные девочки, Вы верите, верите в эти страшные слухи?

— Я не знаю, но учитывая ситуацию, жестокость противника все могло быть, остается только надеяться, что августейшая семья и Его Величество все же спаслись и Екатеринбург не стал их последним пристанищем на этой земле.

— Нет, Никита остается только молиться, ну почему же все так, за что, за что умерла моя матушка, за что убили Андре и батюшку, почему я должна тайком выбираться из своей страны?! — она повернула к нему лицо, посмотрела в серые глаза Никиты, с мольбой и немым вопросом, по щекам ее текли слезы и от этого глаза нереально сверкали в полутьме.

— Я не знаю, как утешить Вас, Лизонька, я знаю только одно, не смотря ни на что нужно жить, нужно бороться с невзгодами, побеждать и идти дальше, Господь посылает нам испытания, мы должны с честью преодолевать их. То, что происходит сейчас в России это ужасно, это катастрофа, но пока еще есть надежда, что можно что-то исправить я и другие, все мы, будем бороться.

— Но Вы же стреляете в русских людей? Вы задумывались об этом?

— Лиза, давайте забудем, на сегодняшний вечер забудем обо всем на свете. Я много думал о том же, но другого выхода нет. Но я прошу, хотя бы сегодня, я тоже устал, я тоже потерял маму и брата, дом…, - молодой человек вздохнул и умолк. Елизавета с жалостью посмотрела на него. Она чувствовала себя виноватой, что сама затеяла тяжелый для обоих разговор, разбередила его душу и потому постаралась мягко сменить тему.

— Хорошо, Никита, простите, не будем вспоминать. Наливайте Ваш чудесный коньяк, от него становиться так тепло.

Благородный напиток подействовал на девушку и Никиту благотворно. Не привыкшая к спиртному вообще, а к такому крепкому тем более, она запьянела очень быстро. Никита еще держался, но и его постепенно покидало благоразумие. В голове Елизаветы шумело, комната слегка кружилась, ей стал жарко, она слегка сбросила с плеч одеяло. В мягком тепле конька и камина ей овладела нежность и впервые за долгое время она улыбалась, беседуя с Никитой, и не понимала, почему так трудно выговариваются некоторые слова.

— Никита, у меня голова кружится, так должно быть?

— Да, просто Вы, Лизонька, не привыкли к таким напиткам, скоро пройдет, а спать будете крепко-крепко.

— Спать, но я совсем не хочу. И потом здесь стало так жарко.

Он не мог отвезти от нее взгляда. Сама не сознавая того, что она делает, и какое впечатление это может произвести на мужчину, тем более влюбленного, Елизавета смело скинула с плеч одеяло, потянулась так невозможно женственно, тряхнула высохшими слегка спутанными волосами, они рассыпались по спине тяжелыми кольцами. Будь Елизавета чуть опытней, она никогда не позволила бы себе этого, но ей так понравился его восторженный взгляд.

— Вы так смотрите, что-то не так, Никита?

— Лиза, что же Вы делаете со мной, это же безумие, пытка, если бы ты только знала, как ты сейчас прекрасна, — последние слова молодой человек произнес уже про себя.

Словом, опьяненная коньяком Елизавета повела себя слишком вольно, опьяненный любовью Никита не смог сдержаться, а еще полутьма и тлеющий камин и его крепкие мужские обнаженные плечи, и ее нереально сверкающие глаза и пунцовые губы.

Поцелуй, ее первый настоящий поцелуй был таким сладостным, что девушка едва не потеряла сознание, у нее и так все плыло перед глазами, а сейчас… Она вся подалась ему на встречу, дыша часто и глубоко, от чего грудь волнующе поднималась в глубоком вырезе рубашки. Никита нежно уложил ее на одеяло, она не сопротивлялась, а наоборот тянулась к нему.

— Не оставляй меня, Никита, никогда, не оставляй меня, у меня никого больше нет…слышишь, — ее тихий шепот прерывался поцелуями бесконечными и сладостными. Никита любовался ею, тонкая батистовая сорочка позволяла увидеть очень многое.

Окончательно потерявший голову Никита с нежностью и страстью всей своей так долго сдерживаемой любви не в силах был остановиться. Его руки скользнули по ее телу, губы коснулись шеи, плеча, груди. Это последнее и заставило девушку запротестовать, девичья стыдливость взяла вверх даже над опьянением.

А Никиту ее протест наконец-то вернул с небес на землю. Оставив ее, он бросился во двор, опрокинул на разгоряченную голову и тело ведро с накопившейся дождевой водой. Холод ночи и воды мгновенно остудил пыл, прогнал хмель, заставил вернуться в реальность.

В комнату Никита вернулся с некоторым опасением. Но все было спокойно, свернувшись калачиком, совсем по-детски, она спокойно спала, он укутал ее пледом, взял в свои ладони ее руку поцеловал тонкие пальчики.

— Спи спокойно, душа моя, я буду охранять твой сон, — мечтательно и нежно прошептал Никита, невольно улыбаясь, в его сердце все еще звучали ее слова «не оставляй меня, никогда не оставляй меня…»

* * * *

Никита проснулся поздно, солнце светило вовсю, и множество пылинок игриво танцевали в солнечных лучах. Молодой человек потянулся, тряхнул головой, вспомнил все, что было накануне, и резко встал на ноги. Комната была пуста, девушки не было. С тревогой и опасением, он вышел на улицу. Что она скажет, как поведет себя, но в конце концов это было и ее желание тоже, он никого не принуждал, да собственно ничего такого страшного и не случилось.

Елизавета сидела на ступеньках дома, и расчесывала длинные ниже талии волосы. Они так красиво блестели в свете утреннего солнышка, что вокруг ее головы создавался блестящий пушистый ореол. Никита обожал видеть ее такой по-домашнему близкой, родной. А как ей шли распущенные завитые тяжелые локоны, которые Елизавета упорно забирала в косы. Девушка услышала его шаги, обернулась, Никита заметил, что она покраснела, отвела глаза. Он попытался сделать вид, что ничего не произошло:

— Доброе утро, Елизавета, как ваше самочувствие?

— Здравствуйте, Никита, я чувствую себя вполне нормально или Вы боитесь, что после вчерашнего коньяка, у меня будет, как там это у вас называется, похмелье?

— Зачем Вы так, Елизавета, я действительно беспокоюсь за Вас.

— Не стоит…, - после недолгого молчания, глубоко вздохнув, она продолжила, — знаете, я думаю, нам нужно объясниться, необходимо расставить все по местам.

Никита тяжело вздохнул с нехорошим предчувствием, было заметно ее волнение, ее смущение, которое она пыталась скрыть за равнодушием и резкостью.

— Вы хотите поговорить о вчерашнем вечере?

— А Вы считаете, что это не повод?! Никита, поймите, — она нервно встала, отвернулась, опершись на перила крыльца, — поймите, то что случилось между нами, это… ничего не значит, ничего.

— Посмотрите мне в глаза и скажите это еще раз, Елизавета, вчера Вы просили, не покидать Вас, нам было хорошо вместе, я же видел Ваши глаза, Ваши губы, руки, они искали защиты и нежности и…

— Перестаньте немедленно, — девушка яростно повернулась, встретилась гневным взглядом с его глазами, — не говорите так, хватит, Вы забываетесь, — она замолчала на мгновение, перед глазами невольно стояла картинка их жарких объятий и пьянящих поцелуев. Что на нее нашло, как она могла вот так, почти отдаться ему, пусть такому родному человеку, но все же… Так потерять голову, так целовать его. Нет не так, представляла себе первый поцелуй скромная юная девушка. Она невольно злилась на Добровольского, ведь это же он во всем виноват, хотя почему же он, ведь собственно злиться нужно было только на себя…, - все эти мысли шумным роем кружились в голове княжны, она вздохнула, уже спокойно продолжила:

— Я вижу как Вы относитесь ко мне, я все понимаю, но я… я не могу ответить Вам, не могу, — она снова отвернулась, приложила руки к пылающим щекам.

— Елизавета, Вы жизнь моя, моя мечта, я… я люблю Вас так, что это невозможно передать словами, — страстно шептал Никита осторожно обнимая ее за плечи. Она чувствовала его горячее дыхание на шее, его руки и уже ничего не понимала. И смущение за вчерашнее, и злоба на саму себя, и на него, и на эту жизнь, что обошлась с ней так несправедливо жестоко, переполняли ее.

— Никита, Вы замечательный, добрый, прекрасный человек, но я не могу любить Вас, я никого не могу любить, я… простите меня… уйдите, пожалуйста… мне нужно побыть одной.

Молодой офицер послушно ушел седлать лошадей. Елизавета вернулась в дом, поплакала, помолилась. Стало легче, привела себя в порядок, грустно улыбнулась, последний раз оглядывая этот неожиданный уютный ночлег, и вышла. Стараясь не показать своего волнения, она окликнула Никиту, сказала, что готова продолжить путь. Он помог ей сесть в седло, не говоря ни слова, тронулись. Только вечером, расположившись на ночлег у костра в лесу, в наспех сооруженном Никитой шалаше из еловых веток, Елизавета решилась продолжить утренний разговор.

— Вы не держите на меня зла, Никита?

— Нет, конечно, нет. Это Вы должны простить меня, за то, что произошло, я не смог удержать себя, Вы же мало отдавали себе отчет в том, что происходит. Просто, я слишком сильно Вас…

— Не надо, Никита, пожалуйста, не говорите об этом, мы с Вами уже полгода вместе, и Вы до сегодняшнего утра никогда открыто не говорили мне о своих чувствах и теперь не нужно. Вчерашний вечер он ничего не изменил, хотя Вы, возможно, надеялись… мне очень больно быть с Вами такой жестокой и все же…

— Я все понимаю, Елизавета, и хочу сказать только одно, завтра мы должны быть в Ялте. Осталось совсем немного и мы расстанемся, я так благодарен вам за эти полгода, что провел рядом с Вами…, - голос Никиты дрогнул, в серых глазах этого высокого сильного молодого мужчины сейчас было столько любви и нежности, и боли от скорой разлуки навсегда, что девушка не выдержала, отвела глаза, положила руку ему на плечо, тихо прошептала:

— У Вас все будет хорошо, я верю в Вашу победу, но главное берегите себя, берегите для жизни, счастья, новой любви. Судьба уготовила нам столько испытаний, но ведь мы справились, не Вы ли говорили, нужно жить и бороться… У Вас, в отличие от меня все еще впереди, а для себя я хочу только покоя. Тихой, незаметной жизни, покоя и молитвы.

Никита не стал ее переубеждать, его взгляд красноречивее всяких слов говорил, что без нее его жизнь просто существование: «что ж, не любит, не смогла полюбить меня, полюби другого, Лизонька, ангел мой, только будь счастлива. Господи, пошли этой девочке долгую счастливую жизнь, помоги ей забыть… В 19 лет жизнь только начинается, пусть Франция откроет для тебя новую страницу жизни, полную надежд и веры в будущее…», — молодой человек надолго замолчал.

Костер давно догорел, лишь изредка вспыхивали маленькими язычками пламени тлеющие угли. Княжна нарушила тягостное молчание первой, постаралась отвлечь верного Никиту от грустных мыслей о разлуке, чуть улыбнулась, тронула его за плечо:

— Каков план действий на завтра, господин офицер?

— А? — Никита встрепенулся, оторвался от красных огоньков углей, — план? — пожал плечами, — Не знаю, осмотримся, послушаем, что говорят местные, попробуем добиться аудиенции в Дюльбере. Елизавета, Вы не знаете, этот дворец далеко от Ялты?

— Конечно, знаю, я даже бывала там давно-давно. Знаете, у нас было имение в Алупке, — девушка заметно оживилась, — все мое детство прошло в Крыму, каждое лето матушка уезжала со мной и братом сюда. Батюшка приезжал ненадолго, когда отпускали дела. Весь свет на летнее время перемещался в Крым, кто в имения, кто на съемные дачи. А Вы, что же ни разу не были? — Елизавета смотрела на молодого человека удивленно-детским выражением, на миг перед Никитой снова предстала юная озорная девочка, так хотевшая казаться взрослой.

— Нет, Елизавета, мне не доводилось бывать в Крыму, и море я увидел только в Новороссийске. Я ведь только год служил в гвардии, а из Кадетского корпуса отпускали только в увольнение.

— Да, конечно, простите, я не подумала об этом.

— Ничего, а когда меня приняли в полк, поездки царской семью в Ливадию остались в прошлом.

— Да, война нарушила привычное течение жизни, последний раз я была в нашем имении в 1914 г., - девушка вздохнула тяжело, — батюшка так наделся, что нам удастся добраться сюда…, - ладно, не будем об этом, жаль, что не удастся заехать к нам. Там было так красиво. И дворец Его Высочества Петра Николаевича всего в получасе езды.

— Дюльбер, звучит как-то по-восточному.

— Очень красивый дворец, построен в мавританском стиле, настоящая крепость, а совсем рядом Ай-Тодор — имение Великого князя Александра Михайловича.

— Вот видите, как мне повезло, Елизавета, здесь Вы все знаете. А позвольте спросить Вас, я давно хотел но не решался как-то. Почему тогда в феврале 1917 г. Вы поехали в Екатеринодар? Ваша матушка говорила об имении в Курске?

— Сначала мы действительно поехали в Курск, — от воспоминаний девушка вздрогнула, но взяла себя в руки, — мы пробыли в Курске несколько дней, батюшка прислал нам письмо, что ситуация ухудшается с каждым днем, в Курске становилось опасно, а Екатеринодар далеко. А значит в нем было спокойно. Сам батюшка приехал к нам только через несколько месяцев, когда понял, что все окончательно потеряно.

Мы очень редко бывали в том имении, оно служило в основном источником дохода. У батюшки там было целое фермерское хозяйство. Об этом имении и этом его увлечении мало знали в свете. Князь Оболенский-Нелединский-Мелецкий — и вдруг фермер? Но зато оно приносило огромный доход. Часто на пути в Крым мы делали крюк и заезжали в Екатеринодар.

— Так вот почему я не мог найти вас там. Я пытался узнать о возможном вашем местонахождении, но про имение в Екатеринодаровском крае не слышал. Простите, что пробудил в Вас воспоминания.

— Ничего. Мне придется научиться жить с моим прошлым. Я справлюсь, обещаю Вам, Никита, — молодой человек ободряюще пожал ее руку.

— Все будет хорошо.

— Так, Вы считаете, Никита, сначала нужно поехать в Ялту?

— Да, а там увидим.

— Хорошо, давайте спать Никита, сегодня был трудный день, а завтра будет еще труднее.

Следующий день действительно принес множество забот. Путешественники встали с рассветом, и уже через несколько часов перед путниками открылось море. Ярко-синее в лучах солнца, до самого горизонта, сливающееся с небом. Никита замер на взгорке. А к полудню они въехали в Ялту. Прибрежный курортный городок сразу понравился Никите, какой-то уютный и домашний, теплый, несмотря на начало апреля, все-таки юг. А главное, здесь мало ощущалась война. Можно было вздохнуть свободно, не прятаться, не бояться предательских нападений. Они остановились в гостинице, Елизавета наконец-то могла принять ванну, отдохнуть.

Никита отправился в город. Без особых трудов нашел военного коменданта, объяснил ситуацию, и узнал, совершенно неоценимые сведения. Оказалось, что на завтра был назначен отъезд вдовствующей императрицы и великих князей из России, а главное для Никиты императрица распорядилась забрать с собой всех раненых, священнослужителей, врачей и вообще всех жителей Ялты и ее окрестностей, чья жизнь находилась в опасности в связи с наступлением на Крым Красной Армии.

А если обо всем по — порядку, то дело обстояло следующим образом. С приближением Красной армии к Крыму весной 1919 г. над крымскими изгнанниками Романовыми снова нависла угроза. В апреле 1919 г. вдовствующую императрицу в Дюльбере посетил командующий британскими военно-морскими силами в Севастополе адмирал Калсорп и заявил, что английский король Георг V, племянник Марии Федоровны, предоставляет в ее распоряжение дредноут «Мальборо» для немедленного отъезда с семьей. Он настаивал на отплытии из Крыма в тот же вечер. Однако Мария Федоровна, проявляя твердость характера, что было свойственно ей в трудные минуты жизни, наотрез отказалась уезжать — бежать — из России.

Родственникам стоило большого труда убедить ее в необходимости отъезда. Решившись на этот шаг, императрица обратилась к Калсорпу с просьбой предоставить возможность для эвакуации из Крыма всем тем, чья жизнь могла оказаться в опасности из-за прихода большевиков. Причем выполнение этого пожелания она поставила условием своего отъезда.

Командир ответил, что в данный момент это невозможно из-за того, что не хватает кораблей. Императрица опять повторила, что она поедет только после того, как будет эвакуирован последний житель Ялты. На следующий день из Севастополя прислали английские военные корабли.

А на следующий день в Ялту наконец-то добрались наши герои. О таком подарке судьбы Никита мог только мечтать, эта была несказанная удача, приехать в Крым именно сегодня, успеть. Нужно было немедленно рассказать обо всем Елизавете.

Прощание

Весна 1963 г., Крым, Ялта.

— А Ялта изменилась не так уж сильно правда?

— Да, милая. Если убрать агитационные плакаты и красные флаги, то вполне можно представить 1919 г.

Продолжая вспоминать, пара пожилых людей пошла дальше по набережной. Они прибыли в Ялту этим утром на корабле из Новороссийска. После того, как Елизавета посетила могилу родителей и развалины обители, помолилась и поклонилась этой святой земле, они поехали в Новороссийск. Супруга уговаривала мужа поехать в Крым сушей, как 47 лет назад, но на этот раз Никита был непреклонен. Это слишком утомительное путешествие для их возраста и для порядком разволновавшейся супруги.

Здесь в России в этих памятных для обоих местах воспоминания поджидали на каждом шагу, в памяти услужливо всплывали роковые и наоборот приятные события. Им вновь предстояло прожить свою молодость.

Морское же путешествие было приятным, давало время для раздумий и не утомляло физически. Через 2 дня супруги уже высаживались в оживленном ялтинском порту.

Набережная уютного городка, запах моря, чайки. В голове невольно стояла картинка их расставания.

* * * *

Сборы следующим утром 11 апреля 1919 г. были недолгими, вещей у девушки было немного, главное шкатулка с фамильными драгоценностями, Никита завернул ее и уложил на дно небольшой сумки. До отъезда оставалось еще несколько часов, светило мягкое солнышко, по морю бежали озорные белые барашки. Елизавета и Никита бродили по оживленной в связи с предстоящим отъездом Ялтинской набережной. Суета и шум мешали молодыми людям, прощаться в такой обстановке, а тем более прощаться навсегда не хотелось.

Они выбрали тихий одинокий пирс и сидели молча, каждый думал о своем. Никита о том, что необходимо тот час же после ее отъезда поговорить с главнокомандующим здешними силами и отравляться на южный фронт. Мысли о том, что он видит ее в последний раз, молодой человек гнал от себя, как чумные.

Елизавета думала, что ждет ее впереди, как примет ее тетка, которую она не видела никогда в жизни, а еще о том, что она навсегда покидает Россию, страну, где она родилась, выросла, с которой была связана вся ее жизнь, все надежды… неожиданно она нарушила молчание.

— Никита, я хочу просить Вас, давайте обменяемся крестиками, в знак того, что судьбы наши сплелись таким непостижимым образом. Я вижу, что вы не снимаете то, что осталось от моего медальона, я чувствовала, что должна была его подарить, тем более, что он спас Вас от тяжелого ранения, но крест, это другое, это почти душа…

— Я не смел даже подумать о таком щедром подарке, но если Вы действительно хотите, — он снял свой серебряный крестик на простой веревке, поцеловал, осторожно надел на девушку:

— Пусть он принесет Вам счастье.

— А Вы возьмите мой, пусть он хранит Вас, я так хочу, чтобы в этой страшной войне он уберег Вас, а когда все кончиться, я обязательно вернусь, или… если все будет кончено, Вы приезжайте ко мне.

— Конечно, Елизавета, я запомнил адрес город Версаль, Вандомская улица 31, - хотя молодой человек со всей очевидностью понимал, что ему никогда не придется воспользоваться этим адресом.

— Идемте, пора.

Все желающие уехать собрались на причале Ялты. Это было душераздирающее зрелище — видеть всех этих беглецов, большей частью старых и больных, опечаленных расставанием с Родиной, сидящих на мешках и тюках и ожидающих посадки.

Никита готовил себя к этой минуте уже очень давно, но все же не думал, что это будет так невыносимо тяжело. Он, убеждал себя, что ее отъезд — жизненная необходимость, но на деле все оказалось гораздо сложнее.

Когда девушка поднималась по трапу, у него перед глазами все поплыло. «Я так многого ей не сказал…». Княжна уже почти поднялась на борт, вдруг обернулась, встретилась глазами с его фигурой, перемолвилась парой слов с капитаном, тот кивнул ей в ответ и вдруг к безумной радости Никиты бросилась назад. Упала в его объятия.

— Нет, Никита, я не могу уйти вот так, обними меня, на прощанье, крепко-крепко, — она посмотрела в его глаза, — спасибо, тебе Никита, ты так много сделал для меня, прости меня, за все…

— Я люблю тебя, Лизонька, я всегда буду любить только тебя, — он обнял ее так сильно, что перехватило дыхание. Девушка поднялась на носочки, нежно дотронулась до его губ.

— Иди, Елизавета, пора, — его глаза блестели от нахлынувших слез. Она тряхнула головой, словно отгоняя от себя свои мысли, по ее щекам тоже бежали слезы. Этот долгий взгляд серых и синих глаз в то мгновение заключал в себе весь мир, в нем было столько чувств, столько невысказанных слов, столько любви… Но время было неумолимо.

— Храни тебя Господь, Никита, — перекрестив его, Елизавета, не оглядываясь, взбежала на борт. Но там, уже на корабле, все же не смогла сдержаться посмотрела на высокую одинокую фигуру на берегу. И вдруг ей стало так страшно одиноко, и больно от этой разлуки, и предчувствие непоправимой ошибки защемило сердце, и море, и небо вдруг совсем перемешались перед глазами.

А Никите казалось, что пространство вокруг него престало существовать — его мир, его жизнь теперь находились на палубе этого корабля, пока еще в форме девичьей фигуры, которая по мере удаления судна постепенно превращалась в точку, а скоро и сам корабль стал лишь маленькой отметиной на горизонте.

С удивлением офицер заметил, что рука сжимает ее крестик на груди. Никита пылко поцеловал его, не замечая, что плачет. «Что же мне теперь делать, Господи, как мне жить без нее?»

Елизавета не отрываясь смотрела на узкую полоску берега, пока та не слилась с горизонтом. «Вот и все, начинается новая жизнь, нужно забыть о страшном прошлом и с верой смотреть в будущее», — мысленно приказала себе девушка. Но на душе было тяжело. Это расставание тяготило, щемило сердце, — «конечно, ведь это же Родина, а Никита единственный человек, кому я действительно была дорога», — убеждала она себя, — «и все же, почему, почему так тягостно на душе».

Но от грустных мыслей пришлось отвлекаться на насущные. Необходимо было как-то обустроиться на корабле, спросить, куда они направляются и каким-то образом попасть на дредноут «Мальборо», на котором покидала Россию вдовствующая императрица. Девушка огляделась на пассажиров. Все они пока сидели на палубе на своих вещах, многие знали друг друга, все-таки Ялта маленький город. А Елизавета теперь осталась сосем одна.

И сразу кольнула болью мысль, что если бы рядом был Никита, он бы уже поговорил с капитаном, помог ей устроиться. Ну почему, почему он не захотел ехать с ней, однажды, во время их долгого путешествия, она спросила его об этом. Но молодой офицер лишь коротко сказал, что его долг защищать Отечество, тем более теперь, когда Белая армия окрепла и начинала полномасштабные наступления. И Елизавета поняла, его ответ не подлежал ни малейшему обсуждению.

Вдруг к радости девушки, она увидела идущего по палубе священника. «Вот, кто поможет мне», — и княжна бросилась навстречу святому отцу. Она вежливо представилась, попросила благословения и помощи. Священник оказался настоятелем церкви в Алупке. Он проводил Елизавету к своей жене и детям, и последующие два дня девушка провела под опекой этой четы.

13 апреля корабли прибыли в Константинополь. Здесь напротив Святой Софии беженцы оставались два дня и здесь же встретили праздник Пасхи.

На следующий день корабль повез княжну на Мальту, к сожалению пришлось расстаться с отцом Димитрием, он решил поселиться с семьей в православной Болгарии или Черногории, Елизавета вновь осталась одна.

После прибытия на Мальту два дня бушевал шторм, беженцев поселили в здании казарм недалеко от порта, императрице предоставили в распоряжение виллу. Елизавете пока так и не удалось не то, чтобы поговорить, просто увидеть Ее Величество Марию Федоровну. Она уже отчаялась, но судьба сжалилась над княжной. Через два дня, когда шторм утих и корабль готовился к отплытию, в казармах, где разместили эмигрантов появилась сама Мария Федоровна, она пришла прощаться перед вечным расставанием.

Вот тогда-то Елизавета и бросилась к Ее Величеству, замерла в глубоком поклоне, представилась и тихо дрожащим от волнения голосом изложила свою просьбу. Мария Федоровна ласково взглянула на девушку и мягко сказала, — «Идемте со мной». Так, Елизавета оказалась на крейсере «Нельсон», который доставил ее в Великобританию.

За время недолгого плавания, Елизавета была представлена великим князьям, Мария Федоровна отнеслась к ней тепло и заботливо, а на прощание благословила и, не взирая на все попытки отказаться вложила в руку девушки кошелек. Этих денег вполне хватило, чтобы переплыть Ла-Манш, на поезде доехать до Парижа, а оттуда на такси до маленького городка Версаль, находящегося в 25 километрах от столицы и названного так от имени резиденции короля-Солнце Людовика XIV, раскинувшейся по соседству.

Автомобиль подвез княжну прямо к дому тетушки, он оказался небольшим двухэтажным особнячком, утопающим в цветах. Страшно волнуясь, девушка дернула дверной колокольчик. Через несколько минут дверь ей открыла пышнотелая средних лет женщина, она обвела девушку внимательным изучающим взглядом.

— Эмма Павловна, — робко спросила княжна?

Женщина ответила на русском, правда с характерным грассированием, — Здравствуй, племянница, — и не дав опомниться, прижала девушку к груди.

* * * *

Уже к исходу первого дня, тетушка Эмилия Павловна знала, все, что произошло с девушкой после февраля 1917 г. Впечатлительная женщина, то плакала, то пила сердечные капли. Страшный рассказ поразил ее до глубины души.

— А мы то здесь и не представляем, газеты, конечно, пишут, но, чтобы творилось такое. Бедная, бедная моя девочка…

— Тетушка, но как Вам удалось узнать меня?

— Милая, моя, душенька, твой батюшка, — здесь на глаза женщины вновь набежали слезы, но она справилась, — так он, когда тебе сравнялось десять лет, прислал фотокарточку, знаешь, не так уж ты и изменилась, и потом на матушку похожа, ведь я же на их свадьбе присутствовала и только после уехала сюда вслед за мужем.

— Отец писал Вам из России, хотел предупредить о приезде, но видимо письмо не дошло.

— Нет, я не получала, хотя знаешь, ждала, сейчас в Париже так много русских. Куда ж вам еще было ехать, как ни сюда. А когда я 23 года назад покидала Россию, все считали меня едва ли не сумасшедшей, подумаешь, влюбилась во французского офицера. Мой Шарль был в свите почетных гостей из Франции, прибывших на коронацию Николая II.

Мы полюбили друг друга так, что голова кружилась, и я как в омут с головой не раздумывая уехала за ним. Но скоро поняла, что совершила ошибку, он привез меня сюда, в Версаль, сам подолгу был в отъездах, служба отнимала все силы. Мне снился сказочный Париж и сказочная любовь, но… Хотя все это давнее прошлое, он скончался уже скоро как 10 лет, воспаление легких, оставив мне в наследство этот домик и небольшую пенсию. Детей Господь не послал, вот так и живу, одна.

— А почему же Вы не вернулись?

— Привыкла здесь, да и кому я в России нужна? Родители умерли, у твоего батюшки семья. Да и теперь, тебе, голубушка, есть где укрыться. Видно это предназначение мое было, здесь вас дожидаться.

— Спасибо, Вам.

— Лизавета, у меня своих детей не было, так теперь хоть ты на старости лет будешь радовать, поэтому не нужно ко мне на «Вы» обращаться, хорошо? Просто Эмилия, меня здесь все так зовут, от русского Эмма я давно отвыкла.

Жизнь с чистого листа

Девушка начала обживаться на новом месте. Все здесь ей было в новинку, и крохотный городок половина которого уже через несколько дней знала, что к Эмилии Павловне приехала княгиня из России, и мода на короткие, открывающие щиколотки юбки, и то, что все друг друга знали и запросто представлялись девушке. А главное она никак не могла привыкнуть к новому ощущению спокойствия и безопасности.

Тетушка была к ней добра и заботлива, даже слишком, она оказалась страшной болтушкой и сплетницей, конечно, чем еще заниматься одинокой женщине, трещала без умолку, со своей стороны, пытаясь отвлечь племянницу.

— Елизавета, душенька, завтра поедем в Париж, у меня тут немного сбережений есть, просто необходимо обновить, а точнее создать тебе гардероб, и город посмотришь, Париж сейчас сказочен, первая зелень, цветущие каштаны.

— Тетушка, мне ничего не нужно, пара платьев есть, смена белья, я не хочу.

— Да на твои платья без слез невозможно взглянуть. Ну же, милая, едем, развеешься.

— Эмилия, — девушка строго посмотрела в глаза тетушке, — не нужно пытаться делать вид, что ничего не случилось, я приехала сюда не ради праздной жизни, а ради покоя, я бы с удовольствием в монастырь ушла прочь от мира, а Вы, — девушка все никак не могла привыкнуть к фамильярному «ты», — Вы про Париж.

— Да все я понимаю, милая моя, бедная, но ведь нельзя же так, а? Вот и Никита твой говорил, ведь совсем еще девочка, не закрывайся от мира, дай себе время, не изменишь через год решения, так держать не буду. Выберешь православную обитель в Греции, или еще где и уедешь, но год здесь при мне поживи. Договорились?

Княжна молча кивнула в ответ.

Так прошел месяц, другой, жизнь постепенно входила в привычное для девушки русло. Утро она начинала с молитвы, потом помогала тетке по дому, от прислуги та, в целях экономии давно отказалась, и Елизавета постигала не простую науку — вести хозяйство.

Еще она любила гулять по огромному Версальскому парку, куда теперь пускали всех желающих посетителей. После роскошных императорских дворцов Версаль показался Елизавете очень скромным, но здесь, особенно в будние дни было очень тихо и спокойно. День она заканчивала вечерней молитвой, каждый раз, прося у Господа оберегать Никиту. Не было дня, чтобы девушка не вспоминала о нем, и чем дальше, тем больше с щемящей тоской.

Так медленно бежали дни, тетушка, видя состояние девушки, отказалась от попыток развлечь ее, но упорно искала выход, нельзя же в конце концов действительно позволить ей принять постриг.

Наконец, Эмилия, нашла, как ей показалось верное решение. А именно она подыскала для племянницы работу. Во-первых, у Елизаветы это не вызвало никаких подозрений, потому что пенсия от скончавшегося супруга была более чем скромна, а во-вторых, как надеялась, женщина, это поможет девушке отвлечься.

У Эмилии Павловны было очень много друзей и хорошая репутация благородной вдовы. Что и помогло пристроить княжну гувернанткой в богатейшую семью потомственных ювелиров. Семья Венсенн на лето часто перебиралась в Версаль, здесь у них был шикарный особняк. Их приезд в конце июня сопровождался шумным праздником и фейерверком.

Тетушка, знавшая обо всем, что творилось в городке, первой услышала, что мадам Венсенн подыскивает гувернантку для своей дочери, и смело отправилась в особняк. А вечером того же дня, Елизавета уже входила в отведенную ей комнату в огромном доме. Ее имя, происхождение, воспитание произвели на хозяйку должное впечатление, а особенно титул и древность фамилии, чем сами Венсенны похвастаться отнюдь не могли.

В итоге все были довольны, тетушка тем, что устроила княжну в надежные руки, да еще с приличным жалованием, она надеялась, что обстановка благотворно повлияет на девушку, хозяева пыжились от гордости, от того, что гувернантка их 12-летней Маргариты настоящая княгиня из России, а сама Елизавета от свалившегося на нее покоя.

Теперь у нее была своя комната, куда не могла врываться громогласная шумная тетушка, огромный парк для прогулок, свободное от занятий время. Да и воспитанница Марго оказалась чутким, понятливым ребенком. Сначала Елизавета с трудом представляла, с чего ей начать, но вспомнив, своих недавних учителей быстро освоилась.

Жизнь снова текла своим чередом, осенью Венсенны переезжали в Париж, Марго наотрез отказалась расставиться с Елизаветой, которую обожала, поэтому девушка уехала вместе с ними. Эмилия Павловна была безумно рада, Париж, а там и театры и развлечения и может наконец какой-нибудь молодой человек заметит ее племянницу и все тогда будет хорошо. Конечно, она вновь оставалась одна, ну да ничего. Племянница обещала навещать ее в выходные, а Эмилии Павловне разрешили наведываться к Елизавете.

Париж заворожил девушку, строгостью и пышностью, красотой и роскошью. Он был со всем не похож на Петербург, но что-то все же объединяло эти города, наверное, статус столиц. Здесь было шумно и людно, сновали автомобили, конки, трамваи и более редкие экипажи. Жизнь била ключом, особенно накануне зимнего сезона.

* * * *

— Елизавета, — это такое счастье, бал, настоящий и меня берут, и Вас вместе со мной, я же не могу без гувернантки.

Девушка лишь вздохнула.

— А когда Вас взяли на бал первый раз, во сколько лет, а платье у Вас было такое же красивое, как мое?

— Марго, — не нужно так тараторить, это некрасиво и невоспитанно. И, я не буду отвечать на твои вопросы, я хочу поговорить с твоей матушкой, чтобы ты ехала одна.

— Но почему? Вы не хотите? А, я поняла, у Вас, нет платья, да?

— Маргарита, ты несносна, при чем здесь платье…

Но 13-летняя девушка-подросток уже прыгала через три ступеньки по лестнице вниз к матери, чтобы решить этот вопрос.

Не смотря на все протесты княжны, вопрос был решен в сторону Марго.

— Моя дочь в ее возрасте не может появится на взрослом рождественском бале без гувернантки. Это не обсуждается, а наряд Вам сошьют сегодня же, я пришлю портниху, считайте это рождественским подарком, и потом, я не понимаю Вас, там будет много Ваших соотечественников.

На это замечание Елизавета скоромно промолчала, уже больше полугода она жила во Франции, но решимости уйти в монастырь не убавилось, и тоска по России, и прежней жизни, и еще чему-то, или кому-то, — девушка не хотела себе в этом признаваться, накатывала все чаще и острее.

Но хозяин, как говорится, барин, в назначенный день пришлось ехать с Венсеннами к какому-то маркизу де Гарне на бал по случаю Рождества и Нового 1920 года. Как из прошлой жизни перед Елизаветой шумело блестящее парижское общество, красивый зал, музыка, дамы и кавалеры в вечерних платьях, совсем как…как в ее безмятежной юности.

Здесь действительно было довольно много русских, она вежливо раскланивалась, поддерживала разговор. Это было тяжело сталкиваться с прошлым, оказалось, что о ее горе здесь знали, ей сочувствовали, приносили соболезнования, кто-то даже помнил ее ребенком, девушка стойко терпела. Для нее это была пытка. Марго подбежала к ней как раз вовремя, чтобы избавить от тягостного разговора. Щечки девочки ярко розовели, глаза сияли, она прямо-таки лучилась о счастья.

— Идемте со мной, скорее.

— Что случилось, Маргарита?

— Пьер вернулся, мой брат, он такой замечательный. Он в Тунисе был, я Вам рассказывала, помните, он военный, а теперь приехал на совсем.

Елизавета послушно шла, ведомая за руку. В обществе месье и мадам Венсенн она увидела высокого загорелого молодого человека лет 25–27 и даже услышала конец разговора.

— Пьер, мой мальчик, ну разве можно так, не предупредил, я бы встречала тебя.

— Мама, так вышло гораздо интереснее, с корабля и на бал. Постойте, а кого это ведет к нам наша Марго.

Мадам Венсенн обернулась.

— А, это гувернантка, помнишь, я же тебе писала, княжна, эмигрантка из России.

— Да, да я что-то припоминаю, — по инерции проговорил молодой человек, не отрывая взгляда от девушка. В нежно-голубом шелковом платье, как невидимой вуалью окутанная грустью в невозможных синих глазах, она показалась молодому офицеру сказочным видением.

— Пьер, милый знакомься скорее, это Елизавета, — пропел детский голосок Марго, княжна присела в изящном книксене и грациозно подала молодому человеку руку, нет не для поцелуя, в ее теперешнем статусе это было непозволительно, для пожатия. Но бравый офицер наклонился и поцеловал тонкие пальчики.

Елизавета вспыхнула, но взяла себя руки.

— Не стоит целовать руку гувернантке, сударь.

— А мне Вас представили как княжну.

— Да, но не в данных обстоятельствах.

Неловкая пауза затягивалась. И молодой Венсенн не придумал ничего лучше как пригласить девушку на вальс. Маргарита захлопала в ладоши от восторга, девушка вежливо улыбнулась, но отказалась.

— Я здесь только как воспитательница Марго, сударь, не стоит тратить на меня время, простите, — и решительно взяв девочку за руку, Елизавета зашагала в противоположном от них направлении.

— Мама, с ней все в порядке?

— Немного странная девушка, я согласна, кажется, у нее в России погибла вся семья. Ну да речь не о ней, я поговорю о ее поведении с ней лично.

За время вечера Пьер еще несколько раз видел девушку, она сторонилась людей, словно боялась, не танцевала, не пила шампанского. Когда приехали домой, проводив воспитанницу, сразу ушла к себе.

* * * *

С приездом Пьера настроение в доме изменилось, стало шумно и людно. Приходили гости, родственники, всем хотелось увидеть молодого человека, расспросить об увлекательной службе во французской колонии — Тунисе. Это тяготило Елизавету, она находила утешение в долгих прогулках по парку. Сейчас зимой, когда даже выпало немного снега, здесь было совсем безлюдно. Там-то и застал ее Пьер. Он возвращался с верховой прогулки и увидев девушку, бодро окликнул ее.

— Здравствуйте, затворница.

— Доброе утро.

— Вы так ото всех прячетесь или только от меня?

Девушка молчала, даже не смотрела в его сторону.

— Почему Вы не отвечаете на вопрос, это невежливо, так Вы говорите воспитаннице.

— А что Вы хотите от меня услышать? — синие глаза обожгли пронзительно и остро.

— Я же говорю как ежик, стоит подойти к Вам, так сразу вырастают иголки.

Девушка посмотрела на него с легким изумлением. Это сравнение никогда не приходило ей в голову, хотя было абсолютно точным. А он стоял и улыбался во весь рот. В голубых глазах задорный блеск, на щеках ямочки, кожа под бледным парижским небом после африканского, так и отливала теплой бронзой.

— Простите, сударь, но мне нужно идти.

— Да, я просто поговорить с Вами хочу, дикарка.

— Что Вам будет угодно?

На щеках Пьера заходили желваки, он начинал злится.

— Не прикидывайтесь служанкой, мадемуазель, Вам не идет. Сколько можно выставлять меня полным идиотом, то на балу, то теперь!

— Простите, — тихо и искренне сказала княжна, — я не хотела обижать Вас.

— Вот и славно, скажите, не желаете ли прокатится верхом по парку, все-таки пешком зимой прохладно.

— Но Вы же уже с прогулки? — неуверенно начала Елизавета.

А Пьер понял, что наконец подобрал к ней маленькую ниточку и осторожно, чтобы не спугнуть продолжил:

— Пустяки, я могу ездить верхом бесконечно. Идемте, подберем Вам лошадку.

Пьера удивила ее уверенная езда, в седле барышня держалась великолепно, от быстрой рыси раскраснелась, и наконец-то молодой человек впервые видел ее улыбку. С этой прогулки у них наладились отношения. Они стали часто выезжать верхом, подолгу разговаривали обо всем на свете.

Ее нелюдимость, некоторая старомодность во взглядах, даже манера одеваться не по моде, а в длинные в пол платья несколько озадачивали и в то же время притягивали молодого офицера. Было в этой девушке что-то такое, что цепляло душу, заставляло чаще биться сердце. Хотелось укрыть ее ото всех, успокоить, защищать словно ребенка.

Постепенно перед молодым человеком разворачивалась страшная картина ее прошлого. Нет, она не говорила прямо, но из обрывков фраз, из кусочков восстанавливалась ужасающая картина. Теперь становилась понятна и ее колкость и одиночество и плещущаяся в нереальных синих глазах грусть.

Родители стали замечать сближение молодых людей, и вообщем-то были не против, ну и что, что у бедняжки нет приданого, их богатство, помноженное на ее родовитость могло дать неплохой союз. Марго втайне мечтала об их свадьбе. Пьер все больше попадал под очарование девушки, она была так не похожа на всех, и так волшебно хороша.

Что же до княжны, то Пьер ей нравился, с ним было легко, почти как с Ритой, но…но, — в этом трудно было признаться самой себе, это был не Никита. Да, она замечала его взгляды, в которых теперь сквозило что-то больше, чем дружба, его внимательность и нежное с ней обращение, а в сердце по-прежнему упорно стоял образ сероглазого русского поручика, а не загорелого брюнета француза.

Почему, почему все так, не понимала девушка себя. Где она ошиблась, что сделала не так? Да, как и говорил Никита, здесь она успокоилась, и постепенно мысли об обители отходили на второй план, особенно после появления в ее жизни Пьера.

Но, но как же Никита, что с ним, жив ли? И сердце сжимала страшная тревога и душащая тоска. По России или по нему, нет все же по нему, наконец к исходу зимы поняла княжна. И только тогда ей окончательно открылся весь ужас произошедшего.

Как можно было быть такой слепой, и не понять саму себя, быть так ослепленной горем, чтобы не разобраться в сердце, а ведь оно любило, пожалуй с той самой первой встречи ждало его, искало и любило. И все встало на свои места, их прощание на пирсе, ей было тогда так больно, а охотничий дом, с некоторых пор она бредила им ночами, чувствуя его нежные поцелуи на своих губах. «Господи, что делать, помоги!».

А ухаживания Пьера становились все более настойчивыми, они посещали театры, бродили по Парижским улочкам, пили кофе на Елисейских полях. Он заваливал ее цветами, подарками, вниманием, а она смотрела в его красивое мужественное лицо и готова была разрыдаться.

* * * *

Пьер готовился к решительному разговору со всей серьезность и тщательностью. Смокинг, кольцо с бриллиантом в несколько карат, самой чистой воды, автомобиль, усыпанный белыми розами. Волновался как мальчишка, что-то в ее поведении настораживало, задумчивость, холодность, и еще упоминание о верном поручике из России, брошенное как бы невзначай не давало Пьеру покоя. Но так больше не могло продолжаться, и он решился.

Елизавета спустилась к нему в волшебном бирюзовом платье, окутанная тонким ароматом духов и дымкой легкой грусти в ее бездонных глазах. По торжественности обстановки, по усыпанной цветами машине она без труда определила, решающий вечер настал.

Они ужинали в шикарном ресторане на Елисейских полях. Потом, по предложению девушки пешком отправились к берегам Сены. Тихий апрельский вечер окутывал нежным ароматом каштанов. Молодые люди молчали, Пьеру все никак не хватало решимости. Тогда Елизавета взяла инициативу в свои руки, им уже давно пора было объяснится, она вдруг остановилась, оперлась на парапет набережной. Здесь было тихо и безлюдно, мерно плескались волны, в темном небе чернел Нотр-Дам.

— Пьер….

— Нет, позвольте мне начать. Он взял ее руку в свои, нежно поцеловал, — Елизавета, я…Вы очень… дороги мне…Вы в моей жизни четвертый месяц, а мне кажется, что я знаю Вас всю жизнь и отныне…моя жизнь — Ваша, — он заглянул в синеву ее глаз, — Я люблю тебя, — и прежде чем девушка опомнилась, легко привлек к себе, наклонился к губам, осторожно поцеловал.

Ничего подобного, что происходило с ней от тех волшебных поцелуев с Никитой в заброшенном лесном домике, не произошло, земля и небо остались на местах, сердце не переполнилось нежностью, не дрогнуло. В голове ясно билась мысль, «нет, я не смогу, прости меня, Пьер, но я не смогу».

Отстранившись он смотрел на нее с легким испугом.

— Что-то не так, я не должен был, у Вас в России не принято до свадьбы?

— Нет, но…

— Ну, конечно, же милая я схожу от тебя с ума, ты выйдешь за меня, сделаешь меня самым счастливым человеком на свете?

— Прости меня, Пьер, — Елизавете понадобилось немало мужества, чтобы сказать это, — но я не могу.

Он отпустил ее руки, отошел.

— Пьер, ты прекрасный, добрый, милый человек, но я не могу согласится, это будет предательством.

— Каким предательством, чего или кого? Или это из-за того, что тебе пришлось пережить, твоя тетушка говорила мне, ты даже собиралась в монастырь.

— Нет, монастырь ни при чем, просто… в России остался один человек.

— А, твой поручик, — Пьер горько улыбнулся, — Вы отказываете мне из-за него?

— Я хочу быть честной с тобой, Пьер, прости меня, прошу, я догадываюсь как тебе больно, но я люблю Никиту.

— А почему Вы говорите мне это только сейчас?

— Потому что я сама не так давно поняла это.

— Когда? — он больно сжал ее запястье, его мечта рушилась на глазах.

— Не знаю, какое это имеет значение.

— Вы, ты ты могла бы сказать мне раньше, я надеялся, я…

— Да, но у меня не хватало сил.

— Но, ведь он может быть уже убит, неужели ты будешь ждать его, как верная Пенелопа.

То, что ответила девушка повергло Пьера не просто в шок, а в немое оцепенение:

— Нет, я не буду ждать его здесь, я возвращаюсь в Россию, и умоляю тебя помочь мне.

Возвращение

Елизавета проснулась на рассвете с непередаваемым чувством надежды и радости одновременно. После стольких месяцев скитаний, этого опасного авантюрного по — другому не скажешь путешествия, она наконец-то приблизилась к своей цели как никогда. Когда вчера в случайном разговоре с полковником Крестовским, она услышала о Никите, то готова была умереть от нахлынувшего счастья.

Столько раз за эти 4 месяца ей казалось, что они вот-вот встретятся, и опять разочарование. То она опоздала, его перевели в другой полк, то он был серьезно ранен и лежал в госпитале, от этого сообщении Елизавета пришла в ужас, она впервые осознала, что может потерять его, но и из госпиталя его выписали 2 месяца назад. Пришлось опять начинать все сначала по крупицам собирать сведения о нем, искать, бороться с собой, своими страхами, отчаянием, невзгодами путешествия. Она исколесила юг страны вдоль и поперек, а чего стоило ей добраться до России, решиться на это безумство, от которого ее отговаривали все, а особенно тетушка и Пьер.

Но она любила, любила так невозможно сильно, что бездействие убивало ее. Никита разбудил в ее сердце любовь. После всех пережитых ужасов войны, после стольких смертей, Елизавета постепенно приходила в себя, и вместе с тем осознавала, как ей одиноко без него. Никита отныне стал всем: ее мечтой, ее болью, ее надеждой, она открылась любви, перестала бороться сама с собой и поняла, что больше не сможет жить, дышать без него.

Как можно было самой отвернуться от своего счастья. «Но я жестоко наказана — , не переставала вспоминать Елизавета, все что случилось с ней. — Я наказала сама себя, этим отъездом, если бы я только осталась, мы были бы сейчас вместе. А что, если он забыл обо мне, если не любит больше, может вообще не вспоминал весь этот год».

Такие мысли бывало терзали ее, но все же она верила, что мужчина беззаветно любивший ее 4 года, спасший ее рискуя собственной жизнью, не может так просто забыть. «Я разбужу твои чувства, Никита, мы созданы друг для друга, мы будем вместе, я верю в это. Боже, спасибо, что ты не позволил мне сдаться, я была на пороге отчаяния. Я столько искала и все напрасно, но вчера…снова обрела надежду. Никита, ты совсем рядом, и возможно сегодня, нет, нет в это невозможно поверить».

Девушка с нетерпением ждала, когда же наконец они отправятся в путь. Она давно была готова.

— Андрей Павлович, ну скоро же мы едем?

— Еще пару минут. Какое нетерпение, кем же все-таки приходиться Вам этот офицер?

— Я не могу пока сказать, но нас связывают воспоминания 4 лет.

— Позвольте, я помогу Вам сесть в седло, — офицер осторожно подсадил девушку, она смотрела на него сверху вниз мечтательным взглядом и словно не замечала.

— Сударыня, как бы я хотел, что бы кто-то так же думал обо мне как Вы сейчас о нем.

Елизавета отвела глаза, смутилась, и чтобы скрыть свою неловкость, умело пустила лошадь легкой рысью.

Маленький отряд из пятерых офицеров тронулся следом.

* * * *

— Какой чудный день, Никита, искупаться бы сходить, а?

— Серж, перестань, ты же знаешь. Нельзя, вчера был приказ всем оставаться на местах, сегодня возвращаются наши от Врангеля, совет.

— Да к черту все советы, я жить хочу слышишь, а здесь даже приличной юбки нет. Одни старухи остались.

— Серж, ты настоящий ловелас, а как же клятвы медсестре Леночке, в госпитале, всего 2 месяца прошло.

— Целая вечность, только ты можешь сохнуть по своей Елизавете, которую уже никогда не увидишь. Это право глупо и просто ребячество. Нельзя любить одну женщину, это это просто невозможно. Женщины созданы, чтобы мужчины вкушали плоды их очарования и красоты, всех, кто рядом. Дойдет это до тебя когда-нибудь?!

— Сергей, я бы не советовал тебе говорить о ней в таком тоне! Я не шучу!

— Молчу, верный преданный рыцарь плаща и шпаги. Она поди давно замужем за каким-нибудь французским графом, а ты страдай, мучайся, сколь там 4, 5 лет прошло?

— Я не видел ее почти полтора года.

Взгляд Никиты был полон грусти и Серж понял, что друг неисправим.

— Ник, смотри, кажется наши едут, вон Соломон Андрея.

— Такого коня не с кем не спутаешь.

— Только погоди на нем, не Панин, черт меня подери там дама, настоящая, живая женщина. О чудо, Бог услышал мои мольбы.

— Да, но кто это, и почему они едут сюда, штаб в другой стороне.

— Какая разница, Ник, как ты мне наскучил со своей вечной рассудительностью. С ним женщина, значит, у нас есть повод для праздника.

— Серж, ты неисправим.

Молодые люди внимательно наблюдали за путниками. Что-то в девушке было Никите до боли знакомо, но она была еще слишком далеко и все же, что? Осанка, манера так непринужденно и легко держаться в седле, поворот головы, чуть вбок, его бросило в озноб.

— Елизавета, — прошептал он чуть слышно, но друг все-таки уловил это имя.

— Что, что ты сказал, Ник?

— Нет, этого не может быть, но…

А между тем всадники приближались, уже настолько, что можно было разглядеть нежный овал лица, Ее лица, выбившиеся из косы волосы. Ее каштановые прядки волос. Никита остолбенел, не в силах сдвинуться с места. Его разум кричал, это невозможно, а сердце готово было разорваться от счастья и летело к небесам.

— Это что она, да, она? — теребил его Серж.

Но Никита не слышал, всем своим существом он жадно следил как они приближались, оставалось не больше двадцати шагов, а он все еще не осознавая, не в силах был пошевелиться. Как прекрасна она была сейчас в свете утреннего солнышка, на великолепном сером в яблоках Соломоне — рысаке Орловской породы. Молодой человек часто заморгал, даже не понимая, что его глаза наполнены слезами счастья. Всадники остановились в нескольких шагах от крыльца.

— Что ж, сударыня, вот он Ваш Никита Александрович, я сдержал слово.

Елизавета только машинально кивнула в ответ. Все ее существо было поглощено Никитой, она смотрела на него с надеждой, и тоской, и любовью, чуть улыбалась, боясь пошевелиться, отвести взгляд от его влюбленных, еще сильнее чем раньше, в этом теперь она не сомневалась, глаз. В то мгновенье в мире существовали только они. Этот молодой мужчина, и эта юная девушка, которых неразрывно отныне и навеки связало великое и такое прекрасное чувство, имя которому — любовь!

Никита ничего не понимал, как она здесь оказалась, почему? Это сейчас неважно, главное, чтобы это был не сон, только не сон.

— Елизавета, — он не мог больше просто смотреть, хотелось обнять, прижать ее к себе, убедиться, что все это на самом деле. Он бросился к ней, и прежде чем успел помочь ей спуститься на землю, она легко спрыгнула с лошади, и упала в его объятия.

Ее душили слезы счастья, спрятав лицо на его груди, ощущая себя в крепком и в то же время нежном кольце его рук, она тихо плакала. А он лишь повторял ее имя с невыразимой нежностью и любовью. Ни Серж, ни Андрей не могли отвести взгляда от этой сцены, это было так невозможно прекрасно среди крови, боли, горя, ради того, что они видели хотелось дышать, чувствовать, жить…

А Елизавета все еще не могла поверить, что он рядом, «Я нашла тебя, я наконец-то тебя нашла», — твердила он сквозь слезы.

— Успокойся, душа моя, я рядом, я никогда больше не оставлю тебя, слышишь. — Он осторожно приподнял ее голову, заглянул в залитую слезами синеву ее глаз. Она встретилась с его влюбленным взглядом, от счастья, всех нахлынувших эмоций, у девушки перехватило дыхание, земля пошатнулась под ногами, еще миг и она потеряла сознание, подхваченная крепкими руками Никиты.

— Серж, быстрее, помоги мне, она в обмороке.

— Успокойся, что за паника, неси девушку в дом, вот так, сюда, на кровать. Так вот она какая твоя княжна. Да, — Серж даже слегка присвистнул, — понимаю тебя.

— Сережа, перестань, — Никита метнул на друга ревностный взгляд, ей нужно помочь.

— Неужели тебе никогда не приводилось приводить барышень в чувство. Учись. — Молодой человек, ловко подложил под голову девушки подушку, его рука умело и быстро расстегнула верх платья. Никита попытался запротестовать.

— Ей необходим воздух, успокойся, я не собираюсь ее раздевать. Так теперь нужен спирт.

От едкого запаха девушка слегка поморщилась и приоткрыла глаза. Никита вздохнул с облегчением.

— Елизавета Николаевна, Лизонька, как же Вы меня напугали, ну разве так можно.

— Что-то случилось? Я помню, только твои глаза, Никита.

— Елизавета, Вы упали в обморок, я так испугался, что совершенно растерялся.

— Да, я вижу, ваша растерянность на лицо, — девушка красноречиво посмотрела на свое расстегнутое платье, смутилась, но еще не в силах встать, просто опять закрыла глаза.

— Простите, Елизавета, я не хотел и вообще…

— Вообще-то, сударыня, в чувство Вас вернул я, позвольте представиться Сергей Павлович Куракин — верный друг Никиты.

Девушка подняла к нему взгляд, все еще смущаясь, но пересилила себя, даже слегка улыбнулась, — Благодарю, Сергей Павлович, но в следующий раз не стоит принимать столь решительные меры, тем более с девушкой, которую Вы видите в первый раз в жизни.

Никита чуть улыбнулся, втайне довольный решительным отпором Елизаветы этому знатоку женских сердец. Однако Серж не потерялся, принес свои извинения и только потом, под гневным взглядом друга наконец-то оставил их наедине.

Несколько минут они просто смотрели друг на друга, изучая каждую черточку лица, спрашивая про себя, что пришлось пережить им во время разлуки. Наконец Елизавета не выдержала, протянула ему свою маленькую руку.

— Помогите мне встать, я уже достаточно пришла в себя. Он осторожно поддержал ее, деликатно отвернувшись пока она приводила в порядок платье, помог сесть поудобнее, принес воды.

— С вами все хорошо, Елизавета или…

— Теперь все прекрасно, не волнуйтесь, я просто слишком расчувствовалась, не справилась с эмоциями, я больше не стану пугать Вас обмороками.

— Вот и славно.

И опять они молчали, поглощенные друг другом. В ее прекрасных глазах плясали искорки радости, совсем, как при первой встрече, в его взгляде сквозила неподдельная нежность.

— Никита, — тихо прошептала она, — обними меня, я… я так долго тебя искала, я… — и прежде чем он успел ответить, она скользнула в его объятия.

— Лизонька, неужели это все-таки не сон? И Вы рядом и…

— Я рядом отныне и навсегда.

— Но как Вы нашли меня, зачем, почему, я же видел, как корабль, увозивший Вас, скрылся за горизонтом? — он чуть отстранился от нее, пристально посмотрел в глаза.

— Ты еще не понял, Никита, я… я просто сумасшедшая влюбленная женщина, жаль, что я осознала это слишком поздно.

Молодому человеку казалось, что теперь у него земля уходит из под ног, то что он услышал сейчас, было сказкой, чудом, о котором он уже и не мечтал, да пожалуй, что не смел надеяться никогда.

— Елизавета, Лизонька, Вы хотите сказать, что вернулись сюда из-за меня, я Вам не безразличен?

— Я люблю тебя, — тихо и смотря в его глаза произнесла девушка. И вдруг порывисто вырвалась из его рук, встала, взволнованно заходила по комнате.

— Я поняла это слишком поздно, но когда поняла, то это чувство стало и главным счастьем моим, и горем. Я приняла решение вернуться, — сбивчиво рассказывала она, внимавшему каждое ее слово Никите, — О, как меня отговаривали, как не пускали, но ты же знаешь, со мной невозможно спорить. И я уехала, а сколько я искала тебя здесь, Никита, ты ускользал от меня столько раз. Но теперь все в прошлом, я нашла тебя.

— Я не понимаю, как Вы смогли это сделать, Лиза.

— Это было сложно, но для любящего сердца… Никита, я прошу говори мне ты, ведь ты же по-прежнему любишь меня?

— А Вы, ты сомневалась?

— Совсем немного, почему-то я была уверена, что ты ждешь, всегда будешь ждать, а когда я сегодня увидела твои глаза…

— Иди сюда, — он раскрыл ей объятия, и она снова оказалась в его руках.

— Лизонька, я не могу прийти в себя, мне кажется я грежу.

— Никита, милый мой, драгоценный, я прошу только об одном, никогда больше не оставляй меня, пожалуйста. — Он обнял ее крепко крепко, Лиза почувствовала себя такой защищенной, в его руках. Теперь не нужно больше переживать, искать, отчаиваться, ее одиночество и страхи позади. Он здесь, он рядом.

Они не знали, сколько прошло времени, для них оно остановилось, он обнимал ее и жизнь обоих замерала от счастья. Он не смел, да и не хотел сейчас целовать ее. Это было такое единение их исстрадавшихся душ, что ни хотелось ничего другого. Так, в нежных объятиях друг друга их и застал Серж.

— Простите, я стучал несколько раз, но…Ник, тебя вызывает Троицкий, и Вас, сударыня тоже.

Никита с трудом заставил себя вернуться к действительности.

— Да, нам нужно все объяснить ему. Пойдем, Лизонька, он все поймет, наш командующий замечательный добрейшей души человек.

— Подожди, Вы кажется, сказали Троицкий, уже не Арсений Петрович?

— Да.

— Воистину говорят, мир тесен. Он очень хорошо знал моего отца, и Андре, и матушку, — ее голос дрогнул, тень побежала по лицу, но девушка взяла себя в руки.

— Идем, Никита, я уверена, этот человек не откажет мне.

* * * *

Арсений Петрович Троицкий, в недалеком прошлом блестящий генерал императорской армии, смотрел на молодых людей серьезно и немного гневно. Он ждал объяснений, что за своевольство, девушка в театре военных действий! Елизавета поняла, что осталась неузнанной, впрочем прошло столько лет, последний раз он видел ее 14-летним подростком. Тогда только началась первая мировая война, и ее брат Андре упросил отца отпустить его с доблестным генералом.

— Итак, Никита Александрович, я повторяю свой вопрос, что здесь делает эта юная особа?

— Простите, Арсений Петрович, разрешите мне все объяснить, — Елизавета робко взглянула на седовласого генерала, — Никита Александрович здесь ни при чем, он и предположить не мог, что я могу появиться здесь в России. Но прежде чем начать я хочу назвать Вам свое имя. Арсении Петрович я дочь князя Оболенского-Нелединского-Мелецкого. Мы с вами давно знакомы, Вы нередко видели меня еще ребенком.

Карие глаза из под седых бровей загорелись неподдельным интересом и теплотой.

— Вы, сударыня, дочь Николая Сергеевича? Бог мой, ну конечно, а я то все гадал, почему мне знакомо Ваше лицо. Девочка моя, ну идите же я обниму Вас.

— Арсений Петрович разрешите мне поговорить с Вами наедине, тем более, что Никита Александрович не причастен к моему внезапному появлению.

Елизавета решилась рассказать этому человеку все, она увидела добрый знак, что именно этот мужчина командовал полком, он вдруг так напомнил ей отца, не может быть, чтобы он ни понял ее, не разрешил ей остаться. Они разговаривали довольно долго, Никита весь извелся, ожидая ее снаружи.

Девушка была предельно откровенна. Они вместе прослезились, когда она говорила о смерти родителей и брата. Оказалось, что он слышал об этом, она рассказала о нападении на монастырь, о побеге из России и о возвращении обратно. Это было самое сложное, объяснить этому пожилому мужчине, что толкнуло ее к такому безумству. Но умудренный жизненным опытом генерал, понял все сам.

— Девочка моя, как должен быть счастлив мужчина, которого так любят. И все же это сумасшествие. Ну скажите же, что Вы теперь прикажете мне с Вами делать. Юная девушка среди стольких мужчин, в таких условиях. Вы знаете дорогая, наше положение катастрофично, мы идем ко дну.

Мощная армия Деникина почти разгромлена, дело за малым, я думаю еще не больше полугода и все. В России сейчас опасно, как никогда, год назад когда Вы покидали страну у нас была надежда, теперь уже нет. Мы здесь как на пороховой бочке, в постоянных стычках с врагом. В скором времени я жду приказа генерала Врангеля, мы будем отступать. Елизавета, девочка, Вы понимаете, что это значит?

— Я все понимаю, Арсений Петрович, но ни боюсь, два раза смерть обходила меня стороной, и если теперь суждено, то я умру на своей Родине рядом с любимым человеком! Я не боюсь, но я не могу без него жить. Прошу Вас, разрешите мне остаться, я не буду Вам обузой, обещаю. Я могу помогать в госпитале, могу…

— Безумная, совсем как твой батюшка в молодости, — генерал лукаво усмехнулся, — если бы не твой отец, ладно, я оставляю Вас, но пожалуйста, никаких глупостей, полное повиновение Никите, ни шагу без его разрешения, — девушка облегченно вздохнула, — Спасибо, я обещаю, Вы не пожалеете, что позволили мне остаться.

— Ступай, Лизонька, тебе нужно отдохнуть с дороги, жду тебя и Никиту вечером на ужин, да и позовите мне его.

Разговор с молодым человеком был гораздо короче, но напряженнее и тяжелее. Арсений Петрович относился к Никите с большой симпатией, выделял его из остальных, может потому, что он напоминал ему погибшего сына. Они честно поговорили по душам, о чем так и осталось тайной для всех, даже Елизаветы.

А после началось обустройство девушки в полку. Она выбрала себе брошенную хозяевами крепкую избу в самом конце лагеря поблизости от Никиты. До вечера Елизавета мыла, чистила, подметала, словом наводила уют в своем простом жилище. Помочь было некому, в деревне остались одни старики, их жены помогали офицерам в готовке. Порывавшегося помочь Никиту, Елизавета выставила за дверь, только попросила принести воды, холодной из колодца и горячей с полевой кухни.

После уборки своего убогого на первый взгляд жилища, оно показалось ей даже милым — здесь было чисто, светло, просто, и главное, что ее Никита жил в нескольких минутах ходьбы. Воодушевленная всеми незабываемыми событиями первой половины дня, Елизавета не заметила, как провозилась с уборкой до вечера. В ее душе пели птицы, наконец-то она была счастлива и никакие угрозы войны и чего бы то ни было не могли помешать ей в эти минуты.

После всех дел по дому, она с наслаждением искупалась, переоделась в простое серо-синее платье, уложила волосы, и, наконец, вышла к сгорающему от нетерпения увидеть ее молодому человеку. Рука об руку они направились к дому генерала. Ужин прошел весело, Елизавета несколько терялась и смущалась среди абсолютно мужской компании, но офицеры старались помочь ей чувствовать себя уютно и подолгу не останавливали на ней взгляд, боясь еще больше смутить девушку, хотя каждый из них в душе завидовал Никите.

Елизавета была необыкновенно хороша в тот вечер, ее глаза сияли таким счастьем, а смех раздавался как колокольчик так задорно, что невозможно было оставаться равнодушным. Особенно заворожено смотрел на Елизавету лучший друг Никиты — Серж, утром приведший девушку в чувство. Его ясный пронзительный взгляд смущал княжну, но она старалась не показывать виду и просто не замечала его. Ведь рядом был Никита, ее Никита…

Через пару часов влюбленные тихо покинули шумную компанию. Сентябрьский вечер 1920 г. обдал прохладой, свежим ветерком, запахом цветов, а главное любовью, переполнявшей молодых людей. Рука об руку, не разбирая дороги, они шли молча, не зная как рассказать обо всем, что случилось за время этой бесконечной разлуки, с чего начать.

— Елизавета, милая, мне кажется все это сон, и если я проснусь и тебя не будет рядом, я…

— И я до сих пор не могу поверить, что нашла тебя.

— Но как, как это вообще возможно, Вы, то есть ты здесь, а…?

— Нам о стольком нужно рассказать друг другу.

— Пойдем к реке, там так красиво ночью…

— Никита, с кем это ты проводишь лунные ночи у реки?

— С мечтами и воспоминаниями о тебе, ангел мой.

Оба вновь замолчали, пораженные красотой ночи, лунной дорожкой на водной глади, тихим пением ветерка.

— Здесь так красиво.

Молодые люди спустились к воде, присели на поваленное дерево недалеко от реки. Елизавета зябко повела плечом.

— Милая, возьми, — Никита нежно набросил ей на плечи свой китель, привлек к себе, обнял.

— Я не верю, не верю… Никита, я никогда в жизни не была так счастлива, знаешь, ради этого стоило пережить все, все, что случилось с нами.

— Тсс, тихо, не нужно о грустном, но помнишь, я говорил тебе, нужно жить, а счастье обязательно найдет тебя. Милая, моя, драгоценная, любимая…

Никита осторожно привлек ее к себе, поцеловал нежно и трепетно. Она засмеялась тихонько, уткнувшись лицом в его грудь.

— Никогда не отпускай меня, Никита, что бы ни случилось, мы никогда больше не должны расставаться с тобой.

— Никогда, я не смогу без тебя жить, даже сейчас, не смотря на все грозящие нам опасности, я не в силах был бы разлучиться с тобой. Мне хватило одного раза. Знаешь первое время, я просто сходил с ума, разговаривал с тобой, словом…

— Давай обо всем по порядку, рассказывай мне все, Никита я готова слушать тебя всю ночь.

— Едва ли наберется на 5 минут. Что я могу сказать тебе, родная, я проводил тебя и как в тумане бросился разыскивать начальника Ялтинского гарнизона. Поговорил с ним, получил от него письмо к самому Деникину. Так, я выполнил и важное поручение и попал в Крымско-азовскую армию, одну из южных армий генерала Деникина в первый крымский полк. Здесь познакомился с Сержем, он замечательный малый, если бы не он, не знаю, как бы я пережил разлуку с тобой.

— А дальше?

— Дальше, война, пожалуй самый кровавый и страшный год, и к чему мы пришли, армия Деникина почти разгромлена, Юденич давно отступил, Колчак раздавлен, последний оплот России здесь, в южной части и в Крыму, все почти закончилось.

— Значит мы проиграли… да? А французские газеты пишут совсем по-другому…

— Мы проиграли, Елизавета, это уже очевидно, еще в апреле Деникин передал командование Врангелю, но давай сейчас не будем об этом, такая волшебная ночь, ты рядом, я хочу говорить только о тебе.

— А я о тебе, пока я искала тебя все эти месяцы, я слышала, ты был серьезно ранен. Как это случилось?

— Ерунда, не стоит…

— Никита, я прошу, будь со мной откровенным, я так испугалась. Когда узнала об этом, мне сказали ты едва не погиб.

— Четыре месяца назад, в сражении за Новороссийск. Я даже не понял, что случилось. До этого времени судьба словно оберегала меня, так царапины были и все. А тогда что-то обожгло сильно так в правом боку и все. Очнулся уже в госпитале, Серж меня с поля боя уносил, он тоже ранен был, но не так тяжело, — рука Елизаветы дрогнула в его руке, — Успокойся, милая, все уже позади, — знаешь, кто помог мне выжить? Конечно, ты. Ты приходила ко мне в бреду, во сне, мне казалось ты рядом…и еще твой крестик на груди, самый драгоценный для меня, я держался за него как за соломинку, словно через него чувствовал тебя…

— Четыре месяца, — Елизавета задумалась, — апрель, как раз тогда я поняла, что должна вернуться, меня словно обожгло, я знала, что нужна тебе…

— Это судьба, опять свела нас вместе после всего, уму не постижимо.

— Не отвлекайся, Никита, рассказывай.

— Рана оказалась серьезной, врач смотрел на меня как на покойника, это мне потом Серж рассказывал, я то не помню, в бреду пролежал почти 2 недели, и все время ты была рядом, я потом с такой болью понял, что это все был сон. Даже рана болела не так, как сердце.

— Никита, если бы я была с тобой тогда.

— Нет, с другой стороны, страшное зрелище, я ужасно похудел, был беспомощный словно ребенок, Серж мне так помог, ухаживал, кормил, перевязки помогал делать, одной медсестры на всех раненых не хватало. Словом в полк я вернулся около 2-х месяцев назад. Раны затянулись, так шрам в подреберье остался.

— Теперь нас даже это сближает, у меня тоже остался след после раны, — Никита невольно сжал ее руку, вспоминая то страшное время, когда она находилась между жизнью и смертью, — только ты был рядом, а я… я только искала способ вернуться в Россию…

— Как как ты смогла это сделать? Елизавета, это же невозможно, теперь я жду твоего рассказа.

— Все возможно, когда понимаешь, что ты по-настоящему любишь…, - тихо прошептала девушка, и с такой нежностью взглянула на Никиту, что у того перехватило дыхание, — я даже не знаю с чего начать…

— Как ты добралась до Франции, что случилось потом, как тебя встретила тетушка, я должен знать все, все, чем была заполнена твоя жизнь.

Не будем останавливаться на подробностях, которые и так известны читателю. Скажу лишь, что девушка рассказала Никите обо всем, о встрече с вдовствующей императрицей, о приезде во Францию, о тетке и работе у Венсеннов, и конечно, о Пьере.

— Он, — глаза молодого человека блеснули, голос сделался строг — он обижал тебя?

— Никита, успокойся, ты сам хотел знать правду, Пьер просто, просто он начал ухаживать за мной.

— Что?! Да как он посмел…

— Никита, нельзя быть таким ревнивцем.

— В это время как я едва ли смел мечтать о тебе…

— Никита, милый ну пожалуйста, хочешь я не буду о нем?

— Нет, я готов дослушать до конца. Он полюбил тебя?

— Да, Никита, через четыре месяца после нашего знакомства он сделал мне предложение. И вот тогда — то окончательно я поняла, что ни с кем кроме тебя я не смогу связать свою жизнь. Глупо наверно, но находясь рядом с тобой я не могла этого понять, осознать, принять, а ведь еще тогда перед революцией я почти отдала тебе свое сердце, если бы…

Ну почему, почему так устроена жизнь, у моих ног был Париж, а сердце рвалось сюда к тебе. Сначала я думала это тоска по другу, по единственному близкому мне человеку, оставшемуся в России, но время шло, а я сходила с ума без тебя, без твоего взгляда, без поддержки, улыбки, голоса… понимаешь, — на глазах Елизаветы блеснули слезинки, и Никита привлек ее к себе, обнял крепко-крепко.

— Успокойся, душа моя, все позади, и слезы, и печали, теперь мы вместе.

Девушка вздохнула, прогоняя слезы, и тихо продолжила, — словом среди блеска и веселья Парижа, окруженная ухаживаниями другого мужчины я вдруг осознала, что люблю тебя. Тебя, милый мой, драгоценный, родной. Только тебя…Как я не поняла этого раньше, я бы никуда не уехала от тебя…Как глупа я была тогда, — девушка тихо заплакала, Никита молчал, тихо гладил ее по волосам, чуть погодя она продолжила.

— Я отказала ему, тетушка, соседи, да, пожалуй, все, кто знал об этом, были шокированы. Отказаться от такой партии, но Пьер, он все понял, я рассказывала ему о тебе, и он догадался… А потом я приняла решение, вернуться, я поняла, что не смогу без тебя, не смогу жить в неизвестности, что с тобой, где ты, что происходит в России. Кстати именно Пьер помог мне. Но… это очень длинная история.

— Мне, кажется что сегодня мы никуда не спешим. Милая, я не представляю, как ты смогла найти меня, как тебе хватило мужества.

— Это было непросто. Сложнее всего было даже не здесь в России, а в Париже, уговорить Пьера, — при этом имени молодой человек невольно напрягся, — мне помочь. Он отказался наотрез, я умоляла, плакала, пыталась придумать как приехать к тебе самой. Но ни англичан, ни французов в России уже не было. Я вообще с трудом могла представить, что там происходило. В газетах писали, как я вижу теперь, сказки.

— Я пыталась поговорить с редактором одной из газет, откуда они берут сведения, может есть журналисты, которые выезжали хотя бы к границам страны. Но этот мужчина посмотрел на меня, как на душевнобольную. Передо мной стояла стена. Я не могла сдаться, но и сама ничего не могла сделать. У меня оставался один последний шанс. Я попросила Пьера о встрече и выдвинула ультиматум — или он соглашается мне помочь или я сейчас же уезжаю в монастырь, от которого меня не так давно удерживала тетушка. Причем не просто, а принимаю постриг, потому что жить без тебя я не могу, — Елизавета замолкла на несколько мгновений, чтобы перевести дух, молодой человек нежно сжал ее руку в своей, — это подействовало, Пьер любил меня слишком сильно, чтобы позволить запереть себя в обители. Он понял, я не сдамся.

Пьер просил дать ему несколько дней, чтобы придумать план дальнейших действий. Через неделю все было готово. Милый, ты же знаешь, 25 апреля началась война Красных с Польшей, именно туда я и отправилась. У меня было письмо от Пьера к его польскому другу, они вместе служили в Тунисе.

Я без труда нашла Якова, и тот под видом медсестры отправил меня на фронт. Так с польской армией я вновь оказалась в России. Это было непросто оказывать помощь раненым, когда ты совершенно не умеешь этого делать, да еще польский язык. Когда я от вида первой же партии раненых упала в обморок, пришлось все рассказать начальнику полевого госпиталя.

— Лиза, ты хоть понимаешь, какой опасности ты себя подвергала? Тебя же могли отдать под суд?!

— Тогда я не думала об этом, я была в России наконец-то. Да и Ян Христофорович оказался добрейшим человеком. Он позволил мне остаться при госпитале. Лишние руки, даже такие неумелые, как мои были кстати. Я постепенно училась бинтовать, делать перевязки, накладывать швы, колоть уколы. Да, теперь я настоящая медсестра, — в глазах девушки сверкнула гордость. Потом поляки взяли Киев. Это случилось в мае.

— Да, а в июне войска Врангеля начали наступление на Украину, как раз в это время я валялся в госпитале.

— Для меня это было самым удачным моментом попасть в Белую армию. Под покровом ночи, попрощавшись с Яном Христофоровичем и медсестрами, я отправилась к Белым.

— Ночью, одна, ты пошла неизвестно куда к Белым?! — голос Никиты невольно зазвенел, — Елизавета, это невыносимо слушать, как ты могла быть такой безрассудной!

— А разве у меня был выбор? Это был возможно единственный шанс, всего несколько десятков километров и потом я знала куда иду. Уже утром я наткнулась на разведывательный отряд полковника Лукомского. Я была так измучена ночной дорогой, что меня подобрали без лишних вопросов. Молодая женщина вряд ли могла вызвать подозрения. Я рассказала полковнику почти правду, что ищу тебя, своего возлюбленного, что наши пути потерялись весной 1919 г, когда началось масштабное наступление. Константин Львович, сказал, что постарается что-либо узнать, а я осталась с полком, как уже опытная медсестра. Вот здесь-то и начались приключения. Ты словно нарочно ускользал от меня все это время. Найти тебя оказалось похлеще, чем иголку в стогу сена. Я несколько раз была так близка…

Сначала Константину Львовичу удалось узнать, что ты числился в списках первого крымского полка, но уже полгода, как полк был расформирован после нападения Красных на Новороссийск и почти разбит. Не могу вспоминать, что пережила тогда, с какой мольбой ждала новостей из госпиталя. А когда Лукомский получил ответ, я не знала, радоваться или плакать, тебя не было в списках ни погибших, ни раненых офицеров.

— Меня ведь отправили в одесский госпиталь, как тяжело больного. Если бы я знал, что ты меня ищешь, милая…

— Главное, что сейчас мы вместе. Я поехала в госпиталь, откуда пришел ответ, думала поговорить с твоими однополчанами, узнать. Мне удалось отыскать Павла Покровского, он сказал мне, что ты был тяжело ранен и скорее всего в Одессе.

— Пашка? Как он?

— Выписался и даже выбил разрешение сопровождать меня. Но тут началось наступление Красных, Одесса была взята, я снова потеряла надежду. Эта неизвестность пугала больше всего, если бы я хотя бы знала, что ты жив, что поправляешься, — Елизавета вновь умолкла, не в силах справится с нахлынувшими воспоминаниями.

— Пока я узнала, куда эвакуировали госпиталь, пока добралась туда, тебя уже выписали. Но для меня это было такое облегчение, я знала, что ты жив, милый мой, это было настоящее счастье. И теперь я знала, где искать тебя. Но новое наступление Красных не позволило мне сразу же бросится на поиски. Я оставалась с ранеными, мы отступали все южнее в Крым. Как только появилась возможность с выздоровевшими офицерами, откомандированными в твой третий крымский, я покинула госпиталь. И вот наконец, после почти 4-х месяцев удача была на моей стороне, полковник Крестовский, глава отряда разведки подтвердил, что ты в полку, всего в нескольких километрах от меня. Как я была счастлив Никита. А дальше ты все и сам знаешь.

— Елизавета, я просто не знаю, что сказать тебе, я… не стою такого самопожертвования с твоей стороны, столько раз подвергать себя опасности!

— Господь оберегал меня. И хватит уже на сегодня страшных и грустных историй, поцелуй меня, я так мечтала об этом…

Они целовались нежно и долго, не разжимая рук, вновь разговаривали, узнавая все новые подробности их разлуки, опять целовались и с удивлением обнаружили, что светает, как ни тяжело было расставаться, Никита проводил девушку до дома. Елизавета заснула мгновенно, переполненная впечатлениями этого удивительного дня. Никита еще долго не мог уснуть, все еще не веря, что мечта становится реальностью.

В полку

Это было непередаваемое чувство, проснуться с улыбкой на лице и еще сквозь сон осознать, как ты счастлива. Не переставая улыбаться, девушка потянулась сладко. Солнце ласково заглядывало в маленькое деревенское окошко. Елизавета встала, привела себя в порядок, придирчиво взглянула в походное зеркальце.

Да, 4 месяца опасных скитаний по всей южной России не прошли даром. Кожа на лице шелушилась от ветра и солнца, руки от постоянной работы, то стрики, то готовки, то помощи раненым погрубели, платье выцвело и от частых стирок полиняло, вместо насыщенного синего цвета, оно пестрело серыми разводами по юбке. Елизавета вздохнула, но все это не могло помешать ее счастью.

Они так долго были разлучены, что сейчас, все остальное не важно. Она улыбнулась своему отражению и вышла на улицу. На крыльце своего домика девушка обнаружила букет полевых цветов. «Какой же ты заботливый, Никита, ты подумал даже об этом». Солнце стояло уже высоко, и девушка пыталась определить какой же сейчас час, ведь они расстались на рассвете, а свои часы она разбила в дороге. Словно угадав ее мысли, она услышала.

— Добрый день, Елизавета Николаевна, сейчас второй час по полудни.

Девушка обернулась на голос, к ней на великолепном вороном жеребце подъезжал давешний знакомец Никиты, Серж.

— Здравствуйте, Сергей Павлович, благодарю, я разбила свои часы уже 2 месяца назад, и вот теперь тренируюсь по солнцу. Вы знаете, где Никита?

— Конечно, с утра был у Троицкого, теперь дежурный по кухне.

— Вы проводите меня?

— С удовольствием, давайте руку.

— Что? Вы хотите посадить меня в седло? Простите, но лучше пешком.

— Пешком не близко, и потом я не могу бросить своего любимца Молнию. Елизавета Николаевна, но это же глупо, Вы просите о помощи, я ее предлагаю ну же.

Не успела девушка опомниться, как оказалась на лошади, сильные руки молодого человека умело направили животное шагом по лагерю. Елизавете было не по себе, она видела его второй раз в жизни, а он казалось воспринимал все как должное и мило продолжал разговор.

— Вот здесь у нас госпиталь, это дом Троицкого, там местные, а вон там и кухня, она же столовая. Готовят местные крестьянки-старушки и мы по очереди. Девушка попыталась сказать, что теперь дойдет сама, любопытные взгляды окружающих офицеров ей совсем не нравились, но Серж лишь обворожительно улыбался и не собирался ее отпускать.

Наконец они подъехали. На полевой кухне кипела работа, Никита вез на тележке воду, увидев, девушку, он бросился к ней, со счастливой улыбкой и в то же время легким недоумением от ее появления таким способом.

— Ну теперь-то Вы отпустите меня, Елизавета метнула на Сержа яростный взгляд и скользнула с лошади прямо в руки Никите.

— Доброе утро, Никита.

— Здравствуй, ангел мой. Прости, что не смог прийти к тебе сам, но как я вижу, Серж уже оказал тебе услугу, — при этом молодой человек метнул в сторону друга обидчивый взгляд.

— Да, Никита я помог девушке тебя найти, вот и все, не кипятись, ее пришлось долго уговаривать, чтобы поехать со мной, наверно не успела соскучиться, ведь Вы совсем недавно расстались.

— Серж, прекрати. Мы поговорим с тобой после!

— Все. Все ухожу, до скорого.

— Лизонька, не обращай на него внимания, он надежный друг, но как бы сказать это, словом не пропускает ни одной барышни. А твое неожиданное появление явно вывело его из колеи ведь здесь в округе только старики. Но я поговорю с ним сегодня же.

— А я теперь знаю, где у Вас что и всегда смогу найти тебя сама. Кстати, спасибо, тебе за цветы, Никита, они прелестны.

Удивленный взгляд молодого человека говорил сам за себя.

— Разве это не ты оставил букет на моем крыльце?

— Нет, родная, прости, но я просто физически не успел бы этого сделать. Я заснул на пару часов а потом меня вызвал Арсений Петрович.

— Значит опять Серж? Какая настойчивость.

Никита в задумчивости кусал губы.

— Я должен поговорить с ним.

— Не сейчас, Никита. Не ревнуй, это глупо, ты же знаешь, кому принадлежит мое сердце. Давай, я лучше помогу тебе.

— Нет, это исключено.

— Никита, посмотри мне в глаза. Милый, пойми, меня не нужно оберегать от всего и вся, я давно стала самостоятельной, жизнь многому научила меня. Эти руки умеют работать, умеют перевязывать раны и многое другое. Я не могу ничем не заниматься. Я хочу чувствовать себя нужной не только тебе, но и окружающим. Если ты не хочешь оставить меня здесь, проводи меня в госпиталь, я помогу там. У вас есть медсестры?

— Нет, помогает кто может, и врача нет, он сбежал не давно. Не выдержал.

— Вот видишь, проводишь меня?

* * * *

Походная полковая жизнь, как скоро убедился в этом Никита, была Елизавете не в тягость. Она действительно повзрослела за время долгой разлуки, стала совсем самостоятельной, привыкшей рассчитывать только на себя. Она вставала рано и целый день была занята, то на кухне, то в госпитале. За последние четыре месяца, девушка действительно стала опытной медсестрой и теперь ловко делала перевязки, поила, кормила, словом заботилась о несчастных как только могла. Никита даже ревновал ее к больным, его не кормили ее прелестные ручки, не порхали, осторожно, но уверенно, перевязывая.

— Я завидую им, милая, ты все время торчишь в госпитале, это… просто невозможно.

— Никита, наш долг — помогать ближнему.

— Тогда я тоже хочу быть раненым, — ревностно говорил молодой человек.

— Перестань, прошу, это глупо с твоей стороны.

— О тебе без умолку все твердят, едва ли не каждый уже высказал мне, как мне повезло, Арсений Петрович на тебя не надышится, ты принадлежишь им всем, это невыносимо.

— Никита, — в такие минуты она ласково заглядывала в его серые глаза, — ты же не серьезно, ведь правда, ты же сам говорил, скоро все кончится, и тогда, — девушка лукаво улыбнулась, — тогда я буду только твоя.

— А, Серж, — не унимался поручик, — вчера ты провела у его постели весь день. Дон Жуан, чертов.

— Тихо, прекрати ругаться, у Сержа была страшная мигрень, Никита, меня начинает утомлять этот разговор, я не та, что была полтора года назад, я больше не шарахаюсь от людей, и пока им нужна моя помощь, я буду помогать. Все, мне пора, до вечера.

Волей неволей, но Никите пришлось смириться с таким укладом жизни, тем более, что у него самого было не так много свободного времени. Заключительный итог кровавой драмы был близок, это чувствовали все и готовились по мере сил и возможностей. Арсений Петрович со дня на день ждал приказа от Врангеля отступать на юг, чтобы соединиться с остатками Белой армии и скорее всего покинуть Россию. Хотя все понимали, что без последнего боя не обойтись, только каким он будет, где и когда состоится решающая баталия, и кто останется жив.

Никиту, как и всех мучила неизвестность, тем более теперь, когда он отвечал за ее жизнь, офицер поклялся себе самому, что сделает все, чтобы им удалось выбраться из России и наконец-то начать жить по-настоящему, ничего и никого не боясь. А пока томительное ожидание затягивалось, молодому человеку пришла в голову шальная мысль. И чем дальше, тем больше он верил в возможность ее осуществления, особенно после разговора с генералом и согласия Арсения Петровича. Но для осуществления своего плана Никите нужно было на несколько дней оставить полк. Под предлогом поручения от командующего следующим утром Никита отправился в маленький губернский городок неподалеку. Елизавету расстроил и напугал его отъезд, но пришлось смириться.

Никита отсутствовал два дня, для девушки они показались вечностью, несмотря на госпиталь и другие дела, она страшно переживала за молодого человека, в тогдашней обстановке могло произойти все, что угодно. Многие офицеры пытались развлечь княжну, Арсений Петрович по-отечески опекал барышню. А Сергей Павлович как по волшебству вдруг оказывался там, где она находилась, они долго гуляли и разговаривали вечерами. Елизавете было немного не по себе под его долгим изучающим взглядом, но во всем остальном он был безупречен. Не то, что в первые дни знакомства, никакого фамильярства, только вежливое и внимательное поведение.

И все же что-то в его поведении смущало, что-то было не так. Девушка мучилась этим и хотела рассказать о своих мыслях Никите, когда тот вернется. Да, конечно, она была единственной юной барышней здесь, среди стольких мужчин и естественно была в центре внимания, хотя без особого удовольствия для себя.

Офицеры старались ей угодить, как-то помочь, особенно сейчас, в отсутствие Никиты, ибо когда он был рядом, в его глазах слишком явственно полыхали ревностные огоньки. А Серж, он был каким-то другим, Никита строго поговорил с ним по поводу цветов, вольного поведения по отношению к ней и с тех пор все изменилось, Никита успокоился относительно друга, но девушку все же подсознательно что-то беспокоило. Однако ей не удалось рассказать об этом любимому, потому что ее ожидала совершенно потрясающая новость, которая заставила забыть обо всем на свете.

Никита вернулся в полк к вечеру второго дня, Елизавета увидела его скачущим во весь опор по лагерю, не долго думая она бросилась ему на встречу и через секунду упала в его объятия.

— Никита, милый мой, драгоценный, — тихо шептала она, уткнувшись лицом в его грудь. Он тихо гладил ее по спине, по волосам, потом осторожно поцеловал в висок.

— Как я соскучился, ангел мой, нам никогда нельзя разлучаться. Но Елизавета, я весь в пыли, мне нужно искупаться.

— Какая глупость, мне все равно, я… я так волновалась, зачем ты ездил? Ты обещал все рассказать мне, помнишь?

— Конечно, радость моя, сейчас, я только к Арсению Петровичу забегу, а потом сразу к тебе.

Через полчаса они уже спускались к реке, это место манило своей тихой красотой и возможностью побыть наедине. Солнце уже почти зашло, окрасив небо в яркий пурпур. При виде такой красоты не хотелось ни о чем говорить. Девушка осторожно присела, попробовала рукой воду.

— Какая теплая.

— Вечером всегда так, — серые глаза блеснули озорным блеском, — пойдем купаться?

Она посмотрела на него с легким недоумением и немым вопросом.

— Но, Никита, я не думаю… хотя ты конечно весь пропах лошадьми и дорожной пылью, но я…я лучше воздержусь.

— Глупышка, ты думаешь я воспользуюсь сложившимся положением?

— Нет, но это… в конце концов просто неудобно.

— А может просто Ее сиятельство не умеет плавать? — он продолжал игриво улыбаться.

— Я умею плавать, детство в Крыму на море очень располагает к этому. У нас был свой небольшой пляж и Андре учил меня.

— Ну хорошо, ты можешь посидеть на берегу, хотя, не вижу причин для беспокойства, уже совсем темно и…

— Никита, что с тобой, что за странное путешествие, куда ты ездил и почему сияешь от счастья?

— Потому что рядом со мной самая волшебная девушка в мире. Я обо всем расскажу тебе чуть позже, хорошо?

И не дожидаясь ее ответа, молодой человек поспешно сбросил китель, и расстегнул рубашку. Елизавета не смогла отвести взгляда от широкой мускулистой груди, сильных плеч, но тут же смутившись, поспешно отвернулась, через пару минут легкий всплеск дал ей понять, что Никита уже в воде.

В душе она страшно завидовала ему. Искупаться под лунным небом, что может быть прекраснее, но его близость пугала, девичье смущение брало верх. Эта внутренняя борьба длилась недолго. «Чего я боюсь, я же знаю, что он не обидит меня, и действительно совсем темно, даже луна спряталась. Не обманывайся, Лиза, ты боишься саму себя и тех эмоций, что захватывают тебя, когда он рядом».

В мыслях девушки в мгновение ока всплыл охотничий дом и их страстные поцелуи у камина, это было так давно, но те волшебные моменты по-прежнему заставляли ее трепетать, и все же она решилась. Быстро, пока Никита нырнул, она расстегнула платье и смело в одной рубашке шагнула в воду. После вечерней прохлады вода показалась такой теплой мягкой и нежной. Елизавета с наслаждением поплыла, как давно она не купалась, сейчас даже трудно вспомнить а впрочем лучше вообще не вспоминать, приказала она сама себе, нельзя омрачать это мгновение тягостными воспоминаниями.

Молодой человек уж не надеялся, что уговорит ее, в мыслях Никиты не было ничего предосудительного, просто ночное купание и ничего больше. Поэтому он невольно удивился, когда вынырнув увидел ее совсем рядом.

— Здорово, правда? — он тактично держался на расстоянии, боясь смутить ее, — у тебя отлично получается. Но милая, пожалуй, я не буду тебе мешать, наслаждайся, а я пока разожгу костер, только не заплывай далеко, договорились?

Она молча кивнула в ответ, в душе благодаря его за такое поведение. Вскоре на берегу разгорелся небольшой костер, Никита успел постирать и повесить сушиться свою одежду, а девушка все плавала и плавала.

— Лиза, пора выходить, я не хочу, чтобы ты заболела.

— Но мне так нравится, я не хочу.

— Тогда придется вытаскивать тебя силой. Быстро выходи, снимай все мокрое, я не смотрю, честное слово. Но, если ты задержишься мне придется повернуться.

Угроза подействовала, девушка вышла на берег и сразу мелко задрожала под ночным ветром, а платье все никак не хотело натягиваться на мокрое тело. Волосы тоже порядком вымокли, хотя она предусмотрительно подняла их на затылок, пришлось распускать запутавшиеся мокрые пряди.

— Ты можешь поворачиваться, я готова.

Никита в восхищенном оцеплении уставился на нее, на худенькую фигуру, точеную на фоне лунного света, на распущенные по спине волосы.

— Что-то не так? — она с опаской взглянула на пуговицы платья.

— Нет-нет, иди сюда.

Она осторожно опустилась рядом с ним на поваленное дерево.

— Ты дрожишь, иди сюда, он привлек ее к себе, она уткнулась в широкое плечо и вздрогнула еще сильнее.

— Я же говорил, замерзнешь. Это же надо столько просидеть в воде, на мне уже выстиранная рубашка высохла.

— Нет, это не от холода.

— А от чего? — он внимательно взглянул в ее глаза, в неярком свете догорающего костра они казались нереально огромными и совсем темными.

— Я…я не знаю, — девушка отвела взгляд, — ты… ты такой, сильный, мужественный, красивый, — неожиданно сама не отдавая себе отчета, Елизавета слегка дотронулась пальчиками до его груди в глубоком вырезе рубашки. От нежного прикосновения Никита вздрогнул, но девушка не убрала руку, а продолжала нежно гладить ямочку под ключицей, плечо, грудь.

Она почувствовала как под ее рукой бешено забилось его сердце. Елизавета подняла глаза и прочитала в его взгляде и восхищение и восторг и что-то еще, чему она пока не знала названия, но от чего ее бросило в жар, как тогда в охотничьем доме.

Девушка уже готова была, смутившись отдернуть руку и отвернуться, но он не позволил, а только ближе привлек ее к себе и поцеловал. От его поцелуев она теряла голову, земля вокруг поплыла, сердце, словно птичка в клетке колотилось в груди. Елизавета потеряла счет времени, ей хотелось только одного, чтобы это продолжалось вечно и его теплые нежные губы никогда не отрывались от нее. Но неожиданно Никита остановился, она смотрела на него затуманенными глазами, тяжело дыша.

— Не надо, милая, — голос молодого человека слегка охрип, — пожалуйста, не смотри на меня так, я… мы не должны, не сейчас, еще несколько минут и я не смогу остановиться, это выше моих сил, ты такая прекрасная нежная желанная, любимая…

— Тогда почему ты больше не хочешь целовать меня, я сделала что-то не так? — она только сейчас поняла, что до сих пор продолжает поглаживать его по обнаженным мускулам груди, — мне так хорошо с тобой, Никита, я так люблю тебя.

Устоять было просто невозможно, он трепетал от ее нежных прикосновений, и вновь завладел ее губами. Никиту била дрожь, она никогда не была такой нежной и податливой, он чувствовал, она готова на все и стоит ему настоять, но нет он не может поступить с ней так, не здесь и не сегодня, собрав последние остатки воли, он уверенно отвел ее руку от своей груди и мягко, но твердо произнес:

— Любимая, мы не должны больше, я… понимаешь, я боюсь, что не смогу сдержать себя, я не хочу, чтобы потом ты пожалела об этом.

Пожалуй, только сейчас Елизавета наконец осознала, что он пытался ей объяснить. Она мучительно покраснела, мысленно благодаря ночную темноту и отвернулась.

— Ну, что ты, Лизонька. Давай поговорим, не бойся меня, прошу, ведь пару минут назад ты ничего не боялась.

Она прижала руки к пылающим щекам, не в силах посмотреть в его глаза.

— Я не знаю что на меня нашло…

— Иди ко мне.

Девушка упрямо закачала головой, тогда он едва ли не насильно посадил ее к себе на колени, но она тут же уткнулась лицом в его плечо.

— Ну, хорошо, если тебе так легче, можешь не смотреть на меня. Елизавета, то, что между нами происходит, это совершенно естественно, в этом нет ничего постыдного, я уверяю тебя.

— Но мы же не супруги, как ты можешь говорить так.

И тут Никиту осенило, какой же он осел, он же до сих пор не сказал ей того, ради чего была затеяна вся эта поездка.

— Елизавета, любимая, посмотри на меня прошу, ты совершенно лишаешь меня разума, Господи ведь я еще не сказал тебе самого главного.

— Да? — она подняла на него свои волшебные глаза.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Так просто, несколько слов, но какие чувства они вызвали в ее душе, совсем не похожие на то, что она испытала после предложения Пьера. Хотя тогда у ее ног было все, о чем только можно мечтать, кроме любви. Сейчас была только эта волшебная ночь и его глаза, в которых читались легкий страх, и надежда, и любовь всего мира к ней, к ней одной.

— Конечно, только с тобой я смогу стать по-настоящему счастливой, я люблю тебя, Никита.

— Значит ты согласна, Боже мой, не долго думая, он закружил девушку на руках, — Господи, я никогда не думал, что можно умереть от счастья, ради этого момента стоило перенести все.

— Но при чем тут твоя поездка, Никита?

— Так, ведь свадьба состоится здесь, я договорился со священником.

— А как же, — она все никак не могла собраться с мыслями, — но Арсений Петрович…

— Он только за, сказал, что это событие пойдет на пользу всем, мы все обсудили с ним, накануне отъезда, и через неделю святой отец будет здесь.

— А если бы, если бы я отказалась? — княжна невольно улыбалась, в тайне довольная, что ее оберегаемое, как величайшее сокровище одно единственное более менее нарядное платье все-таки пригодится.

— Тогда он бы просто провел службу в полку, но я практически исключил эту возможность. Милая, я бы очень хотел подарить тебе настоящее торжество, ты заслуживаешь этого и твое происхождение и…

— Какие глупости, у нас будет самая замечательная свадьба на свете, — она вдруг со всей серьезностью посмотрела на него, — я все понимаю, Никита, мы проиграли и выбраться из России будет непросто, но, если нам суждено погибнуть, то только вместе и как венчанные супруги, чтобы быть рядом и на небесах.

— Ну, ну что ты, зачем же так грустно, — он нежно привлек ее к себе, втайне гордясь ее спокойной мужественностью и подумав, что ее слова более чем близки к истине.

Но девушка быстро отвлеклась от грустных дум.

— Но Никита, нужно будет столько всего сделать.

— Ни о чем не беспокойся, и Серж, и Арсений Петрович, и другие помогут.

Никита счастливо улыбался, а княжна вдруг замолчала, задумалась.

— Что с тобой родная?

— Даже не знаю, могу ли просить тебя об этом.

— О чем угодно, ты же знаешь, я готов хоть луну с неба достать.

— Луны не нужно, — она улыбнулась нежно, — но только…, - Елизавета вздохнула и, наконец, нерешительно начала, — я осталась совсем одна, Никита. Ты это знаешь, возможно, моим дальним родственникам удалось спастись, возможно, кто-то эмигрировал, я этого не знаю, но с абсолютной уверенностью можно сказать одно — я последняя достоверно живущая на земле наследница древнейшего рода Оболенских-Нелединских-Мелецких.

У Никиты отлегло от сердца, он наконец-то понял, о чем она хочет ему сказать, но неуверенный тихий голос невольно выдал волнение. Он мягко накрыл ее руку своей большой ладонью.

— Милая, для меня взять твою фамилию будет великой честью.

— Но я не знаю вправе ли просить тебя отказаться от своего имени, ты так гордишься отцом.

— Да, отец навсегда останется для меня героем. Но ведь ты сама рассказывала мне, что мужчины часто брали ваш титул и имя. Его древность вселяет такое уважение, мне бы очень хотелось быть достойным его.

— Никита, ну что ты говоришь, кто же если не ты. Лучшего князя Оболенского нельзя и представить.

Невольно офицер вздрогнул, он и вдруг князь, да уж было от чего потерять голову. Тем более, что девушка застала его врасплох, уж о чем о чем, а ее титуле он даже не задумывался.

— Значит, ты согласен?

— Конечно, кто же откажется в одночасье стать князем! — и Никита заговорщически улыбнулся девушке.

Свадьба

Елизавета встала с рассветом. Нужно было так много всего успеть. Слава Богу, Никита взял на себя подготовку стола, Серж должен был привезти священника, офицеры помогали украсить полевую кухню цветами и создать праздничное настроение. Собственно девушке оставалось только одно заняться собой, но это и было для Елизаветы самым главным. Сегодня для Никиты она хотела быть самой прекрасной.

Дверь осторожно скрипнула. На пороге, не решаясь войти показалась единственная в деревне женщина средних лет, которую девушка попросила помочь. Начать решили с прически. Княжна показала крестьянке как нужно завивать и укладывать волосы, и та неумело, то и дело, обжигая Елизавету походными щипчиками, нагретыми над спиртовкой, старалась уложить ее локоны.

Девушка тяжело вздыхала, Марфа чуть не плакала от досады, но к концу второго часа у нее вроде бы стало получаться. После прически очередь дошла до платья. Еще накануне оно было извлечено из багажа и отутюжено. Просто чудо, что она смогла сохранить и довезти его, для Никиты это будет сюрпризом. Наконец через четыре часа девушка была готова. Марфа охала от восторга, не веря, что она помогла сделать такое чудо.

Действительно в грубой деревенской избе девушка смотрелась нереально. Задыхаясь от волнения и счастья одновременно, она вышла на свежий воздух. Теплое полуденное солнце последних сентябрьских дней ласкало кожу, ветерок играл с прядками волос. Елизавета смотрела на синее небо в белых барашках облаков и молилась Господу, благодаря его за этот день, за это нереальное счастье.

— Бог мой, Елизавета Николаевна, как вы прекрасны, девочка моя, если бы батюшка видел Вас сейчас, он бы гордился.

— Арсений Петрович, — княжна обернулась к генералу, обдала теплотой улыбки, — здравствуйте, — тот обнял ее совсем по-отечески, поцеловал в лоб, так что приятно защекотали седые усы.

— Я так благодарна Вам за все, Арсений Петрович, если бы не Вы, этого дня бы не было, спасибо Вам, я…, я…. Вы так напоминаете мне батюшку, — глаза Елизаветы влажно блеснули.

— Ну-ну, будет, девочка моя, сегодня твой день, никаких слез, хорошо? У меня ведь тоже дочь, надеюсь, что и ей удастся найти свое счастье.

— Она за границей?

— Да, и она, и супруга, уже больше 2-х лет не виделись, — генерал тяжело вздохнул, — ну да ладно, пойдем, нам пора.

Генерал подсадил девушку в седло. Серж любезно предоставил Елизавете своего красавца Молнию. Елизавета давно не ездила на один бок, тем более в мужском седле, поэтому они тронулись шагом.

* * * *

Никита нервно мерил шагами лужайку. Да, свадьбу и само венчание решили устроить прямо под открытым небом. Разрушенная войной деревенская церковь производила слишком гнетущее впечатление. Столы давно были накрыты и украшены гирляндами астр и хризантем. Офицеры, да и все оставшиеся деревенские с нетерпением ждали, слишком уж необычным событием стала эта свадьба — островок счастья среди хаоса войны.

Но о боях сейчас не хотелось и думать, по крайней мере в этот особенный день, да и разведка донесла, что в округе все спокойно, и на ближайшие сутки можно не опасаться внезапного нападения. Да все понимали, что близится конец страшной драмы, но видя как счастливы наши влюбленные, хотелось верить только в хорошее, в сердцах офицеров возродилась надежда, что и они смогут быть вот так же счастливы, в конце концов, они живы, и это главное.

— Ну где же они, Серж? Я больше не могу ждать, я поеду за ней, — Никита в начищенных до блеска сапогах и отглаженной накануне военной форме явно нервничал.

— Спокойно, невестам положено чуть-чуть опаздывать.

Офицеры радостно шумели в нетерпеливом ожидании, и вдруг смолкли разом, а Никита и Серж замерли, плененные увиденным.

Из-за поворота дороги выехали два всадника, которых так все ждали и все же картина казалась нереальной. В ярких лучах полуденного солнца от Елизаветы словно исходило сеяние. Еще несколько минут и они подъехали, офицеры как по команде выстроились в две шеренги, Арсений Петрович помог княжне спешиться.

Так по этому живому ряду молодых людей, он повел девушку к алтарю, сооруженному из нескольких икон. При этом обряд венчания должен был пройти по всем правилам. Святой отец прибыл еще накануне, провел вечернюю службу, исповедовал и причастил жениха с невестой и всех желающих. С собой батюшка привез все необходимое, свечи, даже короны, кольца, правда самые простые, Никита раздобыл во время своей поездки. А Серж и Марфа, давеча помогавшая Елизавете с платьем и прической, были свидетелями.

Елизавета и Арсений Петрович медленно шли, а по рядам офицеров, как легкий воздушный шлейф, пролетал шепот восхищения. Сегодня княжна смело могла бы посоперничать с первыми красавицами русского двора. Ее легкое воздушное платье было совсем простым, но царственно изысканным.

Нежного персикового цвета, прекрасно оттенявшего легкий загар девушки с ажурным кружевом, украшавшим корсет, делающий и без того тонкую талию осиной, воздушная муслиновая юбка, летящая от малейшего ветерка, вот пожалуй и все прелести наряда. Добавим к этому высокую прическу из завитых локонов, несколько упрямо выбивающихся прядей, падающих на точеный затылок.

Ни одного украшения, не было на девушке, только серебряный крестик, который Елизавета не снимала никогда с момента разлуки с Никитой в Ялте. Да и никакие бриллианты не смогли бы заменить сияние синих глаз княжны, нежность улыбки, очарование молодости, дарованное самой природой.

Никите же казалось, что это сон, мечта. Елизавета всегда была для него самой прекрасной, но сегодня…как каким образом она смогла сохранить и привести сюда это платье, и ее прическа и… Мысли у Никиты путались, хотелось только одного смотреть на нее не отрываясь, и не и о чем не думать. Нет, не по зеленой траве должны были идти сейчас эти ножки, а по дубовому паркету среди зеркал и сусального золота, девушку словно перенесли сюда из бального зала эльфы и, казалось, вот-вот заберут обратно в ту другую жизнь.

Никиту вдруг больно пронзила ясная мысль, что если бы не война и не все те страшные события, что им пришлось пережить, она бы не стала его невестой, а скорее всего навсегда бы осталась нереальной мечтой. Слишком разными были миры, в которых они жили. И только война, как это ни страшно, сплела из боли, страха, отчаяния, потери близких людей тот маленький мостик, что свел их сейчас в этой российской глуши, на этой траве под голубым небом.

У Никиты перехватило дыхание, на глаза навернулись слезы. Но он совладал с эмоциями, вздохнул глубоко и бережно, словно Елизавета могла, как нереальное видение рассеяться от его прикосновения, принял из рук Арсения Петровича дрожащую от волнения маленькую ручку любимой. Святой отец начал обряд.

Горели свечи в руках влюбленных, батюшка читал молитвы, на душе было так спокойно, вот они вступили на расстеленное полотенце, вот повторили слова согласия вслед за святым отцом, потом выпили кагор, и наконец, обошли с батюшкой три круга вокруг аналоя, повторяя молитвы. И вот оно долгожданное — святой отец объявил их супругами и, Никита волнуясь как никогда в жизни, осторожно поцеловал ее троекратным исконно-русским поцелуем.

Сияющие влюбленные поблагодарили святого отца, пригласили его поучаствовать в празднестве и стали принимать поздравления. Первым подошел Арсений Петрович, он так растрогал девушку, что она чуть не расплакалась, потом еще многие многие офицеры и наконец свидетели. Серж крепко обнял друга, с его разрешения коснулся щеки девушки, что-то в нем вновь показалось Елизавете странным, но сейчас не время и не место было думать об этом. Дружной толпой все отправились к накрытым столам.

Простая деревенская еда и самогон никогда не казались такими вкусными, все скрашивало и смягчало счастье, светящееся в глазах влюбленных и надежда, возродившаяся в сердцах остальных.

Никиту и Елизавету беспрерывно поздравляли, и даже фотографировали, у одного из офицеров оказался трофейный еще с первой мировой войны фотоаппарат и пленка, сберегаемая к победе над Красными, но сегодня был особый случай, поэтому все с удовольствием фотографировались. А потом начались танцы, в деревне нашли гармонь и старенький гармонист с удовольствием играл все, что умел. Никита и Елизавета открыли импровизированный бал вальсом, они танцевали впервые.

— Никита, милый, мы знаком уже так давно и это наш первый танец страшно подумать, но надо сказать тебя неплохо научили.

— Я польщен, а у тебя должно быть были самые лучшие учителя.

— Да, месье, Жорж, выписанный матушкой из Парижа.

Они продолжали кружится в вальсе.

— Никита, что происходит с Сержем, он не переставая пьет и во время венчания, мне казалось его взгляд прожигает мне затылок. Он не обижен на тебя?

— Да, нет, просто устал должно быть и потом скорее всего завидует мне. Дамский угодник, он же не может без женщин, даже тебя пытался очаровать, помнишь?

— Никита, можно я потанцую с ним, я хочу, чтобы сегодня все были счастливы.

— Конечно, радость моя. Иди.

Елизавета подбежала к молодому человеку. От быстрого танца она разрумянилась, прическа слегка растрепалась, но это придавало девушке еще больше очарования. Серж поднял на нее восхищенный взгляд.

— Сергей Павлович, ну что с Вами такое, все веселятся, а Вы один и все время пьете. Я видела. Идемте танцевать, а?

— Нет, не нужно…

— Вы смеете отказывать даме? И после этого Вы считаете себя дворянином.

В глазах офицера блеснула мольба и невысказанная боль, он словно говорил, — «Что же Вы делаете со мной», но это было слишком мимолетно. Елизавета вывела его в центр и они легко закружились в мягких лучах закатного солнца. Она попыталась завести шутливый разговор, но он вдруг мягко сказал, — «Умоляю Вас, Елизавета Николаевна, не говорите ничего, подарите мне волшебное молчание рядом с Вами». Елизавета лишь робко улыбнулась в ответ, ее идея потанцевать с ним, уже не казалась такой привлекательной.

Девушка понимала, что нравится всем офицерам, это и понятно одна юная барышня на целый полк, но Серж с самого начала вел себя не как все и чувства его были сильнее. Елизавета догадывалась об этом, но не говорила Никите, не хотела волновать его, потом вроде бы все прошло, и она уже сама думала, что ошибалась, но сегодня. Он уверенно вел ее в вальсе, обнимая мягко, но твердо, обжигая горячим дыханием щеку, такой же высокий как Никита, красивый темноволосый. «Возможно, я могла бы полюбить тебя, если бы встретила раньше, но не теперь, зачем, зачем, я предложила ему это танец или может мне только кажется…» Вальс кончился, Серж подвел девушку к Никите, а сам вернулся к столу и недопитому стакану. Елизавета потанцевала еще со многими офицерами, улыбаясь каждому так тепло, будоража их воспоминания о доме, покинутых семьях и любимых.

Словом, праздник удался на славу, казалось офицеры не угомоняться всю ночь. Зажгли керосиновые лампы, начались бесконечные рассказы о войне. Пьяные и сытые постепенно гости оставили влюбленных в стороне, как бывает на всякой свадьбе и Никите наконец удалось поцеловать девушку нежно и тихо под покровом ночи, а не порядком надоевших криков «горько».

— Лизонька, милая, я думаю нам самое время сбежать, никто и не заметит. С Арсением Петровичем мы уже попрощались, а остальные угомоняться не скоро, да и им уже не до нас, идем.

Девушка, послушно пошла следом за Никитой, ее сердце учащенно билось, со всей этой предсвадебной суетой и заботой о раненых ей некогда было подумать о том, что случится этой ночью, она только сейчас поняла, что время пришло. Стало страшновато и неуютно от многих волновавших ее вопросов. Но Никита не дал ей опомниться, он легко подхватил ее на руки и закружил под звездным небом. Так, на руках он нес ее до самого дома.

— А теперь я должен перенести тебя через порог.

Внутри Никита зажег керосинку, деревенская комната осветилась тусклым светом.

Девушка про себя поблагодарила Марфу, очевидно после того как Лиза уехала с генералом, та успела соорудить им постель, к узкой походной кровати Елизаветы она придвинула высокую лавку, принесла своих подушек и перину, застелила чистое белое белье.

Елизавета замолчала смущенно, в воздухе словно висело неловкое молчание.

— Милая, я же совсем забыл, я сейчас, добегу до дома и вернусь, хорошо, мне нужно кое-что забрать, — Никита с облегчением вышел на улицу, он не думал, что это будет так не просто. Он чувствовал ее смущение, ее страх и не знал как вести себя. Мечтать о ней в течении четырех лет, и вот теперь робеть как мальчишка.

Лиза, оставшись одна, тоже вздохнула облегченно. В конце концов теперь они законные супруги, и это ее долг, но внутри все сжималось в комочек от противного страха и смущения и самое неприятное, что источник этого чувства был в ее любимом Никите. Девушка вздохнула, нервно прошлась по комнате.

Одной с платьем ей было не разобраться, расшнуровать корсет в одиночку невозможно, княжна решила начать с прически. За день голова устала от шпилек и булавок и теперь Елизавета с наслаждением избавлялась от них, то и дело блаженно встряхивая распущенными локонами. Именно за этим занятием и застал ее Никита. Он молча застыл на пороге, завороженный водопадом ее длинных казавшихся черными в тусклом свете волос. Елизавета обернулась на шум.

— Ты напугал меня, Никита.

— Прости, я не хотел…

— Что такое, ты так смотришь, я настолько лохматая, да, прости, но голова очень устала от шпилек.

— Глупышка, ты чудесна, я всегда мечтал, чтобы ты ходила вот так, с распущенными волосами.

Восторженный взгляд немного успокоил девушку, но в комнате по-прежнему витало напряжение.

— Что ты принес? — девушка постаралась спросить как можно беззаботнее.

— Это превосходное токайское, я достал его в городе, когда искал кольца и еще смотри настоящие хрустальные бокалы, а еще я захватил яблоки на закуску, все-таки свадьба, надо же и нам наконец отметить.

Белое полусладкое вино пилось легко, но пригубив девушка поставила бокал. Ничего сейчас не могло заставить ее не думать о том, что должно произойти между ними. Неизвестность пугала, да и Никита явно был не в своей тарелке. Он все понимал и от этого было еще хуже. Елизавета встала, вышла на крыльцо, окунулась в прохладу ночи и звездное небо над головой. А Никита был уже рядом и прижимал ее спину к себе, обвив руками и нежно шепча:

— Я так люблю тебя, ангел мой. Я до сих пор не могу поверить, что это не сон и ты теперь моя, только моя, — его губы нежно коснулись ее шеи, виска, волос. И Лиза наконец решилась заговорить, это неловкость была уже невыносима.

— Я боюсь, — тихо прошептал она в ночную темноту, — мне страшно, я тебя боюсь, понимаешь!

— Милая моя, нежная, желанная, успокойся, ведь это же я. И я люблю тебя больше самой жизни. Помнишь наш охотничий дом, ведь тогда тебе было хорошо?

— Никита, не надо, у меня щеки уже пылают, хорошо, что темно, и ты не видишь…

— Ответь тебе было хорошо со мной тогда? — его руки сильнее обхватили ее.

— Да.

— А наше ночное купание, тогда мы забыли обо всем на свете.

— Да, но тогда все было так естественно, я ничего не ждала, ты просто… просто целовал меня и, — она глубоко вздохнула, — и мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

— Милая родная моя, я знаю тебе страшно, нужно успокоиться, я принесу вина.

Они пили вино, закусывая яблоками прямо на ступеньках крыльца под звездами. Долго молчали. Как ни странно Елизавета первой нарушила тишину ночи.

— Идем в дом, Никита, я замерзла.

— Ну что что мне сделать, чтобы ты успокоилась? — он с тревогой заглянул в ее лицо, — давай, отложим все, пока… пока не наступит подходящий момент.

Она посмотрела на него таким взглядом, что у Никиты отлегло от сердца.

Его нежный вкрадчивый шепот успокаивал и девушка поверила ему, улыбнулась в ответ, — А сейчас я проверю как ты справишься с моим корсетом. Ну же попробуй.

У Никиты перехватило дыхание, когда она повернулась, откинула волосы, и его взору предстал нежный затолок и линия спины. Его руки не слушались и предательски подрагивали, шнуровка путалась и никак не хотела поддаваться, а Елизавета смеялась, и скоро сам Никита успокоился и подтрунивал над своей неловкостью. Это позволило разрядить обстановку и успокоиться обоим.

— Ну наконец — то, я уже думала придется резать шнуровку, а теперь отвернись, я переоденусь в ночную сорочку.

— Помощь не нужна?

— Нет, лучше погаси лампу и так луна светит, предательница моя, ведь светло как днем.

Уже через несколько минут Елизавета стояла у окна в тончайшей ночной сорочке, окутанная шелком волос и мягким лунным светом. Сердце Никиты выскакивало от нетерпения, он бредил ей четыре долгих года, не смея и мечтать и вот теперь.

Он бережно уложил ее на кровать, даже в лунном свете, видя, что ее глаза полны страха и смущения. Никита старался быть нежным и сдержанным, не пугать ее и не спешить, хотя это было чертовски трудно. Особенно, когда тонкая сорочка наконец скользнула с ее плеч и Никита увидел в молочном свете луны ее грудь и дотронулся до нее сначала рукой, потом поцелуем.

Она не знала сколько времени прошло и с трудом понимала, что происходит, но не перечила Никите ни в чем, просто доверилась его рукам и губам, стараясь не подавать виду, что противная тянущая боль обрушилась на нее. Но сквозь слезы, невольно выступившие на глазах она видела его лицо, таким каким оно не было еще никогда и за это его счастье она готова была пережить все снова, только, чтобы ему было вот так же хорошо.

А Никита уже нежно шептал слова прощения, обещая, что совсем скоро все будет по-другому и она, как и он, сможет наслаждаться любовью, и Елизавета снова верила ему.

А потом он принес ей горячей воды, нагретой заранее, когда он ходил за вином, помог подняться и чтобы не смущать, оставил жену одну. Елизавета привела себя в порядок, тело немного ныло, но в целом все было не так уж и страшно, а сначала вообще замечательно.

— Никита, — позвала она, — давай спать, я так устала.

— Конечно, мой ангел, — он нырнул в постель, обнял ее, — скажи, тебе было очень больно?

— Нет, мне было хорошо, только ты всегда будь рядом со мной!

Так в его объятиях она мгновенно заснула, в отличие от Никиты, не верящего, что все это явь и боящегося пошевелиться, чтобы не разбудить ее.

Все кончено

А в сером предрассветном тумане, влюбленных разбудили раскаты орудий и выстрелов.

— Никита, что это? — девушка сладко зевнула сквозь сон, — что это за звук?

Молодому человеку понадобилось лишь мгновение, чтобы сообразить. Он вскочил с постели и быстро оделся. Елизавета с трудом узнавала своего нежного и трепетного любимого. Его движения стали резкими, отрывистыми, голос твердым и жестким.

— Лиза, быстро вставай, одевайся, собирай вещи. Черт, ну почему именно сейчас, ведь все же было проверено. Эта чертова война, когда же наконец все это кончится!

— Никита, что происходит? Что это за звуки?

— Это орудия бьют, и совсем рядом, нападение на полк, но откуда черт возьми они взялись?

Все еще сонная Елизавета смотрела на мужа большими испуганными глазами.

— Что же теперь будет, Никита, ты уходишь, куда, не бросай меня одну, — она вскочила, забыв, что полуодета, бросилась на шею супругу:

— Я не пущу тебя.

— Елизавета, — молодой человек слегка встряхнул ее за плечи, — Елизавета, послушай меня внимательно, я сейчас уйду совсем ненадолго, нужно узнать, что же все-таки случилось, а когда я вернусь, ты будешь готова, поняла, бери все самое необходимое и я умоляю тебя никуда не уходи.

Она не успела возразить, даже опомнится, как Никиты уже не было. Он за все эти годы привык к такой жизни, к необходимости быть всегда готовым к бою, она нет. По-настоящему девушка еще никогда не видела сражения. Пожалуй, только в монастыре, когда она была ранена.

Ей стало очень страшно, но превозмогая себя, она все же оделась, попыталась собраться. Все происходящее казалось страшным сном, вот-вот сейчас она проснется и все будет хорошо и солнышко заглянет в окно и защекочет щеку и Никита поцелует ее нежно и скажет ей «С добрым утром, любимая». Но почему-то ничего этого так и не наступало. Как в тумане Елизавета пыталась собраться, но мысли не хотели слушаться и руки опускались. Слишком молниеносным был переход от их венчания менее суток назад и ночи любви к грохочущим за окнами выстрелами.

Никита ворвался к ней неожиданно, с порога крикнул:

— Ты готова? Идем, быстрее, — он взял ее за руку, подхватил чемодан, и они оказались на улице. Здесь царила страшная суматоха, понять что-либо было невозможно, по крайней мере для девушки. Старясь перекричать грохот пушек, казалось что они были совсем рядом, девушка на бегу спрашивала, что же все — таки происходит. Никита молчал. Они бежали по деревне, к штабной избе как догадалась Елизавета.

Там уже собрался командный состав, только вчера все эти офицеры поздравляли их и веселились, а сегодня… Лиза с облегчением опустилась на лавку, от быстрого бега она тяжело и прерывисто дышала, стараясь вслушаться в разговор мужчин, но это ей плохо удавалось. Чья-то рука протянула ей воды и, закрыв глаза, княжна с наслаждением пила. Вокруг раздавались отрывистые приказы:

— Сергей Александрович, Вы идете на левый фланг, Никита, Вы в центре, Андрей заходит слева, попробуем отбиться, если не удастся, отступаем в лес, за реку.

— Арсений Петрович, а…

— Да, конечно, супруга Ваша, я дам ей своего адъютанта и коня. Васильев, отвезете барышню за реку, в пещерку, помните, разведка докладывала, что обнаружила чудесное укрытие, останетесь там с ней, туда не доберутся. Все остальные, на позиции, если будет совсем худо, все встречаемся там, в укрытии, ну с Богом.

— Лиза, Лиза, — Никита тряс ее за плечо, очнись, же, послушай, — молодой человек сел рядом взял ее за плечи, заглянул в глаза, — послушай, милая родная моя, ты поедешь с Николаем Васильевым, поняла, он отвезет тебя в безопасное место, там будете ждать, ты понимаешь меня?

Из этих слов девушка наконец осознала, что им нужно расстаться:

— Нет, я не сдвинусь с места без тебя.

— Я обещаю, что вернусь.

— А если… мне даже страшно подумать об этом, что будет со мной, кому я нужна, да я жить без тебя не могу, ты понимаешь это или нет?! — в глазах Елизаветы блестели слезы, голос дрожал.

— Лизонька, милая, нет времени, идем.

— Нет, нет, я с тобой останусь, пустите меня, Никита, ты же обещал, — ее голос сорвался на рыдания. Тогда ее мягко обнял Арсений Петрович.

— Доченька, родная, пойдем, так нужно, а Никита скоро вернется, идем.

Генерал вывел ее на улицу, но прежде чем успел подсадить в седло, она вновь бросилась на шею Никите, рыдая и умоляя взять ее с собой, в ту минуту Елизавета плохо соображала, что происходит, ей оказалось, что это расставание равно гибели.

Едва ли не насильно Серж и Никита усадили ее в седло и пришпорив коня, адъютант Троицкого, Васильев увез девушку. Она не помнила дороги, как в тумане, тихо плакала пока они ехали. Наконец лошадь остановилась, молодой человек помог ей спешится, проводил в небольшой грот, заваленный сосновыми ветками, снаружи он был практически не заметен.

Ненадолго оставив девушку одну, Васильев отпустил коня, спрятать его было негде, а оставлять опасно. За это время Лиза немного пришла в себя, сердце сжимал леденящий страх за Никиту, опустившись на колени, она принялась горячо молится. Вскоре вернулся ее сопровождающий. Он принес сосновых веток, расстелил на них свой теплый плащ, пригласил девушку присесть.

— Елизавета Николаевна, Вы не волнуйтесь, все будет хорошо, вечером вернемся в лагерь, вот увидите.

— Вы не оставите меня здесь одну?

— Нет, Вы же слышали, Арсений Петрович приказал не отлучаться от Вас, хотя честно говоря я бы предпочел драться.

— Расскажите мне о себе, Вы так молоды, откуда Вы?

Под монотонный рассказ адъютанта о себе примерно через час, измотанная утренними событиями, Елизавета незаметно для себя заснула.

* * * *

Проснувшись, девушка, не сразу поняла, где она, и что происходит. Но вспомнив все, она резко встала. В пещерке было уже темно, девушка вышла на улицу, ее сопровождающий сидел у входа, как верный страж.

— Николай Сергеевич, они еще не вернулись? Вы что-нибудь слышали?

— Орудия продолжают бить, значит бой не закончен.

— Господи помоги им, пожалуйста. Забыв, что она не одна, поглощенная только одной мыслью, девушка принялась горячо молиться. Это было единственное, что она могла сделать. Молодой человек, чтобы не мешать ей, тихо вышел наружу. Княжна не знала сколько времени она провела в молитве, она очнулась от невероятной тишины. После грохочущих орудий вдруг стало тихо. Девушка вышла из пещеры, оказывается, уже стемнело.

— Николай Сергеевич, почему такая тишина? Это хороший знак, как Вы думаете?

— Будем наедятся.

— Но почему, почему никого до сих пор нет.

Сердце девушки бешено летело вскачь, она нервно ходила по залитой лунным светом лужайке, вчера луна была свидетельницей совсем другого, как переменчива жизнь. Елизавета считала про себя минуты, это томительное ожидание было невыносимо, казалось, все ополчилось против нее, даже тягучая тишина вокруг.

Но всякое ожидание когда-нибудь заканчивается, обостренный переживаниями слух девушки уловил шум голосов, сердце радостно встрепенулось надеждой. «Только бы он был жив, только бы жив», — молил внутренний голос. А еще через несколько минут небольшой отряд вышел к ним, и Елизавета кинулась к пошатывающемуся от усталости Никите. Она тихо плакала на его груди, он гладил ее волосы и успокаивал тихонько. Но теперь, когда Елизавета успокоилась относительно мужа, она окинула взглядом маленький отряд и ужаснулась.

— Никита, а где же все, а Арсений Петрович?

— Это все, Лиза, все, кто сумел спастись, Арсений Петрович убит, их было слишком много, мы держались до последнего, и только ночь помогла нам уйти живыми, — в голосе Никиты чувствовалась едва сдерживаемая боль.

В ответ девушка лишь вздохнула глубоко, что здесь можно было сказать, жизнь человеческая бесценна и мерить ее словами не имеет смысла.

— Вам всем нужно отдохнуть, идем.

Она помогла всем раненым перевязать раны, благо утором в спешке она бросала в чемодан, все что попадалось, в том числе и постельное белье, которое теперь рвала на бинты. «Серж, Андрей, Петр», — считала она про себя, — «а где же… нет, об этом не думать, теперь только заботится о живых, о выживших девятнадцати офицерах». Все они усталые до смерти, измученные боем, заснули мгновенно, как и ее Никита. А Елизавета, выйдя из пещеры, тихо молилась Господу за умерших…

Отчаяние

Идти было невыносимо тяжело. Настроение и без того напряженное, испортилось с самого утра. А причина этого самая банальная — погода. Больше всего на свете за последнюю неделю Елизавета боялась дождя. Да-да самого обычного осеннего моросящего дождя. Перспектива идти промокшей настолько пугала девушку, что она тихо повторяла как магическое заклинание: «Господи, только не дождь, пожалуйста, все, что угодно, но не это».

А между тем небо заволокло свинцовыми тучами, дул холодный осенний ветер. По правде говоря, до недавнего времени, погода была благосклонна к вынужденным беглецам. Со времени свадьбы прошел уже месяц, на исходе был октябрь, но светило мягкое осеннее солнышко, только ночи говорили о приближающихся холодах. Но уже с неделю как резко похолодало, дул пронизывающий ветер, пару раз накрапывал мелкий дождь.

На Елизавету эти изменения произвели чрезвычайно гнетуще впечатление. Собственно это совсем неудивительно. Вот уже месяц как они беспрестанно иду и идут куда-то, точнее к южному берегу Крыма, но сейчас он казался таким далеким… Сначала в Елизавете жила надежда. Она и Никита наконец-то вместе, теперь они законные супруги. Впереди вся жизнь и бесконечное счастье. Все хватит страдать, искать, мучиться, теперь все будет хорошо…

До боли жалко, Россию, но эта игра проиграна, теперь главное вернуться в живых. К тому же Елизавета свято верила, что большевики не продержаться долго и скоро они смогут вернуться, а пока…

Но день за днем ее надежды и чаяния таяли. Она бодрилась, держалась, Никита помогал как мог, но это бесконечное отступление вымотало все силы. Небольшой отряд все шел и шел, осторожно, очень медленно, чтобы не нарваться на Красных, что все же несколько раз случалось и приходилось принимать бой.

Старались пробираться лесами, деревни обходили стороной, костры жгли только вечером, расположившись на ночлег. Очень тяжело приходилось с продуктами. Кое-что добывали в деревнях, куда посылали лазутчиков, но здесь требовалась предельная осторожность, сейчас уже было понятно, на чьей стороне победа и деревенские могли донести, другое дело, что линия фронта сместилась южнее.

Получалось, что красноармейцы преследовали Врангелевские войска, последний оплот царской России, а маленький постепенно редеющий отряд бывшего третьего крымского полка пробирался следом, соединиться с остатками Белой армии. Правда романтические настроения белых офицеров к этому времени были в прошлом.

Главное пробраться к своим, незамеченными, чтобы не попасть в плен, а там как это не страшно звучит, вырваться из собственной Родины, уехать туда, где свои не стреляют в своих…

Хотя все они в глубине души надеялись на возвращение в Россию, но в «свою» Россию, которую любили до боли, за которую сражались и отдавали свои жизни…

Каждый день становился для княжны тяжелым испытанием. Сейчас она и не думала об уютном тетушкином домике под Парижем, а только о том, чтобы выспаться в нормальной постели, искупаться, согреться, поесть простой домашней пищи и не из походного котелка, а из обычных фаянсовых тарелок… Как все это сейчас далеко…

А между тем идти становилось все невыносимее. Она так и не смогла толком согреться после холодной осенней ночи у еле тлеющего костра, ватные ноги отказывались двигаться вперед, а ведь только утро, а она уже невыносимо устала. Ко всем прочим несчастьям Елизавету мучил голод. В горле после куска хлеба и холодной родниковой воды стоял противный тошнотворный комок. «Все так больше не может продолжаться, я не могу, я так устала, а впереди еще целый день, нет нам нужно поговорить, я должна тебе это сказать…», — мысли Елизаветы путались: «Как же я устала от всего этого, у меня нет больше сил, совсем нет…».

Через несколько минут Елизавета остановилась, присела на поваленное дерево, посильнее закуталась в огромную шерстяную шаль, как только тетя настояла, что ее просто необходимо взять в дорогу.

— Все Никита, я дальше не пойду, — она подняла усталые глаза на мужа и замолчала. Он понял все без слов, опять устала, опять голодна, снова слезы. Он уже привык к этому за последнее время. Никита окликнул крайнего офицера, молодого Павла Зубкова. — «Павел Алексеевич, мы немного отдохнем и догоним вас, ориентироваться будем по стрелкам на земле, как всегда». — «Хорошо, Никита Александрович, я передам».

— Лизонька, душа моя, я все понимаю, — ласково начал Никита — Милая моя стойкая девочка осталось совсем немного, я обещаю.

Он попытался обнять ее, как обычно делал, но Елизавета неожиданно оттолкнула его.

— Я слышу это в сотый раз, мы никогда не выберемся отсюда…

— Ну что ты, ну зачем так печально, еще каких-нибудь несколько дней и мы встретимся с частями генерала Врангеля.

— Чтобы опять убивать друг друга? Я не могу так больше… Я хочу согреться, поесть, искупаться в конце концов!

— да, но ты знала, на что шла, когда бросилась на мои поиски! Я умоляю, потерпи еще чуть-чуть…, - терпение и благоразумие все чаще стало изменять молодому человеку.

— Почему ты так разговариваешь со мной? Нет, ты совсем не любишь меня.

Никита сжал кулаки, но пошел на попятную, в душе он восхищался стойкостью Лизы. Она безропотно переносила все, но постепенно и ей овладевало отчаяние и безысходность, Княжна стала нервной и раздражительной…

— Прости меня, Лизонька я не хотел обидеть тебя, и ты знаешь как я люблю тебя! Я ничего не пожалею ради тебя, ты же мое сокровище! Но нужно потерпеть еще немного…

— Никита, я не смогу больше, я уже давно хотела сказать, но боялась, — она замолчала и очень пристально посмотрела в его серо-голубые глаза.

— Что еще случилось? — где-то на уровне подсознания молодой человек почувствовал опасность.

— У нас будет ребенок — чуть слышно прошептала Елизавета.

Никита ожидал чего угодно, но это. Он даже не знал, что сказать. В другом месте и в другое время он бы прыгал от счастья. Он будет отцом, его Лизонька, его мечта, о которой он до недавнего времени не мог и мечтать, родит ему малютку, да это же дар Божий.

Но сейчас здесь в воюющей России, при практически полном отсутствии еды, крова, да что там говорить всего. «Господи, неужели нам суждено вынести еще и это испытание, кто бы мог подумать, мы были вместе только одну ночь, нашу брачную ночь и ребенок, я даже представить не могу, что теперь будет»- мысли Никиты беспорядочно путались, наскакивали одна на другую, наконец, он нарушил молчание:

— А ты уверена в этом, ошибки быть не может?

— Никита, мне постоянно хочется есть, меня тошнит, кружится голова, я быстро устаю. И в этом месяце у меня не было…в общем ты понимаешь, о чем я говорю. Да, я уверена, что это беременность.

Никита так и не нашел, что сказать, он был не просто растерян, а скорее потерян. «Вот Серж наверняка нашел бы выход и угораздило же его исчезнуть, надо что-то предпринимать», — мысли так и не захотели упорядочиться.

— Ну что ты молчишь, ну скажи же хоть слово, я знала, что ты воспримешь это сообщение так. Еще одна большая проблема. Еще одна обуза, как я… — голос Лизы дрогнул, она уперлась головой в колени и тихо заплакала.

Пожалуй, теперь до Никиты начал доходить смысл ее слов — «постоянно хочется есть, тошнит, кружиться голова…,- вспоминал он ее слова, — и при этом она еще идет наравне со всеми, боится быть нам сильным мужчинам в тягость. Лиза, да откуда же в твоем хрупком теле еще берутся силы», — он посмотрел на ее худенькую фигуру на вздрагивающие от слез плечи, и сердце окутала тупая тяжелая боль, — «моя маленькая девочка, как бы я хотел тебе помочь, хоть чем-нибудь. Княжна, фрейлина Их Высочеств Великих Княжон здесь, замерзшая и голодная, это просто не умещается в голове! Как за четыре года все могло так страшно измениться в этой стране».

— Лизонька, счастье мое перестань, успокойся, не плач. Ты не обуза, ты жизнь моя. У нас все будет хорошо, мы выберемся, только верь мне.

Однако, его слова произвели обратный эффект, от безумной жалости к самой себе Елизавета совсем разрыдалась. — «я так устала, я голодна, я….А он должен жить, понимаешь, Господь послал нам его…, а я не могу дать ему ничего…».

— «Это не ты, а я не могу» — с горечью подумал Никита — «Нет, я должен позаботиться о тебе, о вас… чего бы мне это не стоило».

— Лиза, Лизонька, послушай меня, посмотри мне в глаза, послушай. Я обещаю, слышишь, я клянусь тебе, сегодня вечером мы будем ночевать в теплом деревенском доме, ты искупаешься и напьешься молока. Я клянусь, ты поняла меня? — его слова прозвучали в лесной тишине так решительно, что им невозможно было не поверить.

— Ты правда обещаешь мне это? — она улыбнулась сквозь слезы — Но как, мы же не можем…

— А это тебя уже не должно заботить, я так люблю тебя, что готов свернуть горы, а тем более теперь, когда нас будет трое…

— Ты правда рад? А я так боялась признаться.

— Глупышка, как я могу не радоваться — однако в мыслях Никита тяжело вздохнул, но что делать, значит, такова воля Божья.

Молодой человек словно вдохнул в Лизу новую порцию сил. Она безропотно поднялась, и они пошли догонять остальных. Однако запала хватило ненадолго, к обеду она опять сникла, душили голод и тошнота. А к вечеру истощение сил достигло предела. От сильного голодного головокружения Елизавета потеряла сознание. Никита успел подхватить ее, ужасно испугался, долго не мог привести в чувство.

Маленький отряд продолжил свой путь, но и мужчины совсем поникли, своим стойким присутствием Елизавета как бы подбадривала их, мол хрупкая девушка не ропщет, а я и подавно не должен. Но вот настал момент, когда и она сдалась. Это событие произвело чрезвычайно удручающее впечатление. И без того казавшийся серым мир стал вдруг совсем черным…

Лучик надежды

Этот вечер можно было назвать одним из самых счастливых за последние недели. Еще три с половиной года назад княжна и предположить не могла, что можно быть на седьмом небе, сидя у печки в деревенской избе и наслаждаться тыквенной кашей с парным молоком, словно это самое вкусное, что она только ела в своей жизни.

Да, сколько же всего с ней случилось за это время, с лихвой хватит на несколько жизней кряду. А впереди опять пугающая неизвестность и, возможно, новая опасность. Но сегодняшним вечером Лиза зареклась не думать об этом.

Она окончательно пришла в себя уже здесь в этой натопленной избе, с удивлением осмотрелась, попробовала встать. В голове опять, как давеча, сильно зашумело, но Никита уже был рядом.

— Лизонька, душа моя, как же ты меня напугала — он аккуратно помог ей приподняться — Что, что такое, тебе опять нехорошо?

— Немного голова кружиться, ничего сейчас пройдет, а где мы?

— Эта маленькая деревенька Сомовка, отсюда уже совсем недалеко до Перекопа, пару дней, не больше.

— Но как же мы здесь, ведь это опасно?

— Милая, сейчас самое главное твое здоровье. И потом Красных отрядов здесь уже нет, основные силы преследуют Врангеля, никому нет дела до этой Богом забытой деревни.

На самом деле Никита лукавил, конечно, им не следовало появляться здесь, угроза внезапного нападения была более чем реальна, но сейчас все отступило на второй план. Ради Елизаветы он готов был даже на подобное безрассудство. А там будь что будет, от судьбы все равно не уйти. Бог поможет.

А Лизоньке отдых был просто необходим, и вот, молодой человек сдержал слово. А дело было так. Ближе к вечеру уставшие офицеры остановились, посланные за час до того разведать обстановку Павлуша Зубков и юный бывший юнкер Николенька Васильев сообщили, что в нескольких километрах деревня. Никита безапелляционно сообщил, что он и Елизавета отправятся туда на ночлег. Мнения разделились, цель была почти достигнута, войска Врангеля рядом. Так рисковать, нет, лучше проявить осторожность.

Таких было большинство. Решено было разделиться, никто никого не принуждал, просто каждый выбрал, что для него в данный момент важнее: отдых и риск или относительная безопасность. Прощались наскоро, без лишних сантиментов, по-мужски, пожали руки, пожелали удачи и разошлись. С Никитой ушли всего пятеро, включая его и Елизавету. На ночлег попросились в самый крайний дом, к счастью, хозяева глубокие старики, пустили безропотно, может пожалели, а может испугались, все таки четверо взрослых мужчин…

Собрав скудные запасы, хозяйка сварила ароматной тыквенной каши, принесла парного молока, из погреба достали бочковые огурцы к дымящейся картошке. Словом, вкусный запах еды и привел Елизавету в чувство, голодный истощенный организм сразу откликнулся. Уверенный голос Никиты, что они в безопасности, казалось, убедил ее. А старая крестьянка Кузьминишна уже нагрела воды. Бог мой, Лиза не могла поверить, ее ждала лохань, а в узелке лежало, оберегаемое дороже всех на свете ценностей французское мыло.

Непрошеные гости и хозяева уступили ей натопленную комнату, Елизавета накупалась всласть, постирала необходимые вещи, надела чистое белье, береженое не меньше мыла, и закутавшись в большущий пуховый платок старушки, села к печке. Мужчины тоже искупались, только на улице, благо было еще не очень холодно, и после ужина состоялся маленький военный совет. Роль лидера как-то безоговорочно отводилась Никите, что собственно понятно. В этой компании он был самым старшим и опытным.

Трое молодых людей, пошедших с ним — совсем еще мальчик, юнкер Николенька Васильев, Павел Зубов, уже вскользь упомянутые ранее, были даже моложе Елизаветы. Лев Соловьев чуть старше, но тоже почти ребенок. Все они, как и Лиза неимоверно устали, поэтому и пошли на риск. Да, Никита с грустью оглядел компанию. Трое юнцов и беременная любимая женщина. С таким грузом будет непросто, ох как непросто пробраться незамеченными к своим под самым носом врага.

— Итак, господа, я надеюсь Вы понимаете в какой обстановке мы оказались. Так вот мы выступаем завтра на рассвете. Теперь необходима предельная осторожность. От отряда не отступать ни на шаг, мои распоряжения выполнять немедленно, не задавая вопросов. И главное, если нас все-таки схватят — наша цель, не соединение с Врангелем, а побег за границу, а Елизавета, это Вы должны запомнить намертво, никакая не княжна, а простая горничная, с нами оказалась, потому что попала в плен, моя любовница, всем все понятно?

Лиза естественно все слышала, и просто не смогла сдержаться:

— Но Никита, это же возмутительно, я — горничная и любовница!?…

— Прости, милая, но так нужно, не дай Бог, если узнают твое настоящее имя, я даже боюсь подумать об этом. Тебе придется смириться. И потом это же версия на самый крайний случай. Не будем думать о плохом. Все, господа офицеры, совет закончен, теперь спать, всем нужно хорошенько отдохнуть перед дорогой.

Поскольку в избе была всего одна горница, ночевать легли вместе. Елизавете отвели самое удобное место — лежанку на печке, офицеры устроились на придвинутых вплотную лавках, хозяева на полу.

Тихо потрескивала печка, из маленького оконца лился мягкий лунный свет. Несмотря на усталость, Лиза не могла заснуть, в голову лезли тревожные, грустные мысли. Тихо, чтобы никого не разбудить, она позвала мужа.

— Никита, мне страшно, я боюсь. Что с нами будет?

— Не волнуйся, Лизонька, мы выберемся, я обещаю тебе. — Молодой человек уже был рядом. Он деликатно оставил ее на ночь одну, боясь смутить. Но Лиза сама позвала, теперь он лежал рядом, осторожно обнимал. Девушку словно окутывал тонкий изысканный аромат. Это от мыла догадался он. «Да, французы несомненно знают в этом толк». Никита кротко поцеловал жену в лоб, уткнулся в волшебно пахнущие шелковистые волосы и провалился в тревожный сон.

И снова в путь

Елизавету разбудил нежный поцелуй и голос мужа.

— Милая, пора просыпаться.

Как уже! Да ведь она только заснула, не может быть! Девушка нехотя открыла глаза, потянулась, в комнате было еще темно, прохладно и так не хотелось расставаться с теплой постелью.

— Я не хочу еще так рано, а нельзя…

— Нельзя — в голосе Никиты прозвучали жесткие нотки — Я ничего не могу поделать, прости, но выйти нужно за темно. Честно говоря, мы и так проспали, уже почти шесть.

Что ж на войне как на войне, через пятнадцать минут Лиза была готова. Позавтракали на скорую руку, стали прощаться с гостеприимными хозяевами. Глядя на сгорбившуюся Марию Кузьминишну, Лиза не могла сдержать слез. Она и ее муж были так добры, собрали им в дорогу съестного, а у самих-то поди и не осталось почти ничего…

Елизавета сняла с груди ладанку с иконой Владимирской Божией Матери, протянула хозяйке. Еще вчера, когда они зашли в дом, сразу бросилась в глаза старенькая, закопченная от печки иконка в углу, рядом горела лампада. Зная отношение к религии новой власти, это было опасно, но видимо крестьянка была очень верующей женщиной.

— Это ладанку подарила мне перед смертью игуменья Варвара, настоятельница пустыни Марии Магдалины на Кубани, я там полгода киноваткой жила. Возьмите ее, мне больше нечего Вам дать.

— Да что Вы, барыня, не нужно, это долг наш ближнему помогать.

— Нет, возьмите, матушка Варвара говорила, что поможет мне этот образок, и помог. Возьмите, помолитесь, за нас, грешных, и за кровь невинно убиенных.

К горлу вдруг подкатил комок, Елизавету вспомнила родителей, вспомнила матушку настоятельницу, Господи, сколько же еще таких же мучеников погибло, и за что?

— Никита, дай мне еще несколько минут, я помолиться хочу.

Молодой человек не посмел возразить, в глазах жены было столько боли и отчаяния. Она упала на колени пред лампадой, губы страстно зашептали молитву. Никита вспомнил вдруг как увидел ее тогда около монастыря, как… Да что там говорить, не приведи Бог пережить то, что выпало на долю этой девочки. Он тихо вышел, чтобы не мешать ей. Елизавета молилась истово, горячо, из глаз текли слезы, а она даже не замечала…

Наконец, словно опомнившись, поняла, что ее все давно ждут, еще раз поблагодарила хозяев, обняла пожилую женщину, вложила в ее руку ладанку.

— Помолитесь за нас, Марья Кузьминишна, голубушка.

— Храни Вас, Господь.

Ну вот и все попрощались, и снова в путь, а что там, один Бог знает. Страшно, но на душе после молитвы стало легче, и даже слабенький лучик надежды загорелся в душе.

Шли молча, говорить не хотелось. Никита с опаской поглядывал на жену, как она не устала ли, не плохо ли… Но нет, вроде бы все в порядке. Отдых вернул девушке силы. Она даже улыбалась. «Ну и славно», — думал Никита: «едой мы пока обеспечены, небо чистое, осталось немного, только бы ей снова не стало плохо, но видимо отдых пошел на пользу».

Вечером на выходе из леса расположились на ночлег, впереди лежала огромная необозримая равнина — южные крымские степи, — «Завтра мы будем как на ладони…Ладно не будем о грустном» — Никита заставил себя улыбнуться.

Тихо поужинали, костер разводить побоялись. Для ночлега соорудили импровизированную постель из опавших листьев. Елизавета уснула мгновенно, мужчины менялись, поочередно дежуря. Утро принесло холод и первые заморозки. Лиза безумно замерзла, волей-неволей пришлось разводить костер. Согрелись, доели остатки съестного, и опять дорога.

— Я надеюсь, Вы все помните, господа…Лизонька, тебя это тоже касается, ни в коем случае не выдавай своего настоящего имени.

— Да, я поняла, хотя это так унизительно. Но сейчас не стоит об этом думать.

— Ты умница, душа моя. Да, неплохо бы и нам переодеться, было бы вовсе недурно избавиться от военной формы.

— Может стоит для этого зайти в ближайшую деревню? — подал голос Зубков.

— Возможно, я подумаю об этом.

Однако подумать Никите не пришлось. Все произошло с невероятной быстротой. Не успели они отойти от места своего ночлега и километра, как из леса с диким гиканьем и воплями: «Окружай! Брать живыми!» — выскочил красный казачий отряд человек в двадцать.

— Ну вот и все, господа, мы окружены, бежать некуда. Это конец — последние слова Никита прошептал уже про себя. Сердце сжалось от дикого страха за Елизавету, что теперь будет, Господи какая мука. Он готов был умереть тысячу раз, только, чтобы не подвергать опасности ее…

— Лизонька, держись ладно, не выдай себя, может все обойдется.

— Не утешай, я все понимаю, я сознательно решилась на все это, и если нам суждено погибнуть, то вместе, я не смогу без тебя. — В ее глубоких, синих глазах стояли слезы, но Елизавета справилась с собой, одарила Никиту нежным взглядом, ободряюще улыбнулась ему.

В следующую секунду красноармейцы были уже рядом. Они не задали ни одного вопроса, сказали только, что путники арестованы и должны следовать за ними. Несколько человек спешились, связали мужчинам руки, забрали оружие.

Елизавету бесцеремонно усадил в седло впереди себя, очевидно командир отряда. Ехали медленно, шагом, но даже так приходилось почти бежать за лошадьми. Примерно через час показалось большое село, именно здесь, как оказалось, размещался тыловой полк Красной Армии, прекрывающий собой уже завоеванные рубежи и готовый по первому сигналу ринуться вперед на помощь к своим, преследующим Врангеля войскам.

В целом здесь было мирно, главная задача полка состояла в том, чтобы не дать прорваться к генералу Врангелю белым отрядам, которые все еще попадались в этих местах. Именно это и случилось с нашими героями.

В деревне их привели к большой побеленной на украинский манер избе. Вокруг сразу плотным кольцом окружили солдаты. Елизавета хотела подойти к мужу, но ее не пустили, на душе стало вдруг так жутко, что же теперь будет, Господи помоги нам, молилась она про себя.

Между тем, на порог вышел высокий, с лихо закрученными по-казачьи усами, средних лет мужчина. Бегло взглянув на пленных, его взгляд надолго задержался на Елизавете, на губах появилась довольная усмешка. Девушке стало не по себе, невольно она обернулась к Никите, ища защиты в его глазах. Однако в них читалась тревога и настороженность, лишь через несколько минут, совладав с собой, он попытался ответить ей обнадеживающим взглядом.

— Эт, что за гляделки такие, а? Сюда смотреть — рявкнул с порога усач, — Так, товарищи все свободны, что за сборище устроили, а? Остаться только конвойным, пленных ко мне на допрос, сначала девку.

Елизавета передернулась, никогда в жизни ее еще не называли так оскорбительно. В следующую минуту грубые руки уже втолкнули ее в большую горницу, очевидно служившую и кабинетом, и спальней, и военным штабом. Пахнуло едким запахом перегара и дешевой махорки. Но еще страшнее и неприятнее, чем удушающий запах, было остаться наедине с этим человеком. Его черные глаза так и прожигали насквозь.

— Ишь ты какова, хороша, худа только больно. Да ты не бойся, садись, звать то как, кто, откуда, все рассказывай, как с этими гнидами оказалась, а?

Потупив глаза, Лиза молчала, как себя вести, что отвечать…

— Ты мне тут молчанку не разводи, и смотри правду говори. Звать как?

— Лизою.

— Да не съем я тебя! Ну? — усач явно начал выходить из себя. И следуя, Никитиным увещеваниям, тихо, с неунимающейся дрожью в голосе, Лиза понесла околесицу. Мол дескать горничной была у князей Оболенских, потом уехали они, она отправилась в деревню к сестре, а там война, оккупация, плен, уже несколько месяцев у белых…

— Что-то не нравиться мне, темнишь, девонька, ох, темнишь. И дрожишь неспроста, теперяча-то чай у своих, что ж боишься?

— А Вы не кричите на меня. Я такого натерпелась, жуть берет!

— Ну ладно, а шли-то куда, к белому отродью?

— Да не знаю я, куда вели, туда и шла, я бежать хотела, да заметили.

— Да зачем ты им понадобилась-та, какой прок в дороге-то? Аль зазноба?

Лиза не знала, что отвечать, страшный мужичище словно издевался, знал что ли, что все это выдумки? И взгляд такой нехороший едкий с усмешкой.

— Вот в чем дело-то, шуры — муры с командиром, потому и не отпустил. Молчи не молчи, а здесь и так все понятно. Ну добавить-то нечего, может еще, что расскажешь? За правду-то того прощенье заслужить можно…

Лиза молчала. Что теперь с ними со всеми будет?

— Ну как знаешь, только вот свидетель у нас есть, что никакая ты не горничная, а барынька самая натуральная, да еще какая.

Елизавета дернулась, до нее еще не до конца дошел смысл сказанного, но сердце дрогнуло в предчувствии чего — то совсем уж ужасного. Тихо скрипнула входная дверь, девушка невольно обернулась и замерла в немом оцепенении. В горницу вошел Серж. «Как и он, тоже в плену, он же пропал так неожиданно, но…» — мысли путались и тут вдруг прислушавшись к разговору она в ужасе поняла, что он то как раз не в плену, «он же бежал, бежал к ним, да как же он мог». Елизавету затрясло от нахлынувшего гнева, чувства обиды и страха.

— Что же Вы не здороваетесь, Елизавете Николаевна или не признали?

— Отчего же, поручик, но я не имею привычки здороваться с предателями своей страны и друзей.

— Ах вот как, да Вашей то страны уже и нет, новую будем строить, сильную, богатую, равноправную.

— Это Вы строить будете, Вы сын графа Куракина?! — в голосе девушки звучало откровенное издевательство.

— А Вы, сударыня, моим бывшим титулом не кичитесь, Богдан Тимофеевич все обо мне знает, но я его доверие пока не обманул, да и Вам ли о титулах и России рассуждать. Я то невелика фигура, а вот Вы, княжна Оболенская, фрейлина, в Зимний как к себе домой вхожи были, а происхождение свое скрываете. Я ведь все слышал, Вы и вдруг горничная?!.

— Да, что Вы говорите, голубчик, Сергей Павлович, неужто сама княгиня? Значит врали, сударыня? Нехорошо, ой как нехорошо…

— Перестаньте, Богдан Тимофеевич, так кажется Вас зовут? Я не желаю больше слышать, как Вы издеваетесь над моим титулом. Знайте, я всегда гордилась и буду гордиться своим происхождением. Мои предки стояли у трона со времен Ивана Грозного и заслужили хотя бы уважение с Вашей стороны, — голос княжны звенел от негодования и обиды, перед которыми отступил даже страх перед этим человеком.

— Смело, барыня, рассуждаете, только все кончилось ваша время, хватит. Не в том положении, посему извольте говорить со мной в другом тоне.

Елизавета, уже готовая дать отпор на это грубое замечание, вдруг замолчала. «Все бесполезно, только Никите хуже сделаю, но Серж, как же он смог вот так, уму непостижимо…»

В плену

Елизавета открыла глаза и несколько минут не могла понять, где находиться. Потом с болью и страхом пришло осознание всего случившегося. Как она оказалась здесь, сколько времени прошло со времени ее разговора с командиром? «Никита, и как стрелой пронзило сердце, что с тобой, дорогой мой, где ты?». Она приподнялась, огляделась.

Оказалось, что девушка находилась в деревянной горнице, грубо отесанные стены, стол, стул, две сдвинутых вплотную лавки, служившие ей постелью, правда с матрацем и бельем. Два крошечных оконца плотно задернуты ставнями.

Лиза поднялась, голова отозвалась головокружением и резкой болью, а еще через несколько минут она почувствовала, что жутко голодна. Чтобы не стало еще хуже, девушка вернулась на кровать, легла, закрыла глаза и принялась считать, чтобы хоть как-то отвлечь себя от страшных мыслей. На девятой тысяче входная дверь заскрипела. Елизавета открыла глаза, в комнату вошел Серж.

Несмотря на его измену, сейчас она была рада его появлению, тем более, что молодой человек принес поднос с горячим картофелем, хлебом и парным молоком. «Сейчас не время для гордости, да и малыш не может обходиться без еды, если бы тебя не было, маленький мой, но сейчас я должна думать только о тебе».

— Елизавета Николаевна, я принес Вам ужин, и потом мне нужно очень серьезно поговорить с Вами.

— А если я не хочу разговаривать?

— Я прошу выслушать меня, просто выслушать и все, но сначала Вам нужно поесть, позвольте я помогу Вам.

— Не стоит, я в состоянии самостоятельно передвигаться.

— Я бы не был столь категоричен, сударыня, у Богдана Тимофеевича давеча Вы потеряли сознание, я еле успел подхватить Вас.

— Я этого не помню… хорошо, дайте мне руку.

— Елизавета Николаевна, я так испугался за Вас, что с Вами, Вы больны? Вот снова так бледны и дрожите.

— Вас, господин красный офицер это не касается!

— Простите, Вы пытаетесь задеть меня, это бесполезно, я готов, Вы не знаете всей правды. Но все же сначала ужин, ешьте, я пока принесу Вам чай.

Несмотря на весь трагизм ситуации, Елизавета поужинала с аппетитом, вернувшийся с горячим чаем с мятой, Сергей Павлович явно был удивлен.

— Я благодарна Вам за ужин, но прошу друг Вы или враг, ради всего святого, что с Никитой?

— Пока ничего страшного, допрос, тюрьма в землянке.

— Его пытали?

— Нет, немного избили, не страшно. Итак, сударыня Вы готовы выслушать меня? Только умоляю, будьте снисходительны, позвольте мне высказаться. Елизавета молча, чуть кивнула в ответ.

— Елизавета Николаевна, Вы, конечно, помните тот день, когда я и Никита отправились на разведку местности. Мы не могли двигаться дальше вслепую, это становилось слишком опасно. Мы шли пешком целый день, переночевали и на рассвете решили разделиться. Никита отправился по лесу, я ближе к дорожному тракту, встретиться мы должны были следующим утром на том же месте.

— Да, я все это знаю, он прождал Вас до вечера и вернулся в лагерь только на рассвете четвертого дня, я уже не зала, что и думать, сходила с ума от волнения. Никита не дождался Вас, мы не хотели думать о самом плохом, но…

— Да, Вы правы, в такой ситуации как наша, мое исчезновение могло означать только одно — убит, ранен или попал в плен. Думаю, Вы стали еще более осторожны и скрытны, а искать меня было не просто опасно, это было бы убийственно. Ведь мое исчезновение могло означать только одно — рядом враг, и потом Никита никогда не стал бы рисковать Вами, даже во имя нашей дружбы.

— Он порывался уйти на поиски один, я не пустила его. Я настояла, умолила, упросила Никиту остаться, — тихо — тихо сказала Елизавета.

— Вы были правы, сударыня, я знал, что Вы удержите его от подобного безрассудства.

— Так, что же случилось с Вами Сергей Павлович, почему, почему Вы здесь с ними?

— Чуть-чуть терпения, сударыня. Итак, мы разделились, весь день я шел параллельно тракту, ни единой живой души, вроде бы все спокойно, но что-то все же настораживало, не давало повернуть назад, я шел почти всю ночь, хотя уже должен был возвращаться. Предчувствия не обманули меня, уже утром я наткнулся на недавно оставленный ночлег.

Очень осторожно я пошел дальше и скоро увидел далеко впереди скачущий, без сомнения вражеский отряд. Еще через несколько часов пути, следуя их следам, я вышел к огромному лагерю. Они явно собирались в дорогу. Целый полк, а может и больше. Я следовал за ними несколько дней. Пока полк не остановился здесь, в этой деревне. Тогда я наконец-то понял, все — это конец. Они просто преградили дорогу к Перекопскому перешейку, больше никто не сможет проскользнуть незамеченным, если только не морским путем.

Я долго думал, сударыня, очень долго, не думайте, что это решение далось мне легко и безболезненно, я дворянин, я патриот своей страны, я боролся с этой мразью всю гражданскую, но… другого пути спасти Вас просто не было.

— Нас, Вы вашим предательством спасали нас?! Перестаньте, Сергей Павлович, это же смешно, Вам просто не хватает смелости признаться в собственной трусости.

— Елизавета, Вы закончили свои оскорбления, я могу продолжать?

— Пожалуйста, только не думайте, что я как наивная девочка Вам поверю.

— Да как же Вы не понимаете, сударыня, Вы же шли прямо к ним, к ним в лапы, другой дороги просто не существует. А в обход, морем Никита никогда бы Вас не повел, слишком далеко, опасно и просто не на чем плыть, не плот же строить, в конце концов. Я думал над этим со всех сторон, пока не утвердился в своем решении.

— Решении предать, признайтесь лучше, что хотели спастись!

Серж уже начал заводиться, последнее же восклицание девушки окончательно вывело его из себя.

— О, черт бы Вас побрал, Елизавета, да неужели же Вы до сих пор ни понимаете, я же люблю Вас, люблю не меньше, а может и больше Никиты, и я не мог не попытаться спасти Вас, даже такой ценой. Я знаю, я не вправе рассчитывать на ответные чувства, Вы целиком и полностью принадлежите ему, и я отступил, сдался, превозмог себя, но теперь и я мог что-то сделать для Вас, понимаете, я мог спасти Вас. Пробравшись в логово врага, я смог бы стать для вас ангелом-хранителем. Ради Вашего спасения, предательство Отечества не в счет.

Елизавете была не просто поражена, скорее, потрясена до глубины души. Ей все это не казалось, он действительно любит ее. И его попытки легкого флирта, когда она только приехала к Никите, и постоянные букеты полевых цветов, и его безудержное пьянство на их свадьбе, и взгляд полных тоски глаз, все это оказывается было не надумано ею, не плод воображения, а правда. Боже мой…

— Серж, Вы предали свою страну, свои идеалы ради МЕНЯ?

— Я предал самого себя Елизавета…

— Но я никогда не посмела бы просить Вас о подобной жертве.

— Поэтому я не и не спрашивал Вашего согласия. Сударыня, Лизонька, простите мне мою фамильярность, но я хочу объясниться с Вами сейчас или никогда. Я хочу наконец-то быть откровенным, я слишком долго держал эти чувства в себе. Знаете, когда Никита рассказывал о Вас, я даже не мог поверить, что мужчина может так любить. Он жил Вашим именем, он выжил после ранения только благодаря Вам, в бреду постоянно я только и слышал «Елизавета». Потом он рассказывал мне о Вас. Но тогда я лишь усмехался в ответ, считая себя Донжуаном.

Вокруг меня всегда были женщины, светские красавицы и деревенские девушки в отцовском имении, но все они через какое-то время теряли для меня интерес. Я посмеивался над его восторгами. Что такого должно быть в женщине, чтобы так боготворить ее?! Когда Вы появились в нашем лагере, я это понял. С болью и горечью, я в свои тридцать лет наконец-то понял, что значит любить! Просто любить всем своим существом, всем сердцем, любить до безумия, до одури.

Почему именно Вас, я не знаю, со мной были женщины более красивые, опытные, но Вы, Елизавета, Вы просто вошли в мою душу с того первого раза, когда я впервые увидел Вас, бегущей к Никите, вошли и остались там навеки. Тогда, я понял, что значат, муки ревности, что значит видеть, как Вы смотрите на него, с какой нежностью дарите улыбку Ему!

Я попытался ухаживать, полушутя, не хотел, чтобы Вы догадались и потом сторонились меня. Но, Вы вся полностью уже принадлежали Никите, и я отступил, я попытался бороться, а потом просто заставил себя терпеть. Вы улыбались мне, и я был счастлив, Вы говорили со мной и, это была такая радость. Бог мой, мы могли бы быть так счастливы, но…Это вечное, проклятое но… — молодой человек глубоко вздохнул и вдруг замолчал.

Лиза боялась пошевельнуться, до того ее потрясла эта полная чувств речь. Невольно она ощущала себя виноватой, и в то же время Никита никогда не говорил с ней так страстно и глубоко, как Серж. Она просто знала, что он любит ее безумно любит. А Серж, он…

— Сережа, я не знаю, что сказать Вам, я поражена, я не знала, не думала…

— Не надо ничего говорить все получилось так, как получилось. Простите, я наговорил Вам столько глупостей.

— Не надо, Серж, Ваша откровенность сейчас дороже всего на свете. Расскажите, что было дальше.

— Дальше, ах да, дальше… — молодой человек тяжело вздохнул, опустил голову на руки, и не смотря на девушку, тихо продолжил, — я просто решил, что поговорю с их командующим, сдамся, попытаюсь войти в его доверие, скажу, что перешел на их сторону.

— Но ведь Вам могли не поверить, это же было смертельно опасно.

— Ерунда, я не боюсь смерти, моя жизнь без Вас ничего не стоит. И я появился в деревне, естественно меня схватили, притащили к Богдану, мы говорили очень долго, говорили и пили. В итоге меня оставили в лагере, но под постоянным контролем. Потом просто повезло, на Богдана готовилось покушение, мне стало об этом известно, вообщем, я спас его, с тех пор, он мне доверяет ну или только делает вид, не знаю. Оставалось только ждать, когда Вы дойдете сюда, что я и делал. Мне пришлось рассказать ему о вашем отряде, а Вас, о Никите, это тоже сыграло мне на руку. Вчера разведка донесла, что вы устроились на ночлег совсем уже близко, ну а утром все было кончено.

— И что теперь?

— Во-первых, Лиза, все остались живы, Никита и мальчишки в порядке, конечно, не в таких хоромах как эти, но все же. Вы здесь тоже в относительной безопасности. Богдан как бы это сказать мягче, отдал мне на Вас все права. Теперь остается только ждать удобного момента.

— И что?

— Я надеюсь, что нам удастся спастись.

— Но как, здесь же целый полк, а Вы один?

— Сударыня, у меня есть вполне реальный план действий и если все пойдет хорошо, но не будем загадывать, молитесь и надейтесь, Бог даст, выберемся.

— А Никита?

— Ему придется посидеть в землянке, слегка поголодать, потерпеть издевательства и побои, постараюсь уберечь его и остальных от более неприятных вещей.

Каких, Елизавета уточнять не стала. От всего этого у нее и так голова шла кругом, она только тихо спросила.

— И Вы расскажете ему все, ведь так?

— Нет, Елизавета, этого я не могу сделать. Во-первых, там охрана и мы просто не сможем поговорить, а во-вторых, он просто не поймет.

— Но почему, я же поняла, может быть записка или…

— Нет, Никита никогда не поймет предательства, даже ради Вас. У него слишком острое чувство чести. Он скорее умрет, но никогда не сможет простить мне.

— Но…

— Простите, Лиза, все что угодно, но этого я сделать не могу и потом я должен предупредить Вас, для всех здесь Вы как это ни унизительно, будете считаться моей любовницей.

— И для него?!

— Для всех. Так нужно, в первую очередь для Вас, здешние красноармейцы очень охочи до женщин, но Богдан никому не позволит приблизиться к моей женщине, понимаете? Естественно, что все это только на словах. Вы должны доверять мне тем более теперь, когда все знаете о моих чувствах к Вам.

— Да, но Никита, хотя бы об этом он может узнать?

— Это невозможно, для всех и для него. Это мои условия и часть плана спасения.

Про себя же молодой человек подумал, что это и его месть, час расплаты за все его мучения, за невозможное счастье. Да, это было жестоко, но таиться от самого себя…Возможно, он смог бы предупредить Никиту, но в этой внутренней борьбе победу одержала злоба и ревность.

В комнате повисла напряженная мрачная тишина, казалось, прошла целая вечность, прежде чем Елизавета тихо-тихо сказала:

— Я согласна на Ваши условия, Серж, только спасите его.

— Я сделаю для этого все, что в моих силах.

На этом они молча расстались. Не сказав больше ни слова, молодой человек, тихо вышел, Елизавета осталась одна, наедине со своими мрачными мыслями и страшно-вязкой тишиной вокруг.

В плену (продолжение)

Прошло 5 неимоверно долгих тягучих, наполненных тревогой дней. На улице беспрерывно лил дождь, дул холодный острый ветер. Земля превращалась в грязную жижу, голые деревья сиротливо стояли вокруг. Словом, обычная погода начала ноября, вполне соответствовала гнетущему настроению Елизаветы. Да, теперь у нее была крыша над головой, постель, регулярное питание. Заботливая, практически невидимая, рука Сержа укрывала ее от внешнего мира.

Но постоянное чувство тревоги за Никиту было невозможно преодолеть, она сходила с ума при мысли о нем, молила Сержа передать ему, что с ней все в порядке, мечтала увидеть его хоть на мгновение, расспрашивала о плане спасения.

Но Сергей Павлович хранил ледяное спокойствие и молчание. Внешне он никак не проявлял своих чувств к ней, словно весь тот разговор был просто сном. Пожалуй, только глаза выдавали его волнение и смятение, а ведь он еще не знал главного, не знал о ребенке. Елизавета так и не сказала об этом, боялась его реакции, боялась ревности. От мрачных дум помогала только молитва, в ней было утешение, в ней жила надежда.

В дверь тихо, но настойчиво постучали, Серж появился как всегда в это время, но без привычного подноса с ужином.

— Что-то случилось? — Елизавета со страхом смотрела на него.

— Случилось, Елизавета Николаевна, то чего Вы так желали, но…

— Говорите же.

— Богдан Тимофеевич приглашает, хотя в нашем случае это приказ, на сегодняшний ужин, в процессе которого он будет вести допрос.

— С Никитой? — голос невольно дрогнул.

— Да.

— То есть я увижу его?!

— Да, но не забывайте, как он увидит Вас.

Теперь до Елизаветы дошел весь ужас предстоящей встречи, ведь Серж будет изображать ее любовницей, Боже мой, Никита.

— Вы не посмеете этого сделать. Я не пойду.

— Это не обсуждается, сударыня.

— Но Сережа, Вы же не сможете, он же Ваш друг, пожалуйста.

— Между нами, Елизавета, был уговор, Вы приняли мои условия.

— Это подлость, Серж, эта Ваша месть, признайтесь, или не хватит смелости? — в голосе девушки звучала решительность и обида. Серж смотрел чуть смущенно, не зная, что ответить ей, и она поняла, вдруг все поняла.

— Вы могли ему рассказать, Сергей Павлович, уже тысячу раз могли открыться Никите, но не захотели, специально из-за меня. Как низко, а может и плана никакого нет, и вообще все это маскарад?

— Что маскарад, Лиза, моя любовь к тебе, ради которой я преступил черту дозволенности, это ты называешь маскарадом?! — молодой человек сорвался на крик.

— Не смейте разговаривать со мной так. Вы не имеете на это права. Княгиня Оболенская может держать данное ей обещание, Вы сегодня убедитесь в этом. Но мое отношение к Вам, Серж, мне было жаль Вас искренне, теперь нет, теперь осталось только призрение.

— Вот и презирайте, Елизавета, ненавидьте, все что угодно, только не жалость… Собирайтесь, я жду Вас на улице.

В штабе красного командира было жарко натоплено и до невозможности накурено. На ужин пришли вместе с ними еще трое мужчин, итого с командующим шесть человек. Со всеми Серж запросто, по-свойски поздоровался, здесь его явно считали своим. На миг Елизавете стало страшно, а вдруг все, что он наговорил ей ложь, нет никакого плана, вообще ничего нет, он действительно переметнулся в другой лагерь, что ждет их в этом случае?

Пожалуй, лучше было об этом не думать. Она постаралась переключить внимание на остальных. Страшные, чужие ей люди. Грязный деревянный стол, глиняная посуда, деревянные ложки, да это не великосветский прием. Неприятный громкий смех, табачный дым, пошлые шутки, несмотря на ее присутствие, и конечно, водка. Весь этот букет Елизавета терпела уже два часа, безумно напряженная, она почти не притронулась к еде, сердце учащенно билось, одна мысль, когда начнется, а может обойдется, лучше Никите этого не видеть. В голове неприятно шумело, от табачного дыма в горле стоял комок.

Было жутко страшно и неприятно. От взрывов грубого смеха девушка вздрагивала, ее заставляли пить, приходилось тихо осторожно плескать водку под стол.

— Ну, что, начнем, пожалуй. Палашка, прибери все, самовар ставь. Приведите арестованного, — голос командира звучал властно, хотя в нем уже ощущалась изрядная доля алкоголя.

«Держись», — приказала девушка самой себе, — «Как страшно, Господи помоги, убереги его, они же все уже невменяемые, пожалуй разве только Серж, лучше бы он допился до беспамятства, нет, его же ждет сладкая месть…» — но ход мрачных рассуждений девушки внезапно оборвался. В комнату втолкнули Никиту.

Елизавета пристально изо всех сил смотрела на него, словно впитывала в себя весь его образ. Да, дни заточения не прошли бесследно. Бледный, ввалившиеся от недоедания щеки, синие круги под глазами, запекшаяся кровь на рубашке, но в глазах все та же спокойная уверенность в своей правде, в своих убеждениях.

Не запугали и не сломали, сразу определила девушка. Его взгляд, направленный на нее стал вдруг таким мягким и нежным, серые глаза излучали тепло и ласку, и казалось, говорили «ненаглядная моя, нежная, драгоценная все будет хорошо, потерпи еще чуть-чуть, ничего не бойся, я здесь рядом».

Но вдруг что-то изменилось, Лиза прочитала недоумение, вопрос и немой укор. Только тогда она почувствовала на своем плече руку Сергея, его губы, что-то нашептывающие, она даже не слушала что. На щеках Никиты заходили желваки, взгляд стал пронзительно острым и обвиняющим.

— А ты чего ждал, Никита, мне твоя женка давно приглянулась, а тут такой подходящий случай. Да она, в общем-то, и не против, правда, Лизавета?

От подобной наглости княжна просто остолбенела, да как он смеет, метнула на Сержа полный ненависти взгляд, но в его глазах стояла немая усмешка «Вы обещали, сударыня, в обмен на спасение». Эта дуэль взглядов троих молодых людей прекратилась грубым вмешательством командующего.

— Что, князь, не изволите ли с нами чаю откушать? — раздался взрыв дружного хохота.

— Не паясничай, Богдан, тебе не идет, — Никита сохранял ледяное спокойствие, — а что до князя, так ты далеко берешь.

— Так женка-то твоя княжна, стало быть, и ты. А почему так грубо, а? Сволочь ты, белогвардейская, изволь обращаться вежливо, не в том положении.

— Зачем меня притащили сюда? Чтобы я ее увидел, ее с ним, да?

Богдан ехидно усмехнулся в ответ, — А смышлен, ох смышлен. Ну так как план-то мой удался, а? Милуются молодые-то наши целыми днями и не вижу бойца — своего.

Елизавете хотелось бежать далеко-далеко, не слышать, не видеть, не знать. Как тонко все было рассчитано, а она-то глупая дурочка, попалась. А теперь, не объяснить ему, не разубедить. «Никита, не верь, ну, пожалуйста, ты же знаешь, что я не смогла бы никогда. Бесполезно, он поверил, поверил до конца, Серж выиграл».

— Голубушка моя, пойдем, они тут и без нас побеседуют, — голос Сержа был мягким, рука властно обняла ее за талию. И тут Лиза решилась:

— Я хочу поговорить со своим мужем, дай мне такую возможность, Серж несколько минут — ее голос против воли дрожал, скрывать истинные чувства было невыносимо.

Получив чуть заметный кивок согласия Богдана, Серж милостиво позволил им остаться наедине в сенцах, не забыв при этом тихо напомнить о данном ей обещании. В душе девушки загорелся лучик надежды, забыть все обещания, он все равно не собирался никого спасать, сейчас она все ему объяснит, убедит.

Никиту вывели в сени, она вышла следом, они остались вдвоем. Елизавета бросилась к нему с немой мольбой в глазах. Но молодой человек не дал обнять себя, остановил, ледяным тоном сказал:

— Не надо, Лиза, не стоит. Я все понимаю, у тебя, скорее всего, не было выхода, но даже спасать меня, нас такой ценой… Я был уверен в тебе.

Девушка застыла на месте, не в силах двинуться.

— Ты же ничего не знаешь, Никита, милый…

— Я все прекрасно видел. Елизавета, тебя не принуждали, ты согласилась сама, добровольно, как же ты могла?! Ты, как и он предала меня, нас, нашу любовь. А может тебе лучше, лучше с ним под его защитой?!

— Перестань, прекрати, не смей, Никита, если бы ты только знал, послушай.

— Глупо, не хочу твоих объяснений, ничего не хочу, уходи, Елизавета, уходи, я не отвечаю за себя, — он говорил тихо, но в голосе дрожала ледяная сталь и, злоба и, обида и, ревность.

Никита был готов к чему угодно, увидеть ее принужденной, замученной, пусть и изменившей, но не по своей воле, к этому он еще хоть как-то готовил себя, но не такой, не улыбающейся в объятиях предателя и еще пытающейся что-то сказать в свое оправдание. В его душе клокотала ревность к Елизавете и бессильная ярость к Сержу, никакие физические мучения не могли сравниться с этим.

— Ну что, голубки, поговорили, — в проеме двери показалось улыбающееся лицо Сержа, — Вот и славно, а теперь спать, красавица моя.

— Ублюдок, я убью тебя, клянусь!

— Противно на моем месте, да? Теперь ты понимаешь мои чувства, Никита?! Но потерпи, мы еще сойдемся с тобой в схватке, осталось немного, а пока прощай.

Никита был слишком обуреваем своими эмоциями, чтобы обратить внимание на последние слова бывшего друга, а ведь в них было столько скрытого смыла.

* * * *

У себя Елизавета дала волю своим эмоциям.

— Вы довольны Серж, все удалось в лучшем виде, не так ли? Никита больше не верит мне, доверие к Вам еще более выросло и не надо никого спасать, да вы не собирались. Ловко рассчитанная интрига, а я просто сыграла свою роль, ведь так? Что теперь, Вы по-настоящему сделаете меня своей любовницей?

— А Вы бы пошли на это ради спасения?

— Никогда, я больше Вам не верю, теперь Вы можете принудить меня, но в душе…

— Я никогда этого не сделаю, я слишком люблю Вас.

— Если бы вы любили, действительно, бескорыстно любили, Вы бы никогда не заставили меня разыгрывать этот спектакль.

— И все же я люблю Вас, знаете сегодня я испытал сладостное чувство превосходства над ним, но всего лишь на несколько минут, все бесполезно, если бы Вы видели, как вы смотрите, друг на друга, — мысли Сержа слегка путались, выпитая водка давала о себе знать, — У вас все будет хорошо, помиритесь, уедете за границу, нарожаете детей.

— О чем Вы говорите, Серж, или, — голос девушки дрогнул, — или же Вы правда собираетесь помочь нам?

— Вы и сами это знаете.

— Я уже ничего не понимаю, тогда зачем все это, зачем?!

— Просто хоть на некоторое время хотелось поменяться с Никитой местами. Подло, низко, я знаю, но я не в силах был отказать себе. Простите, если сможете, простите меня. Но я клянусь Вам, что постараюсь больше не допустить подобных встреч и я сделаю все, слышите, Лиза, все, пусть ценой собственной жизни, но вы выберетесь, клянусь Вам.

Елизавета уже ничего не понимала, голова шла кругом, сначала его издевки, теперь клятвы. Но главная ее боль сейчас эта Никита, он даже не стал ее слушать, как она объяснит, поймет ли он, простит ли…Перед глазами вдруг все поплыло, по щекам покатились слезы.

— Оставьте меня, Серж, я не хочу никого видеть. Уходите…

Развязка

Страшная, мучительно-страшная ночь, слезы, молитва, попытка разобраться во всем: в себе самой, в поведении Сергея, в холодности мужа. Забытье на несколько часов и снова мысли, бесконечные, тяжелые, беспросветные. Так прошел день, Елизавета не притронулась к еде, не произнесла Сержу ни слова. Она совершенно ушла в себя, замкнулась. Не хотелось никого видеть, даже Никиту. Как он мог вот так легко поверить в ее измену, ни тени сомнения, слепая ревность. А Сергей, его забота, признания и такая подлость.

О, эти мужчины. Постоянное соперничество, вечная борьба, зачем? Ведь она же отдала всю себя, отдала Ему, не думая, не рассуждая о последствиях, просто бросилась в любовь с головой и все. И этого оказалось мало, ее совершенно безрассудный поступок вернуться в Россию, разыскать его, их свадьба, получается, что это не доказательства ее любви. Всем этим можно вот так запросто пренебречь, только лишь потому, что другой мужчина обнимал ее!

Он даже не попытался понять, выслушать, узнать. Слепая мужская ревность и обида. Елизавета думала обо всем случившемся всю ночь и весь день и на смену боли пришла обида, почему, почему он так с ней поступил. Да, у Сержа были основания мстить, но Никита — ее любовь, ее жизнь — он обошелся с ней не менее жестоко.

— Елизавета Николаевна, простите, простите, что отвлекаю Вас, но Вы даже не притронулись к еде, я принес ужин, поешьте, — Сергей Павлович мягко потряс ее за плечо.

Она посмотрела на него непонимающим, влажным от слез взглядом:

— Почему Вы, мужчины так жестоки к нам? Объясните мне, Серж, почему клянясь в вечной любви женщине, вы думаете прежде всего о себе?

Молодой человек явно не ожидал такого вопроса. В его взгляде сквозило недоумение, но все же это лучше, чем ее молчание.

— Вы имеете ввиду мое вчерашнее поведение?

Елизавета пожала плечами.

— И это тоже, но не только. Я хочу понять, понимаете, просто понять. Женщина отдается любви вся без остатка, она живет этим чувством, мужчина нет. Вы все равно остаетесь думающими, а не чувствующими, завоевателями, но не завоеванными.

— Я не совсем понимаю Вас, Елизавета, но мужчина может любить не менее сильно и искренне, уверяю.

— Уж не себя ли имеете ввиду, — она горько усмехнулась, — Так в чем же Ваша любовь, Серж? В Вашей злости, ревности, Вы добились своего, Никита Ваш друг уязвлен, он страдает, его мучает бессильная ярость, он готов убить Вас. И что, и это любовь? А как же я, как же мои чувства? Серж, какое место в Вашей мужской любви отводится женщине, слабой, маленькой женщине? — Елизавета почти потеряла контроль над собой, долго сдерживаемая обида выливалась бурным потоком, в голосе чувствовалась злая ирония и обида.

— Я был не прав, сударыня, но людям свойственно ошибаться. Я проиграл схватку со своей совестью, теперь глубоко сожалею об этом. Да, Вы правы, вчера я эгоистично наслаждаясь своим триумфом, думал только о себе, не о Вас. Но я готов искупить эту роковую ошибку, искупить чем угодно. Я оступился, но молю о прощении.

— Вы просите прощения, как благородно, а как же Никита, а? Нас теперь трое, не забывайте. Вы говорите, что сомневались, боролись, но поддались искушению, а вот он, как это ни больно не сомневаясь ни минуты, все решил для себя мгновенно. Ему все сказали глаза, а я, мои объяснения, зачем? К ним вообще можно не прислушиваться. Вы оба говорите о любви, но я в ней пустое место. Как бы я хотела, чтобы он сейчас слышал меня, чтобы хоть что-нибудь понял. Мужская честь, мужская дружба, мужская гордость, а обо мне, о любимой женщине можно просто забыть. Обо мне, и о ребенке…, - Елизавета захлебнулась собственным голосом, долго сдерживаемые слезы, вырвались. Опустив голову на руки, она безутешно рыдала навзрыд.

Сергей не знал, что сказать, как быть. «О ребенке, Боже мой, неужели…»

— Лизонька, успокойся, пожалуйста, ты сказала о ребенке…

— Я беременна, Сережа, но он, не подумал даже об этом.

У Елизаветы началась настоящая истерика. Ошеломленный этим известием Серж, приложив немало усилий, привлек ее к себе. Не зная что сказать, просто гладил по спине, по волосам, тихо шептал в ухо, что все будет хорошо. Казалось прошла целая вечность, его рубашка давно промокла от слез. Наконец, девушка затихла. Он осторожно уложил ее на кровать, напоил молоком, она не сопротивлялась.

Не зная, что еще он может сделать для нее, Сергей тихо вышел. В его душе царило смятение, если бы он знал, знал об этом вчера…А может так он просто пытается оправдать самого себя, даже если бы знал, что бы это изменило. Никакая сила не способна была остановить его, жаждущего победы и Никитиной ревности.

Но теперь он должен, обязан исправить свою ошибку, ради нее и ребенка. Он попробует поговорить с Никитой. Эта девушка должна, после всех пережитых ужасов этой страшной войны, она должна быть счастлива, пусть не с ним, он снова готов принести себя в жертву.

На следующее утро Елизавета проснулась поздно, в окно, как ни странно для ноября, робко заглядывало солнышко. Под его нежными лучами на столе золотились сочные осенние яблоки. Настоящее чудо. Девушка невольно улыбнулась, — «Сережа, где же ты их достал, но все равно, спасибо», — прошептала она сама себе.

Но ни яблоки, ни солнышко не могли разогнать абсолютную пустоту в душе Елизаветы. Она устала, невозможно устала от всего: выматывающей дороги, плена, унижений, непонимания мужа, непонятного ей поведения Сержа.

Вчерашняя истерика окончательно выпила все ее силы, не было больше гнева, тоски, даже тревоги за свою и Никитину судьбу, полная апатия и равнодушие. Не хотелось даже молиться, а ведь молитва помогала всегда, даже в самые страшные моменты жизни.

В таком угнетенно подавленном состоянии и застал ее молодой человек. Серж пытался поговорить, ободрить, обещал сегодня же прорваться к Никите, она молчала.

— Елизавета, Лиза, ну скажите же хоть что-нибудь, я чем-то обидел Вас вчера, простите, но я…

— Перестаньте, Сережа, Вы ни в чем не виноваты, просто я не хочу больше никого видеть, слышите никого. Оставьте меня, я хочу побыть одна.

На Сергея устремился потухший, невозможно уставший взгляд ее синих глаз. Не пытаясь больше спорить, он безмолвно покинул девушку.

А между тем к вечеру в лагере начало происходить нечто странное, крики, суета, поспешные сборы, продолжавшиеся почти до рассвета, когда полк покинул деревню. Елизавете казалось, что ушли все, естественно кроме местных жителей, а что же теперь будет с ней, с Никитой, с другими пленными? На свой вопрос она лишь тяжело вздохнула и опять легла, абсолютно равнодушная ко всему происходящему. Примерно через полчаса к ней буквально ворвался Серж, он тяжело дышал, глаза лихорадочно горели.

— Час настал, идемте, Елизавета.

— Что происходит?

— Не время для разговоров, сударыня, я умоляю, решается наша судьба. Вы вряд ли вернетесь суда, нужно собрать вещи.

— Сережа, оставьте меня здесь, я не хочу больше никуда бежать, прятаться, голодать, я хочу просто жить, понимаете!

Молодой человек подошел к девушке практически вплотную, она ощутила его горячее дыхание, он взял ее за плечи, заглянул в глаза:

— Да пойми же, Лиза, все уже почти кончилось, последний рывок, и все…Что с Вами случилось, где веселая, бесстрашная девушка, где страстно любящая женщина?

— Она умерла Сережа, ее больше нет, она не выдержала.

— Если ее уже нет, то скоро может не стать и ее мужа, которого я пытаюсь спасти. Но пока Вы не придете в себя, я не смогу помочь Никите. Лиза, ты слышишь, Никите грозит расстрел, прямо сейчас, немедленно!!! На рассвете полк ушел, вызванный высшим начальством к озеру Сиваш, это конец, последняя битва, Красные стягивают все силы и резервы, хотя мы и так были обречены. Здесь остался Богдан с личной охраной, всего десять человек, это тот самый шанс, слышишь, очнись — Сергей невольно повысил голос, и пытаясь объяснить все Елизавете, тряс девушку за плечи.

— Она опомнилась первая, передернула плечами, сбросила крепкие мужские руки, схватила свой узелок с вещами, стремительно бросилась к двери.

Они бежали по деревне, Елизавета задыхалась, но не переставала расспрашивать.

— Что ты будешь делать Серж, а если не получиться, его убьют да? Да?

— Не хочу говорить об этом, Лиза я сделаю все, у меня давно разработан план, только не мешай, стой и смотри.

Они выбежали на окраину, здесь у живой изгороди из винограда стояли готовые к дороге, привязанные к яблоне лошади, метрах в пятидесяти стоял Богдан, рядом трое подчиненных, остальные с ружьями на перевес выстроились в линию напротив, Лиза едва не закричала в голос, напротив привязанных к стволам деревьев пленников.

— Жди меня здесь. Постарайся, чтобы тебя не заметили. Как только все начнется, отвяжешь лошадей, поняла? — голос Сергея неожиданно стал резким и отрывистым.

Девушка молча кивнула. И вдруг кинулась на шею молодому человеку, обняла:

— Храни тебя, Господь, Сережа.

Он ушел, а точнее почти убежал, не оборачиваясь и ничего больше не сказав. Княжна осталась одна, сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть, в висках отдавались четкие быстрые удары, голова начинала кружиться.

Елизавету била дрожь, никогда в жизни ей еще не было так дико, невыносимо страшно, даже когда погибла ее семья. Тогда она ничего не могла изменить, но и не видела, как это случилось. Теперь жизнь ее любимого висела на волоске. Он мог погибнуть на ее глазах, а она ничем не могла ему помочь. Оставалось только смотреть. Чтобы не упасть, она опустилась на траву, приникла лицом к изгороди, губы беспрерывно шептали молитву.

Все случившееся далее произошло с удивительной быстротой, но в память Елизаветы врезалось намертво. Всю жизнь, особенно во сне, ее будут преследовать кошмары тех жутких минут.

Она видела, как Сергей подбежал к Богдану, они перекинулись парой фраз, командующий показал Сержу на строй тех, кто должен был стрелять. Видела как он послушно встал в их ряды, как дернулся при этом привязанный Никита. Его лицо было слишком далеко, чтобы рассмотреть всю бурю эмоций, но и так было понятно, что он испытывает к бывшему другу.

Напряжение достигло предела, у Елизаветы потемнело в глазах, и все же она увидела, как по команде медленно стали подниматься ружья и, как вдруг, с неимоверной быстрой, в руке Сержа блеснул небольшой револьвер. Его черное дуло в сотую долю секунды взметнулось в сторону Богдана, раздался выстрел, командующий обмяк. Его подхватили еще не успевшие ничего сообразить руки стоявших рядом, но и этих троих скосили молниеносные пули.

Серж развернулся к недоумевающим растерянным солдатам, гаркнул опустить ружья. Крайний, бросив оружие, по команде молодого человека кинулся к пленникам, стал развязывать руки. Дальше Елизавета уже не могла прятаться, она бросилась бегом, не смея до конца поверить в случившееся. Задыхаясь от бега и нахлынувших чувств, она видела как освободился от веревок Никита, как стал помогать друзьям и в то же время словно опомнились солдаты, Серж, начал стрелять, завязался бой.

— Не подходи, Елизавета, оставайся на месте! — громкий приказывающий голос Сергея был непреклонен, и девушка повиновалась, остановилась, упала на колени. Она видела, как бывшие пленники помчались к убитому Богдану, забрали оружие. Вдруг пронзительно вскрикнул и упал раненый совсем еще мальчик Васильев. Никита открыл огонь, успевая при этом отбивать атаки врукопашную.

Но что такое четверо вышколенных царских офицеров по сравнению с десятком наспех обученных солдат из бывших крестьян. Еще несколько минут и все было кончено, шестеро убитых, трое раненых, одному чудом удалось сбежать. Один из раненых охранников Богдана неуверенно поднял голову, и тут же упал сраженный выстрелом, сам командующий сразу был убит Сержем.

Казалось бы все кончилось, все живы, Елизавета уже собиралась глубоко вздохнуть и броситься к Никите, помирить их с Сержем, все объяснить. Как вдруг с леденящим душу ужасом она заметила поднимающуюся с оружием руку Никиты, холодное дуло было направлено на бывшего лучшего друга.

Их разделяли не больше десяти шагов, верная смерть. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, и одновременно с раздирающим душу криком Елизаветы: «Нет, Нет, остановитесь…» прогремел выстрел. Сраженный Серж упал навзничь. Княжна уже неслась к нему, захлебываясь слезами, почти не различая дороги, еще миг и она упала рядом с ним на колени, нежно подняла голову молодого человека.

— Сережа, Сереженька, не умирай, слышишь, я прошу тебя, пожалуйста…

— Так будет лучше для всех. Но я все же сумел спасти Вас. Теперь я спокоен, — слова уже давались молодому человеку с трудом, дыхание тяжело прерывалось, из раны на груди лилась кровь.

— Сережа, нет, Сережа…

— Теперь я буду любить тебя вечно, милая моя, лю-би-ма-я Ели-за ве-та, — его голос сбился до свистящего шепота. Лиза наклонилась к самому лицу его, поцеловала уже холодеющие губы. В последнем усилии Серж открыл глаза, в его взгляде даже сейчас было столько нежности, еще мгновение и его голова безвольно упала на руки Елизаветы.

— Сережа, Сережа… — она рыдала в голос, не в силах более сдерживать себя, внутри было так пусто и холодно, так больно.

— Пойдем, Елизавета, пойдем, нам нужно спешить.

Она подняла заплаканное лицо на мужа, внешне он сохранял полное самообладание.

— Как же ты мог, Никита, зачем, почему?! Он спас нам жизнь, всем нам, — Ее взгляд стал вдруг таким обвиняющим, — Я ненавижу тебя, Никита и я никуда не уйду отсюда, пока не похороню Сержа.

— Это полное безумие, Лиза, мы чудом остались живы и нужно бежать, лошади готовы, у нас нет времени.

— Вот и беги, куда угодно, я останусь здесь.

— О, это невыносимо!!! Неужели ты влюбилась в него, а тут вдруг объявляется нежданно спасшийся муж!

— Не смей, — девушка встала, пристально остро посмотрела в глаза супруга, — О как ты пожалеешь о своих словах, Никита, но тогда может быть будет поздно, слишком поздно. Уйди, я прошу тебя, оставь меня, я не могу видеть тебя сейчас.

Никита в бессильной ярости сжал кулаки, конечно, он не бросит ее здесь, нужно дать ей несколько минут, пусть придет в себя, успокоиться, он повернулся и пошел прочь к лошадям.

Елизавета смотрела ему вслед затуманенными от слез глазами, ее сердце раздирали и любовь к нему, не смотря ни на что, и страшная обида, и абсолютное непонимание и неприятие этого жестокого убийства друга. В этом хаосе чувств, неожиданно ее пронзила жгучая резкая боль внизу живота, не в силах терпеть, она застонала, осела на землю, согнулась едва ли не пополам, кусая до крови губы.

Никита был уже слишком далеко, чтобы услышать ее тихие глухие стоны, но что-то словно заставило его обернуться. В следующую секунду он уже был рядом, молниеносно забыв обо всем.

— Елизавета, Лиза что с тобой? — не было сил смотреть на ее скаженное болью лицо, — Лизонька, сейчас, потерпи, — он осторожно попытался поднять ее на руки, она дернулась и потеряла сознание, по перепачканной грязью и травой юбке стремительно расползалось кровавое пятно.

На лице Никиты выступил холодный пот, он догадался, что это связано с ребенком. Те страшные часы надолго остались в его памяти. С Лизой на руках он бросился назад в деревню. Среди местных жителей каким-то чудом оказалась повивальная бабка, она сделала все необходимое, что было возможно в тех условиях для спасения девушки, о ребенке речь уже не шла.

Никита сам не свой от страха, молил Бога только, чтобы она выжила, как тогда в октябре 1918 года, мысленно миллион раз прося прощения у Елизаветы за все свои ошибки.

Несколько дней она вообще не приходила в себя, но смертельная опасность вроде бы миновала. Только через пять дней они тронулись в путь, то и дело проваливаясь в беспамятство, девушка сидела в седле впереди мужа. Это был еще один маленький подвиг Елизаветы, преодолеть несколько дней верхом в ее состоянии.

Наконец судьба оказалась благосклонной к несчастным, им удалось беспрепятственно доехать до южного берега Крыма. Гражданская война, вымотавшая все силы страны, погубившая столько жизней наконец-то кончилась тем самым форсированием озера Сиваш в ночь с седьмого на восьмое ноября к которому так спешил полк Богдана. Жалкие остатки белых были эвакуированы в Турецкий порт Галлиполи.

Весна 1963 г., Крым, Ялта.

Елизавета и Никита пробыли в Ялте около недели. С этих местом их связывало столько событий. Они вновь переживали вслух и наедине с собой отъезд Елизаветы в 1919 г. и их эвакуацию в Галлиполи. Было еще одно дело, которое не оставляло Никиту, терзало его. Он считал это своим долгом, и как втайне думала Елизавета, именно из-за этого муж согласился на путешествие по России.

Никита Александрович Добровольский хотел похоронить своего убитого им же друга Сергея Павловича Куракина. Конечно, Никита понимал, что они не найдут останков, время и война уничтожили следы, но по крайней мере поставить крест на месте убийства друга, помолиться, это было в его силах.

Опираясь на свою память и купленную современную карту, супруги отправились в путь. Не без труда они узнали в бывшей деревне Сомовке небольшой городок. Ничего здесь уже не напоминало о событиях страшного дня кровавой драмы. И это было к лучшему, наши герои и так были слишком взволнованы.

Рельеф местности тоже изменился, но чутье военного, топографические навыки помогли Никите сориентироваться. Они нашли это место. Изрытое окопами второй мировой войны, заросшее молодыми деревьями, оно мало напоминало прошлое. Но, и Никита и Елизавета, не сговариваясь поняли, что все случилось именно здесь. Перед глазами вновь стояла страшная картина.

Чтобы не думать и не вспоминать, надо было занять себя делом. Супруги вернулись в город, купили в похоронном бюро большой деревянный крест. На попутной машине вернулись на бывшую поляну, а теперь опушку леса.

Уже к вечеру на небольшом холме земли возвышался крест с табличкой, заказанной еще в Париже. Надпись гласила: «Здесь покоится верный Отечеству, долгу и чести Сергей Павлович Куракин 1890–1920 гг.».

Елизавета поцеловала крест, опустившись на колени, долго молилась. По щеке мужчины скатилась слеза. На душе после стольких лет наконец-то было спокойно. Теперь он чувствовал, Серж простил его.

Более ничего не держало наших героев в России, стоя на том самом пирсе в Ялте они держались за руки, и вместе готовились отправиться в обратный путь, прощаясь с Отечеством теперь уже навсегда.

Скорбь

Среди пассажиров корабля, увозивших русских офицеров в Галлиполи, плыли и наши герои. Мальчишки юнкера, преодолевшие все тяготы вместе с Никитой, в том числе и оправившейся от ран Николай Васильев, и конечно, сам Никита с Елизаветой. Девушка едва могла вставать с постели от слабости после потери ребенка, но ее жизнь теперь была уже вне опасности. Гораздо страшнее была ее душевная отрешенность от всего, она буквально замкнулась в себе, отказываясь разговаривать, гулять на палубе, вообще делать что-либо.

Целыми днями она лежала в каюте, уставившись в одну точку на стене, плакала, и мочала, молчала и плакала. Абсолютная апатия ко всему, начинавшаяся в тот страшный день роковой развязки, овладела ей полностью. Никита не знал, что делать, как помочь, он нежно ухаживал за ней, кормил, пытался поговорить. Бессчетное количество раз просил прощения за все, она молчала, и тихие слезы опять катились по щекам.

Невыносимое для двоих это морское путешествие наконец-то закончилось. В Турецком порту было шумно, людно. Ото всюду слышалась русская речь. На счастье Никиты он знал ее французский адрес, девушка вряд ли была бы в состоянии вспомнить его сейчас.

Нужны были деньги. Молодому человеку с огромным трудом удалось попасть на корабль до Марселя. Он нанялся простым матросом на судно, за какую угодно работу, Елизавету разместили в крошечной каюте третьего класса с еще пятью женщинами. Правда она вряд ли заметила это, она вообще не видела и не слышала ничего вокруг.

Через несколько дней они были в Марселе. Оставалось только купить билеты на поезд до Парижа. Никите пришлось заложить в ломбарде обручальные кольца. Вырученных денег с трудом хватило на общий вагон, но молодого человека утешала одна мысль, уже завтра они будут дома. О том, что тетушка Елизаветы может быть в отъезде, Никита старался не думать. В конце концов есть имя Пьера Венсенна, он готов был пойти даже к нему, лишь бы устроить жену хотя бы на первое время.

На следующее утро они были на вокзале в Париже, Никита поймал такси, по рассказам девушки он знал до Версаля около часа езды. Она по-прежнему хранила ледяное молчание, нарушаемое изредка парой коротких фраз, — «Да, нет, оставь меня». Нервы Никиты были на приделе, он уже не знал, что может помочь, им овладевало отчаяние, чувство вины давило все тяжелее.

Слава Богу, улицу и дом он запомнил правильно, Эмилия Павловна оказалась дома, всплеснула руками, охнула, побледнела, но тут же засуетилась. Никите пришлось тактично прервать ее вздохи и охи и попросить заплатить таксисту, у него не было ни гроша.

Отпустив водителя, тетушка бросилась накрывать на стол, она плакала, обнимала девушку, снова плакала. Потом спохватилась, проводила Никиту в комнату, Елизавету ушла в ванную. Тетушка тихо заглянула к Никите.

— Так вот значит, Вы какой, Никита. Теперь я отчасти понимаю безрассудство племянницы, но идемте же, я вас накормлю, пусть девочка накупается власть, не будем ее ждать. По изможденному виду молодого человека и полному отстутсвию денег женщина догадалась, что дела совсем плохи.

— Ну, проходите, Никита, ешьте, не стесняйтесь.

— Да, благодарю Вас.

Только теперь, сидя за столом, Никита ощутил, насколько он голоден. Но на еду не набросился, а вот бокал вина осушил залпом.

— Господи, бедные вы мои…, - женщина смотрела на Никиту с таким состраданием, что он невольно смутился, — но главное живы, выбросились из этого кошмара, все теперь наладится, заживете новой жизнью.

Никита горько усмехнулся на это, — Боюсь, ничего не наладится, Эмилия Павловна. Столько всего случилось, но сейчас я и Елизавета далеки друг от друга как никогда, мы словно чужие, она не видит меня, не слышит, и я заслужил такое отношение.

— Ну, ну будет Вам, Никита, — А вот и голубка наша пришла, милая моя, какая же ты бледная, худющая, год назад, приехав из России ты выглядела куда как лучше, ну ничего, садись, ласточка моя, поешь.

Княжна молча села. Невозможно было не заметить, как дрожала в ее руке ложка с супом.

— Все, тетушка, не могу больше, благодарю Вас за радушный прием. Мне нужно отдохнуть, простите.

— Что с ней Никита?

— За все наше путешествие это первое связное предложение. Со мной она вообще не разговаривает. Простите, Эмилия Павловна позвольте мне принять душ, и я все Вам расскажу.

Минут через 30 Никита, переодевшись в чистые вещи покойного мужа, Эмили Павловны, начал рассказ. Тетушка почувствовала, что разговор будет долгим и трудным, достала бутылочку коньяку и принялась слушать. Они проговорили до самого вечера. Елизавета ни разу не вышла из своей комнаты. Никита рассказал все без утайки, в голове слегка туманилось от спиртного, но морально стало немного легче.

— Теперь Вы все знаете, что мне делать, Эмилия? — не смотря на возраст, тетушка просила называть ее только по имени, — да, я был не прав, я оскорбил ее, я убил друга, но я сходил с ума от ревности, поймите же меня! Я не знаю, что нашло на меня тогда, но этот выстрел казался мне в тот момент таким естественным. Теперь я никогда бы не смог, и я очень сожалею об этом убийстве, это навсегда останется на моей совести. Не смотря ни на что, даже на их отношения, я не должен был стрелять, — в голосе Никиты было столько боли, наконец он дал волю давно сдерживаемым чувствам.

В комнате повисла гнетущая тишина, неожиданно нарушенная тихим голосом неслышно вошедшей в столовую княжны:

— У нас не было никаких любовных отношений. Никита, я пыталась сказать тебе об этом, но ты не захотел слушать, твоя ревность была совершенно напрасной, — молодой человек вздрогнул от неожиданности, увидев в дверях маленькой столовой Елизавету. Она неимоверно похудела, под глазами темнели синяки, бледные губы забыли, что значит улыбка. Но ясные синие глаза по-прежнему смотрели остро пронизывающе.

— Никита, тетушка, нам нужно поговорить, так больше не может продолжаться. Я долго думала обо всем и в первую очередь я хочу открыть тебе глаза, Никита. Между мной и Сержем ничего не было, ничего, кроме того последнего поцелуя умирающему. Он специально перешел на сторону Красных, потому что понял, что иначе нам грозит смерть. Он поставил свою жизнь на карту, да ради меня, он любил меня, и я думаю, ты догадывался об этом, — девушка говорила тихо, с неимоверной грустью и тоской в голосе.

Он вынужден был представить меня своей любовницей, несомненно, в тот вечер Сережа переиграл, я ненавидела его за это, и я пыталась объяснить тебе, ты не стал слушать, ты так легко поверил в мою измену. Никита, я столько пережила ради тебя, ради нас, а ты сдался так легко, — в ее голосе звучала горькая обида и обвинение, — Потом мы долго говорили, он просил прощения, он поклялся спасти нас и поговорить с тобой, он не успел, эта спешная отправка полка… Но с другой стороны это и спасло нас. Никита, ведь ты и я живы благодаря ему, и как я могла оставаться равнодушной, ведь мы даже не похоронили его.

Все остальное тебе известно не хуже меня, я не знаю, что будет с нами дальше. Я устала, Никита очень устала от этого мира от жестокости и боли, лучше бы ты не спас меня тогда в монастыре. Помнишь, ты говорил это мой крест, терпеть и жить дальше, тогда я поверила тебе, теперь нет, во мне что-то сломалось, я не хочу больше жить в этом мире, — она тяжело вздохнула и продолжила, — Мне нужно время, чтобы разобраться во всем, прийти в себя, понять, как жить дальше. Ты мой супруг, мы венчаны перед Богом, и я люблю тебя, но простить я не могу, твою ревность можно понять, но понять убийство человека, спасшего нам жизнь. И… я боюсь, что никогда не смогу простить…

Елизавета замолчала, слезы тихо катились по ее щекам. Не в силах больше выносить хаоса мыслей в голове и пытаясь до конца осознать услышанное, Никита бросился из гостиной. Шатаясь он побрел по уже темным улочкам маленького городка.

В уютной гостиной Елизавета и тетушка продолжили страшный разговор.

— Я хочу пожить в монастыре. Помните тетушка в мой первый приезд к Вам Вы дали мне год, тогда я обрела надежду, теперь ее нет, ничего больше нет…Эмилия, помогите мне, куда мне ехать, есть ли во Франции православная женская обитель?

— Милая, ты уверена в себе?

— Да, мне нужно время. Я не могу сейчас видеть Никиту.

По ее непреклонному тону было ясно, решение окончательное.

— Что ж, сейчас минутку, — тетушка подошла к столу, торопливо перебирая стопку газет, — вот, почитай сама. Как раз для такого случая.

В газете двухнедельной давности в разделе «прочие новости» Елизавета прочитала следующее. «По приглашению сербского короля Александра и сербских церковных властей, 62 монахини Леснинской обители покинули Бессарабию, где они находились с августа 1917 г. после переезда из Петрограда и приплыли на барже по Дунаю в Белград. Им во владение предоставили Кувеждинский монастырь. Архиерейский Собор Сербской Православной Церкви возлагает большие надежды на помощь русских монахинь в восстановлении женского монашества в Сербии, исчезнувшего за время турецкой оккупации. Сами монахини видят свою главную задачу в том, чтобы стать духовной опорой и уголком отечества для русских эмигрантов».

— Леснинский монастырь, — Елизавета задумалась, — да, конечно, же я слышала об этой обители еще в России. Ее основательница графиня Ефимовская, кажется, получила благословение от самого Иоанна Кронштадтского. Монастырь находился где-то на границе с Австро-Венгрией в селе Лесна. С началом войны, монахини переехали в Петроград, привезя с собой чудотворную икону Божией Матери. Об этом тогда много писали в газетах, мы с матушкой, — голос, девушки предательски дрогнул, — ходили поклониться и приложиться к этому образу. Наверное, после начала смуты в России, монахини хотели поселится в Румынии, а теперь вот снова переезжают в Сербию. Тетушка, это же как раз то, что мне нужно.

— Да, но Сербия — далеко, это даже не Франция.

— Эмилия, расстояние сейчас это спасение, — я не хочу, чтобы Никита искал меня там.

— Но ты же не собираешься скрываться от него.

— Нет, я скажу, что поеду в Белград, надеюсь, у него достанет самообладания оставить меня в покое!

На этом долгий разговор закончился. Эмилия Павловна с трудом приходила в себя после всего услышанного. Девушка в это время собиралась в дорогу.

Через несколько часов вернулся Никита. Елизавета спокойным тихим голосом рассказала ему о своем решении. Молодой человек хотел поговорить, объяснить, вновь попросить прощения. Но твердый голос и взгляд супруги остановили его на полуслове.

— Никита, я прошу тебя об одном, не пытайся увидеться со мной, дай мне время, я… я напишу, когда устроюсь.

— Как, ты едешь уже сейчас? — Никита с трудом узнал свой сдавленный хриплый голос, — Но мы только с дороги, тебе надо отдохнуть.

— В поезде у меня будет достаточно времени. Я не хочу оставаться здесь, от этого только больнее и тебе, и мне. Прощайте тетушка, прощай Никита, — глаза Елизаветы предательски заблестели.

Тихо скрипнула дверь, девушка вышла, Никита дернулся, за ней, на его остановила теплая рука женщины.

— Оставьте ее, пусть идет, вам сейчас действительно полезно расстаться.

И все же Никита, не удержавшись, подошел к окну, Лиза как раз садилась в экипаж, не смотря на вошедшие в моду автомобили. На секунду их взгляды пересеклись, и девушка скрылась в темноте фаэтона. Колеса гулко застучали по мостовой.

Прижавшись к холодному оконному стеклу горящим лбом, Никита не сразу понял, что плачет. Какая странная штука жизнь. Они остались живы, они во Франции, они венчанные супруги, а впереди полная пустота, счастье осталось там, в залитой кровью и людской болью России: «Почему, почему все так немыслимо сложно в нашей жизни, почему я не остановил ее, не удержал… невозможно, теперь уже слишком поздно исправлять ошибки, все кончено…»

Жизнь во Франции

В монастыре Елизавете было спокойно. Тихая маленькая обитель так напоминала ее кубанскую пустынь, и боль от потери матушки Варвары и других сестер чувствовалась здесь особенно остро. Но в тоже время монастырь был как бы частью той потерянной России, маленьким островком горячо любой Родины, затерянным в чужой стране. Золотые маковки монастырской церкви, звон колокола, призывающий на службу, молитва и запах ладана, все это было так близко девушке, так необходимо именно сейчас.

Сестры приняли ее охотно и не задавали лишних вопросов, в те несколько лет эмиграции их монастырь значительно пополнился православными. Многие женщины принимали постриг, а многие просто оставались здесь жить, помогали в хозяйстве, молились.

Жизнь княжны протекала тихо и умиротворенно. С рассвета, а церковные сутки начинаются с 5 часов молитва и утренняя литургия в храме, потом различные послушания, снова вечерняя служба, вечерняя молитва в келье и сон. А еще бесконечные мысли о себе, о Никите, об их судьбах и будущем. Что ей делать дальше, как жить?!

Елизавету мучил этот вопрос, но пока она не могла на него ответить. Он обидел ее до глубины души, своим неверием, но главное предательством и страшно сказать убийством лучшего друга. Как забыть это, как простить? А потерю ребенка, если бы не убийство Сержа и шок, Елизавета была уверена, она бы выносила его и скоро бы стала матерью. Господь велит нам смиряться и прощать, девушка пыталась, но… Это вечное но…

Она опомнилась первая, передернула плечами, сбросила крепкие мужские руки, схватила свой узелок с вещами, стремительно бросилась к двери.

Сколько нужно было пережить, перенести, чтобы выбравшись и ставшись в живых, разлучиться быть может навсегда. Если бы они не были венчаны, возможно Елизавета приняла бы постриг и осталась здесь, а теперь она была лишена этой возможности. И в то же время она боялась признаться самой себе, что несмотря ни на что она любит Никиту, и именно от этого ей так невыносимо больно, и одиноко, и страшно…

После долгого разговора с настоятельницей матушкой Любовью, девушка решила не спешить, решение придет само, нужно успокоиться, приглушить воспоминания, прислушаться к себе, а пока не думать, молиться и просить у Господа прощение за себя и за других…

* * * *

А что же Никита? Первое время отчаяние, разлука, одиночество убивали его. Ему хотелось так много ей сказать, объяснить, умолять простить его, только бы видеть ее, только вернуть. В ушах звучали ее слова, «Никогда больше не оставляй меня, Никита, что бы ни случилось, никогда…», — она говорила их совсем недавно, когда вновь нашла его. А он оставил ее, отпустил, ничего не сделал, чтобы остановить, и во всем виноват он Никита.

Это огромное, неумещающееся в сознании чувство вины, доводило молодого человека то до бешенство, то до немыслимого отчаяния. Она супруга его, законная жена, а на деле сейчас Елизавета была еще дальше, чем во время их первой мимолетной встрече в Александровском дворце. Но Боже мой, как он любил ее, именно сейчас, когда они были разлучены, как страдал.

Эмилия Павловна никогда не думала, что мужчина может так сходить с ума из-за женщины. Их брак был куда более спокойным в отношении чувств. Она видела мечущуюся без него Елизавету, теперь видела Никиту и удивлялась, втайне веря, что все будет хорошо.

Меж тем время шло. За месяц от Елизаветы пришло единственное короткое письмо. Добралась, устроилась, все нормально, и еще она умоляла не писать ей и не искать встреч. Никита очень надеялся на это письмо, он узнает наконец адрес и поедет, и привезет ее, чего бы это ни стоило. Но ее тихая мольба, казалось он слышит ее голос: «я прошу тебя, Никита, я умоляю, не ищи встреч со мной, я не хочу, я должна побыть одна, пожалуйста, оставь меня…» остудила пыл молодого человека. Вся его решимость улетучилась перед одной фразой. Нет, он не поедет, раз она не хочет его видеть, он останется здесь, он готов на все, только, чтобы ей было хорошо.

Чтобы хоть немного прийти в себя, Никита начал пить, сначала понемногу, потом больше. В вине было забвение и мимолетное спокойствие. Так, в одиночестве и пьяном угаре наступил Новый 1921 год. И только тяжелый разговор с Эмилией Павловной в конце января, примерно через два месяца после их приезда заставил молодого человека задуматься.

— Никита, поймите, Вы так молоды, вся жизнь впереди, а она вернется дайте только время, Лизоньке нужно прийти в себя, поймите потерять сначала семью, потом ребенка это непросто, вспомните сколько всего Вы пережили вместе. Но главное она любит Вас, а любящее сердце простит все обиды, уж поверьте моему опыту.

— Не утешайте, Эмилия Павловна, я не мальчик, я все понимаю, но… боюсь, что она останется там, если бы Вы видели ее в обители. Эти глаза полные слез и боли, отрешенность, решимость на постриг, Вы бы поняли меня.

— Никита, оставьте, во-первых, она не может принять постриг, потому что Вы обвенчаны.

— Это не может помешать ей остаться при обители навсегда, — тихо сказал молодой человек.

— О, Никита, я начинаю терять терпение, в конце концов, возьмите себя в руки, Вы мужчина, и вместо того, чтобы пить займитесь делом. Простите, что я говорю с Вами столь резко и откровенно, но все это время я содержу Вас в своем доме, я вдова, живущая на небольшую ренту, оставшуюся от мужа! Подумайте об этом, молодой человек, — и резко повернувшись, женщина вышла из гостиной.

Никита тяжело вздохнул, он уже не раз думал на эту горькую тему, чувство вины и стыда душили его, нужно заставить себя оторваться от мыслей о Елизавете и от ежедневной бутылки. В конце концов, она права, он мужчина, и…

Словом, в Никите заговорила воспитанная веками дворянская честь и гордость, и мужественность. Эта женщина оказалась так добра к ним, а ведь он ей чужой человек. Даже Елизавета пошла работать гувернанткой, чтобы помочь тетушке, а он… «Нет, Никита ты должен встать на ноги, и когда она вернется, а если… нет, не думать, гнать от себя эти мысли и найти работу, устроиться и ждать…»

Найти работу, теперь эта мысль овладела молодым человеком полностью. Найти работу, но как и какую? «Что я умею делать, ничего, что могло бы пригодиться в мирной жизни», — с горечью думал Никита, — «Десять лет в Пажеском корпусе, год службы при дворе и 4 года войны, все в его жизни было связано с военным делом, а теперь, кому нужен поручик несуществующей Российской армии?».

Никита стал читать объявления в газетах, бродить по маленькому городку, но его поиски оказывались бесплодными. Да, можно было устроиться таксистом, дворником, официантом, но на это он пошел бы в самом безнадежном случае. Что делать? И опять на помощь пришла Эмилия Павловна.

Она получила приглашение на ужин по случаю Дня Рождения Маргариты Венсен, у которой Елизавета работала гувернанткой. Обида главы семейства на девушку за отказ его сыну давно прошла, немалую роль в этом сыграл сам Пьер. И узнав, что Елизавета вернулась и не одна, Шарль Венсенн решил пригласить их на именины дочери. В то время становилось модным общаться с эмигрировавшими русскими князьями. Вот здесь то тетушка и представила Никиту Пьеру. Как ни странно молодые люди понравились друг другу, не смотря на обоюдную их любовь к Елизавете.

Правда, чувства Пьера к тому времени уже остыли, и на лето была назначена его свадьба. Мужчины сразу расставили все точки над «и» по этому вопросу, а когда Пьер узнал об отъезде девушки, правда без подробностей и довольно туманно он понял, что что-то межу ними произошло и это еще больше сблизило молодых людей. Вскоре из просто знакомых они стали друзьями.

Именно Пьер Венсен помог Никите попасть в высшее военное заведение Франции Военную академию в Париже, в качестве преподавателя ряда дисциплин и верховой езды. Эта академия была основана несколько веков назад, и славилась своими выпускниками, в числе которых в 1785 г. был Наполеон. Она обладала большим весом и престижем в обществе, поступить в нее было непросто и почетно. Для молодых людей два ее отделения: артиллерии и кавалерии открывали дорогу во французскую армию.

Если бы не Пьер Венсен, закончивший ее с отличием, а главное богатство его семьи и помощь, которую они оказали сему учебному заведению, 28-летнему Никите никогда бы не попасть сюда, да еще в середине учебного года и в качестве преподавателя ряда ведущих дисциплин отделения кавалерии.

Молодой человек был счастлив, конечно, настолько насколько это позволяло отсутствие Елизаветы. Но главное здесь был его мир, привычная ему обстановка, курсанты отдающие честь напоминали о юности в Пажеском корпусе. Тем более теперь, пережив войну на себе, Никита знал о чем он говорит, и его лекции по стратегии, тактике и ведению боя вызывали всеобщий интерес.

А занятия верховой ездой с Никитой курсанты просто обожали. Тем более их разделяла не такая уж разница в возрасте. Правда, приходилось сложновато с языком, которому Никиту учили, но… Однако, после нескольких месяцев работы, он освоился и изъяснялся довольно бегло. Начальство было довольно новым преподавателем. Брали его с опасением и только из уважения к семейству Венсенов, но вскоре поняли, что получили ценного сотрудника и стали благоволить молодому человеку.

Добираться от Версаля до Парижа каждый день было немыслимо, поэтому, академия предоставила Никите небольшую квартирку прямо на ее территории. Это было удобно, главное вечерами можно было наслаждаться Парижем, этим удивительно праздничным и светлым городом.

Работа, заставила Никиту немного успокоиться, отвлечься от мыслей о жене. Занятия требовали ежедневной подготовки, долгих часов в библиотеке, к тому же со словарем. Читать лекции начинающему преподавателю было непросто, но он очень старался, и главное работа Никите нравилась. Но тем не менее не было дня, чтобы он ни ждал, не думал, не мечтал о супруге. Особенную тоску навевали вечерние прогулки. Шумные Елисейские поля или спокойный сад Дома инвалидов, или умиротворение Люксембургского парка все говорило о его одиночестве.

Неумолимо приближалась весна, в конце апреля Париж утопал в цветущих каштанах, ото всюду слышался смех, сияли улыбки. Никита не раз ловил на себе заинтересованные взгляды парижанок, но в его сердце жила только она, Елизавета, снова ставшая сказкой, нереальной мечтой, казалось, что ее возвращение в Россию и свадьба все это только сон.

Нереальный счастливый сон… Но убийство Сержа не было сном, оно терзало Никиту, мучило, он немыслимое количество раз попросил прощения у друга, каждый выходной ездил на маленькое русское кладбище в Сен-Женевьев де Буа, поклониться могилам русских офицеров, которых тогда было еще немного, помочь в строительстве православной церкви Пресвятой Богородицы.

Эмилия Павловна и Пьер пытались вытащить Никиту в свет, в театры на приближающиеся весенние маскарады. Его упрямое нет начало раздражать Пьера. Чуть не насильно он с невестой все же потащили Никиту на маскарадный вечер в конце мая. От красивого статного сероглазого русского князя женщины не могли отвести взгляда. Так странно, такой красивый и такой одинокий, и угрюмый, и не танцует вовсе.

Никита же мечтал уйти к себе, ему было тяжело. Занятия в академии кончились, началась пора экзаменов, а дальше у курсантов наступили долгожданные каникулы до осени. У Никиты в связи с надвигающимся полным одиночеством началась пора депрессии и пессимистического настроения.

Свободное время его убивало, но нельзя же все время сидеть за фолиантами в библиотеке, и вот Пьер потащил его на этот чертов бал-маскарад. Ему хорошо, с ним невеста Полина, задорная юная девушка, спасшая его от безответных чувств к Елизавете. Хотя как можно, думал Никита про себя, как можно полюбить кого — то еще, если она все в твоем сердце. «Милая, моя, родная, вернись, я не могу без тебя, только бы увидеть тебя, твою нежную улыбку…». Никита медленно сходил с ума, возвращение жены с каждым днем казалось все более нереальным. И вдруг:

— Простите, что нарушаю Ваше уединение.

Приятный женский голос, а главное русский язык вывели молодого человека из состояния задумчивости, с трудом отвлекаясь от мыслей о любимой, он повернулся и застыл пораженный увиденным. Это была молодая женщина примерно его возраста, она слегка улыбалась, втайне уверенная в своей победе над этим привлекательным мужчиной.

— Позвольте представиться Вам, я бы никогда не осмелилась на этот шаг, будь Вы француз, но русский человек родная душа и правила этикета сразу отступают на второй план, не правда ли? Баронесса Юлия Львовна фон Гелленс, — молодая женщина чуть наклонила голову в знак приветствия и протянула Никите руку. Он осторожно прикоснулся губами к холеной кисти, машинально кланяясь в ответ и все больше удивляясь совершенству этой женщины.

Баронесса фон Гелленс была непросто красивой, это была царственная красота, причем бесстыдно выставленная напоказ. Ее платье из нежно-зеленого шелка, скрепленное на одном плече брошью с сияющим изумрудом струилось по телу до самого пола, перехваченное на бедрах тонким пояском, усыпанным изумрудами. Это были первые шаги стиля «а ля Гарсон», так называемые платья рубашечного типа, не подчеркивающие талии, бум на которые пришелся на 1924 г.

Платье баронессы было только первым веянием, гораздо более женственным и очень смелым, ибо под ним явно не было ни корсета, ни даже лифа. После первой мировой войны корсеты постепенно сходили на нет, замененные короткими лифами, но для вечерних туалетов женщины часто прибегали к ним, скрывая недостатки фигуры. Новый женский силуэт едва едва входил в моду.

Никита всего этого не знал и просто застыл в оцепенении. Тонкий шелк открывал взорам все совершенство высокой статной фигуры, все соблазнительные округлости и волнующиеся полушария груди баронессы. Она приковывала к себе взгляды всего зала и не только безукоризненной фигурой. Темные локоны красиво обрамляли ее лицо и игриво падали на лебединую шею. На лице с высокими скулами горели огнем большие продолговатые зеленые глаза, на щеках играл нежный румянец, алые губы манили детской припухлостью и яркостью.

Никита, никогда раньше не видевший ничего подобного, застыл в глубоком изумлении, а красавица, с триумфом победительницы в глазах, игриво улыбнулась:

— Что же Вы молчите, князь? Или мне неправильно отрекомендовали Вас?

— Простите, я кажется не представился? — голос молодого человека чуть дрогнул.

— Еще не оказали мне такой чести.

— Князь Никита Александрович Оболенский-Нелединский-Мелецкий, — Никита не любил представляться титулом Елизаветы, ибо считал, что не заслужил его, особенно теперь, когда в отношениях с женой все было так запутано и сложно, но сегодня это вырвалось само собой, глаза красавицы так волнующее заблестели.

— Вы пригласите меня? Князь, похоже правила этикета Вам незнакомы.

— О, простите, я… хотя Вы правы, после 4 лет войны можно забыть обо всем на свете.

— Я прощаю Вам вашу ошибку.

Никита вывел молодую женщину в круг танцующих. С некоторой робостью и волнением он опустил руку на ее талию. Это ощущение было таким непривычным, вместо жесткого корсета он чувствовал ее трепет, ее гибкость, каждое движение ее тела. Глаза Юлии Львовны лукаво блеснули и тут же скромно опустились, отбрасывая длинную трепещущую тень от ресниц, грудь волнующе вздымалась совсем близко. Сердце Никиты учащенно билось, скорее от ее близости, чем от быстрого вальса. «Никита, что происходит? Остановись немедленно, нельзя, ты не должен», — вскачь, в такт вальсу неслись мысли.

Но не будем забывать, Никита был мужчиной, привлекательным молодым мужчиной, а главное безумно одиноким и несчастным. Он жил мечтами, воспоминаниями и работой. Он забыл, что значит живая нежная красивая женщина. А от баронессы невозможно было оторвать взгляда, терпкий чуть горьковатый запах ее духов окутал Никиту, зеленые глаза сияли легкой усмешкой победительницы. В конце концов во время танца Никита решил для себя, что ничего страшного не происходит. Это только вальс, только бал и стоило тогда приходить, чтобы весь вечер стоять истуканом.

Словом, остаток вечера Никита провел с молодой женщиной. Они танцевали, разговаривали, пили шампанское и снова танцевали. У дверей ее новенького авто, прощаясь он поцеловал ее руку. Баронесса улыбнулась, и уже садясь в автомобиль, спросила: «Скажите, князь Оболенский-Нелединский-Мелецкий такая известнейшая фамилия, Вы его родственник, но тогда почему мы не были представлены в Петербурге или Вы воевали?»

Вопрос смутил Никиту и словно вернул с небес на землю: «В некотором роде, сударыня, мы родственники, но позвольте не продолжать, прощайте».

«Хм, как смутился и посерьезнел мой князь, что-то здесь не так», — вслух же Юлия Львовна только улыбнулась лучисто: «Как скажите, Никита Александрович, до свидания».

Идя домой, Никитка специально предпочел дойти пешком, чтобы проветриться, подумать обо всем, он никак не мог понять, что же на него нашло. Да она красива, царственно красива и величественна и изящна, и этот горьковатый запах ее духов все еще щекотал ноздри, но как же Елизавета. Никита решил разобраться во всем с утра.

Ранний визит ему нанес Пьер. Пили кофе, болтали о вечере.

— Я видел тебя вчера с баронессой фон Гелленс.

— Мы лишь танцевали.

— Не оправдывайся, Никита, я не требую отчета, я знаю о твоих истинных чувствах. Я всего лишь хочу предупредить тебя. Эта женщина чертовски красива, когда-то я сам приударял за ней, но и опасна. Она приехала в Париж в 1917 г. молодая безутешная вдова, погибшего в первой мировой мужа. Свет был очарован ее красотой, умом, а главное горем. Она так старательно играла свою роль, что не помня себя оказалась в постели у графа де Верне. Прости, что я говорю с тобой столь откровенно, я просто хочу предостеречь тебя. Она любит роскошь и богатство, которых у нее нет, поэтому мечтает женить на себе богатого, и не менее важно — родовитого человека.

Ее репутация в обществе оставляет желать лучшего, за 4 года у нее сменилось много любовников, которые с удовольствием содержали эту роскошь, но не женились на ней. Поэтому баронесса бросается на каждого нового человека в свете, и всегда побеждает. Правда, у эмигрантов русских часто нет ничего, кроме титула, а ты, совсем другое дело. Слухи о блестящем преподавателе академии, к тому же князе, к тому же отшельнике, не могут не распространяться. Поэтому нет ничего удивительного, что вчера она так вцепилась в тебя.

— Попросту говоря, баронесса, содержанка? Значит, не случайно меня вчера так впечатлил ее наряд.

— Поверь, не только тебя. Но по мне это слишком, так выставлять себя напоказ, хоть она и чертовски хороша… Знаешь, свет прощает ей вольное поведение, говорят красоте позволено все…

Никита в задумчивости молчал.

— Ну, ладно тебе, Никита, я просто хочу предупредить, хотя я в общем — то не сомневаюсь в тебе, но у нее железная хватка.

— Надо же, Пьер, я попался как мальчишка, дурак, я же увлекся ей. Нет, конечно несерьезно, но все же…

— Не кори себя, перестань, я сам испытал не себе чары, мадам Юлианы.

— Да но, как я вообще мог поддаться… Елизавета, если она когда-нибудь узнает…О, я снова делаю все не так и еще мечтаю, чтобы она вернулась…

— Никита, перестань, пара танцев на балу ничего не решает, это пустяк, в конце концов, я тоже любил твою жену и ты знаешь об этом, но это прошлое и теперь в моей жизни только Полина.

— И все же я как будто сошел с ума.

— Просто у тебя давно не было женщины, ты не видел Елизавету…

— Полгода, знаешь обстановка в России тоже мало способствовала любви.

— Вот видишь, все нормально, ты же живой человек. Главное ты предупрежден, а значит вооружен, не поддавайся на уловки Юлианы, она не оставит тебя так просто без боя.

— Пьер, ради Бога, какого боя я просто скажу ей, что женат и все.

— Никита, ты ошалел? Никто не знает в свете о твоей жене, и пусть так будет и впредь, подумай сколько слухов поднимется, они уже и так витают вокруг твоего имени. А Юлиана растрезвонит на весь свет, а слухами как известно земля полнится. Баронесса не остановится, уж поверь мне и сделает все возможное, чтобы стать твоей любовницей.

Никита тяжело вздохнул, — Черт, вляпался в историю, сидел бы дома, так нет понесла нелегкая, теперь расхлебывай. Ладно, спасибо Пьер, я очень благодарен тебе.

— Кстати, что ты делаешь в выходные?

— В субботу принимаю последний экзамен по выездке. В воскресенье хочу поехать в Фонтенбло. Говорят там шикарная конюшня. Верховая прогулка то, что мне просто необходимо. Свежий воздух, ветер, прекрасное животное и я, наедине со своими мыслями.

— Хочешь, поедем к Полине, там будет шумный пикник.

— Благодарю, Пьер, но мне мой план ближе.

— Тогда всего доброго, увидимся.

* * * *

Выходные прошли как и предполагал Никита. Он вернулся домой поздно вечером. Верховая прогулка удалась, Никита о многом подумал и многое решил для себя. Совершенно неожиданно в дверь постучали. С неохотой отрываясь от тепла камина и бокала горячего вина, Никита пошел открывать, не представляя кто может прийти к нему в двенадцатом часу ночи. На пороге стояла баронесса. Сердце молодого человека сжалось от неприятного чувства.

Теперь после рассказа Пьера Юлия Львовна уже не казалась царственной богиней, и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, насколько она не нужна ему ни сейчас, никогда, даже если предположить самое страшное, что Елизавета не вернется никогда. Как вообще можно сравнивать его ангела и эту женщину?! Баронесса фон Гелленс напротив приняла удивление и оторопь Никиты за немой восторг, утвердилась в свое неотразимости и смело шагнула в темный холл.

— Добрый вечер, князь, я узнала, что Вы скучаете в одиночестве, знаете, я тоже сегодня одна, почему бы не поскучать вместе? — Она изящно повела плечами, сбрасывая шаль, не дождавшись приглашения, прошла в гостиную.

— Здравствуйте, Юлия Львовна, я даже не спрашиваю, как Вы узнали мой адрес, но…

— Князь, не скромничайте, все знают, где Вы живете, ну ну что за вид, или Вы не рады?

Она изящно присела на кончик стула, как бы невзначай уронив кружевной платочек. Никите волей неволей пришлось наклониться за ним.

— О, благодарю, Вас, князь, — их взгляды встретились, ее зеленые глаза распахнулись сияя, и тут же скромно потупились. Грудь в откровенном декольте волнующе дрогнула, — Никита Александрович, — раздался страстный приглушенный голос, — не судите меня строго за этот нежданный визит. И не думайте, что скажет свет, я уже не девочка, я вдова и могу позволить себе… Просто я так одинока, так несчастна здесь, — точеные плечи дрогнули, казалось, что она сейчас разрыдается.

«Если бы не Пьер, я мог бы поверить ей», — неслись мысли в голове у Никиты.

— Вы позволите мне остаться? — баронесса подошла к Никите совсем близко, он вновь чувствовал ее дурманящий запах, и эта молочная светящаяся в свете камина кожа и трепещущие ресницы. «Сама невинность, черт, нет, ты не нужна мне, никогда, я люблю другую женщину, и я не поддамся тебе» — с такими мыслями молодой человек чуть отстранился от баронессы и глядя ей в глаза негромко, но твердо сказал:

— Вам лучше уйти, сударыня, я хочу провести сегодняшний вечер и ночь, как в прочем и все последующие в одиночестве.

— Юлиана, зовите меня, так, а я Вас Никитой, можно? Вы боитесь меня? — и опять она в угрожающей близости, — Не бойтесь, я сделаю все, чего Вы хотите, бедный несчастный мальчик, тебе так не хватает любви, нежности, заботы, — ее шепот был таким страстным, дыхание обжигало, баронесса потянулась к губам Никиты, не сомневаясь в себе, но ее остановили его сильные руки.

— Уходите, сударыня, я все знаю о Вас, и не хочу, чтобы Вы надеялись на меня, поищите себе другую партию.

— Что Вы можете знать, что Вам наговорили обо мне? Не верьте им, Никита, я не такая, я, — она еще продолжала бороться.

— Оставьте, Юлиана, не надо, я не хочу продолжать ни этот разговор, ни наше знакомство.

— Вот как, — и глаза ее блеснули злобой и обидой, — во всем Париже нет женщины более совершенной, чем я, кто же Вам нужен, князь, да и князь ли вообще или Вы присвоили себе этот титул?

— Я не хочу обсуждать это с Вами, Вы бесспорно красивы и будь мое сердце свободно…

— Так вот в чем дело, — она насмешливо усмехнулась, — значит, несчастная любовь?

— Перестаньте, уходите, сударыня, оставьте меня, — Никита злился, что сказал лишнее.

— Прощайте, князь, Вы очень унизили меня и Вам это не сойдет с рук просто так, я узнаю Вашу тайну, и будьте спокойны, постараюсь сделать Вашу жизнь еще более несчастной.

Когда хлопнула входная дверь, Никита без сил повалился в кресло.

— Ну почему мне так не везет, зачем она приходила? Господи, а если она узнает о тебе, мой Ангел.

И чтобы избежать возможных неприятностей Никита решился написать Елизавете письмо, хотя она просила не делать этого, но это был единственный выход. Он писал его всю ночь, отвлекаясь на воспоминания о ней, мечтая и страдая одновременно. Письмо получилось длинным, здесь говорилось о его новой работе, о жизни, и о случае с баронессой. В конце, Никита написал, что не стал бы беспокоить ее, если бы не Юлиана.

Он боялся спрашивать ее о возвращении, боялся быть навязчивым, письмо просто кончалось словами «я очень жду тебя…», но оно получилось таким проникновенным и нежным, и пропитанным любовью, что когда через 2 недели Елизавета получила его и читала в своей келье, она рыдала до вечера. Она поняла как безумно соскучилась, поняла, что любит этого человека не меньше, а пожалуй, только больше, Господи как же ей не хватает его.

Девушка выучила письмо наизусть, она радовалась, что он устроился, правда об академии княжна знала и раньше из писем тетушки, которые та тайно от Никиты посылала племяннице. Ее сердце кольнула ревность к той неизвестной женщине, но то, что Никита сам все объяснил ей, было так трогательно. Девушке немедленно захотелось вернуться, броситься ему в объятия, и начать все сначала. Она долго говорила с настоятельницей и та посоветовала ей успокоиться, еще раз прислушаться к себе, понять готова ли она.

Возвращение в тот мир значило не только встречу с Никитой. Там ее ждали новые и старые знакомства, несомненные слухи вокруг ее имени, возможно непонимание и жестокость, ложь. Взять хотя бы эту баронессу, Елизавета понимала, ей придется защищаться, самой, противостоять жизненным невзгодам, быть достойной своего имени, как-то устраивать свою жизнь.

Все это так пугало, но Никита, он перевешивал все. В ее сердце сейчас было столько любви, столько нежности к нему, она простила его. Елизавета сама не поняла, когда это случилось. Но в сотый раз читая его письмо, она осознала, что больше не вспоминает о прошлом, впереди только будущее, светлое и счастливое.

На следующее утро, Елизавета сердечно простилась с настоятельницей и всеми обитательницами монастыря, и с радостью и надеждой в сердце села в поезд. Уже вечером она будет в Париже, несколько часов и она увидит его…

* * * *

Никита, как безумный ждал от супруги хотя бы несколько строк. Прошло уже три недели с того момента, как он отправил ей письмо, ответом служило молчание. Измученный ожиданием и отчаянием, Никита большую часть времени проводил в Фонтенбло. Верховые прогулки по старинному парку успокаивали и помогали отвлечься. Вот и сегодняшний день молодой человек провел наедине с верным Арно.

Этот конь стал его любимцем, Никита мечтал перевести его в конюшни академии. Поглощенный этими мыслями он механически отпер входную дверь, в маленький холл падал тусклый свет из гостиной. Никита внутренне напрягся, готовый к любым неожиданностям. «Кто это может быть? И как этот неизвестный оказался в его квартире, запасные ключи были только у коменданта жилых корпусов академии. Или баронесса опять взялась за старое?».

Мысли проносились мгновенно, и с тревожным предчувствием Никита смело шагнул в гостиную. На фоне окна, освещенного единственной свечой, он даже еще не успел увидеть, а почувствовал сердцем, всей своей истосковавшейся душой, это она! Тонкий силуэт Елизаветы казался молодому человеку самым прекрасным на свете. Он все еще не мог поверить в ее возвращение, как тогда при встрече в России.

Словом, Никита в оцепенении остановился на пороге гостиной, боясь потревожить это так долго ожидаемое мгновение. Сколько раз за эти бесконечные шесть месяцев он мечтал о ее возвращении, представлял как это может быть, а все оказалось так просто.

Елизавета, услышав его шаги, повернулась от окна, их взгляды встретились. Он боялся нарушить это волшебное молчание, боялся сделать первый шаг, страшась ее реакции. А она едва не лишилась чувств от волнения, сердце выскакивало из груди: «Ну почему же ты молчишь, Никита, неужели тебе нечего мне сказать?», — спрашивала про себя девушка. Ей тоже было страшно и одиноко и хотелось только одного, его горячих и надежных рук вокруг себя.

— Никита, — не в силах больше молчать тихо прошептала девушка, — Никита…, - колени сами собой дрогнули, и она едва не упала, но реакция мужа оказалась молниеносной, еще доля секунды и девушка оказалась в его объятиях. Уткнувшись лицом в его грудь, она тихо плакала.

— Успокойся, ангел мой, я с тобой.

Она подняла на него глаза и вдруг улыбнулась сквозь слезы.

— Ты плачешь, Никита?!

Молодой человек смутился, но эмоции пересиливали все.

— Я так долго ждал тебя, Елизавета, я… я не могу без тебя, ты моя жизнь, моя душа, я умираю без тебя, не уходи прошу тебя, умоляю…

— Я же вернулась. Никита, я на совсем вернулась, слышишь, ну успокойся же, теперь все будет по-другому.

Вместо слов он обнял ее до боли крепко, потом опустился на колени и держа ее руки в своих, проникновенно и страстно прошептал:

— Елизавета, я столько раз был не прав, я натворил столько ошибок, я виноват перед тобой кругом, но я молю тебя о прощении. Я люблю тебя больше жизни, больше самой любви и я сделаю все, что в человеческих силах и даже больше, только, чтобы ты была счастлива.

— Тсс, — она приложила пальчик к его губам, — ничего больше не говори, Никита, я все простила тебе, и себе и всем. Отныне начинается новая жизнь, все остальное в прошлом. Я тоже во многом виновата, и я не хочу вспоминать о плохом ни сейчас никогда. Бог дал мне сил выжить, пережить столько всего и простить. Я хочу помнить только хорошее, все остальное пусть уйдет. Я знаю, что люблю тебя так сильно, как никогда. Я без тебя существую, но не живу. Люби меня… иди сюда.

Никита поднялся с колен, она подалась ему навстречу, и после долгой разлуки наконец почувствовала на своих губах теплый, любящий и пропитанный нежностью поцелуй…

Когда оба чуть пришли в себя, Никита заставил себя оторваться от супруги.

— Господи, что же это я, ты наверно давно ждешь, и проголодалась с дороги. У меня есть сыр, буженина и вино, я сейчас…

— Самостоятельная жизнь тебе на пользу. Знаешь, больше всего на свете я хочу в горячую ванну.

— Все Ваши, желания закон, сударыня. — Превозмогая себя, Никита ушел готовить ванну, а после ужин на скорую руку.

Через час при свечах они ужинали в гостиной. Не имея ничего из своей одежды, кроме пыльного дорожного платья, Елизавета сидела в батистовой рубашке мужа, достававшей ей почти до колен и наброшенном сверху пледе.

— Милая, я не могу поверить, что это ты и ты рядом, это как будто сон, и если завтра тебя не будет…

— Я буду рядом, отныне и навсегда… Знаешь, у тебя очень мило, чисто, уютно.

— У нас, душа моя. Но Бог мой, как же ты нашла мое жилище, кто тебя пустил?

— Ты же писал мне о работе, признаться писала и Эмилия Павловна, втайне от тебя, не обижайся на нее Никита, это я просила об этом. Так вот, я дошла до здания военной академии, садовник пустил меня на территорию, проводил к коменданту, как же его зовут, Симон, кажется.

— Да, на лето он здесь остается практически один и еще пара преподавателей, которым некуда поехать, таких как я.

— Он и привел меня сюда, даже отпер квартиру.

— И ты представилась?

— Естественно твоей женой, по-моему, его это удивило.

— Еще бы, ведь о тебе никто не знал, завтра же доложит куда следует.

— А что я, по-твоему, должна была сказать?

— Конечно, Лизонька, просто, чтобы не порождать лишних слухов, я не никому не говорил о тебе, но теперь все измениться. Я не хочу сейчас об этом. Я хочу говорить только о тебе. Этот бокал я хочу выпить за тебя, мой ангел.

— Нет, за наше будущее. В голове уже шумит, я не пила вина так давно, наверно с нашей свадьбы…, - девушка грустно вздохнула, неизбежно вспоминая все, что случилось с ними после.

— Иди сюда, я так хочу обнять тебя. Ты сейчас как никогда… такая близкая и прекрасная.

— Елизавета смутилась, но все же подошла к мужу, присела на его колени. Плед предательски сползал с ее плеч, а батист рубашки так невозможно просвечивал изящную линию шеи, маленькое плечо, округлость груди. Распушившиеся после ванны волосы нежно обрамляли лицо, а глаза так сияли в мягком свете огня, что Никита окончательно потерял голову.

Его губы нежно покрывали поцелуями шею, ямочку за маленьким ушком, рука ласково гладила плечо, потом предплечье, потом скользнула к груди. Это заставило девушку, отстраниться и вырваться из его рук.

— Не надо, Никита, я не хочу, только не сейчас, я знаю, что должна, но — она робко совсем по-детски взглянула на него огромными как у испуганной настороженной лани глазами. В этом взгляде была тихая мольба и страх, и смущение. Любовный пыл Никиты мгновенно остыл. «Болван, она же боится, идиот, ты опять все делаешь не так», — вслух же молодой человек тихо сказал:

— Тебе не нужно оправдываться, Елизавета, сердце мое, ты со мной и это самое главное, я буду ждать, пока ты сама не скажешь мне да, и даже не думай говорить о супружеском долге, Господи, ты дрожишь, ты так боишься меня? Глупенькая, маленькая девочка, иди сюда, я просто обниму тебя, не волнуйся, у тебя сердце сейчас выпрыгнет.

— Мне очень стыдно, Никита, я — женщина, и все это уже было, но так давно, мне страшно и…

— Тсс, — пойдем, я уложу тебя спать, сегодня был такой длинный день.

На руках он отнес девушку в маленькую спальню.

— Я лягу в гостиной, на диване, если что-то понадобиться…

— Останься со мной, Никита, пожалуйста, не уходи, обними меня.

Целуя ее нежный лоб и опьяненный больше счастьем, чем вином, молодой человек вдруг с удивлением почувствовал, что после ее признания такое острое желание обладать ею вдруг прошло, уступая место глубокой и тихой нежности.

Долгожданное счастье

Елизавету разбудил солнечный луч, игриво скачущий по ее лицу. Она зажмурилась, потянулась и невольно улыбнулась от переполнявшего все ее существо счастья. Еще никогда за последнее время ей не было так хорошо и спокойно, и радостно. С неохотой открыв глаза, она с удивлением обнаружила рядом с кроватью огромный букет белых роз.

От лепестков исходил тонкий нежный аромат. «Никита, какой же ты заботливый, и понимающий и нежный…», — сладостно думала девушка. Она чувствовала себя отдохнувшей и готовой к новой жизни. Рядом с розами на столике лежала записка: «Скоро вернусь, завтрак на кухне, твой вечный рыцарь». Елизавета с удовольствием позавтракала, причесалась, постирала свое единственное платье, в монастыре она ходила в рясе и отсутствие какой бы то ни было одежды в полной мере ощутила только сейчас.

Скоро вернулся Никита. Оказалось, что он был у главы академии и говорил с ним как ни странно о Елизавете. Пресекая возможные слухи, Никита решил рассказать о супруге сам, конечно, насколько это было возможно. Его откровенность была встречена радушно, и граф де Оверни даже выразил благодарность Никите за честность.

— Словом, он хочет с тобой познакомиться.

— Но, что ты сказал ему?

— Я сказал, что в монастыре ты оплакивала погибшую семью, что это был твой обет, если мы выберемся из России живыми. Я думаю, это вполне правдоподобно. В любом случае придется что-то говорить в обществе. Лучше пусть знают это, чем родятся невероятные слухи.

— Да, наверно, — девушка погрустнела, вчера они были только вдвоем, сегодня начиналась другая жизнь, — Но слухов все равно не избежать, я думаю, многие помнят об отношении ко мне Пьера и…

— Не переживай, Лизонька, я всегда буду рядом, и пусть только кто-то попробует обидеть тебя. Мы справимся со всеми, — и что бы как-то отвлечь супругу от грустных мыслей, Никита продолжил.

— Милая, а у Пьера через неделю свадьба. Это будет наш первый выход в свет. Я так мечтал, что буду там не один, а с тобой!

Девушка чуть улыбнулась:

— Тетушка писала мне об этом, но я не знала точной даты. Знаешь, я очень рада за него, — она вздохнула, — он очень хороший и так помог нам. Я боялась, что он…

— Никогда не сможет забыть тебя?

Елизавета с испугом глянула на мужа.

— Не волнуйся, милая, мы с Пьером давно расставили все по местам и стали настоящими друзьями. Его чувства к тебе, пожалуй, только сблизили нас. Единственное, чего я не понимаю, как ему удалось полюбить другую. Я бы не смог никогда…

Елизавета улыбнулась.

— Она красивая, добрая, из хорошей семьи?

— Сама увидишь, пойдем знакомиться?

— Никита, милый мне не в чем выйти на улицу.

— Тогда придется привести Полину к тебе, она и поможет тебе купить все необходимое.

— Ты с ума сошел, это же неудобно?

— Лизонька, она так хотела с тобой познакомиться и так переживала за меня. Это замечательная девушка. Я сейчас же позвоню Пьеру. Он свяжется с Полиной, и она приедет к нам.

* * * *

Примерно через час Никита вновь убежал по своим делам, но Елизавета не успела поскучать в одиночестве. В их небольшую квартирку буквально влетела невеста Пьера, с порога бросилась обнимать девушку и тот час же просила называть ее на «ты». Полина излучала такое тепло и жизнерадостность, что Елизавета невольно улыбнулась.

Девушки были ровесницами, но глаза Полли светились таким счастьем и безмятежностью и любовью ко всему миру. По сравнению с Лизой она была совсем ребенком, не знающим никаких тягот в жизни. Елизавета невольно вздохнула про себя, как бы ей тоже хотелось в 22 года быть такой же безмятежной, но за плечами было столько всего, и воспоминания эти так давили на хрупкие плечи, что как ни старалась Лиза мило улыбаться, все равно глаза светились тихой грустью.

Но Полина не обращала на это внимания, или умело делала вид и трещала без умолку, засыпая девушку вопросами. Как же они с Никитой встретились? Как ей жилось в обители? И тут же рассказывала как страдал и мучился Никита, как больно было смотреть на него.

— Я так хотела увидеть тебя, дорогая моя. Мы же станем подругами, правда? Ты просто прелесть, как хороша. А глаза какие, сказка!!!

Надо сказать, Полли и сама была прелестна. Пепельная блондинка с голубыми глазами, ямочками на розовых щечках и очаровательной улыбкой. Она вся светилась от счастья.

— Милая моя, я взяла пару своих платье, но похоже они будут великоваты. А матушка еще говорит, что во мне в чем душа держится… Нет, здесь нужна портниха, вряд ли мы что-то подберем в магазине готового платья. Одевайся же, едем быстрее.

Когда Елизавета, одевшись, вышла из спальни, Полли не смогла скрыть недоумения на личике. Серое дорожное платье, выленевшее, прошедшее столько испытаний в России никак не вязалось с чудесным солнышком и уютными улочками Парижа.

— Бедняжка, больше совсем ничего нет?

— Абсолютно, ничего, но мы ж не пешком пойдем.

На улице две юные барышни нырнули в блестящий черный автомобиль, оставшись незамеченными. Однако в магазине Елизавета сразу столкнулась с издевательским взглядом продавщиц, и если бы не присутствие Полины, наверное сразу бы вышла вон, но девушка уже защебетала:

— Мадемуазель, нам нужно подобрать этой девушке гардероб на первое время. И перестаньте так смотреть, я за все заплачу. И побыстрее. А мне позовите мадам Рено.

Продавщица нехотя обратилась к Лизе, что бы ей хотелось, а Полина в это время беседовала с женщиной средних лет, хозяйкой салона. Уже через пару минут разговора мадам подошла к Елизавете и нескрываемым почтением обратилась к ней:

— Пройдемте со мной, сударыня, я сама вам во всем помогу, а мои девочки получат строгий выговор за такое обращение, ведь встречают не по одежке, — и строго стрельнув глазами на помощниц, она увела двух наших барышень во внутренние помещения. Там располагалась мастерская, трудились несколько портних и закройщиц.

— Что ж, мадемуазель, во-первых, вы очень изящно сложены, боюсь под такой размер из готового платья мы ничего не подберем, да еще невысокий рост, нет, здесь однозначно придется все шить.

— Но мадам, нам нужно хотя бы одно платье, чтобы переодеться, белье, сорочки, на первое время.

— Да, конечно, что бы Вы хотели?

— Я не знаю, — Елизавета задумчиво прошлась по мастерской, смотря на готовые и полуготовые наряды.

— Сейчас такие короткие юбки, я не могу так ходить.

— Но, юбок в пол не носят уже лет 6–7 лет, женские щиколотки так притягивают мужские взгляды, — мадам подмигнула Елизавете.

Но девушка лишь вздохнула:

— Нет, я не носила и не буду носить это, когда-то давно матушка приучила меня не позволять себе никаких вольностей на людях и в одежде в том числе, да я помню у нас тоже некоторые носили укороченные платья уже во вовремя войны, но только не моя матушка и я не стану.

— Ну хорошо, тогда тебе просто не надо будет подшивать юбку, не волнуйся так, Лиза, — мы выберем то, что тебе понравится, — Полина ласково взяла ее за руку.

Не раньше чем через полтора часа девушки покинули магазин. На Елизавете был костюм сочного темно-синего шелка. Струящаяся в пол юбка, приталенный жакет, из под которого торчал отложной кружевной воротничок. Портнихам пришлось повозиться, чтобы подогнать все это под хрупкую фигуру, но костюм сидел идеально. Полина заказала еще множество необходимых вещей, и главное вечернее платье на свадьбу, так что в ближайшее время девушке необходимо было каждый день ездить на примерки.

После барышни отправились в магазин обуви, где тоже не обошлось без проблем. Туфель на крошечную ножку не оказалось, пришлось объездить несколько магазинов, пока не нашлось, то что было нужно. Попутно Полина заставила Елизавету зайти в салон нижнего белья, и как девушка не протестовала, купила ей пеньюар из тончайшего батиста, украшенный брюссельскими кружевами. Он стоил целое состояние, но Полина была непреклонна и объявила, что это ее подарок к возвращению девушки.

Они вернулись невозможно уставшие ближе к вечеру. Никита уже был дома и с удовольствием заметил, что Елизавета счастлива. Девушка улыбалась и уже не боялась Полину, как ни странно за этот день они очень сблизились. На завтра решено было сходить куда-нибудь вечером вчетвером. Когда Полина ушла, девушка с опаской посмотрела на Никиту.

— Милый, мне как-то не по себе будет при этой встрече. Полина…. она знает о нашем прошлом?

— Да, когда они только познакомились он еще страдал по тебе, и рассказал ей все, так с дружеской поддержки и начались их чувства.

— И она так искренне добра со мной. Просто ангел, ведь в душе ей наверняка не приятно все это вспоминать.

— Не думаю, Лиза, она знает о нас все. И потом, именно его несчастная любовь помогла им обрести друг друга. И хорошо, что так, злые языки давно бы донесли Полине о прошлом Пьера.

— Об этом я не подумала, что же будет на свадьбе, ведь многие еще помнят и… нет, Никита мы не пойдем.

— Нам не спрятаться от мира в четырех стенах, рано или поздно придется выйти в свет.

Иди ко мне, милая, — Никита обнял девушку, посадил к себе на колени, — Ничего не бойся, ты со мной, я защищу тебя ото всех.

— К сожалению, ни ты никто бы то ни был не сможет противостоять людской молве, а я не знаю достанет ли у меня сил выдержать все пересуды и сплетни. Я не готова защищаться. Я отвыкла от людей, мне страшно.

— Да, но нужно преодолевать себя, я буду рядом и вместе мы справимся. Ведь есть же добрые люди. Вот и с Полиной ты уже подружилась.

— Да, она милая…, - девушка легко вспорхнула с колен мужа, подошла к раскрытому окну, — Знаешь, я бы хотела вернуться в Россию, да я понимаю сейчас это невозможно, но если когда-нибудь весь этот кошмар кончится, мы поедем домой, правда?

— Конечно же, меня тоже тянет назад, это тоска по Родине, но мы справимся.

— Никита, ты отвезешь меня завтра в Сен-Женевьев де Буа?

— Конечно, родная. Я часто бываю там, церковь почти построена, отец Антоний проводит воскресные службы. Знаешь, приезжает много людей. Там начало образовываться русское кладбище. Это как кусочек России. Мне было легче, когда я приезжал туда, помогал в строительстве, молился, исповедовался. Грех мой нельзя искупить, но я буду стараться.

— Никита, Господь милостив, он прощает нам ошибки. В твоем искреннем раскаянии искупление твое. Серж, — голос девушки дрогнул при этом имени, — я уверена, он бы простил тебя, и хватит об этом.

* * * *

Следующий день принес девушке новые радостные и грустные переживания. С самого утра они отправились в Сен — Женевьев — де- Буа. Девушка с благоговением отстояла службу в небольшой церкви, попросила благословения у отца Антония. Здесь словно был маленький кусочек России, их утраченной, но так горячо любимой Родины.

Эта поездка взволновала Елизавету, невольно вызывая воспоминания и образы прошлого. Чтобы отвлечь жену от грустных мыслей, Никита повез ее домой в красивом такси-кабриолете. Елизавета уже очень давно не ездила на автомобилях, а этот был таким шикарным, и природа вокруг буйствовала яркими летними красками, и птички заливались. Девушка вновь стала улыбаться.

Вечером они отправились в небольшой уютный ресторанчик. Немного опоздав, Елизавета застыла под руку с мужем на пороге, увидев уже сидящих за столиком Пьера и Полину. За почти два года, что ни не виделись, он почти не изменился, их взгляды встретились, и в синих глазах она прочла искреннюю радость и теплоту. В этом взгляде к счастью Елизаветы не было и тени обиды или ревности и отблеска прошлых чувств. Девушка с облегчением вздохнула и смело бросилась в объятия Пьера.

Вечер прошел изумительно, княжна улыбалась и словно светилась изнутри. Она видела как счастлив Пьер с Полиной, и это принесло облегчение, ее совесть за причиненные офицеру страдания, теперь успокоилась. Никита с радостью отмечал про себя, что Елизавета счастлива и все же где-то в глубине души, как на дне колодца, колыхалась ревность.

Как мило она улыбается Пьеру, как смело бросилась обнимать его, как держит за руку. Глупо, конечно, было думать об этом, но Никита был мужчиной, и чувство собственности было свойственной ему, как всякому представителю сильного пола.

Может и Полина испытывала нечто подобное, но в таком случае скрывала свои чувства лучше, потому что вечером Никита получил от жены выговор.

— Что означали твои взгляды милый? Чем объяснить твое молчание за ужином? Уж не хочешь ли ты сказать, что это была ревность? Кто-то только вчера убеждал меня, что вы расставили все точки над «и» в моем отношении.

— Да, но я… я не знаю, — Никита виновато посмотрел на жену. — Я не хотел, это получилось само собой, ты так смотрела на него, с такой нежностью.

— А как я должно смотреть на друга, Никита?! Ты знаешь, как он помог мне. И я наоборот успокоена сегодняшним вечером, потому что вижу, что Пьер по-настоящему любит Полину, а я для него теперь только подруга. С моих плеч свалился груз прошлой обиды. Я успокоилась и расслабилась. Или ты предлагаешь мне и при тебе скрывать свои чувства?

— Нет, ну что ты, милая. Извини меня, просто я так ждал тебя так мечтал, я хочу чтобы ты была только моя… моя, — и не дожидаясь протестов со стороны супруги, — молодой человек сжал ее в объятиях привлек к себе, поцеловал с таким пылом что голова закружилась.

— Пообещай, что никогда больше не станешь ревновать меня к Пьеру. Слышишь, никогда, — задохнувшись от поцелуя, шептала в ухо мужа Елизавета.

— Обещаю, родная, это было глупо и несправедливо по отношению к вам обоим.

На этом размолвка была закончена, отныне Никита строго настрого приказал себе не ревновать Елизавету к Пьеру.

После долгого и полного впечатлений дня, девушка заснула мгновенно, Никита тихо вздыхал, обнимая жену, все еще не веря, что снова держит ее в объятиях.

Свадьба

Вся предсвадебная неделя прошла для молодых людей в суете. Никита представил Елизавету главе академии. Тот был очарован княжной и обещал подумать о более просторной квартире для молодой семьи. Также Елизавета навестила тетушку в Версале, встретилась с повзрослевшей и похорошевшей Марго, своей бывшей воспитанницей.

Кроме этого, девушку отвлекали ежедневные примерки вечернего платья. Никите срочно подгоняли по фигуре фрак. Елизавета помогала Полине в предсвадебных хлопотах. И лишь вечерами влюбленные наконец-то оставались одни, предоставленные сами себе они бродили по парижским улочка, пили кофе, разговаривали, тайком целовались, открывая для себя этот удивительный город заново.

Елизавета постепенно привыкала к новому ритму жизни, к тому, что ее окружали разные люди. Тихая размеренная монастырская жизнь казалась далеким сном. Но и утром и вечером, девушка отводила время для молитвы, ловко справлялась с хозяйством, готовила, убирала. После послушаний в обители, это было несложно. И тем не менее, молодой человек считал, что нужно нанять служанку. Княгине Оболенской-Нелединской-Мелецкой не пристало самой заниматься хозяйством. Елизавета отшучивалась, но накануне свадьбы грустно рассматривая свои руки, согласилась с доводами Никиты.

А между тем глава военной академии граф де Верне, сдержал слово и буквально за день до свадьбы Никите был предоставлен в распоряжение небольшой особняк на улице Ришелье. Елизавета пришла в восторг, увидев уютный двухэтажный домик с небольшим садиком. Правда там требовался ремонт и грандиозная уборка и сад был совсем запущен, но от дома веяло каким-то домашним теплом.

Девушка сразу же хотела взяться за работу, так ей не терпелось переехать в это их первое семейное жилище, но здравый рассудок Никиты остановил ее. Для начала требовалось найти рабочих, провести ремонтные работы, подобрать мебель, обои, вообщем пока переезд затягивался.

За всеми этими делами незаметно подошла суббота, день свадьбы Пьера и Полины. Все утро над Елизаветой колдовал парикмахер и нанятая к тому времени горничная Даша, русская девушка, бежавшая несколько лет назад со своими господами из России. Здесь глава семейства скончался, денег на жалованье Дарьи не было и ей пришлось уйти, девушка перебивалась временными заработками, пока чудом не услышала на улочках Версаля о том, что племянница госпожи Эмилии ищет служанку. Так Даша оказалась в доме князей Оболенских.

Когда девушка вышла в гостиную, ослепленный Никита не мог и слова сказать. Елизавета нравилась ему всегда и в любом наряде. Но судьба распорядилась таким образом, что в вечерних туалетах он видел ее лишь дважды в жизни. В первую встречу в Александровском и на собственной свадьбе. От этих воспоминаний остались лишь яркие, но размытые образы. Сейчас же она была такой близкой, а главное его законной супругой и просто немыслимо невыразимо прекрасной.

Необыкновенно нежное платье цвета пепельной розы сказочно шло девушке. Глубокая линия декольте, отделанная тончайшим кружевом, узкая, затянутая в корсет талия, ниспадающая в несколько ярусов юбка, украшенная по краю изысканным серебристым узором, переходящая в шлейф.

Волосы Елизаветы были уложены в сложную прическу, несколько локонов игриво завивались у висков. На голове сияла старинная фамильная диадема, усыпанная бриллиантами и жемчугом, таким же было колье и массивный браслет. Чуть тронутые тушью длинные ресницы и немного нежно-розовой помады завершали образ.

Елизавета встретилась взглядом с Никитой, без труда прочла восхищение на его лице, и смело шагнула к мужу. Не зря несколько часов она провела перед зеркалом, и красноречивый взгляд молодого человека подтверждал это без слов.

— Милая, ты восхитительна, — наконец обрел дар речи Никита.

— Спасибо, родной. Мне так приятно это слышать, — девушка кокетливо улыбнулась, — я старалась для тебя.

— Мне просто страшно, все взгляды сегодня будут обращены на тебя, мое сокровище.

— Не преувеличивай, Никита. На свадьбе невеста всегда самая красивая. И потом, я как раз не хочу привлекать так много внимания. Мне страшно, начнутся сплетни, пересуды.

— Успокойся, мой ангел, я рядом и никому не позволю обидеть тебя.

— Никита, не бросай меня сегодня одну, пожалуйста, я еще не готова к выходам в свет, я чувствую себя неуверенно и не в своей тарелке. И это платье и смелое декольте, я бы с радостью ходила так по дому, но выставлять себя на показ всем…

— Милая, твое платье, каким бы чудесным оно ни было, не затмит сияние глаз, и нежность улыбки. Ты главный бриллиант в этом наряде, так что в чем бы ты не была одета, все равно светская публика будет рассматривать тебя. Но я не оставлю тебя одну ни на минуту, обещаю. Идем, ангел мой и знай, что моя любовь как плащ окутывает тебя и защищает от всех.

Свадебная церемония состоялась в старинном соборе 16 века в Сент-Антуанском предместье. Венсенны пригласили пожалуй все светское общество Парижа. Перед девушкой пестрой чередой мелькали вечерние платья и черные фраки. Никита представлял супругу знакомым. Она по инерции делала изящные реверансы, протягивала руку для поцелуя. Кого-то она знала еще по России, кого-то видела впервые, с кем-то была знакома по прошлогоднему сезону. Она так волновалась, что отвечала стандартными фразами, слегка улыбалась и почти не запоминала с кем разговаривала. Мужчины все как один высказывали комплименты, дамы придирчиво осматривали ее, ища и не находя к чему же можно придраться.

Нежный образ был безупречен, фамильные драгоценности, изящество девушки, ее необыкновенной глубины глаза вызывали невольное восхищение.

— Никита, когда же начнется церемония, я больше не могу выносить всех этих взглядов, я хочу домой, — шептала девушка.

— Все самое страшное уже позади. Милая, представление окончено. Пусть смотрят, я горжусь тобой.

— Тихо, Никита, начинается.

Действительно заиграла музыка и в дверях показалась невеста под руку с отцом. Внимание публики мгновенно переключилось, и девушка смогла перевести дух.

После церемонии в версальском имении Венсеннов начался торжественный обед, плавно переходящий в танцевальный вечер. Быстро перекусив, Елизавета попросила Никиту пойти прогуляться по чудесному парку.

— Пусть думают, что угодно, я больше не могу этого выносить.

— Это в первый раз, родная. Скоро все успокоятся.

— Страшно представить, что всего несколько лет назад я мечтала о такой жизни.

— Ты была воспитана для такой жизни, ты была для меня звездой, сказкой, мечтой.

— Я всегда говорила тебе, Никита, наша встреча не случайна.

— Да, но неужели ты думаешь, что у меня был бы шанс просить твоей руки, если бы…, -молодой человек замер на полуслове, он не хотел будить воспоминания в ее душе.

— Никита, закончи фразу, ты не сможешь не говорить со мной обо всем, что может меня расстроить. К сожалению, таких тем большинство. Я не знаю, что ответил бы тебе батюшка, но сердце мое принадлежало бы тебе и возможно оно бы победило все преграды. Отец, — девушка невольно заговорила тише и с грустью в голосе, — он обожал меня, и пошел бы на все ради моего счастья. А матушка, она всегда говорила мне о долге, воспитывала чувство чести, она истинная княгиня наверняка сопротивлялась бы нашему союзу, но наверное сдалась бы под моими уговорами.

Знаешь, я с детства была очень упрямым ребенком и добивалась чего захочу. В 16 лет матушка провела со мной беседу по поводу замужества, сказала, что в будущем сезоне можно подумать о сватовстве. Но я была непреклонна. Никаких женихов, я ждала чуда, любви прекрасного рыцаря. А потом так внезапно в моей жизни появился ты, как отважный де Бюсси в жизни Дианы, помнишь, я тогда зачитывалась этим романом.

— Значит, у меня был бы шанс, хотя тогда мне казалось, что между нами пропасть. Милая, как я счастлив, что теперь ты моя, что все невзгоды в прошлом. Я так люблю тебя, ангел мой, моя прекрасная мечта, — Никита наклонился к девушке, привлек к себе и нежно поцеловал.

— Молодые люди, простите, что отвлекаю…

Елизавета покраснев, мгновенно отстранилась от мужа.

— Вот пример счастливых молодоженов. Начинается бал. Пьер просил найти вас, он хочет, чтобы вы вчетвером открыли танцы.

— Месье, Венсенн, благодарю, это честь для нас с мужем, открывать свадебный бал, — девушка присела в изящном реверансе.

— Никита, я не танцевала с нашей свадьбы… и о ужас, мы снова будем в центре внимания. Я скажу Полине все, что думаю по этому поводу завтра, это наверняка ее выходка.

Но невзирая на опасения девушки, ей пришлось выйти в центр зала. Однако с первыми аккордами вальса, Елизавета успокоилась. Никита так уверенно вел ее по паркету, что даже голова не кружилась. Они скользила легко с невыразимой грацией, а молодой человек меж тем прижимал ее к себе пожалуй больше чем следовало, отчего по телу бежали приятные волны удовольствия.

— Не страшно, душа моя, пусть смотрят, будет что обсудить на досуге.

— Да, но у меня уже зал плывет, еще минута и я упаду. А ведь когда-то я танцевала часами с учителем…

Меж тем вальс вовремя кончился, вызвав аплодисменты двум танцующим парам от публики, грянула полька, танцевальный вечер был открыт.

Казалось бы все страшное осталось позади, Елизавета освоилась и уже находила некоторое удовольствие, купаясь в восхищенных взглядах. Однако, ей предстояло выдержать еще одно испытание.

— Так вот какова ваша тайна, князь, — этот властный голос заставил Никиту мгновенно обернуться, — ну же представьте меня вашей законной супруге, что же вы медлите.

Елизавета обернулась вместе с мужем и поняла сразу, это была она, та самая женщина, о которой писал ей Никита. Высокая статная брюнетка, пронзительные зеленые глаза смотрят с издевкой и такой уверенностью, платье выигрышно подчеркивает безупречные формы, пышная грудь до неприличия выставлена напоказ. Елизавета смутилась под ее острым оценивающим взглядом, но выдержала его, не отвела глаз.

— Юлия Львовна, Вы не относитесь к тем, кому я бы хотел представить свою супругу.

— Неужели, а совсем недавно, Вы, князь, очень нуждались в моем обществе, на последнем балу, не помните? Все танцы вечера были за Вами, — и роковая красавица обольстительно улыбнулась, — тогда позвольте мне самой, Юлия Львовна, баронесса фон Гелленс, — а Вы, милая барышня?

Елизавета чувствовала как в ней закипает гнев, — Княгиня Елизавета Николаевна Оболенская-Нелединская-Мелецкая думаю у вас нет оснований называть меня не иначе как именно этим титулом. Да и, Юлия Львовна, не надо пытаться намекнуть на отношения с моим мужем, я прекрасно осведомлена о вашем с ним знакомстве и думаю, что ни он ни я не хотели бы его продолжать.

В бессильной ярости уязвленная баронесса хотела что-то сказать, но княжна опередила ее, — У Вас ко мне есть что-то еще баронесса? — в глазах Елизаветы плескались синие искорки победительницы, — если нет, то Вы можете быть свободны, — и лишь слегка кивнув головой, Елизавета повернулась и под руку с мужем отправилась в другой конец зала.

Правда этот смелый поступок дался девушке с большим трудом. Никита чувствовал как мелко дрожит ее рука и чтобы поддержать супругу он прошептал ей на ушко:

— Елизавета, я просто не знаю, что сказать. Вот это достойный урок для этой женщины!

— Никита, уведи меня отсюда, прошу. Я не хочу больше видеть ни ее ни кого бы то ни было. Еще немного и я разрыдаюсь прямо здесь на глазах у всех.

* * * *

В такси по дороге домой супруги молчали. Каждый думал о своем. Никите было неловко из-за поведения Юлианы и немного стыдно, что он пусть и слегка, но был ей увлечен. Елизавета тихо плакала, благо ночь скрывала ее слезы. Ей было обидно, и хотя трудно было признаться в этом самой себе, сердце кольнула ревность. Именно она и помогла девушке дать достойный отпор.

Но Елизавета невольно вспоминала письмо мужа, она ему нравилась пусть всего один вечер. Баронесса царственно хороша и было отчего потерять голову. Нельзя было показывать Никите свою обиду, когда всего несколько дней назад она сама упрекала его за ревность к Пьеру. Просто первый раз княжна столкнулась с тем, что ее верный Никита, всегда принадлежащей только ей одной, вдруг обратил внимание на кого-то другого. Да и потом все эти люди на свадьбе, бурное обсуждение за ее спиной. На душе было неприятно, словно ее окунули в грязь. Вот она реальная жизнь, надо быть к этому готовой, надо привыкать.

— Не надо, Никита, не зажигай свет, — попросила девушка, войдя в квартиру.

— Как скажешь милая, — молодой человек тихонько подошел к ней, нежно обнял супругу со спины, окунулся в аромат тонких цветочных духов, не удержался, поцеловал изгиб шеи.

— Не надо, Никита, отпусти меня, — она вырвалась пожалуй слишком резко, даже при свете луны, заметив явное недоумение мужа, девушка взяла себя в руки, мягко сказала, — извини, я устала Никита, был бесконечный день, все эти разговоры обо мне, о нас…

— И она? Баронесса так расстроила тебя?

— Я не хочу о ней говорить.

— Я же писал, она для меня пустое место.

— Хватит, Никита, не хочу больше слышать об этой женщине. Я понимаю, что она ничего не значит. Но если бы я вернулась не сейчас, если бы Пьер не поговорил с тобой о ней, ты считаешь, что удержался бы? Не увлекся? Устоял? Никита, ты молодой сильный мужчина. А она настоящая красавица… Чего стоил один сегодняшний взгляд! Я никогда не смогу так смотреть, так по-королевски, так обольстительно улыбаться и пока я не могу дать тебе даже то, что должна. В отличие от госпожи баронессы.

— Елизавета, перестань, я прошу тебя. Зачем думать о том, что могло бы быть. Я не могу тебе ответить. Ты знаешь, насколько сильно я люблю тебя, и не можешь представить себе, как я сходил с ума без тебя. И даже если, я бы поддался ей, это было только физически, сердце мое навеки с тобой. Но этого не произошло, и сейчас все прелести этой женщины не стоят одного твоего взгляда, и я готов ждать тебя сколько угодно.

— Хорошо, закончим этот разговор, я просто… просто ревную тебя… Прости, я не хотела всего этого говорить…

— Я прекрасно понимаю твои чувства, родная моя, и кстати, сегодня я тоже немножко ревновал, когда ловил на тебе восхищенные мужские взгляды!

— Меня интересует только один из них, — девушка подняла на мужа глаза, — в лунном свете они сверкали, как огромные сапфиры, — я люблю тебя, Никита.

— И люблю тебя, ангел мой, — их тихий шепот, перешел в нежные поцелуи.

Девушка чувствовала легкое головокружение, губы Никиты были такими нежными, рука мягко поддерживала ее затылок, вторая крепко обвила талию. Еще миг и молодой человек пытался справиться с шнуровкой платья, в темноте, одной рукой это было непросто. Удивительно, но Елизавета не препятствовала, он чувствовал, что теряет голову, сдерживать себя, и не спугнуть ее было немыслимо тяжело.

Наконец шнуровка поддалась, нежный шелк скользнул на пол. В нетерпимом ожидании Никита поднял девушку на руки и через мгновение уже опустил на кровать. Дрожащими от желания руками, он нежно снял тонкие чулки, на пол полетели и нижние юбки. Не в силах больше сдерживаться, Никита потянулся к ней, и целуя слегка стонал от удовольствия.

Елизавете стало страшно, в первые мгновения невыразимой нежности, легких прикосновений она расслабилась, по телу бежали приятные мурашки, сердце сжималось от предчувствия чего-то большего. Но как только губы и руки Никиты стали белее требовательными и страстными, девушка испугалась, внутренне сжавшись в комочек. Желание исчезло, она лежала с широко открытыми глазами, боясь пошевелиться. Но Елизавета решила не показывать своей слабости, она чувствовала, как Никита хочет этого, и просто не могла ему отказать. Он и так ждал ее слишком долго.

Но не так просто было скрыть свои чувства, даже в омуте своих эмоций, Никита заметил, как она напряглась, словно закрылась от него.

— Что случилось, милая? — тяжело дыша прошептал молодой человек — тебе не нравится?

— Нет, все замечательно, продолжай.

— Елизавета, — он резко оторвался от нее, внимательно посмотрел в глаза. Во влажном взгляде промелькнул испуг, — милая, я не хочу тебя принуждать.

— Все в порядке, Никита, не надо было…

— Не надо делать мне ТАКИХ одолжений, хорошо? — молодой человек встал с кровати, нервно прошелся по комнате, сводившее с ума желание уступило место нарастающему раздражению.

— Ты считаешь, что я настолько бесчувственный, что думаю только о себе! Да, я безумно хочу тебя, но это не значит, что ты должна ложиться со мной в постель! Елизавета, мы уже говорили об этом, я готов ждать тебя сколько угодно. Но я хочу, чтобы это было обоюдно. Я хочу заниматься с тобой любовью, а не исполнять супружеский долг! — незаметно для себя Никита повысил голос — я хочу вызвать у тебя желание, хочу чтобы ты забыла обо всем на свете, понимаешь! Мне не нужна испуганная девушка, приносящая себя в жертву!

Ответом на эту страстную тираду стали слезы. Кое как прикрывшись одеялом, уткнувшись в подушки Елизавета рыдала. Слезы остудили пыл Никиты, мгновенно заставили забыть о себе.

— Иди ко мне, — оторвав ее от подушки, молодой человек посадил девушку на колени, — не плачь, милая моя, пожалуйста, прости, мне не нужно было так резко говорить с тобой.

— Я… я… просто…хотела, чтобы тебе было… хорошо…

— Я знаю, Елизавета, прости меня. Я просто идиот. Но пойми меня, прошу, я люблю тебя и больше всего на свете хочу, чтобы ты была счастлива со мной. Я не хочу ни к чему тебя принуждать я мечтаю, чтобы в один прекрасный миг ты забыла о своих страхах, обо всем, чтобы осталось только желание, как тогда в нашу брачную ночь. Ведь сначала тебе тоже было страшно, помнишь?

Она молча кивнула, все еще плача.

— Ангел мой, успокойся, пожалуйста, милая, родная, пойми, как бы мне не хотелось тебя физически, главное, что ты принадлежишь мне душевно, а все остальное мы наверстаем. Все, вытираем слезы, идем умываться и спать, хорошо?

Под тихий ласковый шепот Никиты, незаметно для себя Елизавета заснула.

Начало новой жизни

Новый день начался для девушки с чашки ароматного кофе, заботливо поданного Никитой в постель. Мягко потянувшись после сна, она сладко зевнула.

— Спасибо, родной, так гораздо приятнее просыпаться.

— Пей, пока горячий, — Никита осторожно подал ей фарфоровую чашечку, — какая ты смешная, ангел мой. С этими взъерошенными волосами ты совсем как ребенок.

Женский инстинкт мгновенно заставил девушку вскочить с постели и подбежать к зеркалу, едва не расплескав кофе.

В отражении она увидела девушку со спутанными волосами и слегка опухшим после вчерашних слез лицом. — Елизавета улыбнулась, она правда выглядела как-то по-детски, — милый ты не должен видеть меня в таком виде, позови мне Дашу, пожалуйста.

— Я хочу смотреть на тебя всегда, ненаглядная моя, — и не успела Елизавета опомниться, как Никита подхватил ее на руки и закружил по комнате, — как же я люблю тебя, родная моя, мое драгоценное сокровище.

Но Елизавета все-таки попросила оставить ее ненадолго. Даша помогла ей одеться в очаровательное нежно-голубое летнее платье, несколько дней назад присланное из магазина. Расчесала длинные волосы барышни.

— Даша, не заплетай волосы, подколи их по бокам, чтобы не мешали, Никита любит, когда они распущены. Как я рада, что ты у нас появилась. Я так привыкла все делать сама.

— Ну что Вы, барышня, самой за домом не уследить. Я тоже рада, что попала к Вам. Здесь я чувствую себя почти как дома в России. Ну вот, все готово, Вы прелестны.

— Спасибо, Даша, ступай.

Тем временем, Никита уже накрыл завтрак, девушка тихо появилась у него за спиной. Молодой человек обернулся и замер с восхищенной улыбкой.

— Ангел мой, ты прекрасна. Как я обожаю тебя с распущенными волосами, с этим шоколадным покрывалом, — он нежно привлек ее к себе, зарылся руками в волосы, обмотал несколько прядей вокруг своей шеи, — Елизавета, как же я люблю тебя, это просто невозможно облечь в слова.

На страстное признание девушка ответила поцелуем, — и я люблю тебя, мой милый, я так счастлива сейчас.

— Знаешь, про нас написали в газете в светской хронике небольшая заметка о свадьбе Пьера и неожиданном появлении в свете княгини Обленской-Нелединской-Мелецкой.

— Я бы очень хотела, чтобы на этом пересуды вокруг нас закончились.

— Не переживай, родная, все будет хорошо и срочно за стол, омлет стынет. Тем более, что я готовил его собственноручно.

После завтрака молодые люди отправились на прогулку в Фонтенблоо. Загородная резиденция французских монархов раскинулась недалеко от Парижа. Огромный дворец, но главное парк понравились девушке. Чистый воздух одурманивал. Они устроили пикник на природе на берегу уединенного заросшего пруда. А потом молодой человек устроил девушке сюрприз. Он сам часто ездил в Фонтенблоо, пока теряя надежду ждал супругу, свежий воздух, но главное верховые прогулки помогали Никите забыться, отвлечься от тревожных мыслей.

Бывшие императорские конюшни по-прежнему сохраняли свои функции, только теперь здесь разводили лошадей, принадлежавших или государству, или частным владельцам. Это было очень удобно иметь великолепное животное и живя в Париже, совершать верховые прогулки по окрестностям Фонтенблоо, тем более, что о лошадях здесь заботились на славу.

— Елизавета, постой здесь у входа, сейчас я выведу Арно.

Ждать пришлось недолго, пока девушка с интересом оглядывалась, Никита под уздцы с животным вышли к ней. У девушки раздался восхищенный возглас. Жеребец был чудо как хорош. Английской верховой породы, прекрасно сложенный, высокий и абсолютно черный. Длинная грива развевалась на ветру, ноздри взволнованно раздувались, а глаза на солнце отливали сапфирной синевой.

— Никита, он само совершенство, — девушка смело шагнула к животному.

— Осторожней, Елизавета, он не подпускает чужаков. У этого коня печальная история. Несколько лет назад, когда Пьер, как ты знаешь, служил в Тунисе, он выкупил его за сумасшедшие деньги. Пьера поразила красота животного и жестокость хозяина араба по отношению к нему. Несколько месяцев Арно везли из Туниса в Париж, поэтому ты и не видела его раньше.

Но это долгое путешествие еще больше отдалило его от людей. Пьер не смог приручить его, правда обеспечил ему достойный уход здесь в конюшнях Фонтенблоо. И пока я сходил с ума по тебе, он решил нас познакомить. Не знаю, что произошло, то ли Арно прочувствовал мое одиночество, но медленно шаг за шагом, я начал входить к нему в доверие.

Я начинал с кусочка сахара или моркови на руке, а он боялся даже подойти и взять из рук, настолько была изломана его психика. Потом постепенно он стал меня признавать, но оседлать себя не позволял очень долго. Его даже в леваду отпускали одного, чтобы не пугать других лошадей его реакцией. Но как говорят вода камень точит, настал день, когда я смог оседлать Арно, и после этого почти каждые выходные я проводил в Фонтенбло. Мы стали друзьями, я рассказывал ему о тебе. И мне кажется, он все понимает, правда, Арно? — Никита ласково потрепал животное по холке, — правда к чужакам по-прежнему относится настороженно. Пьера и Полину подпускает, но верхом пока езжу только я. Пьер давно говорил мне перевести его в конюшни академии, ведь там я веду занятия по верховой езде, но боюсь Арно еще не готов.

— Бедняжка, грустная история, но со счастливым концом. Да ты просто красавчик, Арно, — девушка осторожно запустила руку в густую гриву, — ведь мне ты не откажешь правда, тем более ты обо мне столько слышал. Оседлай его Никита, я хочу попробовать.

— Нет, я просто хотел показать его тебе, познакомить вас, он не дастся, милая я не сумасшедший, чтобы подвергать тебя опасности.

— А мне кажется мы поладим, правда, Арно? — девушка подошла еще ближе, потерлась щекой о блестящую шерсть, — ты же у меня умница.

Арно нервно переступил копытами, но не отстранился.

— Никита, не бойся, я здесь под присмотром, оседлай его, прошу. Ты хотел, чтобы я видела такую красоту и осталась равнодушной, не захотела проехать на нем.

— Я ждал такой реакции, но прошу не сегодня, путь немножко привыкнет к тебе, он сильный и огромный для тебя, родная, если не справишься… и потом я разговаривал с Полиной, она с радостью одолжит тебе свою кобылу.

Девушка неохотно вздохнула, но сдалась, — но я не отступлюсь, Никита.

— Это я уже понял, я мигом. — Пока молодой человек скрылся в конюшне, девушка продолжала ворковать с Арно, сначала он нервничал наедине с незнакомым человеком, но вскоре успокоился, а сочное яблоко окончательно заставило забыть о страхе.

Минут через пятнадцать молодые люди уже ехали верхом. Кобыла Полины оказалась чудесным созданием, серой в яблоках, стройной и резвой, но при этом покладистой. Девушка без особого труда справилась с ней, но Никита все равно не спешил. В дамском седле ездить галопом было неудобно и опасно, поэтому обошлись легкой рысью.

Елизавета с восторгом смотрела за гарцующим Арно, казалось, что всадник и конь составляли одно целое, так слиты были их движения, словно читали мысли. После долгой прогулки Никита поручил лошадей служителю конюшни, что-то на прощанье шепнул в ухо Арно, и обняв девушку за талию повел к выходу из парка. После долгой прогулки она шла с трудом.

— Вот а кто-то хотел кататься еще, для первого раза хватит вполне и так мышцы завтра будут болеть.

— Пустяки, когда мы приедем сюда вновь? Мне так понравилось… и этот конь.

— Обязательно приедем и скоро я думаю, он освоится, и мы его заберем. В конюшнях академии он будет под моим личным присмотром. Да и Пьеру не придется больше платить ренту за его содержание. Он подарил мне Арно на День рождения, но по-прежнему содержит его. Это слишком дорого, — Никита тяжело вздохнул, — для преподавателя, пусть и на хорошем счету.

— Никита, пусть это не волнует тебя. Деньги не самое ценное, что есть в жизни.

— И все же они решают кучу проблем. Я не могу принять от него такого подарка и… черт возьми, как я хочу, чтобы у тебя было все самое лучшее.

— Какие глупости, у меня есть ты и это главное. И потом, если тебе стыдно за Арно, что ты не можешь заплатить за него, я знаю, что мы сделаем. Я подарю Полине жемчужный комплект, как бы к свадьбе. Думаю, что старинное украшение 18 века колье, серьги и браслет с лихвой окупит стоимость даже Арно.

— Елизавета, — Никита вдруг с тревогой взглянул на супругу, — я не хочу этого, пойми, я хочу самому понимаешь добиться и достичь всего, а не жить за твой счет.

— Ты сейчас хочешь обидеть меня, милый? — голос девушки посерьезнел, — пройдет несколько лет, и ты добьешься многого, я уверена, но все и сразу бывает только в сказках. Прекратим этот бессмысленный разговор, мы счастливы, ты твердо стоишь на ногах, и у меня есть все о чем только можно желать.

* * * *

На улице Ришелье вовсю кипела работа. Елизавета с нетерпением ждала окончания ремонта и каждый день наведывалась в их будущий дом. Обои и мебель были уже выбраны. Рабочим оставалось не так много, чтобы все закончить. Чтобы скоротать время, девушка часто ездила загород. К тетушке в Версаль, и конечно, в Фонтенблоо. Прогулка верхом разбудила в ней любовь к лошадям. Это как наркотик, хотелось ездить верхом все больше и больше.

Никита был рядом почти всегда. Пару раз дома его оставляли дела, тогда девушка на свой страх и риск самостоятельно общалась с Арно. Их отношения на удивление быстро налаживались, и уже через неделю Елизавета решилась его оседлать. В ту поездку она была одна, и пожалуй, так было даже легче. Чрезмерная порой заботливость Никиты не позволила бы ей этого. Прогулка вышла недолгой. Конь и правда нервничал, прядал ушами, бросался в стороны, но слушался наездницу. И когда в следующую поездку молодые люди были вдвоем, Никита был удивлен, правда, в душе продолжал волноваться, животное было слишком непредсказуемо. Но все обошлось благополучно.

Еще через неделю вернулись из свадебного путешествия Полина с Пьером и успели как раз к новоселью. Елизавета была счастлива. Она уже обожала маленький уютный особнячок. Эти шесть комнат были отделаны по ее вкусу, мебель, все милые безделушки интерьера подобраны с любовью и нежностью. Это было их первое семейное гнездышко, и девушке хотелось, чтобы любовь чувствовалась здесь во всем. А вечером, когда Полина с Пьером уже ушли, и молодые супруги остались наедине, княжну ожидал еще один сюрприз.

— Родная, — Никита нежно накрыл ее руку своей ладонью, — ты счастлива?

— Зачем ты спрашиваешь, это даже больше, чем я могла бы мечтать. Никита, неужели мы все же заслужили свой кусочек счастья?

— Да, впереди теперь только спокойная, полная радостей жизнь. И одну из этих радостей я хочу подарить тебе прямо сейчас.

В глазах девушки зажглись искорки любопытства.

— Елизавета, в этом конверте билеты. Я хочу увезти тебя на море, правда это не Ницца, пока я не могу этого позволить…

— Никита, — девушка с укоризной перебила мужа, — не говори так.

— Здесь билеты в Марсель. Милый портовый городок, я снял там домик прямо на морском берегу в небольшой деревушке.

— И когда мы можем поехать?

— Хоть завтра и настолько, насколько нам захочется. До сентября, пока идут каникулы, я неограничен во времени. Да и здесь пока выветрится запах ремонта и свежей краски.

— Милый, это просто чудо. Наше первое путешествие! Спасибо, я даже и представить не могла, что увижу этим летом море. Давай не будем откладывать, пожалуйста? Я пойду собирать вещи, можно? — в глазах Елизаветы плясали восторженные искорки.

— Конечно, я тебе помогу, — Никита блаженно улыбался, он так давно не видел в глазах жены такого озорного блеска.

Медовый месяц

Несколько часов в уютном мягком вагоне поезда и молодые люди оказались в Марселе. Такси доставило их на место. Небольшая деревенька тонула в цветах и зелени. На лугах мерно паслись коровы и лошади, а впереди до горизонта неспешно катило волны море. У девушки от восторга и нахлынувших чувств выступили слезы.

— Никита, как же я люблю тебя, счастье мое. Это наш домик, да?

— По всей видимости да.

— Очень милый, пойдем быстрее.

На пороге их встретила хозяйка. Пышная женщина средних лет. Она оставила ключи, предоставив небольшой дом в их полное распоряжение.

День пробежал незаметно, разложили вещи, отдохнули с дороги, и Елизавета немедленно повела мужа на пляж. Здесь было безлюдно, деревенские жители, привыкшие к морю, были заняты на своих фермах. И девушка с радостью, что они одни быстро расстегнула пуговицы летнего платья и прежде, чем Никита успел опомниться в нижнем белье, смело шагнула в воду. Молодой человек не стал мешкать и нырнул следом. Они купались долго и с удовольствием, Елизавета смеялась, прыгала на волнах, руки мужа ласково поддерживали. Волосы намокли, на щеках и губах блестели капельки воды, лиф сорочки плотно обтягивал грудь, и Никита не сдержался, с жадностью целуя соленые губы. Девушка не отпрянула, она сама подалась навстречу, затуманенное сознание закачалось на волнах.

Сколько они целовались несколько минут или полчаса? Время словно остановилось. Лишь почувствовав ее легкую дрожь, молодой человек отстранился.

— Лиза, ты же замерзла, пойдем скорее из воды, — он подхватил девушку на руки и поставил на твердую землю только дома, отправив ее в ванную, греться под горячей водой.

Она не сопротивлялась. Елизавете было слишком хорошо. Что-то происходило с ее телом, прекрасное и необыкновенное. Ей не было страшно, как в Париже или после свадьбы. Наоборот хотелось его ласк, поцелуев и горячих рук и когда она поняла, что все уже кончилось, то невольно пожалела об этом. Горячая вода душа не обжигала так, как руки мужа. Но как же сказать ему об этом, что ей больше не страшно, что наоборот хочется продолжения. Елизавета решила быть бесстрашной и завернувшись в полотенце смело вышла из ванной комнаты. Она надеялась, что увидев ее полуобнаженную он поймет все сам, но увы княжну ждало разочарование, Никиты не было. С сожалением она пошла в спальню одеваться.

Молодой человек же, пытаясь обуздать свои чувства, вновь пошел на пляж за забытой одеждой. Он боялся вновь напугать ее, спугнуть. Надежнее было по — прежнему держать себя в руках. Правда терпеть становилось все невыносимее, особенно сегодня, это купание и смелость супруги, словом желание молоточками стучало по вискам.

Но прогулка несколько освежила мысли. Вернувшись, он застал девушку уже одетой и немного задумчивой. Чтобы разрядить неловкую ситуацию. Хотя казалось бы что может быть естественнее для влюбленных, чем желание обладать друг другом, Никита предложил девушке осмотреть город и поужинать.

До Марселя было несколько километров, сначала добирались пешком, потом их подвез фаэтон. В городе было шумно, но мило. Чувствовалась простота и какая-то свежесть провинции. Поужинали в рыбном ресторанчике на берегу моря. Изысканные блюда и тонкое белое вино были великолепны.

Елизавета чувствовала легкое головокружение и смотрела на мужа блестящими счастливыми глазами. Домой влюбленные добирались на такси и приехали уже затемно. На небе сверкали бриллиантами крупные звезды, серебристая дорожка луны бежала по волнам.

— Милый, я не хочу домой, сегодня такой волшебный вечер, пойдем купаться?

— Ты хочешь на море? А не замерзнешь?

— Вода ночью теплее, ты же знаешь, пойдем?

Молодой человек неверной походкой направился к воде. Ночное купание, как пережить его? Это испытание не из легких! А когда он увидел, как Елизавета решительно избавляется от платья, то сердце полетело вскачь.

— Никита, родной, отвернись пожалуйста, я крикну, когда можно.

Но и без ее подсказки, по тихому всплеску молодой человек понял, что девушка уже в воде. Не долго думая он разделся и с мыслью будь что будет бросился следом.

Елизавета плыла чуть в отдалении от него, но лунная дорожка позволяла видеть, что она разделась совсем. Сердце молодого человека шумно билось в груди. Отдышавшись и стоя по плечи в воде, девушка смотрела как-то странно, огромные глаза сияли, в них отражались и луна и звезды и неужели, Никита даже не успел подумать об этом, а скорее почувствовал сердцем, ее влажный взгляд и полуоткрытые губы светились желанием. В сотую долю секунды осознав это, и уже не боясь приблизиться к ней, он нежно привлек жену к себе и едва не застонал от наслаждения от прикосновения к ее телу.

— Никита, я люблю тебя, — она прошептала или показалось, — не думая больше ни о чем, молодой человек наклонился к манящим губам.

Время остановилось или наоборот полетело вскачь, звезды упали и распылись по волнам или волны вдруг побежали по серебристому небу, вся вселенная, казалось, сошла с ума.

Никита целовал жену до одури, до изнеможения, руки нежно скользили по ее телу, и не находили ни одного препятствия, наоборот она тянулась навстречу, отвечая на ласки, нежно поглаживая его плечи, целуя шею.

— Елизавета, как же я хочу тебя, я схожу с ума, я… — он задыхался.

— Тсс, — маленький пальчик закрыл губы, — ничего не говори, только люби меня, я больше ничего не боюсь.

Эта волшебная ночь навсегда осталась для Никиты одной из самых памятных.

Они оставались под Марселем еще две недели в течении всего этого времени выбирались лишь немного пройтись и искупаться. Все остальное время было отдано любви. Наконец-то после почти года свадьбы у них наступил медовый месяц. Теперь Никита и Елизавета принадлежали друг другу полностью, растворялись и тонули друг в друге, с каждым разом, находя все новые и новые грани в радостях любви.

* * * *

Осень принесла с собой первую годовщину и первые семейные переживания. После безоблачно счастливого медового месяца и всего этого лета, когда они каждый день были вместе, обживались на новом месте, гуляли, ходили в гости и приглашали к себе семью Венесенов, после бесконечной нежности и заботы друг о друге, Елизавета вдруг осталась одна.

Нет, Никита никуда не уехал, и относился к ней с прежней трепетностью и любовью, просто теперь у него почти не было свободного времени. Он уходил рано утром и возвращался вечером, иногда и затемно, работа в академии требовала отдачи. Княжна сначала безропотно приняла это, но чем дальше, тем больше не хотела мириться с таким положением вещей.

Вот и сегодня супруг вернулся поздно, она по обыкновению сидела в кресло — качалке в гостиной с книгой в руках, даже не поднявшись навстречу.

— Милая, — Никита наклонился, нежно поцеловал жену в щеку, — почему ты в темноте? Уже смеркается, нельзя читать при таком свете.

— Я не читала, — она подняла на него свои огромные глаза, — я задумалась.

— О чем?

— О тебе, как прошел твой день, почему тебя снова нет дома и я который вечер провожу одна.

— Елизавета, я прошу тебя, не надо об этом. Мы уже говорили на эту тему. Думаешь, мне не хочется к тебе? Думаешь, я с радостью торчу в библиотеке после лекций? Но пойми же меня наконец, к занятиям надо готовиться. Мне сложно, мало опыта. И я не хочу выглядеть в глазах своих подопечных шутом. Уж если я стою за кафедрой и читаю лекцию, я должен знать по этой теме все.

— Да, я это уже слышала, и я могу тебя понять, но Никита, услышь же и меня! Я целый день сижу здесь одна, вот уже второй месяц, смысл жизни заключается в том, чтобы проводить тебя на работу и встретить вечером. Я скучаю по тебе. А мне иногда кажется, что тебе все равно.

— Родная моя, ну что за глупости. Я тоже очень скучаю. Но ради нас же, нашего будущего, я должен хорошо выполнять свою работу. Чтобы достичь чего-то в жизни. Ну я не знаю. Съезди к тетушке, пройдись по магазинам, навести Полину, Арно всегда ждет тебя в конюшнях академии.

— Я все это делаю изо дня в день. Или может мне вообще на время уехать к Эмилии. Чтобы не быть тебе помехой. Тогда ты можешь и ночевать на своей работе и не отвлекаться на такие мелочи как я!

— Елизавета, — голос мужа посуровел, — что за детские глупости! Мы столько пережили вместе, я думал, что мы всегда сможем найти общий язык, а теперь мне кажется, что никто из нас не слышит друг друга. Милая моя, родная, ты знаешь, я люблю тебя безумно, но не могу сейчас полностью принадлежать тебе. Не сердись прошу, — Никита мягко привлек жену, обнял нежно, она спрятала лицо на его груди, тихо вздохнула, — пойдем ужинать, Никита.

За ужином супруги молчали, каждый думал о своем. Наконец за чаем, девушка не выдержала.

— Никита, а что если бы я тоже стала работать, а? Тогда я бы не сидела все время дома, я была бы нужной.

— Для меня ты всегда нужна как воздух. И где бы тебе хотелось работать, — с некоторой опаской спросил Никита. Зная, ее можно было ожидать чего угодно.

— Не могу сказать определенно, это должно быть что-то такое, чтобы мне нравилось.

— И? — молодой человек чувствовал, что она не решается сказать до конца.

— Ну например, я могла бы помогать тебе вести занятия по верховой езде, — скороговоркой произнесла молодая женщина и смутившись опустила глаза. Это идея уже недели две витала в ее голове, но сказать мужу она так и не решалась, боясь его реакции.

— Что? — молодой человек поперхнулся чаем, — я сейчас не ослышался, нет?! Это совершенно, абсолютно исключено!

— Но почему? Ты же сам говорил, что не справляешься, что практика дается многим тяжело, двадцатый век — время машин, а не лошадей, и многие вообще не умеют держаться в седле. А я могла бы…

— Елизавета, извини, но более бредовой идеи тебе наверное не придумать. Правда, если вдобавок к занятиям верховой ездой ты еще не предложишь мне помощь в уроках фехтования.

— Нет, на это я не претендую, шпаги — дело мужчин.

— Неужели, а лошади стало быть… Как ты себе это представляешь. С сегодняшнего дня у вас господа студенты будет новый учитель, а точнее учительница. И тут выходишь ты, в амазонке? Или может в обтягивающих бриджах, улыбаешься и начинаешь урок. И вместо того, чтобы хоть что-то услышать, эти изголодавшиеся по женскому обществу юнцы просто пожирают тебя глазами!

— Ах вот что тебя волнует…

— Да, меня это не просто волнует, я не позволю тебе!

— Ты не позволишь! — голос задрожал, такой яростной атаки она не ожидала! — С какой стати ты можешь мне что-то позволять или запрещать, я в состоянии решать сама!

— Да, но помниться уже год, как ты моя законная жена! — Никита зло звякнул чашкой о блюдце, давно он так не злился, а на супругу, пожалуй, что и никогда, — не лучше было бы вместо таких идей, сосредоточить силы на другом.

— О чем Вы, мой господин, что мне будет позволено, — Елизавета не могла скрыть издевки.

— На беременности например, вот Полине сейчас некогда упрекать Пьера, она занята будущим материнством.

От подобного заявления, Елизавету просто затрясло.

— Да как ты смеешь говорить со мной об этом, Никита ты прекрасно знаешь, как бы я хотела этого, но может ты плохо стараешься, а? — в пылу захлестнувших чувств, она бросила ему в лицо, то о чем обещала самой себе никогда не вспоминать, — нашему ребенку могло бы быть уже несколько месяцев!

Елизавета сказала и сама испугалась, Никита резко встал из-за стола, опустил голову, вся злость мгновенно слетела с него, уступив место отчаянию. Он никогда не простит себе, того, что произошло тогда в России, ее слова ударили по самому больному.

— Прости, ты права, я не имею права упрекать тебя в этом, — голос мужа был наполнен такой болью, что сердце девушки сжалось. Мгновенно забыв все обиды вечера, она шагнула навстречу, протянула руки, но он поймал их на лету, не позволил обнять себя, — Не надо, Лиза, не сейчас, я хотел бы побыть один, я лягу в гостиной.

Молодая женщина вновь бессильно опустилась на стул, в глазах стояла пелена слез. Как же давно она не плакала. Да, даже в мирной и счастливой жизни оказывается можно было быть такой несчастной как сейчас. Зачем она сказала эти роковые слова, зачем сама возвела стену непонимания между ними. Не зная, что делать, она тихо плакала.

Давно уже стемнело, Елизавета потеряла счет времени. Она заставила себя встать, умыться, тихо заглянула в гостиную. Никита лежал ничком на диване.

— Никита, ты спишь, — ее тихому шепоту ответила тишина, но ждать утра сил не было, так хотелось вернуть все на свои места, и никогда больше не ссориться. Она тихо подошла, присела на краешек, погладила темные волосы.

— Милый, ты же не спишь, я чувствую, прости меня, я не хотела этого говорить. Просто вырвалось, твоя реакция меня огорошила, я не ожидала, что ты так все воспримешь. Родной мой, ты не виноват в том, что случилось. Я…

— Я как раз виноват и мы оба это знаем, — молодой человек повернулся, сел, его полный отчаяния взгляд напугал княжну.

— Ну что ты, раз так случилось, значит на то воля Божья. Милый, у нас буду дети. Просто еще мало времени прошло, и я обязательно схожу к врачу. Полина посоветовала мне прекрасного специалиста.

— Лиза, если бы тогда я держал себя в руках….

— Не хочу ничего слушать, мы все забыли, помнишь, началась новая счастливая жизнь. Родной мой, ненаглядный, — девушка нежно гладила его по волосам, — не хочу никогда ссориться с тобой. Ты мой самый близкий человек и всегда как никто понимал меня, что же происходит сейчас?

Услышь меня, прошу, родной, Никита, я люблю тебя, но помоги мне пожалуйста, ты же можешь поговорить с месье Оверни. Позволь помочь тебе и потом мы сможем чаще видеться и быть вместе, — Никита устало посмотрел на жену, в темноте ее глаза светились такой мольбой, что он невольно улыбнулся.

— Это не честно, я не могу тебе противостоять! Елизавета, ты просто волшебница с сапфировыми глазами. Все, сдаюсь, я поговорю с господином Оверни, правда не знаю, что он подумает обо всем этом!

— Он хорошо к тебе относится и по-моему, ко мне тоже.

— Скажи, кто может плохо к тебе относится? И курсанты тоже попадут под это волшебное очарование.

— Никита, ты правда ревнуешь? Еще ничего не решено…

— Да, а я уже ревную.

— Я обещаю выглядеть скромно и вести себя строго.

— Я отдам тебе самых тяжелых, которые тормозят всю группу. Научишь их по крайней мере сидеть в седле.

— Никита, спасибо! Ты не представляешь, как я буду рада.

Несбывшаяся мечта

Прошло 5 лет, но новый 1928 г. чета князей Оболенских-Нелединских-Мелецких по-прежнему встречала в одиночестве. Детский голосок так и не разнесся по дому. Рождественский ужин супруги решили отметить вдвоем.

Елизавета была необыкновенно хороша. Светло-серое шелковое платье, подхваченное под грудью тонким пояском, унизанным жемчужинами, ниспадало легкими складками, открывало взору точенные плечи и глубоко открытую грудь. Тонкий шелк платья нежно обволакивал стан, когда молодая женщина шла, угадывались очертания стройных ног. Это платье Елизавета специально заказала для мужа, выйти в нем свет было бы слишком смелым поступком, ибо оно более открывало, чем скрывало прелести ее тела. Волосы Даша завила красивыми локонами и чуть приподняла их жемчужной диадемой.

— Даша, ты можешь идти, я накрою сама. Спасибо, тебе за все.

— Ну что Вы, Елизавета Николаевна, Вы сегодня просто ослепительны. Это платье так идет, как принцесса из сказки.

— Ну будет тебе, ступай.

Даша тихо вышла, Елизавета подошла к большому зеркалу. В сумерках шелк отливал серебром, мерцали жемчужины, сверкали огромные глаза. Да и правда получилось красиво, но молодой женщине не хотелось улыбаться. С прошедшими годами она стала более уверенной в себе и знала цену своей красоте. Можно сказать, Елизавета привыкла к мужским восторженным взглядам, привыкла к своей невольной власти над любящим супругом.

О, как ей нравилось в первые месяцы их счастливой жизни сводить его с ума, соблазнять, немного поддразнивать. Но от всего устаешь, и сегодня не задумываясь ни на минуту, отдала бы всю свою красоту за одну только возможность за свою мечту забеременеть и наконец-то родить ребенка.

Елизавета вздохнула, отошла от зеркала, опустилась в кресло перед окном, закрыла глаза. Перед ней калейдоскопом побежали образы прошлых лет. Вот она после своей упрямой мысли заниматься с курсантами верховой ездой, вновь осталась предоставленной сама себе. Идея, казавшаяся такой замечательной на первый взгляд, провалилась. Будущие офицеры не воспринимали ее всерьез, как и предполагал Никита, они видели в ней прекрасную молодую женщину, но не более…

Тогда княжна решила заняться собой, обратилась к врачу. Со времени незабываемого медового месяца в Марселе прошло всего полгода и отсутствие беременности не волновало девушку. Но когда врач после длительного осмотра сказал ей, что скорее всего она никогда не сможет иметь детей, молодая женщина впала в отчаяние. Не решаясь признаться Никите, она жила с этой болью несколько месяцев, пока наконец не поделилась с тетушкой.

Эмилия как ни странно, утешила племянницу, сказав, что врачи часто ставят неправильные диагнозы, а тем более в этом вопросе, подняв все свои связи, она направила девушку еще к нескольким специалистам. В Елизавете вновь загорелась надежда. Но все врачи были сходны во мнении, тот роковой выкидыш и его последствия в страшных условиях, оказание помощи повивальной бабкой, а не специалистом сделали свое дело.

Пожалуй, только один из медиков, месье Филипп Шатилен, умудренный опытом мужчина, которому уже было за пятьдесят, принявший в своей жизни несчетное количество младенцев, дал девушке лучик надежды. Он, как и его коллеги был склонен думать о худшем, но не исключал и чуда, в его практике бывали подобные случаи.

И Елизавета ожила, она вновь стала верить. Так ничего и не сказав, Никите, каждый месяц она с надеждой ждала этого самого чуда. Но время шло, а зачатия не наступало. Набравшись смелости, Елизавета наконец решилась поговорить с мужем. Никита выслушал казалось бы спокойно, но девушка видела как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки, как заходили желваки на щеках.

Подспудно Никита ожидал, но сознание гнало эти страшные мысли, и вот самые худшее опасения оправдались, а еще ее длительное молчание, он был обижен. «Неужели у меня не хватило бы сил понять тебя, родная, зачем ты столько времени скрывала от меня, жила одна в своем горе, мы же вместе и вдвоем будем справляться со всеми трудностями».

Жить стало легче. Теперь, когда Никита знал, можно было не скрывать отчаяния, которое волнами накатывало на молодую женщину. Они выполняли все предписания доктора. Ездили отдыхать в Ниццу, на воды в Баден-Баден, Елизавета перепила кучу трав и настоев, выдержала множество уколов, и осмотров. А чуда так и не происходило.

Она истово молилась, ездила в Леснинский монастырь, ища утешения и помощи от матушки-настоятельницы. По ее совету княжна совершила паломничество в Италию в Бари, где хранились мощи Николая Чудотворца.

Беременность становилась навящевой идеей, паранойей. Никита видел, что каждый месяц она на грани истерики, приходилось лечить уже нервное расстройство, а не думать о детях.

Словом, нужен был выход, тогда молодой человек заставил жену единственным способом отвлечься, он устроил ее работать. Никита долго думал, пока Эмилия не предложила выход. Она прочла в газете статью, что при русской церкви Сен — Женевьев де Буа, открывается школа для русских детей, и что отец Александр ищет добровольцев учителей.

Не долго думая, Никита встретился со священником, рассказал о непростой ситуации, а дома поставил жену перед фактом. Или она идет работать, или он больше не прикоснется к ней, потому что от не наступающей беременности, она просто с ходит с ума. Княжна упиралась, но молодой человек надавил, он напомнил о христианском долге, о милосердии, о Боге, так как с некоторого времени Елизавета даже перестала молиться. И княжна решила взять себя в руки.

Первое время было трудно, дети не слушались, кричали, приходилось готовиться к урокам, много читать, но самое главное бороться с самой собой, не сдаваться своему отчаянию окончательно, преодолевать горе и идти вперед. Терпение мужа, разговоры с батюшкой, ежедневная молитва, к которой вернулась молодая женщина, конечно, дети, которые, привыкнув к новой учительнице стали вести себя спокойнее, все это помогло, и княжна стала оживать.

Уже через пару месяцев ее подопечные, в основном из бедных семей, детишки 5–7 лет, просто обожали учительницу русского языка, литературы, французского, истории, хороших манер, и музыки. Елизавета специально взяла на себя так много предметов, она окунулась в работу с головой, и вдруг почувствовала, что на душе стало легче.

Постепенно она изучила характер каждого из семнадцати малышей, нашла подход, грустила и радовалась вместе с ними. Никита с радостью видел, что она живет в полном смысле этого слова. Вечерами она взахлеб рассказывала о успехах и неудачах ребят, о каждом из них. Иногда, когда было время, в гости приезжал Никита, рассказывал интересные истории, а пару раз даже учил малышей кататься верхом.

В семье наших героев снова воцарились мир и покой. Нет, Елизавета не смирилась, но успокоилась, она научилась жить бережно храня в сердце, в самом затаенном уголке надежду на чудо.

Через пару лет школа разрослась, молва о ней разнеслась по Парижу и помимо русских ребят, в нее стали принимать и французских ребятишек и не только из бедных семей. Так, Полина и Пьер с удовольствием отдали на воспитание своего пятилетнего сына. Их примеру последовали многие. С обеспеченных родителей взимали хорошую плату, что позволяло учиться практически бесплатно другим детям.

Наняли еще учителей, помимо младших открылись средние классы. Отец Александр не успевал следить за делами школы, и основное руководство легло на плечи княжны. Ее репутация и имя сделали свое дело, к 1928 году школа считалась едва ли не одной из самых престижных и процветала.

Затаенная мечта забеременеть начинала таять как предрассветный туман. Слишком много времени прошло, уже пять лет, и княжна смирялась с этой мыслью чем дальше тем больше. Они не говорили об этом с Никитой, на эту тему было наложено негласное табу, но сегодня в сочельник девушка решилась завести непростой разговор.

Из промелькнувших в ее душе образов и событий прошлого ее вывел тихий голос мужа:

— Любимая, я дома, ты почему в темноте?

— Задумалась просто, проходи в столовую родной, я уже иду, — ответил ее голос из темной гостиной.

В столовой сияли свечи, изысканно был сервирован стол, в вазе благоухали белые розы. Никита улыбнулся:

— Милая, здесь так красиво, как хорошо, что мы никуда не пошли и этот праздничный вечер только наш.

— Да, согласна с тобой. Как прошел экзамен, ты все успел? — как ни в чем не бывало, она появилась в проеме столовой.

— Все нормально, только вот пришлось…. — Никита застыл на полуслове. Нет, жена все время поражала его, но сегодня. В мерцании свечей, ее платье так соблазнительно струилось, а сапфировые глаза так сверкали, — задержаться, — с придыханием закончил фразу молодой человек.

— Любимая, ты восхитительна, у меня нет слов, сказка, прекрасная богиня, моя королева, — через мгновение он был рядом, поднял супругу на руки, закружил, заглянул в глаза, в который раз поражаясь удивительному синему сиянию.

— Все, все, Никита опусти меня, голова кружится, рада, что тебе понравилось, но может, поужинаем, я так долго тебя ждала.

— Да, конечно, моя прекрасная принцесса.

— И ты туда же? Даша вот тоже сегодня меня так назвала.

— Для меня ты навсегда принцесса и мечта моя! Шампанского?

— Да, с удовольствием.

Перед серьезным разговором надо было набраться смелости, и молодая женщина осушила бокал. На некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая звяканьем ножей и вилок, но вот ужин был закончен.

— Никита, разожги, пожалуйста, камин, так хочется посидеть у живого огня.

— Все твои желания — закон.

Вскоре комнату наполнили чудные звуки горящих поленьев, и теплый запах огня приятно щекотал ноздри. Постелив плед, Никита бережно усадил на него жену, наполнил бокалы.

— Родная моя, пусть в этом году исполнятся все твои желания. Я верю, что все будет хорошо. Мы столько пережили вместе, мы научились жить заново, у нас есть чудесный дом, любимая работа, мы вместе, я люблю тебя, ангел мой, с каждой минутой все сильнее и сильнее.

— И я люблю тебя, Никита и благодарю Бога, что свел наши судьбы! Ты жизнь моя.

Молодые люди чокнулись, раздался красивый серебристый звон. Холодное шампанское приятно обжигало. Елизавета смотрела на огонь, язычки пламени отражались в глубоких влажных глазах, бросали розовые блики на платье, плясали в жемчужной диадеме. Никита смотрел на нее и сердце сжималось от невыразимой нежности, хотелось укрыть ее от всех бед на свете, защитить от жестокостей мира и никогда не выпускать из объятий. Он придвинулся ближе, обнял, горячо зашептал на ухо.

— Помнишь наш охотничий дом, наш первый поцелуй?

— Конечно, — она повернулась, обдала его нежной улыбкой и тонким ароматом цветочных духов.

— Лиза, я наверное никогда не привыкну к твоей красоте. Иногда мне кажется, что это сон, что ты просто не можешь быть моей.

— Глупости, не надо возносить меня на пьедестал.

— Тсс, — губы легонько коснулись ее губ, — не надо принижать свои достоинства. Богиня моя, моя волшебница, всякий раз, когда смотрю в твои сапфировые глаза, тону в них с головой.

— Никита, милый, — она вдруг посерьезнела, перешла на шепот, — я хочу спросить тебя кое о чем. Я не уверена, что тебя обрадует эта мысль, — девушка опустила глаза, — мне страшно.

— Ничего не бойся, я всегда смогу тебя понять, только чтобы тебе было хорошо, — он нежно погладил щеку, поцеловал висок. — Что тебя беспокоит? — внутренне молодой человек напрягся, речь наверняка пойдет о закрытой для обоих теме.

— Никита, давай возьмем ребенка? — эти слова полушепотом прозвучали неуверенно, — княжна взглянула на мужа, в глазах был испуг и мольба, и затаенная надежда на его согласие.

— Ты хочешь усыновить ребенка?

— Да, я устала ждать чуда. Никита, пять лет прошло и ничего не меняется, мне скоро 28, время не стоит на месте, еще немного и детородный возраст пройдет, — она умоляюще смотрела на мужа, — я прошу тебя, подумай об этом, ты же знаешь как это важно для меня. Для нас. Семья неполноценна без детей. Я каждый день общаюсь с ними на занятиях и лишена этого счастья дома, я прошу, родной!

Никита молчал, внутренне он смирился с отсутствием детей, его жизнь до краев была заполнена Елизаветой и его любовью к ней и пустить в эту жизнь третьего человека, пусть и маленького человечка. Если бы она забеременела, это было бы высшим счастьем, но чужого ребенка.

— Елизавета, ты понимаешь, какую ответственность хочешь взять на себя? Это чья-то жизнь и играть с ней не получится.

— Неужели ты думаешь, что для меня это игрушка?!

— И давно тебя посетила эта идея?

— Нет, недавно, то есть гипотетически я думала об этом, тянула время, все еще надеясь, но недели две назад, я была с благотворительной миссией в приюте для малюток. И меня просто поразил один малыш.

— Так ты уже выбрала? — голос мужа дрогнул.

— Нет, не совсем, не знаю, — девушка нервно встала с пледа, прошлась по столовой, — его зовут Мишель, очаровательный трехлетний мальчик, он русский, его мама недавно умерла от чахотки, малыш совсем один он замкнулся в себе и никого не подпускает. Видел бы ты его глаза, в них столько страдания. Я не знаю, что случилось со мной, но я просто почувствовала, что обязана ему помочь!

— И поэтому ты решила его усыновить? Елизавета, милая, — как можно мягче начал Никита, — это просто жалость, никто не запрещает тебе навещать этого малыша, помогать ему.

— Помогать? Навещать раз в месяц, привозить деньги и уезжать, оставляя его одного? Я знала, что ты не поймешь меня, Никита. Тебя все устраивает, твоя жизнь полна радостей и без ребенка! — девушка бессильно опустилась на колени, — но я больше не могу так жить, я хочу слышать дома детский голосок, хочу гулять со своим малышом, любить его всем сердцем, видеть это со стороны невыносимо.

Да пойми же ты, любой наш поход в гости к Пьеру для меня мука, — маленький Луи, крошечная Софи, как Полина смотрит на своих детей, с какой нежностью! — голос молодой женщины дрогнул, уронив голову на руги, она заплакала. Нет это была не истерика, как несколько лет назад, когда у нее не получалось забеременеть, а тихие слезы в которых слышалась вся душевная боль.

Никита сдался, он никогда не мог видеть жену плачущей, но эти ее слова, и сама обстановка, — не плачь, родная, иди сюда, — он нежно привлек ее к себе, обнял, — прости, я думаю только о себе, да ты права в моей жизни есть ты, и это главное. Но если тебе плохо, то плохо и мне, и если ты не хочешь больше пытаться забеременеть, если так устала ждать, то и я готов отказаться от этой мысли. Я не буду против этого малыша. Я постараюсь полюбить его.

— Никита, — она подняла на него заплаканное лицо, в глазах плескалось столько любви и тихой радости, — ты даже не представляешь, сколько твои слова значат для меня, я так люблю тебя, спасибо, — она уткнулась ему в лицо, дрожащими губами поцеловала веки, глаза, губы. Никита ответил сначала с нежностью, а потом все с большей страстью. Он целовал ее до тех пор, пока Елизавета не задышала тяжело и маняще не опустилась на плед. В догорающих отсветах камина ее влажный взгляд светился желанием и любовью.

— Люби меня, родной, — ее тихий шепот перешел в страстные поцелуи.

Эта рождественская ночь стала поистине волшебной, в их любви было столько нежности и чувства. Они тонули друг в друге, пили шампанское и снова любили друг друга то страстно, то не спеша, заставляя трепетать друг друга. Лишь под утро, утомленные, но невыразимо счастливые, влюбленные заснули тут же на полу у потухшего камина.

Впервые за очень долгое время Елизавета отдалась чувству вся без остатка, ни на секунду не задумываясь о своей возможной беременности. Она была спокойна, Никита согласился усыновить Мишеля, о большем счастье нельзя было и мечтать, и она унеслась в чувства с головой, забыв о том, что мир вообще существует.

Мишель

Глава детского приюта при Аббатстве Святой Женевьевы был не просто рад, такую честь ему еще не оказывали. Да, многих детишек забирали к себе приемные семьи, но чтобы это была такая известная семья, такое на его памяти было впервые. Проволочек при усыновлении не возникло, и уже через неделю чета Оболенских-Нелединских-Мелецких приехала забирать ребенка домой.

Никита волновался, он уже видел этого мальчика несколько дней назад, когда они впервые вместе поехали в приют. Видел с какой невыразимой нежностью смотрела на него супруга, что же до него, да малыш был прелестен, но Никите еще предстояло полюбить его.

Рождение собственного ребенка бывает не сразу вызывает в мужчине отцовские чувства, Никита не представлял как вести себя, что говорить. Пока он был лишь сторонним наблюдателем.

Елизавета напротив смело шагнула к малышу, они виделись уже много раз, и мальчик немного привык к ней, хотя по-прежнему почти не разговаривал. Молодая женщина ласково потрепала его по темным волосам, объяснила, что они заберут его к себе в новый дом, и отныне он будет жить с ней и Никитой.

Первые несколько дней княгиня полностью посвятила ребенку, не оставляя его одного ни на минуту. Но мальчик привыкал тяжело, красивая комната, игрушки не могли перечеркнуть страшное прошлое малыша, голод, холод крошечной комнатки, которую снимала его мать, наконец болезнь и смерть ее в полном одиночестве, приют, где мальчика окружали незнакомые чужие ему люди. Он был замкнут, нелюдим и только кивал головой в знак согласия или отрицания.

Но это не останавливало Елизавету, ее желание стать настоящей матерью пересиливало все, и отчуждение малыша и стычки с мужем, которого пугал новый уклад в их жизни и новый маленький человечек, появившейся в ней. Да, он пообещал полюбить малыша, но даже просто взять его на руки было непросто. Ребенок начинал плакать, боясь незнакомого ему человека, тем более мужчину, ведь в его крошечной жизни с самого начала была только мать, своего отца ребенок не знал.

Елизавета старалась быть внимательной к обоим, не забывать о муже и искать подход к Мишелю. Месяца через два ей начало это удаваться. Постепенно малыш переставал бояться. Спокойная размеренная жизнь, вкусная еда, долгие прогулки, игры сблизили их.

Мальчик начал смелее разговаривать с ней, называя по имени. Никиту же он по-прежнему боялся и молчал в его присутствии.

* * * *

Уже несколько дней с утра Елизавете не здоровилось, легкая тошнота подкатывала как только она вставала с кровати, кружилась голова. Хотелось лежать весь день, не вставая с постели, но теперь она не могла себе этого позволить.

Передав все дела в школе своему заместителю, и лишь изредка наведываясь туда с проверкой, всю себя она посвятила малышу.

— Даша, доброе утро!

— Здравствуйте, Елизавета Николаевна! Что будете завтракать?

— А Мишель?

— Он уже покушал, молоко и овсянку, играет у себя.

— Я…, - она задумалась, — только чай.

— Но…

— Даша, не начинай, я не хочу! Я сама все сделаю, одень пожалуйста Мишеньку, мы едем к Полине.

— Да, но может хотя бы молока?

— Даша!

Вскоре Елизавета и Полина встретились в парке, подружившиеся Мишель и Софи бегали вокруг.

— Ты счастлива, дорогая моя?

— Да, Полина. Я — мама, даже подумать об этом радостно. Мишенька умница, он привыкает быстро, называет меня по имени, улыбается, вчера перед сном обнял меня. Ничего нет чудеснее, Полли.

— А Никита?

— Все то же, они боятся друг друга. Малыш просто не привык к мужскому обществу, а Никита не знает что ему делать, но все наладится, я просто уверена.

— Ну вот и славно, милая моя. Как же я рада за вас. Давай зайдем в нашу любимую кофейню, Софи все утро клянчила пирожное.

В маленькой кофейне витал прелестный запах кофе, шоколада, сладкой сдобы. Молодые женщины любили бывать здесь. Дети, все вымазавшись шоколадом, озорно смеялись. Полина с удовольствием доедала кусок их любимого клубничного торта.

— Елизавета, ты уверена, что не хочешь съесть еще хоть кусочек?

— Нет, мне что-то нехорошо, и аппетита нет с утра.

В подтверждение своих слов княжна даже расстегнула верхнюю пуговку на платье.

— Здесь душно.

— Да вовсе нет, может ты заболела? Да нет, лоб не холодный. Рассказывай, что тебя беспокоит?

— Немного тошнит по утрам, голова кружится, нет все-таки здесь жарко, мне нужно выйти подышать.

Елизавета попробовала встать, но перед глазами вновь все поплыло, ее бросило в холодный пот, замутило и молодая женщина в бессилии опустилась на стул.

Не растерявшись, Полина принесла подруге стакан холодной воды, протерла лицо влажным холодным платком.

— Я на минуту, справишься с нашими бесенятами, — Елизавета кивнула.

Полина вернулась быстро.

— Тебе уже лучше?

— Да, но все равно хочется на воздух.

— За малышами сейчас приедет Мари, она отвезет их к нам, пусть играют. И не спорь, а тебя я отвезу домой.

Сил возражать не было. По дороге домой в такси Полина осторожно расспрашивала княжну о ее состоянии.

— И давно у тебя эти приступы?

— Да, нет, я думаю, что просто устала. С появлением Мишеля жизнь изменилась, теперь я нужна не только Никите, и уделять одинаково внимания им обоим мне нелегко.

— Да, возможно.

Оставшуюся дорогу подруги молчали. Уже дома в гостиной, Полина продолжила разговор.

— Елизавета, я не хочу обнадеживать тебя, но то, что я вижу и все эти симптомы, как правило это означает только одно.

— Что? — молодая женщина до сих пор не понимала.

— Да беременность, что же еще, глупышка моя!

— Что? Полина ты думаешь, что это?

— Я почти в этом уверена.

— Нет, не говори мне этого, а если ты не правда, если, я не…

— Во-первых, успокойся, волноваться вредно. Если я права, что ж прекрасно, если нет, то у тебя есть Мишель и ты не будешь впадать в депрессию как несколько лет назад. Но я советую тебе, не затягивай поход к месье Шатилену.

Елизавета поехала к доктору в тот же день после обеда, желание узнать действительно ли она беременна было слишком велико. Она не могла поверить в это, сердце учащенно билось, неужели же это все-таки случилось…

Месье Шатилен, наблюдавший молодую женщину уже почти шесть лет после ее сбивчивого рассказа, задал еще множество вопросов и внимательно осмотрел свою подопечную.

Одеваясь за ширмой, не в силах больше находится в неведении, княжна взмолилась.

— Ну что Вы скажете, месье? Я не могу больше, у меня сердце сейчас разорвется.

— В первую очередь, мадам, я советую Вам дышать ровнее и стараться не волноваться, ибо в вашем положении это недопустимо.

В кабинете повисла напряженная тишина, Елизавета не могла поверить и в то же время умом осознавала, что эта правда, она ждет ребенка.

— Господин Шатилен, Вы уверены, это не может быть ошибкой?

— Исключено, Вы беременны около двух месяцев. Это достаточно большой срок, чтобы ошибаться.

— Спасибо, мой дорогой доктор, я… я просто не знаю, что сказать, — не в силах больше справиться с эмоциями, Елизавета бросилась на шею пожилому мужчине, — Вы как никто знаете, как я надеялась, сколько ждала этого чуда, Вы и только Вы еще верили в меня, поддерживали. Месье Шатилен, но почему же это наконец случилось? Ведь по правде говоря, я уже почти потеряла надежду.

— Вот наверное именно поэтому. Елизавета, Вы были зациклены на этом вопросе, не видели ничего вокруг, а теперь отвлеклись. Ваша школа славится на весь Париж, и я слышал, недавно Вы усыновили малыша. Вот Вам и ответ, все произошло само собой, и потом Господь всегда воздает нам за добрые дела.

— Но что же мне делать теперь, как вести себя, я так боюсь…

— Ничего не надо бояться, присаживайтесь, милая моя пациентка. Вы стали мне за эти шесть лет почти как дочь и я всегда буду рядом. Я обещаю Вам, родная моя, Вы выносите и родите этого малыша. Ну а теперь внимательно послушайте мои рекомендации.

* * * *

Никогда еще Елизавета не ждала Никиту с таким нетерпением. Она мерила шагами гостиную, без конца подбегала а к окну, прислушивалась, не открылась ли дверь.

Мишеля она оставила у Полины, слишком важный предстоял разговор с мужем. Наконец, уже в глубоких сумерках князь вернулся домой.

— Никита, ну где же ты был так долго? Я вся измучилась.

— Что случилось, радость моя? Почему ты одна, в потемках. Где все? Даша? Миша?

— Дашу я отпустила, а Мишенька у Полины.

— Что-то случилось? — в глазах супруги плескалось такое неприкрытое волнение и восторг и нежность — Чем ты так взбудоражена, милая?

— Все, я больше не могу. Никита, я жду ребенка!

Теперь в глазах князя стоял немой вопрос и удивление и легкая настороженность.

— Что? Я не ослышался и правильно понял тебя? Но, Елизавета, ты уверена? Я не хочу, чтобы потом…

— Никаких потом, я была у врача уже два месяца, милый мой, дорогой. Я готова сойти с ума от счастья!

— Два месяца? — Никита задумался, — тогда по всей видимости это наша рождественская ночь.

— Да, та самая незабываемая и волшебная.

— Бог мой, родная, я… у меня нет слов, я стану отцом… — Никита бросился к жене, подхватил на руки, закружил.

Они целовались, смеялись, боясь поверить своему такому долгожданному и неожиданно обрушившемуся на них счастью.

За ужином Никита был предупредителен до мелочей, и смотрел с такой невыразимой нежностью, что щемило сердце. Потом он растопил камин, обнял жену, усадив к себе на колени и целуя любимые пальчики, почувствовал, что на глаза сами собой наворачиваются слезы.

— Елизавета, ангел мой, если бы можно было вот держать тебя в объятиях всю оставшуюся жизнь. А тем более сейчас. Хочется защитить тебя от всего на свете, оберегать. Милая, пообещай, что будешь осторожна. Умоляю тебя, выполняй все советы доктора, а впрочем я сам поговорю с ним.

— Что за недоверие? Я не стану вредить себе, и тем более малышу, не волнуйся, родной, я буду благоразумна, обещаю.

— А Миша? Когда Вы играете, на ушах стоит весь дом. Может все же не стоило нам спешить с его усыновлением.

— Что? — голос молодой женщины дрогнул, — скажи, что ты так не думаешь. Не надо, Никита, я люблю этого мальчика, и Господь воздал нам за него. Он чудесный малыш тебе просто нужно проводить с ним больше времени. В его жизни не было отца, так стань им, прошу тебя!

— Прости, родная моя, ты права, просто мне труднее привыкнуть, осознать, что нас теперь трое, то есть нет прости четверо.

— Да, я все понимаю и все же, молю тебя, уделяй ему больше времени и он потянется к тебе, вот увидишь.

* * * *

Беременность Елизаветы протекала нелегко. Сначала ее мучили тошнота, слабость, отсутствие аппетита, потом пришла чувствительность к запахам, а еще смена настроения, беспричинные слезы.

Никита стоически терпел, проявлял внимание, заботу. Любимым его занятием стало прижимать ладонь к растущему животу супруги, разговаривать с малышом. А когда тот начал толкаться, то Никита готов был все время находиться рядом и следить за этим увлекательным занятием.

Мишелю сказали, что скоро у него появится братик или сестра. Теперь Елизавета не могла посвящать ему так много времени, как раньше, реже стали их игры, правда пока оставались долгие прогулки, но все больше времени малыш проводил в обществе Даши. Это огорчало мальчика, он уже успел привыкнуть к Елизавете и это отчуждение пугало его, так же как и попытки Никиты найти с ним общий язык. Да, постепенно он привыкал к нему, но Елизавета была ближе и роднее, с ней всегда было так весело.

* * * *

Май выдался сказочно теплым, и княжна с удовольствием прогуливалась по ее любимому парку в Тюильри. Мишель бегал вокруг, пугал голубей, Даша безуспешно пыталась успокоить малыша.

— Елизавета, — а когда мы снова будем играть? — ребенок в нетерпении теребил юбку молодой женщины.

— Мишенька, я уже не раз объясняла тебе, я не могу, мне нужно быть осторожной, чтобы твоему братику или сестре было хорошо, у мамы в животике.

— Ему там и так хорошо, Вы все время о нем говорите, Елизавета, я тоже хочу.

— Что?

— Быть в животе.

— Мишель, ты уже большой мальчик и просто не поместишься, ну же не расстраивайся, с тобой Даша бегает, и с Софи вы часто видитесь, и Никита возил тебя к Арно. Разве тебе не понравилось?

— Понравилось, но с Вами мне нравилось играть больше, — у мальчика вырвался невольный вздох, а может может Вы меня просто больше не любите? Отдайте меня обратно.

— Кто сказал тебе такую глупость? — молодая женщина остановилась как вкопанная от этих слов. Присела на корточки, несмотря на уже порядком округлившийся живот, взяла ребенка за руки, — Мишель родной, ну как ты можешь говорить такое, а? Глупый мой, маленький мальчик. Я тебя люблю как никого на свете. И как только будет можно, мы снова будем все время вместе, обещаю. Как я могу отдать тебя, Мишель, ты же наш сын. Да, не я родила тебя и твоя мама к сожалению умерла. Но я хочу стать для тебя новой мамой. Никогда не говори так больше, этим ты обижаешь меня.

Вместо ответа маленькие ручки крепко обвились вокруг ее шеи, и пухлая щечка мальчика с бежавшей слезой уткнулась ей в плечо.

— Не плачь, Мишенька, я с тобой, пойдем. Давай мне ручку и иди рядом, будешь охранять меня, ведь ты уже совсем взрослый!

* * * *

Разговор с сыном озадачил Елизавету, видит Бог она старалась окружить малыша заботой и лаской, но видимо не все удавалось. Она нервничала, волновалась, плакала. Никита терпеливо успокаивал, но как оказалось это было не самым страшным.

Через несколько недель состояние княжны ухудшилось, она заметила тянущие боли внизу живота и странное чувство окаменения, с которым она ничего не могла поделать. Елизавета устроила для себя постельный режим, но и это не помогало. По лицу навещавшего ее каждую неделю доктора, она поняла, что он встревожен.

— Что со мной, месье Шатилен? Это опасно? Не скрывайте ничего, прошу.

— Пока ничего страшного, но…

— Что?

— Мне не нравится ваше состояние, Елизавета, живот напряжен, сердцебиение ребенка приглушенное. Вам необходимо специализированное лечение. Только не волнуйтесь, я понимаю, что это невозможно оставаться спокойной, но постарайтесь прошу. Вам нужен отдых, полный покой, я бы посоветовал Вам уехать. Например, в Ницце просто прекрасный санаторий для женщин, находящихся в положении. Там созданы все условия, постоянное наблюдение врачей. Я не хочу пугать, но Вам необходим курс лечения.

— И как скоро Вы предлагаете мне уехать?

— Чем скорее, тем лучше. Я бы отправил Вас к своему другу, я доверяю ему как себе.

— Но как же Миша? Никита? И надолго?

— Смотря по состоянию, может месяц, может и больше.

— Так долго.

— Нам с Вами, родная моя, нужно продержаться еще три месяца, и я думаю не в вашем положении рисковать ребенком.

Вечером Елизавета все рассказала мужу, не на шутку встревожив его. Правда он старался не показывать это.

— Это даже не обсуждается, ангел мой. За нас не волнуйся, мы справимся.

— Но эта разлука, я не хочу…

— Сейчас мы не должны думать о себе и потом есть телефон, я буду звонить каждый день и посылать телеграммы. Да, и ты ведь можешь отправиться с тетушкой, чтобы не скучать, а? А мы с Мишей обязательно приедем к тебе, как только я закончу принимать экзамены.

Все было решено, уже через несколько дней Елизавета и Эмилия Павловна покинули Париж. Миша переживал разлуку тяжело, вечера наедине с этим строгим мужчиной пугали. Но время лучшее лекарство от всего и постепенно Никита начал замечать, что мальчик тянется к нему, да и он сам спешил домой каждый день, чтобы поиграть с малышом, или развлечь его прогулкой или вновь отвезти в конюшни академии, поездить вместе с ним на Арно.

При этом естественно ни на минуту Никита не забывал о супруге, звонил, писал нежные письма, и забавные телеграммы. В Ницце ей стало немного лучше, но врачи все же не отпускали ее домой. В каком-то смысле здесь под постоянным наблюдением специалистов, ей было спокойнее. Эмилия развлекала рассказами, а через полтора месяца приехали Никита и Мишель.

Елизавета была поражена произошедшей в их отношениях перемене. Это наполняло сердце радостью и покоем. Месяц в Ницце пролетел быстро, в конце августа все вместе они вернулись в Париж.

Елизавету мучила одышка, живот мешал, отекали ноги, последние несколько недель дались ей особенно тяжело, к тому же волнение перед самым ответственным моментом все нарастало.

Роды начались несколько раньше срока. Ранним утром она почувствовала ноющую боль в пояснице, но не придала этому значения, проводила супруга, и как всегда вышла в сад с книгой в руках. Но к обеду боль в пояснице только усилилась, да еще начало тянуть живот. Как назло она отпустила Дашу погулять с Мишенькой. А до телефона надо было пройти через весь сад.

Тихо застонав, молодая женщина попробовала встать, и тут ее просто окатило волной острой боли. В бессилье она опустилась в кресло. «Без паники, надо взять себя в руки, если это схватки, то сейчас станет легче. Так же нам рассказывали на занятиях в Ницце. Главное, самообладание», — убеждала она сама себя. Действительно, схватка прошла, вновь можно было дышать. Осторожно, Елизавета поднялась и медленно дошла до телефона.

В академию она дозвонилась сразу же, через несколько секунд в трубке возник взволнованный голос супруга.

— Никита, приезжай быстрее, я думаю, что все началось.

— Как еще рано, может ты ошиблась и…

— Я не ошиблась, — голос дрожал, она вновь почувствовала приближение схватки, — я не могу дозвониться доктору, ой, как больно, прости, я не могу больше… — тихо сползя по стене на пол, Елизавета закусила рукав, чтобы не закричать.

Никита примчался быстро, правда княжна потеряла счет времени, ей как раз казалось, что прошла вечность.

— Милая, Елизавета? — увидев жену на полу, Никита бросился к ней, попытался поднять.

— Никита, — она обвила его шею, — я боюсь, мне страшно, я так боюсь, я не думала, что будет так, мне кажется я не выдержу, ведь это только начало.

— Ну что за глупости, где моя храбрая девочка, а? Сколько раз мы говорили об этом, ты у меня будешь умничкой.

— Где доктор, ты позвонил?

— Нет, не дозвонился отправил к нему такси с запиской, потерпи, родная, он скоро будет.

— Я не могу, — она побледнела, на лице выступили капельки пота.

— Черт возьми, да куда же все подевались, — Никита растерялся, боясь вновь попробовать перенести ее. И без его прикосновений было видно, как она страдает.

Но к радости Никиты месье Шатилен все-таки приехал.

— Так, что у нас случилось? — послышался голос врача уже из холла, — Я приехал с вашим такси, и… — войдя и мгновенно оценив ситуацию, мужчина подошел к Елизавете, ее как раз мучила очередная схватка. Пощупав пульс, врач засек время.

— Да, Вы рожаете, милая моя, конечно несколько раньше срока, ну Бог милостив. Не волнуйтесь, у нас еще много времени.

— Да, но я чувствую себя нехорошо с самого утра.

— Интервал между схватками в больше пяти минут, поверьте, впереди у нас еще как минимум несколько часов. И это хорошо, успеем ко всему приготовиться.

— Вы говорите об этом так спокойно?

— Елизавета, за свою практику я принял столько младенцев. Так, давайте попробуем встать.

— Я не могу.

— Можете, осторожно, Никита поддержите ее, вот видите, ну совсем не так уж страшно и больно, ведь правда?

Через несколько минут Елизавета полулежала на кровати, тяжело дыша после этих нескольких шагов. Доктор кивнул Никите, на пару минут они оставили молодую женщину одну.

— Никита Александрович, я должен отлучиться, мне необходимо привезти все, что может понадобиться, ведь я даже не успел зайти в дом, таксист перехватил меня перед входом.

— Да, но что мне делать и скажите, неужели будет еще страшнее?

— Никита Александрович, женщины рожают в муках уже не одно столетие, я понимаю, как Вам страшно видеть это, но природу никто не в силах изменить. Все будет хорошо. Побудьте с ней, успокойте. Если Елизавета сможет не плохо было бы походить, можете сделать массаж поясницы, а главное просто будьте все время рядом. Я скоро вернусь, за это время не должно произойти ничего страшного.

На счастье Никиты с уходом доктора, возвратилась Даша. Она тут же взяла инициативу в свои руки. Никита и Миша без дела топтались рядом, держа Елизавету за руки. Сквозь слезы она улыбнулась им, погладила сына по голове.

— Никита, уведи Мишу, и сам ступай, я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Нет, я буду рядом, я…

— Уйди, я прошу тебя, так мне будет легче, теперь со мной Даша.

Никита молча вышел, встретил доктора, проводил. Потянулись бесконечные часы ожидания. Миша не отходил ни на шаг. Чем дальше, тем больше стонала Елизавета. Это было невыносимо слышать и бездействовать и ничем не помочь. Держаться и не кричать от собственной беспомощности помогала маленькая ладошка Мишеля в его руке. Малыш притих и молча сидел рядом с отцом.

Совсем стемнело, хлопали двери в доме, Даша металась на кухню за горячей водой, приехала акушерка, помощница месье Шатилена.

Никита и Мишель сидели в саду, но и здесь были слышны ее мучительные стоны. Голос Мишеля дрожал от слез.

— Она умрет, да, наша мама?

Кровь похолодела от этого вопроса, но это его «мама» впервые произнесенное ребенком растрогано кольнуло в самое сердце, голос Никиты дрогнул — Ну что ты такое говоришь, Миша, конечно нет, мама справится, просто сейчас ей очень больно.

— Она кричит так страшно, папочка, я боюсь, — малыш бросился к Никите, заплакал на его груди.

Пожалуй, сейчас впервые Никита осознал, как это быть отцом, сердце сжалось таким комочком от этого не умещающегося в нем чувства любви к маленькому человечку.

— Мальчик мой, успокойся, не плачь. Ты наш сын, ну же ты же князь, твои предки героически сражались за свою Родину, и никто из них не умел плакать. Мы не можем помочь нашей маме, но с ней Господь. Он поможет, давай вместе помолимся за нее. Нужно верить, что все будет хорошо.

Давно наступила глубокая ночь, в изнеможении от ожидания, Мишель заснул на руках Никиты. Он отнес мальчика в его комнату, осторожно уложил, поцеловал теплый лоб.

Не в силах больше выносить это немыслимое неведение, Никита смело постучал в дверь спальни. К нему выскользнула бледная дрожащая Даша.

— Ради Бога, Даша что с ней? Когда же все это кончится? Что говорит доктор?

Как она?

— Ой, Никита Александрович, — я не знаю, это все ужасно ужасно и не в силах больше сдерживаться Даша зарыдала.

Никита понял, что от нее ничего не узнает и решительно шагнул в спальню. Елизавета полулежала на подушках, с закрытыми глазами, бледная, измученная, мокрая от пота рубашка прилипла к телу, рука безвольно свисала с кровати.

Доктор приложил палец к губам, и тихо вывел молодого человека из спальни.

— Хорошо, что Вы зашли, Никита Александрович. Я должен с Вами поговорить. Положение серьезное, не буду скрывать, роды затягиваются. Так хорошо начавшиеся схватки прекратились. Елизавета измучена, она держится из последних сил.

— Но должен же быть выход? Месье Шатилен, неужели Вы не можете ей помочь, быть может обезболивающее или…

— Лекарства повредят ребенку, ему и так не хватает кислорода, воды отошли уже давно, еще несколько часов и младенец не выживет.

— Нет, — Никиту бросило в дрожь, — а Лиза?

— Если схватки не возобновятся, то я вижу только один выход, срочно перевезти ее ко мне в клинику и сделать операцию, чтобы достать ребенка.

— А она, скажите, она, — Никите с трудом удалось произнести, — выживет?

— Будем надеяться, все мы в руках Божьих, я сделаю для этого все, я как никто знаю, как дорог Вам этот ребенок.

— Да, без сомнения, но Елизавета, я заклинаю Вас, спасите ее.

— Держитесь, молодой человек и молитесь. Да, и позвольте я выпью чаю, пусть Елизавета немного отдохнет.

— Да, конечно, простите, что сам не догадался предложить Вам. Даша накроет в столовой, идемте, я провожу.

— Не стоит, я найду дорогу, пойдите лучше к жене, подержите за руку, успокойте. Порой, это самое лучшее лекарство.

С большим трудом Никите удалось взять себя в руки и присесть на пол рядом с кроватью супруги с улыбкой. И все же дрогнувший голос выдавал страшное волнение.

— Милая, Елизавета, ангел мой, я с тобой. Все будет хорошо, только потерпи еще немного.

— Я стараюсь, — она посмотрела на него изможденным взглядом, — я очень стараюсь.

— Тихо, тсс, не плачь, тебе еще понадобятся силы. Месье Шатилен говорит, что ты молодец. — Никита прижал к своей щеке ее безвольно болтающуюся руку, — знаешь, родная, Мишель назвал тебя мамой, он так переживал за тебя.

— Правда? Он сам это сказал?

— Да, а меня папой, вот мы и дождались этого счастливого мгновения. Ангел мой, пожалуйста, не сдавайся, я здесь, рядом.

Она молча кивнула, обессилено откинулась на подушки и вдруг на глазах Никиты побледнела еще больше, задрожала, закусила губы, чтобы не кричать, рука с силой сжала ладонь Никиты.

— Милая, что?

— Началось, все сначала…нет я этого не вынесу.

— Что? — вмешалась в разговор подошедшая к кровати акушерка, — снова схватки? Ну, слава Богу, так Вам лучше выйти и немедленно зовите доктора.

Врач появился через мгновение.

— Можно мне остаться, я не буду мешать.

Доктор озадаченно смотрел на молодого мужчину, но тихий голос супруги просящей, чтобы он ушел, заставил подчиниться.

Никита снова сидел под дверью в каком-то оцепенении, приготовившись к длительному ожиданию. Но ждать пришлось недолго, к радости доктора схватки нарастали с неимоверной скоростью, и уже через полчаса за дверью послышался детский крик.

Никита даже не сразу сообразил, что все наконец-то кончилось. Даша вынесла к нему крохотный кричащий комочек.

— У Вас дочка, Никита Александрович, поздравляю!

— А Елизавета?

— Уже спит, ей дали снотворное.

— К ней можно?

— Нет, позже, вот возьмите лучше малышку, она просто ангел.

— Дрожащими от волнения руками, Никита взял младенца на руки.

Вскоре вышел доктор. Князь подался ему навстречу.

— Все хорошо, ребенок здоров, маме нужен покой и время, чтобы восстановить силы, но в общем-то все обошлось. Вот видите какие чудеса иногда делает простой разговор, Ваша поддержка нам так помогла и схватки восстановились как по волшебству.

— Спасибо Вам, я так благодарен, этого не передать словами.

— А как я рад за вас и Елизавету. Я навещу вас завра, пришлю к вам опытную няню, она поможет, научит княгиню кормить и ухаживать за младенцем, тем более в первое время, пока она будет восстанавливать силы.

— Благодарю, но может быть ужин?

— Нет, только сон, третий час ночи, а я самого утра на ногах. Будьте добры, вызовите мне такси.

Вместо эпилога

Девочку назвали Екатериной в честь матери Елизаветы. Супруги были счастливы, наконец-то сбылась самая заветная мечта, они стали родителями и к тому же родителями вдвойне.

Первое время было нелегко, княжна долго приходила в себя после тяжелых родов, при этом нужно было не забывать уделять внимание Мишелю и мужу и кормить и ухаживать за дочкой.

Даша взяла на себя все заботы по дому, для облегчения на первое время супруги оставили заботливо присланную в первый же день няню. Правда уже через несколько месяцев, освоив непростую науку материнства, Елизавета отказалась от ее услуг. Не смотря на все трудности, она хотела сама воспитывать своих детей.

Это было таким счастьем, видеть как растет, улыбается ей дочка, как радуется Мишенька, называет ее своей самой любимой мамочкой и старается помогать во всем. Каким чудесным отцом был Никита. Их совместные прогулки в выходные, его забота и ласка. Все это было высшим счастьем, маленькой сказкой.

Нет, конечно, случались и ссоры и размолвки с мужем и дети не всегда слушались и болели. Были и бессонные ночи, полные тревог, и слезы, и огорчения. Но все это мелочи по сравнению с тем огромным чувством покоя, всепоглощающей любви и нежности, которое витало над нашей семьей.

Шли годы, Елизавета вернулась к работе в школе, с радостью окунулась с головой в ее успехи и заботы. Материнство шло ей невероятно. Красота Елизаветы раскрывалась все новыми гранями, блистала во всем своем великолепии, сводя с ума Никиту.

Мишель рос послушным и очень умным мальчиком. Ему легко давались языки, свободно владея французским и русским одновременно, в свои десять лет он уже неплохо знал немецкий, увлекался латынью, историей, мечтая как отец, стать блестящим военным.

Его учеба конечно же в школе в Сен-Женевьев-де-Буа не была в тягость Елизавете, она боялась, что как ее сын мальчик может давать себе поблажки, но как раз наоборот, Мишель относился к себе с еще большей строгостью, боясь расстроить обожаемую им маму.

Никита гордился сыном, его успехами в учебе, его какой-то недетской серьезностью во взглядах и суждениях. Как ни странно этот усыновленный мальчик более чем кто-либо был истинным потомком князей Оболенских.

Что же касается его сестры, то в отличие от брата Екатерина не блистала знаниями. Маленькая княжна наоборот всегда пользовалась своим положением, отлынивала от занятий, обожала игрушки и новые платья.

Но как девочке и такому долгожданному малышу ей многое прощалось. Родители вздыхали, но долго сердиться на дочь не могли, чем она и пользовалась.

Так в семейных заботах радостях и неудачах незаметно наступил 1939-й год. Никто не мог предположить, что совсем скоро жизнь изменится до неузнаваемости.

Вторая мировая война перевернула привычное течение жизни, и словно вернула наших героев назад в страшные годы их юности. В мае 1940-го немецкие войска напали на Францию, страна, а главное ее руководство оказалось совершенно не готово к этому, и уже 22 июня было заключено позорное перемирие с Германией. В Виши было создано правительство во главе с маршалом Филиппом Петеном, полностью подчиненное политике нацисткой Германии.

Всю войну Никита сражался в движении Сопротивления под командование Шарля де Голля. Елизавета с детьми оставалась дома. В 1943 г. повзрослевший 18- летний Миша сбежал на фронт к отцу. Много всего случилось, но не будем останавливаться на подробностях, ибо наша история уже рассказана, и подходит к своему завершению.

Во время войны на фронте Миша познакомился с Машей — русской девочкой-сиротой, работавшей медсестрой в полку. Это была любовь практически с первого взгляда. При первой же возможности Миша отправил Марию к маме в Париж. Она полюбила эту скромную милую девочку. Теперь уже трое женщин с волнением и страхом ждали окончания страшной войны.

Наконец 24 августа 1944 г. Париж был освобожден. Полная страхов и переживаний страница жизни наших героев наконец-то была перевернута. Все последующие годы они прожили в мире и согласии все возрастающей семьи князей Оболенских-Нелединских-Мелецких.

Начнем по-порядку. Сразу после войны Миша и Маша, несмотря на юный возраст, обвенчались. Их брак был счастливым, полным любви и уважения друг к другу. Сначала они остались жить вместе с Елизаветой и Никитой. Помощь родителей в первое время была просто необходима, особенно, когда через год Маша родила прелестного мальчика и наши герои стали бабушкой и дедушкой.

Елизавета посвятила себя внуку, в то время как его молодая мама училась в медицинском. В будущем она стала прекрасным детским врачом. Миша закончил академию и сделал блестящую военную карьеру во французской армии.

У них родилось еще двое детей — очаровательные двойняшки мальчик и девочка и семья Оболенских необычайно выросла.

Судьба Екатерины сложилась не так удачно. Только благодаря вмешательству Елизаветы она с трудом закончила юридический факультет Сорбонны, но так никогда и не работала по специальности. Ее манил яркий мир моды, ночной жизни, вечеринок. В 22 Катя встретила актера бродвейского театра, приехавшего с гастролями в Париж, и влюбилась в него до сумасшествия. Он ответил взаимностью, приударить за русской княжной было интересно.

Однако бурный роман закончился побегом Джона. Катя сходила с ума, Елизавета как могла пыталась привести ее в чувство. Но Екатерина была одержима своей любовью и бросилась в Америку на поиски.

В конце концов это ей удалось, Екатерина нашла Джона и даже женила его на себе, но натура мужа была неисправима. Он изменял, бросал ее, и снова возвращался, даже рождение дочери через 9 лет этого странного брака в 1960 — м году не изменило положения.

Девочка не стала утешением для Кати, она мешала следить и держать под контролем незадачливого мужа, поэтому, не долго думая, молодая женщина привезла дочь во Францию и оставила ее на воспитание родителям.

Девочку она видела лишь урывками, и совершенно не принимала участия в ее жизни. Всю заботу о внучке Елизавета взяла на себя. Она стала для нее и мамой и бабушкой одновременно. Софья росла умным и послушным ребенком. Именно в ней Елизавета и Никита воплотили свою мечту и все то, чего так не доставало Кате, природа с лихвой отдала ее дочери.

Софья получила блестящее образование, закончила международный факультет Сорбонны, знала несколько языков. Ее манеры, сдержанность, взгляд умных серых глаз, все выдавало истинную княжну. А ее любовь к бабушке и дедушке, которых она называла родителями, было просто необъятной. При этом, Елизавета никогда не настраивала внучку против родной матери и в те редкие минуты, когда Екатерина навещала их, чего нельзя было сказать о Джоне, которого Софья видела лишь несколько раз в своей жизни, Елизавета пыталась их сблизить.

Софья была вежлива с матерью, но не более. Ее сердце было отдано бабушке. Но, когда Софье минуло 20 лет, Екатерина неожиданно вернулась в Париж. Наконец-то в свои 52 года она поняла, что может жить и без Джона. Она отдала ему слишком много, не требуя взамен ничего кроме любви, но он так ничего и не понял. И Катя наконец решилась оставить его и начать жизнь заново. Она оформила развод и вернулась в родной дом.

Так странно было каждый день видеть дочь, видеть как искренне она любит бабушку и дедушку и как холодно вежливо обходится с ней. Пожалуй, впервые сердце заныло от того, сколько времени было потеряно зря, а главное потеряна любовь этой девочки. И вновь Елизавета помогла ей найти ниточку к дочери, медленно, но верно между ним росла симпатия.

Можно было вздохнуть спокойно. Теперь Елизавета знала, Катя изменилась и сможет позаботиться о дочке должным образом.

Жизнь продолжалась в тихих земных радостях и заботах. Наши герои старели, но то искреннее светлое чувство, что так давно связало их сердца, продолжало жить в их душах. Софья не переставала удивляться с какой нежностью смотрит на бабушку Никита, как всегда помогает во всем, как трепетно поддерживает ее за руку, как целует. И как она отвечает ему. Это было так трогательно и искренне.

Последние годы их жизни, оставив наконец работу, они принадлежали только друг другу. Ездили путешествовать по Европе, навещали внуков и правнуков, гуляли рука об руку, вспоминали юность.

Только одно омрачало эти последние счастливые годы — невозможность вернуться в Россию. После того путешествия в 1963-м, над страной снова опустился «железный занавес». Правда не это было самым страшным, а то, что их родина изменилась до неузнаваемости и та страна, которую они любили, не вернется уже никогда. Эта мысль была невыносима… Оставались воспоминания, которыми и жили наши герои. Елизавета даже хотела написать мемуары.

В 1989 г. на 96-м году жизни от инфаркта князь Никита Александрович Оболенский-Нелединский-Мелецкий скончался. Он не болел, и для своего возраста держался бодро. И эта скоропостижная смерть неподъемной ношей легла на плечи Елизаветы.

Она не находила себе места, не могла и не хотела осознать и принять эту смерть, не понимала зачем вообще теперь жить. Миша, Катя, внуки поддерживали бабушку как могли, но пожалуй только ее любовь к Софье держала на этой земле, которая после ухода Никиты казалась совсем пустой.

В том роковом для нее 89-м Софья наконец-то вышла замуж. К тому времени ей уже исполнилось 29, но молодая женщина все еще не встретила того единственного. Перед глазами всегда был пример огромной любви бабушки и дедушки, и ей хотелось такого же чувства. И вот на приеме у министра внутренних дел по случаю Нового 1987 года она впервые познакомилась с сэром Александром Бекером, английским лордом и новым послом во Французской республике. Чувство было взаимным и Софья окунулась в любовь с головой. Дедушка еще успел увидеть ее счастливой…

Уже после его скоропостижной смерти Софья узнала, что ждет ребенка и теперь только это важное событие и помогало Елизавете хоть как-то держаться и совсем не уйти в себя.

Однажды, Елизавете приснился сон, младенец девочка с такими же как у нее синими глубоким глазами на руках у Никиты. Он нежно качал крошку и называл ее Лизонькой.

Елизавета проснулась с дрожью, впервые после смерти она видела Никиту во сне, и так нежно и хорошо было в его ласковых руках. Пожилая женщина улыбнулась, теперь успокоенная, что скоро они встретятся на небесах. Ждать осталось недолго всего несколько месяцев.

Она рассказала об этом сне Софье, рассказала со всей серьезностью и нежностью.

— Софья, милая моя девочка, у тебя будет дочь.

— Но откуда ты знаешь? Хотя мне бы очень этого хотелось.

— Я видела ее во сне и знаешь, она была похожа на меня. И твой дедушка, — голос задрожал поневоле, — держал меня на руках.

Софья смотрела на бабушку удивленным взглядом.

— Ты родишь, девочка моя, а я уйду, наконец-то я уйду к моему Никите. Я так соскучилась.

— Бабушка, ты не должна говорить так…

— Но так будет, я теперь успокоилась. Я просто хотела, чтобы ты знала об этом, чтобы не вздумала плакать и переживать. Я хочу уйти, Софья. Ты счастлива, любима, у тебя есть мама и муж и будет маленький ангел. Я больше тебе не нужна…

— Ты всегда будешь нужна, бабушка…, - молодая женщина тихо плакала.

— Успокойся, я всегда буду рядом. Мы с дедушкой будем тебе помогать.

Разговор с бабушкой озадачил и расстроил Софью. Как она может так спокойно говорить о собственной смерти и почему так верит в это.

Но беременность, перевалившая за вторую половину, в конце концов, отвлекла Софью и она почти забыла или просто заставила себя забыть об этом разговоре.

Вечером 31 мая 1990 г. Софья почувствовала, что схватки начались, и муж с мамой отвезли ее в больницу. Она хотела позвонить бабушке, но мама сказала, что та уже спит и не стоит ее будить и волновать. Лучше уж сразу обрадовать, когда ее правнучка появится на свет.

Захваченная собственными страхами и волнениями, Софья согласилась. К утру она родила здоровую девочку. Катя уехала с радостной новостью домой. Но вот уже полдня прошло, а звонка ни от нее, ни от бабушки не было. И вот тут-то тот памятный разговор всплыл в памяти, словно был только вчера. Хотя в душе все еще жила надежда на чудо. Но когда после обеда в палату вошла мама, и стараясь не смотреть на дочь, начала что-то у нее спрашивать, Софья все поняла без слов.

— Мама, не надо, я знаю, бабушки больше нет…

— Откуда? Я просила Сашу ничего не говорить тебе.

— Он и не говорил. Мне сказала об этом сама Елизавета.

* * * *

Она ушла тихо и мягко во сне 1 июня 1990 г. Вещий сон сбылся как по волшебству. Елизавету похоронили в семейном склепе на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа рядом с Никитой. Слез не было. На лицах Миши, Маши, Кати, Софьи и других внуков лежала тихая грусть. Души Никиты и Елизаветы после долгого года разлуки наконец-то воссоединились на небесах.

А у девочки, что родила Софья были сапфировые глаза ее бабушки и никто не секунды не сомневался в имени для малышки. Через некоторое время после рождения священник окрестил ее Елизаветой. Впереди перед крошечной княжной Елизаветой Александровной Оболенской-Нелединской-Мелецкой лежала целая жизнь. Но это уже совсем другая история…

Content

Елена Юрьевна Лебедева
Путешествие в прошлую жизнь

Встреча с прошлым

Любовь с первого взгляда

Особняк на Английской набережной

Начало конца

Монастырь

Нападение

Выздоровление

Рождество

Отъезд

Прощание

Жизнь с чистого листа

Возвращение

В полку

Свадьба

Все кончено

Отчаяние

Лучик надежды

И снова в путь

В плену

В плену (продолжение)

Развязка

Скорбь

Жизнь во Франции

Долгожданное счастье

Свадьба

Начало новой жизни

Медовый месяц

Несбывшаяся мечта

Мишель

Вместо эпилога