Холдор Вулкан

Жаворонки поют над полем

1 глава Фарида

Ранним весенним утром в жилом квартале среди многоэтажных домов появилась толстая, беременная женщина по имени Фарида, с двумя тяжелыми сумками в руках и с рюкзаком на спине. Она громко кричала на весь квартал, как глашатай древних падишахов.

— Кислое молоко-оо-о! — кричала она — Кому кислое молоко-о-о?! Есть отменный рис девзира для пловаа-ааа! Кому ри-ии-ии-ис?!

Её голосу вторило эхо в утренней тишине квартала, когда люди еще спали сладким сном.

Фарида вглядывалась в окна домов и беспрестанно кричала.

А, как же иначе? Ведь, без крика невозможно привлечь внимание покупателей. Тем более дома с нетерпением ждут Фариду её маленькие голодные дети, которые питаются только хлебом и чаем. А запас хлеба у них на исходе. Она должна как можно быстрее реализовать рис и кислое молоко и на заработанные деньги в первую очередь купить хлеба.

Фарида каждый день молится Богу и благодарит Его за то, что она и её дети, муж Худьерди и слепая свекровь не умерли, питаясь комбикормом для скота. Она просит Бога, что бы Он сделал так, чтобы её муж Худьерди бросил пить и перестал бить её. А то он каждый день бьет её. Но, видимо, Бог не очень спешит выполнить просьбу Фариды, и Худьерди продолжает пропивать деньги, которые она, будучи беременной, собирает по копейкам, продавая рис и кислое молоко, расхаживаясь по кварталам города с тяжелыми сумками в руках и с рюкзаком за плечами. Худьерди, как собака ищейка обнаруживает находку, которую прячет от него Фарида, и тут же пропивает. Он пропил таким же образом деньги, которые зарабатывал её двенадцатилетний сын Ильмурад, волоча тележку на базаре, невзирая на зимние холода и невыносимую жару знойным летом. Вместо того, чтобы учиться в школе, бедный Ильмурад трудится, работая грузоперевозчиком, месяцами не приходя домой, в надежде сэкономить денег на дорогу. Кроме того, он работает на базаре, где готовят вкусные шашлыки, но Ильмурад не позволяет себе съесть даже один шампур шашлыка, думая о бедной матери, бабушке, сестре и братишке, которые питаются только хлебом и чаем. От недоедания у него перед глазами появляются зеленые круги, когда он поднимает тяжелые грузы и, загрузив тележку, отвозит туда, куда велят заказчики. Лицо у него бледное как у вампира. Когда он раз в месяц приходит домой с небольшими деньгами, Фарида плачет, обнимая его.

— Прости нас, сынок, что наша семья бедная, и ты просто вынужден исполнять роль кормильца, зарабатывать деньги, когда твои друзья учатся в школе — говорит она, гладя его по голове.

— Не плачь мама, я уже большой. Ты не беспокойся за меня. Вот вырасту, буду богатым человеком, и мы всей семьей будем жить счастливо. Отец тоже бросить пить — успокаивает маму Ильмурад.

Но отец, то есть Худьерди, выпивает, не просыхая денно и нощно. Вчера поздно ночью он пришёл домой пьяным со своими дружками, такими же, как он, и приказал Фариде, чтобы она достала хоть из-под земли деньги на выпивку. Естественно, она начинала умолять мужа, чтобы он перестал пить, и денег на выпивку сейчас у неё нет.

— Ты чего, сука, позоришь меня перед моими верными и преданными друзьями, а? Давай, быстро вытаскивай деньги, которые прячешь ты от меня в своих трусиках! Ты, змея зеленая, прячешь деньги от собственного мужа, от короля семьи?!.. Хотя я выпиваю, но хорошо знаю законы религии лучше всякого муллы! В священных книгах сказано, что жена является рабом своего мужа. Так что ты, мразь, толстуха, не имеешь права поднимать голос на меня! Ты должна слепо выполнить все мои приказания! Не то вечно будешь гореть в Аду!.. Чего стоишь, давай быстрее найди деньги и беги в кабак, жирная скотина!.. Если через пятнадцать минут не будешь стоять здесь с двумя бутылками водки в руках, то пеняй на себя! Ухожу навсегда и никогда не вернусь в эту дыру! Уеду в Россию, к друзьям однополчанам, и там женюсь на другой женщине с красивой фигурой. Надоела ты мне, стерва! Я тоже хочу обнять свою жену как все счастливые люди. Но как? Гляди на свою необъятную талию, похожую на ствол дуба. Как я могу обнять? Какая большая задница, чёрт возьми! Ноги твои похожи на галифе, то есть на брюки моего кумира Адольфа Гитлера! Эх, зачем я вообще женился на тебе?! Еще ты позоришь меня перед друзьями, которые готовы умереть за меня! Вот сейчас плюну в землю и — засекаю время. Прежде чем высохнет плевок, чтобы ты была здесь, с водкой в руках, гадина… Кхххххумкк, аххххххк, чаак!

Худьерди плюнул в землю, как бы засекая время. Бедная Фарида, которая не хочет разлучаться со своим дорогим мужем, побежала в сторону центра села, где был кабак бармена по кличке Тилло, по имени Махамадилло, который бойко торговал водкой и вином, делая, по её меркам, бешеные деньги.

— Хорошо, что на улице мало прохожих, а то смеялись бы они надо мной, увидев меня в полночь на улице с водкой в руках — думала Фарида, не замедляя свой бег в темноте. Наконец, она увидела бледно светящиеся окна кабака, услышала звуки веселой музыки, дикий смех и крики местных пьяниц. Когда она подошла к кабаку, там, под старой ивой, один пьяный, качаясь, мочился, и большая часть его мочи попадала ему в брюки. У цветника кто-то громко рыгал и блевал, опираясь на ограду.

Фарида глядела в светящиеся окна и увидела внутри кабака сидящую компанию алкашей, которые лениво смеялись с окосевшими глазами и беззубыми, свинячьими ртами, обнажая блестящие мясистые языки, словно красные лягушки. Один из них еле сидел на стуле, прислонясь к стене, и пытался выпить очередную порцию вина. Когда он выпил с трудом содержимое стакана, вино обратно вылилась в стакан, не вмещаясь в кишки типа, превратившегося в живой кувшин для воды, переполненный выпивкой до отказа. Но человек не хотел сдаваться и снова выпил вино, которое из его рта вылилось обратно в стакан. От этого зрелища Фариду стошнило. Она стояла, стесняясь войти в кабак, но так как в данный момент время работало против неё, она всё же решила постучать в окно. Из-за шума громкой музыки и говора пьяниц, бармен по кличке Тилло, по имени Махамадилло не услышал её стука. Фариде ничего не оставалось, кроме как войти в кабак. Она хотела купить водку в кредит, поскольку в данный момент у неё не было денег. Наконец она нашла в себе смелость и открыла дверь кабака. Потом вошла в помещение, где витал табачный дым, пропитанный запахом водки и вина.

— Здравствуйте, Махамадилло — сказала Фарида, подойдя к прилавку поближе.

— А, здравствуйте, Фарида-апа, сказал в ответ бармен по кличке Тилло по имени Махамадилло, вытирая бутылку водки белым махровым полотенцем. Он был как всегда трезв, так как хитрый бармен, будучи продавцом водки, вина и пива, сам ни грамма не пил.

— Фарида-апа, если пришли за Вашим мужем, то его здесь нету — сказал бармен по кличке Тилло, по имени Махамадилло. Фарида стеснялась. Ей было стыдно находиться в таком заведении в ночное время и просить водку взаймы.

— Даже не знаю, с чего начать, Махамадилло. Знаете, сейчас муж мой находится дома, и он привел домой своих друзей, и, оказывается, мы должны их угостить. Сами знаете, что эти гости без водки — как рыба без воды. Скажу прямо, у меня в данный момент нет денег. Но завтра я поеду в город и, как продам рис с кислым молоком, принесу деньги и заплачу. Мне нужны сейчас две бутылки водки. Пожалуйста, не откажите в моей просьбе, и пусть благословит Вас Аллах, Махамадилложон — сказала она.

Бармен по кличке Тилло по имени Махамадилло задумался на миг, перестав вытирать полотенцем бутылку водки. Потом вежливо сказал:

— Фарида-опа, я Вас уважаю, и дам вам водки, нет слов. Но я должен сказать Вам, что есть большой долг Вашего мужа Худьерди-аки. Вот, в этой книге долгов стоят подписи, Вашего мужа, подтверждающие, что он взял в долг водки и вина, но к сожалению, до сегодняшнего дня ни копейки не заплатил. Вы скажите своему мужу, пусть он заплатит. Иначе, я просто буду вынужден обратиться в родную милицию.

Увидев список долгов своего мужа, Фарида еще сильнее засмущалась. Бармен по кличке Тилло, по имени Махамадилло, дал ей две бутылки водки, аккуратно завернув их в газету «Халк сузи» — «Народное слово».

Фарида взяла водку и вышла на улицу.

На улице двое пьяниц дрались, ругая друг — друга на чем свет стоит. Фарида быстро зашагала домой, чтобы успеть оказаться дома в назначенное мужем время. Когда она пришла домой, Худьерди, поймав со своими дружками единственную курицу в курятнике, которая раз в неделю несла яйца, зарезал её, и начал чистить, поливая кипятком перья. Видимо, он намеревался сварить из нее суп для своих дружков. Худьерди, увидев свою жену с бутылками в руках, криво заулыбался и произнес:

— Ну, друзья мои, теперь убедились? Я же говорил, что моя рабыня найдет водку хоть из-под земли!.. Если надо сворует!..

С этими словами Худьерди бросил в тазик зарезанную курицу и взял бутылки водки из рук жены. Перед тем как подняться на чорпою он приказал Фариде:

— Очисти курицу быстренько и свари из неё суп для моих верных и преданных друзей!

— Хорошо, дадаси — сказала Фарида.

Худьерди начал выпивать со своими дружками водку, которую принесла Фарида. Звучали красивые тосты, анекдоты, смех и гам. Дети и слепая свекровь спали в это время в соседней комнате. Свекровь Фариды по природе была хорошей старухой. Она тоже плакала без слез, когда её родной, единственный сын Худьерди отнимал у неё пенсию. Она даже проклинала своего сына, когда Худьерди, взломав её сундук, стащил белый саван, который она хранила для своих похорон и зеленый бархат, которым покрывают мусульманский гроб — тобут, когда несут усопшего на кладбище.

Худьерди эти вещи тоже продал кому-то и пропил. Свекровь успокаивала Фариду в трудные моменты и умоляла, чтобы она не уходила, оставив детей без отца.

— Если хочешь попасть в Рай после смерти, то терпи, доченька! Бог любит терпеливых — говорила она.

Фарида любила своих детей и не хотела сделать их сиротами. Она не могла бросить безобидную, беспомощную, бедную, слепую старуху. Фарида терпела физические и моральные оскорбления, всякие унижения со стороны Худьерди, надеясь, что когда-нибудь её муж тоже опомнится и наберётся ума-разума. Ведь у него имя Худьерди, что означает в переводе Богдан, то есть «богом данный». Но этот «богдан», как и прежде, нигде не работает и готов выпить даже керосин, если это вызовет кайф. У этого раба бутылки не осталось ни грамма моральных качеств человека…

С такими мыслями Фарида продолжала вещать о том, что она хочет продать рис и кислое молоко, стараясь своим громким криком привлечь внимание покупателей. Тут она увидела человека лет сорока пяти, пятидесяти. Он был среднего роста, полный, но спортивного телосложения, с коротко постриженными седыми волосами, кареглазый и с длинным шрамом на левой щеке. Его нос над мясистыми губами был похож на клюв орла. Он шел прямо навстречу Фариде. Она подумала, что это, наверное, инспектор из санэпидстанции, который может конфисковать её товары. Но, судя по его одежде можно было предположить, что он никакой не инспектор, а скорей всего тракторист или слесарь.

— Ну, здравствуйте, барышня! — сказал тот человек в красной футболке и в клетчатых шортах. На ногах у него были сандалии светло коричневого цвета.

— Здравствуйте — ответила Фарида и тут же спросила:

— Чего вы бы хотели купить?

— Три литра кислого молока и четыре килограмма риса, пожалуйста — сказал человек в красной футболке потягиваясь и зевая, держа в руке трехлитровую стеклянную банку с полиэтиленовым пакетом. Когда он зевнул, Фарида успела обследовать его рот словно стоматолог. У него все зубы были здоровые. Она вытащила из рюкзака пластмассовую емкость и налила из него кислого молока в трехлитровую банку, которую подставил первый покупатель в красной футболке в клетчатых шортах. Потом, плотно закрыв крышкой стеклянную банку, отдала ему. Потом она насыпала риса в полиэтиленовый пакет и взвесила на компактных весах. Тот заплатил и собрался уходить. Тут случилось невероятное, то есть полиэтиленовый пакет первого покупателя в красной футболке в клетчатых шортах порвался и весь рис высыпался на землю, в густую, как на газоне, траву. Увидев это, Фарида замерла на миг, глядя со страхом на порванный пакет и высыпавшийся рис. Покупатель тоже. Потом он стал беззвучно смеяться, тряся плечами. Но Фариде было не до смеха. Она вытащила брезентовую сумку и побежала туда, где порвался полиэтиленовый пакет мужчины. Потом начала собирать рис в брезентовую сумку. Мужчина тоже нагнулся и стал помогать Фариде, которая сгребала рис из травы.

— Хватит, хватит, остальное пусть достанется муравьям — сказал покупатель с яркой улыбкой в устах. Фарида тоже улыбнулась в ответ, и в этот момент нечаянно соприкоснулись их руки. Мужчина почувствовал дыхание женщины, душистое словно запах розы. Этот тонкий аромат опьянел покупателя в шортах, у которого порвался полиэтиленовый пакет. Фарида тоже сладко задрожала, когда рука мужчины коснулись её руки.

— Спасибо, Вы очень хорошая и красивая женщина — сказал мужчина слегка поклоняясь Фариде, словно японец на татами.

— Да не за что — сказала Фарида, густо покраснев.

— Я сейчас пойду к себе и, освободив Вашу сумку, принесу обратно — сказал мужчина. Перед тем как уйти, он снова обратился к Фариде с вопросом:

— Извините, как вас звать-то?

Фарида назвала свое имя, и мужчина, оживленно глядя на неё, сказал:

— Очень приятно было познакомиться с вами. Меня зовут Гурракалон. Я по профессии сапожник. Между прочим, у Ваших сношенных туфель косые подошвы. Если хотите, я могу их отремонтировать, причем, бесплатно. Я живу вон в том вагончике, ну, в будке, где написано «Ремонт обуви» — сказал мужчина, указывая в сторону вагончика.

Улыбаясь, Фарида сказала:

— Вы шутите?

— Нет, не шучу. А Вы думали, что я живу в особняке на гранитных скалах у моря, где шумит прибой и кричат чайки, скользя вдоль серого морского берега?

— Нет… я так не думала… ну… а… интересно, почему вы живете в будке, Гурракалон-ака? Вы бездомный что ли? — спросила Фарида.

Гурракалон на миг задумался. Потом заговорил:

— Та будка — это моя ремонтная мастерская. У меня много заказов. Потому что 70 процентов населения города живет в нищете, и они не могут позволить себе купить новую обувь. В результате они приносят свою обувь к таким ремонтникам, как я. Я работаю круглосуточно, и поэтому мне приходится находиться месяцами в этом вагончике. Я даже привык как-то к этому. Настолько привык, что даже когда еду в деревню, где я родился и вырос, в тот же день начинаю тосковать по этой будке. Люблю одиночество. По ночам сижу, работаю у окна один, гляжу на звездное небо и на луну, которая тихо бредит над городом, любуюсь красотой природы, одним словом романтика — сказал он, печально улыбаясь.

Потом он еще раз поблагодарил Фариду и собрался уходить. Фарида проводила башмачника задумчивым взглядом, пока он не исчез за поворотом, направляясь в сторону вагончика похожый на табор циган.

Какой чудак — подумала Фарида грустно улыбаясь.

Потом посмотрела на свои скосившиеся туфли и покраснела от стыда.

— Да, действительно, у моих туфель давно истек срок. А я их всё ношу — подумала Фарида.

Потом начала мысленно перекручивать, словно киноленту, всё, что сказал башмачник. Особенно его слова: «Вы очень хорошая и красивая женщина». Она впервые в жизни услышала такие комплементы в свой адрес. По этому слова сапожника, который живет и работает в будке, звенели вновь и вновь у неё в ушах, словно шум морских волн доносящийся из раковины, которую море выбросило на безлюдный берег.

Разве я красивая? — подумала Фарида, вытаскивая из внутреннего кармана своего ватного камзола маленькое квадратное зеркало с рисунком города Суздаль. Это зеркало досталось ей от покойной матери. Она глядела в маленькое зеркало, поправляя лоснящиеся волосы, похожие на нежный черный китайский шелк.

Тут вышел Гурракалон и отдал ей брезентовую сумку.

— Спасибо огромное, еще раз! — сказал сапожник Гурркалон, каторый живет и работает в будке.

— Не за что Гурракалон-ака! — сказала в ответ Фарида.

Она, надела рюкзак на плечи, потом словно штангист, подняла тяжелые сумки с рисом и пошла торговать дальше.

2 глава Лунная ночь

Фарида обходила кварталы с криком, привлекая внимание горожан, в надежде продать кислое молоко с рисом. Она шагала понуро, с тяжелыми сумками в руках и с большим рюкзаком на спине. Но, как всегда, ей удалось на сей раз продать только мизерную часть своих товаров, деньги от которых едва хватило на хлеб и на пару леденцов для детей. Вечером она вернулась домой усталой, и дети её подбежали к ней навстречу весело крича:

— Мама! Мамочка пришла!

Поставив тяжелые сумки с рюкзаком в землю, Фарида обняла своих детей и поцеловала их в щечки. Потом вытащила из кармана своего ватного камзола бумажный сверток с красными леденцами, похожими на петушки «хурозканд» и раздала их детям. Бледнолицые, тощие дети обрадовались и принялись лизать леденцы. Глядя на радостные лица своих детей, Фарида прослезилась.

— Фаридахон, пришла, доченька?! — спросила слепая свекровь, которая оставалась с детьми.

— Да, мама, я приехала и привезла хлеб! — отрапортовала Фарида, вытирая слезы. Потом взяла пару лепешек из бизнес-сумки и принесла их на подносе к свекрови, развела огонь в очаге, поставила на огонь кумгон и приготовила чай. После этого она вместе своей свекровью и с детьми начала ужинать. На достархане, кроме хлеба, ничего съедобного не было.

— Слава богу — сказала старуха, осторожно закладывая ломтик хлеба в свой беззубый рот трясущей костлявой рукой с пальцами, похожими на бамбук. Она долго жевала хлеб с помощью десен. Когда она жевала, её подбородок касался носа.

— Ты, доченька, о нас не думай, и в городе пообедай как следует. Потому что ты беременная — сказала свекровь.

Фарида ничего не сказала в ответ.

Тут появился пьяный Худьерди и, шатаясь начал орать:

— Рядовая толстуха! Строевым шагом и с песней на выход!

Фарида поднялась с места и подошла испуганно к своему мужу:

— Что Вам нужно, дадаси — спросила она.

— Как будто не знаешь, что мне нужно, да?! Или ты думаешь, что я хочу затащить тебя на матрас?! Ошибаешься, дура наивная! Кура ты безмозглая!.. Не-еет, я вижу ты снова притворяешься! А ну-ка гони бабки сюда! — кричал Худьерди.

Фарида начала умолять, как всегда, отчитываясь, как бухгалтер перед начальством:

— Дадаси, я не смогла продать большую часть наших товаров! Целый день, расхаживая с тяжелыми сумками по кварталам города, еле заработала на хлеб и пару леденцов для наших детишек! Если не верите моим словам, то можете проверить, взвесив товар. У меня остались деньги только на дорогу — сказала Фарида, вытаскивая оставшиеся денег на дорогу из внутреннего кармана своего ватного камзола. Худьерди жадно отнял деньги из руки Фариды и сказал:

— Этого недостаточно, чтобы купить водку или вино! Найди ещё! Займи у соседей!.. Кому говорю! Быстро!.. — вопил Худьерди, качаясь как маятник в школе в кабинете физики. Приняв позу каратиста, он с боевым кличем хотел нанести удар ногой по лицу жены, но промахнулся и упал с грохотом на землю. Потом утих. Фарида испугалась и нагнувшись над ним послушала его сердцебиение. Он был жив. Фарида успокоилась и велела своим детям принести корпачу (матрац) и одеялу с подушкой. Её дочка Зулейха и сын Мекоил приволокли вещи, которые просила Фарида. Потом они все вместе с трудом уложили Худьерди на матрас и, подложив под его голову подушку, покрыли дырявым одеялом. Вдруг Худьерди зашевелился, поднял голову и, резко втянув в себя живот, издал звук: «Умкк!».

Фарида сразу поняла, что Худьерди тошнит, и его вот-вот вырвет. Она велела детям принести ведро. Дети принесли ведро. Ведро было старое, мятое и почерневшее. Фарида с солдатской быстротой подставила ведро, и Худьерди начал блевать, но не в ведро, а на землю. Изо рта у него вылетали непрожёванные кусочки картофеля и мяса. Увидев это, маленкая Зулейха закрычала:

— Мясо! Смотри, Мекоил, картошка! С этими словами Зулейха начала подбирать куски мяса и есть.

— Вай, что ты делаешь, Зулейха?! Брось! Не кушай, это харам! — кричала Фарида.

Зулейха заревела. А Худьерди успокоился и уснул. Фарида прогнав детей в дом, убрала блевотину мужа и вытерла ему лицо дырявым обгоревшим полотенцем. Свекровь Фариды плакала, лёжа на чорпое, ничего не видя.

Между тем, над деревенским небом светила луна, образуя вокруг себя огромный круг. Вдалеке лаяли собаки, и хором пели весенние лягушки. Фарида уложила детей, приняла омовение, постелила на чорпое молельную скатерть и начала молится Богу. Шепотом она читала молитвы и плакала. Её слезы сверкали в свете сияющей луны словно струи жидкого алмаза. Помолившись и постелив матрац рядом с Худьерди, она легла спать. Лежала она глядя на луну и на далекие звезды и подумала о сапожнике Гурракалона, который живет и работает в будке. Какие слова он произнес! «Люблю одиночество. По ночам сижу у окна один, гляжу на звездное небо и на луну, которая тихо бродит над городом, любуюсь красотой природы, одним словом — романтика».

— Нда-а-а — подумала Фарида — а его комплементы, типа: «вы очень хорошая и красивая женщина». Как он красиво смеялся, треся плечами, когда нечаянно порвался полиэтиленовый пакет и высыпался рис на землю, как белый песок из песочных часов. Ах, как он смотрел с блаженной улыбкой из маленького деревянного окна будки!.. Фарида думала, думала и уснула, сомкнув усталые глаза. Ей снился башмачник Гурракалон, который сидел на мраморном крыльце огромного замка на гранитной скале на берегу моря, где летали чайки над береговыми волнами коса глядя на поверхность воды в поисках мелких рыб. Он шил золотыми нитками для лжедемократора страны дорогие сапоги сорок девятого размера из шкуры каркидона. Шило и иголки у него тоже были золотыми. А Фарида в это время стояла у ворот огромного замка башмачника Гурракалона, поднимая тяжелые сумки с рисом и с большим рюкзаком на плечах. Она кричала на вес голос в надежде привлечь внимание башмачника, который шьет бесценные сапоги для императора из кожы каркидона с золотыми нитками:

— Кислое млааакоо-о-оо! Кому кислое мла-аа-коо-оо?! Услышав голос Фариды, башмачник Гурракалон спустился на лифте и подошел к ней. Потом поднял её вместе с тяжелыми сумками и посадил на байдарку, которая стояла на берегу моря, после чего он молча начал грести. Качаясь на высоких волнах, они плыли в сторону экзотического острова, где растут пальмовые леса, над которыми летают попугаи и стая розовых пеликанов. На этом острове росли секвойи, эвкалипты, а на лианах качались различные обезяны, всякие макаки, орангутани, гиббоны и шимпанзе, беззаботно едя бананы, после чего осматривали друг у друга шерсти, в поисках блох, затем этих пойманных блох они ели словно человек, который лушит жаренные семечки подсолнечника. Фарида с Гурракалоном купались в изумрудно-зеленом море. Она плавала на воде с тяжелыми сумками в руках и с рюкзаком на спине, выкрикивая время от времени:

— Кислое млаааако-о-оо! Кому кислое мла-а-аако-оо! Её крик отпугивал акул, которые разгребая плавниками морскую поверхность, кружились вокруг неё в надежде полакомится ею. Потом она лежала на теплом белом песке рядом с башмачником Гурракалоном, который лежал тут же одних плавках и с ластами на ногах. Через две недели оба вернулись обратно на байдарке и поселились в замке. На следующий день Гурракалон купил билет в театр, и они вдвоем пошли в город на культурно-массовое мероприятие. Сценарий спектакля был написан о репрессированном бедном поэте в период сталинского режима. Поскольку поэт был знаменитым, пришло много зрителей, которые переполнили зал. Наконец, заиграла музыка, и открылся занавес. Зрители зааплодировали, увидев репрессированного бледного, сутулого поэта в бархатной тюбетейке и в кирзовых сапогах без подошв, сорок восмого размера. Рано поседевший и почерневший от горя и страдания, поэт почему-то плакал в огромный старой, дырявый, клетчатый носовой платок:

— Прощайте, мои бедные стихи! Прощай моя пожелтевшая рукопись! Я всю жизнь писал стихи, писал поэмы и романы о родине и народа, ни щадя себя! За это государство, вместо того, чтобы дать мне однокомнатную квартиру, присвоить мне звание народного поэта, наградить орденами и медалями, репрессировало меня! Теперь хотят расстрелять! Какое кощунство! Не-е-ет, не выйдет! Я отомщу им! Каков привет, таков ответ! Я не хочу, чтобы мои рукописи остались властям, и чтобы они после моей смерти реабилитировали меня, воздвигнув восьмиметровый бронзовый памятник и увековечив мою память, и сделали из моих стихов флаг идеологии патриотизма! Я лучше сожгу их, как сжигают дворники осенние листья в городском парке! — сказал он.

Фарида с Гурракалоном думали, что репрессированный поэт в бархатной тюбетейке и в кирзовых сапогах шутит. Но он взял свою пожелтевшую рукопись из голенища своих кирзовых сапог, сорок восьмого размера, без подошв, чиркнул спичкой сжег их словно спортсмен который зажигает олимпийский факел. В это время какой-то человек в чалме и в полосатом чапане прибежал из-за кулис на сцену и начал умолять поэта немедленно прекратить уничтожать бесценную рукопись и остановить безумие. Иначе его не простит история. Но репрессированному поэту было не до шуток. Он твердо решил сжечь рукопись, и не послушал человека в чалме. Наоборот, оттолкнул его, не подпуская к горящему костру, в котором сгорала его бесценная рукопись. Тут пришел конопатый суфлер маленького роста, лет сорока пяти, белобрысый, к тому же тощий, с короткими как у кенгуру руками и тоже вмешивался в скандал. Видимо, репрессированный поэт раньше занимался боксом. Он резко ударил конопатого суфлера кулаком в область гортани. Конопатый суфлёр маленького роста, лет сорока пяти, белобрысый, к тому же и тощий, словно копченая рыба, с короткими как у кенгуру руками упал на сгнившый, дырявый пол, где ходит было опасно.

— Мужики-и-ии! Наших бют! — крикнул кто-то из оркестровой ямы, и толпа музыкантов во главе с дирижером напала на репрессированного поэта с бледным лицом, в бархатной тюбетейке и в кирзовых сапогах. Музыканты были вооружены кто со скрипкой, кто с контрабасом, кто медными духовыми трубами. В этот момент кто-то успел ударить поэта по башке балалайкой, и балалайка поломалась. Началась драка. А рукопись все тлела и тлела, потом вдруг вспыхнула с новой силой, и пламя перекинулось на занавес, который загорелся. Зрители думали, что действия идут по задуманному сценарию. Но не тут-то было. На сцене и в зале вспыхнул настоящий пожар. Режиссер с жестяной воронкой в руках закричал:

— Граждане зрители! Спасайтесь если, конечно, хотите жить! Наш Театр Драмы и Комедии имени товарища Уильяма Шекспира горит!

Услышав это, зрители дружно поднялись с мест и бегом направились к выходу, давя друг друга. Башмачник Гурракалон, оставив в горящем зале Фариду, пулей вылетел через окно, разбив стекло в дребезги. Фарида, дрожа от страха, подняла свои тяжелые сумки с рисом и взвалила огромный рюкзак на спину. Театр всё горел, а репрессированный поэт победоносно хохотал, как дьявол у алтаря с перевернутым крестом. Фарида тоже крикнула пронзительным голосом, похожим на свист поезда, приближающегося к разъезду и — ах! — проснулась.

Между тем на западе бродила луна, высоко в небе мерцали звезды и доносился далекий лай собак.

3 глава Лестница

Взяв с собой тяжелые сумки с рисом, и взгромоздив на спину тяжёлый рюкзак, Фарида снова поехала в город торговать рисом. Солнце пекло. Шагая с тяжелыми сумками в руках, она вся вспотела от жары и задыхалась от духоты. Она шагала по кварталу и кричала:

— Рии-и-ис! Кому рии-и-ис! Есть отменный рис «девзира» для плова-а-аа! В этот момент открылось окно одной из квартир, и Фарида насторожилась, подумав что сейчас её покроют матом. Но она услышала голос женщины. Женшина вежливо улыбалась, жмуря глаза и делая козырек ладонью, защищаясь от ярких лучей солнца. Потом поздоровалась:

— Здравствуйте, сестричка! Сколько просите за килограмм? — спросила она.

Фарида назвала цену, и они договорились между собой.

— Как дешево Вы продаете такой отменный рис. Почти бесплатно. Спасибо рыночной экономике и властям, теперь намного проще стало купить необходимые товары. Раньше люди ездили на базар чтобы купить продовольственные товары истратив лишные деньги и время. А теперь торговцы сами приходят и предлагают свои товары покупателям. Я сейчас спущу Вам сумку на веревке. Мне пять килограмма риса, пожалуйста. С этими словами женщина спустила дерматиновую сумку, привязав её к верёвке.

— Взяв сумку, Фарида насыпала в неё рис и взвесила.

— Вот, пожалуйста, ровно пять килограммов! Можете повторно взвесить у себя, опажон! Поверьте мне, я никогда никого не обманываю. Боюсь Бога. Не нужны мне чужие копейки. Из-за какой-то выгоды не хочу я гореть на том свете, в огненном аду — сказала Фарида.

— Да я верю Вам, дорогая, не беспокойтесь. Я тоже никого никогда не обманывала. Моя мама была атынайи, «религиозная проповедница», и отец был известным всему городу муллой. Как он трактовал аяты, подумать только! Его уважали все, даже большие руководители, которые были коммунистами, представляете? Я, между прочем, тоже знаю Коран наизусть. Если хотите я могу Вас тоже научить арабской письменности и трактовку — сказала женщина.

— Ой, какая вы счастливая! Выучить Коран наизусть — это не всем удается. А я знаю только несколько маленьких сур и молитв. И то не полностью. Да простит всемогущий Аллах мои ошибки — сказала Фарида, отправляя сумку наверх. Женщина притягивая груз верёвкой, сказала:

— Аллах милостив и милосерден. Вы не волнуйтесь, дорогая сестра, он простит не только ошибки, которые мы совершили, но и грехи тоже, но только тогда, когда мы молимся честно, от души не причиняя зло другим — сказала она.

— Да, Вы правы — сказала Фарида, глядя на религиозную женщину с улыбкой на устах.

Женщина, которая знает Коран наизусть, подняла сумку с рисом наверх как поднимают люди ведро с водой из глубокого колодца в Российских глубинках. Женщина, подняв сумку, вежливо улыбаясь Фариде, закрыла окно. Фарида долго стояла, глядя в окно, а потом удивилась. Даже испугалась и стала звать женщину, которая исчезла, закрыв окно. Самое страшное было то, что окна у здешних домов были все одинаковые. К несчастью, Фарида не могла вспомнить цвета занавески в окне странной покупательницы с большим багажом религиозных знаний.

— Апа! Апа! Отдайте, пожалуйста, мои деньги! Мне они очень нужны! У меня голодные дети и слепая свекровь! Я должна принести им хлеба! Слышите?! — просила Фарида.

Но, к сожелению, женщина не откликнулась. Она исчезла словно камень, который канул в море. Фарида даже потеряла из виду то окно покупательницы риса.

— Господи, которое окно? На каком этаже? Ну и люди, а? — подумала Фарида.

— Это было четвертый… нет, пятый этаж. Точно — пятый. А номер квартиры? Как я могу определить номер квартиры? О боже, только не это… Помоги мне, Господи… — думала Фарида.

Потом, подняв тяжелые сумки, зашла в подъезд и по лестнице стала подниматься наверх. Было бы проще, если бы дом имел лифт. По земле она бы смогла как-то продвигаться, но здесь подниматься по лестнице наверх с тяжелым грузом было трудно. Ей казалось, что вот-вот её руки оторвутся от тяжкого груза, но она, пыхтя, продолжала подниматься наверх. В этом ей мешали не только тяжелые сумки, но и её полнота тоже подвела. Более того, она была беременна. Поэтому еле дойдя до третьего этажа, Фарида, обессилев, присела на лестничной площадке.

В этот момент она увидела влюбленную пару, которая спускалась по лестнице, весело смеясь и шутя друг с другом. Увидев Фариду, которая сидела на лестничной площадке, девушка обошла её стороной, зажмурив нос, словно человек, который опасается, как бы не подхватить страшную чуму. Парень сделал то же самое.

— Она, наверное, наркоманка. Тфу зараза… — сказал он, глядя на ходу в сторону Фариды.

Фарида снова встала и, подняв тяжелые сумки, продолжила подниматься наверх. Наконец, она поднялась на пятый этаж и постучала в двери наугад, но не смогла найти ту женщину, которая обманула её. Потом она стала спускаться вниз, но тут она, неправильно шагнув, упала и, потеряв равновесие, кувырком полетела вниз на площадку нижнего этажа. Когда она упала, тяжелые сумки свалились на неё. Фарида присела, поблагодарила Бога за то, что сумки не порвались, и не рассыпался рис.

Лежа на лестничной площадке, она чувствовала невыносимую боль в области живота, корчилась, хватаясь за живот, и плакала. Спустя несколько секунд Фарида потеряла сознание.

Она очнулась на больничной койке в окружение врачей в синих халатах.

— Что со мной? Где мои сумки с рисом? — спросила Фарида стараясь подняться.

Но врачи не разрешили ей вставать, а один из них сказал:

— Не беспокойтесь, Ваши сумки с рисом находится здесь. Их принес некий Гурркалон. После этого они спокойно объяснили ей о случившимся. Фарида заревела узнав о том, что у неё случился выкидыш. Ей дали еду и питье и просили сильно не переживать, мол, благодарите бога, что сами остались в живых. Фарида не могла остановить слезы.

— Бедный мой ребенок. Как я любила тебя, как с тобой разговаривала. Мы с тобой восемь месяцев были вместе. В это время ты был всегда сомной и жил у меня в животе. Когда я разговаривала с тобой, ты понимал меня и отвечал по своему, упираясь маленькими ножками в мой живот, и радовался. Прости меня, если сможешь, мой маленький, мой родной. Ты умер в утробе моей, даже не появившись на этот свет, из-за моей неосторожности… Это, я во всем виновата…Теперь ты ходишь где-то там, волоча за собой кровавые кишки, через которые питался. Ходишь один и ищешь меня… — плакала Фарида.

Она так горько, долго плакала, что даже лицо и веки её опухли от напряжения. За всё время пребывания в больнице, пока она не выписалась, её непутевый муж Худьерди ни разу не появился, даже за окном палаты.

4 глава Человек, который живет в дупле

Поэт Подсудимов живет словно дятел на краю хлопкового поля в огромном дупле тутового дерево. Поскольку это тутовое дерево растет вертикально, то спит поэт в дупле стоя. Его самодельная кровать стоит вертикально, словно кресло астронавтов. Иногда Поэт Подсудимов чувствует себя космонавтом, который полулежит внутри космического корабля перед отлетом в космические просторы с космодрома «Таппикасод». На потолке дупла висит старая керосиновая лампа, которая светит в летнее время по ночам, и вокруг неё вращаются мотыльки и майские жуки, придавая дуплу романтический вид. Поэта Подсудимого привела в это дупло не нужда житейская, а искусство. То есть поэзия. Он нуждался в спокойствии и арктической тишине, чтобы писать печальные японские трехстишья хокку, глядя на ночное небо через щели дупла на звезды, на луну, прислушиваясь к безмолвию хлопковых полей и освещённых луной берегов. Он был доволен тем, что влезает в это дупло и пока не думал о реконструкции своего жилища, то есть о расширении жилой площади. Хотя в дупле ему было тесновато, но это ни чуть не смущало Поэта Подсудимого, так как самое главное для него были покой и творческая свобода. Правда, жена его Ульпатой ушла от него из этой тесноты и сейчас жила в городе со своим новым спутником жизни. Ну что из этого? Небо то не свалилось на землю после её ухода. Наоборот, Поэт Подсудимов избавился от лишних забот-хлопот, которые мешали его творчеству. Что поделаешь, ежели женщина не понимает поэта.

Однажды зимой, сидя в дупле закопавшись в клеверное сено, Поэт Подсудимов увидел через узкие щели дупла падающий снег и обрадовался как маленький.

— Смотри, Ульпатой, как красиво падает снег, тихо и медленно покрывая опустевшие хлопковые поля! — сказал он, восхищаясь ночным снежным пейзажем.

А Ульпатой, его бывшая жена, даже толком не прореагировала на это, не проявила к снежному пейзажу никакого интереса. Наоборот, она сказала, чего, мол, тут хорошего? Ну, грит, падает снег. Что тут удивительного? Этот снег, грит, — романтика только для аристократов. А для бедных людей этот снег может оказаться белым саваном. Я боюсь, что завтра начнутся небывалые холода, и мы с тобой можем замерзнуть в этом дупле, будем лежать до весны неподвижно словно мумии забальзамированных вождей в древнем пантеоне. Вот на каком уровне сознание и мировоззрение наших женщин, думал поэт. Его милая супруга не может даже правильно произнести слово «хайку». Все нормальные мужчины, говорит она, оставив своих жен, поехали на заработки в соседние страны, а ты, грит, сидишь тут в тесном дупле и пишешь никому не нужные хоккеи… Необразованная дура, несчастная женщина. Но мир не оскудел умными женщинами, которые всю жизнь мечтают быть женой или любовницей настоящего поэта. Поэт Подсудимов точно знает, что его бывшая жена Ульпатой скоро пожалеет, что бросив его, вышла замуж сторожа краеведческого музея. Через пару лет Поэт Подсудимов прославится на вес мир своими книгами бестселлерами и станет самым знаменитым поэтом планеты. Тогда Ульпатой, бросив своего сторожа краеведческого музея, прибежит к нему. Но, к её сожалению, она не найдет Поэта Подсудимого в этих краях. Потому что к тому времени он переберётся во Францию и начнёт жить в роскошном дупле огромного каштана, которое растет в аллеях Парижа близ Эйфелевой башни. Ну, а пока он поживет здесь и не намерен жаловаться. Потому что самые хорошие произведения поэты и писатели пишут в трудные времена, когда им грозит нищета, голод, изгнание и одиночество.

С такими мыслями Поэт Подсудимов налил в консервную банку сакэ, который он сам приготовил из риса, и выпил. Потом продолжил писать хокку.

Весной и летом в этом дупле жилось легче, чем зимой в лютых холодах. Но у летних сезонов тоже есть свои проблемы. Весной в дождливую погоду на проселочных дорогах и на скользких тропинках передвигаться очень трудно. Тем не менее Поэта Подсудимого манили весенние ивы, которые распускали свои почки на берегу в мелколесьях, где росли маслины, дикие тополя и ивы, задумчиво глядя на свои тени, отражающиеся в проталинах. Летом он сидел в дупле, любуясь через щели огромным ободом медленно поднимающейся луны, прислушиваясь к пению сверчков и внимая далекому усталому лаю собак. Но летние зори ничем нельзя было сравнить. Особенно в тихом полумраке, когда ещё воздух прохладный, в стороне клеверного поля поёт дикая перепелка издавая звуки «Вывык! Вывык! Так-талак! Так-талак!». В такие моменты у Поэта Подсудимова в глубине души пробуждалось божественное вдохновение, и он записывал сразу несколько трёхстиший хокку, повествующих об одиночестве. Днем бывает жарко, а к вечеру усиливается духота, и Поэт Подсудимов выходит из дупла. Там комары, которые роями окружают человека в надежде полакомится его кровью, надрывно распевая свои песни, похожие на жуткий плач зыбучих песков. В такие моментах Поэт Подсудимов, отбиваясь от крылатых кровососов, жёг кизяки, которые он собирал на лужайке и с помощью едкого дыма прогонял рой надоедливых комаров. Правда, зимой кровожадные комары исчезали вместе с грязью, и Поэт Подсудимый имел возможность ходить по чистому снегу как северный пастух-оленевод, который гоняет стадо северных оленей по просторам тундры. Но лютые холода, проникая через рукава его рваного ватного чапана пробирали его до костей, и ему приходилось целыми днями сидеть в дупле тутового дерево, укрываясь сеном. В пургу голые ветки тутового дерева, похожие на согнутые сабли, выли словно стая голодных волков вдалеке. При сильном штормовом ветре дерево, в дупле которого сидел главный герой нашего романа Поэт Подсудимов, качалось словно шаткая башня и он молился Богу, чтобы его жилище не снесло штормовым ветром. В такие моменты из-за сильного снегопада хлопковые поля исчезали в вихрях снежных хлопьев. Когда утихал снежный буран, берега обледенелой реки со среднеазиатскими лесами и хлопковыми полями, похожими на огромный белый рояль, заснеженные поля и берега превращались в музыку, в белую симфонию, которую Поэт Подсудимов слушал словно это было музыкальное произведение Фредерика Шопена, похожее на невидимую широкую реку, где на волнах под яркой луной плыла по течению душа. В бабье лето и в осени жизнь в дупле была гораздо спокойнее. Но поздней осенью снова начинался сезон холодных дождей. Поэт Подсудимов, услышав печальные крики журавлей, которые пролетали в небе, смотрел на них, высунув голову из проема дупла и прощался, махая им своей поношенной тюбетейкой. Он провожал взглядом уходящих журавлей, пока они не растворялись в серых небосклонах, и пока не утихали их крики, пропадая за дождливым горизонтом. Потом, стерев горькие слезы с глаз, Поэт Подсудимов начинал писать грустные хокку. Он безмолвно плакал, а бумага наоборот, начинала смеяться, издавая звуки похожие смех, «крак — крак, крак — крак», когда карандаш щекотал её бок своим острым кончиком. Бумага, которая когда-то была могучим деревом в далекой тайге, принимала острый кончик карандаша за клюв дятла. Дятел, который долбил своим твёрдым клювом кору в поисках насекомых. Бумаге было смешно, что дятел, как требовательный доктор, до сих пор не оставлял кору в покое, желая исцелить её недуг, думая что она, бледная, безнадежно больна, то есть страдает анемией. По крайней мере, Поэту Подсудимову так казалось. Тутовое дерево напоминало ему мать, в утробе которой он находился девять месяцев, прежде чем появиться на свет. Мать Поэта Подсудимова тоже была похожа на тутовое дерево, особенно её морщинистое лицо и грубые руки, костлявые пальцы похожие на бамбук. Её звали Купайсин. Два раза в неделю она навещала его, принося ему еду. Придет она, постучит по стволу дерева, и из дупла выходит его сын Поэт Подсудимов. Он садится рядом с мамой и ест еду, которая она принесла. Пока он ест Купайсин тихо плачет, задумчиво глядя на своего сына, поглаживая его длинные волосы, похожие на лохмы дикого человека, и причитает с горечью.

— Сынок, неужели нельзя писать эти, как их там, ну эти твои хокку в доме престарелых, где я нынче живу? Давай, сынок, поедем ко мне. Там в пансионате тебе тоже найдется место. Государство позаботится о тебе. Ведь вся деревня смеётся над нами, говоря, мол, сын Купайсина сошел с ума и живет в дупле тутового дерева, которое растет на краю хлопкового поля. Из-за твоего жалкого существования, твоя жена Ульпатой тоже бросила тебя и вышла замуж. Отец твой, царство ему небесное, перед смертью завещал мне, чтобы я тебя снова поженила. Если я умру, не выполнив завещание твоего отца, то моя душа не никогда успокоится, даже в раю, и кости мои не остынут в холодной могиле до самого судного дня. Ну, посуди сам, сынок, кто захочет сроднится с нами и выдать свою дочку замуж за тебя, если ты будешь жить вот в этом проклятом дупле? Я тоже старею год за годом и хочу, чтобы ты женился и чтобы появились, наконец, у меня внуки и внучки — плакала мать, вытирая слезы с глаз краем платка, у которого добрая часть обгорела и в нём образовалась дырка величиной с орех, когда она разводила огонь в очаге и дула на дымящийся кизяк, чтобы приготовить чай в доме престарелых.

— Не плачь, мама — успокаивал её сын — люди, которые смеются над нами не понимают что такое искусство и что такое поток сознания в современном хокку. Им чужды гиганты мысли, такие как Ницше, Альбер Камю, Джеймс Джойс, Сартр, Беккет, Кортасар, Достоевский, Толстой, Борхес, Хемингуэй, Кафка, Карпентьер, Наваи, Румий, Пушкин, Пастернак и в том числе скромный поэт, который живёт один в дупле тутового дерево и пишет хокку. Не стану называть его имени, я думаю, ты сама наверняка догадываешься, кто это такой. Мама, ты даже не представляешь себе, какого поэта ты вообще родила на свет! Пройдут века и человечество поймет суть моих произведений и хором будет плакать в огромные дырявые носовые платки из-за того, что они достойно не оценили мои литературные труды, когда я был еще жив и здоров как бык! Люди нашей планеты вечно будет казнить себя за это, и скажут друг другу, что они проспали те годы, когда по небу мировой литературы пролетела могучая комета моего творчества! Они пожалеют, ой как пожалеют, о том, что не присудили мне Нобелевскую премию за мои литературные произведения, и, проснувшись от так называемого литературно летаргического сна, неожиданно вспомнят о тебе тоже. Потом они, быстро выделив из бюджета колоссальную сумму денег (в долларах, разумеется) воздвигнут тебе восемнадцатиметровый памятник из чистой бронзы в самом центре нашего села «Таппикасод»! Так что не унывай, мамань! — сказал Поэт Подсудимов, облизывая миску и деревянную ложку с узорами гжельских мастеров.

— Зачем мне памятник, сынок. Для меня самое главное, чтобы ты был здоровым и уважаемым человеком в деревне «Таппикасод». Я хочу, чтобы ты не одичал и не сошел с ума от одиночество — сказала Купайсин, продолжая надрывно плакать.

— Эх, мамань, ты знаешь, чек рано или поздно все ровно станет одиноким и будет лежать в могиле до самого судного дня. Представляешь? Так что чек должен тренироваться при жизни, чтобы овладеть сложной наукой одиночества. Быть одиноким не каждый может. Ибо одиночество — это изящное и тонкое искусство. В одиночестве адепт приобретает космическое сознание, распознает суть своего существование и предназначение — объяснял Поэт Подсудимов, выпивая саке, налитое в консервную банку. Потом, громко рыгнув, поблагодарил Купайсин, за то что она принесла ему еду.

— Спасибо тебе, маманя, за еду. Знаешь, ты сильно не переживай за меня и не приноси мне еду. Что я, маленький, что ли? У меня, слава Богу, есть удочка, и я иногда ловлю рыбу, сидя на берегу реки, варю уху и ем на здоровье. Лишнюю засушиваю на солнцепеке на зиму в запас. Может, я кажусь тебе бедным человеком, но на самом деле это совсем не так, мамань. Я иногда питаюсь яйцами диких перепелок, словно богатые аристократы, которые кушают яичницу по утрам из яиц Австралийского страуса. Иногда в петли, которые я расставляю на ветках деревьев, попадают певчие птицы, и я, тщательно зажарив их на костре, ем словно дичь, которую подают в китайских дорогих ресторанах Торонто. Если хорошенько зажарить тушу птицы, то её кости тоже будут хрустящим деликатесом. Ты, мамань, не обращай внимание на смех неандертальцев. Вот когда мировая общественность признает мои литературные труды, издатели сами прибудут сюда из-за океана и будут умолять меня с горькими слезами на глазах, чтобы я подписал контракт на миллиарды долларов США. Тогда мои книги начнут издаваться многомиллионными тиражами по всему миру! Эх, знала бы ты, какие бешенные деньги я буду зарабатывать тогда, Господи! Мы с тобой будем путешествовать по миру, и я покажу тебе, людей которые читают мои книги в Нью-Йоркском метро и в английском двухэтажном автобусе, который несётся с бешенной скоростью, лихо поворачивая в сторону Трафальгарской площади в туманном Лондоне, где бродят призраки шерлок холмсы и доктора ватсоны. Придет время, и я стану самым знаменитым поэтом мира! Мне присудят Нобелевскую премию, и мои книги превратятся в настольные книги для всех, от простого жителя планеты до президентов развитых стран Запада и Европы! Вот тогда я буду жить в многоэтажном дупле огромной сосны, которая растет в швейцарских Альпах. У меня будет много детей. В роскошном дупле установим большой аквариум с рыбами. В свободные время я буду поднимать свое настроение, глядя на рыб, которые лежат вверх брюхом в аквариуме, наполненном кипятком. А когда постарею, я оставлю своим детям завещание, чтобы они после моей кончины смело заходили к хирургу, ну, к моему знакомому, который работает в морге. Он один вскрывает там трупы в полнолуние, гремя хирургическими инструментами, тихо запевая жуткую песню, при этом иногда хихикая. Скажу мол, дети мои, попросите у этого хирурга, чтобы он, вырезав мое сердце, аккуратно положил его в стеклянный сосуд, наполненный формалином и, плотно закрыв крышку этого сосуда, отдал его Вам. А потом, спустя годы, мои сыновья продадут моё вырезанное сердце на аукционе, и оно уйдет с молотка за бешенные деньги. После чего сердце мое, которое лежит в сосуде наполненном формалином, будет помещено в знаменитый колониальный музей Амстердама, как охраняемый мощной системой сигнализациями экспонат, и в этот музей будут приезжать поклонники и фанаты моих произведений со всего света, чтобы своими глазами увидеть этот уникальный антикварный артефакт. Но к тому времени злоумышленники уже успеют похитить тот сосуд, в котором лежит мое сердце, чтобы перепродать контрабанду на подпольном рынке за колоссальную сумму денег (в долларах, разумеется). Покупатели сердце знаменитого поэта тоже, как говорится, не лыком шито, правильно? То есть они тоже тщательно обследуют сердце, чтобы твердо убедиться в подлинности этого бесценного товара, и неожиданно обнаружат в нем ДНКА совсем другого человека, который никогда не писал стихи, особенно хокку. А в это время тот хирург, ну этот, мой знакомый, который работал в морге и вырезал мое сердце в полнолуние, запевая жуткую песню об одиночестве и гремя хирургическими инструментами, хихикая иногда самому себе, успеет скрыться с соквояжем, где лежало мое настоящее сердце в стеклянном сосуде наполненном формалином, чтобы реализовать его за бугром. А сердце-то бесценное, принадлежавшее когда-то великому поэту, то есть мне. По этой простой причине поднимут таможенников всех государств, в том числе ФБР, Интерпол и прочие заведения. ФБР быстро арестуeт того хирурга с саквояжем в руках в международном аэропорту Маями. Но когда они попытаются скрутить ему руки прямо у трапа самолета, злоумышленник хирург вытащит из саквояжа тот стеклянный сосуд с моим сердцем, поднимет высоко над своей головой и, угрожая, бросит на землю хрупкий сосуд с дорогим «мотором» великого поэта, то есть с сердцем, принадлежавшем когда-то мне. Тут сотрудники ФБР замрут в ужасе, конечно, и убедительно попросят хирурга, чтобы он не делал глупостей, то есть не бросал на землю тот стеклянный сосуд с бесценным артефактом. Естественно, тут же ФБР вступят в переговоры с преступником, чтобы предотвратить катастрофу международного масштаба, а злоумышленник начинает диктовать свои условии, требуя у ФБР обеспечит полную его безопасность, дать ему политическое убежище и, конечно, ключи от ядерного чемодана, взамен сохранение стеклянного сосуда с моим сердцем. Поэтому мои сыновья будут умолять меня стоя на коленях, чтобы я не делал такого рода завещания, так как это не к чему хорошему не приведет. Наоборот, мое слишком дорогое сердце может спровоцировать ядерную войну на нашей планете — сказал Поэт Подсудимов и снова выпил сакэ.

Услышав слова сына, Купайсин зарыдала и, собрав вещи, собралась уходить домой, в дом престарелых по узкой тропе, которая извивалась словно змея среди зарослей хлопчатника.

5 глава Оперная певица на хлопковом поле

Тихая, задумчивая осень любимое время года Поэта Подсудимова. Он сидит в дупле тутового дерева, наблюдая за движениями хлопкоробов, которые вдалеке собирают хлопок, передвигаясь среди кустов хлопчатника словно буйволы, которые переплывают широкую бурную реку, устремляясь на другой берег, где растет сочная трава.

В этот момент недалеко от его тутового дерева женский голос запел арию «Отмагай тонг» из оперы «Тахир и Зухра». Женщина пела таким божественным нежным голосом, что Поэт Подсудимов замер от восторга, словно околдованный. Песня буквально загипнотизировала его. Ему казалось, что там поёт не человек, а небесный ангел. Поэт Подсудимов слушал песню и не шевелился, чтобы не вспугнуть певицу и не помешать ей своим шумом. Он хотел, чтобы это песня не кончалась никогда. Это была не песня, а невидимая река без берегов, которая течет при тихо сияющей луне. Голос и исполнение были как у профессиональной певицы, которая обладает редким талантом. Поэт Подсудимов, глядя в щель дупла тутового дерева увидел певицу и ахнул от восторга. Это была красивая женщина среднего роста лет тридцати, с черными лоснящимся волосами и с красивой фигурой.

— Господи, какая красивая женщина, и какая несправедливость! Поёт она лучше чем певицы профессионалы, которые почти каждый день поют на телевидении, ездят с гастролями по стране и шляются по свадьбам до утра, сгребая бешенные деньги. А скромные, талантливые самородки, такие как она, трудятся на хлопковых полях, оставаясь в тени. Это не голос, а чистые звуки скрипки Страдивари, на которой играл легендарный скрипач Микола Паганини — подумал Поэт Подсудимов.

А женщина всё пела арии из различных опер. Поэту Подсудимову очень хотелось увидеть лицо певицы и узнать, кто она такая. Но он боялся, что когда он выйдет из дупла, женщина увидит его и перестанет петь. Хотя Поэт Потсудимов сидел в дупле затаив дыхание, словно зритель, который сидит в концертном зале без билета, но он всё же был рад тому, что слушает такие красивые песни, причем бесплатно. Голос поющей женщины летел по просторам хлопковых полей словно птица, которая освободилась из золотой клетки.

Между тем, солнце начала садится на горизонт. В такие моменты, когда всё вокруг утихает, человек может четко услышать голоса даже издалека. То есть Поэту Подсудимову казалось, что песню, которую пела неизвестная певица, люди слушали даже вдалеке, на другом краю хлопковых полей. Но когда прозвучал крик табельщика в хирмане, призывая хлопкоробов, чтобы они прекратили сбор и принесли хлопок, которые собирали на взвешивание, песни неизвестной певицы прервались. Поэт Подсудимов, чтобы не потерять навсегда певицу, спешно вышел из дупла и увидел эту красивую, грудастую женщину лет тридцати, с изящной фигурой. Кроме неё поблизости никого не было. Когда Поэт Подсудимов незаметно подошел к месту, где стояла женщина, она испугалась и быстро заговорила.

— Ой, кто Вы?! Как тут оказались?! Вы испугали меня до смерти. Я думала что вокруг никого нет — сказала она и невольно покраснела.

— Здравствуйте, не бойтесь, сударыня. Это я, Поэт Подсудимов. Я просто прогуливаюсь на свежем воздухе. Живу я в дупле вон того тутового дерева. Там и мой кабинет, где я пишу хокку в основном об одиночестве и печали — сказал Поэт Подсудимов.

Услышав эти слова женщина захохотала на всё поле. Её звонкий смех напоминал звук чистого китайского фарфора.

— Да что Вы несёте? Разве может человек в наш космический век жить в дупле тутового дерева?! Еще Вы занимаетесь творчеством! Мне кажется, Вы работаете клоуном в цирке. Здорово рассмешили меня. Честное слово! По правде говоря, я давно так не смеялась от души. Спасибо Вам! — сказала прелестная грудастая женщина с красивой фигурой.

— Вы что, не верите, что я поэт и живу в дупле тутового дерева? Тогда я могу прочитать наизусть печальные строки хокку, которые я написал буквально вчера — сказал Поэт Подсудимов и начал читать хокку с особой интонацией и махая в такт рукой.

Сидя в дупле тутового дерева

Ел я комбикорм для скота

И захлебнулся…

Как только Поэт Подсудимов завершил чтение, женщина взорвалась смехом и захохотала еще громче. От смеха у неё даже слезы на глазах навернулись.

— Ну, что Вы смеётесь на самом-то деле, вместо того, чтобы плакать а, сударыня? Не хорошо смеяться над бедным поэтом. Этот хокку написан на основе реального события, которое произошло со мной. Между прочим, у этого хокку есть продолжение. Вот послушайте. И Поэт Подсудимый прочитал продолжение хокку наизусть, рассердившись на женщину.

Я ел комбинированный корм и захлебнулся сильно, друзья,

Потом сказал «Хииииийк!» от нехватки воздуха,

И чуть не умер я тогда…

Грудастая женщина долго смеялась. Потом придя в себя, немножко передохнула и хотела что-то сказать, но взглянув на Поэта Подсудимова, она снова засмеялась.

— А что тут смешного? Перестаньте же смеяться, мадам — сказал Поэт Подсудимов.

Женщина еле подавила свой смех и вытерла слезы с глаз фартуком, в который она собирала хлопок.

— Простите. Но Ваш хокку оказался очень смешным, поэтому я смеюсь… — сказала она всё продолжая смеяться, тряся плечами.

— Что Вы, наоборот, это хокку символ грусти и печали. Я чуть копыто не откинул тогда. А вы смеётесь — сказал Поэт Подсудимов, делая серьезное лицо.

Грудастая женщина снова начала смеяться.

Поэт Подсудимов, не ожидая ответа продолжал:

— А скажите, пожалуйста, это Вы пели недавно оперные песни? — спросил он.

— Да, а что? Эти песни только о любви. Там нет никакой политики — сказала женщина.

— Ну вот, слава Богу, подтвердились мои предположения. Поверьте, Вы так красиво пели, что Ваш голос просто околдовал меня, и я не мог двигаться, сидя в дупле. Я даже испугался тогда, подумав, неужели меня хватил паралич. Это было чудо исполнение и природное явление, высший пилотаж искусства! Кто Вы? Я почему-то раньше не видел Вас в этих округах и по телевизору тоже — сказал Поэт Подсудимов.

Женщина снова покраснела и начала рассказывать про себя.

— Меня зовут Сарвигульнаргис. Я работаю в стоматологической клинике. Мы приехали на помощь хлопкоробам вашего колхоза «Яккатут». Нас разместили вон на том полевом стане — сказала грудастая женщина, указывая на полевой стан, который белел вдалеке, рядом с ивовой рощей.

— Да? Ну судьба! А я как раз, перед тем, как мне присудят Нобелевскую премию, хотел пойти к стоматологам, чтобы они вставили мне зубы с золотыми коронками. Я очень рад с Вами познакомится, Сарвигульнаргис. Вы очень красивая женщина, как Ваша имя, а Ваш голос, похож на звуки скрипки Страдевари. У Вас не только звонкий голос похожи на звон серебряного колокольчика, но и огромный талант. Поверьте мне, вы настоящая певица. Не хуже, чем Монсерат Кабалье и Селен Дион — сказал Поэт Подсудимов.

— Да бросьте, какой у меня может быть голос и талант? Мне кажется, что Вы слишком преувеличиваете. Но всё же, спасибо на добром слове, Поэт Подсудимов ака — сказала Сарвигульнаргис.

— На здоровье, Сарвигульнаргис — сказал Поэт Подсудимов и спросил:

— А кем Вы работаете в стоматологической поликлинике? Зубным врачом или техником? — спросил он.

— Я там работаю уборщицей. Мою полы. Убираю поликлинику со шваброй в руках, действую как хоккеистка сборной команды женщин туда-сюда, только без шайбы. А что касается зубов с золотыми коронками, то я Вам не советую это делать. Во-первых, наш стоматолог Хурджунбай покажет вам настоящие золотые коронки, а вставит Вам зубы с медными коронками, которые мгновенно заржавеют, как только вы выпьете воду. Во — вторых, когда Вы поедете в Швецию, чтобы получить Нобелевскую премию из рук великих людей, они могут от страха упасть в обморок, увидев ваши ржавые зубы с медными коронками, когда Вы будете улыбаться им, издавая звуки типа «Ы-ы-ы-ы-ы — хы — хы — хы — ы». В-третьих, вставлять зубы — это все равно, что пытка в следственных изоляторах в некоторых странах, где пытают узников совести, вырывая им здоровые зубы, в целях выбить у них признание о преступлении, которое они не совершили. Раньше я боялась, когда слышала вопли пациентов, у которых доктор Хурджунбай-ака безжалостно вырывал зубы без ледокаина. Но постепенно я привыкла к этому. Теперь дикие крики пациентов слышатся мне словно веселая музыка. С этими словами Сарвигульнаргис связала концы огромного фартука в тюк с хлопком, который она собрала, и стала поднимать его. Она с трудом взгромоздила тюк на голову. Но от тяжести она потеряла равновесие и начала падать. К счастью, её вовремя ухватил Поэт Подсудимов, и она оказалась в его объятиях. Поэт Подсудимов носом уткнулся в нежные и густые волосы Сарвигульнаргис и его губы случайно коснулись гладкой шеи, похожей на слоновую кость, красивой женщины, Тут запах французского дезодоранта сильно одурманил Поэта Подсудимого и он слегка опьянел от этого райского аромата. Сарвигульнаргис резко выпуталась из объятий Поэта Подсудимова и начала поправлять волосы, лоснящиеся словно черный шелк.

— Эх, Вы, Сарвигульнаргис! Иногда нужно ходит в тренировочные залы и поднимать гири со штангами. Поднимая тюк, Вы чуть не свернули себе шею. Да, о чем я говорю. Это вам не песни петь. Вы родились чтобы петь, а не собирать хлопок и поднимать огромные тюки. А ну-ка, дайте мне этот тюк. Я помогу Вам отнести его до самого хирмана — сказал Поэт Подсудимов и взвалил его на плечи.

И они пошли в сторону площадки, которая называется хирман, где табельщик взвешивает тюки с хлопком. В это время погасли последние лучи солнца на закате и опустился черный занавес вечерних хлопковых полей. Вдалеке в домах один за другим зажглись огни, похожие на сверкающие алмазы.

6 глава Ранным утром

Рано утром, сразу после утренней молитвы Фарида взяла лопату-грабарку и, зайдя в коровник, принялась убирать помещение от навоза. Потом бросила в кормушку коровы сухого клевера, измельчив его с помощью специального станка. После этого она подоила корову, отнесла молоко в дом и налила его в большую зелёную эмалированную кастрюлю. Потом подмела территорию двора, налила воду в кумган для чая, разводя огонь в очаге. Едкий дым резал ей глаза, когда она, низко наклонившись, раздувала огонь. Глаза её прослезились и покраснели, так как намокший кизяк плохо разгорался. Наконец, огонь, разгорелся, весело играя в очаге, и Фарида, глядя на огненный танец пламени, задумалась. Она думала о городских женщинах, у которые в доме есть кухня, газовая плита, холодильник, наполненный разными продуктами, микроволновая печь, миксер, сервант с хрустальными сервизами фарфоровой посудой и даже тостер. В кладовой у них — мешки с картошкой, луком и рисом. А стиральная машина у них с автоматической сушилкой. А ванная! Эх, у Фариды нет ни ничего подобного! Даже смешно. Зачем ей вообще холодильник, если нет продуктов.

Она не забыла, как однажды её пьяный муж Худьерди принес два килограмма свежего мяса и сказал:

— A ну-ка, толстуха, быстро посоли это мясо и половину зажарь. Сейчас друзья мои придут. Приготовь закуску.

Как тогда обрадовалась Фарида! Она пожарила мясо, и половину положила в трёхлитровую стеклянную банку. Потом, чтобы мясо не испортилось, плотно закрыла банку крышкой и привязав к ней верёвку опустила её в воду арыка, который протекал рядом с их домом и другой конец веревки привязала к стволу тополя. А что прикажете делать, если нет у неё холодильника? Она даже заплакала от счастья, когда увидела своих детей, которые с волчьим аппетитом ели куски жареного мяса. Улыбалась сквозь слезы.

Друзья Худьерды сидели до полуночи, выпивая водку, крича, смеясь и плача. Потом они ушли. Вечером, как всегда, Фарида приняла омовение и помолилась. После этого сделав уборку в доме, она легла спать со своими детьми рядом со слепой свекровью.

Утром Фарида решила проверить стеклянную банку с мясом, потянула за веревку и — на тебе! Она даже испугалась и побледнела. Потому что банки со с мясом не оказалась на месте. То есть её кто-то стащил, оставив только оборванную веревку.

Через день-два разгневанный сосед Облокул, перепрыгнув через глиняный забор, прибежал к ней с цепью в руках. Фарида сильно испугалась. Сосед Облокул начал вопить с пеной у рта:

— Где твой муж?! Позови его сюда! Я хочу убить гада этой чугунной цепью! — кричал он злобно.

— А что случилось, Облокул-ака? — спросила Фарида удивлённо. Не пугайте меня, пожалуйста! Что плохого сделал Вам мой муж?

— А вот что: этот алкаш зарезал мою любимую собаку и съел её со своими дружками, сволочь! Поймаю — убью как шакала!.. — кричал Облокул, нервно махая цепью с ошейником.

Фарида поняла, откуда появилось у них свежее мясо, и её стошнило.

— Мужа нет дома. Сама не знаю, где он сейчас шляется, Облокул-ака! Ради бога, прошу, не убивайте его! У меня маленькие дети. Плох или хорош, он мне муж все-таки! Я куплю Вам новую собаку, хорошо?.. — сказала она.

Облокул ушёл, ругая Худьерди нецензурными словами, гремя цепью с ошейником, которая осталась ему на память от любимой собаки.

Вот так вот Фарида и живет со своими проблемами. У неё дома нет не то что бани, но даже ванной. Она купает своих детей допотопным способом, усаживая их в тазик. И сама так же моется. Баня есть в районном центре, но она далеко, где взять денег на это? Летом, правда, проще. Но осенью и зимой мыться в тазике, да еще в холодном помещении, опасно. Можно простудиться, и дети легко могут прихватить грипп. А там лишняя трата денег на лекарства, возня, нервы, депрессия и все такое. Лучше не мыться в зимний период. А как она стирает одежду? За неделю образуется гора нестиранного белья и одежды. Она вскипятит воду в большом казане на очаге и посыплет в кипяток золы. Потом палкой тщательно размешает золу с водой, и у неё получается самодельная сода. Эту соду женщины называют «ишкор». Этим ишкором стирает одежду. Стирать одежду таким способом летом для Фариды не очень трудно, если не считать боль в спине. Но в зимнее время этот труд становится просто адским. Кипятка хватает только на стирку, а когда она начинает полоскать в холодной воде, её руки немеют, краснеют и опухают от невыносимого холода. Иногда она просто не чувствует своих рук. Они становятся словно руки другого человека.

Как хорошо городским женщинам, у которых есть стиральная машина. Есть у них и пылесос для уборки дома.

В прошлом году однокашница Фариды Сайлихон, которая ездит каждый год в город Дубай, рассказывала что там она, работая прислугой одного богача убирает дом с помощью пылесоса-робота, которому достаточно дать команду, и он, двигаясь по комнате, наводит чистоту. Вот такая чудо техника!

Но Фарида не жалеет об этом, так как этот способ остался от предков и существует испокон веков, и от этого труда никто не умирал. Труд, по мнению Фариды, улучшает кровообращение в организме.

Сайлихон живет в роскоши. Имеет большой дом, машину и здесь на родине она устраивает посиделки, ездит на машине куда хочет, развлекается. Она носит на шее драгоценные цепочки, на пальчиках — перстни, в ушах — бриллиантовые украшения с золотыми серьгами. Она благоухает, как роза, дорогими французскими духами так, что её собеседница, или собеседник, просто задыхаются от резкого запаха. Все зубы у неё с золотыми коронками. Когда она улыбается или хохочет, Фарида удивляется, глядя ей в рот: Рот Сайлихона становится похожей на кошелек с драгоценностями. Её муж с радостью прислуживает ей, убирает дом, присматривается за детьми, кормит их, водит в детский садик и в школу пешком, готовит еду, вечером, укладывая детей спать, поет им колыбельную песню. Он стирает ей лифчики и трусики, гладит их утюгом, чистит ей туфли, моет окна и протирает тряпкой мебель. Не пьет, не курит, не играет в азартные игры. Одним словом, не человек, а ангел небесный. Сайлихон же, наоборот, не брызгает выпивать, курит дорогие сигареты. Она много раз предлагала Фариде, чтобы та поехала вместе с ней в Дубай. Но Фарида всякий раз отвергала её предложение.

— Нет, спасибо, подруга, у меня маленькие дети и слепая свекровь. Не могу я — говорила она. «Лучше близкий саман, чем далекий колос ржи» помнила Фарида узбекскую пословицу. Чтобы не обидеть свою богатую подругу, она не напоминала ей о том, что в Дубае многие женщины занимаются проституцией, торгуя своим телом. Когда они возвращаются домой, они говорят своим мужьям и близким, что они там работали.

Фарида даже в самые трудные моменты в своей жизни не просила ни у кого денег взаймы. Потому что она так воспитана. Она помнила, как бабушка говорила ей о плохих последствиях долга на том свете. По её рассказу, толпа людей, принеся гроб усопшего человека к святому человеку, попросила прочитать панихиду «Жаназа», без которой у мусульман нельзя похоронить усопшего. Тогда святой человек спросил у них, не остался ли у покойника неоплаченный долг. Толпа задумалась на миг, потом один из них сказал, что есть у покойника долг. Святой человек снова спросил, есть ли у него взрослые дети, которые смогли бы заплатить долг своего отца.

— К сожалению, нет. У него не было детей, он жил один — сказал человек из толпы.

Святой человек задумался на миг, потом снова обратился к толпе:

— А, остался ли у него скот или недвижимость, которыми можно было бы покрыть долг?

— Нет, господин, он был бездомным. Ради Бога, прочтите панихиду, благородный — сказал кто-то.

— Ну, в таком случае, сами читайте ему панихиду. Я не буду читать — сказал святой человек и собрался уходить.

Люди остановили его и спросили:

— О, благородный, сделайте милость бедному покойнику. Почему Вы не хотите читать ему панихиду? — спросили они удивлённо.

И святой человек сказал им:

— Знаете, человек не должен уносить долги на тот свет. Это очень плохо. Потому что на том свете совсем другие отношения. Там люди не могут оплатить свой долг своим кредиторам деньгами, золотом или скотом. На том свете плата осуществляется только «савабом», который человек заработал своими благородными делами. Самое опасное это то, что кредиторы, увидев страшный Ад, повышают цену своих кредитов на саваб. Тогда справедливый Бог отнимает саваб у людей, которые не хотели или просто не успели заплатить свой долг в таком размере, который хотел кредитор. В случае если у человека нет саваба, все грехи которые совершил кредитор заносятся на его счет. В результате, грешник кредитор, освободившись от своих грехов, попадает в Рай на вечную жизнь. А должник, наоборот, заваливая все тяжкие грехи кредитора, попадает в Ад — сказал святой человек. Толпе пришлось похоронит усопшего без понихиды и зарыли его как собаку. Вот так воспитали Фариду. С тех пор она боится долга.

Об этом думала Фарида, не отрывая своих задумчивых глаз от огня, который с треском плясал в очаге, отправляя в небо красно-оранжевые искры. Наконец вода в кумгане вскипела, Фарида приготовила чай и позавтракала, чем Бог послал, со своей слепой свекровью. Детей она не хотела тревожить, так как они спали крепким и сладким младенческим сном.

— Ты, доченька, не беспокойся о детях. Когда они выспятся, я их накормлю завтраком. После завтрака они отправятся пасти корову — сказала свекров Фариды.

— Хорошо, мама — сказала Фарида и начала собираться в дорогу.

Да, вы угадали. Она должна торговать кислым молоком и рисом. Перед тем отправиться в путь, она прочитала молитву, чтобы ей сопутствовала удача. Потом взвалила огромный рюкзак на спину, подняла тяжелые сумки с рисом и вышла на улицу.

7 глава Отец

Шумный восточный базар. Людская толпа движется, словно лава огнедышащего вулкана, шум и гам вокруг. Витает в воздухе запах дыни и жареного мяса и кукурузы. Дымят шашлыки в шашлычниках. Где-то вдалеке иакают ослы. Кричат повара в белых халатах и в белых шапках:

— Налетайте, люди, есть вкусные и недорогие шашлыки! Есть самса, лагман, шурпа с бараниной и плов!..

На углу где дехкане торгуют репой, сидят грязные, небритые алкаши-собутыльники со длинными ногтями, в грязных одеждах, с непричесанными волосами.

В этом кругу сидел и муж Фариды Худьерди.

Вдруг он заговорил:

— Мужики, хотите поржать? — спросил он, закуривая маленький окурок сигареты, держа его двумя пальцами, как пинцетом.

— Валяй, Худик — сказал один из алкашей, почёсывая живот.

Глядя на высокого человека в поношенной тюбетейке, который шел со своей низкорослой женой посреди толпы, оглядываясь вокруг, Худьерди закричал:

— Тусумбой! А Тусумбой!

Тусумбой оглянулся и заулыбался.

— Аа-аа, Худьерди, это ты? До сих пор не умер? — засмеялся он, указывая на Худьерди своей низкорослой жене. Его жена тоже заулыбалась, сверкая зубами с металлической коронкой.

— Тусумбой, помнишь, мы с тобой служили вместе в армии?! Ты работал тогда в свинарнике в нашей военной части?! — сказал Худьерди, придавив окурок своим зимним ботинком.

— А как же, конечно, помню! Я был ефрейтором. Помню ту старую лошадь с телегой, на которой я таскал помои для свиней. Помню нашу родную казарму, березовую рощу, сосновый бор, которые весело шумели на вольном ветру! Помню стук дятла, розовые закаты! Картофельные поля, яблочные сады, тихие, лунные ночи, громкие трели соловьёв!

Эхххх… — вспомнил со вздохом Тусумбой.

Худьерди продолжал диалог:

— Я тоже помню. Особенно тот день, когда мы с тобой трахали свиней, загнав в угол свинарника нашей военной части. Тогда ты трахал хромую свинью, помнишь?! — сказал он. При этих словах поднялся дружный хохот толпы и Тусумбой замер. Покраснел до ушей от стыда и произнес:

— О чем ты, дурак?! Какая свинья?! Я никогда не занимался такими гнусными делами! — сказал он, словно оправдываясь.

Тут его низкорослая жена, закрыв лицо ладонями, зарыдала и собралась уходить. Тусумбой пошёл ей вслед, стремясь догнать её, и говорил:

— Сумбулой, не верь этому алкашу! Он — дурак, ему срочно надо идти к врачу! Крыша у него поехала от регулярной пьянки! Я никогда тебе не изменял! — оправдывался он сново нервно поправляя свою поношенную тубитейку.

Дружки Худьерди надрывались от смеха. Они смеялись наповал оригинальным смехом, сверкая языками в беззубых дуплах своих ртов. Они смеялись долго. Потом один из них сообщил страшную весть о том, что у них вино кончилось.

— Разве это проблема? Сейчас найдем деньги и купим еще пару бутылок вина — сказал Худьерди, поднимаясь с места.

В этот момент среди прилавков появился слепой певец в тюбетейке и в восточном халате, который шагал, играя на рубабе и надрывно напевая трогательную песню об осиротевших детях. Рядом со слепым певцом шла его плохо одетая жена, тоже слепая, с закрытыми глазами держа в вытянутой руке грязную брезентовую суму, чтобы люди бросали в неё подаяния. Слепой певец пел громко:

— Ота-онасий борлар баланд тог устида ойнар, Ота-онасий йоклар кабрнинг бошида йиглар!

Эти строки в переводе звучит так: те дети, у которых есть родители, играют в горах. А дети, у которых нет родителей плачут над могилой.

— Каландар шахрига борсам, бошимдан офтоб утди! Оёгим лойга ботганда онам, кадри ёмон отди!

Эти слова в переводе звучит примерно так:

— В изгнании я получил солнечный удар и заболел. Ах, мама родная, мне так не хватает тебя сейчас!

Худьерди содрал этикетку с бутылки и подойдя поближе к певцу сказал:

— Яшанг, кори-ака! То есть «дай бог, чтобы Вы долго жили, брат певец!».

Потом сделав вид, что бросает в суму деньги, с ловкостью фокусника спер все подаяния, которые слепой певец собрал со своей женой.

Когда Худьерди, купив пару бутылок вина, вернулся к своим дружкам алкашам, они обрадовались как дети и стали расхваливать его за предприимчивость. Худьерди принялся открывать бутылку, но тут появился слепой певец со своей женой. Певец оказался зрячим и его жена тоже. Он схватил за воротник Худьерди и ударил его кулаком по морде. Худьерди хотел нанести певцу ответный удар, но не смог. Потому что певцу помогала его жена, которая наносила Худьерди коленями сокрушительные удары в область живота, словно кикбоксер с многолетним стажем.

— Ты чего, сволочь, спёр наши кровные деньги, которые мы заработали честным путем?! А ну-ка, гони бабки сюда живо, пока мы тебя не укокошили! — сказал зрячий певец, шипя словно ядовитая змея.

— Хорошо, братан, хорошо! — сказал Худьерди, покраснев от нехватки воздуха и шаря по своим карманам трясущимся руками.

«Преданные друзья» Худьерди сбежали наутек, оставив в беде своего предприимчивого дружка. Певец и его жена, отняв оставшиеся у Худьерди деньги, долго били его руками и ногами, пока не устали. После этого они ушли, растворившись в толпе, продолжая петь с закрытыми глазами.

Худьерди долго валялся на земле без сознания, весь в крови. Когда он пришел в себя, он увидел мальчика с бледним лицом и сильно испугался, подумав, что это белая горячка. Но когда он узнал своего двенадцатилетнего сына заплакал.

— Не плачьте, дада, вставайте. А не то милиция Вас заберет и отправит в вытрезвитель — сказал Ильмурад, помогая встать своему отцу. Поскольку его отец был тяжелым, пока поднял его от напряжение у мальчика вздулись жила на висках. Таким образом Ильмурад с трудом уложил своего отца в свою тележку и начал её толкать.

— Куда ты меня везешь? — спросил Худьерди, лежа на тележке.

— Туда, где я ночую — сказал Ильмурад.

Толкая тележку, он повез своего отца во двор чайханы. Потом, приподнял его и начал спускаться в прохладное подвальное помещение теплотрассы.

Наконец Ильмурад уложил отца на самодельные нары, которые он сам смастерил.

— Отдохните здесь, дада, сейчас я Вам принесу еду — сказал Ильмурад.

Худьерди ничего не ответил. Выйдя из подвала, Ильмурад пошел в сторону лавки, где продавали варёный горох и лепешки. Когда он вернулся, отца в подвале не было. Он вышел во двор, беспокоясь за отца, подумав, что Худьерди увели милиционеры. Но самое страшное он увидел позже, когда его тележка исчезла. У Ильмурада ёкнуло серце.

— Эх, только не это — подумал он.

Ведь без тележки ему конец. Как же он будет теперь работать? С такими мыслями Ильмурад пошёл искать тележку. Побежал в сторону прилавок. Он долго искал тележку, и, наконец, увидел её в руках здорового, смуглого и храмого человека.

— Дядя, это моя тележка, отдайте! — сказал он смуглому и храмому человеку.

— Отстань! Я её только что купил вон у того алкаша! — ответил смуглый и храмой человек, указывая на Худьерди, который хищно улыбаясь, слился с толпой.

8 глава Добрые соседи

Бедного человека укусит собака, даже если он сидит на высоком верблюде.

(Узбекская пословица)

После утренней молитвы Фарида взяла ведро зашла в коровник подоить корову. Там она чуть в обморок не упала, увидев страшную картину. Из руки Фариды выскользнуло ведро и, загремев, упало на землю. В коровнике лежала их дохлая корова. Потухшие её глаза были открытыми, а из её некрасиво скривившегося рта торчал язык сиренового цвета. Фарида горько зарыдала надрывным голосом, прислонясь к неоштукатуренной стене коровника, чтобы не упасть.

— Господи! За что ты отобрал наш последний источник дохода, которым кормилась наша семья, еле сводя концами?! Как я теперь буду кормить своих детей и слепую свекровь, Господи?! — плакала она.

Когда она вышла во двор, продолжая громко плакать, испугавшаяся слепая свекровь спросила её, почему она плачет. Фарида сказала ей страшную правду, и свекровь тоже заплакала. Потом она стала умолять Фариду, чтобы она не била детей. Она сказала, что после того как дети, которые пасли корову, вернулись домой, они рассказали, как их корова, волоча за собой Мекоила, направилась в сторону хлопкового поля. Мекоил был еще недостаточно силен, чтобы с помощью аркана остановить корову. Если, не дай бог, бригадир или председатель колхоза увидит корову, которая лопает хлопчатник, то корове — конец. Они тут же зарежут её и конфискуют мясо. Таково было постановление председателя колхоза, дескать, нельзя кормить скот важным государственным стратегическим сырьем. Поэтому Мекоил старался изо всех сил тянуть на себя аркан, чтобы не позволить корове есть хлопчатник. Он кричал своей сестричке, чтобы она помогла гнать корову сзади, стегая её палкой. Пока они тянули корову, она успела съесть значительную порцию хлопчатника. Дети обрадовались не только потому, что им удалось оттянуть корову. Они облегченно вздохнули, потому, что никто из руководителей не видел, как их корова ела хлопчатник. Из слов детей начала выяснятся причина гибели коровы. То есть слепая свекровь предположила, что хлопчатник, который съела корова, был специально отравлен ядовитыми пестицидами. После этих слов свекрови Фарида снова зарыдала громким голосом, в отчаянии ударяя себя по голове. Услышав шум, проснулись соседи и вошли во двор. Один из них скорбно начал выражать соболезнование:

— Не плачьте, соседка. Это дело Божье… Бедная Ваша свекровь при жизни была безобидной старухой. Хотя она было слепая, но предвидела всё как Ванга. Она, видела глазамы которые открылись у неё в душе как у экстрасенсов. Да будет её место в Раю, амин! Примите наше соболезнование, Фаридахон — сказал он.

— Да, что вы люди, на самом деле, моя свекровь жива! Корова наша сдохла! — сказала Фарида горько плача.

Тот извинился:

— Ах, простите ради Бога, соседушка. Значит, Ваша свекровь долго будет жить… Простите… сказал сосед.

— Боже Всемогущий, зачем ты так, а? Лучше бы забрал меня, a корову оставил! Как мы теперь жить-то будем?! Сын мой окаянный — пьяница! Пожалел бы, Господи, мою сноху! Ей и так было очень трудно… — плакала слепая свекровь, лежа на чорпае.

Тут кто-то вмешался в разговор, и начал давать советы:

— Не горюйте, не переживайте, соседка. Всегда есть выход. Безвыходного положения не бывает. У меня есть один знакомый мясник по имени Саидваккас. Он может купить тушу Вашей дохлой коровы и быстро реализует, размешав её со свежим мясом. У Саидваккаса золотые руки. Он мастер своего дела и действует как картежник с полувековым стажем. Саидваккас реализует не только дохлый скот, но и кости тоже. Он закупает их тоннами, потом перепродает потребителям с такой ловкостью, что покупатели даже не замечают, как он подсовывает размельчённые старые кости, которые он закупает в зоопарках. Правда, один учитель, заметив это, поднял политический скандал, угрожая посадит мясника в тюрьму на длительный срок. Но мясник Саидваккас спокойно взял длинный нож, заточил его хорошенько с помощью напильника с волчий ухмылкой, срезал один тонкий волосок своей руки, как бы проверяя остроту ножа, и ударил учителя этим холодным оружием в горло изо всех сил, но учитель отскочил назад и уцелел. Но, сильно испугавшись, он резко побледнел, словно вампир в полнолуние. Мясник Саидваккас сказал, не дай бог, учитель проболтает о его гнусном преступлении, тогда ему придет конец, то есть он сразу превратится в труп. После этого учитель перестал спорить с мясником Саидваккасом. Услышав необыкновенный совет своего соседа Фарида на миг перестала плакать и сказала:

— Что вы говорите? Вы в своем уме? Реализовать мясо дохлой коровы в мясном ларьке, — это большой грех! Как я буду отвечать перед Богом на том свете? — сказала она.

Тут третий человек стал давать свои ещё более интересные советы:

— Тогда, эту дохлую корову нужно продать мясокомбинату, где производят колбасу. Там работает мой брат и он рассказывал, что многие люди каждый день из разных уголков области привозят туда дохлых коров, овец и коз. Не знаю, в курсе Вы или нет, сейчас наша Республика стала независимым, и предприятия перешли в руки предпринимателей. А предпринимателей не очень интересует, какая там болезнь, «сальмонелла», «бруцеллез», «эбола» или «бешенство». Для них главное, чтобы деньги текли рекой. Вот они и скупают дохлый скот и делают колбасу различных сортов. Эх-хе-ей, оказываются они покупают тоннами старинные книги древних поэтов и философов в качестве макулатуры, которые библиотекари нелегально привозят на самосвалах, чтобы продать. После этого предприниматели, разрезав эти книги на мелкие куски с помощью специальных размельчителей, смешивают их с жидкой мясной массой. Вот по этому насиления нашей области, которые едят колбасу, сами того не замечая становятся мудрыми день за днем. Это еще ничего. Брат мой, который работает на этом предприятии, недавно рассказывал, что однажды на мясокомбинате без вести пропал высокий дворник — алкаш, и через день лоскуты его клетчатой рубахи и сношенную тюбетейку с кусками его резиновых сапог обнаружили в огромном барабане, где мясная смесь заливается в специальные кишки. Вот туда и сдадим Вашу дохлую корову за определенную сумму денег. Не бойтесь, там работают высококвалифицированные ветеринары, и они подготовят Вам соответствующие документы о том, что корова Ваша была живая и не болела сальмонеллой, бруцеллезом или бешенством. Там будут поставленные в аккурат и печать со штампом. Об ответственностях перед Богом, тоже не стоит думать. Вы же колбасу не едите, правильно? Вот и на том свете Вам не будут задавать сложные вопросы о колбасе. Или скажете Богу всю правду, о том, что Вы были просто вынуждены продать мясокомбинату тушу своей дохлой коровы, так как у Вас не было другого выхода.

Услышав это, Фарида произнесла: «Астагфуруллах! Астагфуруллах!» Потом начала выгонять соседей со двора:

— Уходите сейчас же, придурки! Шайтаны! Уйдите из нашего двора, ради всего святого! Оставьте нас в покое! — кричала она нервно и продолжала реветь, присев на деревянную ступеньку, закрыв лицо ладонями. Слепая свекровь Фариды тоже заплакала.

9 глава Бессонница

Проводив Сарвигульнаргис до полевого стана, поэт Подсудимов вернулся в дупло старого тутового дерева и зажег керосиновую лампу. Потом сел на табуретку и решил написать пару хокку про одиночество и разлуку, но он никак не мог сосредоточиться. Ему не давали покоя мысли о красивой женщине Сарвигульнаргис. Её песни до сих пор звенели у него в ушах, и сладкий запах её волос всё еще дурманил его. Желание еще раз увидеть её мучил Поэта Подсудимого, и он понял, что по уши влюбился в неё, как говорится, с первого взгляда. Он все глядел через узкую щель дупла тутового дерево и никак не мог отвести глаз с полевого стана, где грустно сияли далёкие огни. Как раз за этим полевым станом сиял ясный месяц, освещая мрак. На небесах, где-то вдалеке таинственно мерцали синие звезды.

Поэт Подсудимов почувствовал голод и, решив приготовить себе ужин, вышел из дупла. Потом он разложил сухой хворост, зажег костер и на огне стал жарить кукурузные початки, которые принес с колхозного кукурузного поля. Когда он жарил этот початок, воздух наполнился запахом жареной кукурузы. Поэт Подсудимов взял один горячий початок и стал перекидывать с руки на руку, одновременно дуя на него, чтобы он остыл. После этого он принялся есть жареную кукурузу с большим аппетитом. Он кушал, закрывая глаза от наслаждения, не видя своего почерневшего от копоти рта.

— Какая вкуснятина! Спасибо тебе, Господи, за сытый ужин! — подумал он сладко, пережёвывая жареные зернышки кукурузы.

После сытного ужина он твердо решил пойти на полевой стан, чтобы снова увидеться с Сарвигульнаргис. Если не удастся встретиться с ней, то хотя бы увидеть её милое лицо издалека. С такими намерениями Поэт Подсудимов потушил костер и керосиновую лампу, которая горела в дупле тутового дерева. Потом он направился по тропинке в сторону полевого стана.

Дорогу Поэта Подсудимова освещал месяц. Когда он подошел к полевому стану, там при свете подвесных лампочек он увидел группу женщин и пятерых мужчин, которые сидели за длинным самодельным столом. Один горбатый человек играл на рубабе и пел какую-то песню про любовь. Ему на порванном баяне аккомпанировал человек с бледным лицом. Когда поэт Подсудимый увидел Сарвигульнаргис, которая сидела среди женщин, и у него от волнения чуть сердце не выскочило из грудной клетки.

— Какая красивая женщина! — подумал он.

Сарвигульнаргис, прислонясь головой к плечу другой женщины, слушала песню, которую пел тот горбатый музыкант с рубабом в руках. В это время кто-то умывался у арыка, а кто-то стирал одежду. Поэт Подсудимов стоял за деревьями, которые росли вдоль арыка и глядел на людей, которые приехали на помощь к хлопкоробам колхоза «Яккатут». Он стоял словно голодный волк, который глядит на отару овец из мрака.

Тут одна невысокая полная женщина подошла к яме и бросила туда пустые консервные банки. Это был шанс для поэта Подсудимова, который нельзя было упустить ни в коем случае. И чтобы не вспугнуть женщину, он вышел туда, где было светло, и искусственно закашлял, чтобы обратить на себя внимание невысокой женщины. Услышав его кашель, женщина от испуга потеряла равновесие и чуть не полетела в глубокую яму. Спешно отступив назад, она сказала:

— Вы кто?! Что Вы тут делаете, на ночь глядя?! — сказала она, пятясь назад.

— Да, Вы не бойтесь, ради бога, ханум. Это я, поэт Подсудимов. Я живу вон там… у этого… Ну, в общем, это не важно… Мне это… Как бы Вам объяснить. Ну аа… не смогли бы Вы позвать женщину по имени Сарвигульнаргис? Будьте любезны, пожалуйста — попросил Поэт Подсудимов.

Невысокая женщина резко повернулась и побежала обратно туда, где сидели женщины и мужчины и, подойдя к Сарвигульнаргис, шепнула что-то ей в ухо. Сарвигульнаргис неожиданно вполуоборот повернулась в сторону, где стоял Поэт Подсудимов и встала. Потом нерешительно с испугом направилась в сторону Поэта Подсудимого.

— Какая походка, Господи! Она приближается словно луна, которая медленно поднимается всё выше и выше, освещая мрак моей души! — подумал с восторгом Поэт Подсудимов.

Сарвигульнаргис подошла к поэту Подсудимому, и они поздоровалась.

— Ну, зачем пришли? Уходите сейчас же, ради Бога. Что скажут люди, увидев меня с Вами? Не портите репутацию одинокой женщины — сказала Сарвигульнаргис, с опасением оглядываясь назад.

— Хорошо, Сарвигульнаргис ханум, я сейчас же уйду. Только с одним условием. Вы обещайте мне, что завтра придете туда, где мы с Вами сегодня встретились — сказал Поэт Подсудимов.

— А зачем? Что Вам от меня вообще нужно? — удивилась Сарвигульнаргис.

— Не знаю, Сарвигульнаргис. Я знаете, ну… я просто хочу еще раз услышать Ваши песни. Хочу побеседовать с Вами. Мне приятно с Вами беседовать, понимаете? Но честно, сам не знаю, почему, поверьте мне.

— Да перестаньте Вы, о чем вы говорите? Вы шутите? — сказала Сарвигульнаргис и густо покраснела.

— Я серьезно говорю, Сарвигульнаргис. Ну, придете или нет? Ежели нет, то я до утра буду сидеть здесь, ожидая, когда вы выйдете из полевого стана, и так каждый день. Только чтобы увидится с Вами или хотя бы увидеть Ваше прекрасное лицо издалека, я готов на все, вплоть до поножовщины и потопоровщины — сказал твердо Поэт Подсудимов.

— Уфффф… Ну, хорошо, хорошо, договорились. Я постараюсь прийти туда. А теперь уходите — сказала Сарвигульнаргис.

— Вот это другое дело, Сарвигульнаргис. Всё. Я ушел. Доброй Вам ночи, и пусть снятся Вам самые хорошие сны — сказал Поэт Подсудимов.

— Спокойной ночи — сказала Сарвигульнаргис и, повернувшись, пошла обратно на полевой стан.

По дороге поэт Подсудимов от радости громко запел, весело пританцовывая в такт своей песни.

10 глава Огненные мухи

Поэт Подсудимов целый ночь не мог спать и не написал ни одного хокку, думая только о Сарвигульнаргис, корчась, как раненная змея, в скрипучей кровати, покрытой сеном. Уснул он только на рассвете и проснулся, услышав знакомый божественный голос Сарвигульнаргис. Она пела недалеко от тутового дерева, в дупле которого лежал Поэт Подсудимов, в своей вертикальной кровати, похожей на кресло космонавта. Поэт Подсудимов вышел на балкон дупла и увидел Сарвигульнаргис, которая не отрываясь от работы, самозабвенно пела оперные песни.

— Оказывается, она всё-таки пришла! Как хорошо! Спасибо тебе, Боже! — подумал Поэт Подсудимов и вышел из дупла тутового дерева. Почистил зубы, умылся в осеннем арыке и вытерся полотенцем, внимая красивым оперным ариям, которые пела Сарвигульнаргис.

«Вот настоящая женщина! — думал поэт — не то, что его бывшая жена Ульпатой, которая не только не понимала искусства но и презрала его.

Она говорила, что искусство — это ремесло шайтана».

С такими мыслями Поэт Подсудимов пошел на свидание с Сарвигульнаргис, даже забыв о завтраке. Сарвигульнаргис пела очередную арию «Оглима ухшийди овозинг сани», из оперы «Шохсанам и Гариб», название которой в переводе звучало так: «твой голос похож на голос моего сына». Это грустная песня матери Гариба, которая вдали от своего сына, ушедшего в далёкие края в поисках своей возлюбленной Шохсанама, ослепла, тоскуя по нему. Когда Гариб возвращается домой с караваном из далеких краев, его ослепшая мать щупая его лицо, поет, мол, странник, твой голос похож на голос моего сына, и мне кажется, что ты побывал там, где бродит мой сын Гариб, и ты, может, даже встречал его и беседовал с ним. Эту трогательную песню Сарвигульнаргис пела с таким мастерством, — аж слезы появились в глазах Поэта Подсудимого.

Когда закончилась песня, Поэт Подсудимов, придя в себя, словно человек, который вышел из комы, похлопал ей. Сарвигульнаргис красиво улыбнулась, повернувшись лицом к Поэту Подсудимову, прикрывая ладонью лицо от острых лучей утреннего солнца.

— Ну, доброе утро, госпожа певица ханум! Браво! Браво! Великолепное исполнение! — сказал Поэт Подсудимов, аплодируя.

— Доброе утро, господин Поэт Подсудимов-ака! Спасибо за комплемент! — поблагодарила Сарвигульнаргис на миг прекратив собирать хлопок.

— Простите, что я опоздал немного, госпожа Сарвигульнаргис ханум. Я бы пришёл вовремя, но, видите ли, когда я услышал Ваш голос, у меня парализовались мышцы, и я, словно чугунная сидящая статуя Будды, не мог двигаться даже на сантиметр. Я вышел из дупла только тогда, когда Вы делали передышку — начал оправдываться Поэт Подсудимов.

— Ну, ну, снова начали крутить новую комедию да, уважаемый поэт хоккуист? Кстати, у Вас тоже Божий дар. Вы должны открыть свой театр комедии и юмора. Иначе история Вас не простит — сказала Сарвигульнаргис.

— Да, я попытался один раз открыть фермерское хозяйство, но моя попытка потерпела неудачу. В банке отказали мне выдать соответствующий кредит — сказал Поэт Подсудимов.

— Интересно, почему?.. Ах, поняла, как же я сразу же не догадалась? У Вас же это, фамилия криминальная — Подсудимов. Наверное, поэтому и отказали они выдать Вам кредит — предположила Сарвигульнаргис.

— Да нет. Просим, грят, прощения, мы не можем выдать кредит покойникам, так как покойники не в состоянии возвратить полученный ими кредит с процентами. Вот, грят, у нас есть документы в двух экземплярах, подтверждающие, что Вы десять лет тому назад погибли при взрыве кислородного баллона на стройке в далекой России. Дело в том, что я, действительно, много лет тому назад поехал на заработки в качестве гастарбайтера в Россию, и там на одной из строек работал газосварщиком. Я очень любил тогда свою профессию. Бросал в бачок килограмм карбида и наливал туда воду. Потом, когда бачок начинал щипеть, я плотно закрывал крышку, карбид с водой входил в реакцию и внутри него накапливался газ серого света, который горел, смешиваясь с кислородом. Я работал, надев маску, и держа в руках грелку. Когда я подставлял зажжённую зажигалку к кончику грелки, то сначала издавался звук, типа «тсс!», потом «парс!» — и загоралась струя оранжевого огня с голубым кончиком. Я резал металл, и из расплавленного металла летели в разные стороны искры огня, похожие на красных мух. Наблюдать за полетом этих огненных мух было одно удовольствие. Эти огненные мухи иногда залетали в воротник моей грубой светло-коричневой спецовки, похожей на брезент и обжигали мне шею. Иногда они попадали прямо в голенище моих валенок, и я от ожога прыгал от невыносимой боли в ногах, словно узник-партизан, который «танцует» под автоматными очередями на смех фашистов. Спецовки, сшитые из грубого брезента, тоже сильно пострадали от залетавших в них огненных мух. Спецовки мои выглядели, словно одежда человека, застреленного с помощью автоматического оружие легендарными американскими гангстерами, пустившими всю обойму в тело жертвы. Но, несмотря на всё это, я любил свою работу, обожал запах карбида, похожего на запах гнилого лука, который многие не любят. А я тащился от этого запаха, изо всех сил нюхал серый дым карбида, словно душистую розу Шираза, вовсю расширяя ноздри. Я работал денно и нощно, даже в дни отдыха. Неплохо зарабатывал деньги и отправлял их через компанию ВЕСТЕРН ЮНИОН своему дяде. У меня тогда на родине был большой дом и две легковушки иностранного производства. Мама моя жила в этом доме в роскоши. Но однажды, когда мы работали на высокой стройке, взорвался кислородный баллон и все гастарбайтеры, которые работали вместе со мной, погибли. Взрывная волна разорвала их буквально на куски и разбросала в разные стороны. Так как я тогда работал за толстой кирпичной стеной вдали от кислородного баллона, то чудом остался жив. Но получил сильные ожоги и ушибы разной степени и, конечно, контузию. Долгое время я пролежал в коме. Милиция отправила моим близким весть о том, что я тоже погиб в этой катастрофе. Когда приехал дядя, чтобы забрать и увезти мое тело, его пустили в морг, чтобы опознать труп своего племянника, то есть меня. Там тогда лежали тела погибших, и опознать их было трудно. По просьбе моего дяди ему отдали тело, которое он наугад выбрал и, положив в герметичный гроб, плотно закрепили крышку. Мой дядя вернулся домой и похоронил меня со всеми почестями на местном кладбище. Поставил надгробный камень из гранита с моим изображением. А документы о моей смерти, которые он получил из милиции, направил в отдел внутренних дел и в махаллинский комитет. Через несколько лет я встал на ноги и приехал сюда. Увидев меня, односельчане в ужасе разбежались в разные стороны. Даже мой собственный дядя. Оказывается, дядя со своей женой уже успел через нотариуса продать покупателям мой дом и машину. Ты, грит, племянник, сильно не переживай. Потому что теперь тебе не понадобятся ни дом, ни машина. Я грю, как это так, дядя? Ведь я жив и здоров. Дышу, кушаю, смеюсь, сплю и разговариваю с тобой.

Он, грит, это тебе только кажется, что ты живой. На самом деле ты покойник. Но ты не унывай, со временем привыкнешь. Ну, думаю, дела. Неужели я покойник? А где говорю моя мама. Оказывается, бедную отправили в дом престарелых, где она до сих пор и живет. Еще посещает меня два раза в неделю, приносит еду. Бедная свою пенсию тратит на меня. Только она верит, что я жив и здоров.

В первые дни моего приезда я посещал её и подбадривал, говоря, мол, не расстраивайся, мамань, всё будет хорошо. Вот пойду в банк, получу кредит и открою фермерское хозяйство. Заработаю приличные деньги и верну наш дом, и мы купим новую машину. Бедная мама плакала, мол, зачем мне дом и машина. Самое главное, ты вернулся с того света живым и здоровым, сынок. А я решил всё-таки пойти в банк, чтобы получить кредит и начать всё сначала. А что случилось в банке, Вам известно. После всего этого я сам стал сомневаться в том, что я живой. И чтобы не раздражать население, пришел сюда и поселился, словно джин, в дупле вон этого тутового дерева. Кто знает, может, я на самом деле не живой, то есть покойник. Может, после смерти человеку кажется, что он живой, и он не помнит, когда, каким образом и где он умер. Если учесть, что покойники могут общаться только с покойниками, то не трудно догадаться, что Вы тоже из числа тех, которых нет в живых — сказал Поэт Подсудимов.

Услышав всё это, Сарвигульнаргись снова начала смеяться.

— Да не пугайте меня, товарищ мертвец. Мертвецы не чувствуют боли. Давайте-ка, я Вас проверю — сказала она и, держась за длинные волосы поэта Подсудимова, начала дергать.

— Ой, больно! Что Вы делаете, ей Богу, отпустите! — взмолился Поэт Подсудимов.

Сарвигульнаргись отпустила его волосы.

— Ну как, Вы живы?! — спросила она, смеясь.

— Даааа, действительно. Оказывается, я еще не помер — сказал Поэт Подсудимов.

Потом вдруг схватился за волосы Сарвигульнаргис и начал крутить их.

— Позвольте мне, ханум, проверить Вас тоже. Мало ли что. А вдруг Вы окажетесь живой покойницей — сказал он.

— Ой, что Вы делаете, Поэт Подсудимов-ака! Отпустите! Больно же! — закричала Сарвигульнаргис, искажая свое лицо от боли и смеясь одновременно. Поэт Подсудимов протянул женщину к себе и крепко поцеловал её в губы. Сарвигульнаргис попыталась сопротивляться, но сильная рука Поэта Подсудимова, которая держала её за волосы, не позволяла ей вырваться из его объятий. Когда Поэт Подсудимов отпустил её волосы, она резко выпрямилась и так дала ему пощечину, что от удара из глаз Поэта Подсудимого полетели сине-зеленые искры.

— Дурак! Как Вы посмели, бесстыжий! — сказала Сарвигульнаргис в ярости и, развернувшись, побежала в сторону полевого стана. Она бежала и плакала.

Поэт Подсудимов, ощупывая свое лицо, не знал, что делать.

— Постойте, Сарвигульнаргис! Я пошутил! Да что Вы шуток, что ли, не понимаете?! Остановитесь! — крикнул он вслед Сарвигульнаргис.

Но Сарвигульнаргис не остановилась. Наоборот, побежала еще быстрее.

Поэт Подсудимов понял, что бежать за ней бесполезно, и что он совершил глупую ошибку.

11 лава Деревянный наручник

Поэт Подсудимов сидел у себя в кабинете в дупле тутового дерева, попивая сакэ и думая о прекрасной Сарвигульнаргис. Тем самым он казнил себя, сидя при свете керосиновой лампы, подвешенной к потолку дупла, за ту глупую ошибку, которую он совершил, и никак не смог простит себя. Все эти годы он жил в одиночестве как поэт отшельник в японских горах, но сегодня он остался один не только в селе и в мире, но и во всей вселенной. Это тотальное одиночество вдохновило Поэта Подсудимова как никогда, и он написал следующие строки в жанре хокку.

Кто там?! — спросил я

Сидя в дупле тутового дерева

Оказался дятел…

«Ну, ничего — думал Поэт Подсудимов — пусть сейчас женщины уходят от меня. Придет время, и я стану самым богатым писателем на свете. Вот тогда Ульпатой с Сарвигульнаргис будут умолять меня с кровавыми слезами на глазах, чтобы я их простил и женился на них. Но тогда уже будет слишком поздно. Потому что, когда они придут, увидят мою красивую, стройную и молоденькую жену, напудренную, всю в духах, сидящую у меня на коленях в ночной шелковой сорочке российского производства. Увидят они также моих детей, у которых все тридцать два зуба будут в крупных золотых коронках, и от зависти они волком завоют».

С такими мыслями, поэт Подсудимов выпил очередную порцию крепкого сакэ, который сам готовил из риса, и в глубине души у него снова поднялся шквалистый ветер, начало штормить, словно океан вдохновения поднимал двадцатиметровые волны, над которыми кричали чайки.

В осеннем вспаханном поле

В одиночестве собираю хворост хлопчатника

Закаркала в тумане ворона…

Вдохновение в душе поэта Подсудимова всё еще штормило.

Потом он написал еще один хокку.

В безлюдном поле осенний ветер

Сорвал с меня тюбетейку, и она покатилась.

Долго бегал я за тюбетейкой и еле поймал её…

Поэт Подсудимов начал спешно писать четвертый хокку:

Заблудившийся слепой ветер

Пощупал мое лицо и надрывно заплакал.

Травы тоже плакали, качая головой…

Наконец, вдохновение отпустило поэта Подсудимова, и он притих. После очередной стопки крепкого саке, он охмелел, и его стало клонить ко сну. Он уснул. Во сне поэт Подсудимов снова поехал за заработком в далекую Россию вместе со своим односельчанином, который давно уже работал там дворником. Тот узбек посоветовал ему поехать вместе с ним в Россию, обещая ему престижную работу на стройке, где требовался квалифицированный газосварщик.

— А что, по-моему, не плохая идея. Заработаю кучу денег, и на эти деньги опубликую свои книги в издательствах России — подумал Поэт Подсудимов.

И они вместе поехали на поезде в Россию на заработки. Они сошли с поезда на железнодорожном вокзале города Свердловск, и тут к ним подошли два милиционера патрульно-постовой службы. Представившись и отдав честь, они вежливо попросили поэта Подсудимова и его односельчанина предъявить удостоверения личности, то есть паспорта. Милиционеры отпустили бы их, так как у них с документами были все в порядке, но тут один из милиционеров резко побледнел и, указывая на окно магазина, сказал:

— Ни ффига себе, гляди, Володя, на стекле окна не видно отражение этого узбека!

Милиционер по имени Владимир обернулся и, посмотрев на окно, остолбенел от удивления.

— Действительно — сказал он, и хотел было повернуться лицом к Поэту Подсудимову, у которого тень не отражалась на оконном стекле витрины магазина, как тот вдруг побежал наутек что есть мочи и исчез из виду буквально за считанные минуты. Поэт Подсудимов растворился в густом русском тумане, который клубился на перроне железнодорожного вокзала. Испуганные милиционеры даже не стали гнаться за Поэтом Подсудимовом.

А он между тем бежал по туманному перрону, оглядываясь назад. Его чуть не сбил товарный поезд, который только что тронулся, пронзительно свистя. Но всё же он ударился головой о чугунный столб и ушибся. Поэт Подсудимов тут же встал и побежал дальше, попутно думая найти где-нибудь укрытие, чтобы спастись от милиционеров патрульно-постовой службы. После долгой пробежки он оказался в заснеженном лесу, где царили туман и тишина.

Наконец, Поэт Подсудимов нашел себе подходящее укрытие у старой ёлки. Ему не составило особого труда, залезть на дерево, опираясь ногой и цепляясь руками за лохматые ветки высокой могучей зеленой ёлки, покрытой толстым слоем снега. Хотя Поэт Подсудимов с трудом пробирался внутрь дерево, дупло старой ёлки на его счастье оказался довольно просторным и уютным. То есть внутри было гораздо теплее, чем снаружи. Поэт Подсудимов поблагодарил Бога за предоставленное ему бесплатное укрытие. Если бы не голод, который он начал чувствовать, сидел бы он там до самой весны, не выходя из дупла. Тут человека не мучает жажда, так как он может утолить её, поев снега. Но утолить голод с помощью снега невозможно, это однозначно. Поэт Подсудимов боялся слезать с дерева даже на какие-нибудь полчаса, не то что там, поискать чего-нибудь съедобного, но и по большой нужде тоже. Опасаясь милиции, он опустошал свой мочевой пузырь, сидя в дупле. После того как он исправил свою маленькую нужду, снежный сугроб внизу заметно пожелтел. В этот момент Поэт Подсудимов увидел белку на ветке огромной сосны, которая росла напротив. Она прекрасно знала, что в дупле соседнего дерева сидит голодный гастарбайтер из Средней Азии, и демонстративно и нагло грызла семечки кедрового ореха, непрестанно двигая своими маленькими уродливыми челюстями. Глядя на белку с презрением, Поэт Подсудимов вспомнил своего учителя зоологии товарища Самагонова. Товарищ Самагонов говорил когда-то на уроках о том, что белки бывают очень запасливыми зверьками. Они целое лето собирают сосновые шишки и разные грибы и тащат в своё дупло, запасаясь едой на зиму. При этих мыслях у Поэта Подсудивова невольно потекли слюни изо рта. Потом ему в голову взбрела уникальная идея: он решил ограбить дупло белки, которая не хотела делиться едой по-хорошему с бедным гастарбайтером, приехавшим из солнечного Узбекистана. Поэт Подсудимов осторожно вышел из дупла и ступил ногой на ветку соседнего дерева. Когда он начал переходить на соседнее дерево, белка молниеносно влетела в свое дупло и скрылась.

— Ну, беги, беги, зверюшка ты жадная. Сейчас я разгромлю твое жалкое жилище и отберу весь запас еды, который ты собирала с весны до поздней осени.

Наконец главный герой нашего романа, успешно забравшись на соседнее дерево, сунул руку по самый локоть в дупло жадной белки. И тут случилось страшное. Рука Поэта Подсудимова застряла в дупле. Он всячески старался избавиться от этого деревянного наручника, но, увы, все его попытки закончились безуспешно. А холод с каждым часом всё усиливался. Главный герой нашего романа повис на высоком дереве, словно обезьяна орангутанг, которая попала в капкан. Он не знал, что делать. Кричать о помощи тоже было равносильно смерти. Ну и наручник — подумал он — Интерпол, ФБР, КГБ и прочим заведениям даже во сне наверно не снился такие уникальные прочные деревянные к тому же совершенно бесплатные наручники — подумал Поэт Подсудимов и тихо заплакал.

— Зачем я вообще приехал сюда? Что теперь со мной будет? Неужели помру здесь и буду висеть до весны без могилы, без савана и без гроба, словно сувенир, словно декорация новогодней ёлки? Будь ты проклят, учитель Самагонов, который говорил нам, что белки бывают запасливыми! Будь ты прокля-а-а-ат! — дико завопил он во весь голос и проснулся, испугавшись своего же крика, в дупле тутового дерева, где он недавно уснул.

12 глава Лайнер

Вечером, когда Фарида вернулась из города домой с тяжелыми сумками в руках, она обрадовалась, увидев своего сына Ильмурада, который сидел на чорпае, угощая вкуснятинами свою слепую бабушку и братишку с сестрёнкой. Ильмурад встал с места и побежал навстречу к маме. Фарида поставила сумки с рисом и, широко раскрыв объятья, крепко обняла сына.

— Сыночек мой бедный, как я соскучилась по тебе! Умница ты мой… говорила она, целуя Ильмурада в щечки в лоб и улыбаясь сквозь слезы — ну, как твои дела, солнышко моё?

— У меня всё хорошо, мама. Я приехал сегодня, чтобы поздравить тебя. Сегодня твой день рождения. Прими мои поздравления! Я купил тебе подарок — сказал Ильмурад.

— Да? Ну и дела… А я даже забыла про свой день рождения. Спасибо тебе, сынок, — сказала она, ещё сильнее обнимая Ильмурада.

Ильмурад, вырываясь из объятия матери, сказал:

— А ну-ка, мама, закрой глаза.

Фарида, улыбаясь, закрыла глаза. Ильмурад открыл клетчатую дорожную сумку и выташил оттуда картонную коробку. Потом сказал:

— Теперь открой! Фарида открыла глаза и увидела картонную коробку с новыми туфлями.

— Ой, это мне? Какая прелесть! — воскликнула она и в глазах у неё снова появились слёзы радости.

— А ну-ка, пример, мама, это твой размер. В этих туфлях тебе удобно будет ходить. Они не на шпильках — сказал Ильмурад.

Фарида взяла туфли и начала примерять их.

— Ну, умница ты мой. Точно — мой размер. Какие красивые туфли, Господи! — обрадовалась она, шагая туда-сюда, не отрывая глаз от своих новых туфель.

— Не жмут? — спросил Ильмурад.

— Нет, подошли — ответила Фарида и, снова обняв своего заботливого сына, поцеловала его в голову, погладила волосы.

— Эти туфли не фабричные а рукодельные. Говорят, что рукодельные вещи намного прочнее чем фабричные. Эти туфли я купил у одного башмачника — сказал Ильмурад. Услышав слова сына Фарида почувствовала, как у неё ёкнуло сердце. Она подумала о сапожнике Гурракалоне, который покупал у неё рис.

— Я познакомился с этим башмачником на обувном базаре, когда я таскал его огромные мешки с обувью — продолжал Ильмурад — Оказывается, башмачники тоже делают неплохой бизнес. Он сказал, что если я захочу учиться на башмачника, то он готов познакомить меня с одним сапожником, который может обучить меня этой профессии. А что если я стану учеником того сапожника? Как ты думаешь, мамань? — сказал Ильмурад, глядя на свою маму.

Фарида задумалась. Тут в разговор вмешалась свекровь.

— А что, пусть идёт учиться на башмачника. У кого есть профессия, тот не пропадет. Ты разреши ему, доченька. До каких пор он будет выполнять адский труд как раб на базаре? Пусть учится. Он у нас умный, и через год, став хорошим сапожником, он откроет дома свою собственную ремонтную мастерскую. Профессия сапожника научит его терпению — сказала она сидя на чорпае.

Фарида согласилась со своей свекровью. Они долго разговаривались, ели мягкую лепешку со сметаной, пили чай с национальным сахаром «навват», похожий на золотые кристаллы. Возле их ушей надрывно начали жужжать и кусать кровожадные комары.

— Сделай дуд, сынок — велела Ильмураду Фарида.

«Дуд» в переводе означает дым. Ильмурад положил в тачку хвороста и, вложив туда пару кизяков, зажег. Кизяки начали дымить. Ильмурад подкатил железную тачку с горько дымящим кизяком ближе к чорпое. Комары перестали их кусать. Издалека доносились кваканья лягушек, а во дворе, где — то в кустарнике роз, монотонно пели сверчки, сверля тихую мглу. Их пению вторило эхо от стены маленького дома, побеленного известью. Из-за деревьев показался огромный диск луны. Повеял ночной ветерок, играя листьями белых тополей, которые серебрились при свете луны. После вечерней молитвы Фарида установила над чорпаёй большой полог похожий на палатку, сшитую из марли, чтобы защититься от надоедливых комаров. После этого легла спать и быстро уснула.

Ей снилась город Дубай. Она шла по улицам многолюдного Дубая с тяжелыми сумками в руках и кричала:

— Кислое молоко! Кому кислое молоко! Есть отменный рис «девзира» для приготовления вкусного плова! Кому рис?!

Там она увидела и сапожника Гурракалона, который сидел у открытого окна всемирно известной гостинницы «Буржул араб» и шил золотыми нитками сапоги для товарища императора страны из шкуры степного Тапира. Поскольку гостиница-небоскреб «Буржал араб» была высокой, Гурракалон не слышал голоса Фариды. Поэтому ей пришлось кричать ещё громче, чтобы привлечь внимание великого башмачника планеты. Тут кто-то открыл окно где плыли облака и, глядя вниз, начал крыть Фариду самыми последними нецензурными словами:

— Это опять ты, дура деревенская?! — кричал он — из-за твоего крика я покинул родину и эмигрировал в Объединенные Арабские Эмираты, в надежде избавится от тебя! Ты и здесь не даешь мне покои! Житья нет от тебя! Перестань сейчас же кричать! А не то пристрелю тебя как куропатку из снайперского арбалета!

— Слушай, ты надаел мне, сволоч! Ты везде меня приследуешь! Чего ты меня пугаешь?! Стреляй, гад! Ну, чего ты ждёшь?! Боишься?! Кишка тонка, да?! — сказала Фарида.

— Ну, теперь берегись толстуха! Сейчас из тебя сделаю ежа! — сказал нервный человек из небоскреба и, зарядив арбалет с оптическим прицелом и магазином, прицелился в Фариду. Потом нажал на курок. Из необычного автоматического арбалета с оптическим прицелом полетела дюжина стрел, но Фарида успела защититься тяжелыми сумками с рисом, и, в результате, стрелы, летящие дождём, вонзились в сумки. Фариде пришлось все же отступить и скрыться за другими зданиями. Когда она перешла к другому зданию, она увидела башмачника Гурракалона.

— Фаридахон, бегите сюда! — сказал он, указывая на вагончик с надписью «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине!».

Фарида с тяжелыми сумками в руках побежала в сторону вагончика. Там у входа стояли стюардессы, и одна из них спросила у Фариды:

— У Вас билеты есть?!

Тут в разговор вмешался великий башмачник планеты Гурракалон, который стоя продолжал шить золотыми нитками парадные сапоги из шкуры тапира для товарища императора страны:

— Она моя возлюбленная, пропустите! — сказал он.

Когда Фарида вошла в салон и села в кресло, прозвучал голос женщины:

— Здравствуйте, дорогие пассажиры! Наш лайнер вагончиик «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине — эйрлайнс», который выполняет чартерный рейс Дубай — Учкудук, через Гибралтар. Мы рады приветствовать Вас на борту нашего авиалайнера «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине — эйрлайнс», и желаем Вам приятного полета! Командир корабля, летчик-космонавт Советского Союза полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа! А также на втором этаже нашего авиалайнера находится узбекский ресторан, где русские повара готовят вкусный борщ, и музыканты развлекут отдыхающих, играя Таляночку на балалайке. Там Вы можете приятно провести время, выпив русской водки и после вкусного и сытного ужина можете искупаться в бассейне с прозрачной изумрудно-зеленой водой! Там есть и финская сауна, где можно помыться, попотеть в парилке, попить пива вдогонку сорокоградусной русской водке! Теперь просим надеть ремни безопасности, так как наше воздушное судно «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине — эйрлайнс», начинает подниматься в воздух! Спасибо огромное ещё раз, уважаемые пассажиры, за внимание и за сотрудничество с нашей авиакомпанией «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине — эйрлайнс!» После этих слов стюардессы, вагон с надписом «Ремонт порванной обуви, купленной только что в магазине» поднялся в воздух и полетел восвояси. Самое смешное начиналась в воздухе.

— Дамы и господа! Товарищи пассажиры! По инисиативы командира корабля нашего лайнера, летчик-космонавта Советского Союза полковника Зазабузамазаева Важакторбоказы, начинаем лотарейную игру на борту нашего воздушнего судно! — сказала тот женский голос. После этого стюардессы, раздали пассажирам лотерейные билеты и они стали крутить специальный барабан с нумерованными шариками. Когда барабан остановился, одна из стюардесс взяла один из шариков и громко объявила:

— Номер 13! У кого номер 13?!..

Тут один толстый пассажир без шеи радостно закричал:

— У меня, госпожа стюардесса! Если не верите, можете проверить! Вот 13-ый номер! — заявил он.

— Ах, вот наш везунчик! Поздравляем Вас с выгрышем, гражданин толстый пассажир без шеи! Подойдите сюда, пожалуйста, и получите Ваш приз! — сказала стюардесса.

Толстый пассажир без шеи с трудом встал и, пыхтя-кряхтя, подошел к стюардессе.

— Вы выиграли парашют и противогаз! — сказала стюардесса.

Услышав это толстый пассажир без шеи от радости не смог сдержать слезы и зарыдал от счастья. Потом сказал:

— Госпожа стюардесса, можно мне сказать пару слов?

— Конечно! Говорите, гражданин пассажир! — ответила стюардесса.

Толстый пассажир без шеи начал говорить:

— Если честно, я первый раз вижу лотерейную игру, которая проводится на борту авиалайнера! Самое интересно то, что я всю жизнь играл в азартные игры, но никогда не выигрывал! То есть проигрывал не только деньги, которые скопила моя жена и квартиру, где мы жили, но и родительский дом тоже. С тех пор моя семья живет на улице а родителей я отправил в дом престарелых. А тут — такое. Спасибо огромное организаторам этой азартной игры, спасибо руководителям и диспетчерам авиакомпании «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине — эйрлайнс». Благодарю также командира корабля, летчик-космонавта Советского Союза, полковника Зазабузамазаева Важакторбоказа. Спасибо стюардессам! Низкий поклон всем! — сказал он, кланяясь. Когда он кланялся от напряжение брюки его порвались с зади.

— Теперь примерьте Ваш выигрыш, гражданин толстый пассажир без шеи — сказала стюардесса, надевая ему противогаз и пристегивая парашют.

— Что-то тяжелый этот парашют — заметил толстый пассажир глухим голосом из противогаза.

— В парашюте есть 36-тикилограммовая чугунная гантель — сказала стюардесса.

— Да?.. а на фига мне эта 36-тикилограммовая, чугунная гантель? Я же спиртсмен а не спортсмен! — удивился толстый пассажир, глядя сквозь вспотевшие стёкла противогаза.

— Как зачем? Для того чтобы ускорить Ваш полет, то есть это ускоритель — сказала стюардесса.

Тут открылась дверь воздушного лайнера и стюардессы вытолкнули толстого пассажира из вагона — авиалайнера. Тот с диким криком полетел вниз. Увидев это, Фарида испугалась и попросила командира корабля, летчика-космонавта Советского Союза полковника Зазабузамазаеву Важакторбоказа, чтобы он остановил авиалайнер на остановке, дескать, она хочет сойти. Командир корабля, летчик-космонавт Советского Союза, полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа остановил самолет, и дверь авиалайнера снова открылась. Фарида, подняв тяжелые сумки с рисом, направилась в сторону двери и прыгнула вниз. Следом за ней спрыгнул великий сапожник Гурракалон, держа в руках недошитые парадные сапоги из шкуры степного тапира для императора страны. Они летели на сильном, холодным ветру, с трудом дыша. Их волосы и одежда трепетали, словно порванное брезентовое покрывало от бортового грузовика геологов, который передвигается по бескрайных просторам Мирзачолской степи. Они долго летели, кувыркаясь словно космонавты, которые работают в открытом космосе, занимаясь починкой и сваркой поломанных частей космической станции. Наконец, они с грохотом упали в стог сена, который стоял среди лунных полей. Вокруг царила тишина.

Тут Фарида проснулась. В это время луна, клонилась на запад, а вдалеке мерцали звезды.

13 глава Письмо сапожника

Летним утром Фарида, как всегда отправилась торговать вразнос рисом.

Она носила тяжелые сумки, думая, а вдруг кто-то захочет купить рис оптом. Но, к сожалению, это не происходило. Фарида, боялась злых людей, которые ругали её, когда она громко оповещала о том, что привезла продать рис по цене ниже рыночной. Она просто вынуждена была кричать, так как, во-первых, ей было тяжело подниматься с сумками в руках по лестнице на верхние этажи домов, у которых не было лифта. Во-вторых, ходить и торговать, стуча в двери квартир, как попрошайка, ей тоже было неловко.

Фарида шла, пыхтя как герой мультфильма Винни-Пух, и когда она приблизилась к вагончику сапожника Гурракалона, сердце её начало таять как украинский сахар-рафинад в горячем чае. Она покраснела. Ей очень хотелась увидеться с башмачником Гурракалоном. Она в душе чувствовала невосполнимую потребность в этом. Да, она впервые в своей жизни по-настоящему полюбила мужчину. Как религиозная женщина, она понимала, что это грех, и поэтому изо всех сил старалась забыть этого человека, но не могла. Она поневоле везде и всегда думала о нем и постоянно переживала сладкие муки прекрасных чувств. Даже во сне. Она поняла, что не может больше жить без него. Она влюбилась! Фарида специально шла мимо вагончика, где находится ремонтная мастерская доброго веселого башмачника Гурракалона и кричала громко:

— Кому рис! Есть отменный рис девзира! Продам недорого! Налетай, народ — свой огород!..

Она кричала, и от волнения у неё ускорилось её сердцебиение. Ей казалось, что сапожник Гурркалон, услышав её голос, выйдет из вагончика с улыбкой на устах как солнце после дождя, наполняя мир светом и ослепляя глаза Фариды. Но из вагона никто не вышел. У Фариды екнуло сердце. Она подумала, что добрый и веселый башмачник либо уехал в свой кишлак, либо забыл о ней. А может… Может он заболел?.. С такими тревожными мыслями Фарида быстро направилась в сторону вагончика. Подойдя к вагончику, она сначала заглянула в окно мастерской, в надежде увидеть башмачника. Но вместо башмачника она увидела другого человека, вернее парня, который, сидя на табуретке, усердно шил с помощью кривых игл и шила порванное голенище сношенного кирзового сапога. Фарида постучала в окно вагончика, и парень повернулся лицом к окну. Потом вышел из вагончика:

— Здравствуйте, тетя. Вы ко мне? Обувь что ли принесли на ремонт? Заходите, не стесняйтесь — сказал он.

— Да, нет. Понимаете… Как вам объяснить… А где Гурркалон-ака, который работал здесь?.. — спросила Фарида.

— А, простите, тетя, кто вы… Не Фарида-апа ли?..

Услышав это, Фарида на миг замерла от удивления и, взяв себя в руки, сказала:

— Да, мое имя Фарида, фамилия моя Ултанова, и я случайная знакомая Гурракалон-аки. Он иногда покупал у меня рис и кислое молоко. А что случилось?

— Вот наконец-то Вы пришли. Дело в том, что мой мастер… Простите, паспорт у Вас есть при себе? — сказал парень неожиданно.

— Есть, конечно, вот, можете посмотреть.

Фарида показала парню свой паспорт и спросила нетерпеливо:

— А что случилось? Говорите же быстрей. Гурркалон — ака заболел что ли? — спросила Фарида.

Убедившись в том, что она на самом деле та Фарида, про которую говорил его мастер, парень продолжил разговор, оглядываясь вокруг.

— Да, вы угадали, тетя. Мой мастер лежит в больнице, но его положение стабильное, то есть жизнь моего мастера, слава Богу, вне опасности. Он велел передать Вам вот это письмо — сказал парень, вытаскивая из кармана брюк письмо Гурракалона, предназначенное Фариде. Фарида с волнением взяла письмо Гурркалона из рук парня и спросила у него адрес больницы, где лежит башмачник. Парень написал на клочке бумаги адрес больницы, где лечится его мастер сапожник Гурракалон. Потом, попрощавшись, закрыл дверь вагона. Фарида, подняв тяжелые сумки с рисом, подошла к скамейке и, сев на неё, начала читать письмо.

Саламнама.

Здравствуйте, моя возлюбленная, несравненная Фарида!

Я знаю и верю, что Вы обязательно придете и прочтете это письмо. Aх, если бы Вы знали, как я Вас люблю, как я Вас люблю-уу-уу-уу! Я полюбил Вас в тот день, когда покупал у Вас рис и кислое молоко. С тех пор, где бы я не находился, думал и думаю только о Вас денно и нощно! Вы снитесь мне по ночам, и в моих снах мы с Вами, держась за руки, счастливо ходим вместе по полям, где колышется ковыль на ветру как волны в море. Мы шагаем по лунному полю вдвоем, где ни души, кроме нас, разве что луна, которая бродит одна над полями, над оврагами тихо освещая берега. Снится мне Ваше очаровательное лицо, Ваши губы, похожие на лепестки красной розы, Ваша завораживающая улыбка, Ваш нежный голос, похожий на зов ангелов на небесах, Ваши глаза, похожие на глаза джейрана! Ваши вьющиеся нежные волосы похожие на черный шелк. Всякий раз, когда я думаю о Вас, представляя Ваше лицо перед собой, я просто тону в Ваших глазах, словно утопленник, который тонет в бескрайнем лазурном океане, где весело плавают стая дельфинов, где в тихих атоллах беззаботно колышутся зеленые пальмы, где видны в прозрачной, как стекло, воде океана красно-багровые коралловые рифы с косяками разноцветных рыб! Я думал о Вас, когда латал осенние ботинки и зимние сапоги. Иногда, вместо того, чтобы проколоть голенище сапог, я часто вонзил шило себе ногу. Неделю назад я ехал на своем мотоцикле «Муравей» по дороге, думая о Вас, вспоминая Ваше очаровательное лицо, Ваши глаза, Ваши губы, гладкий как у младенца подбородок, и на какое-то время забыл об управлении мотоциклом, как человек, который вдруг потерял память. Наконец вспомнил смутно и подумал, ну я, кажется, только что ехал на мотоцикле, и где-то здесь должен быть руль. Где этот руль, Господи?.. И тут… случилось нечто страшное. Я попал в аварию. Фарида, Вы не волнуйтесь, моя возлюбленная. Слава Богу, что я пока хорошо себя чувствую. Но я боюсь, если сделают мне трепанацию черепа, то через семь дней мои мозги могут вытечь через прорези, и последствия могут быть серьёзными. Поэтому, не теряя времени, я попросил у медсестёр ручку с бумагой и вот, пишу Вам это письмо. Медсёстры думают, что я пишу завещание. Но я не дурак, чтобы умереть так просто, не увидев Вас, хоть напоследок. Я хочу умереть, положа свою голову на Ваши колени, Фарида! Умереть в Ваших руках! Я буду любить Вас даже после своей кончины, буду любить вечно! Если всё же мне не удастся увидеть Вас, и если мне придется умереть, то я буду ждать Вас у ворот Рая, усыпанных розами, которые росли, накручиваясь в золотые решетки райских ворот, украшенных алмазами!

Безумно любящий Вас

сапожник Гурракалон.

Прочитав письмо Гурркалона, Фарида заплакала. Она плакала, покрывая лицо этим письмом, и целовала его, как священное писание. Потом быстро встала с места и, подняв тяжелые сумки с рисом, пошла в сторону автобусной остановки. Там она села в автобус и поехала в сторону больницы, где лежал сапожник Гурракалон.

В больнице ей дали белый халат, и она, накинув халат на плечи, зашла в палату, неся свои тяжелые сумки с рисом. В палате на больничной койке лежал башмачник Гурракалон весь в бинтах, словно мумия в египетской гробнице фараона Тутанхамона. Фарида заплакала и не смогла даже толком поздороваться с башмачником Гурракалоном. Но в её приходе и в её слезах сочувствия отражались все её намерения, вся доброта, словом — её душа. Гурракалон успокаивал Фариду:

— Спасибо, что пришли, Фарида. Я знал что Вы придете. Не плачьте, ради Бога. А то я тоже заплачу — сказал он.

От улыбки горели его глаза.

— Простите, Гурракалон-ака, что я поздно узнала об этом. Ещё раз прошу прошение за то, что я пришла с пустыми руками — продолжала плакать Фарида.

— Да, что Вы, не думайте даже об этом. Ваш приход для меня — всё. Вы не знаете даже, что Вы своим приходом подарили мне силу. Теперь я передумал умереть. Какая Вы у меня красивая, Фарида! — сказал Гурракалон.

— Да уж, скажете тоже. Какая я красивая?. Эвон какая толстая — сказала Фарида.

— Нет, Фарида, не говорите так. Этими словами Вы задеваете мои чувства. Это Вам кажется, что Вы некрасивая. А для меня нет женщины красивей Вас во всем мире! Я люблю Вас и я готов отдать за Вас свою жизнь! Причем с легкостью, с радостью! Поверьте. Я Вас теперь никому не отдам! Даже Вашему мужу! Теперь мы будем жить вместе! У меня есть отдельный дом на берегу реки! Я увезу Вас туда вместе с Вашимы детьми и Вашей свекровью. Там будем жить спокойно, по-человечески и всегда будем вместе! — сказал башмачник Гурракалон, и из его глаз потекли слезы.

— Успокойтесь, Гурракалон-ака. Вам нельзя волноваться. Врачи так говорят — сказала Фарида, успокаивая башмачника Гурракалона.

— Дайте мне руку. Я хочу держать Вашу руку — сказал Гурракалон.

Фарида не знала, что делать. Потом, оглядываясь назад в сторону двери, сказала:

— Нет, ну… зачем Вам моя рука — смутилась она.

— Прошу вас — умолял Гурракалон.

После этого Фарида осторожно подошла к койке и протянула руку Гурракалону. Тот притянул к себе пухленкую, нежную руку Фариды и поцеловал её пальцы. От приятного волнения Фарида почувствовала дрожь внутри и от этого опянеюшего чувство слегка закружилась её голова.

Тут прозвучал голос медсестры, которая сказала, что время у Фариды истекло, и что дальше она может утомить больного.

— Ну, Гурракалон-ака, мне пора уходит. Берегите себя, я завтра приду — сказала Фарида и собралась уходить.

— Хорошо моя милая, только прошу об одном. Там, в тумбочке, лежат печенье, конфеты, булочки с пряниками и много фруктов. Возьмите и отнесите всё это детям и Вашей свекрови, пожалуйста — сказал башмачник Гурракалон.

— Нет, нет, что Вы, Гурракалон-ака, ешьте сами. У нас дома все есть. Сама пришла с пустыми руками, как же я могу забрать то, что Вам предназначено? — сказала Фарида.

— Фарида, не отказывайтесь. Иначе разорву все эти шнурки и умру — сказал упрямо Гурракалон. После этих слов Фариде ничего не оставалось делать, как повиноваться Гурркалону, и она положила всё, на что указал Гурракалон, в запасную сумку. Потом поблагодарила его и, попрощавшись с ним, вышла из палаты с тяжелыми сумками в руках.

14 глава Беспилотники и бомбардировщики

Когда Поэт Подсудимов проснулся в дупле тутового дерева, на улице шел кривой снег. Такой аномалии давно не наблюдалось. Поля уже лежали под белым пушистым и толстым одеялом снега. Поэт Подсудимов обрадовался тому, что этот снег может помочь помириться с Сарвигульнаргис.

С этими мыслями он вышел из дупла и спрыгнул вниз, словно астронавт, который спрыгивает с космического корабля на поверхность луны.

— Какая красота, Господи! Первый снег! Он похож на первую любовь! На гладкой поверхности поля нет ни единого следа! Белое безмолвие! Даже природа потеряла дар речи от удивлении, глядя на эту белизну! — подумал Поэт Подсудимов и умылся, потерев лицо снегом. Потом поел немного снега и пошел, спотыкаясь в глубоком снегу, в сторону полевого стана. Не доходя до него, он остановился. Ему в голову взбрела мысль написать своими следами на снегу имя Сарвигульнаргис. Он так и сделал. Шагая по снегу, он очень крупными буквами написал слова «Сарвигульнаргис, я Вас люблю!». Потом пошел дальше к полевому стану, чтобы сообщить об уникальной надписи Сарвигульнаргис, которая наверно спала сейчас крепким детским сном, не зная о том, что выпал первый снег. Когда Сарвигульнаргис выйдет из полевого стана, увидев огромную надпись, она густо покраснеет и улыбнётся Поэту Подсудимову как в прошлый раз. А, может, они вместе начнут катать снежный ком и вылепят большого снеговика.

С этими мыслями Поэт Подсудимов продолжил путь в сторону полевого стана, где сейчас спала его возлюбленная Сарвигульнаргис. Но когда он подошел к полевому стану, то узнал, что приехавшие из города на помощь хлопкоробам люди уехали. Узнав об этом, Поэт Подсудимов, от бессилия, встал на колени, словно человек который приседает у могилы. Потом он упал лицом в снег и горько заплакал. Он долго плакал, тряся плечами, лежа на снегу. Ему казалось, что всё население планеты вымерло, и только он остался жив. Какая-то бесконечная пустота глядела на него огромными глазами и молчала. Теперь ему было все равно. Он не боялся даже замерзнуть здесь прямо на хлопковом поле, словно мамонт. Из-за неосторожно произнесенных лихих слов он лишился такой красивой и талантливой женщины. Какой он безмозглый дурак!

— Ах, Сарвигульнаргис, что же ты так, а? Уехала, даже не попрощавшись! Я же хотел пошутить, а ты не поняла! Ну, зачем я тогда не побежал за ней и не остановил её?! Почему я такой не везучий вообще, Господи! — плакал он.

Поэт Подсудимов не знал, сколько времени пролежал на холодном снегу, но когда, он медленно замерзая, начал терять сознание, то услышал знакомый крик своей мамы Купайсин.

— Сыноооок, почему там лежи-ии-ишь?! Что с тобоооой?! Не заболел ли ты мой ягнено-о-оо-ок! — кричала она.

Поэту Подсудимову почему-то стало смешно. Но не смог смеяться. От бессилия он мог только слабо улыбаться.

— Это предсмертная галлюцинация. Это хорошо. Скоро всё закончится. Его тело окончательно замерзнет, и он избавится от мирских забот-хлопот раз и навсегда. Душа его успокоится навечно. Но одного жалко. Осиротеют его произведения, которые лежат в дупле тутового дерево в виде рукописей.

«В этом году зима пришла раньше срока и преждевременно выпал снег. Это значит, что люди, чтобы не замерзнуть, семьями придут сюда в поисках дров и, увидев тутовое дерево, в дупле которого жил и писал хокку великий поэт двадцатого и двадцать первые века Поэт Подсудимов, сильно обрадуются. А потом, поплёвывая в ладони, возьмут топор или пилу, завалят тутовое дерево, где находится мой кабинет с бесценной рукописью. Когда они распилят дерево, они найдут рукопись и поблагодарят Бога за то, что он дал им дрова вместе с бумагой, чтобы легче было разводить огонь в очагах — думал он — они не понимают и не разбираются в тонкостях хокку. Читая слово „хокку“ они сразу подумают о хоккее, как его жена Ульпатой…»

Тут Поэту Подсудимову снова послышался голос мамы и он продолжал думать, что это всё мерещится ему. Наверно Азраил алайхиссалом идет в облике моей мамы, чтобы унести мою душу к божьему алтарю…

С такими раздумьями Поэт Подсудимов потерял сознание. Он не знал, что его мама Купайсин на самом деле пришла на лыжах с рюкзаком на спине. Бедная Купайсин горько заплакала, увидев своего сына поэта, который замерз на краю заснеженного поля. Роняя горькие слезы, и крепко держась за пальто сына, она потащила его в сторону тутового дерева, словно муравей, который несет на себе крылья бабочки.

— Потерпи, мой бедный сынок, потерпи и не умирай! Сейчас я разведу костер, и ты согреешься. Господи, хорошо, что я сегодня пришла — говорила она, шагая по снежному полю, пыхтя и тяжело дыша.

Она долго тянула тяжелого сына и, наконец, ей удалось притащить Поэта Подсудимова на другой край хлопкового поля, где стояло тутовое дерево, в дупле которого жил главный герой нашего романа. Купайсин, несмотря на усталость, быстро собрала сухого хвороста и стала разводить костер рядом с замерзшим Поэтом Подсудимовым. Пламя костра, трепетало облизывая холодный воздух своим огромным огненным языком оранжево-красного цвета. Купайсин, бросая в костер дрова, начала делать массаж сыну, желая привести его в чувство. Она долго старалась и, наконец, Поэт Подсудимов зашевелился и открыл глаза. Купайсин обрадовалась.

— Очнулся, сынок?! Ну, слава Богу! — сказала она радостно.

Она достала из рюкзака термос с чаем. Потом налила чай в крышку термоса и, охладив его, поднесла к губам Поэта Подсудимова.

— Пей, мой верблюжонок, пей, мой хороший — сказала она.

Поэт Подсудимов выпил чай мелкими глотками, а костер всё с треском горел. Через час Поэт Подсудимов полностью пришел в себя.

— Ну, спасибо, мама! Хорошо, что пришла. Я слышал твой крик, но не поверил, что тот чужой голос был на самом деле твой. Думал, мираж, галлюцинация. Если бы ты не пришла, то я бы точно умер от холода. Спасибо огромное еще раз, мамань, ты снова меня выручила, как всегда — сказал он.

Купайсин, бросая в костер хворост, начала говорить:

— Вчера я получила пенсию и, купив продукты, приготовила еду и примчалась сюда, чтобы навестить тебя. Видимо меня сам Господ Бог послал. Слава Всевышнему, что ты пришел в себя. А то я испугалась — сказала Купайсин, поглаживая длинные непричёсанные волосы сына.

Мать с сыном долго разговаривали у костра. В ходе беседы Купайсин вспомнила детские шалости Поэта Подсудимого. Она глядела на огонь, притупив свой задумчивый взгляд, и продолжала говорить:

— Ты и в детстве тоже был упрямым мальчиком. Однажды мне позвонил на домашний телефон директор школы, и мы начали беседовать с ним. «Здравствуйте, это директор школы товарищ Чуталов беспокоит — сказал он — дело в том, что у Вашего сына очень трудный характер. Прошу прощения, но я вынужден сказать всю правду. Вашего сына надо воспитывать не в школе, а в пенитенциарном учреждении, то есть в детской воспитательно-трудовой колонии. Ваш сын Поэт Подсудимов вырвал страницы из своих тетрадей и книг и сделал из этих страниц бумажные самолеты!».

— Да Вы не волнуйтесь из-за пустяков, товарищ Чуталов, мы заплатим за порванные книги и купим для нашего сына новые тетради. Тем более, если он сделал бумажные самолетики это надо приветствовать, а не наказывать его. Это значит, наш сын Поэт Подсудимов в будущем станет великим авиаконструктором — ответила я.

— Вы не спешите выводами, госпожа. Масштабы преступления Вашего сына гораздо шире, чем вы думаете. Он, то есть Ваш сын Поэт Подсудимов, сделал бумажные самолетики не только из страниц своих книг и тетрадей, но и вырвал страницы книг и тетрадей своих одноклассников. Он даже не оставил обложки, понимаете?! Потом, когда кончились книги и тетради, Ваш сын учил делать бумажные самолетики учеников других классов тоже. В результате, вся школа порвала свои книги и тетради. Они сделали из них бумажные авиалайнеры и военные сверхзвуковые бомбардировщики. Это еще не всё. Шалости Вашего сына, которые не имеют конца и края, перекинулись, словно эпидемия, в другие школы нашего «Яккатутского» района, а потом на всю область. Теперь вот, ученики всех школ, гимназий и лицеев нашей необъятной Родины остались без книг и тетрадей! Все книги и тетради превратились в бумажные самолетики! Говорят, что школьники европейских государств тоже рвут свои книги и тетради, чтобы сделать из них бумажные бомбардировщики и разведывательные беспилотные летательные аппараты. Самый трагический случай произошел в нашей школе. Когда у школьников кончились книги и тетради, Ваш сын, трудновоспитуемый ученик Поэт Подсудимов, предложил другим ребятам, взять в библиотеке книги на дом. Короче говоря, они зашли в школьную библиотеку, которой заведовала бедная Манзурахон, худенькая такая, косоглазая и хромая на одну ногу. Она страшно обрадовалась, увидев школьников-книголюбов и с удовольствием выдала им книги. Ученики опустошили полки школьной библиотеки за считанные минуты. Бедная Манзурахон даже не успела их записать в картотеку. А эти ученики, сволочи, порвали все книги и сделали из них бумажные самолеты. Увидев это, бедная Манзурахон в ужасе побледнела как известь. В конце концов, она покончила жизнь самоубийством. То есть повесилась с помощью своего нежного шелкового шарфа, который она любила носить. Бедняжка повесилась прямо на опустевшем стеллаже. Царство ей небесное, во имя отца и сына и святага духа, амин. Пусть ей будет земля пухом. Она бы никогда не повесилась и жила бы себе спокойно до глубокой старости, как её библиотека, где всегда царила кладбищенская тишина. Дело в том, что в школьной библиотеке, которой она заведовала, были произведения величайшего писателя мира — книги нашего незаменимого президента страны. Манзурахон не хотела убивать клопов и вшей в бараках знаменитого на вес мир концентрационного лагеря имени «Жаслык», что означает «Молодость». Она предпочла повеситься, чем попасть туда — сказал директор школы товарищ Чуталов. Я тогда чуть не прихватил обширный инфаркт. Стала плакать. Потом начинала реветь от безнадежности. Тут директор школы товарищ Чуталов начал смеяться. Я думала, что он с ума сошел, после того как твое преступление разорило вес мир. Но он, подавив смех, сказал, что пошутил, мол, сегодня первое апреля, праздник лгунов. День, в котором сам вождь пролетариата господин Владимир Ильич Ленин тоже обманывал людей — извинился он. Вот такая смешная история случилось тогда, сынок — сказала Купайсин улыбаясь.

— Да-а-а, были времена, мам — сказал Поэт Подсудимов, глядя на горящий костер с задумчивой улыбкой на устах.

15 глава Фортуна

Поэт Подсудимов, зарывшись в клеверное сено в дупле тутового дерева лежал и думал только о Сарвигульнаргис. Он никогда ни в кого не влюблялся так сильно, как в Сарвигульнаргис. За эти дни от разлуки Поэт Подсудимов даже заболел, весь пожелтел и заметно похудел. Если бы не его мама Купайсин, то ему пришел бы конец. Она, не думая о себе и несмотря на трудности, приходила на самодельных лыжах, двигаясь по снегу сквозь зыбкий туман, словно любительница горнолыжного спорта, с рюкзаком на спине, приносила Поэту Подсудимову еду с горячим чаем и подбадривала его.

Однажды, когда у Поэта Подсудимова резко поднялась температура, она вызвала работников скорой помощи, которые пришли пешком с громадным чемоданом, который качался в руках медсестры. Врач и медсестра, которые надели белые халаты поверх своих ватных бушлатов и белые колпаки на свои шапки-ушанки, пришли, перейдя заснеженное поле к тутовому дереву, в дупле которого лежал главный герой нашего романа и заглянули в дупло, словно в берлогу медведя. На улице трещал тридцатиградусный мороз и выл ветер. Врач с медсестрой еле зашли в дупло тутового дерева и, осмотрев Поэта Подсудимова, поставили ему диагноз, сделали ему уколы и назначили лекарство. Врач послушал сердце Поэта Подсудимова с помощью самодельного деревянного стетоскопа, который был похож на дудочку факира, под мелодию которой танцует в корзине ядовитая змея кобра в далеком Индостане. Медсестра измерила ему давление с помощью механического тонометра, намотав на его руку манжету и нагнетая воздух с помощью груши, внимательно глядя при этом на манометр.

— Я Вас знаю, господин поэт. Читала Ваши великолепные трехстишия хокку, которые опубликовались в газете «Экономика и государственная статистика». Там я видела Вашу фотографию и никогда не думала, что когда-нибудь встречусь с Вами в такой обстановке и в таком роскошном дупле тутового дерева. Это просто подарок судьбы, что я встретила Вас и для меня высокая честь, обследовать такого великого поэта нашей планеты как Вы — сказала она с восхищением.

— Спасибо, сударыня — сказал Поэт Подсудимов, ритмично стоная и с трудом облизывая свои засохшие, треснувшие губы, похожие на кору спелой дыни.

— Не за что, господин поэт. Это так сказать, наша прямая обязанность. У Вас нормальное давление, и я надеюсь, Вы скоро поправитесь, мосье — сказала медсестра, с удивлением оглядываясь вокруг.

И продолжала:

— Ах, вот как живут наши поэты! Романтика! Вертикальная кровать, понимаешь ли, постель из скрипящего клеверного сена! Подушка из мешка, наполненного соломой. Глядите, какой портрет висит на стене дупла! Это не дупло, а картинная галерея, вернисаж! Портрет нашего великого вождя-лжедемократора страны, висит, освещаясь светом подвесной антикварной керосиновой лампы, похожей на волшебную лампу Аладдина в далеком Арабистане! Жизнь великого поэта нашей страны на краю заснеженных хлопковых полей, еще в дупле тутового дерево, Господи! Как я завидую Вам по белому, господин поэт! Живя в таких романтических условиях, грешно даже не быть поэтом! — сказала она.

— Спасибо еще раз, за сердечно-сосудистые слова, госпожа герцогиня — сказал Поэт Подсудимов, громко кашля и задыхаясь.

— Дышите, дышите глубже, сеньор — сказал врач, прислушиваясь к легким Поэта Подсудимого. Когда Поэт Подсудимов сделал глубокий вдох, его горло засвистело как далекий товарный поезд, приближающийся к станции, как чайник с кипящей водой на кухне.

— Дасс, у Вас простуда. Ну, ничегос, монсенёр, не волнуйтесь, всё будет хорошос. Это простуда даже Вам на пользу, нус… в смысле… горе и страдание, нищета и болезнь вдохновляет поэта, это мы знаем. Вы должны соблюдать диету. Недельки две не ешьте снег и сосульки. Вобчем, я тоже чрезмерно рад как говорится, услышать сердце пламенного поэта нашей вселенной и его легкие и, так сказать, другие внутренности организма! Ах, чуть не забыл. Зовут меня Сатимип Патидин. Коротко — Сатим Пати. Дасс, монсенёр, Вы можете назвать меня скромно, Сатим Пати. Или просто Пати. А это моя асистентка донна Фортуна Чемоданоносец.

— Если признаться, я тоже рад с вами познакомиться, господин Пати и донна Фортуна Чемоданосец. Дай Бог Вам крепкое здоровья-ххувуху-хххху-уххххху-уххув! Вууу-хххху — ухху — ухххув! Ихххм — иххим! Уххххху — уххху — ухххув! — сказал Поэт Подсудимов громко кашля и покраснев от напряжения. Потом продолжал:

— Простите, а Вы не знаете женщину по имени Сарвигульнаргис? Ну, такая, красивенькая, ничегосебехонькая. Певица с волшебным голосом похожим на звон серебряного колокольчика, который висит на шее у лошадей русской тройки. Между прочим, она тоже медработница, то есть Ваша коллега. Работает она в стоматологической поликлинике — спросил Поэт Подсудимов.

Услышав его слова, врач с медсестрой переглянулись, и донна Фортуна Чемодананосец спешно начала говорить.

— Нихрена себе, а Вы откуда знаете её? Она же моя близкая подруга. Работает уборщицей в поликлинике у стоматолога Хурджунбай-аки по кличке «Живодер» — сказала медсестра.

— Да, да, точно она! Знаете, как же Вам объяснить… Ну, я её это самое… среди хлопчатников… короче, она моя знакомая. Мы познакомились с ней прямо здесь, на хлопковом поле, когда она приехала из города вместе со своим коллективом, чтобы помогать колхозникам в сборе хлопка. О, как она пела, оперные арии, как пела!.. Ну, спасибо Вам, дорогие мои, что пришли. Если бы не Вы, мне было бы каюк, кранты, честное слово! Даже Ваши лекарства тоже не смогли бы спасти меня. Я думал, что потерял её навсегда. Потому что она уехала, не попрощавшись со мной и даже не оставив своего адреса. А я, дурак, вообще не спрашивал её, где находится та контора, в которой она работает. Вот, кажется, сам Всемогущий послал вас ко мне. Госпожа донна Фортуна Чемадананосец! Напишите, пожалуйста адрес вашей подруги — сказал Поэт Подсудимов, продолжая кашлять и протягивая медсестре бумагу с ручкой.

— Ну, конечно, напишу — сказала донна Фортуна Чемодананосец и написала на бумаге трудно разборчивыми латинскими буквами адрес поликлиники, где работала Сарвигульнаргис главной уборщицей.

Поэт Подсудимов поблагодарил её за оказанную честь. А врач скорой помощи в это время глядел, притупив взгляд, через щели дупла на снежные равнины. Потом задумчиво проговорил:

— Господи, как я люблю снег! Он — наш коллега в белом халате, который, лежа на земле, слушает сердцебиение планеты допотопным способом, словно ниндзя прислушиваясь к земле, улавливает далекий топот лошадей потенциальных жертв. Снег понижает температуру природы, которая страдает от загрязнения окружающей среды и экологической катастрофы. Когда он падает, окрестность таинственно затихает и деревья, поля, дома и дороги приобретают сказочный вид. Снег, который похож на белый лист чистой бумаги, на рецепт, оповещает человека о приближающейся опасности. В нем можно читать важное предупреждающие сообщения в виде следов о прибытии не прошеного гостя и даже можно слышать его осторожные тайно скрипящие зловещие шаги. Вот такой немой, глухой, но преданный друг этот снег. Но этот преданный друг, то есть белый бледный снег похожий на безнадежно больного человека может предаст тебя врагам со всеми потрохами, показывая им направлении твоих следов. Это значит, что снег этот является нашим преданным другом и одновременно опасным врагом номер один — заключил Подсудимов.

Мама Поэта Подсудимова Купайсин перед уходом долго благословляла медиков и, попращавшись с Поэтом Подсудимовым, ушла обратно в дом престарелых вместе с врачом и медсестрой.

16 глава В исчадии ада

Фарида со своим двенадцатилетним сыном Ильмурадом поехала в город и нашла дом того сапожника, который может обучить его сына профессии башмачника. Им навстречу вышел человек лет шестидесяти, в тюбетейке, невысокого роста, но полный, небритый, с рыжеватыми волосами и сросшимися, как у сказочных джинах, бровями, хмурый, зеленоглазый, с красными белками глаз, как у быка, у которого глаза заливаются кровью от призрения к красной материи во время корридо де торрес в Испании.

— Здравствуйте, ака мулло… Мы, это… то есть я привела своего сына, чтобы он обучился у Вас профессии сапожника…

Небритый с рыжеватыми волосами и сросшимися, как у сказочных джинах бровями, хмурый, зеленоглазый человек сказал «заходи» и, повернувшись, зашагал во двор. Они зашли в небольшую комнату и там продолжили разговор.

— Ака мулло, как говорится, плоть моего сына — Вам, а кости — мне. Я хочу чтобы мой сын, тоже обучившись профессии сапожника у Вас, стал знаменитым и уважаемым человеком как Вы. Да благословит Вас Всевышний — сказала Фарида.

Небритый человек с рыжеватыми волосами и сросшимися, как у сказочных джинах бровями, хмурый, зеленоглазый, с красными белками глаз, как у быка, у которого глаза заливаются кровью от призрения к красной материи во время корридо де торрес, протянул ей какую-то бумагу и сказал:

— Вот, прочти это, и, если согласна, с этой инструкцией, подпиши.

Фарида взяла бумагу и начала читать документ:

Двустороннее соглашение

Я, Петров Иван Сидорович, отдаю своего сына сапожнику Абу Кахринигману бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касуму на воспитание, заранее осознавая трудности и жёсткость методов обучения данного воспитателя сапожника Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум при обучении ученику не будет платит ни копейки и не обязуется обеспечивать одеждой воспитуемого. Не обещает так же сытно кормить данного ученика.

Подпись клиента:

Подпись сапожника

Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума

Прочитав текст соглашения, Фарида на миг задумалась. Потом написала своё имя и фамилию после чего подписала документ.

Перед уходом она крепко обняла своего сына и заплакала.

— Теперь все зависит от тебя сынок. Учись хорошо. Без спроса своего мастера не ходи даже в туалет. Будь дисциплинированным, хорошо? — сказала она.

— Хорошо, мама — кивал головой Ильмурад.

— Умница ты мой — продолжала Фарида, еще крепче обнимая сына и поглаживая его волосы. После этого она вышла на улицу и пошла плача на ходу с тяжелыми сумками в руках в сторону жилых кварталов, чтобы торговать рисом.

После ухода матери у Ильмурада начинался первый урок под открытом небом. Сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум дал ему для тренировки засохшую шкуру овцы, которая в народе называется «постак» и иголку с шилом, показывая как надо шить. Ильмурад обрадовался и принялся за шитьё. Но это дело было сложнее чем, он себе представлял. Оказывается, засохшая шкура овцы становится твердым как камень и шитье такого материала требует определенную силу и терпение. Стараясь шить постак, он успел несколько раз ранить шилом пальцы. Но не смотря на это, он упорно продолжал шитьё. Ильмурад боялся, что если он не сможет выполнить это задание, то сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум может выгнать его в шею, и — что тогда? Нет, он должен во что бы то не стало, сшить этот постак и успешно сдав первый экзамен. У окна низкого дома напротив он заметил смеющуюся девочку и взрослую женщину с сатанинской ухмылкой. Ильмурад сидел два часа и старался шить, чтобы выполнить сложную задачу, которую дал ему мастер Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, но ему это не удалось.

В это время из мастерской вышел сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум с хромовым сапогом в руках.

— Ну, ты выполнил задачу, которую я дал тебе?! — спросил он, глядя на Ильмурада пронзительным взглядом из под сросшихся бровей. Ильмурад, глядя с опаской на сапог, лишь успел сказать «нет». Взбесившийся сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум ударил сапогом по голове Ильмурада, который начал защищаться руками. Тогда сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум вонзил в его ногу шило. От невыносимой боли Ильмурад закричал, корчясь и делая гримасу на лице. Глядя на это, за окном весело смеялись женщина с девочкой, словно зрители в цирке, которые смотрят смешные номера клоуна.

— Вставай, придурок! Чего ты ползаешь как собака?! Не плачь! Мужик ты или женщина?! Вставай, говорю! — сказал сапожник продолжая бить мальчика сапогом.

— Хорошо, учитель. Я встану, только не бейте меня! — сказал Ильмурад, вставая с места, хромая от боли и щупая рану, нанесенную злым сапожником Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касумом, из которой сочилась кровь в проколотые брюки.

— Учитель, постак оказался твердым… Даже шила отупела…

— Людям, которые испускают газ из своей задницы, обвиняют в этом ячменное муку, которую они ели приготовив из неё хлеб! Не шило тупое, а сам ты тупее тупых, сволочь, дармоед! — закричал сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

Потом он снова вонзил шило в ногу Ильмурада и от боли закрыв глаза, вытянув шею и ковыляя на одну ногу, Илмурад завыл как голодный волк, который воет на луну в обледенелых скалах. Увидев, это женщина с девочкой ещё громче засмеялись за окном низкого дома.

— Не притворяйся, тварь зеленая! Давай быстро, возьми постак и продолжай работать! — сказал злой учитель сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Хорошо — сказал Ильмурад со слезами на глазах, ковыляя на одну ногу и опасаясь сапога и шила, которые были в руках наставника Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Он сел на землю, и взяв засохшую шкуру овцы с инструментами снова начал тренинг по шитью. Он старался всеми силами проколоть засохшую шкуру овцы, которая в народе называется «постак» и, стиснув зубы от невыносимой боли, беззвучно плакал, время от времени вытирая слезы, катящиеся в его кулак. Пока он шил постак, его кисти рук покрылись красными мозолями.

Через два часа из мастерской сново вышел сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, на сей раз с ремешком от швейной машины в руках.

— Вот, господин учитель, я зашил постак — сказал Ильмурад, протягивая засохшую сшитую шкуру овцы учителю. Тот взял шкуру, осмотрел швы и вдруг снова взбесился и закричал на Ильмурада:

— Ну, ты, скотина в облике безобидного мальчика! Кто так шьет а, кто?! Только пьяный хирург, который работает в морге, может так зашивать труп человека при вскрытии! Ты не хирург и не в морге! Если не выполнишь задачу так, как я хотел, то я убью тебя, задушив собственными руками и, вскрыв твой труп, сделаю из тебя тулум, зашив мелким швом твой живот! Потом продам твой тулум в колониальный музей, который находится в Амстердаме! — завопил сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Потом с помощью ремешком от швейной машинки начал стегать мальчика, как рабовладелец древнего Египта, который хлестает длинной нагайкой своего раба. После этого сапожник порвал швы, которые Ильмурад сделал, и сказал:

— Начинай всё сначала! Шей мелким швом, и чтобы они были прямымы, и симметричными, понял, ты, мешок с дерьмом?!

— Да, учитель — сказал Ильмурад, испуганно глядя на ремешок, который был в руках злого сапожника Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума.

Сапожник снова пошел в сторону мастерской.

Между тем, Фарида ходила с тяжелыми сумками в руках между корпусами жилых домов в микрорайоне города, торгуя рисом. Она шла и думала, то о Гурракалоне, то о своем сыне, который обучается на сапожника. Может действительно, когда-нибудь мы будем жить вместе с Гурракалоном и тогда мой сын Ильмурад будет работать вместе с своим отчимом и мы разбогатеем. Купим роскошную виллу и машину, будем жить, как говорится по человечески — думала она. Только, что скажут люди? Что отвечу я, когда Бог спросит, в судный день. Но Бог видит и слышет всё. Он знает, что муж мой Худьерди хронический алкоголик и не любит меня совсем. А Гурракалон, наоборот, любит меня и моих детей тоже. Без меня не может жить. Он всегда говорит, что я красивая. А Худьерди называт меня толстухой, бьет, издевается. Теперь вот я по уши влюбилась в Гурракалона. Считаю не только дни, но и часы, в течение которых я не видела его — думала она.

Тут из одной многоэтажки открылось окно, и какая-то женщина обратилась к Фариде громким голосом!

— Здраствуйте, сестричка! Это Вы кричали «рис»?

— Да! Отменный рис девзира! Цена ниже рыночных! — сказала Фарида, поставив сумки на землю. Она гляделя на женщину, делая козырек ладонью, защищая глаза от острых лучей солнца.

— Почем килограмм? — спросила женщина из многоэтажки.

Фарида назвала цену, и они договорились.

— А, сколько Вам, апа?! — спросила Фарида.

— Пожалуй, я куплю весь рис! Сейчас мой сын спустится к Вам! — сказала женщина. Услышав эти слова женщины, Фарида чуть в обморок не упала от радости. Через несколько минут у подъезда появился парень с мешком в руках. Фарида взвесила весь рис, высыпала его в мешок, который держал парень. Парень заплатил и, подняв мешок с рисом, исчез в подъезде многоэтажки. Собирая опустевшие сумки, Фарида вновь и вновь пересчитывала деньги и снова заплакала от счастья.

— Слава тебе, Боже! Сегодня счастливый день в моей жизни! Утром отдала сына хорошему сапожнику Абу Кахринигману бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касуму, чтобы он обучил моего Ильмурада, а тут продала рис оптом! Теперь у меня есть деньги, и я сейчас же должна навестить Гурркалона — радовалась она мысленно.

Потом зашла на базар, купила фрукты, печенье, большую дыню для Гурракалона и, сев в автобус, поехала в сторону больницу, где лечился Гурракалон.

17 — глава Сон о кукурузном поле

Когда Фарида зашла в палату, сапожник Гурракалон, который лежал на больничной койке, обрадовался как ребенок.

— Привет, моя красавица! Как я Вас ждал, ах, как я ждал Вашего прихода, роза моя несравненная! Вы всё же пришли?! Ну, спасибо, дорогая, спасибо, что пришли навестить меня, бедного сапожника! — сказал он.

Фарида улыбнулась в ответ, поздоровалась с веселым башмачником и спросила о его здоровье.

— Я отлично себя чувствую, Фарида! И, знаете, прошлой ночью Вы снова приснились мне. Во сне мы с Вами сидели в сторожевом шалаше, который возвышался посреди кукурузного поля. Оттуда всё поле было видно как на ладони. Дальше лежали хлопковые поля, тутовые плантации, зеленые тополя, звенящие ивы на далеком берегу реки, старая мельница, тропы, проселочные дороги и утопающие в зелени селения. В небе летали птицы стаями словно многоточие туч, двигались они гурьбой, поворачивая резко то в одну сторону, то в другую. А под нашим высоким шалашом, похожим на сторожевую башню, колыхалось кукурузное поле, шурша на вольном ветру. Оказывается, я во сне был сторожем того кукурузного поля, и Вы, моя любимая жена, сидели рядом со мной, задумчиво наклонив голову на моё плечо. Ваши распущенные волосы трепетали на ветру словно черный, нежный, шелковый флаг нашей любви. У меня на груди висел бинокль, и с помощью него я глядел вдаль, обозревая окрестность. Вдруг я увидел мужчину и женщину, которые быстро шли в сторону нашего кукурузного поля. Видимо, у них были злые намерения, то есть хотели тайком нарвать кукурузных початков. Это было видно по тому, как мужчина держал в подмышке мешок, а женщина большие пустые дорожные сумки.

— Опаньки, у нас гости, Фарида, сказал я, передавая Вам бинокль и указывая в сторону, где суетились супруги-похитители.

— Да, да, Гурракалон-ака, вижу — сказали Вы.

После этого мы с Вами спустились по лестнице вниз, как доблестные матросы, которые спускаются на палубу с высокой мачты старинного парусного фрегата, и направились туда, где находятся похитители кукурузных початков. Я мог бы их выгнать сразу, предупредив криком издалека, но мне нужно было поймать супруг-злоумышленников с поличным. Ну, инструкция была такая. Её подписал председатель колхоза товарищ Турдиматов Турсун Тарранович. Соблюдая закон, то есть действуя строго по инструкции, я бы мог доказать в суде факт экономического преступления этой супружеской пары. Поэтому мы с Вами шли тихо, словно пограничники, которые наблюдают за опасным заокеанским шпионом, который пересекает государственную границу, шагая на ходулях, чтобы не оставит за собой следы. Когда мы пришли к месту преступления, супруги-похитители, с опасением оглядываясь вокруг, начали рвать кукурузные початки вместе с кожурой, и складывать их в мешок, и в сумки. Тут случилось нечто странное. Мужчина сел на сырую землю и начал плакать. Жена его испугалась и спросила у мужа, что с ним случилось и почему он плачет. Тот, продолжая плакать, начал объяснять:

— О, моя одинокая луна, которая светит во мраке моей жизни! Я плачу о бедных початках кукурузы, которые когда мы сорвали, они печально и жалобно урчали, прощаясь со своими стеблями, и были похожи на ребёнка с кудрявым хохолком на макушке. Кукурузы плачут как матери, у которых насильно отобрали младенцев, Они навсегда попрощаются со своими початками на кукурузном языке. Кукурузы похожи на матерей, которые прощаются в последний раз со своими любимыми сыновьями, провожая их в армию с добрыми намерениями, которых через год солдаты и офицеры привозят этих молодых ребят обратно домой на военном грузовике в гробу из горячих точек планеты, где люди убивают друг друга, не щадя никого, даже детей за моральные и материальные выгоды, за идеи! Я, больше не могу, дорогая, рвать початки кукурузы с этих бедных стеблей! Не могу, милая! Гляди, их родные початки, которые они держат в своих объятиях как младенцев, укутанных в зеленую пелену!..Жалко их… — тихо плакал мужчина, роняя слезы.

— Да, что с Вами, Балтаклыч Каллакесаровуч?! Плачете, прям как маленький мальчик, ей богу! Прекратите сейчас же. А не то услышит Ваш плачь этот сторож… как его там… Гурракалон со своей женой Фаридой, которые усердно занимаются сейчас любовью, ритмично скрепя высокую сторожевую башню-шалаша! Если они поймают нас с поличным, то согласно инструкции, которую подписал председатель колхоза товарищ Турдиматов Турсун Тарранович, они штрафуют нас или отдадут в под суд!

— А ну-ка, улыбнитесь и встаньте как доблестный воин из окопа, айда рвать початки для нашей коровы с теленком, которые лежат голодными, от того, что в нашем колхозе нет пастбище для скот! Везде посеяны хлопчатник да кукуруза! Нам жалко наш скот а не какие то солдаты, которые погибают на поле боя, Балтаклыч Каллакесарувич! Не злите, меня! — сказала женщина.

— Хорошо, милая — сказал мужчина, вытирая слезы с глаз и улыбаясь.

После этого они с новой силой принялись за работу и, наполнив огромный мешок кукурузными початками, напичкали так же и сумки.

— Самый раз — подумал я и закричал: хенде хох, швайне партизайнен!

Услышав это, супруги-злоумышленники сильно испугались и замерли на миг от страха с поднятыми руками как солдаты, попавшие в плен к партизанам. Потом они неожиданно, подняв мешок с сумками, побежали прочь. Мы с Вами тоже побежали за злоумышленниками, но никак не могли догнать их.

Тут я увидел огромный комбайн, похожий на динозавра, который стоял на краю кукурузного поля, и в мою голову пришла уникальная идея. Мы с Вами, сев в кабину комбайна, поехали, чтобы догнать и обезвредить похитителей кукурузных початок. Я вёл комбайн, напевая мелодию со словами типа:

— Лалалаалыл лалыл лалыл! Лалалаалыл лалыл лалыл!

А супруги всё бежали наутек с тяжелыми грузами на плечах и в руках. Наш комбайн преследовал их по пятам, вращая свою молотилку, которая была готова замотать их и проглотит. Но тут супруги, похитители народного добра, применили военную хитрость и бросили огромный мешок с огромными сумками, полные кукурузных початков, в молотилку нашего комбайна. Молотилка комбайна, издав страшный треск, громко зурчала, и наш корабль бескрайних кукурузных полей с грохотом повалился набок, поднимая пыль. На этом самом интересном месте моего сна я проснулся… — сказал Гурракалон улыбаясь.

Фарида смеялась от души, когда он рассказывал свой сон.

— Ну и сон у Вас, Гурракалон-ака! Интересный и смешной — сказала Фарида.

После этого Фарида ещё больше полюбила веселого сапожника. Влюбленные сидели, разговаривая, смеясь и держась за руки, пока не пришла медсестра.

— Всё, заканчивайте разговор, апа. Не утомляйте нашего больного — сказала красивая медсестра в белом халате, которая зашла в палату. Она казалась Фариде совсем голой, одетой только в белый халат даже без нижнего белья, чтобы завлечь Гурракалона своей фигурой, упругими грудями и полными гладкими ногами. Фарида даже стала ревновать. Кто знает… есть все-таки шайтан… и после того как уйдёт Фарида Гурракалон скажет, мол, медсестра, Вы не могли бы сделать мне массаж?.. И она, красиво улыбаясь в ответ, согласится… Потом, закрыв на ключ дверь палаты, начнёт делать массаж Гурракалону своими белыми, гладкими руками, и пальцами, у которых ногти покрашенны в перламутровый цвет. Тут Гурракалон не выдержав — цоп! — схватит её за руку и крепко обнимая начнёт… О, нет, нет! Сгинь, шайтан! Не путай меня! Гурркалон-ака никогда не изменит мне! Я ему верю!.. — подумала она. Потом, попрощавшись с Гурракалоном, вышла из палаты. Фарида шла, как и другие влюбленные женщины, пьянея от любви, думая о словах Гурракалона, улыбаясь сама себе как душевнобольная. Она зашла на базар, купила продукты и леденцы для своих детей. Села на автобус и поехала домой, глядя из окна автобуса на улицу, думала вновь и вновь о сапожнике Гурркалоне.

Когда она сошла с автобуса, она от страха чуть не умерла. Потому что карман пустой сумки, где она спрятала деньги, был разрезан, и денег там не было. Лицо Фариды резко побледнело, и она присела от бессилия на скамейку у автобусной остановки. Это было настоящей трагедией для неё. Тут у неё в недрах сердце вскипели горькие слезы и она спонтанно заплакала. Тут чья-то рука коснулась её плеча, и она обернулась, вся в слезах. Это была её соседка Тотиё. Она обняла Фариду и тоже заплакала.

— Соседка, ну, что тут поделаешь, видно, это воля самого Бога. Придётся смириться с волей Всемогущего. Ибо, все мы смертные, и придет час, мы тоже уйдём туда, откуда никто никогда не возвращался… Вставай, пошли домой, сестричка… Твоя свекровь умерла… — сказала она. От такой страшной вести у Фариды закружилась голова, в глазах у неё помутилось, и она упала в обморок.

18 глава Человек, который живет в лифте

Пришла весна. Не кровавая арабская весна, которая пришла и унесла с собой 110 тысяч человеческих жизней, а пришла зеленая мирная простая узбекская весна. Вместе с миролюбивой весной пришло странное письмо Поэту Подсудимову от человека по имени Санаторий Самоваровуч, который живет в городе Яккатут. Он, оказывается, обитает в лифте. Поэт Подсудимов с большим интересом принялся читать письмо Санатория Самоваровуча. Содержание его было примерно таким:

Ассаламу алейкум, коллега по несчастью!

Я, Санаторий Самоваровуч, долгие годы жил и живу в лифте, который принадлежит одному из многоэтажных домов города Яккатут. Вы не удивляйтесь, господин Поэт Подсудимов. Я узнал о Вас из случайных разговоров жителей, которые ездят в лифте. Один из них, не подозревая о том, что я тайно слушаю его слова, сказал, что знает одного поэта по имени Поэт Подсудимов который живет в дупле тутового дерева на краю хлопковых полей колхоза Яккатут, словно соловей-разбойник в деревянной клетке и пишет хокку. И у меня в глубине души появилось желание познакомиться с Вами и обменяться опытом. Дело в том, что я тоже, несмотря на трудности, активно занимаюсь творчеством, пишу, в отличие от Вас, не хокку, а рубаи как великий Омар Хайям. Я прекрасно понимаю, что поэту нужно иногда попутешествовать по городам, исколесить мир в поисках тишины и покоя в степях, в горах, на побережьях морей и океанов, где сияет луна, мерцают звезды и спящие чайки безмятежно качаются на волнах, которые нежно соприкасаются с луной. Такие пейзажи вдохновляют великих поэтов. Но на какие шиши прикажете ехать в путешествие, ежели на протяжении своей жизни я за свои рубаи ни копейки не получал в качестве гонорара. У меня не было никакой возможности опубликовать свои книги в издательствах страны, где сидят люди далекие от литературы на миллионы световых веков, которые требуют деньги от бедных поэтов и писателей вроде меня за издание книг? Генеральный директор издательства говорит, творчество — это искусство, а искусство — это такая вещь, которое требует жертвы! Оно бесценно! Самое главное, поэты и писатели, которые пишут хокку и рубаи войдут в историю. Но этот дурак не понимает простой вещи: поэты и писатели войдут в историю, и, наоборот, история останется в их творчестве во веки веков. Короче говоря, живу я в этом лифте незаметно для жителей, которые каждый день видят меня и думают, что я живу в одной из квартир этого многоэтажного дома. Домком тоже не в курсе дела, так как в нашем лифте нет системы камеронаблюдения. Я иногда покидаю эту кабину, только чтобы сходить в туалет или купить в магазине еду с питьем, а также во время ремонта, когда лифт сломается. Каждый день ездить вверх-вниз в этой коробке, конечно, не очень веселое занятие, но тут можно жить и писать мудрые рубаи про вино и саке, про мимолетность жизни, про одиночество среди обезумевшей толпы. Недавно мой сын, который тоже живет с нами в лифте, молча и незаметно украл портмоне у одного бедного жителя, который тоже ездит в лифте каждый день на работу и обратно домой. Бедный человек сразу после того, как мой сын украл у него портмоне, вернулся в лифт в надежде найти свой потерянный кошелёк, искал повсюду, спрашивал у нас, мол, не видели ли мы случайно его кошелька. Нам жалко стало этого чека, и в полночь, когда лифт освободился, я упрекнул сына, сказав ему беззвучно, одним только взглядом, что нехорошо красть чужие вещи, и что нужно жить честно и достойно. Сын тоже взглядом сказал мне, отец, я делаю добро в отличие от некоторых моих коллег, которые сидят в креслах руководителей и правят страной. Они каждый день вагонами воруют золото и деньги налогоплательщиков, которые принадлежать народу. Эвон сколько коррупционеров получают взятки в размерах с полбюджета страны и ежедневно переправляют их в зарубежные банки. Я взглядом говорю сынок, грю, в этом мире в конце жизни человеку, кем бы он ни был, за все придется отвечать. Это закон природы, и никто не может этого избежать. Он обязательно получит по заслугам перед тем уйти в мир иной. Ежели умрет он безнаказанно, то за его преступление заплатят его дети, внуки и прочие близкие. Те подонки, которые с хитростью обворовали свой народ или насильно отобрали имущество у других крупных честных бизнесменов, прикрываясь при этом лжеконституцией, которая служит не народу, а им самим, то они на том свете будут вечно гореть в аду, это точно. Ты, сынок, не будь таким, как они. Эти мерзкие твари являются самими несчастными людьми на планете, хотя они считают себя счастливыми. Так что, грю взглядом, сынок, чтобы ты завтра же незаметно положил украденный кошелек обратно в карман того бедного человека. Мой сын на следующее утро так и сделал. Как этот бедный человек который потерял свой кошелек радовался в лифте, каждый день рассказывая людям о том, каким странным образом его кошелек потерялся и оказался снова на месте, то есть в его кармане в полной сохранности. Вот таким образом я воспитываю своих детей. Живем мы, стоя с утра до вечера на ногах обитаем в этом лифте честно. Это наш любимый образ жизни, а лифт — это наш родной дом, за который мы не платим ни копейки государству. Ни за электричество, ни за отепление, ни за коммунальные услуги, ни за то, что мы катаемся с утра до вечера вверх и вниз. В лифте всегда тепло и светло. Особенно зимой. Ездя в этом агрегате, не соскучишься. Иногда отведешь глаза от стыда, когда в лифт входят полуголые ослепительно красивые девушки и женщины с упругими грудями и с толстыми задницами, и задыхаешься от их духов, словно в бункере без вентиляционных труб. Тут есть еще одно неудобство. В этом агрегате ни в коем случае нельзя сесть на пол, когда устанешь. Если присядешь, то сразу попадешь под подозрение, и жители могут узнать, что ты не простой попутчик в этом ящике, и могут выдать тебя со всеми потрохами представителям правоохранительных органов как подозрительного типа или как пьяницу или наркомана или же террориста, который намерен взорвать дом. Поэтому, чтобы не вызывать лишнее подозрение, я хожу в малиновом пиджаке и в розовом галстуке, бритый как огурчик, словно представитель интеллигенции с кожаным дипломатом в руках. В этом лифте до полуночи, иногда до утра, шляется молодежь парами и демонстративно целуются взасос. Иногда взрослые тоже. Они умудряются совершить половой контакт, оставляют отвратительные резиновые изделия, не убирая за собой. В такие моменты нам становится трудно, то есть мы не можем спокойно лежать и спать на полу лифта, когда он освободится к полуночи или после. Хорошо, что есть уборщица, которая убирает всю нечисть и обеспечивает порядок в лифте. Может быть, такой образ существования Вам покажется как жизнь паразитов, но это совсем не так. Да, мы не работаем и не получаем зарплату. Вы поэт, интеллигентный, мудрый чек, ну, посудите сами, а зачем нам работать в этой ничтожно короткой и временной жизни, которая проходит мгновенно, словно сгоревшая звезда в ночном небе, когда вокруг нас ходят люди работяги, то есть Богом подаренные наши слуги, которые создают для нас все условия жизни. Раньше жили я и моя жена со своими детьми, (я не могу сейчас назвать их имена ради безопасности нашей семьи), потом присоединилась к нам и моя теша. Она тоже отлично знала правила существования в лифте и четко соблюдала внутренние законы нашей семьи. Однажды случилось беда. Она скоропостижно умерла в девяностодевятилетнем возрасте. Мы даже не заметили, когда она умерла, и душа её вознеслась на небеса. Потому что она умерла стоя. О, как мы плакали тогда безмолвно, стараясь не показывать свои горькие слезы жителям нашего дома, которые ездят в лифте. Теща ушла от нас, молча и незаметно, даже не попрощавшись. Она была очень хорошей старухой, особенно когда она спала, стоя, прислонясь к стене лифта. Мы хотели похоронить её ночью, но потом решили её кремировать кустарным способом, согласно её письменному завещанию. Она не хотела лишних затрат на могилу, на услуги могильщика и всякую возню, связанную с её похоронами. В сумерках мы отвезли её тело на тачке на мусорную свалку и аккуратно кремировали, чтобы не заметили жители нашей многоэтажки и, я, стоя на коленях у её погребального костра, попросил прощения за то, что всегда притеснял бедняжку при жизни. На следующий день с утра в лифт, где мы живем, и где умерла моя бедная теща стоя, начали приходить наши родственники, чтобы выразить своё соболезнование, тоже молча и тайно чтобы не вызвать среди жителей многоэтажки лишнее подозрение. Они выражали свои соболезнования не с помощью слов, а взглядом. Муллы читали молитвы за упокой души моей тещи, тоже шепотом, иногда беззвучно, и амин делали тоже взглядом, то есть глазами.

Вчера как-то едем в лифте, ну в смысле, живем обычной будничной жизнью, и, жена моя говорит мне взглядом, мол, мы тоже день за днем стареем, и я не хочу умереть как моя мама, стоя в этом проклятой железной мышеловке. Я, грит, намерена умереть как нормальные люди в горизонтальном положении. Мне надоело жить вертикально. Хочу работать на полях с кетменем в руках на весенних просторах, запевая веселые песни на вес голос. Мы немедленно должны уйти из этого дурацкого агрегата куда-нибудь подальше, например, в сторону яккатутских хлопковых полей, на краю которых живет в старом дупле тутового дерева Поэт Подсудимов, где по утрам поднимается солнце, в клеверном поле поют жаворонки, где в прохладные вечера и на рассвете поют перепелки, издавая звуки типа «Вы-вык! Вы-вык! Бит-былдык! Бит-былдык!». Жена моя не понимает, как счастливо мы живем. Ну, что поделаешь, женщина есть женщина. Беда в том, что я не могу жить без неё. То есть, несмотря на веселую счастливую жизнь, я вынужден уехать вместе со своей женой. Дорогой коллега, может, Вы поможете нам найти какое-нибудь бесплатное дупло, чтобы мы могли переехать туда и жить безмятежной счастливой жизнью.

С уважением,

Ваш коллега по несчастью Санаторий Самоварович.

Прочитав письмо Санатория Самоваровича, Поэт Подсудимов обомлел от удивления.

— Это, наверно, какая — то шутка злого человека — подумал он и выбросил письмо.

19 глава В поисках возлюбленной

Стоматолог Хурджунбай совсем замучил клиента, сверля ему зуб с помощью бор — машины, кончик который жужжал словно пчела, вращаясь как пропеллер самолета, а бедный клиент орал во всю глотку, когда из его зуба потянулась струя белого дыма. Несмотря на дикие вопли клиента, Хурджунбай работал спокойно, словно геолог который бурит скважины в поисках нефтяных месторождений в степях. Работал как гастарбайтер с отбойным молотком в руках, который приехал в Россию из Средней Азии за заработком. Он лечил зубы клиента и пел какую-то жуткую песню, время от времени останавливаясь и глядя в рот клиенту как в колодец.

А в это время Сарвигульнаргис мыла полы, орудуя шваброй и двигаясь, словно нападающая сборной женской хоккейной команды «Андижанка». Она так же, как и стоматолог Хурджунбай, работала и пела свои любимые песни, которые очень любил слушать главный герой нашего романа Поэт Подсудимов, который приехал в город, чтобы увидеться с ней. Поэт Подсудимов стоял в коридоре, словно околдованный песней прекрасной певицы, которую безумно любил. Там на топчанах, сидели клиенты, у которых болели зубы. Закончив песню «Отмагай тонг», Сарвигуль Снаргис стала выжимать грязную тряпку в старом помятом ведре.

— Нус, саламалейкум, госпожа Сарвигульнаргиз-ханум! Вы думали, я Вас не найду? Да? И уехали, понимаете ли, не оставив хотя бы записочку со своим адресом, написав его палочкой на первом снегу.

Утром я вышел из дупла и ахнул, увидев снег, который покрыл хлопковые поля белым пушистым одеялом. Белое безмолвия царило вокруг. Как захотелось тогда крикнуть во вес голос что-нибудь, вроде «Эхе-хе-хе-хе — хе-ее-еее-еей, Сарвигульнарги-ии-ии-ис! Проснитееее-ее-еесь! Грешно спать в такое утро-оо-ооо!» Но я не стал кричать, подумав о Вашей репутации. Потом я решил, дай, думаю, пойду и порадую Сарвигульнаргис-ханум, поздравив её с первым снегом. С этими мыслями я пошел в сторону полевого стана, попутно продолжая думать о том, что Вы в это время спите сладким сном, видя меня во сне. Подошел ближе к полевому стану и вижу, там, на снегу, нет ни единого человеческого следа. Ну, думаю, ёлки-палки, неужели горожане до сих пор спят, так и не зная о том, что выпал первый снег? Ну, сейчас будет им сюрприз! С такими радостными мыслями я подошел к окну, заглянул вовнутрь помещения, смотрю — а там никого нет. Увидев этот мрачный пейзаж, у меня екнуло сердце, и снег почернел перед моими глазами.

Потом внезапно я заболел. Лежу как-то на снегу, хвораю и думаю, ну, конец. Теперь нет смысла возвращаться в дупло тутового дерева, в котором я живу и пишу хокку об одиноком голосе далекой кукушки. Куда мне теперь без Сарвигульнаргиз ханум? Теперь мне все равно — думал я тогда. Не помню, сколько времени я там пролежал в холодном снегу, но я начал медленно замерзать. Мне казалось, что я лежу один среди бескрайней тундры, словно одинокий путешественник, который потерял свою собачью упряжку, и вокруг никого нет. Тут мне послышался мамин голос, и я начал улыбаться, думая, что это, наверно, идет сама старуха смерти с косой в костлявых руках, только в облике моей мамы, которая живет в доме престарелых. Но оказалось не так. Оказывается, женщина, которая окликнула меня, действительно была моей мамой, и она спасла меня от явной смерти. Она, оказывается, приволокла меня к краю заснеженного хлопкового поля и развела костер. Потом, согрев меня у костра, привела, меня в чувство, накормила и напоила горячим чаем. После этих процедур мы с мамой долго беседовали у костра, вспоминали о моем детстве и всё такое. Короче говоря, я чудом спасся. Но на следующий день температура у меня резко поднялась, и я начал страшно кашлять. Лежу в дупле тутового дерева, закопавшись в клеверное сено, и лихорадочно дрожу-брожу. Бедняжка мама решила вызвать скорую помощь. Она надела свои самодельные лыжи и пошла в сторону села, через заснеженное колхозное поле, словно биатлонистка на зимней олимпиаде, которая прошла в Ванкувере. Я лежу, стонаю, у меня галлюцинация, мне мерещится, что Вы поете арию из оперы «Аве Мария», температура у меня высокая, я думаю, дай Бог, чтобы не загорелось клеверное сено от моей жары и не возник пожар в дупле тутового дерева. Ну, прикиньте сами, как же я мог локализовать пожар в дупле, ежели сам горел в адском пламени. Там, сами понимаете, нет поблизости не то, что там пожарной команды, но и ни одного соседа, который мог бы прийти на помощь, гремя ведрами с водой, услышав мой вопль о помощи. Наоборот, мои завистливые соседи, вместо того, чтобы погасить пламя, плеснули бы в огонь бензина или керосина. Слава Богу, через часов десять пришли пешком работники скорой помощи, объяснив своё опоздание нехваткой бензина на машину скорой помощи. Они тщательно обследовали меня, поставили диагноз «острая двустороняя пневмания» назначили лекарства, сделали несколько уколов, и так я там случайно познакомился с ними. Дежурного врача звали Сатим Пати, если, конечно, память мне не изменяет. А медсестру звали Фортуной кажется, Чемоданоносецей. Я кашляю, значит, стонаю непрестанно, думая о Вас. Потом спросил у госпожы Фортуны Чемоданоносецы, мол, не знаете ли Вы, случайно, красивую ничегосебехонкую женщину с божественным звонким голосом по имени Сарвигульнаргис, которая работает главной уборщицей в стоматологической поликлинике. И вдруг — на тебе. Она, ну, энто, медсестра по имени Фортуна Чемоданоносица, говорит, что Сарвигульнаргис, то есть Вы, — её близкая подруга. Я грю, дык чего Вы стоите тогда и рисуетесь тут, дайте мне, пожалуйста, адрес моей возлюбленной певицы, сенёриты Сарвигульнаргис-ханум. Фортуна Чамоданоносица оказалась хорошей женщиной и быстро написала Ваш адрес вот на этом листочке бумаги, и мне удалось разыскать Вас. Теперь я хочу, чтобы Вы не прогнали меня, ударом шваброй по голове или, шмякнув меня по лицу грязной мокрой тряпкой, и вот… — сказал Поэт Подсудимов. Глядя на него, Сарвигульнаргис застыла от удивления с тряпкой в руках. Потом пришла в себя, и первым делом спешно прикрыла подолом халата своё оголенное, гладкое как атлас, белоснежное бедро, на которое страстно глядел Поэт Подсудимов, как голодный человек, который глядит на вкусный гамбургер. Она вся покраснела.

— А-аа, Вы снова явились, юморист яккатутский? Небось, пришли в наш город с гастролями, чтобы тут тоже устроить какой-нибудь бесплатный юмористический вечер в надежде рассмешить публику? А у нас клиенты, у которых зубы болят, и им сейчас не до смеха. Ну, добро пожаловать, господин юморист. Как Вы там, всё пишете смешные трёхстишия в своем дупле тутового дерева на краю хлопкового поля? А что касается моего ухода не попрощавшись с Вами и не оставив записочку на снегу, где я должна была палочкой написать мой адресочек, то простите. Во-первых, я не очень хорошо знаю Вас, во-вторых, у меня трое детей, тройняшки, ну, ровесники. Они учатся в шестом классе, но выглядят как ученики десятого класса. Боюсь, что мы не поместимся в дупло Вашего дерева — сказала Сарвигульнаргись.

— Нет! Не говорите так, Сарвигульнаргис ханум! Поместимся! Еще как поместимся! Я, между прочим, потомственный плотник, и с помощью стамески и молотка могу расширить дупло дерева до нашей свадьбы. Главное, чтобы у человека в душе было просторно. Вот тогда не то, что там пять человек, даже двадцать человек может поместиться в узком дупле и жить в толерантности. Я еще раз прошу Вас, не выгоняйте меня, Сарвигульнаргис ханум, умоляю Вас, не отвергайте мою любовь, ради всего святого! Я Вас люблю больше жизни, Сарвигульнаргис! Без Вас я пропаду! Поверьте бедному поэту, который живет в дупле тутового дерева, на краю хлопкового поля! Я сегодня пришел просить Вашей руки и сердце, понимаете?! — сказал Поэт Подсудимов с искажённым от горечи лицом и, резко сняв с себя шапку-ушанку, стал вытирать глаза, полные горьких слез. Клиенты, которые сидели на топчанах, засмеялись, искривляя свои опухшие от зубной боли лица. Сарвигульнаргис не знала, что делать. Ей стало жалко Поэта Подсудимова, и она смотрела на него с сочувствием. Потом, выпрямив спину, начала говорить мягким скорбным голосом:

— Ну, будет, будет, что Вы, господин Поэт Подсудимов, ну, перестаньте сейчас же плакать. Вы, прямо, как маленький, ей богу. Не плачьте. Возьмите себе в руки, Вы же поэт. Поэт не должен плакать, даже когда его вешают публично под грохот барабанов сурнаев и карнаев. Поэт должен идти по жизни гордо, с высоко поднятой головой и гремя чугунными цепями на ногах, подниматься самостоятельно на высокую сцену, где палачи должны привести в исполнение суровый приговор падишаха-диктатора! Потом, когда палачи начнут надевать ему на голову белый мешок от муки первого сорта Саратовского производства. он должен крикнуть что-нибудь вроде: «Да здравствует свобода! Долой диктатура!» — сказала Сарвигульнаргис, махая половой тряпкой.

— Да-ас, Вы правы, госпожа Сарвигульнаргис-ханум — согласился Поэт Подсудимов перестав плакать.

Он быстро вытер слезы и надел шапку-ушанку… Услышав их странный разговор, клиенты стали хихикать, забыв на время о зубной боли. Но они сразу утихли и замерли в ужасе, когда из кабинета стоматолога Хурджунбая донёсся страшный вопль клиента.

— Ничего себе, там кто-то кричит о помощи! Нужно выручать беднягу! — сказал Поэт Подсудимов и побежал в кабинет стоматолога Хурджунбая.

Но его вовремя удержала Сарвигульнаргис.

Тут из кабинета вышел стоматолог Хурджунбай с плоскогубцами в руках, в красном халате, весь в крови, и спросил:

— Что за шум здесь?! Почему Вы шумите, гражданин клиент?! Вы можете потише разговаривать или нет?! Чего Вы кричите, как рыбак, который живет на побережье Аральского моря, где в штормовых ветрах десятиметровые изумрудно-зеленые волны бьются о вековые береговые гранитные скалы и где стая прожорливых чаек оглушает окрестность своими криками! Не мешайте мне работать! А то вот этими плоскогубцами вырву Ваши здоровые зубы без наркоза — крикнул он.

Увидев окровавленные плоскогубцы стоматолога Хурджунбая, и услышав его жуткие слова, Поэт Подсудимов испугался.

20 глава Баррикада

Сорок дней прошло с тех пор, как ушла из жизни слепая свекровь Фариды, которая при жизни не только не сделала кому-нибудь плохого, но даже не желала зла никому. Сидя на скамейке из нестроганых досок у могилы своей свекрови, Фарида плакала и разговаривала с ней. На тропинке кладбища, которая извивалась среди могил, где скорбно и молчаливо стояли надгробные камни, играли дети. Где-то за кладбищем на полях печально куковала кукушка.

— Мама, я пришла Вас навестить. Привела Ваших внуков, — вон они на заросшей бурьяном тропинке играют с камушками. Я не могла оставить бедных дома одних. Ведь, теперь Вас нет. Некому оставлять их. Нам Вас не хватает, мама… Что же вы так, а?.. Ушли даже не попрощавшись. Знала бы я тогда о том, что Вы уходите от нас, я бы сидела дома. Простите, мама, что я оставила Вас без присмотра на старости лет, не смогла позаботиться о Вас как следует… Будьте мною довольны. Теперь наш дом опустел без Вас, как осенний скворечник без скворцов, которые улетели на юг, опасаясь суровой зимы. Хотя Вы были незрячей, но Вы видели лучше всех нас зрячих. Вы видели невидимыми глазами, то есть душой. Порой лежали голодная, без хлеба, без горячего. Но Вы никогда не жаловались ни на что. Наоборот, жалели меня. Теперь каждая Ваша вещь напоминает о Вас. Теперь никто и ничто не потревожит Вас, мама. Спите спокойно до судного дня. Да благословит Вас Бог Всемогущий и пусть Ваша душа витает в Раю! Мама, ради Вас и ради моих детей я жила с Вашим сыном, которого я никогда не любила. Для Худьерды, кроме водки, нет ничего святого. Домой он приходит только для того, чтобы выпить водку с друзьями своими и повеселится. Он издевается надо мной, оскорбляя физически и морально перед своими дружками. Но я встретила на своем жизненном пути хорошего человека и влюбилась. Я думала, это чувство мимолетное, и оно со временем проходит. Нет, это чувство, вместо того, чтобы исчезнуть, наоборот, усиливается минута за минутой, час за часом, день за днем. Сначала оно было как маленький снежный комок. Потом начало увеличиваться, и теперь в моем воображении оно превратилось в огромный снежный клубок величиной с земной шар. Это чувство готово уничтожить меня. Не знаю, что делать. Много раз, лежа по ночам рядом с Вами, глядя на вечную луну, глядя на далекие звезды, я пыталась сказать Вам об этом и посоветоваться, но не осмеливалась. Теперь вот, жалею об этом. Вы, хотя бы, явитесь ко мне во сне и скажите, что мне делать теперь, мама? Мы же с Вами были не только сноха и свекровь, но еще были и подругами. В тот день впервые мне удалось продать рис оптом, и радовалась, думая купить для Вас и для детей вкусной еды, мясные продукты, фрукты. Купила я все это и поехала домой. Но в автобусе жулики, прорезав дорожную сумку украли все деньги, которые я спрятала. Тогда я не знала, что дома меня ждет еще более страшное горе. Услышав о Вашей кончине, я потеряла сознание. Очнулась дома. Наш дом был полон траурно одетых, скорбящих соседских женщин. Все плакали. Во дворе ходили мужчины. Я присела, и мне дали воду. Выпив воду, я встала с места и зашла в комнату, где лежали Вы. Как я плакала тогда, держа Вашу тощую руку, как плакала, Господи… Потом одна из женщин спросила, где Ваш саван. Услышав это, я зарыдала. Не знала, что ответить ей. Не могла рассказать о том, как Худьерды, сломав замок Вашего сундука, стащил Ваш саван с покрывалом, которые Вы приготовили на свой черный день, и пропил. Я сказала, что найду деньги на похороны и пошла к своей богатой подруге Сайлихон, которая ездит каждый год в Дубай за заработками. Я со слезами попросила у неё деньги взаймы. Она заплакала, выразила соболезнование и сказала, что она, как назло, пустила все свои сбережения в оборот, и эти деньги она может получить только через пять лет.

— Не плачь Фарида, я тебе помогу. У меня есть один знакомый, я возьму у него деньги в долг для тебя. Ты только подпиши вот эту бумагу и беги домой. Деньги принесу сама — сказала она.

Я спешно подписала бумагу, где еще ничего не было написано и воротилась домой. Сайлихон принесла деньги, и я организовала Ваши похороны. Недавно пришла Сайлихон и попросила вернуть деньги, которые она дала мне, объясняя, мол, те деньги она взяла у одного плохого человека под проценты. Если не верну, то это дело может кончится плохо.

Я сказала, что нет у меня ни копейки денег, и не могу отдать их ни сейчас, ни в ближайшее время.

На следующий день она приехала на машине с одним хмурым человеком с пепельным лицом в черных очках.

— Фарида, одноклассница моя — сказала она — я сделала тебе добро в тяжелые моменты твоей жизни, то есть, когда ты просила, я нашла деньги, которых у меня не было. Не отвечай злом на доброту. Верни деньги, которые я тебе дала на похороны твоей свекрови. Бог свидетель, были бы те деньги моими, я бы никогда не попросила возвратить их. Но, пойми меня правильно, те деньги были не моими, и я тебя об этом предупредила. Теперь вот, я привела того человека, который дал мне те деньги, которые ты получила и справила похороны своей свекрови — сказала она.

Всё это время тот человек, который дал нам деньги, нервно курил сигарету и слушал. Потом он обратившись ко мне, сказал:

— Сестричка, мы никому не желаем зла. Наоборот, помогаем нуждающимся. Но мы, так же как и другие бизнесмены, пускаем свои деньги в оборот. Долг платежом красен. Верните наши деньги с процентами. Не то наш счетчик начнет работать по-другому. То есть, Ваш долг будет расти не ежедневно, а ежеминутно. Ну что, отдадите мои деньги сегодня? Или, Вообщем, выбор, как говорится, за Вами…

Я испугалась и в растерянности сказала:

— Пощадите, господин, я еле свожу концы концами, то есть, у меня в данное время нет денег. Тем более у меня маленькие дети и Вы в курсе, что я недавно похоронила свекровь. Дайте мне шанс, ради Бога, продлите срок уплаты моего долга, пожалуйста…

Он дал мне срок на две недели и этот срок истекает сегодня… Я просила у своего родного брата, у родственников и у многих своих знакомых, но, к сожалению, никто из них не хотел дать мне деньги. Теперь не знаю, как поступить, мама. Что мне делать? Есть один хороший человек, который готов отдать мне не только деньги, но и свою жизнь. Но я не могу просить у него деньги и не хочу впутывать его в это дело. Потому что я люблю его. У него без этого хватает своих проблем…

Фарида долго плакала и потом, попрощавшись со своей свекровью, вместе со своими детьми вышла из кладбища. Когда она поворачивала на свою улицу, она увидела у своих ворот разброшенные вещи, напоминавшие своим видом баррикаду Парижской Коммуны. Подойдя быстрыми шагами к своему дому, она увидела людей, которые вытаскивали старые матрацы и одежду на улицу.

— Что вы делаете?! Остановитесь сейчас же! — сказала Фарида.

Тут вышел из салона черной машины «Мерседас Бенз» новой модификации тот кредитор с пепельным лицом в черных очках.

— Госпожа, мы же Вас предупредили и вежливо просили отдать наши законные деньги, которые мы зарабатывали честным трудом. А вы не отдали. Так не бывает. Теперь нам придется конфисковать Ваш дом. Иного пути у нас нет. Так что вы найдите себе другое жилище, и не просите у нас пощады. Жизнь беспощадна не только по отношению к Вам, но и к нам тоже. У нас есть соответствующий документ, подтверждающий, что Вы получили от нас огромную сумму денег в долг. Вот Ваша подпись, барышня. Нам чужие копейки не нужны. Давайте, не мешайте моим людям, они должны работать. У нас каждая минута денег стоит… — сказал он, закуривая сигарету.

Фарида заплакала. Её дети тоже плакали, обнимая её ноги и вытирая слезы, текущие из глаз на подол её платья.

21 глава Четвероногий человек

Услышав о беде Фариды, приехал единственный брат, и в споре с кредитором который отобрал у его сестры дом, ничего не смог сделать. Участковый милиционер тоже не особо обратил внимание на несправедивость, ссылаясь на документ который Фарида подписала. Тогда брат Фариды Мирзахаким нанял грузовик и, загрузив в него вещи, увез свою сестру вместе со своими племянниками к себе домой. Там он выделил ей маленькую комнату, и Фарида начала там жить вместе с своими маленькими детми. Но Фариду и её детей недолюбливала жена Мирзахакима и начала их всячески притеснять.

Однажды Фарида услышала ссору между своим братом и его женой. Жена Мирзахакима кричала на него:

— Только этого не хватало! Ты чего привел этих дармоедов, дурак?! Я не хочу жить с твоей сестричкой! Зачем нам лишние рты, когда самим трудно живется?! — плакала она в истерике.

— Ты, потише, дура… А то она услышит наш разговор! У тебя есть чувство гуманности или нет? Она же моя родная сестра и у неё, кроме меня, нет родственников. Кто будет заботиться о ней, если не я?! — оправдывался брат Фариды.

— Пусть муж её позаботится о ней! Каждый должен тянуть свою телегу сам! — кричала она.

— О ком ты говоришь?! О Худьерды?! Да он алкаш натуральный! Он конченый человек! — сказал Мирзахаким, краснея от злобы и напряжения, вздувая шейные артерии.

— Ты откуда знаешь, может он спился из за неё! Может она изменяла ему, откуда нам знать!.. плакала жена Мирзахакима.

Тут Мирзахаким не сдержался и ударил кулаком по лицу жены. Она упала на пол, и из носа у неё пошла кровь. Тогда она встала с места и начала громко плакать зазывая людей на помощь:

— Помогите! Маньяк убивает меня-а-а! Кто-нибудь, помогите! — кричала она.

— Ты закрой рот сейчас же, сука! Не то перережу твое горло кухонным ножом! Ты меня знаешь! Когда злюсь, я не узнаю даже своего собственного отца! У меня расшатанные нервы! Я прошел всю афганскую войну, видел море крови, ты это знаешь! — предупредил Мирзахаким, беря в руку длинный кухонный нож, который лежал на столе.

— Режь! Ну, чего ты ждешь, режь, кровопийца, головорез, басмач! — кричала жена. Фарида больше не могла смотреть на эту опасную ссору, ворвалась в комнату и бросилась к своему брату. Она сидя на колени стала умолять своего брата со слезами на глазах, чтобы он не убивал свою жену.

— Ради бога, брат, не убивайте её, пожалуйста! Это я во всем виновата! Я завтра же уйду из вашего дома! — плакала она.

— Нет! Ты никуда не уйдешь! Ты — моя сестра, и я должен помочь тебе! Потому что ты моя — единственная сестричка! Если не буду помогать тебе, наш покойный отец встанет во вес рост в соей могиле! — сказал Мирзахаким.

В это время в комнату зашли дети Мирзахакима, и они, обнимая свою маму, тоже начали плакать. Через некоторое время бывший пехотинец Мирзахаким метнул нож в сторону и нож воткнулся в дверь комнаты Потом Мирзахаким подошёл к жене начал просить прощения:

— Прости, дорогая, виноват. Погорячился… Сама знаешь, я ветеран афганской войны. А ну-ка улыбнись… Ну… — сказал он поглаживая волосы жены.

— Псих — сказала его жена отбиваясь от него.

Шли дни. Нормальные отношения между Мирзахакимом и женой вроде наладились. Но это продолжалось недолго. Однажды вечером, когда Фарида молилась Богу, сидя на молельном паласе «жойнамоз», она опять услышала громкий крик жены своего брата в соседней комнате.

— Бедная старуха! Она была совсем здоровая! Это, она, твоя сестричка отравила её и убила! Потом продала дом своей свекрови, вместе со своим любовником! Бог знает, может она убила и закопала своего мужа тоже, напоив его отравленной водкой! — кричала она.

Услышав это, Фарида на миг окаменела! Господи боже мой! Что за бред?! — подумала она в ужасе. Тут его брат стал кричать:

— Ты чего мелешь, сука, а?! Как ты могла вообще сказать такое! Заколочу твой язык гвоздем в пол! — кричал он.

— Ааааа, все огораживаешь её, да?! Любишь её значить! Ну ну… Иди, возьми свой матрац и спи сней! — кричала и плакала жена Мирзахакима. Фарида слышала много оскорблений и терпела всякие издевательства, но такое она слышала впервые! От этих жутких слов жены брата с ней чуть инфаркт не случился.

Тут брат Фариды начал бить свою жену с диким криком:

— Убю, зарежу, сука! Язык вырву! Глаза вилкой выколю! Пусть меня посадят на сто лет в тюрьму! Сейчас обезглавлю тебя и пойду в милицию с повинной!.. — кричал он!

Фарида пулей влетела в их комнату. Она увидела брата, который душил свою жену с призрением, как Отелло который душит Дездемону, схватив за её горло цепкими руками. От страха и от нехватки воздуха у жены Мирзахакима расширились глаза, и язык её торчал изо рта как язык жирафа, который жуёт листья с высоких африканских деревьев. Фарида впилась зубами в руки брата, и он от боли отпустил горло своей жены. После этого жена Мирзахакима долго не смогла прийти в себя.

На следующий день Фарида со своими детьми ушла из дома брата Мирзахакима и в тот же день с помощью односельчан поселилась на полевом стане на окраине хлопкового поля. Там, из человеколюбия, бригадир Довул выделил ей одну комнату, и она, разгрузив свои вещи из прицепа трактора, обставила комнату. И начала жить там со своими детьми. Тут ей нашлась и скромная работа. Бригадир Довул назначил ей зарплату, приняв её на работу на полставки сторожем полевого стана.

Однажды утром Фарида разбудила своих детей, накормила их завтраком и закрыв полевой стан на висячий замок, направилась в город, чтобы навестит Гурракалона. Так как у неё не было денег, она с детьми добралась в город пешком.

У порога палаты она незаметно от посторонних глаз вытерла слёзы и зашла в палату, в которой, где лежал её любимый Гурракалон. Дети тоже зашли, пугливо оглядываясь вокруг, где по их представлению, доктора в белых халатах будут делать им уколы. Увидев их, Гурракалон обрадовался как никогда. Он лежал без всяких шнурков, и бинты остались у него только в руках. Но правая нога у Гурракалона была всё ещё в гипсе, напоминая белые валенки.

— Слава Богу, Вы, наконец, пришли Фарида. Ещё и с детьми! Это просто здорово! Как я ждал вас, как я ждал! Даже я начал планировать суицид, то есть кхххххк!.. — Гурракалон показывал жестом, как вешаются. Какие очаровательные дети! Как тебя звать, дружок? Мекоил? О, Михаил значит. Михаил Горбачев! Перестройка! Берлинская стена! Развал СССР! Независимость нашей республики! А тебя? Зулейха? Какое красивое имя! Красивое имя, высокая честь, Гренадская волость в Испании есть. Я видел: над трупом склонилась луна, Гренада, Гренада, Гренада моя!.. Моё имя Гурракалон. Вот и познакомились. А вы ребята, видели когда-нибудь человека, который ходит на четвереньках? — спросил Гурракалон, хитро улыбаясь, как вождь пролетариата Владимир Ильич Ленин. Дети испугались его вопроса. Зулехо, держа за платья мамы спряталась за ней и испуганно смотрела на Гурракалона широко раскрыв глаза.

— Если не видели четвероногого человека, то сейчас увидите его — сказал Гурракалон и, с трудом встав с места, взял костыли и, опираясь на них, направился в сторону детей.

— Вот, видели? Это я и есть тот человек, который ходит на четвереньках.

Дети спрятались за спиной мамы.

— Осторожно, не упадите! — сказала Фарида, глядя на Гурракалона, и улыбнулась сквозь слезы.

Тут Гурракалон споткнулся и, потеряв равновесие, начал падать. Но Фарида успела удержать его и двое влюбленных оказались в объятиях друг у друга. Снова тот знакомый райский запах волос Фариды, похожий на запах водорослей, одурманил Гурракалона и он, притянув её к себе, шепотом произнес:

— Любимая, пришла наконец-то… Я страшно соскучился по тебе, роза моя красная… Я люблю тебя, слышишь, люблю… — сказал он, стараясь поцеловать её в шею. Фарида покраснела. Она тоже опьянела от сладких чувств, держа Гурракалона в своих объятиях и невольно прошептала тоже:

— Знаю, милый, знаю… Я тоже… Давайте, ложитесь Гурракалон-ака, Вам нельзя пока ходить даже на костылях. Хватит, ну перестаньте… Дети рядом… — сказала она. Гурракалон лег в постель и снова начал гворит, глядя в потолок:

— Дорогая моя, почти полтора месяца я ждал твоего прихода, как собака, глядя на дорогу. Я думал, ты совсем отвернулась от меня, и боялся, что ты больше не будешь приходить проведать меня. Всё это время я ещё раз убедился, что я не могу жить без тебя — сказал он.

Потом посмотрел на Фариду и сказал:

— Ну, рассказывай милая, как там твоя свекровь? Муж твой не колотит тебя? Ты чего плачешь? Перестань, не плачь, любимая — сказал он.

— Свекровь моя умерла. По этому я не могла навестить Вас, Гурракалон-ака. А муж мой вот уже сколько месяцев не приходит домой. Он не пришел даже на похороны своей матери. Не знаю, где он шляется…

— Ах, прости меня Фарида, ради бога! Она умерла? Какое горе! Прости. Бедная, какая жалость! Худо рахмат килсин! Царство ей небесное! — сказал Гурракалон, проведя ладонями по лицу.

— Спасибо — сказала скорбно Фарида.

Они долго беседовали. Когда Фарида, попрощавшись стала уходить, Гурракалон присев сказал ей:

— Через неделю меня выписывают из больницы, и я первым делом увезу тебя и детей к себе в кишлак, где у меня есть большой дом у реки. Зайдем сразу в мечеть, где мулла прочитает наш шариатский никах. Потом будем жить вместе счастливо и весело. Услышав эти слова, Фарида покачала головой и сказала:

— Нет, Гурракалон-ака, к сожалению не получится. Я не могу выйти за Вас замуж, так как мой муж ещё не произнес слово «талак» по шариатским законам. Мы можем пожениться только тогда, когда мой муж скажет мне слово «талак». Иначе наш брак не состоится, то есть будет нехорошо — харам… Услышав это, Гурракалон от безнадежности опустил голову и умолк, пристально глядя на свою загипсованную ногу, похожую на белый валенок.

22 глава Тайные зрители фильма интимного характера

Поэт Подсудимов достиг своей цели. То есть он женился на Сарвигульнаргис и теперь его радость не знала границ. Как хорошо лежать скрипя до утра вертикальной кроватью с подстеленным душистым клевером, обнимая свою жену, словно сноп полевых цветов — думал он иногда, улыбаясь сам себе. Но это счастье требовало кропотливого труда со стороны Поэта Подсудимова, и он день и ночь работал стамеской с молотком, чтобы расширить дупло тутового дерева. Работал он до самой весны, как шахтер на шахте, который, несмотря на взрывоопасный метан, дробит уголь с помощью отбойного молотка в глубине угольных шахт Кузбаса, где иногда не хватает воздуха. Ну, сами знаете, без труда не вытащишь рыбу из пруда. Думая о счастливом будущем, он не замечал усталости и работал как узник, который в целях устроить побег из колонии тайно копает туннель под камерой тюрьмы, где он мотает срок. Своим честным трудом Поэт Подсудимов превратил крохотное однокомнатное дупло в роскошную квартиру с подвалом и с чердаком. А еще он смастерил широкий балкон, где можно было в летнее время сидеть со своей семьей, любуясь пейзажами хлопковых полей. В подвале, где они обычно сидели и ели, он хотел поместить свою маму. Но она предпочла жить в доме престарелых.

— Ох, сынок, знал бы ты как я рада тому, что ты женился, и у меня теперь не один а трое внуков! Это подарок самого Бога, за мои страдания и терпение! Теперь я по-настоящему счастлива. Спасибо тебе, сынок! — прослезилась она.

Послушав мать, Подсудимов превратил подвал дупла в кухню. А на чердаке дупла стали жить приемные сыновья Поэта Подсудимова Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон. Он со своей второй возлюбленной женой жил в средней комнате дупла тутового дерева. Поэт Подсудимов раньше и подумать не мог, что скоро у него появится сразу три крепких здоровых сына, причем ровесников. Оказывается, Богу не составляет особого труда, если он хочет, кому-то подарить хороших воспитанных детей. Как Подсудимов обрадовался, увидев их впервые! Один умнее другого, радостно улыбаются, глядя в землю. Еще больше радовался он, когда услышал их имена. Одного зовут Маторкардон, другого — Чотиркардон, третьего — Буджуркардон. Какие поэтические имена! — подумал он тогда. Он стал их учить навыкам охоты. Ребята оказались очень способными и самостоятельно начали охотиться на певчих птиц, расставляя петли из конских волос на ветках деревьев, которые росли на краю поля и на берегу. Они очень любили ходить вместе с поэтом Подсудимовом в кукурузное поле, чтобы наворовать кукурузных початков ночью, когда над полями сияет луна и таинственно мерцают звезды. При луне ходить по тропинке гораздо легче, чем в безлунную ночь. В такие дни они шли осторожно с керосиновой лампой в руках, освещая тропу и постоянно отбиваясь от комаров. В ночной тишине на ветру колыхает кукуруза, тихо шепча своими листьями похожими на сабли. Дети сорвут початок кукурузы, и раздаются звуки «Ги-и-йк!» «Ги-ии-йк!» на всё поле, как будто кукуруза стонет от боли. Воровать кукурузные початки — романтика, а жарить и есть их под звездным небом у костра просто наслаждение! Иногда они сходили на рыбалку и вернулись в дупло с хорошим уловом. Потом ели на ужин вкусную жареную рыбу. Иногда не брезгали полакомиться дичью, пожарив птицу на костре. Однажды Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон принесли в дупло полмешка картошки из чужого огорода. Вот это был тогда праздник у них! Они закапывали в золу костра картофелины и жарили их. Когда картошка была готова, они с помощью палок вытаскивали её из золы и, перекидывая картофелину их из ладони в ладонь, охлаждали, обдирали кожуру и ели с солью. Уу-умх, есть сидя у костра, жареную картошечку, посыпая её солью — одно удовольствие.

В один из таких вечеров Поэт Подсудимов сказал своим приемным сыновьям, что они должны продолжать учебу в школе. На следующий день он пошел в кишлак, чтобы собирать нужные документы и зачислить своих приемных тройняшек в местную школу имени «Яккатут». Он так и сделал. У его приемных сыновей проверили уровень знаний и приняли в третий класс. Таким образом, Моторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон стали учится в местной школе.

Однажды дети принесли повестку на собрание родителей. Получив повестку, Поэт Подсудимов со своей возлюбленной женой Сарвигульнаргис ханум страшно обрадовались.

— Ну, вот, жена, слава богу, мы с тобой тоже теперь пойдем, так же как и другие родители, на собрание. Я чувствую сердцем, что там нас учителя во главе с директором школы похвалят, за то что мы с тобой воспитали таких хороших ребят, как Моторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон. Они дадут нашим сыновьям похвальные грамоты вымпелы, а нам с тобой подарят бесплатные путевку на курорт в Цхалтубу или в Пицунду, Ялту, Крым, Батуми, Алушту. На мой взгляд, Алушта — лучший курорт. Там на высокогорье расположено тихое прозрачное озеро Ритца, вокруг которого растут зеленые еловые леса! Одним словом, красота! Там есть плачущие камни. Может махнем туда? Славно отдохнём вместе с нашими сыновьями. Они будут гоняться с сачками в руках за бабочками и стрекозами на лужайке, а мы с тобой и тихо будем кататься на байдарке на озере, бороздя поверхность прозрачных вод, похожую на зеркало, и с восторгом и любуясь красивыми пейзажами вокруг. Я там напишу целый цикл грустных хокку. Кто знает, может, они, стоя на коленях, попросят меня, чтобы я почитал на сцене свои новые хокку — проговорил Поэт Подсудимов.

— Да, Вы правы, дадаси (отец моих детей), может, после собрания они организуют благотворительный концерт, и директор школы просит меня, чтобы я спела какую-ибудь оперную арию. А что, я спою, конечно, с удовольствием арию «Отмагай тонг» из оперы «Тахир и Зухра» — сказала Сарвигульнаргис.

С такими хорошими намерениями супруги пошли в школу, чтобы поучаствовать на собрании родителей. Когда они пришли в школу, зал был переполнен. В президиуме сидели учителя отличники народного образования, а посередине сидели начальник РайОно Яккатутского района и директор школы со своими заместителями. Собрание родителей началось. Первым выступил директор школы, который объявил собрание открытым и дал слово начальнику РайОно. Тот долго говорил, расхваливая президента страны, и сидящие в зале начали зевать от скуки как курицы, которые прихватили птичий грипп. После того, как начальник РайОно дочитал свой длинный и скучный доклад, напоминающий бескрайную пустыню, слово взял директор школы, который сказал:

— Так, тише, товарищи родители! Теперь мы поговорим о воспитании детей. Родители учеников Маторкардона, Чотиркардана и Буджуркардона здесь?! — спросил он неожыданно для Поэта Подсудимова и его жены Сарвигульнаргис ханум.

Супруги в растерянности переглянулись и хором ответили:

— Да-а-а, мы здесь.

Директор школы почему-то посмотрел на них из-под бровей потом недружеским взглядом приказал: — Анука, родители Маторкардона, Чотиркардона и Буджуркардона, встаньте ко, чтобы все сидящие в этом зале увидели Вас — сказал он. Поэт Подсудимов и его жена госпожа Сарвигульнаргис ханум встали с места. Директор школы продолжал:

— Вот, полюбуйтесь, товарищи родители и учителя нашей школы! Вот эти люди не вправе назвать себя родителями! Их сыновья Моторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон пропагандирует среди учащихся нашей школы секс и насилию!

Услышав такое, Сарвигульнаргис резко побледнела лицом и схватилась за сердце.

— Да что Вы говорите, товарищ директор! Вы в своем уме?! Какое насилие, какой секс, Господи Боже мой! Это клевета! Как Вы смеете?! Наши сыновья не способны пропагандировать секс! Они же еще маленькие! Как Вам не стыдно?! А где доказательства?! Я отдам Вас под суд за такие слова! Немедленно извинитесь передо мной и перед моей женой, стоя на коленях как солдат во время принятия военной присяги у государственного флага отечества! — крикнул Поэт Подсудимов нервно, до хруста костей, зажимая кулаки.

А директор школы не слушал его и продолжал своё:

— Вы меня не пугайте судом, товарищ Поэт Подсудимов, который пишет хокку сидя в дупле тутового дерева. Вы бы лучше воспитывали своих приёмных детей, вместо того, чтобы писать хокку в дупле тутового дерева на краю хлопкового поля колхоза Яккатут! У нас есть доказательства! Если Вам не стыдно, то мы можем продемонстрировать видеозапись, которую мы сделали с помощью скрытого камеронаблюдения — сказал директор школы.

— А на фига мне ваши кадры, которые вы ради шантажа моих ни в чем не повинных сыновей смонтировали в кустарных условиях. Если Вы думаете, что человек, который, сидя в дупле тутового дерева пишет хокку не разбирается в компьютере, то вы ошибаетесь, господа «работники народного образования» в кавычках! — сказал Поэт Подсудимов.

— Ну, тогда будем слушать только голос ваших приемных тройняшек. Мы надеемся что Вы не спутаете их голоса с голосами других учеников нашей школы — сказал директор и сделал, знак чтобы включили запись с голосами Маторкардона, Чотиркардона и Буджуркардона.

Зал утих так, что можно было даже услышать жужжание комара. Из радиорепродуктора начали раздаваться голоса Маторкардона.

— Чуваки, может Вы не поверите словам, которые сейчас скажу. Короче, моя мама недавно вышла замуж за одного дуралея по имени Поэт Подсудимов, который живет в дупле тутового дерева на краю хлопкового поля. Мы с моими братьями Чотиркардоном и Буджуркардоном живем на чердаке того дупла, посередине которого живет наш отчим с нашей мамой. Мы на чердаке каждый день смотрим такие клёвые порнофильмы, увидев которые, вы бы покраснели от стыда — сказал он.

— Не фига себе, а что у вас на чердаке есть компьютер, включенный в интернет, или телевизор с видеомагнитофоном? — спросил кто-то из школьников.

— Да, нет, мы прорубили отверстие на полу чердака, понимаешь? И через это отверстие мы смотрим «кино», а наш отчим, ну этот Пиит Подсудимов даже не подозревает о том, что мы наблюдаем за его движениями и мы не знаем, плакать нам или смеяться. Если хотите, мы можем вам продемонстрировать эти киносериалы интимного характера, только не бесплатно. Будете смотреть жадно едя попкорн — сказал Моторкардон.

— Не-е-ет, а зачем нам лишаться своих последних жалких денег, которые дают нам родители на мороженое. Лучше мы тоже, как и вы, прорубим отверстие на полу чердака и будем смотреть интересные, как говорится, отечественные порнофильмы совершенно бесплатно, где главные роли исполняют наши родители — сказал голос незнакомого ученика.

— Правильно! Лучше мы тоже сделаем тайные отверстия! — засуетились другие ученики.

Услышав эти слова, сидящие в зале родители переглянулись и взбесились.

— Ах, вы гадёныши! Я чувствовал это, когда мне послышались хихиканья моих детей в детской комнате! — крикнул кто-то стоя.

— Да, я тоже замечал такое! — орал другой родитель.

— И не только у вас такое наблюдается, но и у нас, то есть у руководства нашей школы! Мои дети тоже пристрастились к этому, и они открыли отверстии в стене нашей комнаты и вели тайное наблюдение! Это еще ничего! География и масштаб гнусного деяния тройняшек гораздо шире и опаснее, чем вы предполагаете, дорогие родители! Я боюсь, что этот опыт может охватить всю планету как всемирный пожар, и дети всего земного шара просверлят стены и полы чтобы тайно наблюдать за интимными движениями своих родителей. Не дай Бог, они умудрятся снять интим родителей на видеокамеру и запустят видеоролики в портал Youtube! Тогда конец человечеству! Миллионы родители покончат свои жизни самоубийством и повесятся от позора! А эти так называемые родители тех гадов вместо того, чтобы постесняться и попросить прощения у общественности, намерены отдать на меня под суд!

После этих слов директора школы Поэт Подсудимов и Сарвигулнаргис-ханум, густо покраснев от стыда, покинули зал заседания школы и быстрыми шагами пошли в сторону поля, к своему тутовому дереву, в дупле которого они жили.

Придя домой, они быстро забрались в дупло, и первым делом поднялись на злополучный чердак, чтобы проверить, насколько правдивы были слова директора школы.

Когда они очистили пол от клеверного сена, они увидели там три отверстия и ахнули.

23 глава Независимый инкассатор

Тихий август. Воды в арыках стали прозрачными как зеркало. Природа затихла. Она была похожа на задумчивого мудреца, который думает о чем-то, притупив взгляд, глядя в далекие небосклоны. Медленно подкрадывается осень. Фарида увидела хрупкие одуванчики на краю клеверного поля, где узкая, безлюдная, заросшая тропа, извиваясь, исчезала вдалеке за тутовыми деревьями, там, где она собирала кизяки на зиму. Сегодня, сразу после утренной молитвы, подметая территорию полевого стана, она увидела первые желтые листья, опавшие с высоких тополей и, прислушиваясь к тишине, грустно вздыхала. Потом готовила завтрак и разбудила своих детей. После завтрака она стирала, сложив в тазик грязную одежду, похожую на тряпку, с которой уборщицы моют полы в школах со швабрами в руках, двигаясь, словно нападающие хоккейной команды. Сгибаясь и разгибаясь в такт с выжиманием одежды, она думала о своих маленьких детях, которые играют вдвоем без ребят, вдалеке от своих друзей, которые весело и счастливо шумят в детских садиках и в школах. Бедные, растут они одичалыми, словно маугли — думала Фарида иногда. Особенно заливалась кровью её душа, когда она думала о своем умном, послушном и терпеливом сыне Ильмураде, который обучается на башмачника у Абу Кахринигмана бужур; аландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Думала также о своей усопшей свекрови, и о Гурракалоне тоже. Прошлой ночью ей снова снился Гурракалон. Во сне они вдвоем шли с мешками подмышкой в сторону моря. Восточный ветер трепетал их одежду и волосы.

— Мы должны успеть — сказал Гурракалон, ковыляя на одной ноге, упираясь на костыли и вытянув вперед загипсованную ногу, похожую на белый валенок.

Они долго шли по извилистой тропе, упрямо шагая против ветра. Когда они с трудом пробрались на скалистый берег, где шумел прибой и рычали игривые волны, словно огромная стая голодных львов, бросающихся на гранитные, отшлифованные временем вековые камни, Гурракалон достал из тайника байдарку, и они отплыли на ней вместе с отливом, отдаляясь от берега, где царило ненастье.

— Куда плывем?! — спросила Фарида громким голосом, но её голос в шуме волн не слышал не только Гурракалон, но и сама она. Чтобы волны не перевернули байдарку, Гурракалон, стал грести изо всех сил, используя костыли, обеспечивая байдарке равновесие. Над бушующим морем раздавались устрашающие раскаты грома, и сверкала молния, освещая серебряным блеском их лица, волосы и промокшая до ниток одежда. Громадные, как холмы, изумрудно — зеленые волны, поднимали на огромную высоту и с такой же силой опускали байдарку. Они укачивали её, словно щепку, словно соломинку. Потом начался ливень. Гроза усилились. Тут раздался такой гром, что у Фариды оглохли уши, и перед её глазами опустился черный занавес.

Она очнулась в тихой гавани, где плескались небесно — синие волны, и над лазурным берегом летали белые чайки, с криком раскрывая до отказа свои клювы. Гурракалон вытащил байдарку на берег и помог Фариде выбраться из неё.

— Вот мы пробрались, наконец, на остров спящих вулканов — сказал Гурракалон. И сидя на берегу, он снял свой гипсовый валенок, вылил из него воду, вытащил краб с водорослями и снова надел на сломанную ногу. Они переглядывались и счастливо улыбались, глядя на осенний остров спящих вулканов, где царила тишина.

— Успели — сказал Гурракалон, расставляя промокшие мешки на песке, на котором не было человеческих следов. Приятно согревало их плечи осеннее солнце острова. Взявшись за руки, они шли по берегу, на который набегали шелковистые волны, омывая разноцветные камушки, которые сквозь прозрачные воды, всегда радуют человеческую душу и глаза своей красотой. Пока они любовались природой, их мешки высохли на августовском солнце острова спящих вулканов и, взяв их, они направились в сторону тропических лесов, где с деревьев тихо и печально падали купюры доллара и евро. Фарида с Гурракалоном сгребли эти купюры, собрав их в кучу, и стали складывать в мешки, плотно трамбуя их. Через часа полтора Фарида обратилась к Гурракалону:

— Гурракалон-ака, я подсчитала. Мы собирали ровно двадцать мешков американских долларов и десять мешков евро. Итого получается тридцать мешков. Боюсь, что наша байдарка перевернется от перегрузки. Может, хватит? — спросила она.

— Нет, дорогая, соберем еще десять мешков и дело с концом — сказал Гурракалон, жадно сгребая опавшие доллары и евро, и впихивая их в мешки. После этого они начали перетаскивать огромные мешки с деньгами на берег, где находилась их байдарка. Долго провозившись, они загрузили, наконец, мешки с деньгами в байдарку, прикрепили груз веревками, чтобы во время шторма их не снесло море. Закончив все эти процедуры, они сели в байдарку. Гурракалон сел на корме, вытянув вперед свою загипсованную ногу, похожую на белый валенок, а Фарида устроилась над мешками как на горбу огромного верблюда. Потом они начали постепенно отплывать от лазурние берега тихой гавани. Волны увели байдарку с ценным грузом в открытое море, где качались колыбели сине-зелёных вод.

Они плыли долго, и настроение у них было прекрасное. Гурракалон даже запел от радости песню о море. Но его песню прорвал голос Фариды.

— Гурракалон-ака! Смотрите! Пираты плывут в нашу сторону! — закричала она. Гурракалон оглянулся в сторону, куда указывала Фарида, и увидел катер с надписью на борту «Налоговая инспекция». Фарида испугалась и заплакала.

— Не бойся, роза моя несравненная! Не плачь! — кричал Гурракалон, подбадривая её и быстро начал грести с помощью костылей. Но катер налоговой инспекции догнал их и перекрыл им путь.

— Остановите байдарку! Вы нарушаете границу нейтральных вод! Сопротивление бесполезно, море окружено! Мы должны проверить ваш груз! Кто из вас капитан байдарки?! — кричал в рупор высокий, худой человек с чересчур длинной шеей, с петушиной головой и короткими, как у тушканчика, руками.

— Я капитан судна! Мое имя Гурракалон, и я работаю независимым инкассатором! Мы везем деньги на материк! В этих мешках находятся купюры долларов и евро! А ещё я — великий башмачник и шью для императора страны сапоги с длинными голенищами из шкуры дикого осла! Поэтому товарищ император страны, навечно освободил меня от уплаты государственных налогов! — сказал Гурракалон.

Услышав эти слова, Гурракалона на катере налоговой инспекции поднялся дружный смех. Они хохотали до слез. Потом высокий, худой человек с чересчур длинной шеей, с маленькой головой и короткими, как у тушканчика, руками приказал капитану катера налоговой инспекции повернуть и оставить байдарку дураков в покое. Тут мысли Фариды прорвал голос бригадира Доула:

— Бог в помощь, Фарида-апа! Ну как поживаете? Знаете, сегодня особый день. Вы проработали сторожем ровно месяц, и я Вам принес заработную плату — сказал он, вытаскивая ведомость из голенища своего кирзового сапога. Фарида обрадовалась:

— Ой, простите, я даже не заметила, как вы пришли, Довулжон — сказала она, вставая и вытирая мокрые руки о фартук.

— Ничего, Фарида-опа, подпишите вот здесь, и я выдам Вам деньги — сказал бригадир.

— Ой, спасибо Вам огромное — сказала Фарида, подписывая ведомость. Отдав Фариде зарплату, Довул ушел. Фарида поблагодарила Бога, за то, что Он не оставил рабыню свою без помощи. Она стояла глядя то на деньги, то на уходящего бригадира.

— Слава Богу, теперь у меня есть деньги, и я первым делом должна навестить сына — подумала она.

Постирав одежду, Фарида повесила всё на верёвку, одела детей.

— Мама, куда мы пойдем? — спросил Мекоил.

— Мы поедем на автобусе в город навестить твоего брата Ильмурада — ответила Фарида, застегивая пуговицы рубахи Мекоила.

Мекоил и Зулейха обрадовались:

— Ура-аа-а, поедем в город к Ильмурадууууу! — кричали они.

Одевшись, они поехали в город. В городе зашли на базар, и Фарида купила детям мороженое. Дети ели мороженое с таким диким удовольствием, что у них от наслаждения тряслись худенькие руки. Фарида купила лепешки с шашлыком и небольшую дыню. Потом поехала на такси к сыну.

Приехав, она нажала на кнопку звонка на воротах дома башмачника Абу Кахринигмана бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума.

— Сейчас Вы увидитесь со своим братом — сказала Фарида детям, ожидая хозяина дома.

Через несколько минут ворота открылись, и появился хмурый наставник Ильмурада башмачник Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Здравствуйте, господин Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум ака! Я пришла навестить своего сына — сказала Фарида.

— А-а, это ты? Заходи — сказал башмачник Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Фарида вошла во двор вместе с детьми и увидела Ильмурада, который шел ей навстречу, хромая на одну ногу как инвалид Второй Мировой Войны. Мекоил с Зулейха первым бросились к нему и крепко обняли брата. Ильмурад тоже обнял их, поцеловал их в щечки, и, глядя им в глаза, спросил, как они себя чувствуют. Как дома. Потом, поздоровавшись, бросился в объятия своей мамы. Фарида снова заплакала, обнимая своего сына и спросила:

— Что с твоей ногой, сынок, почему хромаешь?

— Да, пустяки, мама. Упал с лесницы — ответил Ильмурад.

— Ах, сынок, будь острожен и гляди под ноги, когда поднимаешься и спускаешься по лестнице, хорошо? Бедненький, похудел. Это наверно от тоски. Ну, как твои дела, научился шить сапоги? Как твой учитель? Хорошо обращается с тобой? — спросила Фарида, целуя сына в лоб и щечки и поглаживая ему волосы.

— Не волнуйся, мама. У меня всё хорошо. Мой наставник господин Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум-ака хорошый человек. Его жена с дочкой тоже — сказал Ильмурад.

— Умница ты мой — обрадовалась Фарида, ещё сильнее заключая сына в объятия. Потом, отпустив сына, сказала:

— Мы тебе принесли дыню с шашлыком.

Открыв сумку, она достала из неё дыню и шашлык с лепешками.

— Ну, сынок, ешь этот шашлык с лепешкой, a я пока разрежу дыню — сказала она.

Но тут появился наставник Ильмурада сапожник Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум и сказал:

— Ты нарушаешь распорядок дня, то есть отнимаешь у него время. Прекрати это. У него обед ровно в 12 часов 30 минут. Повидалась со своим сыном — и хватит. Не мешай нам работать. Давай, быстро уходи — сказал он.

— Хорошо, господин сапожник Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум — ака — сказала Фарида и, попрощавшись с сыном, вышла на улицу. — Хорошо что Ильмурад не успел спросить о своей бабушки. Бедный, он даже не знает о том, что больше нет на свете его бабушки и мы лишившись дома, живем в полевом стане — подумала она по дороге.

Пока Фарида шла до остановки, жена сапожника Абу Кахринигмана бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума забрала дыню и шашлык с лепешкой, не оставив Ильмураду ничего. Ильмурад, приступая к шитью засохшей овечьей шкуры «постак», увидел, как жена сапожника Абу Кахринигмана бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума и его дочка, разрезав дыню, начали есть вместе с вкусным шашлыком. Они ели и, тряся плечами смеялись, время от времени глядя в сторону Ильмурада.

24 глава Кошмарная ночь

Пришла осень с холодными дождями и туманами. Опустели поля, где недавно стар и млад собирали хлопок, окликая друг — друга на осенних закатах. Сельчане очищали поля, собирая стебли хлопчатника и завязывая их в снопы, сооружая из них стога. Если посмотреть на эти стога в тумане, вам кажется, что чернеющие стога начинают двигаться, словно танки по дымящему полю битвы. Ряды этих стогов — ровные, чтобы дехкане могли загрузить в прицепы трактора эти тяжёлые снопы хлопчатника, подавая с помощью вил людям, которые аккуратно раскладывают их в прицеп трактора так, чтобы они потом не выпали во время езды по неровной проселочной дороге. Загрузив снопы от хлопчатника в прицепы трактора, дехкане довольные возвращаются домой, сидя с вилами над лихо качающимся грузом как над огромным слоном. Бывают случаи, когда неправильно загруженные снопы сваливаются по дороге, и трактор с прицепом переворачивается. Для узбеков, которые живут в сельской местности, стебель хлопчатника является стратегическим сырьем, то есть топливом на зиму, для тех у кого нет газа и угля. По этому узбеки, шутя между собой, это топливо которое называется «гузапая», они называют газопая, то есть газ, с помощью которого они топят свои дома в суровую зиму. Теперь вот опустели хлопковые поля, и птицы улетели на юг. Первыми улетели ласточки, собираясь в огромные стаи. Они сидели на проводах, греясь на осеннем солнце, и шумели как депутаты на съезде, принимающие решение после первого же чтения проекты предложении о перелете над океаном.

Фарида и её дети увидели журавлиные караваны, направляющиеся на южные края, трубя свои печальные прощальные песни. Было у неё такое чувство, что вся округа и все края с грустью провожали журавлей, которые отдалялись всё дальше и дальше в сторону горизонта на пасмурном небосклоне. В тот день она увидела сон, и во сне к ней снова явился Гурракалон, который сидел в лунной ночи на кладбище «Шайит тепа», где были похоронены жертвы сталинских репрессий. Гурракалон сидел и пел песню о красных сапогах с длинными голенищами и бубенцами сорок девятого размера без подошв с готическими узорами. Он пел и одновременно шил золотым шилом, брильянтовыми иголками и серебряной леской сапоги для императора страны из шкуры степного среднеазиатского тапира, вытянув вперед свою сломанную загипсованную ногу, похожую на белый валенок. Сапог, который Гурракалон шил из шкуры степного тапира для императора страны, был огромным. Фарида хотела разыграть Гурракалона, напугав его до смерти. Она крадясь словно кошка, медленно и бесшумно подошла к башмачнику сзади и закричала:

— Бах!

Великий сапожник товарища императора страны соскочил с места и, повернувшись лицом к Фариде, заорал от страха:

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Глаза его были готовы выскочить из орбит, и рот он раскрыл так широко, что этот страшный вид невозможно передать обычными словами. Вдобавок ко всему, Гурракалон упал в глубокую старую могилу, где он еще сильнее стал кричать от страха, стоя на мягком трупе завернуьый в белый саван, и его руки начали расти до невероятных размеров и потянулись в сторону Фариды. Фарида тоже закричала во весь голос, но почему-то она не слышала своего голоса. То есть она потеряла дар речи от ужаса — её разбил паралич, онемели руки и ноги. Тут она услышала стон мертвеца, который поднялся из своей могилы. Когда мертвец поднялся на весь рост, Фарида увидела его истлевшую и разорванную одежду, и глаза его горели зеленым цветом в глубине глазниц. Особенно жутко выглядела его хищная улыбка. Половина его лица была съедена могильными червями. Вдруг мертвец начал танцевать над могилами, звеня ржавыми цепями и кандалами, которые звенели в его ногах, и петь хриплым голосом песню о Сталине.

Спасибо тебе, Советская власть,

За то, что заживо закопала нас!

Мой дед, якобы, был «кулак»

Отца моего отправили в «Гулаг»!

Спаси товарища Сталина, Боже!

И Лаврентия Берию тоже!..

Тут Фарида проснулась и, вскочив с места, уставилась со страхом в ночное окно. На неё кто-то смотрел и тяжело дышал. Фарида подумала в отчаянии, что это продолжение её кошмарного сна. Но, это происходило наяву. Тот человек постучал в окно. В это время на улице было темно, шел холодный, осенний дождь.

— Кто там?! — еле спросила она, в ужасе поднимая фонарь и светя в окно.

— Открой дверь, шлюха! Я пришел тебя убить! — закричал человек.

Фарида узнала своего мужа Худьерди по голосу и еще сильнее испугалась.

— Сейчас, дадаси, сейчас открою — сказала она и направилась к двери с фонарем в руках. Открыв дверь, она вышла на крыльцо и, поставив фонарь, поспешила туда, где стоял его пьяный муж, качаясь словно маятник.

— Она хотела обнять его, но тут Худьерди схватив её за волосы и намотав их ей на шею, стал душить её:

— Ты сука, даже не прикасайся ко мне своими грязными руками! Ты теперь не жена мне! Три талак тебе! Кому продала и с каким любовником поделила деньги?! Ты почему убила мою бедную маму?! Она служила тебе словно рабыня, а ты отравила её ядом! Бедная моя слепая мама не видела, когда ты подсыпала яд в её чай! Говори, проститутка поганая, куда девала деньги, говори! — кричал он с пеной у рта.

Фарида хотела закричать, чтобы позвать людей на помощь, но не могла! Она старалась всеми силами вырваться из петли, которая из её волос. Наконец ей удалось выскользнуть из рук пьяного мужа, который поскользнулся и упал на землю. Фарида начала ползти в грязи, желая избавиться от Худьерды, но ей не удалось сделать это. Теперь, держа её за волосы, Худьерди начал бить её ногами по голове и животу, волоча её и топча в грязи. Фарида в ужасе кричала, зазывая людей на помощь. Но на её зов никто не откликнулся, так как полевой стан был расположен далеко от села. Тут Худьерди снова поскользнулся и упал, ударившись головой об камень, и умолк. Фарида испугалась, подумав, что он умер. Она быстро нагнулась над ним, послушала его сердце и успокоилась. Худьерды был еще жив. Тогда в голову Фариды пришла мысль о том, что ему надо немедленно связать чем-то руки и ноги, пока он не пришел в себя. Она так и сделала. То есть завязала мужу руки и ноги бельевой веревкой, на которую она вешала для сушки стиранную одежду. Потом волоком перетащила его на полевой стан. Раздевшись, она помылась стоя под холодной дождевой водой, которая лилась из крыши полевого стана. Потом оделась и, принеся одеяло, завернула в него мужа. Она просидела до утра, не сомкнув глаза рядом с Худьерди. Утром пришел бригадир Довул, чтобы забрать из своего кабинета документы для отчета и увидел Фариду, которая спала сидя, прислонясь к балке крыльца полевого стана. Её лицо было изуродовано множеством синяков и шишек, а губы её кровоточили опухшей гематомой. На полу под одеялом кто-то спал. Довул закашлял, чтобы разбудить Фариду, и она проснулась.

— Доброе уторо, Фарида-апа, что с Вами? Кто этот человек?! — спросил Довул, недоумевая, что происходит.

Фарида зарыдала и рассказала о случившемся ночью. Выслушав её рассказ, бригадир Довул вытащил свой сотовой телефон из голенища сапога и позвонил участковому милиционеру.

Когда участковый милиционер Базарбай стал увозить Худьерды в люльке своего служебного мотоцикла «Урал», Худьерди закричал Фариде:

— Жди меня, и я вернусь!

25 глава Пашня

На этой неделе не было дождя, и под осенним солнцем земля заметно подсохла. По утрам все же чувствовалась прохлада. В утреннем тумане солнце скользило, словно золотой диск, потом, когда туман рассеялся, оно начало светить ярко и греть лучше.

Вчера, идя со своими детьми на берег реки за дровами, Фарида увидела в густом тумане тусклые силуэты лошадей, которые паслись, фыркая на скошенных рисовых полях.

Сегодня утром, когда рассеялся туман, у полевого стана остановился бульдозер жёлтого света «Алтай», с плугом. Из кабины трактора вышли агроном Пиллаев и тракторист Газинияз, лет тридцати, среднего роста, с лошадиным, небритым лицом и с глубоким шрамом на лбу. Он ходил в грязной фуфайке и в кирзовых сапогах, немного сгорбившись, как неандерталец, и курил сигареты без фильтра. От того. что он редко ходил к парикмахеру, его кудрявые волосы напоминали гнездо аиста. Пиллаев, напротив, низкорослый, толстый рыжий очкарик, ходил в брезентовом плаще с капюшоном, в хромовых сапогах и в брюках галифе, как Адольф Гитлер. Дети Фариды Мекоил с Зулейха с интересом смотрели на бульдозер, на тракториста Газинияза и на агронома Пиллаева.

Как раз в этот момент приехал на велосипеде бригадир Довул. Фарида поздоровалась с ними, стоя на крыльце полевого стана. Тут тракторист Газинияз неожиданно напугал Мекоила, издав звук злого кота:

— Выы-ыыг!

Мекоил страшно испугался. Увидев это, все засмеялись. Мекоил начал пинать тракториста Газинияза, который напугал его.

— Дурак! — сказал он, глядя на тракториста Газинияза как на высокую скалу. Газинияз продолжал шутить, глядя на Мекоила:

— Сколько у тебя жен, приятель? Десять? Почему так мало? Зато детей много, да? Твои внуки наверно учатся в Вузах на прокурора в разных уголках земного шара? — сказал он.

Снова поднялся смех. Фарида тоже засмеялась. После этого бригадир Довул заговорил:

— Фарида-апа, мы начинаем осеннею пашню, и механизатор Газинияз будет работать на полях до поздней ночи. Ночью он будет спать в моем кабинете, на раскладушке и Вам он не будет мешать. Я зачислил Вас поваром этого механизатора — ударника Газинияза, а за эту работу мы будем платить Вам дополнительно. Вы согласны? — спросил он.

Фарида в знак согласия кивнула головой.

Бригадир Довул взял из багажника и с руля своего велосипеда продукты и дал Фариде. Пиллаев начертив карту на сырую землю, объяснил трактористу Газиниязу план пашни и тракторист — ударник завёл трактор. После чего сев в кабину поехал в сторону поля. Бульдозер шёл словно огромный жук, гремя гусеницами, сотрясая землю как весенний гром, напряженно урча и выбрасывая дым через выхлопную трубу. Почистив картошку и лук и нарезав мясо, Фарида начала готовить обед.

Агроном Пиллаев пошел пешком через поле в сторону села. Фарида готовила ингредиенты для блюда и думала о Гурркалоне, который лежал в больнице. Вот уже две недели Фарида не видела его. Бедный, может, он ждет меня, глядя на дорогу из окна больничной палаты. А может, его уже выписали из больницы, и он уехал домой к своей жене — подумала она.

Фарида сожалела о том, что долго не могла навестить Гурркалона. Как же она могла поехать к нему с изуродованным лицом, с синяками? Дай бог, чтобы он не повесился в отчаянии на рукаве своего больничного, полосатого халата, похожего на одежду узников концлагеря. Теперь вот её увечье зажило, и она запланировала навестить его на днях, но тут началась пашня. Да-а-а, если он услышит, что муж Фариды Худьерди произнес три талак, освободив её от супружеской ответственности, он страшно обрадуется. Некоторые говорят, что когда муж объявляет талак своей жене, то это должны слышать свидетели. На самом же деле самый большой свидетель — это Бог, он всё видит и слышит, не только голос, но каждый шорох тоже. Это значит теперь по шариатским законам Фарида и Гурркалон могут пойти в мечеть, чтобы мулла им зачитал никах. Фарида хотела выйти замуж за Гурркалон в том числе и ради детей, чтобы они не росли безграмотными и жили нормально, в человеческих условиях где есть свет, телевизор и прочие современные удобства.

С такими мыслями Фарида готовила шурпу в чугунном казане, разведя огонь и подкладывая в очаг кизяки и хворост. Потом она убралась на полевом стане, помыла посуду и, налив воду в кумган, поставила его на очаг, где тлел огонь под казаном.

Ровно в час дня словно компитентный немец, приехал на бульдозере тракторист Газинияз и помыв руки в арыке с тихой прозрачной водой, вытер руки о свою фуфайку и подошел к столу. Фарида принесла обед и поставила на стол. Перед тем как приступить к трапезе, тракторист Газинияз сказал Фариде, что, мол, неплохо было бы вмазать граммов двести водочки или хотя бы коньячку со льдом перед аристократической едой.

— В нашем мусульманском ресторане нет буфета — сказала Фарида улыбаясь. Ну и ресторан у Вас, мадмуазель де ла Паги — сказал тракторист Газинияз, и начал обедать, громко хлебая шурпу, обмакивая в бульоне хлеб.

После плотного обеда, он вытащил из внутреннего кармана своей фуфайки пачку сигарет «Астра» и закурил. Потом, протянув пачку Мекоилу, спросил:

— Курить бушь, чувак? Не куришь? Бросил значит? А-а, ты предпочитаешь марихуану? Ах, ты уже сидишь на иголке и нюхаешь белый порошок? Ну, ну… — сказал он, удивляя Мекоила и рассмешив Фариду.

Потом, закурив, он пошел к своему трактору. Перед тем, как завести мотор трактора, Газинияз высунул из окна кабины голову с волосами, похожими на гнездо аиста и громко спросил у Фариды:

— Что на ужин, мадмуазель, барбекю из лангуста с красной икрой?!

— Не-е-ет, господин тракторист! Пло-о-ов с говядиной! — ответила Фарида.

Тракторист Газинияз завёл мотор и рывком поехал в сторону поля.

Вечером он пришел усталым, как бурлак из картины Ильи Ефимовича Репина, сел за стол, на котором светился фонарь.

Фарида принесла плов с салатом и зеленый чай, поставила на стол. Тракторист Газинияз, засучив рукава, протянул руку, чтобы взять горсть плова, но тут его остановила Фарида.

— Вы забыли помыть руки, господин великий тракторист Газинияз Шейх Хусейн Султанмалик — сказала она.

— А я помыл руки керосином там — сказал Газинияз.

— Нет, Вы должны помыть руки водой — настояла Фарида.

Тракторист Газинияз неохотно встал и пошел к арыку. Помыв руки, он вернулся и снова сел за стол. Потом начал есть плов руками. Фарида, сидела задумчиво глядя на странного тракториста, который с волчьим аппетитом лопал плов, время от времени запивая зеленым чаем.

В это время из за туманных полей поднялась луна.

После сытного ужина тракторист Газинияз закурил, глядя на луну и вдруг заплакал.

Фарида сначала подумала, что он шутит. Но потом убедилась, что тракторист Газинияз плакал по-настоящему по-мужски, беззвучно, тряся плечами.

Фариде стало не по себе, и она не знала, что делать.

— Господин Газинияз, почему вы плачете? Перестаньте. Такой веселый парень, к тому же еще считаетесь великим трактористом нашей планеты. Что случилось?.. — удивилась она.

— Простите, апажон, глядя на луну, я внезапно вспомнил об одной девушке, которую я безумно любил. Как мы любили друг друга, господи! Она была такая красивая, хорошая, культурная. Мы вместе учились с ней в Ташкентском Государственном Университете. Она одевалась с особым вкусом, ей так шли наряды! Как она шагала по большому фойе университета, стуча каблуками по мраморному полу. Стук шпилок её туфли раздавался словно звуки капель в апрельском оттепеле, где за окном таяли снега в ночной тишине, под луной, недавая людям спать. Как будто она медленно поднималась все выше и выше, словно луна, освещавшая безлюдное поле моей жизни. При встрече с ней я замерал теряя дар речи, невольно прислонившись к стене как призрак. В аудитории я сидел, не сводя с неё глаз, как околдованный. Не слушал лекцию профессора. Иногда она тоже поглядывала на меня краешком глаза, и тогда мне казалось, что сердце мое проткнуло мою глотку и вот вот разорвется. Я глядел на неё и не мог никак наглядеться. Я чувствовал бескрайнюю, бездонную нужду, не восполняемую ничем. Мы жили с ней в различных регионах страны и после того, как мы окончили университет, моя мама поехала в их город посватать меня. Но она вернулась со слезами на глазах, и тихо-тихо плакала, обняв меня и поглаживая мои волосы. — Прости меня, сынок, что я не смогла выполнить твою просьбу — плакала она. Оказывается, родители той девушки, которую я безумно любил, сказали, что они не могут выдать свою дочь замуж за меня, потому что я живу далеко.

После этого я поехал к ней, и мы встретились. Она попросила меня, чтобы я больше не приезжал к ней, так как отец её сказал, что она выйдет замуж за того парня, которого он выберет. В случае отказа или неповиновения, он откажется от неё перед богом и перед людьми. То есть проклянет её, и она станет «окпадаром», то есть блудливой.

— Я не могу идти против отца и не хочу чтобы из за меня Вы тоже горели в аду после смерти. Если Вы меня любите, то прошу Вас, Газинияз — ака, не приходите ко мне больше. Я Вас люблю и не забуду до самой своей смерти и после смерти тоже. Смотрите, луна сегодня стала свидетельницей нашей последней встречи. Теперь мы оба, когда тоска замучает, будем глядеть на луну, и наши мысли встретятся — сказала она и горько плакала. Я тоже плакал, обнимая и целуя её в последний раз.

После этой встречи она вышла замуж за другого парня, за сына богатого министра, а я бросил всё и стал трактористом, лишь бы жить в уединении, вспоминая о ней, глядеть на луну, когда тоска одолеет. Я работаю на безлюдных полях и пою песни во весь голос под шум трактора, иногда плачу. Плачу в густом тумане, чтобы слезы, которые текут из моих глаз, никто не видел. Шли годы тоски и разлуки. Однажды я узнал, что она умерла. Убил её его муж, сын богатого человека, котрый стал наркоманом и сел на иглу. Я поехал к ней на могилу и мысленно разговаривая с ней долго, безмолвно плакал. Вот почему я плачу, апа… Простите еще раз… — сказал тракторист Газинияз, вытирая слезы на подол своей фуфайки. Потом встал с места и направился в сторону своего трактора. Луна, словно серебряный диск, все так же светила, пробиваясь сквозь холодный туман.

26 глава Водоворот

Поэт Подсудимов вечером используя военную хитрость: схватил своих приемных сыновей и, привязав их лицом к тутовому дереву, спустил с них штаны и начал стегать их крапивным веником по мягкому месту, пока не устал. Сделав передышку, он стегал их с новой силой. Тройняшки вопили во всю глотку от невыносимой боли, когда веник со зловещим свистом бил их по заднице. Сарвигульнаргись умоляла мужа, чтобы он перестал хлестать тройняшек. Но Поэт Подсудимов и не думал остановливаться. Стегая их непрестанно, он кричал:

— Ну, сделали, значит, глазок на полу чердака и наблюдали за интимными движениями собственных родителей, да?! И других ребят решили пригласить сюда в качестве зрителей, чтобы продемонстрировать им этот акт, и чтобы подзаработать денежек, так?! Подонки а! Ну сволочи! Нате, получайте, ублюдки! А мы с Вашей мамой пошли на собрание, надеясь, что они нас будут хвалить и дадут почетные грамоты с бесплатной путевкой на санатории древного Кавказа! Я дурак, даже решил там написать цикл стихов, задумчиво глядя на вечерные волны Черного море! Прислушыватся к печальному грузинскому песню, глядя глазами полных слез на горы Арарат. Даже планировал выпить с грузинами целебное вино Ценандали в погребах и танцевать в лезгинку под гремящими звуками барабанов типа «Тантала — титан — тинтала — титан! Тантала — титан — тинтала — титан!». Эх вы, генацвали! Сидим такими мыслями и, вдруг, на тебе. Директор, грит, ваши сыновя Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон совершили преступление, пропагандируя секс и насилия среди школьников. Услышав это от стыда мы чуть сквозь землю не провалились! Если вы, гадёныши, в таком возрасте такие, то кем вы станете, когда повзрослеете?! Будете сексуальными маньяками и серийными убийцами, да?! Вы решили всю жизнь жить в тюрьме?! Чего молчите?! Отвечайте! — вопил он. Тройняшки плакали от боли и умоляли отчима, чтобы он перестал их бить и что такое больше не повторится никогда. Поэт Подсудимов бил своих приемных сыновей, пока не устал. Когда он освободил их, Моторкардон, Чотиркардон и Бужуркардон, все как один, упали на землю как узники концентрационного лагеря «Жаслык» после пытки. Они не могли сесть на землю. Сарвигульнаргис гладила голову тройняшек, глядя на их раны, которые кровоточили словно мясо только что зарезанной овцы. Она благодарила Бога за то, что её тройняшки остались в живых. После этого она в течение трех недель ухаживала за сыновьями, излечивая их раны настойками из целебных трав. А Поэт Подсудимов хотел было продолжать свое творчество, написав цикли хокку, повествующих об одиночестве и печаль, но у него это никак не получилось. Ему жалко стало тройняшек, которые плакали от боли. Ему хотелось попросить у них прощения, но гордость не позволяла. На четвертой неделе тройняшки поправились и начали играть во дворе, гоняясь друг за другом.

В один прекрасный вечер Поэт Подсудимов позвал к себе своих приемных сыновей и попросил у них прощения.

— Дети мои приемные, простите меня за жестокое обращение. Я хотел воспитать вас таким образом. Это было справедливое наказание за гадость, которую вы совершили. Ну, чего вы молчите? Прощаете меня?! — спросил Поэт Подсудимов.

Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон стояли опустив головы и глядя на отчима снизу вверх.

— Да, отчим — сказал Маторкардон наконец, и Чотиркардон с Буджуркардоном тоже присоединились к нему, одобряюще кивая головой.

— Ну, вот и примирились — сказал Поэт Подсудимов.

Но он не верил в искренность их извинения и чуял сердцем, что они намерены жестоко отомстить ему. Поэтому Поэт Подсудимов на всякий случай всегда носил в кармане своих брюк небольшой кривой садовничий нож. Однажды ночью его предположение сбылось. Он проснулся в темном мешке с привязанными руками и ногами тугими веревками. Когда он хотел повернутся и узнать, что же вообще происходит с ним, к сожалению, ничего не смог выяснить. Поэт Подсудимов хотел было крикнуть своим сыновьям, призывая их к уму разуму, но, к сожалению, изо рта у него торчала пробкой его родная поношенная тюбетейка, и он мог только мычать. В это время невидимые силы уволокли его куда-то и выбросили мешок в пропасть. Поэт Подсудимов полетел вниз и чувствовал, что его бросили вниз с высокого обрыва.

— Сейчас я ударюсь об землю и мне конец — подумал он, вращаясь вместе с мешком в воздухе. Но когда он услышал шум воды, он понял, что его бросили в реку. Он старался не дышать с того момента, когда он в мешке стал погружаться в воду словно батискаф. Хотя ему трудно было поворачиваться в мешке, он все же решил любым способом достать нож из кармана брюк, мобилизуя все свои силы и умение. Он долго копался на дне реки, борясь за жизнь, и, наконец, ему удалось вытащить нож садовника из кармана брюк и открыть лезвие ножа. Он чуть не поперхнулся водой, разрезая мешок своим кривым ножом. Разрезав мешок, Поэт Подсудимов освободился и тут же, словно торпеда, рванул наверх. Выйдя на поверхность воды, он выплюнул тюбетейку и жадно стал дышать свежим воздухом. Он почувствовал всем телом, насколько дорог человеческому организму воздух. Лишний раз он твердо убедился в том, что самое дорогое в жизни человека это не золото или бриллианты, а простой воздух, глоток которого дороже всех богатств, которые хранятся в банках всего мира.

Поэта Подсудимова унесли волны бурной реки, и он всеми силами старался плыть в сторону берега, но не смог, так как у него руки и ноги были связаны веревкой. Ему все же удалось освободить руки и ноги, разрезав веревки с помощи ножа. Но тут случилось беда: он попал в страшный водоворот. Его кружила бешенная водяная воронка, но, несмотря на это, он двигал руками и ногами, чтобы воронка не поглотила его. Самое главное не захлебнутся водой — подумал он лихорадочно и старался выйти из водяной воронки, словно котенок который упал в пруд. Борьба против водоворота требует огромной выносливости и силы, и в таких условиях человек дышит как на сильном встречном ветру. Поэт Подсудимов понял, что теперь ему вряд ли удастся выбраться из этой адской водяной воронки. Но ему страшно хотелось жить. Поэтому он стал кричать о помощи, чтобы привлечь внимание людей, которые могли находиться на берегу. Он начал кричать изо всех сил, зовя людей на помощь. Хорошо, что на берегу купались ребята, которые плавали по волне на надувных камерах от колес трактора. Услышав крики, Поэта Подсудимова о помощи, они вышли на берег и поспешили на помощь, катя огромную камеру от колес трактора в сторону водоворота. Они бросили камеру в водоворот, и Поэт Подсудимов сумел ухватится за неё. После этого он с трудом залез на камеру, и ему удалось выйти из плена водяной воронки. Ребята, которые бросили камеру в водоворот прыгнули один за другим в воду и помогли Поэту Подсудимову выйти на берег. Поэт Подсудимов от бессилии упал на мокрый песок берега, который облизывали береговые волны.

— Ну, дядя, как Вы чувствуете себя? Позвать скорую помощь? — спросили ребята окружив его.

— Нет, спасибо, ребята, не вызывайте машину скорой помощи. Я хорошо себя чувствую. Самая скорая помощь для меня это вы. Если вы действительно хотите оказать мне необходимую первую помощь, пусть один из вас поедет на край хлопкового поля, где растет старое тутовое дерево в дупле, которого, собственно, живу я вместе со своей семьей, и оповестит обо мне мою жену Сарвигульнаргис — сказал он.

— Хорошо, дядя, не волнуйтесь, мы обязательно сообщим ей, сказали ребята и одного мальчика отправили на край хлопкового поля, чтобы он оповестил жену Поэта Подсудимова о несчастном случае. Поэту Подсудимову хотелось одному полежать на мокром песке, и он попросил ребят, чтобы они оставили его в покое, пока придет его жена.

— Хорошо, дядя — сказали ребята и ушли, катя свою надувную камеру, оставив его в покое. Поэт Подсудимов лежал на мокром снегу и думал: какие хорошие ребята, не то, что мои приемные сыновья, которые открыто пропагандируют секс и насилие в школе. Вдруг ему захотелось поплакать, и он тихо и горько начал плакать, некрасиво искривляя рот и грязное лицо. Над ним летали и шумели крикливые чайки, широко открыв свои клювы.

27 глава Родственник тракториста

Сарвигульнаргис бегом спустилась на берег, где лежал обессиленный Поэт Подсудимов. Она бежала по крутому спуску, поднимая облака пыли, плача и причитая на бегу.

— Ах, мой бедный поэт! Слава Всевышнему, что он остался в живых! Почему он бросился с высокого обрыва?! Наверно он просто не выдержал испытания жизни, связанные с публикацией его сборника хокку. Нет, скорее всего мой поэт бросился в бурящую реку из — за гнусное деяние тройняшек в школе. Неужели он хотел покончить жизнь самоубийством, оставив меня одну в этом безумном мире?! Нет, я не могу жить без него ни минуту!.. — думала она, продолжая бежать.

Поэт Подсудимов по-прежнему лежал на влажном песке, глядя в бескрайное и вечное небо в мокрой одежде словно человек, который упал с восьмого этажа на асфальт в надежде спастись от преследования чересчур ревнивого мужа своей любовницы. Над ним по-прежнему кружились нервно и кричали чайки. Береговые волны бежали по песчаному берегу словно живые.

Сарвигульнаргис, прибежав, крепко обнимала мужа и положа его голову на колени плакала, стала проклинать своих трудновоспитуемых детей, которые пропагандировали секс и насилие в школе и принудили отчима на явное самоубийство:

— Будьте вы прокляты, шайтаны! Сволочи эдакие! Из-за вас мой бедный поэт решился на суицид от стыда! — ревела она, поглаживая мокрые волосы Поэта Подсудимова.

— Нет, милая, не проклинай наших детей, даже если они плохи. Я не пытался совершить самоубийство. Наоборот, судя по шишке, которая образовалась у меня на голове, я пришел к мнению, что, вероятно, какие-то неизвестные люди сначала ударили меня по башке тупым предметом, когда я сидел глядя в даль, а потом сунули меня в мешок со связанными руками и ногами и выбросили меня в реку с высокого обрыва. Исходя из этого, можно с уверенностью сказать, что дети тут не причем — сказал Поэт Подсудимов.

— Какой Вы у меня великодушный, дадаси! — сказала с дрожащими слезами на глазах Сарвигульнаргис, еще крепче обнимая Поэта Подсудимова.

— Негодяи чуть не разбили мне голову. Страшно болит. Помню только, сидел там, на краю поля писал хокку, глядя вдаль и прислушиваясь к пению жаворонков. И больше ничего не помню. Очнулся в мешке. Руки и ноги мои были связаны веревками, а рот мне заткнули тюбетейкой. Хорошо, что в кармане моих брюк оказался нож садовников, который я носил на всякие случай. Кто они, которые выбросили меня с высокого обрыва в бурлящую реку, не знаю. Одно знаю точно — это не дело рук наших тройняшек. Это однозначно. Потому что наши дети не смогли бы поднять меня, даже действуя совместными усилиями. Но спасибо тем ребятам, которые помогли мне выбраться из водяного ада, бросив в водоворот надутую камеру от колес трактора, и я чудом спасся от смерти — сказал Поэт Подсудимов.

— Да, милый мой, действительно у Вас кровавая гематома на голове с величиной лимон. Ой, бедный мой… — плакала Сарвигульнаргис.

Потом продолжала:

— Странно. А кто же тогда мог сделать это? В этих проклятых местах, кроме нас, никто не живет. Сколько раз я говорила Вам, что нельзя жить в этой дыре. Нужно уехать куда-нибудь в город и жить как все нормальные люди. А Вы не слушали меня. Вот результат — сказала Сарвигульнаргис, всё плача.

— Нет, Сарвигульнаргис, не могу я уехать в город. Потому что я люблю хлопковые поля, безлюдные дороги, тропинки, покрытые с двух сторон различными полевыми растениями, где задумчиво порхают белые бабочки. Люблю цветущие маслины у оврагов в лунные ночи, когда в небе мерцают немые звезды в первобытной тишине, люблю вольные ветры, дожди задумчивых сезонов, осенние туманы, листопад, прощальные крики журавлей в осеннем небе. Люблю зимними вечерами глазеть через щели дупла родного тутового дерево на ночной снегопад — проговорил Поэт Подсудимов.

Потом с трудом поднялся, опираясь на плечо жены, и они вдвоем пошли в ногу по дороге, которая вилась над высокой дамбой. Тут, проезжая мимо них, остановился трактор, и тракторист, высунув голову в окно кабины, закричал Сарвигульнаргису в шуме мотора:

— Чего, апа, Ваш муж напился что ли?! Почему он вес мокрый?! Наверно его выбросили в реку свои же собутыльники, которые клялись в дружбе, говоря красивые тосты о доброте, и как только кончилась водка в бутылке, и их дружба тоже кончилась! Да-а-аа, в наши дни, на мой взгляд, 99 процентов населения нашего села стали рабами бутылки! Примерно такое же количество людей нашей страны превратились в алкоголиков и наркоманов! Это большая трагедия, апа! Давайте, этого вашего алкаша поместим в прицеп! Я помогу вам отвезти его домой! А Вы влезайте в кабину! Куда его везти?! — крикнул тракторист во весь голос, словно человек, который живет рядом с военным аэродромом, откуда день и ночь беспрерывно поднимаются в воздух тяжелые самолеты-бомбардировщики. И летят они бомбить горячие точки планеты, где вопят от страха бедные женщины и плачут дети, с испугом глядя в небо, почерневшее от летящих самолетов осуществивших ковровую бомбардировку. Поэт Подсудимов, услышав слова тракториста, разозлился, и сказал:

— Да, что ты, тракторист вонючий, с ума, что ли, сошёл! Какой я алкаш?! Я же заслуженный человек, поэт с большой буквы, который живет в тесном дупле вместе со своей огромной семьей и пишет бесплатные хокку, чтобы поднять на мировой уровень нашу бедную литературу! О чем и кому я говорю вообще?! Ты же не понимаешь не только хокку, но и литературу в целом! В твоем уме только солярка да дизельное топливо! Катись отсюда грязный тупорылый кабан! — сказал Поэт Подсудимов, стараясь подобрать камень и швырнуть его в кабину трактора, где торчала голова тракториста.

— Эх, кажется, я допустил ошибку по поводу пьяницы! Прошу прощения! Но я все же не верю, что Вы на самом деле поэт и что живете в дупле тутового дерева! Поэты живут в особняках, в роскошных виллах у берегов синих морей и океанов! Не то, что мы, трактористы! И поэты бывают очень культурными вежливыми воспитанными хорошо одетыми, не курящими, не пьющими, отзывчивыми, добрыми, причесанными, бритыми и веселыми, как президент нашей страны! Между прочим, сын моей тети, который живет в городе, тоже пишет стихи. Вот он ни грамма не пьет спиртного. Он такой умный, что услышав его мысли диву даешься. У него даже был свой собственный мобильный телефон. Вот однажды сын моей тети, то есть наш близкий родственник, поэт приехал в гости к нам в кишлак и прочитал наизусть ряд из своих поэм, посвященные президенту нашей страны. Тут ему срочно захотелось сходить по большой нужде, и он побежал, извините за выражение, в туалет. У нас в сельских туалетах, сами знаете, не бывает унитаза. Разве что гнилые доски над трехметровым котлованом. Наш городской родственник, ктому же поэт сидел в туалете и его неожиданно охватила волна внезапного вдохновения. Хорошо что у него в это время бумага оказалась под рукой, осталось только вынуть ручку из кармана брюк. Но когда он вытаскивал, его мобильный телефон упал и канул в глубокую яму нашего туалета. Ну, вообщем, в удобрение, то есть в это самое… ну, в дерьмо (еще раз прошу прощения за грубое выражение). Наш родственник поэт вышел из туалета весь бледный, растерянный такой. Я, грит, по неосторожности уронил в ваш туалет свой мобильный телефон «моторола». Ты, грит, попроси и возьми у своих соседей сотовый телефон, чтобы позвонить. Я, грит, хочу сделать несколько контрольных звонков, чтобы узнать, работает ли мой телефон на дне вашего туалета или нет. А чо, я побежал и привел соседа, у которого тоже имелся мобильный телефон. Наш родственник поэт несколько раз позвонил, на свой номер телефона, но, к сожалению, со дна глубокого туалета ответного звонка так и не последовало. Во дворе быстро собралась толпа зевак и все с огромным интересом глядели в котлован нашего туалета, внимательно прислушиваясь к тишине, словно учёные-уфологи, которые внимают безмолвию в надежде услышать голоса гуманоидов из далеких планет вселенной. Короче говоря, нашему родственнику поэту вдохновение обошлось дорого. Он сказал, что искусство требует жертв, вот и я пожертвовал ради искусства своим любимым мобильным телефоном… Вот каким щедрым человеком должен быть поэт. А Вы схватили камень, чтобы разбить мне голову. Полегче, а то я тоже, как говорится, не подарок. У меня тут целый арсенал холодного оружия, вроде гаечных ключей, отверток различного калибра, ключей, монтировки, кувалды и так далее. В прошлом году одному человеку, вроде Вас, сделал дырку в голове с помощью молотка и, ничего, меня не посадили. Полгода пролежал в больнице для душевнобольных, лечился принудительно и отпустили — сказал тракторист.

Услышав такое Поэт Подсудимов на миг замер от удивления, потом стал улыбаться, глядя на тракториста. Потом бросил камень и продолжил шагать, опираясь на плечо своей жены. Тракторист сел в кабину своего трактора и, поднимая пыль, проехал мимо Поэта Подсудимова и его жены, нервно нажав на газ и сигналя. Он чуть не задавил их. Но, не доезжая до крутого подъема, его трактор застрял в болотистой части дороги и забуксовал.

28 глава Гуддаводжитходжа

Через некоторое время после того, как Поэт Подсудимов отправился в дупло тутового дерева, опираясь на плечо жены, вокруг заметно стемнело от черных туч, которые покрыли небо, и начались гроза. Гремел гром, и засверкали молнии, освещая окрестность. С шумом начался ливень. Супруги ускорили свои шаги, а потом побежали. Женщины, которые работали на полях, бросив свои кетмени, тоже побежали в сторону полевого стана, чтобы укрыться от ливневого дождя. Они бежали и весело кричали, смеясь и радуясь хлещущему и шумящему ливню, который приносил душе детскую радость. Ливень так усилился, что даже исчезли из виду далекие тутовые деревья на краю поля, тополиные и ивовые рощи вдоль оврагов и полевой стан.

Пока Поет Подсудимов и Сарвигульнаргис дошли до тутового дерева, в дупле которого они жили, они промокли насквозь, словно кошки, упавшие в воду журчащего арыка.

— Мама! Отчим! Быстрее бегите! — весело кричал Маторкардон, высунув голову из дупла чердака, где расположена детская комната. Чотиркардон с Буджуркардоном тоже выглядывали оттуда с улыбкой на лице, радуясь ливневому дождю, грохоту грома и сверкающей молнии.

Наконец супруги забрались в дупло и засмеялись, глядя друг на друга. А ливень все лил как из ведра, гремел гром и сверкали молнии, освещая вокруг словно прожектора. Поэт Подсудимов и Сарвигульнаргис переоделись и расположились у проема дупла, закопавшись в клеверное сено, глядя на ливень и слушая его шум. Им казалось, что по небу кто-то катит огромные пустые железные бочки, ударяя по ним кнутом.

— Да-а-а, вот это ливень! Какой гром! Какая молния! Как хорошо когда у человека есть крыша над головой, когда льёт такой ливень! Знаешь, дорогая, о чем напоминают мне эти молнии? — спросил обнимая жену одной рукой за талию Поэт Подсудимов.

— Нет — ответила Сарвигульнаргис, задумчиво прислоняя голову на плечо супруга и задумчиво глядя на щипящий ливень. — Эти молнии напоминают мне далекую Россию, где я работал долгие годы сварщиком. Молния похоже на вспышку газосварки в ночи. Тогда при свете сварки, так же как сейчас, моя тень то удлинялась до невероятного размера, то уменшалась.

— Да, Вы правы, мой поэт, молнии действительно похожи на сварку, которая соединяет наши с Вами души — сказала Сарвигульнаргис.

— Точно — согласился Поэт Подсудимов, улыбаясь.

Они долго сидели, разговаривая и глядя на ливень. Потом ливень резко перестал лить, и вокруг стало светло. Птицы начали щебетать, как будто приветствуя солнце.

— Мам, Отчим, глядите, радуга! — закричал Буджуркардон сверху.

Поэт Подсудимов с Сарвигульнаргис вышли на балкон дупла и увидев огромную дугу семицветной радуги, они замерли на миг от восторга глядя на небо.

— Какая красота и какой чистый воздух, Господи! — воскликнул Поэт Подсудимов, глубоко вдыхая свежесть.

— Да — сказала Сарвигульнаргис, ласково улыбаясь.

Потом супруги снова вошли в дупло, и Поэт Подсудимов лег в свою самодельную кровать с подстеленным клеверным сено, вместо пастели. Сарвигульнаргис приложила мокрую тряпку на шишку, которая образовалась на голове супруга и вышла из дупла. Она развела костер и поставила кипятить чайник.

Вдруг тройняшки радостно стали ликовать:

— Урр-а-аа, дядя Гуддаводжитжоджа едет к нам на велосипеде! Глянь, на руле велика висит сетка! Кажется, он в этой сетке везёт нам подарки! Э, смори, он упал с велосипеда в лужу! Вуаха — ха — ха — ха- хах — хааааа! Иеаххах — хах — хах — хааааах! — смеялись они.

А их дядя Гуддаводжитходжа попытался встать, но, тут же обратно упал в лужу, еще сильнее насмешив своих племянников. Одежда и лицо у него были все в грязи. Каждый раз, когда он падал, его племянники еще сильнее смеялись.

— О, Боже мой, брат снова напился! Алкаш поганый — сказала Сарвигульнаргис и заплакала.

— Эй, вы! Маторкардон, скажи Чотиркардону и Буджуркардону пусть перестанут смеяться! Угомонитесь сейчас же! Нехорошо смеяться над пьяным человеком! Как вам не стыдно, а? Ведь он же ваш родной дядя! — крикнул Поэт Подсудимов, глядя на своих приемных сыновей.

Тройняшки перестали смеяться. Поэт Подсудимов стал успокаивать жену, поглаживая ей черные локоны волос, похожие на шелк.

— Не плачь, дорогая, перестань — сказал Поэт Подсудимов. Ну, что поделаешь, чек пристрастился к алкоголю и превратился в раба бутылки, словно джин, и теперь оттуда ему не выбраться. Может, он с горя спился, кто знает. Есть такие люди, которые не знают меру, то есть не умеют пить. На самом деле выпивать и знать определенную меру это, в некотором роде, искусство. Овладеть этим искусством не каждому дано. Яд в небольшом количестве может действовать на больной организм, словно мед. А употребляемый мед в большом количестве может превратится в опасный яд и убить человека. Сама знаешь, я тоже пью крепкий саке, но в меру. Ты так сильно не переживай, милая. Бог даст, он тоже бросит эту вредную привычку и всё будет хорошо.

И, надев на ноги резиновые сапоги, он побежал в сторону, где мучился пьяный Гуддаводжитходжа, валяясь в грязи.

— Вставайте, Гуддаводжитходжа. Давайте-ка я Вам помогу подняться — сказал Поэт Подсудимов, подойдя к Гуддаводжитходже.

— А хто Вы такой?.. Хык… А что Вы тут ддд… делаете, гспди?.. — сказал Гуддаводжитходжа, еле выпрямляя спину и скользя на скользкой дороге словно новичок на ледяной арене, где учат на фигурному катанию.

Тут Гуддаводжитходжа снова стал падать и его ухватил Поэт Подсудимов как опытьный фигурист, который удерживает свою партнершу, чтобы она не упала на лёд. Но, поскользнувшись, они вдвоем упали ничком в лужу, которая образовалась после ливневого дождя, куда несколько раз успел упасть Гуддаводжитходжа.

Увидев это, Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон, не удержавшись, снова начали хохотать, как зрители, которые угорают от смеха во время просмотра смешное представления с участием Чарли Чаплина. Особенно смешно было, когда Поэт Подсудимов поднялся, и, показывая белые зубы, повернулся к ним лицом, грязным как у шахтера из Кузбаса, Сарвигульнаргис тоже засмеялась.

— Отпустите меня, товарищ дружинник! Чо Вы прицепились ко мне как пиявка?! Я не хочу попасть в вытрезвитель! Где я воще?.. Отдайте мой лисапед… Я поеду на нем в кругосветное путешествие… — сказал Гуддаводжитходжа.

— Да что Вы, на самом деле, Гуддаводжитходжа, какой я Вам дружинник. Я же муж вашей сестры и приемный отец Ваших племянников Поэт Подсудимов. Вы что, не узнаете меня? Пойдем к нам в дупло, гостем будете. А кругосветное в путешествие отправитесь завтра. У меня есть японская водка Саке, которую сам готовил из риса — сказал Поэт Подсудимов крепко ухватив Гуддаводжитходжу.

— О, японская водка, говорите? Ну, тогда мы должны поспешить. Я очень люблю употреблять японскую водку… А кругосветное путешествие подождет… На следующей неделе поеду — сказал Гуддаводжитходжа, и они направились в сторону тутового дерева, в дупле которого жила семья Подсудимовых.

29 глава Деревянный панцирь Далаказана

После того, как солнце село за горизонт, огромная стая ворон прилетела на ночлег и расположилась на верхушках высоких тополей вокруг полевого стана. Сидя на оголенных ветках деревьев, вороны хором шумели, оглушая окрестность своим карканьем. Многие из них роняли на землю орехи, которые держали в своих клювах. Сын Фариды Мекоил взял один из этих орехов, разбил его камнем и стал есть. Но, Фарида прибежала вовремя, и отняв разбитый орех у сына, стала упрекать его.

— Не ешь эти орехи! — сказала она. Гляди, вороны пробили их насквозь своими клювами! Они грязные! Если будешь есть их, ты можешь заболеть птичьим гриппом.

Вороны успокоились только с наступлением темноты. Фарида уложила детей в постель, рассказала им несколько узбекских народных сказок, и дети крепко уснули. Фарида лежала в ночной тишине, прислушиваясь к урчанию далекого, одинокого трактора, который работал во мгле на полях, окутанных туманами. Она думала о трактористе который рассказывал ей о своей несчастной любви. Бедный Газинияз, может он сейчас поёт печальную песню во весь голос, под шум трактора, глядя на поле, сквозь туман, который разрезает своим острым рыжим светом фар его единственный друг трактор «Алтай». Может быть, он с горячими слезами на глазах, вспоминает и мысленно разговаривает своей возлюбленной девушкой, которая умерла.

— Эх, почему многие и многие влюбленные разлучаются со своими возлюбленными? — подумала Фарида, глядя в ночное окно. За окном слышался тоскливый голос одинокого трактора, который доносился издалека и чудился ей симфонией ночных, безлюдных полей. Это симфония придавала ей душевное спокойствие. Внимая этой симфонии, она не заметила, как уснула. Ей снова снился сапожник Гурракалон, который сидя у открытого окна, шил для императора страны из резины тракторных шин пуленепробиваемые резиновые сапоги, шестьдесят шестого размера с золотыми подковками. За окном шел косой дождь. Фарида стояла у окна с биноклем в руках, который по указанию председателя колхоза Турсуна Таррановича дали Гурракалону, когда он работал сторожем кукурузного поля во сне. Она смотрела в бинокль на дождливый город, и увидела вдали репрессированного поэта с петушиным лицом, с птичьими глазами, с плоской головой и длинной шеей. Он стоял под печально светящим уличным фонарём во фраке и в соломенной шляпе, держа дырявый зонтик в чересчур коротких руках, и глядел на льющийся дождь. Он выглядел как пугало, который остался один на краю осених полей, под косыми дождями в холодные ночи. Репрессированный поэт смотрел с опаской вокруг и, записывал что-то в свой маленький блокнот в водонепроницаемом переплете, со сломанным калькулятором. При свете уличного фонаря, он писал мелким шрифтом на латыни. Он писал стихи маленьким карандашом.

Любовь

Я безмерно рад,

Что льет холодный дождь,

А не кипяток горячий.

Глядя на холодные дожди,

Я брожу по мокрому асфальту один

Под дырявым зонтиком,

Который называется небом —

Зонтик с озоновой дырой…

Под этим бескрайным зонтиком

Думаю о тебе и щепчу

Словно моросящий дождь: —

Я люблю тебя, милая,

Люблю бесплатно…

Тут прогремел гром, сотрясая город, словно канонада артиллерийских орудий. Молния освещало дождливую ночь своим зловещим ослепляющим светом. Вдруг над головой репрессированного поэта с печальным лицом, словно шаровая молния, взорвался уличный фонарь, и его дырявый зонтик с соломенной шляпой загорелся. Но поэт, вовремя сообразив, что это пожар, втоптал шляпу и зонтик в грязь и потушил пламя. Дождь начал усиливаться и перешёл в ливень, превращая улицы в быстротечную горную реку. Тут с улицы, которая проходила среди небоскребов, хлынула вода, и на перекрестке поднялась десятиметровая волна. На этой волне появилась надувная лодка рафтинг с двадцатью пассажирами. Люди, которые сидели в рафтинге, были одеты в форму НКВДешников сталинских времен. Они нервно махали револьверами, преследуя репрессированного бедного поэта с петушиным лицом, с птичьими глазами, с плоской головой и длинной шеей. Но они не успели. То есть репрессированного поэта с петушиным лицом, с птичьими глазами, с плоской головой и длинной шеей, унесло волной.

На таком самом интересном месте сон Фариды прервался. Она проснулась и встала. Потом вышла во двор полевого стана и увидела тракториста Газинияза, который при свете фонаря крутил гайки, гремя гаечными ключами, подбирая их на ощупь.

— Доброе утро, Фарида-апа — сказал он из-под бульдозера.

— Доброе утро — ответила Фарида. Потом спросила:

— А Вы спали сегодня или до сих пор работаете, Газинияз? — удивилась она.

— Да, спал, часа два и, думаю, что это вполне достаточно для меня. Знаете, я не могу спать долго, особенно на рассвете. Потому что я люблю рассвет, люблю, когда вокруг царит божественная тишина. В такие моменты воздух тоже бывает кристально чистым. Сидишь и думаешь о чём угодно, и никто тебе не будет мешать.

Начинает тихо светать, и на горизонте медленно поднимается солнце. На полях, невесомо порхая в утреннем воздухе, радостно поют жаворонки и ласточки. Ласточки летают низко, почти касаясь земли грудью.

— Как они поют, сидя на проводах, потягиваясь крыльями и греясь в лучах теплого утреннего солнца! — со вздохом сказал Газинияз.

— Да, Вы правы, Газинияз. Я тоже люблю прислушиваться к тишине на рассвете, люблю зори, когда весело начинают петь птицы. Голоса утренних птиц раздаются громко, и их голосам вторят эхом сады и сонные стены домов. Особенно в знойное лето, когда я прислушиваюсь к далекому стону удодов и с грустью улыбаюсь. В голосах птиц есть какая-то особенная боль. Когда слышу из-за полей голос далекой кукушки, или внимаю часами далекому стуку дятла, который доносится из ивовых и тополиных рощ, мне невольно хочется плакать. Глядя на поля и слушая песни птиц в садах и в ивовых рощах, я начинаю ещё сильнее любить нашу Родину — солнечный Узбекистан! — сказала Фарида.

В это время вдалеке, разрезая, словно острым стеклорезом, холодное зеркало рассвета, начали пронизать воздух беспорядочные петушиные переклички. Фарида пошла в сторону арыка, чтобы принять омовение. После этой процедуры она зашла в комнату, где спали её дети и начала молится Богу. После молитвы она, в соответствии с распорядком дня, которая составила сама, начала утреннюю уборку. Подмела территорию полевого стана и приготовила завтрак. После завтрака Газинияз на тракторе поехал в сторону поля, чтобы продолжить пашню. Бульдозер, поехал по проселочной дороге в сторону поля. Двигаясь как огромный железный сундук, он растворился в утреннем тумане.

После того, как поднялось солнце, и рассеялся туман, на полевой стан приехали Довул с агрономом Пиллаевом. Фарида посоветовалась с Довулом по поводу поездки в город для посещения одного больного. Довул даже не задумываясь ответил.

— Фарида-апа, Вы можете спокойно ехать в город. Вместо Вас я поработаю сегодня поваром Газинияза — сказал он. Фарида поблагодарила бригадира и начала готовится к поездке. Услышав о том, что они едут в город, дети Фариды безмерно обрадовались.

— Мамочка, ты нам купишь мороженое, как в тот раз? — спросила Зулейха.

— Нет, доченька, тогда было лето и можно было есть мороженое. А сейчас гляди, эвон какой холод. В холодный период времени дети не едят мороженое. Вы можете простудить свое горло и заболеть. Знаете, вместо мороженого я куплю Вам сладкое пирожное и напитки — ответила Фарида.

— Ура-а-а! — хором закричали дети.

Когда они приехали в город, Фарида выполнила свое обещание — купила детям пирожное и напитки. Мекоил с Зулейха ели пирожное, а Фарида, глядя на них, думала о встрече с Гурракалоном, и её сердце от волнения начало бится быстрее. После того, как дети съели пирожное и выпили напитки, они направились на базар и купили кое-что для Гурракалона. После чего поехали на маршрутке в сторону больницы, где лечился башмачник. Но в больнице Гурракалона не было. Оказывается, врачи его выписали из больницы, и он поехал к себе домой, в свой кишлак. Фарида стояла в приемной, словно девочка, которая нечаянно уронила тарелку на пол. Когда она собралась уходить, её позвала та знакомая симпатичная медсестра, которая ухаживала за Гурркалоном, когда он лечился. Она поздоровалась с Фаридой и протянуло ей конверт.

— Вот, апа, перед уходом Гурракалон-ака попросил передать Вам это письмо — сказала она красиво улыбаясь.

Фарида покраснела, взяла конверт и, поблагодарив медсестру, вышла из больницы. Она волновалась и спешила найти где-нибудь скамейку, чтобы прочитать загадочное письмо Гурракалона.

— Интересно, о чем он пишет на этот раз? Может, он обиделся на меня и написал, пардон, мол, мадмуазель, я пошутил? Забудьте обо мне, у меня семья, молодая, стройная жена и прекрасные дети и так далее. Что тогда? — подумала Фарида.

Наконец, она нашла свободную скамейку во дворе больницы и, присев на неё, открыла конверт трясущимся руками. От волнения у неё пересохло горло. Она начала читать письмо Гурркалона:

Здравствуй, звезда моя полярная!

Я долго ждал твоего прихода, но ты не пришла. Я понимаю тебя, дорогая. У тебя много дел и тем более, недавно похоронила свою свекровь. Но ничего, я найду тебя, когда стану свободно ходить, без костылей. Вчера после перевязки я, хромая, пошел к реке, чтобы посидеть на берегу и подумать о тебе наедине. По дороге, около старой мельницы, я встретил Далаказана. Он жалкий человек. Нет у него дома, но ему лучше живется, чем людям, которые имеют роскошные квартиры и виллу за городом. Далаказан шел по проселочной дороге босиком, с огромным и тяжелым шкафом на спине, как черепаха с деревянным панцирем. Он бежал босиком, с тяжелым грузом на спине, и его длинные волосы трепетали на встречном ветру, словно заросшая трава на лужайке, перед грозой. Он бежал и радостно кричал:

— Жить-жить — житталалалу — лалула!

Услышав его веселый крик издалека, дехкане, которые работали на хлопковом поле, остановились на миг и, расправляя спины, улыбались, оглядываясь в сторону Далаказана, который бежал, громко крича. Люди знали, что у Далаказана есть сверхъестественная сила, с помощью которой он способен поднять такой огромный шкаф и бежать с этим грузом. Иногда он даже танцевал с этим грузом на спине, крутясь как вихрь. Он радовался, когда дул сильный ветер и дождь лил как из ведра. Он танцевал под дождем, топча лужи, и его длинные мокрые волосы блестели серебром при свете молнии. Иногда Далаказан катал детей в шкафу по деревне, и дети в знак благодарности приносили ему еду. Дети любили его и его шкаф, в который они залезали и, весело крича, катались.

Однажды какой-то преступник скрывался в нашей деревне от правосудия, и оперативники, которые сидели в засаде, погнались за ним. Стреляя из огнестрельного оружия, преступник бежал наутек от милиционеров. Бежал он в сторону лужайки, где стоял шкаф Далаказана, который сидел по большой нужде на берегу в зарослях. Услышав перестрелку Далаказан, поднял штаны и посмотрел туда, где бежит этот негодяй, который вдруг забрался в шкаф. Но тут прибежали оперативники, которые, стоя у двери шкафа, закричали:

— Нигман, немедленно выйди из шкафа и с поднятыми руками, лужайка окружена, все дороги оцеплены! Сопротивление бесполезно!

Но бандит молчал. Тогда группа захвата была вынуждена применить силу. Ударом ногой они сломали дверь шкафа и ворвались вовнутрь. И что интересно, там не оказалось преступника. Выяснилось, что тот негодяй, оказывается, удрал через проем шкафа, который открыла когда-то бывшая жена Далаказана, чтобы в нужный момент её любовники могли вовремя удрать. После этого Далаказан долго старался починить поломанную дверь, но ему это не удалось. И все же он был рад. Дырки, пробитые пулями, теперь ему служат наблюдательными отверстиями, через которые он внимательно изучает окрестность, сидя или лежа в шкафу. Шкаф — это его передвижной дом. Многие сельчане завидуют ему по белому, так как он ни копейки не плотит за газ, за свет, за землю, за коммунальные услуги. Далаказан — свободный гражданин своего отечества. Недавно люди видели его грустным и спросили причину его расстройства. В ответ он показал свой шкаф и люди ахнули. В шкафу Далаказана какая-то пара занималась любовью и оставила там несколько порванных, использованных презервативов, и ушла, не убрав за собой. Это случилось, когда Далаказан пошел за водой к реке. С тех пор он никому не доверяет свой шкаф и носит его собой на спине.

Он бежал по дороге крича:

— Жить-жить — житталалалу- лалула!

— Какой счастливый гражданин нашей страны — подумал я, глядя ему вслед.

А у нас есть свой дом, семья, работа, но считаем себя несчастными. Не унывай, моя прекрасная роза, мы тоже будем счастливы!

С воздушным поцелуем,

твой Гурракалон.

Прочитав письмо, Фарида задумалась и вздохнула. Потом снова начала читать. Перечитала письмо Гурракалона три раза подряд, и никак не могла начитаться. Ей хотелась читать вновь и вновь это письмо, которое было похоже на замечательное произведение великого писателя. В конце концов, она выучила письмо наизусть.

30 глава Золотая маска

Гуддаводжитходжа проснулся поздно и испугался. Оглядываясь вокруг, он спросил:

— Где я?! Это вытрезвитель что ли?! Когда и каким образом я сюда попал?! Ё-мое!..

— Да, не волнуйтесь, Гуддаводжитходжа, Вы у своих родственников. Ну, в дупле тутового дерево, где обитает Ваша сестра Сарвигульнаргис со своей семьей — сказал Поэт Подсудимов успокаивая гостя.

— Ассалому алейкум, ака (брат мой)! Ну, как Вы отдохнули?! Я рада что приехали меня навестит. Сейчас я Вам завтрак готовлю — сказала Сарвигулнаргис.

— А-а-а, так бы сразу и сказали, а то я испугался, думаю, неужели я лежу в городском морге — сказал Гуддаводжитходжа, почёсывая свою не бритую морду, словно человек который страдает чесоткой.

Потом быстро спросил:

— А который час?

— Полдесятого, а что?

— Полдесятого?! Ну, что вы за люди такие, а?! Почему меня не разбудили на рассвете?! — сказал Гуддаводжитходжа, казня себя.

— А что, случилось? К чему такая спешка? Вы что, опоздали на поезд или на самолет? — спросил Поэт Подсудимов.

— Да какой там поезд, какой самолет?! Я опоздал на беседу с Богом! Я должен был молиться Богу! С этими словами Гуддаводжитходжа вышел из дупла, умылся, и, вернувшись в дупло, стал молится.

Поэт Подсудимов шепотом сказал жене мол, странный у тебя брат.

— Ничего, дадаси, пусть молится. Авось он бросит пить, сменится его характер, и станет он настоящим верующим человеком — сказала Сарвигульнаргис.

— Да, ты права, дорогая. Гостя не надо обежать, даже если он является твоим врагом. А Гуддаводжитходжа нам не враг, а близкий родственник. Мы должны приветствовать если он хочет молится Аллаху, и читает намаз. Вот мы с тобой считаем себя истинными мусульманами, но не молимся. У нас в дупле даже нет жайнамаза (молельная скатерть). Но все-таки Гуддаводжитходжа почему-то не произнёс азана перед тем как молиться — удивленно сказал Поэт Подсудимов.

Когда Гуддаводжитходжа начал громко молиться, у него отвисла челюсть от удивления. Потому что Гуддавожитходжа, глядя в потолок дупла, широко крестясь, громким голосом читал псалмы из Библи.

— Прости, Господи, своего раба грешного во имя отца и сына и святага духа, амии-ии-йн! — произнёс он, завершая свою молитву.

Увидев и услышав всё это, Поэт Подсудимов даже испугался, не за себя, а за Гуддаводжитходжа, опасаясь, что если увидят и услышат об этом радикально настроенные мусульмане, они запросто могут его забить камнями, устроив «ташбуран», объявив его вероотступником муртадом.

После того, как Гуддаводжитходжа помолился, Поэт Подсудимов пригласил его на балкон, и они там вместе позавтракали. В это время Маторкардон Чотиркардон с Буджуркардоном бегали по проселочной дороге, осваивая езду на дядином велосипеде, то падая, то вставая.

— Глядите, Гуддаводжитходжа, Ваши племянники осваивают науку езды на велосипеде. Они напоминают мне мое детство. Я тоже когда-то бегал, тренировался, учился ездить на велосипеде и падал на незаасфальтированную дорогу, поднимая облако пыли на смех ребятам — сказал Поэт Подсудимов.

— Да, мы все учились и учимся правилу. А правила везде есть. Не соблюдаешь правила — все, ты не можешь управлять, и падаешь. Жизнь это тоже большая дорога, у которой есть свои правила, запретная полоса, различные предупреждающие знаки и светофоры. Тому, кто нарушает эти знаки и запреты — конец! Конец без конца! Он полетит в пропасть в конце дороги, где расположен вечный и бездонный ад! А тот, который жил соблюдая эти законов не падает, а попадет в вечнозеленый рай, где человеку уготована беззаботная вечная жизнь. Там, в раю, человеку не грозят болезнь, трудности, землетрясение, штормы, наводнения, оползни, войны, холод, голод, жара, нищета, долги, страх, зависть, грабёж, рэкет, террор, убийство, милиция, обман, диктатура, бюрократия, преследования, старость, бешеные собаки, змеи, скорпионы, хищники и тому подобное. На том свете не бывает даже смерть. Да, да, не бывает, и не надейтесь. Там убьют смерть, и после этого люди будут наслаждаться в раю или мучится в аду вечно! Вы хоть представляете, что такое вечность? Этот понятия уму непостижимо! Рай — это не земля грешная, где люди творят, что хотят. Там такого нет. В раю не бывает тайного захоронения ядерных отходов, нет кровавого террора нет гнета и никто не убивает детей. Там благоухают дивные розы в цветниках, которые колыхают на ветру, опьяненном ароматами тех роз. Поспевают малина, ягоды земляника на лугах, где растут вечнозелёные травы и полевые цветы. В ивовых и тополиных рощах и в дубравах поют соловьи, и на полях щебечут райские птицы. Хочешь поесть спелого урюка, то пожалуйста, можешь пойти в урюковую рощу, в тени которым журчат арыки полные чистой прозрачной ключевой воды. Там ветки урюка сами нагнутся к тебе, чтобы ты ел их спелые плоды, которые слаще, чем мед диких пчел. В раю тебе служат красивые несравненные девушки Хуры, одетые в нежные платья, сотканные из чистого шелка. Там нет детей, то есть там все люди будут одного возраста. И школы тоже не существуют. Нет надобности. Вот Вы вроде умный чек, скажите мне, а для чего чек учится?! Чтобы получит образование, так? А образования поможет чеку получить высокооплачиваемую работу в стране, где высокий уровень безработицы. А в раю самого понятия работы нет. Ежели нет там работы, зачем учиться? Там, между прочем, чек по Божьей воле становится образованным. В Раю нет страдания. Вот поэтому, мы должны спешить туда. А чтобы попасть в рай, чек должен молиться Богу и строго соблюдать его законы — сказал Гуддаводжитходжа.

— Простите, Гуддаводжитходжа, вот Вы говорите замечательные слова о Боге, о Рае. Но сами…

— Да, вы правильно заметили. Признаюсь, я действительно пью, причем по-черному. Но, Вы хоть думали, зачем я пью до потери сознания? Я пью, чтобы люди, особенно представители действующей власти, не заметили, что я молюсь Богу в стране, где нет демократии свободы слова и свободного вероисповедания. Пьянство это прикрытие, золотая маска для меня. Я не хочу чтобы меня арестовали и отправили в концентрационный лагерь, где убивают верующих под зверскими пытками — обяснил Гуддаводжитходжа.

Потом продолжал, допивая свой чай:

— Ну, мне пора. Я должен идти. А у Вас остался квас, ну этот самый, как его, саке? Неплохо было бы вмазать стаканчик перед уходом — сказал он.

— Ну, конечно. У меня огромный запас саке в погребе — сказал Поэт Подсудимов и спустился в погреб.

Через несколько минут он поднялся с большой баклажкой, наполненной саке и, откупорив её, налил сакэ в консервные банки. Потом они, чокаясь и произнося красивые тосты, начали распивать крепкую японскую водку, беседуя между собой. Когда опустела баклажка, Гуддаводжитходжа сильно охмелел. Перед уходом он обратился к Поэту Подсудимову:

— Слышь, дружинник, а хде мой велик?.. Хик… Я энто самое… Хочу совершить энто… кругосветное путешествие… — сказал он, лениво лизнув свои мясистые губы.

Услышав его слова, Сарвигульнаргис снова заплакала.

31 глава Сила поэзии

Поэт Подсудимов проснулся рано утром от шума людей, которые громко спорили на улице.

— Это тутовое дерево мое, и я буду рубить её ветки! Если я сейчас же в срочном порядке не принесу домой ветки тутовых деревьев, то мои шелковичные черви погибнут! Тутовые деревья, которые выделил для меня этот агроном, таащ Дудукдуккидемек, уже все обрублены! Что мне теперь прикажете делать?! Я ведь не могу рубить и тащить домой ветки карагача! Гусеницы, как вы знаете, не едят листьев другого дерева, кроме тутового! Ведь у них диета такая особенная! — кричал кто-то.

— А что, наши шелковичные черви едят листья карагача или тополя, что ли?! Наши прожорливые черви проснулись вчера от второго сна и хором зашипели, мотая головами, требуя дополнительную порцию листьев тутового дерево! У нас тоже кончились те тутовые деревья, которые выделил нам вот этот агроном товарищ Дудукдуккидемек! Если я сейчас немедленно не принесу листьев тутового дерева, то гусеницы, которыми я кормлю, день и ночь горбясь вместе со своей семьей, могут уползти на улицу! Они сейчас так голодны, аж готовы съесть друг друга! Так что отойдите подальше от этого дерева, пока я не отрубил кому-то голову секирой! Я предупреждаю сразу, что у меня плохой характер! Мой отец долгие годы лечился в больницах, где работают вежливые доктора с расширенными зрачками. А дед мой умер, закованным в стальные цепи! Он день и ночь грыз чугунные кандалы со стальными цепями, которые прикрепили к его ногам, и рычал глядя из темноты горящими глазами, словно оборотень попавший в капкан и иногда выл волком на полную луну. Так что шутить со мной опасно! То есть мне нечего терять! — кричал другой.

— Асаламалеким Зазамазагака! Не надо драться, и убивать друг друга из-за каких то тутовых ветвей, опомнитесь! Нам агрономам тоже нелегко! Власти требуют от нас выращивать как можно больше гусениц и сдавать в государственные закрома много шелковых коконов, а тутовых деревьев не хватает! Зимой власти отключают газ и электричество, и поэтому население нашего колхоза «Яккатут», чтобы не замёрзнуть в своих холодных лачугах, бездумно истребляют тутовые деревья, используя их в качестве топлива для своих буржуек! А вы угрожаете друг другу топорами! Побойтесь Бога, Гузапейка! Мы должны договориться между собой и решить возникшие проблемы только мирным путем, путем переговоров! Поделитесь поровну ветвями этого дерева — вот и вся весь сказка, как говорится, с хорошим концом! — призывал стороны к примирению агроном Дудукдуккидемек.

— Нет, я не согласен с Вами товарищ агроном Дудукдуккидемек! Ни в коем случае нельзя делиться! Пусть только попробует этот придурок по имени Зазамазагака подойти к этому дереву — я его тут же обезглавлю вот этим мечом, оставшимся мне в наследство от моего деда Башаркул Басмачи! Клянусь лепешкой! — уверенно сказал Гузапейка, грозно махая своим ржавым мечом, у которго остриё дико сверкало в лучах утреннего солнца над яккатутскими полями.

— Полегче, Гузапейка! Я не боюсь тебя и если нужно, буду сражаться с тобой на смерть! Ты только попробуй подойти к этому тутовому дереву, которое воистину принадлежит мне! Ты тут же потеряешь свою башку, похожую на тыкву, и долго будешь искать её в траве, когда она не полетит а покатится, словно колобок, распевая песенку типа: «Я по сусекам скребен, по амбару метен, в печку сажен, на окошке стужен! Я от дедушки ушел и от бабушки ушел!» — сказал Зазамазагака, махая своим топором похожим на секиру палача ХIII века.

И тут под лязг топоров началась схватка между двумя дехканами. Агроном Дудукдуккидемек кричал в панике, стараясь разнять дерущихся:

— Остановитесь, сволочи! Вы убьете друг друга из-за пустяков! Слышите, Гузапейка, Зазамазагака! — кричал он.

— А что, гибель миллионов гусениц-шелкопрядов по твоему пустяки?! Ну, ты козел аграном Дудукдуккидемек, сволоч! Если погибнут гусеницы, то считай — нам конец! Потонем в долгах, как говорится, по уши, а это для нас хуже чем смерти! Мы не хотим сгнить заживо в темницах тюремных подвалов! Лучше погибнуть героической смертью на поле сражения с этим подонком! Вот укокошу я его, потом займусь тобой! Ампутирую тебе все конечности и намотаю твои кишки на ствол тутового дерева! — крикнул Зазамазагака, не отрываясь от схватки. От скрестившихся топоров летели сине-оранжевые искры, словно кометы с огненными хвостами в ночном небе.

Увидев это, Сарвигульнаргись испугалась и заплакала. А Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон с большим интересом наблюдали за происходящим, угорая от смеха. Поэт Подсудимов сначала думал, что это, наверно, киношники, которые снимают какой-то боевик. Потом, когда он твердо убедился в том, что там не было никакого кино — оператора, он не выдержал и закричал.

— Эй, чуваки, что за шум?! А ну-ка катитесь ко отсюдава! Это тутовое дерево — мое ранчо, и нечего вам делать на нейтральной территории моей собственности! Я — Поэт Подсудимов, и мне нужен покой, а не суета! Именно из-за вашего шума и гама я пришел сюда на край поля, чтобы в тишине заняться творческими делами, то есть чтобы писать хокку, повествующее об одиночестве! Вы не имеете права рубить ветки мово тутового дерева, в дупле которого я живу вместе со своей семьей и занимаюсь творчеством! — сказал он.

— Ты не смеши меня, подсудимый поэт! Тутовые деревья не могут быть недвижимостью! Или ты считаешь меня необразованным колхозником?! Ошибаешься, друг! Между прочим, испокон веков поэты любили выпить и подраться в кабаках и обожали дуэли! Например, русский поэт Сансигеч Пушкин, царство ему небесное! Он за оскорбление личности вызывал на дуэль Жоржа Геккерна Дантеса, и, к сожалению, во время дуэли его револьвер дал осечку, в результате чего ему пришлось погибнуть! А тут речь идет о жизни и смерти, то есть о тутовом дереве, без которого гусеницы просто погибнут, и мы можем загреметь в тюрягу! Мы не хотим кормить вшей и клопов в антисанитарных условиях тюрьмы, оставив своих молодых и красивых жен дома! Вот поэтому я дерусь с этим кретином! Если ты на самом деле поэт, то не вмешивайся в наш конфликт! А не то ты тоже получишь по башке! — предупредил Поэта Подсудимова Зазамазагака, не переставая махать своим топором и нанося сокрушительные удары по голове своего соперника Гузапейка.

— Ты кого учишь, придурок?! Во-первых, у дуэлянтов должны быть свои секунданты, во-вторых вы оба должны отметить определенное расстояние, и уж потом внимательно целясь, можете метать топор друг в друга из огневого рубежа начерченный мелом. А ваша драка называется бой гладиаторов, который запрещен законом в нашей независимой стране! А ну-ка топайте отседова! Вы своим дурацким шумом мешаете ангелам вдохновения, которые хотят сесть на ветки моего дерева, чтобы доставить мне пакет документов, касающихся новых печальных хокку! Своими непродуманными поступками вы, сами того не замечая, несете значительный урон развитию мировой поэзии! Если вы сейчас же не прекратите драться и претендовать на мою собственность, то я напишу хокку, и вас хором проклинут грядущие поколения! — сказал Поэт Подсудимов.

Тут, всем на удивление, дехкане перестали драться, опустив руки с топорами.

— Нет, не делай этого, подсудимый поэт. Лучше, на, возьми топор и обезглавь меня, только обо мне ни строки не пиши! У народа есть пословица «Хатга тушдинг, утга тушдинг» (попал в письмо — считай, что попал в огонь). Я не хочу иметь лишних проблем с властями. Пусть лучше гусеницы погибнут с голоду во всей нашей стране, чем попасть в твои стихи — сказал дехканин шелкопряд Зазамазагака.

Услышав это, агроном Дудукдуккидемек присел от бессилия и вытащил папиросы «Беломорканал» из кармана брюк, потом по привычке подув в бумажную трубочку папиросы, зажег её зажигалкой и закурил. После того как он глубоко затянул дым в легкие, он начал кашлять, высунув язык изо рта словно больная коза из колхоза Яккатут. Его кашель постепенно перешел в плачь, и, тряся плечами, зарыдал, глядя на шелководов, которые перестали драться. Сделав еще две затяжки, засмеялся как пациент больницы с зарешеченными окнами.

— Вы что, с ума сошли, господин агроном Дудукдуккидемек?! Тут люди чуть не убили друг друга из-за веток тутового дерева а Вы смеетесь! — сказал Поэт Подсудимов удивленно.

Агроном Дудукдуккидемек посмотрел на Поэта Подсудимова краешком глаза, и захохотал. Он долго смеялся. Потом протянул Поэту Подсудимову окурок и сказал:

— Ну, давайте, подсудимый поэт, убейте пятачок. Сейчас я забью еще один косяк и пущу его по кругу. Есть у меня солома салатового цвета засушенная в тенистом месте. А ещё у меня в носках спрятан ручняк, черный пластилин. Я уважаю правильных поэтов. Вы знаете, у меня был даже один друг, вроде Вас, который тоже писал какие то непонятные стихи. Правда он жил не в дупле тутового дерево. Он в отличии от Вас, обитал в этом… в яме. Мы с ним курили «джынгони» и летали словно перелетные птицы высоко над осенними океанами. Но он позже сел на белый порошок, а потом лег в ящик раньше срока, ну в энто… в гроб, после «золотого укола». Царство ему небесное — сказал агроном Дудукдуккидемек. Потом сново начал смеятся.

Он оказался отпетым наркоманом, который курит марихуану.

32 глава В следственном изоляторе

Закончив пашню, Газинияз уехал на своем бульдозере, попрощавшись с Фаридой, Он поблагодарил её за хлеб-соль, за понимание и сказал ей, что она добропорядочная женщина.

Теперь для Фариды по-настоящему опустели поля. Холод усилился, и сгустился туман. Засохшая трава и ветви деревьев покрылись инеем. Вороны хрипло каркали, сидя на верхушках высоких тополей и плакучих ив, тусклые силуэты которых едва виднелись сквозь густой туман. Фарида развела огонь в очаге и приготовила завтрак. Собрав лопатой золу, она осторожно понесла её в комнату и, подняв корпу, ватное одеяло, высыпала золу в ямочку сандала (сандал — квадратный, низкий стол, который покрывается одеялом, чтобы сохранить тепло), за которым сидели дети в зимней одежде, спасаясь от холода. Узбеки издавна, когда ещё не было электричества и газа, согревались от холода таким способом. Бывали случаи, когда некоторые, крепко уснув, отодвигали одеяло в сторону ямы с горячей золой, и в результате вспыхивал пожар, сгорали дотла их дома, и они оставались на улице. Покойная бабушка Фариды рассказывала как-то одну жуткую историю, и она до сих пор помнит её.

Семья сидела ночью, вокруг сандала, в свете фонаря, рассказывая друг другу байки. За ночным окном бушевала пурга с вихрем, качая скрипучие деревья, где кружили белые снежинки. Вдруг они почувствовали запах печеного мяса. Они понюхали воздух, потом открыли сандал, подняв край корпы, и — хором заорали от ужаса, увидев дымящееся тело несчастного ребенка, который, попав в яму с золой, сгорел заживо. Поэтому человек, который спасается от холода, лежа в сандале, должен быть крайне осторожным, чтобы ему такое удовольствие не обошлось дорого.

Фарида налила чай детям, положив в стаканы по две кусочки сахара и начала размешивать их, гремя чайной ложкой. Тут на крыльце послышались звуки человеческих шагов. Фарида замерла на миг, с чайной ложкой в руке. Она испугалась, подумав, что это снова пришел её муж, сбежав из подвала милиции, чтобы убить её. Незваный гост постучал в дверь.

— Кто там? — спросила Фарида.

— Это я, Ильмурад, открой, мама! — раздался голос за дверью.

Услышав голос сына, Фарида резко поднялась с места и, спотыкаясь о дырявый старый ковер, направилась к двери. Трясущимся от волнения руками она отодвинула затвор и, отворив дверь, крепко обняла сына. Мекоил и Зулейха, обняв ноги Ильмурада, закричали:

— Акам келдилар! Акам келдилар! (наш брат приехал! брат приехал!)

Они долго стояли на пороге, обнявшись. Фарида зарыдала, прося прощения у сына за то, что она не сказала ему о том, что они лишились дома и живут на полевом стане.

— Прости сынок, ради бога, что я скрывала от тебя, что мы лишились дома и живем здесь, на этом полевом стане. Я просто не хотела, чтобы ты пал в отчаяние, услышав об этом. Я знаю, сынок, ты легкоранимый… — плакала она.

В глазах Ильмурада тоже появились слезы. Он плакал, молча, стиснув зубы, при этом от напряжения у него вздувались шейные артерии и расширялись ноздри. Он плакал как настоящий мужчина.

— Не плачь, мама, не плачь… Когда я вырасту и стану богатым сапожником, я куплю большой дом со всеми удобствами, где будет посудомоечная машина, пылесос, который сам по себе убирает, и стиральная машина с сушилкой. Ты будешь сидеть на мягком диване и смотреть сериалы по телику, как все другие мамы — сказал он.

Потом поставил на стол полиэтиленовый пакет с продуктами, поднял Мекоила и Зулейху и поцеловал их в щечки.

— Дай Бог, сбылись твои мечты, сынок, плакала Фарида, благословляя своего сына.

Она ещё сильнее заплакала, когда Ильмурад захромал.

— Ты до сих пор хромаешь. Что с твоей ногой, сынок? Опять упал, что ли, с лестницы? — спросила она.

— Да ерунда, мама, ты не беспокойся. Старые раны — ответил Ильмурад и, чтобы не слышать пытливых вопросов матери, он повернул беседу в другое русло.

— Рано утром я приехал из города и долго стучал в ворота, но никто не откликнулся. Вокруг туман. Во дворе лает собака. Думаю, неужели мама приобрела пёсика? Я радовался и одновременно беспокоился за собаку, подумав, что её тоже отец со своими друзьями может съесть, сварив из неё суп.

Минут через пятнадцать из дома вышла какая-то женщина и, успокаивая собаку, подошла к воротам. Когда она открыла ворота, я увидел, кто это. Это была твоя подруга Сайлихон-апа, которая каждый год ездит в Дубай за заработками. Сначала я подумал, что она пришла в гости к тебе. Потом, приглядевшись внимательнее, я удивился. Она была в махровом халате. В этот момент открылась дверь, и во двор вышел незнакомый мужчина. Обращаясь к Сайлихон-апе, он сказал:

— Света, любимая, ну, кто там беспокоит нас в столь ранний час? Сколько секунд мы не виделись с тобой, дорогая! Я соскучился по тебе! Разлука засосала меня! Вернись поскорей! — сказал он громким голосом.

— Сейчас, мед мой, потерпи! — крикнула в ответ Сайлихон-апа. Увидев это и услышав их странный разговор, я удивился ещё сильнее. Потом спросил, где, мол, моя мама, братишка с сестричкой и бабушка.

— Бабушка твоя умерла. А твоя мама продала дом и переехала на полевой стан — сказала она.

Я говорю, как это, продала дом и переехала?

— Здесь тебе не справочное бюро. Иди, спроси у своей мамы! — сказала она и закрыла ворота на засов. После этого я пришел сюда. Ничего, мама, не расстраивайся, всё будет хорошо. Конечно, жалко, что бабушка умерла, но самое главное это то, что ты и мой братишка с сестренкой живы и здоровы — сказал Ильмурад успокаивая маму.

— Умница мой — сказала Фарида, обнимая и поглаживая волосы Ильмурада.

— Это ещё не всё — сказал Илмурад и продолжил:.

— Иду я по улице, и слышу, около здания почты кто-то зовёт меня. Смотрю — участковый милиционер Базарбай-ака. Я подошел, мы поздоровались.

— Ильмурад, хорошо, что встретил тебя. Где ты вообще шляешься? Почему тебя не видно? Или ты тоже пошел по стопам своего отца? Записался добровольцем в армию алкашей? Или, наоборот, читаешь Коран в подпольных жуджрах с ваххабитами, чтобы свергнуть конституционный строй нашей страны? Чтобы стать, как там, они себя называют, моджахедам? Предупреждаю — если это так, опомнись чувак, пока не поздно. Не то сгниешь в тюрьме! Гарантирую! — сказал он.

Я говорю, что Вы, о чём Вы говорите, Базарбай-ака! Какая худжра, какие ваххабиты? Я раньше работал грузчиком на базаре, чтобы помогать маме, кормить семью. Сейчас я учусь у великого сапожника Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Хочу стать большим и знаменитым сапожником как мой учитель — сказал я.

— Ну, если учишься на ремесленника, это хорошо. Профессия башмачника тебе очень к лицу. То есть твой внешний вид очень напоминает внешность сапожника. Насколко мне известно, ты сейчас идешь в полевой стан, к своей маме, да? Ты отдай Фариде-апе вот эту повестку — сказал участковый Базарбай, и, сняв фуражку, достал из неё повестку в следственный изолятор, где велось следствие по делу моего отца. Он требует, чтобы ты поехала на очную ставку с отцом. По-моему он снова натворил что-то по пьянке — сказал Ильмурад.

— Хорошо, сынок — сказала Фарида, бегло прочитав повестку.

— Видимо, тебя сам Бог послал, сынок. Ты присмотри за сестричкой и братишкой, я поеду к следователю. Иначе они могут приговорить твоего отца к длительному сроку тюремного заключения с фабрикованными обвинениями — сказала Фарида.

Она так и сделала. Поехала к следователю. Фарида в первый раз в своей жизни перешагнула порог следственного изолятора. Она не только там прокуроров и следователей, но даже милиционеров боялась как огнедышащих драконов. Но следователь Камаридинов оказался человеком с открытой душой. Он вежливо указал на стул, предлагая Фариде сесть. Потом объяснил о её законных правах, которые она может использовать в ходе следствия. Потом началась очная ставка. Конвоиры привели мужа Фариды со связанными веревкой руками и посадили его на стул. Постриженный наголо Худьерди, вместо того, чтобы поздороваться с женой, запел отрывок из тюремной песни.

Следователь тут же прервал его песню и сделал упрек:

— Гражданин подозреваемый, прекратите художественную самодеятельность! Вы находитесь в следственном изоляторе, а не в доме культуры! — сказал он.

— Гражданин начальник, чуть что, начинаете качать права, а сами привели меня, связав мне руки веревкой как в средневековье, когда преступников вели к глубоким тёмным зинданам, чтобы затолкнуть их туда, связав руки веревкой. Я хочу и требую, чтобы вы повели меня в зал суда в наручниках, как это делают в цивилизованных странах. А то стыдно сидеть перед публикой в обезьяннике со связанными веревкой руками. Там будут присутствовать журналисты, правозащитники из многих стран. Они сфотографируют меня со всех сторон и опубликуют их в своих газетах «Ню Йорк таймс», «Франс пресс», «Гардиан», «Комсомольская правда» и так далее. В интернете тоже. А что скажут люди за рубежом, когда увидят мою фотографию, с связанными веревкой руками? Они просто смеяться будут, мол, у этих бедняков не оказался даже наручников. Вы хотите, чтобы таким образом опозорить нашу страну перед мировым сообществом? — сказал Худьерди.

— Да Вы сильно не переживайте, гражданин подозреваемый. В нашей стране суд осуществляется оригинальным способом. То есть в зал суда мы не пускаем всяких там правозащитников-шарлатанов и журналистов-провокаторов с фотокамерой. Вы отвечайте на поставленные вопросы.

— Это Ваша жена? — спросил он.

— Да, а что? — ответил вопросом на вопрос Худьерди.

— Вы избили её в тот дождливый ночь? Если да, то за что? Как Вы там вообще оказались? — снова спросил следователь.

— Не помню, гражданин начальник. В ту ночь я был пьяным, как говорится, на нашем жаргоне «Гижжака туппак», «Гишт — кирпич», «Монтировка» и тогдали — сказал Худьерди.

Обращаясь к Фариде, следователь спросил:

— Скажите, пожалуйста, гражданка Гуппичапанова, этот человек является Вашем мужем?

— Да — ответила Фарида.

— Вы утверждаете, что он Вас избил? Если да, то за что? — снова задавал вопрос следователь.

— Ночью он пришел на полевой стан, где я живу со своими детьми и постучал в окно. Шел сильный дождь. Я вышла во двор и подошла к нему. Но тут Худьерди схватив меня за волосы и намотав их мне на шею, стал душить меня:

— Ты сука, даже не прикасайся ко мне своими грязными руками! Ты теперь не жена мне! Три талак тебе! Кому продала и с каким любовником поделила деньги?! Ты почему убила мою бедную маму?! Она служила тебе словно рабыня, а ты отравила её ядом! Бедная моя слепая мама не видела, когда ты подсыпала яд в её чай! Говори, проститутка поганая, куда девала деньги, говори! — кричал он с пеной у рта.

Я хотела закричать, чтобы позвать людей на помощь, но не могла! Я старалась всеми силами вырваться из петли, которая образовалось из моих волос. Наконец мне удалось выскользнуть из его рук, а он поскользнулся и упал на землю. Я начала ползти в грязи, желая избавиться от него, но мне не удалось сделать это. Худьерди держал меня за волосы и бил меня ногами по голове и животу, волоча меня и топча в грязи. Я в ужасе кричала, зазывая людей на помощь. Но на мой зов никто не откликнулся, так как полевой стан был далеко от села. Тут Худьерди снова поскользнулся и упал, ударившись головой о камень, и умолк. Я испугалась, подумав, что он умер. Я быстро нагнулась над ним, послушала его сердце и успокоилась. Он был еще жив. Тогда в голову мою пришла мысль о том, что надо немедленно связать ему руки и ноги, пока он не пришел в себя. Я так и сделала. Завязала ему руки и ноги бельевой веревкой, на которую я вешала для сушки стираную одежду. Потом волоком перетащила его на полевой стан и раздевшись, помылась стоя под холодной дождевой водой, которая лилась из крыши полевого стана. Потом оделась и, принеся одеяло, завернула в него мужа. Я просидела до утра, не сомкнув глаз, рядом с Худьерди. Потом уснула. Утром пришел бригадир Довул и, узнав о случившемся, позвонил участковому милиционеру Базарбаю.

Теперь о смерти моей свекрови. Когда моя свекровь скончалась, я была в городе, торговала рисом. Приехала и, услышав страшную весть, потеряла сознание. Когда я пришла в себя, и увидела соседских женщин, одна из которых сказала, что для организации похорон нужны деньги. Я пошла к своей подруге детства Сайлихон и попросила у нее финансовую помощь. Она сказала, что у неё нет денег, но она возьмёт деньги у одного человека взаймы с процентами. Я согласилась, поскольку в тот момент другого выхода у меня не было. Тогда Сайлихон дала мне чистый лист бумаги и просила подписать. Я поверила своей подруге детства и подписала. Потом побежала домой. Через час Сайлихон принесла деньги, и я на них организовала похороны свекрови. Через месяца два пришла Сайлихон с человеком, у которого она взяла деньги для меня на проценты. Кредитор показал мне бумагу, которую я подписала, и сказал, чтобы я вернула ему деньги. Их тогда у меня не было, и поэтому они конфисковали наш дом. Потом мне пришлось переехать к родному брату, но я не могла жить у него долго. После чего я с детьми переехала на полевой стан, тот самый, где он меня избил. Он оклеветал меня, обвинив меня в смерти собственной матери. Как же я могла убить свою свекровь, которую я уважала и любила как свою родную мать? Я боюсь Божьего гнева и не хочу гореть в аду вечным огнем — сказала Фарида и заплакала. Следователь дал ей воды, чтобы она успокоилась.

— Товарищ следователь-ука, прошу Вас, не сажайте его в тюрьму. Он все-таки является отцом моих детей. Ради Бога, отпустите его. Он не виноват. Ведь он тогда был пьяным. Если хотите, я даже готова написать объяснительную, с письменным подтверждением того, что он не виноват — плакала Фарида.

Услышав эти слова Фариды, следователь ошалел. Потом взял сигарету, щелкнул зажигалкой и стал нервно затягиваться.

— Не плачьте, гражданка Гуппичапанова, и не надо писать оправдательное письмо. Вы сейчас можете идти. Спасибо за сотрудничество со следствием. Если Вы нам понадобитесь, мы Вас снова вызовем, хорошо? — сказал следователь Камаридинов, закуривая сигарету.

— Хорошо — сказала Фарида и вышла в коридор.

33 глава Первый снег

Фарида сегодня радовалась не потому, что падает снег за ночным окном. Она была рада тому, что из-за отсутствия состава преступления, её мужа Худьерди освободили от уголовной ответственности. Фарида простила его ради своих детей, хотя её дети толком не помнили его. Ну, в какой семье не бывает ссор? Никто в мире не застрахован от этого зла. В семьях президентов тоже, наверно, бывают ссоры. Человек не ссорится только в гробу или в могиле. Хорошо, что Ильмурад не знал о том, что его отец бил её. Фарида не хотела, чтобы её сын, узнав о произошедшим, впал в отчаяние и переживал. Слава Богу, он вовремя уехал в город. При такой погоде ему было бы трудно выбраться отсюда. За опоздание сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум выгнал бы его.

Она думала, глядя в ночное окно. На улице тихо падал снег, и седая старушка-зима замела снегом дороги, деревья, крышу полевого стана и поля, придав им сказочный вид. Заснеженные поля напоминали огромную постель влюбленных в брачную ночь. Ветер, кружа снежинки, гладил без утюга покрытые снегом поля, похожие на белые, шелковистые простыни и гладкое покрывало. Ночные белые поля освещали не только ночь, но и душу Фариды, до самого дна. Помолившись, она легла спать на краю сандала и стала думать о Гурркалоне, мысленно упрекая его за то, что он забыл написать в письме свой домашний адрес. Как же теперь она сможет с детьми поехать в город, чтобы найти его ремонтную мастерскую? Если снег будет падать не переставая, то до утра он по колено покроет сугробами всю дорогу. Хорошо, что осенью она собрала достаточное количество кизяка. Продуктами мукой и соляркой она тоже запаслась. Теперь её маленькая семья будет в снежном плену до самой весны.

Фарида начала учить наизусть письма Гурракалана. С грустной улыбкой она думала о том, что если собирать чудные письма Гурракалона, то из них можно создать интересную книгу, которая могла бы стать бестселлером.

С такими мыслями Фарида уснула и погрузилась в мир снов, где она снова встретилась со своим Гурркалоном. Во сне все они, Фарида с детьми и Гурракалон жили на полевом стане, на первом этаже. Полевой стан был многоэтажным, который считался единственным небоскребом среди бескрайних хлопковых полей, покрытых снегом. Они проживали по соседству с домкомом Тупурылдаевым, который носил специальную тюбетейку, высотой в полтора метра, напоминающую их многоэтажный полевой стан.

Фарида готовила на кухне вкусный плов и узбекский салат «Шакароб — аччик — чучук». Дети, сидя на мягком кожаном диване, смотрели по телевизору американский мультфильм «Спонч Боб — в квадратных брюках». Ильмурад, одетый в шорты и в футболку, сидел в своей комнате за компьютером и играл в виртуальную игру, стреляя из виртуального оружия по своим условным противникам, как в реалии. Гурракалон, удобно расположившись в кресле, шил, как всегда, из шкуры шакала для императора страны пуленепробиваемые галоши 28 размера с колокольчиками. Он планировал закончить шитьё как раз под Новый год, чтобы преподнести мудрому императору страны новогодний сюрприз.

Вдалеке, в заснеженном ночном поле, урчал одинокий трактор Газинияза. Он пахал на поле, распевая с застывающими от мороза слезами на глазах грустную песню про разлуку с любимой девушкой, которая ушла из жизни. Выглянув в окно Фарида, вдруг увидела Далаказана, который бежал босиком по заснеженному полю с огромным шкафом на спине и радостно кричал:

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

Когда он остановился, дверь его шкафа открылась, и оттуда вышли председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Они были пьяными и еле держались на ногах. Когда они, шатаясь, направились в сторону полевого стана-небоскреба, Далаказан поставил свой шкаф на снег и пошел мочиться в юлгуновые заросли. Тут появился бандит в черной маске, с пистолетом в руках, который залез в шкаф и привязав гранату к двери сделал «затяжку», после чего через проем шкафа вышел с обратной стороны шкафа и скрылся в зарослях степных можжевельников. В этот момент гурьбой прибежали дети, весело крича:

— Ребята, айда кататься в шкафу дяди Далаказана!

С шумом они открыли дверь шкафа, и тут сработало коварное устройство бандита — граната взорвалась. Дети, которые только что весело кричали, погибли на месте, превратившись в окровавленные трупы. Части их тела разлетелись в разные стороны, залив белый снег алой кровью. Через несколько минут приехала на снегоходах группа захвата, и один из них сказал:

— Это террорист-смертник взорвал себя, специально в многолюдном месте.

Другой спросил:

— Кто хозяин этого дома?!

— Я, гражданин начальник — сказал Далаказан, пугливо глядя на милиционера и поднимая штаны.

— Арестуйте его, немедленно, он пособник террориста-смертника! — сказал один из оперативников.

Тут прибежали родители погибших детей и начали в отчаянии рыдать во весь голос. Далказан что есть мочи побежал по заснеженному полю, но его быстро поймали. Оперативники, надев ему заржавелые наручники, погрузили его в кузов снеговика и уехали. Уезжая Далаказан кричал:

— Жиииить — жить — житталалалу — лалула! Жииииить — жить — житталалалу — лалула!

После того как криминалисты сфотографировали место трагедии, медики собрали по частям останки погибших детей и увезли в морг на судмедэкспертизу. Увидев эту трагедию председатель колхоза Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум протрезвели.

— О, друзья, нас спас сам Всемогущий Аллах! Хорошо что мы успели вовремя покинуть шкаф Далаказана. Иначе вместо детей погибли бы мы! Слава тебе Всемогущий, за то, что ты спас нас! Пошли ко мне, товарищ Пиллаев и великий наш друг многоуважаемый башмачник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум-ака! Это дело стоит обмыть! Пошли, у меня в шкафу есть поллитра русской водки и отменный французский коньяк! Выпьем, друзья, за наше спасение! — сказал председатель колхоза господин Турдикулов Турсун Тарронович.

Втроём они пошли дальше, распевая русскую песню «Не морозь меня и маво коня!».

Тут из зарослей степных можжевельников вышел бандит с кривой ухмылкой на устах и пробежал, словно спецназовец, под окном квартиры, где счастливо жили Фарида со своими детьми и Гурракалон. Фарида сначала хотела сообщить по сотовому телефону в милицию о злодее, который только что пробежал мимо, но передумала.

— Зачем звонить, ведь этот теракт не коснулся моей семьи. Позвонишь, а потом придется каждый день ехать на допрос. Лучше я закрою рот и повешу на него английский замок. Ключ от этого замка выброшу туда, где сама никогда не смогу найти — подумала она.

Потом, как ни в чём не бывало, закричала:

— Гурракалон! Дети! Быстро мойте руки и — к столу! Плов готов! Давайте, Мекоил, Зулейха, потом будете смотреть «Спонч боб»! Ильмурад, ты тоже выключи свой компьютер, потом будешь играть в свою виртуальную войну!

— Ну, мамочка, мы смотрим «Топпи енд Бину», дай досмотреть, плиз! — умоляла Зулейха.

— Нет, доченька, мы должны слушаться маму, идём помоем руки и будем кушать вкусный плов с шакаробом! Ильмурад, давай, заканчивай тоже свою виртуальную войну, сынок, плов остывает! — сказал Гурракалон, прерывая работу стратегического назначение.

Но тут в квартиру ворвался тот бандит в черных масках и открыл беспорядочный шквальный огонь из огнестрельного оружия. После чего взял гранату-лимонку, выдернул зубами кольцо и бросил её в штаны Гурракалона. Когда бандит выпрыгнул из окна, граната упала из штанов Гурркалона на пол и взорвалась. Тут Фарида и проснулась. Она долго не смогла придти в себя, задыхаясь в испуге от кошмарного сна, который приснился ей.

На улице тихо и красиво падал снег. Фарида поблагодарила Бога за то, что кошмар, которая она видела, произошел во сне, а не наяву. В этот момент она услышала скрипучие звуки тяжелых человеческих шагов, которые приближались всё ближе и ближе. Потом шаги остановились. И установилась мертвая, арктическая тишина. Прислушиваясь к тишине, Фарида замерла от страха.

— Кто там? — спросила она испуганно.

От страха у неё в горле пересохло. Но никто не ответил на её вопрос. Это ещё сильнее напугало Фариду. Самое страшное это то, что человек, который перед этим шагал, теперь не двигался. Фарида задрожала от страха и, глядя в дверь, заплакала. От такого кошмара даже мужчину хватил бы инфаркт. Вся тело Фариды превратилось в уши. Тишина при малейшем звуке могла бы взорваться. Неожиданно человек, сделав ещё один, тяжелый, скрипучий шаг, снова затих. Тогда Фарида, резко встав с места, стала будить детей, тормоша их трясущимися руками. Но дети спали крепким сном и не проснулись. Фарида молилась, лихорадочно дрожа, и прижималась к стене, закрыв рот подушкой, чтобы не закричать от страха. Её расширенные глаза напоминали глаза сумасшедшей женщины. Она просидела так до самого утра. Утром она осторожно вышла из дома и, оглядываясь вокруг, стала искать следы того человека. Но следов таинственного и страшного «гостя» нигде не обнаружила.

Снег всё ещё падал, покрывая поля, деревья и дороги всё более толстым слоем. Фарида твердо решила сегодня же уехать отсюда куда-нибудь в густонаселенный пункт, или же любыми способом найти Гурркалона и уехать к нему.

34 глава Человек, который потерял память

Фарида одела, обула своих детей, и направилась по глубокому снегу в сторону здания правления колхоза, чтобы отдать ключи от полевого стана бригадиру Довулу. В здании правления Довула не оказалось. Фарида пошла к нему домой и постучала в ворота. Через несколько минут ворота открыл сам бригадир Довул, который, увидев Фариду, обрадовался:

— О-о, какие гости к нам пришли! Добро пожаловать, Фарида-апа! Чего же Вы стоите здесь, заходите! А то холодно на улице, особенно детям… Ну как, друзья мои, Вы пришли к нам в гости, да?! Это хорошо! — сказал он, поглаживая голову детям.

Фарида взгрустнула:

— Спасибо, Довулбек-укажон! Зайдем как-нибудь в другой раз. Спасибо за проявленную Вами доброту. Вы протянули нам руку помощи в трудные дни нашей жизни. Да благословит Вас Бог. Мы уезжаем в город к одному знакомому человеку с чистой душой, который похож на Вас. Присмотрите, пожалуйста, за нашими вещами. Как только появится возможность, я приеду и заберу их — сказала Фарида.

Насчет вещей не беспокойтесь. Я присмотрю. Понимаю, Фарида-апа, Вам очень трудно сейчас. Была бы моя воля, я бы выделил Вам комнату в своём доме, но я боюсь сплетен, из-за которых могу потерять семейный покой и авторитет перед руководством. Тем более жена моя очень ревнивая и вспыльчивая. Если чего, она меня съест живьём, без салата и кетчупа. Так что, прошу прощения, апа… Да, Вы сильно не переживайте, вот увидите, всё будет хорошо… И потом, это самое… если не удастся Вам найти жильё, приезжайте, я поговорю с председателем колхоза, придумаем что-нибудь, хорошо? — сказал бригадир.

— Хорошо — сказала Фарида и, попрощавшись с Довулом, направилась туда, где на пути в город останавливается автобус «Пазик» жёлтого света.

Она долго стояла с детьми на автобусной остановке. Дети начали жаловаться на лютый холод, топча маленькими сапожками замерзшую землю и плача.

— Мама, мне холодно — сказала Зулейха.

— Мне тоже — плакал Мекоил.

— Потерпите, милые мои, потерпите. Сейчас приедет автобус похожий на буханку хлеба, и мы быстренько войдём в салон. В салоне автобуса обычно тепло. Вы там даже вспотеете от жары — сказала Фарида, успокаивая детей.

Наконец приехал автобус, и Фарида с детьми вошла в солон. В автобусе людей было битком, как говорится, яблоку негде было упасть. Фарида ехала стоя, опасаясь карманников. Рядом с ней на сидениях сидели двое в кепках, небритые, как домовые. От них шел запах водки с чесноком, похожий на запах потных ног. От этого отвратительного запах Фариду стошнило.

Эти двое вели разговор:

— Ты помнешь, Иргаш, какими мы были уркаганами в юности? Помню, я летом в одних шароварах залезал, блин, в автобус, надевая на свое достоинство презерватив. Ехал в толкотне, плотно прижимаясь к девушкам, похожим на булочки. На них были очень короткие, нежные крепдешиновых платья, сквозь которые виднелись их нежные трусики «ласточки», и я ехал, радуясь неровной дороге, так как автобус трясло, и создавалась давка. Я тащился, пьянея от наслаждения, и на время мои зрачки исчезали из моих глаз, как у вампира. Ехал я от одной остановки до другой, прижимаясь к девушке и сопровождая её, пока она не выходила из автобуса, мягкая, словно свежая булочка, в коротком и тонком крепдешиновом платье. К вечеру я возвращался домой усталым и голодным. И так каждый день… Во были времена, да, чувак?.. — сказал он.

Выслушав этот рассказ, его собеседник, который курил окурок, громко засмеялся, показывая свои больные, гнилые десны. От этого вида Фариду тошнило ещё сильнее. В толкучке дети согрелись и перестали жаловаться на холод. Из-за недостатка свежего воздуха, Фарида измучилась и решила открыть люк, чтобы сверху поступал воздух и проветривал затхлый салон. Тут начал орать один мужчина с ослиным лицом и ножницами стрижеными волосами:

— Что вы делаете, ханум (госпожа)?! Вы хотите, чтобы я простудился?! Тем более у меня аллергия на холод. Когда холодно, лицо мое пухнет, словно лицо, которое укусила оса! Потом моё тело начинает чесаться. Чешется оно изнутри, и я чешу себя железной расческой до крови, но никак не начешусь! Доктора честно признались, что перед моей болезнью мировая медицина просто бессильна. И тогда я пошел к знахарю, ну, к этому народному целителю — табибу. Он выписал мне рецепт на латыни, чтобы я не смог его прочитать. С этим рецептом я поехал в народную аптеку, которая находится около городской свалки, и аптекарь, увидев рецепт, сказал, что этот препарат дают агрессивным душевнобольным, которых бьют воспитатели — кик-боксеры с черным поясом, с целью усмирить их в критический момент. Я купил лекарство и сразу проглотил одну таблетку без воды. Вот с тех пор благодарю Бога, что не выпил две таблетки сразу. Потому что когда я вышел на улицу пятиэтажный дом без лифта начал падать на меня. И чтобы люди и их семьи не остались под обломками, я упёрся двумя руками в стену многоэтажки и стал кричать людям:

— Чего Вы стоите и смеётесь, словно душевнобольные, ей богу?!.. Идите, быстро предупредите жильцов этого дома, пусть они эвакуируются, пока я удерживаю дом! — сказал я.

Я стоял там часа два, потом услышал вой сирены и подумал:

— Ну, наконец-то, приехали пожарники с родной милицией. Увы — оказалось, что вместо пожарников и милиционеров, приехали люди в белых халатах и увезли меня в психиатрическую больницу. Я там лечился на протяжении шести лет, но никак не мог вылечиться. Поэтому сегодня я сбежал из приюта и вот, как видите, еду домой. А Вы открываете люк… — с обидой в голосе сказал он.

— Извините, я не знала, что Вы больны — сказала Фарида.

Доехав до микрорайона, где когда-то торговала рисом и кислым молоком, она с детьми сошла с автобуса и облегченно вдохнула чистый воздух. Потом направилась скрипучими шагами по покрытому снегом тротуару в сторону ремонтной мастерской башмачника Гурракалона. Увидев дым, который шел из дымохода на крыше вагонетки ремонтной мастерской, Фарида обрадовалась. Подойдя к окну бытовки, она заглянула вовнутрь и увидела своего возлюбленного Гурракалона, который заколачивал ржавые гвозди в подошву кирзового сапога. Фарида прислонилась на миг к вагонетке и радостно улыбнулась, закрыв глаза.

— Ой, что будет сейчас… Наверно он с ума сойдет, увидев меня, бросится на меня как голодный волк и зацелует. Радости, слезы и всё такое… Слава тебе Господи, нашла всё-таки… — подумала Фарида.

Она даже покраснела. Потом осторожно постучала в дверь.

— Кто там? Заходите, дверь открыта! — сказал Гурракалон. Фарида открыла дверь и с замерзшими детьми вошла в вагончик, широко улыбаясь сквозь слезы.

— Здравствуйте-апа, заходите, заходите. Принесли вещи на ремонт или хотите заказать новую обувь? Вы садитесь, садитесь ближе к печке, а то, я вижу, Вы замерзли. На улице трещит мороз, минус 20. Пусть дети тоже погреются, не стесняйтесь… Какие милые, хорошие дети у Вас, тьфу — тьфу, чтобы не сглазить… — сказал Гурракалон, удивляя Фариду.

На устах Фариды погасла улыбка, и она на миг замерла, словно каменная статуя, которая стоит в Петербуржском «Эрмитаже». Потом она, взяв себя в руки, спросила:

— Вы что, притворяетесь или на самом деле не узнаёте меня? Это же я, Фарида, которая торговала рисом и кислым молоком. Потом Вы попали в больницу, сломав себе ногу в аварии. Нога у Вас больше не болит? — удивилась она.

— Простите, я Вас как-то не узнаю. Какая авария, какая больница? Я, слава богу, никогда не попадал в аварию и не ломал себе ногу. О чем Вы говорите? Может, Вы путаете меня с кем-то? Вообще-то, это бывает, то есть я читал об этом где-то, то ли в книге, то ли в газете, сейчас точно не помню. Короче, одна девушка собирала хлопок на хлопковом поле одна, и к ней подошел красивый парень односельчанин, который учился с ней в одном классе и, они, разговаривая, стали вместе собирать хлопок. И парень неожиданно обнял её и целовал в губы. Сначала девушка сопротивлялась, но потом расслабилась. И они стали встречаться каждый день на хлопковом поле. Дело дошло до того, что она забеременела от парня. Шли дни, и живот у неё стал расти. Узнав об этом, её мама потребовала, чтобы она рассказала ей всю правду, от кого, мол, этот ребенок. Девушка назвала имя того парня, и милиция задержала его. В ходе следствия парень не признал свою вину. А следователь был профессионалом своего дела. Он проверил время преступления и сопоставил их с аргументами, которые были приведены в объяснительном письме парня. По показаниям понятых, факты обвинения не совпали с действительностью. То есть в собранных документах утверждалось, что в те дни тот парень не был на хлопковом поле. Потом девушку проверили врачи-психиатры, и они дали заключение о том, что девушка больна… ну, в психическом смысле… Сумасшедшая… К сожалению, бывает и так… Но Вы не волнуйтесь… В нашей стране медицина очень развита — сказал Гурракалон.

Услышав это, Фарида заплакала. Она долго плакала в отчаянии, потом сказала:

— Господи, Боже мой, неужели я с ума сошла. Какой кошмар!.. Что я теперь буду делать?!.. Извините ради бога, сапожник-ака… Пошли, мои бедные — сказала она своим детям и вышла из вагончика.

Она шла с детьми со слезами на глазах. Тут открылась дверь мастерской, и раздался голос:

— Постой, Фарида! Моя любимая! Я пошутил! От этих слов Фарида замерла на месте и обернувшись увидела Гурракалона, который шел, улыбаясь ей и прося прощения:

— Прости, дорогая, я пошутил! Я еле выдержал волнение при встрече с тобой и чуть не взорвался от смеха! Я соскучился по тебе! Я ждал тебя, каждый день, каждый час, каждую минуту и каждую секунду! Я люблю тебя, дорогая, люблю больше жизни! Поверь, без тебя трудно мне жить на этом свете, слышишь, Фарида!..

— Ах, ты негодник! Ах, ты аферист! Отшлёпаю тебя! — говорила Фарида с притворным негодованием.

Потом бросилась к Гурракалону и начала колотить своими нежными кулаками в его широкую и могучую грудь. Тот смеялся, защищаясь руками, и вдруг поскользнулся и упал в снег. Фарида снова бросилась на него, продолжая шлёпать его, потом, взяв охапку снега, запихнула ему за воротник и в рот:

— На, тебе! На, ешь снег, обманщик!.. — кричала она задыхаясь и смеясь.

— Ну, всё, милая, всё, сдаюсь! Ну, перестань!.. Люди увидят… Дети смотрят… Ну… — смеялся Гурракалон.

Увидев это, Мекоил с Зулейха тоже начали смеяться звонким смехом.

35 глава Подарок мамы Поэта Подсудимова

Поэт Подсудимов освоил небольшую часть целины вокруг тутового дерева и окружил свой маленький огородик деревянной оградой. Потом туда посадил саженцы помидоров, огурцов, капусты и болгарского перца для закуски на саке. После этого он вместе со своими приёмными сыновьями соорудил пугало, надев на палку, похожую на крест, свою старую одежду. На голову пугала надел потёртую шляпу. В этом деле активно участвовали его приемные сыновья Маторкардон, Чотиркардо и Буджуркардон, так как сооружать пугало было так же интересно, как лепить снеговика из снега зимой. Особенно они обрадовались, когда Поэт Подсудимов вместе с ними смастерил скворечник из доски и установил его на тутовое дерево. Когда тройняшки вместе стали устанавливать скворечник на макушку тутового дерева, они увидели Купайсину, которая шла с козой по тропе в сторону тутового дерево. Дети начали радостно кричать, что идет их бабушка держа на поводу козу.

— Смотри, бабушка ведет козу! Ура! — кричали они.

Потом, быстро спустившись по лестнице вниз, они побежали навстречу Купайсин. Когда они пришли, Сарвигульнаргис с Поэтом Подсудимовым поприветствовали Купайсин радостно улыбаясь.

— Ой, мама, какая у Вас милая коза. Вы решили пасти свою козу на лугу? Правильно делаете — сказала Сарвигульнаргис.

— Ну, здравствуй, мамань, ты что, решила стать пастушкой на старости лет? Ну, что же. Это полезно для тебя. Во-первых, сама будешь дышать свежим деревенским воздухом, сидя в тишине и настраивая свои нервы, словно струны дутара. А во-вторых, молоко козы богато протеином и белками, которые укрепляют здоровье человека. Чек, который пьет козье молоко, никогда не заболеет сахарным диабетом — радовался за свою маму Поэт Подсудимов.

— Да, что Вы, родные мои! Я же купила эту козу для моих внуков! Я бы корову купила, но, к сожалению, мои сбережений хватало только на козу — сказала Купайсин здороваясь со снохой и с сыном.

Услышав слова Купайсина, Маторкардон весело закричал:

— Ура-а-а, бабушка подарила нам козу!

— Это моя коза! — сказал Чотиркардон, поглажывая козу.

— Нет, моя! — сказал Буджуркардон.

— Бабушка, а бабушка, разреши назвать нашу козу шайтаном — обратился к Купайсин Моторкардон.

— А почему ты так решил, ягненок мой? — спросила Купайсин.

— Потому что она похожа на шайтана. Рогатая, и с бородой. Я видел рисунки шайтана в книгах — сказал он.

— Да, Моторкардон, ты можешь назвать её шайтаном. Потому что шайтан — святой по сравнению с некоторыми людьми, которые, считая себя религиозными людьми, делают недоброе. То есть грабят народное добро, угнетают народ, торгуют людьми, взрывают, убивают, отнимают чужое имущество, пользуясь своим служебным положением, клевещут на невинных людей и сажают их в тюрьму по сфабрикованному обвинению, получают и дают взятки в крупных размерах, одним словом, занимаются не богоугодными делами.

— Спасибо, мама! Честно говоря, я не ожидала такого подарка — обрадовалась Сарвигульнаргис.

— Я тоже рад, мамань. Только опасаюсь, что она может слопать когда-нибудь мои бесценные рукописи. Потому что козлы не понимают тонкостей хокку и не ценят их — сказал Поэт Подсудимов.

— Да ты не волнуйся, сынок. Вы её всегда будете держать на поводке — успокоила сына Купайсин.

— Да, теперь мне придется построить небольшой коровник для неё. А то зимой в густом и холодном ночном тумане может появиться стая голодных волков, бродя в поисках съедобного, и могут растерзать нашу козу. А моему чутью, сама знаешь, могут позавидовать целые поколения. То есть когда я сижу в ночи, внимая тишине туманных полей, в надежде написать новый цикл хокку и слышу далекий вой волков, которые медленно и осторожно приближаются к тутовому дереву, окликая друг друга и собирая всю стаю. Потом они начинают вращаться вокруг тутового дерева, где сижу я и спит моя семья, хором храпя, не подозревая опасности. А бедная коза дрожит в ужасе и блеет жалким голосом, прося о помощи. Когда волки начинают запрыгивать через проем в коровник, я надеваю свою шапку-ушанку и тулуп, беру керосиновую лампу и, вооружившись серпом, выхожу из дупла. Потом начинаю громко кричать, махая горящим фонарём, прогоняя волков. Или, скажем, приходят в полночь местные алкаши, которые могут погнать нашу козу на скотный базар, чтобы продать её и купить выпивку к утру на похмелье, когда откроется вино-водочный ларек — сказал Поэт Подсудимов.

— Ты прав, сынок. Постройте коровник и берегите козла. Теперь мне пора. Я должна успеть на проверку, которая проводится у нас в доме престарелых ежечасно, как в тюрьме — сказала Купайсин и ушла, несмотря на мольбу снохи, которая хотела чтобы Купайсин погостила у них и осталась на ночь. Но тут коза с силой, вырвавшись из аркана, побежала за Купайсин, словно её дитя. Купайсин пришлось вернутся.

— Мамань, ты энто самое, останься хотя бы на одну ночь, чтобы коза могла адаптироваться к новому месту. В твоем доме престарелых небо не свалится на землю за ночь. Они поймут — сказал Поэт Подсудимов.

— Ну, ладно — сказала Купайсин, соглашаясь со своими родными.

— Ура-а, бабушка остаётся на ночь в нашем дупле! Она расскажет нам сказки ночью перед сном! — обрадовался Чотиркардон.

Особенно сильно радовалась Сарвигульнаргис.

— Мама, спасибо что остались. Наконец-то мы с Вами посплетничаем на кухне. А то в этих местах нет женщин. Мои родные, мать с отцом не желают приходить сюда. Они не хотели, чтобы я вышла замуж за Вашего сына. Мама моя плачет каждый раз, когда я приезжаю к ним, чтобы навестить их Она говорит, мол, ты нас не послушала и вышла за муж за поэта. Разве поэты люди? Они не признают ничего, кроме слова и искусства. Живут Бог знает, где. Одни в теплотрассах, другие в водопроводных колодцах, третьи на чердаке и так далее. А этот кретин твой живет в дупле тутового дереава на краю хлопкового поля. Я грю, мама, в этом мире самое главное — любовь. А богатство и роскошь подвергает опасности существование человека. Оно словно тяжелые золотые кандалы с цепями, которые гремят у него на руках и ногах, и мешает людям жить по-человечески. Она грит, ты тоже с ума сошла как твой поэт. И обиделась на меня — сказала Сарвигульнаргис.

— Да, Вы не обращайте внимания, сноха, на такие обиды, так как они быстро проходят, сразу как только они осознают правдивость ваших слов. Самое главное, у Вас в дупле царят мир и спокойствие. Своя семья, любящий муж, умные тройняшки, как раз это и называется счастьем. Что Вам еще нужно? — сказала Купайсин, успокаивая сноху.

День пролетел быстро, и к вечеру Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон стали просить у бабушки Купайсины, чтобы она рассказала им интересные сказки перед сном. Она так и сделала.

После того, как дети уснули, Поэт Подсудимов проник головой в творческие дела, сидя у проема дупла и задумчиво глядя на освещенное луной небо, где кишмя кишели оранжевые и синие звезды, похожие на рубины и алмазы, сверкая словно казна царя Саламона. А Купайсин с Сарвигульнаргис сидели на кухне в подвале дупла тутового дерева и беседовали. В полночь они тоже устали и легли спать. Купайсин, чтобы не мешать другим, предпочла спать на кухне. Но глубокой ночью ей захотелось сходить в туалет, и она позвала свою сноху, чтобы она покарауливала, пока Купайсин справит свои дела. Сарвигульнаргись вышла вместе с Купайсином из дупла. Купайсин пошла в сторону туалета, ограждённого рубероидом, у которого не было крыши.

На небе сияли бесчисленные звезды, а вдалеке над другим берегом реки тихо бродила луна, словно старуха с бледным лицом, которая ищет иголку в траве. Вдруг Сарвигульнаргис дико закричала от страха и побежала наутек в сторону дупла. Купайсин спешно подняла штаны, в ужасе вылетела из туалета без крыши и побежала, что есть мочи, в сторону дупла. Когда они зашли в дупло, Поэт Подсудимов испугался.

— Что случилось?! — спросил он у жены и мамы, которые от страха побледнели словно вампиры в полнолуние.

— Там, какой-то человек… — сказала Сарвигульнаргис.

Услышав это, Поэт Подсудимов насторожился.

— Ой, дадаси, я боюсь. Мне кажется, этот чек из тех, которые Вас бросили в реку. Не выходите из дупла, прошу Вас, дадаси, они вас могут убить — сказала Сарвигульнаргис и с тихо начала плакать.

— Не бойтесь, милые. Не плачь, дорогая. Вы сидите в дупле, а я посмотрю, что там — сказал Поэт Подсудимов, вооружившись кухонным ножом, который он держал всегда под подушкой, особенно после покушение на его жизнь со стороны незнакомых людей. Он тихонько вышел из дупла и оглянулся вокруг, прислушиваясь к тишине, чтобы уловить малейший звук, который мог помочь понять, где скрывается злоумышленник. Внимание Поэта Подсудимова было на таком уровне, что он слышал биение своего сердца. Он стоял так минут пятнадцать, затаив дыхание, Потом на цыпочках обошел территорию вокруг тутового дерева, словно японский ниндзя средних веков. После этого, твердо убедившись в том, что вокруг никого нет, он вернулся в дупло.

— Там никого нет. Это, наверно, вам показалось — сказал Поэт Подсудимов.

Но Сарвигульнаргись с Купайсином боялись спать.

— Как это никого нет? Я же видела своими собственными глазами, что там стоял какой то мужик в шляпе — сказала Сарвигульнаргис.

Услышав это, Поэт Подсудимов сел на табуретку и улыбнулся. Потом засмеялся, тряся плечами, потом вдруг захохотал как сумасшедший. Он смеялся до слез.

— Эх, вы, да это же пугало наше огородное, которое мы соорудили! — сказал он, продолжая смеяться. Услышав слова Поэта Подсудимова, Купайсин и Сарвигульнаргис переглянулись и тоже засмеялись. Сарвигульнаргис густо покраснела от стыда.

— Давайте-ка я вам прочту новый хокку, который я сегодня сочинил — сказал Поэт Подсудимов и начал читать:

Заплакала от радости

Скрипучая дверь моей лачуги.

Задумчивый осенний ветер…

Выслушав новые хокку Поэта Подсудимова, Сарвигульнаргис с восхищением зааплодировала.

— Браво! Это не хокку, а осенняя соната великого композитора по имени Поэт Подсудимов! Я горжусь, что вышла замуж за такого умного, талантливого и храброго поэта! — сказала она.

— А я счастлива от того, что родила на свет такого поэта-гиганта! Я горжусь тобой, мой сын, и прошу, тебя написать такое же хокку на моём надгробном камне, когда я умру — сказала Купайсин.

— Ну, ну, хватит, мамань. Долой, меланхолию и сентиментализм! Пора спать. Всем спокойной ночи — сказал Поэт Подсудимов, зевая и потягиваясь.

После этого Купайсин пошла на кухню, а Поэт Подсудимов, потушив висячую керосиновую лампаду, лег с женой в пастель, сделанную из клеверного сена.

36 глава Зеркальные воды рисовых полей

Для того, чтобы писать хорошие стихи, поэту нужны не только тишина и душевный покой, но и соответствующие пейзажи тоже. Как я могу считать себя полноценным поэтом, ежели нет вблизи моей лачуги нормального рисового поля? — подумал Поэт Подсудимов. Потом взял кетмень и начал копать огород, создавая квадратные поля, похожие на мелкие бассейны, в которые можно залить воду и посадить рис. Тут подошла к нему Сарвигульнаргись с кетменем в руках и стала помогать супругу. Вдалеке на хлопковых полях работали труженики, сверкая остриями своих кетменей в лучах солнца, а на другом конце поля работал трактор-культиватор, поднимая за собой пыль. Так как он работал далеко от них, супругам не были слышны звуки мотора. Им казалось, что трактор безмолвно плавал по полю, словно корабль дальнего плавание в синем море. С берегов реки, где растут ивы, юлгуны, маслины и дикие карагачи и тополя, доносился печальный голос кукушки. Сарвигульнаргис, не отрываясь от работы, начала петь арию из оперы «Шахсанам и гариб» «углима ухшайди овозинг сани». Она пела так великолепно, и таким нежным голосом, что Поэту Подсудимову казалось, вся природа затихла, прислушиваясь к чарующей песне Сарвигульнаргись. Супруги работали под звучание песни и под воздействием этих песен не чувствовали усталости. Они слаженно работали до обеда, и когда солнце поднялось к зениту, отошли в тени тутового дерева, чтобы немного передохнуть, и заодно подкрепиться. Коза лежала под тутовым деревом, пережевывая траву хлопая ушами и лениво отгоняла мух. Проглотив очередную порцию травы, она немного подождала, и когда маленький шарик не разжеванной травы подкатился к горлу, а потом поступил в её ротовую полость, она снова спокойно продолжила жевать, сомкнув свои крученные длинные белые ресницы глаз от наслажденья. Когда коза разжевала траву, её борода ритмично начала двигалться вместе с её челюстью. Она напоминала Поэту Подсудимову старуху с бородой.

Супруги пообедали в тени чем бог послал, прислушиваясь к далекому стону диких голубей, известных в народе как «гуррак», которые стонут в зарослях, когда поднимается невыносимая жара.

Дети пришли из школы и погнали козу в сторону берега реки «Яккатут» попастись на лужайке тугаем (тугай — средниазиатский лес).

Поэт Подсудимов с Сарвигульнаргис снова приступили к работе, копая арык в сторону шолипаи. Этот арык служил артерией в организме шолипаи, так как без этого сброса вода может сильно нагреться в водоеме и дойти до кипения, в результате чего, могут погибнуть рисовые саженцы. Супруги выкопали арык, соединяющий шолипаю с главным арыком. Там Поэт Подсудимов построил маленькую дамбу, регулирующую потоки воды. Упорно потрудившись, они закончили, наконец, постройку системы орошения шолипаи. А из брёвен построили маленький мостик над арыком. После того, как они пустили воду в шолипою, муть в водоемах осела на дно, и вода стала прозрачной и чистой словно хрусталь. Тут подул легкий ветерок, бороздя поверхность вод шолипаи, предавая этому пейзажу еще большую задумчивость и беспамятство. К вечеру вернулись тройняшки, которые пригнали козу с вздутым животом, брюхо и вымя которой касались земли. Она блеяла, высунув свой оранжевый язык и тряся белый бородой, как бы оповещая, что вернулась.

— Смотри, дорогая, вымя нашей козы до отказа наполнилось жирным молоком. Если сейчас же не подоишь, то нет гарантии, что её вымя не взорвётся. Ты погляди внимательнее, её вымя похоже на морскую мину сороковых годов двадцатого века — сказал Поэт Подсудимов.

— Да, Вы правы, дадаси. Сейчас я подою её, дабы не взорвалось её вымя, похожее на морскую мину прошлого столетия — смеясь, согласилась с мнением своего мужа Сарвигульнаргис.

После того, как они умылись и переоделись, Сарвигульнаргис взяла ведро и начала доить козу. Дети и Поэт Подсудимов с интересом наблюдали за движениями Сарвигульнаргиса, и когда струя молока с напором ударилось об дно пустого ведра, Поэт Подсудимов закричал от радости.

— Что с Вами, дадаси? Я делаю что-то не так? Я же не доярка колхоза «Яккатут» — сказала Сарвигульнаргис виновато.

— Нет, милая, ты делаешь все правильно. Я закричал только потому, что я разгадал тайну, которая мучила меня все эти годы — на протяжении более тридцати пяти лет! Дело в том, что в детстве я слышал этот звук, когда моя мама доила корову, и с тех пор думал, что же напоминает человеку этот таинственный звук ударяющегося, о дно пустого ведра струи молока. Эту загадку я разгадал только сейчас. Оказывается, звук струи молока, ударяющегося о дно ведра, напоминает человеку скольжение смычка по струнам скрипки! — сказал радостно Поэт Подсудимов.

— Да, действительно, этот звук напоминает стон скрипки. Вот как размышляют поэты! Я даже не подумала об этом — сказала улыбаясь Сарвигульнаргис, продолжая доить козу.

Подоив козу, она сварила на ужин вкусную кашу бедняков, где присутствовали только молоко с рисом, немного сахарного песка и маленький кусочек сливочного масла. Это еда известна в народе как «Ширин гуруч» (Сладкий рис).

После вкусного ужина семья легла спать. Только Поэт Подсудимов не мог уснуть. Ну, как же он может уснуть, когда там под подолом черного платья ночи сияет упругая грудь луны и включаются далекие звезды, когда окрестность погружается в полярную тишину? А рядом с тутовым деревом лежало зеркало рисовых полей, в котором отражались луна и звезды. Не желая разбудить детей и своей жены, которая устала, работая рядом с ним в шолипае, Поэт Подсудимов вышел из дупла и присел на траву под тутовое дерево Отражение луны напоминало фарфоровую посуду, которая лежала под водой, а звезды словно золотоносные пески реки Юкон, где золотоискатели добывали золото, моя песок на лотке и черпая его фарфоровой посудой луны. Поэт Подсудимов долго сидел, прислонясь к тутовому дереву и глядя в бескрайнее ночное небо, полное звезд. В небе пролетела сгоревшая звезда, оставив за собой тонкий огненно-красный свет и исчезла за тополиными рощами, которые чернели вдалеке. На краях водоемов весело квакали лягушки, и где-то в зарослях и среди хлопчатника пели сверчки. Вдруг Поэт Подсудимов увидел двух мужиков, которые шли мимо тутового дерева, в дупле которого крепким младенческим сном спала семья Поэта Подсудимова. Сначала он подумал, что эти люди — охотники, которые охотятся ночью за лисицами, укрываясь в зарослях и стреляя из ружья в горящие в темноте глаза лисиц. Но когда они приблизились, он увидел, что у них за плечами не было никакого оружия, и принял их за обычных людей, которые собирались украсть кукурузные початки в колхозном поле. Но те люди шли не в сторону кукурузного поля, а именно в сторону тутового дерева, которое является крепостью Поэта Подсудимова.

— Интересно, кто они? Неужели те злоумышленники, которые недавно, положив меня в мешок, выбросили меня в бурлящую реку? Или они идут, чтобы украсть и угнать мою единственную козу? — подумал Поэт Подсудимов и, чтобы воочию узнать, кто они такие, он скрылся за недавно построенный коровник, в котором он запер козу.

Там Поэт Подсудимов вооружился вилами и, затаив дыхание, стал наблюдать за движением приближающихся незваных гостей. Наконец, они подошли к тутовому дереву и остановились, чтобы закурить, и у них завязался разговор. Они стали разговаривать тихим голосом, глядя на зеркальные воды шолипаи, которые блестели, словно стекла окон при сияющей луне. Поэт Подсудимов не узнавал этих людей, которые разговаривали между собой, не подозревая, что за ним стоит человек с холодным оружием в руках и тайно подслушивает их беседу за коровником.

— Есть четкий план. Я изучил до мельчайшей детали объекта и слабые стороны потенциальной жертвы. Завтра в полночь мы можем угнать корову Дурдоны, у которой муж уехал в Россию на заработки. Потому что она живет одна, и у неё во дворе нет сторожевой собаки. Это во-первых. Во-вторых, она очень доверчивая, то есть не закрывает ворота на засов — сказал один из них.

— Но здесь нам может препятствовать посбон махалли Дурдыбай Тупорылов по прозвищу «маятник», у которого одна нога короче другой ноги на пять сантиметров — сказал другой, закуривая сигарету.

— Мы могли бы угнать корову Дурдоны без какого-либо труда, когда посбон Дурдыбай Тупорылов, по прозвище «маятник» будет читать намаз в здании махаллинского комитета. Но я выбрал еще более безопасный вариант действия. То есть я подсыплю снотворного в его чайник, похожий на кальян, и этот вахабит, выпив чай, уснет непробудным сном до самого утра. А мы в это время спокойно угоним на скотный базар корову Дурдоны, которую она купила недавно за деньги, присланные ей гастарбайтером Панджи Пардаевым через «Вестерн Юнион» из далекой России. Погоним её через поля, по проселочные дороги и как раз к утру нам удастся добраться до города. После того, как мы реализуем живой товар на скотном базаре, нам следует не ослаблять бдительность, так как на следующее утро родная милиция может приехать на скотный базар, чтобы поймать нас с поличным и арестовать тепленькими. Если случится такое, мы должны поклясться, что разделим деньги пополам и не предадим друг друга даже под пытками следака — сказал один из злоумышленников.

— Ты, потише, дурак. Даже у стен есть уши. Кто знает, может в этой хижине кто-то томится с вилами в руках и тайно подслушивает наш разговор — сказал второй злоумышленник.

— Да, ты что, в таких местах живут только джины и шайтаны. А нормальные люди живут в населённых пунктах. У джинов свой бизнес. Им не интересны наши дела, наш черный бизнес — успокоил своего подельника первый злоумышленник.

Потом они ушли.

— Ох, слава Богу, что они оказались не теми людьми, которые выбросили меня в бурлящую реку, сложив в мешок. И еще раз слава Господу Богу за то, что они не пришли за моей козой — подумал Поэт Подсудимов, глядя вслед за уходящими злоумышленниками.

Но его начал мучить совесть, и в глубине души у него появилось желание проинформировать бедняжку Дурдону о грядущей опасности, ради человеколюбия.

Утром после завтрака Поэт Подсудимов, посоветовавшись с женой, пошел в село Яккатут, чтобы предупредить Дурдону, у которой муж поехал в Россию на заработки, чтобы присылать ей ежемесячно деньги. Поэт Подсудимов хорошо знал гастарбайтера Панжи Пардаеве, но его жену он никогда не видел. Он постучал кулаком в кривые ржавые ворота Дурдоны и услышал нежный женский голос. Когда Дурдона открыла ворота Поэт Подсудимов ахнул, увидев её красивое лицо и изящную фигуру. Он чуть не влюбился в неё, как говорится, с первого взгляда.

— Вах, какая молоденькая, красивая и обаятельная женщина! Ну, люди, а? Как можно уехать в дальние края, на годы оставив такую очаровательную женщину вообще?! Бедные. А что прикажете делать? Ведь мужики просто вынуждены расставаться со своими красивыми и молодыми женами на долгие годы, чтобы заработать денежек, без которых невозможно существовать в этих краях, где лютует всеобщая безработица — подумал он.

— Здравствуйте, ака. Кого Вам угодно? — спросила красавица Дурдона.

— Асаламу алейкум, госпожа Дурдона ханум. Это я, Поэт Подсудимов, который живет в дупле тутового дерева на краю хлопкового поля. Дело в том, что двое злоумышленников тайно планируют погнать Ваши коровы сегодня ночью. Будьте бдительны: Вам не следует сегодня ночевать одной. Пусть Ваши родственники не оставят Вас наедине с грядущей опасностью Я просто из соображений гуманности хотел предупредить Вас — сказал Поэт Подсудимов.

— Да бросьте Вы шутить, ака. У меня нет врагов, и я не верю, что какие-то люди придут ночью и уведут мою корову. А родственники мои в городе живут. Я не хочу их зря беспокоить. Так же не верю Вашим словам о том, что Вы живете в дупле тутового дерева и что Вы подсудимый поэт. Поэты — государственные деятели, и по этой простой причине их не судят и не сажают в тюрьмы. Наоборот власти их оберегают. Им предоставляют роскошные бесплатные квартиры, дачи в национальных парках, где царит тишина, и щебечут птицы. А Вы говорите, что живете в дупле тутового дерева. Это абсурд какой-то. Такого не бывает, особенно в наши дни, когда даже бездомные бомжи и те не согласятся жить в дупле какого-то дерева — сказала, улыбаясь, красавица Дурдона.

Услышав её слова, Поэт Подсудимов задумался на миг.

— Ну, как знаете. Но я сказал правду и только правду. Прощайте, госпожа Дурдона ханум — сказал он напоследок.

Потом повернулся и пошел обратно на поле, где вдалеке виднелась его крепость расположенный в тутовом дереве.

37 глава Портрет императора лжедемократора

Закрыв вагончик на замок, Гурракалон повел Фариду с детьми в сторону вокзала. Там, сев в автобус, они поехали в кишлак, где жил Гурракалон. Поскольку в салоне автобуса было тепло, дети ехали, шумя и весело смеясь. Они наблюдали за зимними пейзажами, которые мелькали за окном и радовались, указывая то на крыши домов, покрытые снегом, то на заснеженные макушки деревьев. Гурракалон нежно гладил руки Фариды, сидевшей рядом с ним. Потом он заговорил:

— Я, гражданин Гурракалон Коптасомоновуч, сидя рядом с тобой, торжественно клянусь, любить тебя честно и бескорыстно до и после смерти. Если я нарушу свою клятву, то пусть меня постигнет суровая кара председателя сельсовета и презрение разведенных семей всей планеты — сказал он почти шепотом, улыбаясь.

— Глупенький ты мой — прощебетала, Фарида, тоже улыбаясь.

— Нет, серьезно, Фарида, я и вправду люблю тебя. Причем, люблю безумно. Я — твой Меджнун, а ты — моя прекрасная, несравненная Лейла… — дабавил Гурракалон.

— Знаю — сказала Фарида, слегка прислоняясь головой к плечу Гурракалона. Потом обеспокоенно спросила:

— А твоя жена не выгонит нас из дома?

— Нет, никогда. Поверь мне, дорогая — сказал Гурракалон уверенно. И продолжал:

— Я ушел от неё, взяв с собой только свой пиджак, оставив ей всё — детей, дом, мебель, машину, шайтан-арбу, то есть велосипед, вплоть до деревянной тачки. Она написала письмо-доверенность, заверяя меня, что никогда не будет беспокоить меня, даже если я женюсь на другой женщине. Теперь мы с тобой будем жить счастливо, вот увидишь, моя красавица. Никто не будет нам мешать.

— Ой, как хорошо. А ты знаешь, мой муж тоже произнес фразу «три талак», освободив меня от супружеских обязанностей. Теперь мы можем пойти к мулле и он совершит для нас шариатский никах — сказала Фарида.

— Да? Вот это здорово! — обрадовался Гурракалон, радостно сжимая руку Фариды.

За беседой они не заметили, как приехали в кишлак. Сойдя с автобуса, они пошли по проселочной дороге в сторону реки, по первому скрипучему снегу.

— Во-о-он тот дом — указал Гурракалон на хижину, когда они приблизились к берегу.

Он шагал, взяв на руки Зулейху, а Фарида шла, спотыкаясь в снегу, бок обок с Мекоилом. Наконец, они подошли к воротам дома, и Гурракалон, открыв замок ключом, который он достал из кармана фуфайки, распахнул ворота. Когда они зашли во двор, он закрыл ворота на засов. После этого они поднялись на крыльцо, по скрипучей деревянной лестнице и, Гурракалон открыл одну из дверей дома.

— Давайте, заходите в дом и разувайтесь. А то у соседей есть маленькая собачка с вредной привычкой, таскать обувь в свою конуру. А её хозяин подпольно торгует той обувью на базаре. Ну, у него такой бизнес. Я хотел убить ту собачку и несколько раз покушался на её жизнь, бросая ей куски хлеба, отравленные цианидом, но, к великому сожалению, она каждый раз выздоравливает и по-прежнему продолжает таскать обувь, которая размером больше чем она сама.

Однажды к нам в гости пришел наш родственник из малоимущей семьи. Я, дурак, забыл и не предупредил гостя. Посидели, выпили бутылку на двоих, и он сказал, что пора ему возвращаться домой, а то у него злая жена, и он может попросту оказаться на улице, на ночь глядя.

— Ну, говорю, спасибо, друг мой, что пришел пешком в гости издалека, через поля и реки, степи и пустыни, по горному перевалу, где рыщут голодные волки, время от времени воя на луну. Приезжай почаще, буду рад. Он поблагодарил меня за гостеприимство и вышел на крыльцо. Хотел надеть свои черные хромовые сапоги с желтыми голенищами, без подошвы. Но, увы. Выяснилась, что его сапоги без вести пропали.

— О Господи, только не это! — сказал гость, глядя в пасмурное небо и крестясь.

Мы долго искали его сапоги, перевернув всё в доме.

— Прости, дорогой, что ты лишился своих любимых черных сапог с желтыми голенищами — сказал я сочувственно.

Дорогой гость зарыдал:

— Как же я теперь пойду домой, ё-мое? Что отвечу, если жена моя спросит, мол, где твои новые дорогие хромовые сапоги с желтыми голенищами, без подошвы, которые мы только вчера купили у легендарного сапожника ХХI века Абу Кахринигмана бужур Каландара Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума в кредит?..

Мой гость долго и горько плакал, потом ушел домой босиком, спотыкаясь в снегу. С тех пор я остерегаюсь собачки соседа…

— Давайте, заходите и разувайтесь — сказал Гурракалон.

Они вошли в комнату, где было холодно.

— Ух ты, весь холод Арктики и Северного Ледовитого океана подпоьно собрался здесь на оппозиционное пленарное заседание! Ну, ничего мы их сейчас прогоним, затопив буржуйку до накала — сказал Гурракалон.

Он принёс сухой коры и охапку поленьев и начал разжигать огонь в буржуйке. Пока он разводил огонь, Фарида подошла к окну и увидела изумительный пейзаж с видом обледенелой реки и заснеженных берегов. На берегу, покрытом снегом, она увидела странный домик похожий на шкаф. Над шкафом торчала труба — дымоход, откуда шел дым, словно огромная серая змея. Фарида сразу вспомнила Далаказана, о котором рассказывал Гурракалон в своем письме.

— Гурракалон, я вижу тот шкаф Далаказана, о котором ты писал в своём дурацком письме. Я думала, что это твоя очередная выдумка, милый. Гляди, дым идет из дымохода. Это значит, в шкафу кто-то живет. Или этот шкаф — твой сарайчик? — спросила она.

— Нет, Фарида, это тот самый шкаф, то есть он принадлежит Далаказану. Он мой сосед — сказал Гурракалон, подкладывая полено в буржуйку.

— Как интересно — подумала Фарида, глядя в сторону странного жилища Далаказана в заледенелое окно.

Тут буржуйка начала петь свою веселую огненную песню, согревая комнату и создавая комфорт. Мекоил и Зулейха грелись около буржуйки, словно дети времён Великой Отечественной войны в период ленинградской блокады. Они задумчиво смотрели на пламя, которое трепетало, словно огненный язык, полыхающий из открытого рта прожорливой печки, похожей на страшную пасть сказочного китайского огнедышащего дракона.

Наконец, в комнате стало тепло, и они один за другим стали снимать верхнюю одежду.

— Я сейчас включу телевизор — сказал Гурракалон на радость детям, он включил допотопный старый телевизор, который начал показывать передовой ткацкий цех нашей страны, где ткачи ткут полосатую дорожку, и этот процесс мелькал беспрестанно, пока Гурракалон не стукнул пару раз по теле-ящику. Тут на экране появился худой сказочник с бледным лицом, и началась детская программа «Окшом эртаклари», (Вечерная сказка). Мекоил с Зулейха начали смотреть передачу. Но ведущий сказочник с бледным лицом, не переставая, говорил от начало программы до самого конца.

— На этом наша сказка про Нохотполвана подошла к концу. Спокойной ночи, малыши — сказал тощий сказочник с бледным лицом. Потом началась программа «Ахбарот», где один диктор часами говорил взахлеб о великих достижениях и успехов нашей страны.

Между тем, Фарида успела готовить обед. После обеда она положила в миску пару шумовок блюда «Шавля», и сказала:

— Гурракалон-ака, мы тут едим, а наш бедный сосед, небось, голодает. Может, навестим Далаказана, проявим человеколюбие?

— А как же, конечно, дорогая. Тебе в голову пришла очень хорошая и богоугодная идея. Пойдём немедленно — сказал Гурракалон.

Одевшись, они вчетвером вышли на улицу и пошли в гости к Далаказану. Когда они подошли к шкафу Далаказана, Гурракалон постучал в дверь. Из шкафа раздался голос Далаказана:

— Кто там стучит?! Снова дятел, что ли? Ты до сих пор не улетел на юг? Ну, как же ты теперь будешь кормиться зимой, бедолага? У нас больше нет деревьев. Все деревьев срезали и отправили на мебельные комбинаты, где изготавливают из них дорогие гробы для богатых чиновников. Остальные деревья истребило местное население, из-за нехватки топлива. Прости нас, дятел, что мы оставили тебя без еды. Но ты постой, не улетай! У меня есть кусок хлеба, который храню на черный день. Видимо, наступил черный день, то есть экологическая гибель и экономический крах нашей страны. Подожди, дятел-джан, вот сейчас я выйду, и мы поделимся с тобой последним куском хлеба, хорошо? — сказал Далаказан.

— Нет, Далаказан, это мы, твои соседи пришли тебя навестить — сказал Гурракалон.

Далаказан умолк на миг и потом заговорил:

— Ах, извините, дорогой сосед, обознался — сказал он и открыл дверь своего шкафа, гремя замками и цепями, словно комендант тюрьмы, который открывает дверь камеры, где пытают ни в чём неповинных людей, которые только лишь хотят, чтобы у нас тоже было свободное, демократическое общество. Далаказан пригласил гостей в свой шкаф.

— А-а, это Ваша жена и дети, что ли, Гурракалон-ака? Ну, добро пожаловать, добро пожаловать! — обрадовался он.

Четверо гостей зашли в «просторный дом» и, разувшись, сняли верхнюю одежду.

— Садитесь на пол, дорогие соседи, и чувствуйте себя как дома.

Фарида разглядывая стены шкафа увидела нарисованный телевизор и компьютер с процессором. Далаказан стал обяснять:

— У меня есть телик с компьютером последнего образца. Если хотите, можете пользоваться им совершенно бесплатно. Иногда я тоже включаю эти современные приборы и путешествую по бескрайним полям интернета, свободно, без какого-либо препятствия. Захожу на оппозиционные сайты, читаю статьи, критикующие бедарную политику нынешной власти. И — ничего, то есть за это меня никто не преследует. Разве что профессора из Университетов и учителя колледжей, которые целыми ночами караулят за дверью моего шкафа, чтобы не заходили сюда студенты и ученики, с целью узнать, о том, что творится в мире.

— А-а, ясно. Вот почему Вы повесили портрет нашего мудрого императора страны на стену своего шкафа. Это в знак благодарности за демократию, за свободу слова, которые он притворил в жизнь нашего общество, да? — спросила Фарида.

— Не совсем так. Ну… как Вам обяснить-апа? Как-то иду я, значит, по проселочной дороге с моим огромным шкафом на спине, катая в нем местных чиновников и их собутыльников, таких как, председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаева и великий сапожника ХХI века Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума. Бегу, иду по глубокому снегу босиком и кричу:

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

Неожиданно у меня заболел живот, и мне страшно захотелось в туалет. Я оставил свой шкаф, где сидели эти люди, выпивая водку и распевая русскую песню «Не морозь меня и маво коня!». Там была также хмельная и голая Сайлихон, которая ездит каждый год в Дубай за заработком. Она громко и звонко хохотала. Захожу я в близлежащий туалет, который соорудили из гувала (не жженный, глиняный, овальный кирпич), для колхозников, и — на тебе. Гляжу, какой-то негодяй повесил в туалете портрет нашего многоуважаемого и мудрого императора страны, благодаря которому бурно процветает демократия в нашем обществе, словно узбекский урюк весной, за окном покойного великого поэта своей эпохи Хамида Алимджана. Хорошо, что колхозники, случайно, не узнав милый образ, не использовали бесценный портрет нашего императора страны в качестве туалетной бумаги — обяснил Далаказан.

— Нда-а-а, Далаказан, спасибо Вам огромное от имени нашего многострадального народа, за то, что Вы спасли милый портрет нашего императора страны. Теперь за эьль героизм пороявленный Вами, Власти даст Вам две квартиры сразу — сказала Фарида.

Потом протянула ему миску с вкусной шавлёй и продолжала:

— Мы вам принесли скромную гостиную, кушайте, ош бэлсин, (ешьте на здровье), Далаказан — ука — сказала Фарида.

— Спасибо, дорогие гости, за то, что Вы не забыли своего ближнего соседа, который недоедает — поблагодарил Далаказан.

Потом начал есть шавлю с помощью деревянной ложки, которую он только что помыл в умывальнике, сделанном из узколоба. Но, не съев даже половину блюда, он перестал есть облизывая ложку.

— Вы не стесняйтесь, Далаказан, ешьте — сказала Фарида.

— Спасибо, апа, я поел. Оставшуюся пищу я сохраню бедным профессорам и учителям ВУЗов, которые караулят всю ночь мой интернет-шкаф, чтобы сюда не заходили студенты и ученики в целях получит информацию о происходящем в мире — сказал Далаказан.

После этих слов, Фарида ещё больше зауважала Далказана.

Потом Гурракалон и Фарида и с детми попрощались с Далаказаном и вышли на улицу. Они пошли по берегу обледенелой реки и, подходя к своему дому, услышали веселый крик доброго Далаказана.

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

38 глава Арест Поэта Подсудимова

Когда Дурдона зашла в коровник, она окаменела на миг от увиденного и обессиленно прислонилась к стене. Потому что её коровы в коровнике не было. Придя в себя, она выбежала во двор и стала искать свою корову, окликая её, словно человека. Но коровы нигде не было. У Дурдоны ёкнуло сердце, и она подумала о Поэте Подсудимове, который, предупредил её об опасности, чему она не поверила. Бедная Дурдона побледнела, словно тяжелобольная женщина, которая страдает сердечнососудистой недостаточностью и анемией. Подумайте сами, что она ответит, когда муж её вернется домой из далекой России и спросит, мол, где наша корова? У него плохой характер, и он может сломать ей ребро, нанеся ей внушительные удары ногой, даже может просто-напросто убить её и отправить в асфаласафилин, отрубив ей голову серпом.

С этими мыслями она вынула из кармана камзола сотовой телефон, который купила за деньги своего мужа гастарбайтера Панджи Пардаева, отправленные по «Вестерн Юнион». Она набрала номер милиции и сказала:

— Алло, ассаломалейкум… это милиция?.. Я, это… по поводу кражи звоню… Да, да, неизвестные ночью украли мою корову и угнали её, Бог знает куда, когда я спала… Что?! А-а, меня зовут Дурдона. Фамилия моя — Чутибаева. Ага. Живу в селе Яккатут. Мой дом находится рядом с водокачкой, которая уже долгие годы не работает и над которой аисты построили гнездо из хвороста. Хорошо, начайник! Аха, хорошо, не пущу в дом соседей, особенно в коровник, где произошла кража. Хорошо…Рахмат, умрийздан барака топинг, худоё (Спасибо, дай Бог Вам долгой жизни).

Дурдона быстро закрыла ворота и нервно начала ходить туда-сюда в ожидании опергруппы.

Наконец, приехала милиция и стала беседовать с Дурдоной по поводу кражи. В ходе беседы Дурдона рассказала о Поэте Подсудимове, который приходил к ней вчера и предупредил её о грядущей опасности, то есть о возможной краже ночью.

— Я тогда не поверила ему, подумав, что он шутит или просто пугает меня, не знаю, за что. Но как, ни странно, его пророчество, к сожалению, сбылось, и мою корову угнали злоумышленники — сказала Дурдона.

Потом назвала адрес Поэта Подсудимова, но, оказалось, что милиция очень хорошо знала адрес ясновидящего поэта.

— Спасибо, за информацию, за сотрудничество с нами, ханум. Вы не беспокойтесь, мы знаем, где живет этот поэт. Вы не волнуйтесь, мы найдем Вашу корову и накажем по закону этих преступников-коровокрадов — сказали они.

И уехали на газике в сторону хлопковых полей.

В это время Поэт Подсудимов стоял около тутового дерева, наблюдая за утренним солнцем, которое медленно поднимался с горизонта. Одновременно он прислушивался к пениям жаворонков, которые радостно пели, невесомо порхая в воздухе и непрестанно махая крыльями, словно крохотные колибри.

Тут ему послышался звук мотора, и вскоре он увидел тот уазик милиционеров, который ехал по проселочной дороге в сторону полевого стана. Потом, оставив уазик на краю поля, милиционеры быстро пошли по тропинке в сторону, где стоял Поэт Подсудимов.

— Ни хрена себе, кто эти люди в милицейской форме, и что они потеряли тут, Боже? Неужели они идут, чтобы арестовать меня? А за что? Ведь я пишу хокку только о пейзажах, о природе и не более того. В моих произведениях нет никакой политики. Я — законопослушный поэт, и никогда не требовал освобождения свободолюбивых поэтов, которых власти посадили в темницу по сфабрикованным обвинениям за то, что они требовали, чтобы диктаторский режим соблюдал законы Республики. Жена моя тоже не поет политических песен. Поет только арию «Отмагай тонг» из оперы «Тахир и Зухра». Однока, странно… — думал Поэт Подсудимов.

Между тем, отряд милиции окружил тутовое дерево, и один из милиционеров начал говорить в жестяный рупор:

— Гражданин Подсудимов, не двигайтесь! Сопротивление бесполезно! Тутовое дерево окружено! Руки на затылок, и лицом — к тутовому дереву! — кричал он.

— Это, наверно, какое-то недоразумение — подумал Поэт Подсудимов и выполнил требование оперативной группы милиционеров.

Он знал, что спор в таких случаях ни к чему хорошему не приведет. После того, как Поэт Подсудимов повернулся лицом к тутовому дереву, держа руки на затылке, двое милиционеров спокойно подошли к нему, и надели ему наручники.

— За что Вы меня арестовываете, начальники? Вы не имеете права! Я — поэт, и если вы меня посадите, во всем мире поднимется политический скандал. Хотя я живу в дупле тутового дерева, у меня много поклонников-фанатов, и они готовы пожертвовать своей жизнью ради моего освобождения! Это еще ничего в сравнении с народным гневом. То есть народ, требуя моего освобождения, может совершить восстание и свергнуть нашего многоуважаемого президента — отца нашего угнетенного народа! Вы этого хотите?! Ну, ну, подумайте, господа, ибо завтра сами окажетесь на моем месте! Жизнь — это карусель-поливалка, и она не стоит на месте. То есть поднимается и опускается. Самое сложное это то, что это колесо никто не в силах остановить, даже вставив в его спицы стальную балку! Оно безжалостно. Сегодня сидишь на высоте, а завтра обязательно окажешься внизу, как и другие простые люди! Или наоборот. Скажем, человек вроде меня, сидит внизу, в ваших спецподвалах, а завтра обязательно поднимется наверх, опуская вас и вашу команду в низ. Не забывайте это, господа начальнички! — сказал Поэт Подсудимов.

— Вы нас не пугайте, гражданин Подсудимов! Вы задерживаетесь по подозрению в причастности к краже коровы госпожи Дурдона-ханум! Если Ваша вина будет доказана судом, мы конфискуем тутовое дерево, в дупле которого Вы живете незаконно, на птичьих правах — сказал главный милиционер группы захвата.

В это время от шума и гама проснулись жена Поэта Подсудимова и его приемные сыновья Маторкардон Чотиркардон и Буджуркардон.

— Вайда-а-ад! Люди-и-ии, помоги-и-ите! Моего мужа арестововаюу-у-ут! — засуетилась Сарвигульнаргис, плача в панике.

Дети тоже заплакали.

— Да не кричи, дорогая, и не плачь! Это недоразумение! Вот люди, а? Делаешь им добро, а они отвечают злом! Вчера ночью я случайно увидел здесь двоих злоумышленников и услышал их разговор. Они планировали украсть корову госпожи Дурдон-ханум, у которой муж господин гастарбайтер Панджи Пардаев поехал на заработки в далекую Россию. Помнишь, мы советовались с тобой по этому поводу, и я пошел предупредить её об опасности, которое может обрушаться на её семью. Она не поверила мне, наоборот, смеялась надо мной. Вот результат отсутствия её бдительности. А теперь меня обвиняют в причастности к этому преступлению. Ты не плачь, дорогая, и жди, я обязательно вернусь! Обещаю! И вы тоже перестаньте плакать, мои приемные сыновья! Вы же не девочки, правильно?! Мальчики не должны плакать! — сказал Поэт Подсудимов.

Потом, повернувшись лицом к жене продолжал:

— Ты, моя дорогая, не уезжай в город! Живи в этом дупле и береги наших тройняшек. Воспитывай их в духе патриотизма! Прощайте, и не поминайте лихом! — сказал Поэт Подсудимов.

Группа захвата в черных масках, скрутив ему руки, повела его в сторону проселочной дороги, где стоял милицейский уазик.

— Хватит болтать, гражданин Подсудимов! Об остальном будете говорить в следственном изоляторе, расскажете подробно обо всем своему следователю — сказал главный милиционер.

Таким образом, милиционеры повели Поэта Подсудимова в сторону уазика и, посадив его в машину, уехали. Сарвигульнаргис со своими сыновьями долго бежали за уазиком, но когда машина ускорила движение, они остались, охваченные облаком пыли. Сарвигульнаргис проклинала милиционеров, стоя на коленях.

Поэта Подсудимова увезли прямо в город Яккатут, где расположен следственный изолятор. Следователь Балтаев оказался хмурым и заядлым курильщиком.

— Ну, гражданин Подсудимов, по-хорошему будем отвечать на вопросы или же Вы хотите, чтобы мы применяли силу? Ну, скажем, для начала противогаз с закрытой трубкой для воздуха, щипцы, кусачки, кипяток, дубинки, целлофановые пакетики удобные для удушения, хирургические инструменты и всякие прочие вещи? Это зависит от Вас — сказал он, закуривая сигарету без фильтра, глядя на Поэта Подсудимову сквозь облака дыма, словно призрак с бледным лицом и выкатанными зрачками глаз.

— Будем отвечать — сказал Поэт Подсудимов.

— Тогда мой первый вопрос Вам такой:

— Это Вы предупредили гражданку Дурдону Чотибаеву, жену господина гастарбайтера Панджи Пардаева, о том, что злоумышленники планировали украсть её корову на следующую ночь, и это осуществилось? Если да, то откуда у Вас появилась такая ценная информация? Отвечайте как на исповеди — сказал он.

Поэт Подсудимов рассказал, как он увидел тех двоих, как тайно подслушал их разговор, что тех злоумышленников он не узнал по лицам и голосам, что они были абсолютно незнакомыми ему людьми.

— Ну, ну, Вы же поэт и хорошо рассказываете сказку, которую сами сочинили сидя в своём дупле тутового дерева, попивая саке. Ну, этот японский напиток, похожий на самогон, который сами сварили из риса, кустарным способом, не предупредив санэпидемстанцию и ни гроша не заплатив налоги государству — сказал следователь, держа в зубах сигарету без фильтра.

Он стал надевать хирургические перчатки, как бы, готовясь к применению силы, с использованием то ли хирургических инструментов, то ли противогаза! Да, он взял в руки противогаз.

— Ну, что же, раз Вы не хотите отвечать на наши вопросы по-человечески, то мы просто будем вынуждены сделать из Вас двуногого слона, надев на Вас вот этот уникальный искусственный хобот. Ну, что, гражданин Подсудимов, будем называть имена Ваших подельников и их точные домашние адреса, контактные телефоны, их e-mail, ну, в смысле адрес электронной почты, или… скайпа? — спросил следователь Балтаев.

— Бог свидетель, я сказал правду! Применяя силу, Вы совершаете большой грех перед богом, и на том свете Вам придется отвечать за это. Если Вы надеетесь, что человечество найдет лекарство против смерти, и Вы будете жить вечно, приняв ту инъекцию, то Вы заблуждаетесь. Так как в случае, если найдется эликсир вечной жизни, то за какие-то то пару лет человечество переполнит всю планету, и начнётся всемирный голод. Люди, словно гигантская стая саранчи, съедят траву, листья и корни деревьев, одним словом, уничтожат буквально всё живое и неживое на земле, опустошив нашу бедную планету, и экологический дисбаланс усложнит жизнь на Земле. От нехватки еды люди начнут есть друг друга, лишь бы не умереть с голода и сохранить жизнь своей семье. То есть, рано или поздно, все равно Вам придется тоже умереть. А что Вас ожидает после Вашей кончины, язык не поворачивается сказать. Хотя я поэт, но тут я не в силах выразить словами тот ужас, с которым Вам придется столкнуться на том свете.

Услышав эти слова, Поэта Подсудимова следователь Балтаев криво усмехнулся, держа в зубах сигарету без фильтра.

— А Вы, гражданин Подсудимов, не пугайте меня своей больной фантазией. Люди, в таком случае, изобретут не только эликсир вечной жизни, но и найдут новые способы существования, изобретут искусственный прочный человеческий организм, и человек сможет жить вечно, либо едя камни или грунт планет, либо вообще ничего не употребляя. Я даже уверен в том, что ученые изобретут искусственные легкие, и чек, с такими лёгкими обойдется и без кислорода. То есть, одним словом, Ваши дурацкие опасения отпадают. А чего ждать-то? Давайте сейчас же начнем этот уникальный эксперимент, испытав на Вас и узнаем, может ли чек существовать без воздуха. Если да, то сколько минут? Давайте примерьте этот противогаз на себя — сказал следователь Балтаев, надевая на голову Поэта Подсудимова противогаз серого цвета. Поскольку руки Поэта Подсудимова были в наручниках, он не мог оказать сопротивления, когда ему надели противогаз, он тут же, задыхаясь от нехватки воздуха, стал дергаться, тараща глаза в ужасе. Когда с его лица сняли противогаз он, потеряв сознание, упал на пол. Помощники следователя Балтаева привели его в чувство, нанося удары дубинкой по жизненно важным участкам его тела. Следователь снова закурил сигарету без фильтра и продолжал процедуру с противогазом. Он повторил этот метод несколько раз, чтобы выбить у Поэта Подсудимова нужную информацию, касающуюся кражи коровы гражданки Дурдона ханум Чотибаевой, жены господина гастарбайтера Панджи Пардаева. Но каждый раз, несмотря на пытки, Поэт Подсудимов повторял один и тот же ответ. Его пытали в следственном изоляторе, пока не поймали тех двоих злоумышленников, которые признались в своих злодеяниях и сказали, что они не знают Поэта Подсудимова, и что он не причастен к этому преступлению. Но, несмотря на это, его отправили бы в концентрационный лагерь «Жаслык», если бы не помешал пикет мамы Поэта Подсудимова, которая перед зданием городского отделения милиции пригрозила сжечь себя, облившись бензином. Купайсин потребовала у милиции, чтобы они немедленно отпустили её сына, то есть главного бедного героя нашего романа.

И только после этого родная милиция отпустила Поэта Подсудимова восвояси.

39 глава Битва сапожников

Когда Гурракалон и Фарида с детьми возвратились домой, усталые дети начали сонно зевать, и Фарида уложила их спать, постелив им корпу (толстое ватное одеяло). Когда дети уснули, Гурракалон обнял Фариду и хотел поцеловать её в губы. Но Фарида выскользнула из его объятий и сказала:

— Нет, Гурракалон-ка, нельзя. Мы начнём супружескую жизнь только после того, мулла совершит для нас никах. Кроме того, у меня есть старший сын, и я должна посоветоваться с ним по поводу нашей помолвки. Гурракалону пришлось согласиться с Фаридой. После вечерней молитвы Фарида постелила пастель отдельно, и они легли спать.

— Скорей бы прошла ночь. Утром мы первым делом пойдем в мечеть к мулле, чтобы он повенчал нас — сказал Гурракалон, глядя в потолок. Фарида молчала. Потом у них завязался разговор.

— Слышишь, дорогая, а где сейчас находится наш Ильмурад? Он до сих пор работает на базаре грузщиком?

— Нет, сейчас он учится на ремесленника.

— В колледже что ли?

— Не в колледже. Я пристроила Ильмурада к одному знаменитому сапожнику, чтобы он, как и ты, тоже стал башмачником.

— Да? Это интересно. А кто этот сапожник?

— Имя того сапожника очень длинное и смешное — Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

Услышав это имя, Гурракалон вскочил с места.

— Что?! Да ты с ума сошла! Это же злодей! Он десять лет отсидел за нанесение тяжкого увечья своему собутыльнику, которого он по пьянке ударил шилом в глаз. Тот человек лишился не только глаза, но и частично рассудка. Я вижу, что ты сильно ошиблась, дорогая, отдав своего сына в руки палача! Он, этот горе-башмачник, ненормальный, и об этом знает все спожинки, в том числе и я! Знаешь, любимая, мы завтра же должны поехать к этому злодею и освободить Ильмурада.

Фарида резко поднялась с места и с ужасом посмотрела на Гурракалона.

— Ты шутишь? — сказала она.

— Нет, к сожалению, это не шутка. Я совершенно серьезно говорю, Фарида — сказал Гурракалон.

Фарида вспомнила, как сын хромает при ходьбе, и ей стало страшно. Она заплакала. Гурракалон подошёл к ней и начал успокаивать, обнимая и поглаживая её вьющиеся нежные и густые волосы, которые, покрывали её белоснежные плечи:

— Не плачь, любимая, не плачь. Я освобожу нашего сына от рабства, обещаю — сказал он.

— Спасибо, дорогой — сказала Фарида, обнимая Гурракалона.

Утром, после завтрака, Гурракалон с Фаридой поехали в город, оставив детей Далаказану, который с радостью согласился присмотреть за ними, пообещав покатать детей в своём шкафу.

Они шли молча в сторону автобусной остановки. В это время снег падал медленно и красиво, вокруг царила белая тишина, если не считать скрипучие шаги Гурракалона и Фариды, которые шли под старым зонтом.

В центре села, на остановке люди входили в автобус, запихивая друг друга, как запихивают вещи в мешок. Гурркалону с Фаридой удалось влезать в автобус, где люди стояли словно те несчастные узники, которых фашисты отправляли в концентрационные лагеря во время Второй Мировой Войны.

Наконец, они приехали в город, где был расположен дом сапожника Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Гурракалон нажал на кнопку звонка на воротах, и через несколько минут ворота отворилась.

— Чего угодно? — спросил хмурый сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Мы пришли забрать своего сына Ильмурада — сказал Гурракалон.

— Нет, это практически невозможно, иди отсюда мужик, собирай свои камни — сказал Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Что? Как это невозможно? Отдай нашего сына, не то ты снова загремишь в тюрягу. Я лично не хочу, чтобы Ильмурад учился у тебя — сказал Гурракалон.

— Ты не пугай меня тюрьмой. У меня, между прочим, есть документ, который подписала мать мальчика. В нём говорится, что она не заберёт сына, пока он станет настоящим сапожником — сказал башмачник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

С этими словами он хотел закрыть ворота, но Гурракалон подставил ногу между створками ворот, упираясь на них, с силой опрокинул своего коллегу Абу Кахринигмана бужур Каландара Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Гурракалон ворвался во двор, и, между ними завязалась драка. Фарида кричала и бегала вокруг них, пытаясь разнять их. Но их невозможно было остановить. Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум неожиданно вытащил из голенища сапога кнопочное шило и нажал на кнопку. Разъярённый башмачник стал размахивать этим холодным оружием, стремясь нанести смертельный удар своему сопернику. Гурракалон тоже вытащил из внутреннего кармана фуфайки шило и стал обороняться, давая отпор сапожнику Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касуму. Они дрались насмерть, как гладиаторы в древнеримском амфитеатре.

В этот момент прибежал Ильмурад, ковыляя на обе ноги, и Фарида обняла бедного сына, который сам того не замечая, попал в рабство. Когда два шила разгневанных дерущихся сапожников скрестились, словно шпаги гардемаринов, Гурракалон закричал:

— Фарида, Ильмурад, бегите, спасайтесь! Я вас догоню!

Фарида с Ильмурадом быстро выбежали со двора сапожника. Гурракалон долго дрался и неожиданно сильным ударом ногами в пах Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума свалил его на землю. Потом вышел на улицу.

— Это тебе дорого обойдется, гад! Я из-под земли достану тебя и жестоко отомщу. Будешь жалеть тогда о том, что родился! — кричал ему вслед Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, лежа в земле и корчась от боли.

Гурракалон быстро пошёл догонять Фариду с Ильмурадом. Из ран на его лице сочилась кровь. Наконец он догнал их с давольной улыбкой на устах.

— Ой, у тебя кровь на лице — сказала Фарида. Этот проклатый Каландаркарабулуткасум сильно поранил тебя.

— Да, ерунда. Царапина. До свадьбы заживет — сказал Гурракалон, широко улыбаясь.

Так они спасли Ильмурада.

Домой они поехали автобусом. По дороге Фарида сказала сыну, сидевшему рядом:

— Познакомься с этим человеком, сынок. Его зовут Гурракалон. Он хороший человек. Мы поживём некоторое время у него. Потому что на полевом стане жить практически стало невозможно — сказала Фарида.

— А где мои братишка с сестричкой? — спросил Ильмурад.

— Мы оставили их у соседа. Наш сосед тоже хороший и интересный человек. Правда, у него нет собственного дома, то есть Далаказан живет в шкафу. И ничего. Он считает себя самым счастливым гражданином нашей отчизны. Там поживем до весны, и если не понравится, мы можем уехать отсюда, хорошо, сынок? — сказала Фарида.

Ильмурад кивнул головой, в знак согласия.

— Ну, как с твоей ногой? Я заметила, что ты всё ещё хромаешь — продолжала Фарида.

— Ты прости мама, что я тебе неправду сказал. Я просто хотел, чтобы ты не беспокоилась за меня и не волновалась. Тебе и без этого было нелегко. Я сам виноват во всем этом. Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум оказался злым и беспощадным учителем. Когда я делаю, что-то не так, он наказывает меня зверски, колет меня шилом в ногу — сказал Ильмурад.

— Проклятый! Чтобы руки у него отсохли вместе с его шилом! Прости меня, мой бедный мальчик. Я не знала, что он такой мерзкий человек. Если бы знала, я бы тебя никогда не отдала ему на обучение — плакала Фарида, обнимая Ильмурада.

Услышав их разговор, одна пассажирка лет шестидесяти вступила в разговор.

— Бедный мальчик — сказала она. Если удары нанесены шилом, его немедленно надо положить в больницу, пока не начиналась гангрена или заражение крови. В противном случае, не исключено, что ему придется ампутировать ноги, и он останется на всю жизнь калекой.

— Да, что Вы мадам Батерфляй, на самом деле. Чего Вы запутываете нас? Ты не падай духом, Илмурад, всё будет хорошо, и никакой ампутации не будет — сказал Гурракалон.

Между тем, они приехали в кишлак и направились домой к Гурракалону. Придя домой, Фарида хотела развести огонь в буржуйке, но Гурракалон, подойдя к ней, сказал:

— А ну-ка, ступай отсюда, моя милая. Я — твой кочегар, и ты оставь эту работу мне.

— Хорошо — сказала Фарида.

Гурракалон начал кочегарить. Спустя полчаса в комнате снова стало тепло и уютно. Гурракалон пошел за Мекоилом и Зулехой, оставив в доме Фариду с Ильмурадом.

Между тем снег, усилился. Гурракалон шел сквозь снежные хлопья, спотыкаясь в снегу, шёл туда, где располагался шкаф Далаказана. Когда он подошел к шкафу, то услышал надрывный плачь Далаказана. Встревожившись, Гурракалон постучал в дверь шкафа, и оттуда раздался голос Далаказана:

— Заходите, дверь открыта — сказал он, продолжая хныкать.

Гурракалон зашел в шкаф и, увидев детей, успокоился. Дети почему-то стояли, виновато глядя в землю и ковыряя ногти. Далаказан плакал.

— Что случилось, Далаказан? — спросил Гурракалон.

— Я катал Ваших невоспитанных, некультурних и диких детей в своей передвижной однокомнатной квартире, бегая по берегу и запевая им свою коронную песню из моего репертуара «Жить — жиииить — житталалалу — лалула», а они в знак благодарности порвали милый портрет нашего талантливого демократора страны! Это не дети а Тарзаны какие то! Теперь что отвечу, когда залезают в мою круиз шкаф великие люди нашей эпохи, таких как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаева, великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум и Сайлихон, которая каждый год едет за заработками в зарубеж и привозит оттуда импортные призервативы и бойко торгует этим товаром на базаре? Ну скажите сами, как я буду отвечать, когда они спросят, мол где портрет? — продолжал плакать Далаказан.

Услышав это, Гурракалон повернулся к детям:

— Это правда, что Вы порвали портрет его кумыра? — спросил он. Дети молчали. Гурракалон обратился к Далаказану:

— У тебя скотч есть?

— Есть, а что? — удивился Далаказан перестав плакать.

— Давай скотч, сейчас отреставрируем портрет твоего демократора страны — сказал Гурракалон.

Далаказан достал скотч и дал его Гурракалону. Тот склеил разорванный в клочья портрет демократора страны и повесил его на прежнее место. Потом вышел из шкафа в сопровождении детей и направился домой. Далаказан провожая их обрадовался. Он начал танцевать на снегу босиком с тяжелым, старамодным шкафом на спине, словно огромная черепаха с деревянным панцирем, напевая от радости свою знаменитую песню, которая незаметно превратилась в гимн самих счастливых людей планеты:

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

40 глава Религиозная семья

Поэт Подсудимов стоял около тутового дерева, глядя на алый горизонт, куда медленно село солнце, нагревая макушки деревьев до накала своими последними лучами. И вдруг он вскочил, услышав крик жены. Сначала он подумал с ужасом, не вспыхнул ли в дупле пожар и прибежав в спешном порядке заглянул в проем дупла.

— Дадаси! Смотрите, что я нашла под подушкой у Чотиркардона! — крикнула она, показывая Поэту Подсудимову какую-то книжку.

— Дорогая, боюсь, что ты когда-нибудь причинишь мне обширный инфаркт и впихнёшь меня в могилу раньше срока! Что ты кричишь как ошпаренная?! Неужели нельзя спокойно сказать об этом?! Ну, и что, если ты нашла книгу под подушкой у Чотиркардона?! Что тут плохого?! Я даже рад этому. Пусть он читает книги, если в ней не пропагандируются секс и насилие! Откуда ты знаешь, может он читает книгу Хемингуэя, или Джека Лондона, или Толстого и тоже скоро начинает писать хокку и станет знаменитым поэтом — сказал Поэт Подсудимов.

— А Вы знаете, что это за книга и кто её автор?! — спросила Сарвигульнаргис.

— Нет, неужели это книга Франса Кафки или Хулио Кортосара?! — сказал Поэт Подсудимов.

— Нет, не угадали дадаси, Господи, я даже боюсь — сказала Сарвигульнаргис.

— Ну, значит это книга Адольфа Гитлера «Майн кампф», — попытался угадать Подсудимов.

— Нет, дадаси. Автором этой книги является сам Бог Всемогущий! — сказала Сарвигульнаргись.

— Да ты что, о чем говоришь, милая? — еще больше удивился Поэт Подсудимов.

— Нет, я не шучу. Это Библия! — сказала Сарвигульнаргис.

Услышав такое, Поэт Подсудимов ошалел от удивления.

— Ниичччего себе! Как эта книга могла оказаться у него под подушкой? Может, он случайно нашел её в школьной библиотеке или кто-то подарил ему её на день рождения? Потом быстро добавил:

— А ну-ка позави Чотиркардона сюда. Нужно выяснить, с какой целью он принес эту книгу в дупло. Моторкардона с Буджуркардоном тоже позови. Они тоже должны быть в курсе и могут помочь независимому расследованию ценной информацией, касающейся этого дело.

— Хорошо, дадажониси — сказала Сарвигульнаргис.

Когда дети вышли из дупла, Поэт Подсудимов начал домашное раследование:

— А ну-ка, Чотиркардонбой, выкладывай… Нет, ты сначала поклянись, что будешь говорить только правду — сказал он.

— Клясться не хорошо, отчим. Истинный христианин и без клятвы никогда не говорит ложь — сказал Чотиркардон.

— Да? Ну, ну. Ты, я вижу, уже стал христианином, не предупредив нас заранее, не давая себе отчета и не думая о чреватых последствиях своих непродуманных шагов. Ты, хоть подумал о том, что из-за твоего поступка наша семья может сильно пострадать?! Знаешь, в нашей стране более девяносто процентов населения являются мусульманами и если они, особенно фанатично настроенные мусульмане узнают об этом, то нас могут просто напросто забить камнями, устроив «Сангисор» ну «Ташбуран», или же по крайном мере объявят нас вероотступниками муртадами! Что тогда?! Тогда этот твой Бог, как его, Иисус Христос не сможет нас спасти от гибели! Интересно, как ты вообще умудрился найти эту книгу? Наверно, у христианских миссионеров взял. Сынок, в нашем роду никто еще не менял свою веру! Опомнись, и пощади нас тоже! Подумай о своей матери и о своих братьях. Мы не хотим стать жертвой твоих опасных религиозных игр! — сказал Поэт Подсудимов.

— Простите, отчим, но это не игра, ей богу, поверьте. А насчет книги я, как истинный христианин, могу сказать правду. Эту священную книгу подарил мне мой дядя Гуддаводжитходжа, и мы с ним тайно съездили на его велосипеде в православный храм, где меня крестил святой отец преподобный игумен Федосей — сказал Чотиркардон.

Услышав эти слова, Чотиркардона Сарвигульнаргис упала в обморок.

Поэт Подсудимов поднял жену, пытаясь привести её в чувство.

— Чего стоите, гады?! Принесите быстро из кухни металлическую ложку! Нужно открыть матери рот! — крикнул Поэт Подсудимов.

Буджуркардон побежал в дупло и принес оттуда ложку, с помощью которой Поэт Подсудимов открыл жене рот. Потом поднял её, отнес в дупло и положил на скрипящий набитый клеверным сеном матрац. Потом дал ей попить водички и, через некоторое время, вышел обратно из дупла, чтобы продолжать раследование.

Тройняшки стояли, виновато глядя в землю.

— Вот видишь, Чотиркардон, в нашей семье уже начались неприятности из-за твоего поступка. Ты сын мусульманина и должен остаться на всю жизнь мусульманином — сказал Поэт Подсудимов.

— Нет, отчим, я не могу. Я дал обещание Иисусу Христу… Прости и благослови Господи, раба своего грешного во имя отца и сына и святага духа, амии-и-иийн! — сказал Чотиркардон, глядя в небо где плавали облака и широко крестясь.

— Нет! Если ты хочешь жить с нами в дупле, то не будешь читать эту книгу христиан! Я приказываю! — сказал Поэт Подсудимов, разозлившись на Чотиркардона и покраснев от напряжения.

— Ну, отчим, у Вас, оказывается, нету веротерпимости и толерантности! Поступаете очень несправедливо! Маторкардону можно читать «Коран», а мне читать библию нельзя, да?! Ну, что же, если выгоните меня из дома за то, что я христианин, то я могу уйти в монастырь, и, я думаю, там монахи выделят мне отдельную келью — сказал Чотиркардон.

— Что?! Маторкардон читает «Коран»?! О Боже всемогущий, что это такое?! Это правда? — обратился к Маторкардону Поэт Подсудимов.

— Да, отчим, Альхамдулиллах, я подпольно начал изучать арабский алфавит у шейха Нигман ибн Абдульрахмана абу Абдульгафура и, скоро начну читать намаз, иншааллах. И Вы тоже должны бросить пить саке и перестать писать всякие там, совсем ненужные хокку, которые не понадобятся в судный день. Ну, подумайте сами, отчим, когда Аллах спросит у Вас в судный день, читали ли Вы намаз, соблюдали ли ураза, давали ли закят бедным, что Вы ответите? Скажете, что писали японские трёхстишья хокку, и ежедневно выпивали саке, вместо того, чтобы читать намаз и соблюдать уразу?! Мой подпольный мударрис шейх Нигман ибн Абдульрахман абу Абдульгафур сказал что прежде всего, мы должны убить свои желания в себя? Желания, которые ведут человека в огненный ад и в этом мире, и на том свете тоже. Поэтому вместо того чтобы выпивать саке и писать хокку Вам лучше читать намаз пять раз в день, то есть заниматься полезным делом. Шейх Нигман ибн Абдульрахман абу Абдульгафур, сказал, что в мусульманских семьях женщины должны ходить в хиджабах. Отчим, Вы должны сказать маме и потребовать от неё, если надо, чтобы она надела хиджаб, желательно черного цвета. Было бы еще лучше, если бы она перестала петь песни. Потому что музыка — харам, то есть наша религия запрещает заниматься искусством! Она позволяет только играть на дафе! Даф — это дойра, круглый ударный музыкальный инструмент, похожий на ударный инструмент шаманов. Все остальные музыкальные инструменты — это орудия шайтана! — сказал Маторкардон.

После этих слов своего приемного сына Маторкардона Поэт Подсудимов чуть с ума не сошел.

— Это же надо, чтобы твои маленькие приемные сыновья диктовали тебе, как нужно жить! — подумал Поэт Подсудимов.

Потом сказал:

— Мне кажется, что ты сынок сильно заблуждаешься. Подумай сам, как же можно жить без музыки, песни и пляски?! Этот твой учитель шейх Нигаман ибн Абдульрахман абу Абдульгафур является сторонником джихада! Его не любят власти! Ты чего, хочешь вместе с ним загреметь в тюрягу или отправиться в концентрационный лагерь «Жаслык»?! — крикнул раздражённо Поэт Подсудимов.

— Да, отчим, если чек хочет попасть в Рай после своей кончины, то он должен пострадать на пути становления своей веры! — сказал Маторкардон.

— О Боже! — сказал, глядя в небо, Поэт Подсудимов — ну что же это такое а?! Разве таких детей просил я у тебя?! Один стал христианином а другой мусульманином радикального толка! Кажется приехали. Ежели тебе диктуют свои же сыновья, то можно считать, что конец света на носу. Боже, ты слышал, мой приемный сын запрещает пить саке и писать хокку. Запрещает матери петь песни! Я недоумеваю. Как же можно жить вообще на этом свете без музыки, без выпивки, без поэзии, без лирики и вообще без искусства?! Я даже не могу представить себе такое однобокое и однотонное нудное существование!

Поэт Подсудимов немного помолчал, потом обратился к Буджуркардону:

— Ну, ты то чего молчишь, Буджуркардон?! Может, ты тоже успел стать членом какой-нибудь секты или сторонником какой-нибудь религии? Может, ты стал буддистом и даже умудрился изменить свое имя на Буджур Чандракардон Пратапсинх?! Кто знает, может сидя вон под той ивой ты иногда занимаешься медитацией запевая мантру?!

— Да, нет, отчим, о чем Вы, я буддизмом не занимаюсь. Я стал членом подпольной пионерской организации, наш вождь, Абу Примога Ибн Таралехун, торжественно вручил мне этот барабан, а моему другу дал горн и велел тренироваться дома. Наш вождь Абу Примога Ибн Таралехун — руководитель группы безбожников проводит подпольные собрания в подземелье, куда мы спускаемся через могилы на кладбище, раздвигая могильную плиту, туда где изучают члены наши организации учению марксизма и ленинизма в свете керосиновой лампы. Абу Примога Ибн Таралехун громким голосом кричит: «Пионер, будь готов!», а мы отвечаем хором: «Всегда готов!» — сказал Буджуркардон.

— А на что вы готовы, если не секрет? На всё? — спросил Поэт Подсудимов.

— Простите, отчим, не могу огласить эту тайну нашей подпольной организации, так как я дал торжественную клятву перед своими товарищами по пионерской организации, что буду хранить тайны, то есть не говорить никому, даже своим близким. Поверьте, честное пионерское! Наш вождь товарищ Абу Примога ибн Таралехун велел нам вести активную пропаганду безбожия и агитацию среди школьников, а так же среди населения села Яккатут. И создавать дома красные уголки. Еще товарищ Абу Примога ибн Таралехун раздал нам фотографию Павлика Морозова и просил, чтобы мы прикрепили его фотографию в красный угол, как христиане устанавливают икону на алтарь в церквях и монастырях — сказал Буджуркардон.

— Отчим, Христа ради, не соглашайтесь с ним! Это грех! Вы допустите большую ошибку, разрешив ему создать в нашем дупле красный уголок с фотографией этого пионера-безбожника! На почетном месте стены дупла должна висеть только икона с изображением Иисуса Христа и большой крест! Не пускайте дьявола в наше дупло, отчим, ради Бога! — сказал Чотиркардон.

— Нет, на стене дупла ничего не должно висеть, тем более изображение человека. Подумайте сами, отчим, как же я буду читать намаз, сидя лицом к изображению человека?! Мой наставник шейх Нигман ибн Абдульрахман абу Абдульгафур сказал, что если мусульманин читает намаз, сидя лицом к рисунку или к статуэтке, то он тут же автоматически становится кяфиром-идолопоклонником! То есть на языке шариата это называется ширк. Того, кто совершил ширк, вернее поклонился человеку или к изображению, его Аллах покарает в судный день! — сказал Маторкардон.

— Да вы не слушайте этого ваххабита! У него обе ноги в одном сапоге! Он у нас размышляет односторонне и болтает о том, о чем сам толком ничего не знает!

Настоящие мусульмане не отвергают пророка Иисуса Христа! Такие, как он, однобоко подходя к проблемам касающимся религии, углубляют пропасть между мусульманами и христианами, а так же между другими конфессиями! А этот Буджуркардон опаснее, чем Моторкардон! Опасайтесь его! Он слуга самого дявола! — сказал Чотиркардон.

— Отчим, религия это — опиум для народа! Эти не мои слова. Ленин так сказал! Будьте свободным человеком безбожником и читайте книги философов, таких как Альфред Нишце, Альбер Камю, Чарльз Дарвин, Карл Маркс, Владимир Ленин и так далее! Этих религиозных фанатиков надо выгнать в шею вон из дупла! Долой мракобесие! Я ненавижу этих своих братьев религиозников! Презираю их! Не забудьте отчим, идея, которой следую я, не запрещает пить саке и не отвергает искусство. Можете, сколько влезет, спокойно есть свинину. То есть моя религия, которая называется атеизм, или «неверие», близка к Вашему образу жизни! Если Вы будете слушать их, то они скоро заставят Вас молиться, ходить в церковь по воскресеньям и в мечеть по пятницам! Кроме того, эти двое запретят Вам писать хокку а маме петь песни! Вы этого хотите?! — сказал Буджуркардон.

— Не фигггга себе! У вас что, ребята, чердак вместе с балконом, что ли, поехали?! Буджуркардон, ты бы хоть побоялся Бога! Хотя я пьющий, и ем свинину с большим аппетитом, но я считаю себя мусульманином! Какое кощунство! Приемный сын уважаемого поэта мусульманина стал безбожником! Ну сопляк, а! Ты чего, думаешь я забыл коммунистические репрессии, когда укокошили миллионов ни в чем не повинных представителей интеллигенции и прекрасных поэтов, таких, как мой учитель и кумир Осип Эмильевич Мандельштам?! А чем эти твои братья занимаются?! Один из них пропагандирует Ислам, другой — Христианство! Вы же совсем недавно пропагандировали секс и насилие в школе, и вас чуть не исключили за это из школы! Вот что я вам скажу, мои приемные сыновья! Вам еще рано заниматься религиозными делами, поняли?!.. Нет, нет… это какой-то дурной сон! Такого не бывает в реальности. Кажется, я, сам того не замечая, сплю каким-то таинственным сном, или я заболел неизлечимой болезнью, связанный с душой. Трое моих приемных сыновей друг другу словно заклятые враги! Двое верующих и один безбожник! А ведь они являются членами одной семьи и живут в одном дупле!.. Боюсь, что скоро они сожгут или просто взорвут дупло тутового дерева, где они сами живут! Боже мой!.. Нет, это абсурд! — сказал Поэт Подсудимов, и начал бить себя кулаком по голове, желая пробудиться ото сна.

— Проснись, Поэт Подсудимов, проснись немедленно!.. — говорил, он, ударяя себя кулаком по башке, словно человек, который потерял рассудок, неожиданно выиграв джек-пот в лотерее в размере пятьсот миллионов долларов США.

41 глава Героический поступок Буджуркардона

Поэт Подсудимов взял мешок и пошел ночью один в кукурузное поле, чтобы нарвать и принести в дупло кукурузных початков. Заодно успокоить в уединении свои расшатанные нервы. Дело в том, что недавно его поймали с поличным инспекторы рыбнадзора, и ему пришлось заплатить штраф за то, что он рыбачил не по сезону. Поскольку у него не было денежных средств, чтобы заплатить штраф, ему пришлось расстаться со своей любимой удочкой и с сачком, который на языке местных нелегальных охотников называется «матрап». Инспектора конфисковали его удочку с матрапом. Они заявили, что в данное время рыбы плодятся, то есть они метают икру. Как назло, птицы тоже реже стали попадать в петли, которые Поэт Подсудимов расставил повсюду на ветвях деревьев. В таком положении сидеть в дупле и писать стихи, просто невозможно. Прикиньте сами, как же поэт может на голодный желудок сосредоточиться мыслями? Тем более он не один живет в роскошном дупле тутового дерева. Жена его и приемные голодные дети все хотят есть. Требуют, как говорится «Ням — ням, буль — буль». В эти дни ему стало особенно трудно. Он не знал, как поступить со своими приемными сыновьями, ставшими один мусульманином, другой — христианином, а третий — вообще красным безбожником.

Вчера Поэт Подсудимов и Сарвигульнаргись разняли их, когда они стали драться. Драка в дупле начиналась так: Чотиркардон хотел повесить икону с изображением младенца Иисуса Христа с Девой Марией на стены дупла, но его остановил Маторкардон. Но Чотиркардон не хотел слушать его и продолжал вешать икону на стены дупла. В результате завязалась драка между родными братями.

— Господи, прости своего раба грешного! Во имя отца и сына и святага духа амийн! — крикнул Чотиркардон перекрестившись, и ударил изо всех сил кулаком в морду своего родного брата Маторкардона у которого от сильного удара с головы слетела белая тюбетейка. Тот упал на пол дупла, и тут же встал как выносливый боксер попавший в нокдаун. Потом, с криком «Аллаху акбар!» ударил Чотиркардона головой в морду и сломал ему нос.

— Вайда-а-ад, дадаси, наши сыновья убивают друг друга-а-аа! Где вы-ы-ы! Позовите милициюу-у-у! — кричала в панике бедная Сарвигульнаргис из проема дупла. А Поэт Подсудимов как раз в это время сидел в сортире без крыши, загороженный рубероидом, из-за которого торчала его голова с вздутыми от напряжения артериями на шее. Услышав пронзительный крик своей возлюбленной жены, Поэт Подсудимов быстро поднял штаны и побежал в сторону дупла, чтобы предотвратить братоубийство. Зайдя в дупло, он стал разнимать братьев, призывая их к примирению.

— Прекратите драться, придурки! А то обоих выгоню из дупла навсегда! Слышите, гады! А ну-ка, выходи на фиг оба вон из дупла! Надоели вы со своими религиями! Мы хотим жить в этом дупле мирно и спокойно! — сказал Поэт Подсудимов, сталкивая с дупла своих непослушных приемных сыновей. Наконец ему удалось вытолкнуть их из дупла, и братья продолжали теперь драться на улице.

— Отчим, не разнимайте их! Пусть они убивают друг друга! Нам не нужны ни эти мусульмане, ни эти христиане! Нам и без них хорошо! — кричал Буджуркардон.

Тут Маторкардон с Чотиркардон перестали драться и враждебным взглядом уставились на Буджуркардона.

— Ах, ты слуга дьявола, что ты сказал, а ну-ка повтори?! — сказал еще сильнее сжимая свои окровавленные кулаки Чотиркардон и набросился на Буджуркардона. Маторкардон тоже начал наносит удары лежащему Буджуркардону.

— Бей, безбожного красного кяфира! Убей шайтана! Аллаху акбар! — кричал он, пиная ногой лежащего на земле Буджуркардона, которого Чотиркардон повалил одним ударом.

— Вот получай, антихрист поганый! Это за то, что твои предшественники превратили церкви и монастыри наших предков в овощехранилища! А это за то, что они срывали колокола и расплавляли их на металлургических заводах и изготавливали из них сельскохозяйственную технику! Это за тех попов и монахов, которые гноили заживо в архипелаге Гулаг! Об этом много раз рассказывал нам со слезами на глазах наш дядя, то есть батюшка Гуддаводжитходжа! — кричал Чотиркардон, продолжая бить своего родного брата.

— По доносам коммуняги, таких, как он, энкведешники расстреливали мусульман миллионами, только за то, что они были мусульманами и читали Коран! По рассказам нашего мударриса шейха Нигамана ибн Абдульрахмана абу Абдульгафура они превращали мечети наших дедов в красные чайханы! Да чтоб ты сдох, слуга шайтана! Умри продажная шкура! — вопил Маторкардон, непрестанно нанося удары ногами по жизненно важным участкам тела Бужуркардона.

Поэт Подсудимов, словно рефери на ринге, где проводится бой без правил, набросился на Буджуркардона, покрывая его телом, защищая таким образом своего безбожного приемного сына от враждебно настроенного Маторкардона и Чотиркардона. Сарвигульнаргис все плакала, и тоже старалась, разнять своих сыновей драчунов. Супруги еле разняли их. Поэт Подсудимов поднял Буджуркардона, который стоял с окровавленным лицом и головой со многочисленными ссадинами на лице.

Как раз в это время Буджуркардон вырвался из рук Поэта Подсудимова и нанёсь такой точный сокрушительный удар по лицу Маторкардона. В результате тот полетел и рухнул в воду шолипои. Буджуркардон бросился на Маторкардона, который лежал как убитый с раскинутыми руками над шолипоёй и стал добивать его. Тут Чотиркардон набросился на Буджуркардона и они начали драться в водоеме. Тройняшки покрылись темно-синей жижей. Поэт Подсудимов бросился к ним, чтобы снова разнять их. Сарвигульнаргис от бессилия присела, плача и дрожа от страха под тутовым деревом. Когда тройняшки перестали драться и вышли из шолипои, Сарвигульнаргис не узнала своих сыновей, испачканных с ног до головы в черную жижу. Поэт Подсудимов тоже стоял, задыхаясь, покрытый вес грязью, На ушах у него висели водоросли. Когда он, присев под тутовым деревом стал снимать сапоги, из одного сапога выскочила лягушка и, недовольно квакая, запрыгала в сторону шолипои.

Вот такая драка у них произошла.

С этими мыслями Поэт Подсудимов даже не заметил, как дошел до кукурузного поля, которое шептало на слабом ночном ветру под тихо сияющей луной. Перед тем, как начать кражу Поэт Подсудимов оглянулся вокруг, и приступил срывать початки. Когда он сорвал один початок, он испугался его ломающегося звука в тишине: «гиииийк!» Ему казалось, что этот звук услышал не только сторож, но и весь космос! Такая тишина царила на кукурузном поле. Поэт Подсудимов остановился на миг и внимательно прислушался к тишине, думая, не идет ли сторож в его сторону. Потом, твердо убедившись в том, что вокруг никого нет, он снова начал рвать початки один за другим. Долго трудясь так, он наполнил, наконец, мешок и взвалив его на плечи отправился обратно в сторону тутового дерева, в дупле которого лежали члены его семьи. Мешок был довольно тяжелым, поэтому Поэт Подсудимов передвигался с трудом по узкой тропинке, вздувая свои шейные артерии от напряжения. Неожиданно он свалился в канаву вместе с мешком, наполненным початками. У него порвались брюки. Он еле выбрался из канавы и, взвалив на плечи тяжелый мешок с кукурузными початками, продолжил путь. Когда он успешно принес добычу в дупло, его жена обрадовалась и даже прослезилась, говоря, мол, эти трудные дни тоже пройдут, и когда-нибудь они тоже будут жить честно, как говорится, не воруя.

Но тройняшки не радовались этому, и Маторкардон сказал, что воровать кукурузные початки — харам, то есть грех.

— Лучше с голода умереть, чем есть ворованные кукурузные початки — сказал Чотиркардон.

Буджуркардон молчал.

— Ну, не хотите есть, не надо. А что, будем умолять вас что ли, чтобы вы ели. Ишь, какие честные религиозники нашлись! Воровать кукурузные початки, жарить их и есть — это не грех, а добрый поступок в сравнении с чиновниками, которые воруют народные деньги миллиардами и хранят их на черный день в банках Европы и Запада! А ну-ка, катитесь отсюдава, пока я вас не убил, ударив вот этим бревном по вашим куполам! — закричал Поэт Подсудимов.

Тройняшки, забравшись в дупло, поднялись в свою комнату.

— Только не вздумайте драться, бешенные бойцовые собаки! Не то шею сверну вам! — предупредил своих приемных сыновей Поэт Подсудимов.

— Хорошо, отчим! — сказали тройняшки и пошли спать на голодный желудок.

Сарвигульнаргис развела костер, и Поэт Подсудимов собственноручно пожарил кукурузные початки. В ночном воздухе витал запах жаренных кукурузных початок. Супруги с аппетитом поели их, испачкав рты сажей, как в далеком детстве.

После ужина Поэт Подсудимов с Сарвигульнаргис сидели прислонившись друг к другу под тутовым деревом, долго безмолвно и задумчиво глядя на прозрачную воду шолипои, в которой отражались звезды и луна.

— Ах, как хорошо сидеть с любмым, внимая пению сверчков и кваканью лягушек! — восхищалась Сарвигульнаргис.

Поэт Подсудимов молча обнимал жену за талию, глядя в небо на далекие звезды. Они сидели так долго, пока луна не склонилась на запад, пока не умолкли сверчки и не перестали квакать лягушки вдоль берегов шолипаи, вода которой сверкала как стекло.

— Пошли спать, дадаси, уже поздно. А то уснем прямо здесь — сказала Сарвигульнаргис, и они, поднявшись с места, забрались в дупло тутового дерева, и, потушив керосиновую лампу, легли спать.

Утром Поэт Подсудимов проснулся от крика жены. Он думал, что его приемные сыновья снова дерутся и быстро вышел из дупла. А там стоял участковый милиционер лейтенант Таппиев. Сарвигульнаргис громко проклинала своего сына Буджуркардона:

— Ой чтоб ты сдох, окаянный! Как ты мог, а? Ой проклятый сатана! — ревела она.

— Что?! Что случилось?! Снова они подрались, что ли?! — спросил Поэт Подсудимов разгневанно глядя на своих приемных сыновей.

— Простите, отчим, я согласно инструкции нашей пионерской организации, донес товарищу милиционеру важную информацию о том, что Вы украли кукурузные початки. Это у нас традиция такая со времён пионера-героя Павлика Морозова, который сдал своего деда, своровавшего из колхозного амбара полмешка зерна — объяснил Буджуркардон.

От этих слов Буджуркардона у Поэта Подсудимова окосели глаза. Он был в шоке.

42 глава Чародей Самоварич

Поэт Подсудимов проснулся на рассвете и сидел тихо в дупле, прислушиваясь к пению дикой перепелки, которое доносилось с клеверного поля. Воздух был прохладным и чистым. Голоса дикой перепелки «Вывык! Вывык! Бытбылдык! Бытбылдык!» звучали громко, и утренняя тишина вторила им эхом. Хорошо, когда человек проснется на рассвете, а вокруг прохладно тихо и спокойно. Эта первобытность успокаивает нервы человека, перенапряженные от мирской суеты забот и хлопот. Предрассветная тишина лечит душу, словно бальзам от нервных недугов, как рукой, снимая стресс. Каждый раз, когда постепенно начинает рассветать, душа Поэта Подсудимова наполняется божественным неземным светом, радостным пением утренних птиц. Когда птички запоют, ему кажется, что окрестность превращается в огромный концертный зал, и голоса птиц напоминают Поэту Подсудимову пение симфонической капеллы, выступающей в зале Академического Театра драмы и комедии. Утро — это огромные чистые младенческие глаза жизни, и нет ничего прекраснее, чем сидеть и тихо глядеть в эти глаза, дыша свежим кристально чистым утренним воздухом. Поэту Подсудимову жалко некоторых людей, которые спят громко храпя в своих лачугах или в роскошных особняках в такой блаженной предрассветной тишине. Бедные, даже не в силах осознать о том, какие чудные и прекрасные моменты своей жизни они упускают безвозвратно. С этими мыслями Поэт Подсудимов долго сидел у открытого проема дупла, следя за медленным исчезновением мрака и появлением света на горизонте. Он радовался тому, что в этом пейзаже отсутствовал человек. По его мнению, человек портит всё, размышлял он.

Между тем, небо над горизонтом медленно стало принимать вид порванной нежной шелковой женской ночной сорочки лилового цвета. Утренняя прохлада еще дорога тем, что в этих краях в засушливые дни знойного лета с утра поднимется высокая температура воздуха, а к обеду уже невозможно ходить по полям под палящим солнцем, тем более работать. В такую экваториальную жару человек просто задыхается и даже может умереть от солнечного удара. Если не верите, то, пожалуйста, никто вас не заставляет верить. Можете спокойно приехать в Яккатут знойным летом и самим убедится в этом, попробовав походить при сорока пяти, пятидесятиградусной жаре, да еще поработать почти бесплатно на открытых пространствах хлопковых полей как наш народ. Кроме того, сильная жара вызывает страшные грозы, когда внезапные тучи покрывают небо и вокруг темнеет. Гром гремит так сильно, что человеку невольно думается, не взрываются ли в небе атомные бомбы с ядерными боеголовками, выпускаемые с бомбардировщиков дальнего базирования. А молнии тоже пугают людей своим кошмарным сверканием, будто вот-вот ударит тебя шаровая молния, и ты ослепнешь.

В этом году в Яккатут пришло довольно засушливое лето с небывалой жарой. Поэтому такой прохладный тихий рассвет стимулирует южанина.

Как только Поэт Подсудимов собрался написать очередную хокку о тихом рассвете, в дупле проснулась его жена Сарвигульнаргис-ханум, а потом трудновоспитуемые дети-тройняшки Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон. Маторкардон после омовения взял свой джайнамаз (молельную скатерть) и, озвучив громко азан, начал читать намаз, стоя на балконе дупла тутового дерева. А Чотиркардон принялся зубрить псалмы от Матфея, молясь своему Богу Исусу Христу и, усердно крестился, находясь на чердаке внутри дупла, где на стене висела икона с изображением младенца Иисуса Христа и Девы Марии. Буджуркардон взял свой барабан и начал стучать, напевая песню про Ленин-бабая. Дребезжащим звукам барабана вторили утренние поля, а издалека, со стороны села, как бы аккомпанируя, стал доноситься гусиный звук пионерского горна. Чтобы заглушить головную боль, Поэт Подсудимов, похмелился, выпив сто грамм саке из консервной банки и, закусив свиным салом, которое оставил Гуддаводжидходжа, прошлый раз, по пьянке забыв унести его собой. После того, как Поэт Подсудимов выпил залпом стопку саке, ему сразу стало хорошо. Сарвигульнаргись готовила чай на костре, напевая арию из оперы «Тахир и Зухра», «Отмагай тонг».

В это время низко пролетел аист с длинной кривой шеей, с длинными красными ножками и острым клювом такого же цвета. Когда аист пролетал мимо, Поэт Подсудимов слышал звук взмаха его крыльев и увидел его отражение в зеркальных водах шолипои. Сделав круг над шолипоёй, аист, приземлился и, чувствуя безнаказанность, вёл себя нагло, словно находился в огороде своей бабушки. Он беззаботно начал шагать по шолипоям в поисках вкусных лягушек на завтрак.

На прошлой неделе, когда приехал Гуддаводжитходжа, он сказал что если бы ни закон охраны природы, то он давно бы поймал этих аистов, нанизал бы их на шампуры и сделал бы из них шашлык. К великому сожалению Гуддаводжитходжы, трогать этих аистов было нельзя. Их длинные ноги были окольцованы. Когда окольцованные аисты кружатся над тутовым деревом и приземляются в шолипаю, Поэт Подсудимов всячески старается не шуметь, чтобы не вспугнуть их и, как всегда, сделал замечание Буджуркардону, чтобы он перестал играть на своем дурацком барабане, когда аисты летают над тутовым деревом. Поэту Подсудимову нравилось наблюдать за движениями этих птиц, которые ходили по шолипаи словно на ходулях, тихонько охотясь на лягушек. Но лягушки тоже удивляют своим количеством, которое не уменьшается. Они не исчезают как редкие журавли-стерхи, несмотря на беспощадное истребление браконьерами. Наоборот их количество увеличивается день ото дня. Но одно плохо. При охоте за лягушками в шолипае белоснежные перья аистов пачкаются. Ну, что поделаешь, ежели у них такой метод охоты? Поди объясни им! Они просто не умеют охотиться по-другому. Но все же присутствие аистов в этом прекрасном пейзаже радуют не только глаза главного героя нашего романа, но и душу тоже…

«Ой, сморите! Кажется, аист поймал лягушку на завтрак! Да вон он улетел, держа в остром красном клюве бедную тварь. Ну, что же, как говорится приятного аппетита!» — подумал Поэт Подсудимов, улыбаясь вслед птице с длинными ногами и длинной шеей.

Сарвигульнаргис позвала всех на завтрак. Поэт Подсудимов умылся у арыка, вытерся полотенцем и, зайдя в дупло, сел за стол, который сам когда-то смастерил из брёвен. Сарвигульнаргис и дети уже заняли свои места. Буджуркардон протянул руку, желая взять кусок хлеба, но его упрекнул Чотиркардон, который сказал, что перед тем как начинать завтракать, надо помолиться, благадаря Бога Иисуса Христа, за то, что Он не оставил семью голодной.

— Ты, антихрист проклятый, хоть бы спасибо сказал Богу Всевышнему за то, что Он не оставляет даже такого безбожника, как ты, без еды и без питья — сказал Чотиркардон. Маторкардон, произнеся фразу «Бисмила» начал завтракать молча, иногда бросая враждебный взгляд на Буджуркардона и Чотиркардона.

— Эй, волки кровожадные, вы можете сидеть тихо и дружно хотя бы за столом?! Чего вы с утра начинаете грызть горло друг друга, а?! Совсем перестали уважать нас, гады! Как будто в дупле нет родителей. Или вас так учат ваше вероучение?! Если вы еще хоть раз упрекнёте друг друга во время завтрака, то отныне мы будем есть каждый отдельно! Ваши конфликты — вот где у меня! Из-за вас у меня пропало вдохновение. Ангелы творчества покинули меня! Вот уже сколько месяцев не могу писать хокку… Ох, как хочется мне разбить и расплющить ваши головы, ударив этим чайником… — сказал нервно Поэт Подсудимов, краснея до самой шеи, как разгневанный индюк.

Потом, немного успокоившись, сунул дырявое полотенце словно аристократ под воротник своей рубахи, сотканной из бумаги, и начал есть свой скудный завтрак. В этот момент кто-то постучал в тутовое дерево. Поэт Подсудимов отложил дырявое полотенце и вытер им рот. Потом встал и высунул голову из дупла.

— Кто там?! — спросил он.

— Это я, коллега по беде, Санаторий Самоварович из города, который долгие годы жил в лифте. Помните, я писал Вам письмо и рассказывал об этом? — сказал гость.

— А-а, это Вы? Как же, конечно, помню. Но я думал тогда, что кто-то пошутил надо мной, написав мне письмо от Вашего имени. Оказывается, Вы на самом деле существуете. А эти двое кто? — удивился Поэт Подсудимов.

— Ну, это моя жена госпожа Сулайда-ханум. А это мой сын Аррабурун. Мы приехали сюда, чтобы жить в дупле, как нормальные люди нашей страны. А то надоело в лифте жить стоя с утра до вечера как бессменные конвоиры пантеона вождей. Вы, как человек, знающий географии этих мест, помогите нам найти трехкомнатное дупло в этих кварталах. За нами не заржавеет — сказал Санаторий Самоварович, глядя на Поэта Подсудимова с надеждой.

— У нашего народа есть между прочим пословица: сначала экономика, а потом политика. Заходите в дупло, гостем будете. Позавтракаем вместе, чем Бог послал, потом будем искать вам жилье — пригласил гостей на завтрак Поэт Подсудимов.

— Спасибо, господин Подсудимич, как нибудь в другой раз — поблагодарил Санаторий Самоварович.

После этих слов Поэт Подсудимов вышел из дупла. Сарвигульнаргис с тройняшками тоже. Она поздоровалась с гостями. Жена господина Санатория Самоваровича госпожа Сулайда-ханум безмерно обрадовалась, познакомившись с Сарвигульнаргис.

— Пошли тогда — сказал Поэт Подсудимов и повёл за собой Санатория Самоваровича и его семью. Сарвигульнаргис осталась в дупле, пожелав удачи бездомным родственникам по беде.

— Вы не волнуйтесь, коллега, мы найдем жилище для вашей семьи — сказал спокойно Поэт Подсудимов, как бы подбадривая Санатория Самоваровича.

— Спасибо, господин Поэт Подсудимич, век не забуду вашу доброту — снова поблагодарил Поэта Подсудимова Санаторий Самоварович.

Между тем, солнце уже начало печь, и с берега реки, где растут дикие тополя и ивы, стали доносится стоны сизого голубя, который издавал печальные звуки, жалуясь на невыносимую жару.

— Ой, слышите, дадаси, кукушка поет! — восхищённо сказала жена господина Санатория Самоваровича госпожа Сулайда-ханум, прислушиваясь к далекому голосу кукушки, который доносился из-за хлопковых полей.

— Да-а-аа — улыбнулся Санаторий Самоварович, внимая пению далекой кукушки.

— Какая романтика, Господи! Почему мы раньше не приехали сюда. Еще немного, и мы бы сгнили заживо в лифте, так и не увидев широкие просторы полей и не услышав тоскливое пение кукушек! — сказала госпожа Сулайда-ханум, глубоко дыша свежим деревенским воздухом.

— Да, дорогая, ты права — сказал Санаторий Самоварович, и они снова последовали за Поэтом Подсудимовом, который шагал впереди по тропинке, заросшей с двух сторон зеленой травой и полевыми цветами.

— Какая красота, Господи! Эх, мы столько лет напрасно жили в железной будке! Вот же настоящая жизнь! А небо?! Глянь, какое оно безкрайное! — сказал Санаторий Самоварович, продолжая шагать за Поэтом Подсудимовом.

— А почему ваш сын Аррабурун молчит всё время? Он чо, глухонемой что ли? — спросил Поэт Подсудимов.

— Нет, господин Поэт Подсудимов. Мой сын привык все эти годы разговаривать взглядом — объяснил Санаторий Самоварович. Потом обратился к своему сыну Аррабуруну:

— Аррабурун, я вижу ты много вопросов задал господину Поэту Подсудимову, но он не ответил ни на один из них. Поэт Подсудимов не умеет разговаривать взглядом. И, кроме того, здесь не стоит тебе опасаться. Тут нет жильцов, которые ездят каждый день в лифте, которые тайно подслушывают чужые разговоры и записывают в свои диктафоны, в целях доносить куда следует. Здесь можешь громко и свободно говорить и кричать во весь голос о чем угодно — сказал он.

— Да? Ну, слава Богу, отец. — облегченно вздохнул Аррабурун.

Они долго шли по тропинке и, наконец, пришли к берегу реки, где росли тутовые деревья с дуплом.

— Вот это тутовое дерево как раз подходит вам и вашей семье. Вот, гляньте, тут и дупло пошире, чем мы предполагали, А что, шикарное дупло! — сказал Поэт Подсудимов, осматривая тутовое дерево, которое росло над глубоким оврагом, на самом краю пропасти. Тут река рядом, можете рыбачить, не выходя из дупла. Только требуется больше лески для удочки. Тут я вижу можно заниматься рыбным бизнесом, переправляя за рубеж драгоценную икру. Глядите, какой красивый пейзаж, какая перспектива, какие прекрасные ландшафты, Самоварич! — сказал Поэт Подсудимов, восхваляя местность и тутовое дерево с роскошным дуплом, словно риелтор.

— Да, Подсудимич, Вы правы! Спасибо Вам огромное, за бескорыстную помощь — поблагодарил Санаторий Самоварович. Госпожа Сулайда ханум даже заплакала от радости, не сдержав эмоций.

— Не надо, не плачь, мамань — сказал Аррабурун успокаивая маму.

— Это я от радости, сынок. Вот теперь я по-настоящему счастлива. Думала, неужели умрем в лифте, как моя мама, так и не поимев крова над головой. Слава Богу, теперь у нас тоже есть свое собственное дупло! — причитала она, роняя радостные слезы.

— Только тут у нас есть некоторое неудобство. То есть на поле не так прохладно как в лифте. Чувствуете жарище? Это еще ничего. Когда солнце поднимется в зенит, у нас с вами не остается другого выхода, как спрятаться под деревьями и сидеть у края арыка, спасаясь от духоты — сказал Поэт Подсудимов.

— Да Вы не волнуйтесь, коллега по несчастью. У меня есть божий дар. То есть я умею вызвать дождь с помощью молитв — сказал Санаторий Самоварович.

— Да? Ни фига себе. А Вы можете продемонстрировать свой дар Божый? А то совсем измучила нас засуха — сказал Поэт Подсудимов.

— Господи… Ну, конечно, могу. Разве это проблема? Только мне нужно немного сосредоточится, собраться мыслями и направить их в одну точку — сказал Санаторий Самоварович.

С этими словами он начал собирать мысли, произнося какую-то молитву, глядя в небо и поглаживая воздух кистями своих рук, плавно двигая ими то в одну, то в другую сторону, словно китаец, который занимается утренней зарядкой.

— Я вызываю вас, о мои атаханы с лошадиными головами и с огненными гривами! Приходите на помощь, летя сквозь темный мрак, махая своими могучими крыльями, и гоните черные тучи в нашу сторону! Пусть гремит гром, словно канонада артиллерии в Сталинградской битве и на Курской дуге, и пусть сверкают молнии золотого цвета с бронзовыми отливами, словно прожектора концлагеря Маутхаузен и Освенцим! Пусть шумят сильные дожди, словно гигантская змея анаконда и зажурчит арык переполняясь до краев и орошая ключевой водою хлопковые поля как оазис в пустыне Комсомолабада!..

Поэт Подсудимов с огромным интересом следил за движениями Санатория Самоваровича, но в глубине души он сомневался в том, что Санаторий Самоварович сможет вызвать дождь. Потому что в это время на бескрайном небе плыл только один крохотный островок облака, и то двигался очень лениво. Но пройдя всего лишь несколько минут, они почувствовали, как поднимается легкий ветерок, а потом, на удивление Поэта Подсудимова, ветер резко усилился, поднимая пыль и подол платья жены господина Санатория Самоваровича госпожы Сулайды — ханум. А в небе быстро появились и другие острова облаков. После этого, не заставляя ждать себя долго, эти островки ускорили свои движения как обломки льда во время ледохода весной. Тучи очень быстро собрались, словно злые враги, покрыв всё небо. Длинные волосы Поэта Подсудимова, словно гривы льва стали колыхаться на ветру, словно ковыль в степи.

— О, кажется ваша магия воздействовала на природу, Самоварич! — сказал Поэт Подсудимов с опаской глядя в небо, почерневшее от туч.

Тут над его головой разразился такой гром, что он невольно подумал, не ходят ли по потолку мира особо опасные террористы, взрывая бомбы с тротиловым эквивалентом в сорок тысяч тонн, начиненные гвоздями, болтами и шариками от подшипников. Потом последовало зловещее сверкание молнии, глядя на которую главный герой нашего романа чуть не ослеп. Хотя он не очень-то веровал в бога, но тут его губы автоматически начали шептать молитвы, о том, чтобы Бог спас его от этого природного бедствия. От этой стихии, которая вызывает у человека контузию и сводит его с ума оглушительным раскатами грома и ослепляя молнией глаза, может сразить и обуглить его как дерево на высокой скале.

Когда с силой начали падать крупные капли дождя, Поэт Подсудимов убедился в сверхестственной магической способности Санатория Самоваровича и с восхищением произнес:

— Вот это даааа! Ну, Самоварич, Вы — великий чародей нашей эпохи! Свершилось великое чудо! Вы своим умением установили контроль над матушкой природой! Покорили небо! Дождь идет! Спасибо вам, Самоварич, от имени тружеников колхоза Яккатут и от имени растений и деревьев нашего округа, которые увядали от жажды!

Ха — ха-ха-ха-хаааааа! — радостно смеялся он, освещаясь в свете молнии, словно статуя отлитая из бронзы великим узбекским скульптором Равшаном Миртаджиевым.

— Да не за что, Подсудимич! Всегда к Вашим услугам! — ответил Санаторий Самоварович громко, перекрикивая шум дождя и грома.

К этому времени дождь превратился в ливень! Поэту Подсудимову казалось, что в небе прорвалась дамба. Потому что ливень лил как из ведра с шумом легендарного гигантского канадского водопада Ниагара.

Спустя некоторое время от ливневой стены стало невозможно разглядеть не то, что хлопковые поля, но и близлежащие деревья. Из-за скопления вод арыки вышли из своих берегов, и началось наводнение.

— О, Господи Всемогущий! Только не это! Самоварич, я просил у Вас вызвать дождь, а не ливень! Если сель будет увеличиваться такими темпами, то скоро он смоет всю деревню Яккатут с его хлопковыми полями! А моя жена бедная Сарвигульнаргис с моими тройняшками?! В наших шолипоях погибнет урожай, если рисовые ростки останутся под грязью! Самоварич, сделайте же что-нибудь! Остоновите безумию! Вы вызвали природную катострофу! Слышите?!.. Госпожа Сулайда-ханум, Аррабурун, где вы?! Айда спасаться! Ах, моя возлюбленная Сарвигульнаргис и мои трудновоспитуемые приемные сыновья Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон! Будьте мною довольны, и простите меня если мне не удастся увидеться с вами снова! Зачем я вообще заказал этому чародею вызвать дождь! Теперь меня человечество никогда не простит! О мои пожелтевшие бесценные рукописи, вы тоже наверно погибли, так и не дойдя до своих читателей и до нового поколения! — кричал он в панике и стараясь забраться на тутовое дерево, чтобы спасти свое жизнь. Крик Поэта Подсудимова потонул в шуме гремящего грома. Стоять на краю обрыва, было слишком опасно для жизни, так как сель мог бы снести его, вместе с оползнем, в глубокую пропасть.

Внизу река тоже бурлила бешенными волнами, смывая рисовые поля. Жена Санатория Самоваровича стала плакать от страха и причитать:

— О Господи, прости и помилуй рабов своих грешных! Зря мы пришли сюда! Нам бы жить да жить в том лифте как в железном сундуке до самой глубокой старости в целостности и сохранности! В лифте жизнь, оказывается, было гораздо безмятежней чем здесь! — кричала она с испугом глядя в мрачное небо, где сверкали молнии словно вспышки сварочного аппарата во мраке. Потом обратилась к своему мужу Санаторию Самоваровичу:

— Ты чего стоишь, окаянный! Останови ливень, дурак! Зачем ты вызвал природную катострофу, шайтан безрогий! — кричала она, дрожа от страха как в лихорадке.

Санаторий Самоварович снова начал вызывать своих помощников без плоти и крови, произнося магические слова, словно поэты шестидесятники двадцатого века, которые читали свои поэмы с особой интонацией перед многотысячной публикой на огромных стадионах:

— О, мои атаханы с лошадиными головами и с огненными гривами! Разгоните черные тучи и остановите сель сейчас же, дабы зря не погиб урожай на хлопковых полях и на огородах нашей независимой страны! Чтобы дехкане — доблестные гвардейцы бескрайных хлопковых полей, могли в конце концов с честью выполнить годовой план по сбору хлопка и сдать урожай до последнего волокна в закрома нашей необъятной родины!.. Но его атаханы с лошадиными головами и с огненными гривами и могучими крыльями не спешили выполнит его просьбу. Наоборот, ливень усилился и самого Санатория Самоваровича снесло оползнем в низ. Он криком дикого человека полетел в глубокий пропасть вместе с бурлящей мутной водой. Поэт Подсудимов бежал наугад, чтобы тоже не следил за Санаторием Самоваровичем. Заним побежал сын Санатория Самоваровича Аррабурун Санаториевич. — О, бедный мой отец! Я сколько раз тебе говорил, что не надо уйти от лифта ни шага, где мы жили счастливо! — плакал Аррабурун и бежал взвалив на плечо своей мамы госпожы Сулайди ханум. Тут сново случилось беда, то есть бедный Аррабурун подскользнулся и упал вместе со своей мамой. — Помогитееее, господин Поэт Подсудимооооов! — кричала бедолага госпожа Сулайда ханум на последок, захлебоваясь мутной водой. Поэт Подсудимов протянул им руку свою, но не смог их удержать. Жена Санатория Самоваровича госпожа Сулайда ханум вместе со своим любимым сыном тоже угодили в пропасть. Поэт Подсудимов двигался крепка ухватившись за стволов деревьем с трудом прибираясь из водного плена и наконец ему удалось выйти из потока. Потом он начал продвигаться с адским трудом вперед в сторону тутового дерева, где осталась его семья.

— Что бы то ни случилось, я должен дойти до тутового дерева и спасти свою жену с детьми — думал он, освещаясь лицом в свете молнии и оглушаясь в шуме грома и ливневого дождя. Его сердце чуть не разорвалось, когда услышал крики о помощи Сарвигульнаргиса и тройняшек, которые видимо сидели над тутовым деревом, ожидая спасателей.

— Поэт Подсудимов ака-а-аа! Дадасыы-ыы! Где Выы-ы-ыы?! Вы живы-ы-ыы?! — кричала Сарвигульнаргис во вес голос, которым она пела прекрасную арию «Отмагай тонг» из оперы «Тахир и Зухра».

— Я здее-еесь, моя милая-ааа! Береги наших трудновоспитуемых тройняшее-ееек! Спасите мои рукописи, ибо они бесценны! Если останетесь в живых, через многие годы вы сможете продать мои рукописи на аукционе за бешенные зеленые деньги-и-ии! Каждый лист моих пожелтевших рукописей могут уйти с молотка не менее, чем по полтора миллиона долларов СШа-аа-аа! Страшно разбогатеетееее! Не спускайтесь с тутового дерева-аа-а и ждите терпели-и-иво-о-о! Вот-вот должны прилететь на вертолете «Апачи» доблестные спасатели-и-ии нашей Державы! — крикнул Поэт Подсудимов во всю глотку.

Но тут он споткнулся обо что-то, и, увидев опухший синий труп Гуддаводжитходы, сильно испугался и невольно завопил в ужасе, глядя на труп у которого глаза остались открытыми. Эти открытые белые глаза без зрачков напоминали ему раскрывшиеся коробки белого золото, то есть хлопка.

К счастью, Поэт Подсудимов проснулся в дупле тутового дерева и спешно поблагодарил Бога за то, что этот кошмар произошёл во сне, а не наяву.

43 глава Боксер по прозвище «Узник»

После ужина Гурракалон включил телевизор детям, которые порвали портрет великого демократора страны, и обратился хромающему Ильмураду:

— А ну-ка, сынок, подними брючину, посмотрим, что с твоей ногой.

Ильмурад не смог поднять брючину, так как она крепко прилипла к ране, которая превратилась в язву. Увидев это, Фарида снова заплакала.

— Милая, принеси теплую воду и тазик — сказал Гурракалон.

Фарида принесла то, что просил Гурракалон, и велела Ильмураду, поставить ногу в тазик. Когда Ильмурад стоял на одной ноге в тазике, Фарида осторожно начала поливать теплой водой рану, которая прилипла к брюкам. Гурракалон принес аптечку. Когда с помощью теплой воды рану удалось отделить от брюк, они содрогнулись, увидев раны Ильмурада. Гурракалон очистил раны, обработав их йодом и зеленкой, потом перевязал их бинтом. Фарида смотрела на раны сына сквозь горючие слезы и проклинала злого сапожника Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума, который нанес её сыну удар шилом в ногу.

После перевязки Ильмурада уложили в постель. И Мекоила с Зулейхой тоже. Дети быстро уснули. Гурракалон с Фаридой легли спать отдельно, закрыв дверь на засов и выключив свет. За окном сиял синий, холодный диск луны. Вдалеке лаяли собаки.

Фарида первой начала разговор:

— Хорошо, что нам удалось вовремя освободить нашего сына из руки палача Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума. Это благодаря тебе, конечно. Ты — наш семейный герой, похожый на Рембо, который спас американских солдат во Вьетнаме, и который, испытывая на каждом шагу опасность, блуждал один сквозь труднопроходимые джунгли, где ливни льют как из ведра.

Дорогой, а где ты научился так хорошо драться?.. — спросила она, глядя не на Гурракалона, который лежал отдельно, а в потолок, как будто потолок был сделан из стекла, и она видела его сквозь этот стеклянный потолок. Гурракалон, усмехнувшись, ответил:

— Жизнь меня научила драться, жизнь, милая. То есть в детстве и в юности мне тоже, также как и другим уважающим себя ребятам, приходилось постоять за себя. Потом армия, учеба в университете и всё такое. Там тоже приходилось много драться. Эх-хе, сколько ран и ушибов я получил в те годы, подумать только! Сколько крови я потерял! Как на линии фронта! Однажды сокурсники мои попросили меня, чтобы я поучаствовал на спортивном состязании по боксу за деньги. Я согласился. Потому что стипендия не устраивала меня, а тут была возможность подработать. И вот я вышел на любительский ринг под музыку «Кштака кштак ротонла». Этот турнир проводился тогда подпольно в заброшенном клубе за городом. Там было много народу, и все приветствовали меня как доблестного гладиатора. Особенно, когда ведущий назвал мое имя и мои данные. Я вышел на ринг и снял фуфайку и сапоги. Потом повесил портянки на канаты. Увидев моё худое тело, люди испугались. Особенно женщины. Потому что я был тогда тощий как Буратино. Зеленые жилы мои были видны издалека, и моему сопернику пересчитать мои ребра не требовалось большого труда. Мой вид, конечно, не мешал мне, наоборот, помогал, устрашая моего соперника. Несмотря на это, я махал руками, которые были похожи на палки, на которые надетые большие боксерские перчатки. Публика меня прозвала «Узником» и зашумела:

— Узник! Узник! Узник! Узник!

Тут объявили имя и данные моего соперника.

— На ринг выходит молодой боксер-башмачник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум по кличке квадратная крыыыыыыыыыыыыыышкааааааааааааааааа! Рост девяносто пять сантиметров! Вес 25 килограммов! Волосы — цвета кизяка, глаза — карие! — объявил ведущий взахлеб.

— Ну и рост у него, ну и вес — подумал я и начал смеяться, прикрыв рот боксерскими перчатками, которые сам шил из шкуры дохлого верблюда.

Но зря я смеялся тогда. Дело в том, что ведущий, когда говорил о росте и о весе моего соперника, ошибся ровно на метр, говоря о его росте и на 100 килограммов — о его весе.

Я не успел отказаться от боя, так как прозвучал гонг. Мой соперник, начал наносить мне сокрушительные удары, причем очень грамотно.

— Он наверно занимался боксом и тренировался — подумал я, пропуская удары. Удары были такими сильными, что я испугался и в панике закричал:

— Товарищ, Кахринигман, остановитесь! Не поддавайтесь эмоциям! Вы не верьте клеветникам, если они сказали Вам что-то плохое обо мне! Что я Вам сделал плохого?! Я, между прочим, сирота и страдаю эпилепсией! — говорил я ему.

Но он не слышал моих слов и не переставал наносить мне молниеносные удары, стремясь нокаутировать меня раньше срока, то есть в первом же раунде. Тогда мне пришлось обратиться к своим друзьям-однокурсникам:

— Помогите, товарищи однокурсники, ради Бога, остановите кровопролитие! Позвоните в милицию и скорую помощь тоже! Пусть поскорее придет группа захвата со злыми служебными собаками! — кричал я.

— Нет, мы не можем позвонить в милицию! Прости нас, Узник! Потому что этот турнир проводится под секретным грифом! Кроме того, мы купили дорогие билеты и не хотим прогореть! Ты лучше дерись, Узник! Уууузник! Ууууузник! Ууууузник! Ууууузник! — стоя скандировали мои однокурсники из зала.

После этого у меня не оставалось другого выхода, кроме как применить военную хитрость, и я снова, обратился к палачу Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касумасу следующими словами:

— Гляди, Бужур Каландар Дукки Карабулут, там, где сидит твоя жена, горит что-то! Услышав это, он остановился и спросил:

— Где?!

— В Вологде! — ответил я и одним ударом уложил его на пол.

Потом победоносно запел строки из моей любимой песни:

— В Вологде — где — где — где, В Вологде где — где-ее! Са-а-ам яа-аа, за ответом придуууу!

От шума зрителей и оваций чуть не рухнул заброшенный клуб. Мой тренер от радости потерял рассудок. Я спокойно завернул высохшие портянки на ноги и надел сапоги. Потом надел фуфайку и спрыгнул с ринга вниз.

Когда я шел по живому коридору усыпанному розами, ко мне протянулись сотни руки красивых девушек, в надежде прикоснуться моих рук хоть пальчиками. Девушки плакали от бесконечной любви ко мне и кричали:

— Узник! Узник! Узник! Узник!..

У выхода мне заплатили обещанные деньги, которые я заработал в честном бою. Получив все деньги до копейки, я вышел на улицу.

— Вот так, собственно говоря, я начал свою боксерскую карьеру — сказал Гурракалон.

Фарида от души смеялась слушая его смешной рассказ.

— Да-а-а, мне с детьми не нужно ехать в цирк! Ты у меня бесплатный, талантливый клоун! — сказала она смеясь.

— Если серьезно, то освобождение Ильмурада от ига Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касумского — это не только наша грандиозная победа над фашистом-башмачником, но она хороша и тем, что теперь мы с тобой можем спокойно ездить на работу в город, так как у нас есть человек, который присмотрит за Мекоилом и Зулейхой. Утром мы первым делом пойдем в мечеть, чтобы мулла совершил для нас никах. У меня есть немного денег, и на эти деньги мы можем сыграть нашу скромную свадьбу в преддверии Нового года — сказал Гурракалон.

— Да, мой милый — ответила Фарида.

Они долго разговаривали и не могли уснуть.

Утром, после завтрака Гурракалон и Фарида пошли в мечеть, к мулле. По дроге Гурракалон зашел своему другу спекулянту Зиё Зайтуну и попросил его и его жену Жахоноролатиф пойти с ними вместе в мечеть, в качестве свидетелей.

— Быть свидетелем в церемонии никах, дело богоугодное. Мы с удовольствием пойдем с вами — сказал друг Гурракалона спекулянт Зиё Зайтун.

Приняв омовение, они пошли в сторону мечети по окутанной туманом улице. Когда они зашли в мечеть, с деревянными воротами, сделанными из арчи триста лет тому назад, им на встречу вышел мулла Абдулхасан Фарядий в чапане и с белой чалмой на голове. Мулла зачитал никах и объявил Гурракалона и Фариду мужем и женой. Гурракалон заплатил за никах, который зачитал мулла Абдулхасан Фарядий, поблагодарил его. Потом они вчетвером вышли на улицу.

— Дорогой мой друг Зиё Зайтун и дорогая Жахоноролатиф! Теперь у нас двойной праздник. То есть мы хотим сыграть свою скромную свадьбу 31 декабря, как раз под Новый год и с удовольствием приглашаем вас обеих на это мероприятие! — сказал Гурракалон.

— Спасибо, мой друг Гурракалон и госпожа Фаридахон, мы обязательно придём на вашу свадьбу! Примите наши поздравления по поводу вашей помолвки! — сказал спекулянт Зиё Зайтун.

— Спасибо! — радостно сказал Гурракалон.

После этого они попрощались и разошлись.

Когда спекулянт Зиё Зайтун и его жена Жахоноролатиф растворились в тумане, Гурракалон ласково и крепко обнял Фариду, и они начали целоваться в губы. Они долго целовались в густом тумане как за шёлковыми занавесками из тюля.

— Теперь ты моя, и я тебя никому не отдам. Человека, который не то что пальцем прикоснётся к тебе, даже глазами посмеет уставиться на тебя, я просто убью и вырву ему глаза… За тебя я готов отдать свою жизнь, не раздумывая… Я люблю тебя, дорогая… — бормотал Гурракалон, пьянея от восторга.

— Знаю, милый, знаю. Теперь хватит, перестань, слышишь, прекрати… А то прохожие могут увидеть. Дома, дома, в постели — умоляла Фарида Гурракалона.

— Ну, хорошо — сказал Гурракалон и перестал «приставать» к Фариде. Они были счастливы, и улыбались, довольные, радостно глядя друг другу в глаза.

44 глава Белая горячка

Шел ночной снег, все толще и толще покрывая спящие зимние поля, над которыми устало покоилась тишина. По проселочной дороге сквозь снежные хлопья шагал пьяный Худьерди, шатаясь из стороны в сторону, лениво распевая грустную песню о матери. Ветер трепал его старое рваное пальто. То и дело он останавливался и плакал, качаясь, крепко прижимая к глазам свою заячью шапку-ушанку, добрую половину которой съели моли.

Не доходя до села, Худьерди повернул в сторону кладбища. На кладбище он обратил внимание на унылые надгробные камни, покрытые снегом. Это было сельское кладбище. Оно не имел забора и сторожа, так как на постройка забора и наём сторожа стоили денег. А денег на это у сельской общины не было вовсе. Поэтому летом на этом кладбище шумели двухметровые камыши и росли терновники, в ожидании, пока сельчане сообща не проведут «хашар», чтобы навести там порядок хотя бы раз в год. Отсутствие забора и сторожа позволяло детям пасти на территории кладбища корову, и бывали случаи, когда коровы и дети проваливались в старые могилы. Некоторые ребята ради забавы поджигали камыши, и после пожара кладбище долго лежало чернея. Только в дни памяти сюда приходили люди, чтобы очистить от угара почерневшие надгробные камни и посадить цветы на могиле своих близких. Худьерди не раз приходил на кладбище, и хорошо помнил, где похоронена его мать. Обычно он приходил сюда ночью, когда охмелеет. Ясное дело, когда человек пьяный, у него бывает романтическое настроение и он перестаёт бояться.

Петляя по снегу, Худьерди шагал с трудом и, наконец, добрался до могилы своей матери. Он стал на колени над печальным холмиком, без надгробного камня, и начал плакать.

— Мам, а мам, я пришел. Ну, как ты там? Всё лежишь в холодной могиле своей, одна, моя бедная? Это она во всем виновата. Запихнула тебя в могилу раньше срока, продала дом и ушла. Ничего, я жестоко отомщу ей за твою смерть, мамань! Обещаю! Я убью её собственными руками, сегодня же, если она не скажет, где находится тайник, в котором она спрятала деньги, полученные за проданный дом. Вот я даже приготовил заточку для этого. Прошлый раз мне помешали менты. На сей раз ей не улизнуть из моих рук! Завтра её найдут убитой и уволокут её замерзший труп в морг… Ладно, мам, я пошел, спокойной ночи, передай привет отцу, который научил меня пить спиртные напитки, когда я был маленьким… С этими словами Худерди, криво надев на голову шапку-ушанку, зашагал в сторону улицы. Дойдя до центра села, он завернул в кабак, где бойко торговал водкой и вином бармен по имени Махамадилло, по кличке Тилло. Худьерди зашел в кабак, открыв дверь ногой, и, шатаясь, подошел к прилавку, где стоял бармен по имени Махамадилло, по кличке Тилло. Увидев небритого Худьерди в рваном пальто и в грязной шапке-ушанке, бармен перестал улыбаться, голливудская улыбка с его лица моментально исчезла. Он с призрением посмотрел на Худьерди и на его немытые руки и грязные, как у медведя, ногти.

— Тилло, дайте мне… поллитра… хык… водки в кредит… — сказал Худьерди качаясь.

— Нет, Худьерди-ака, не могу. Водку и вино мы отныне не продаём в кредит. То есть я не хочу бегать за должниками, надоело, короче говоря — сказал бармен по имени Махамадилло, по кличке Тилло.

— Ну, я завтра принесу деньги… ты че, в натуре… Не веришь мне? Если не веришь, то я могу поклясться… Если не принесу завтра деньги, то пусть моя мама станет моей женой… — сказал Худьерди, силой подавляя свою икоту.

— Э-э, Худьерди-ака, как же Вам не стыдно? Прошлый раз Вы тоже поклялись таким же образом, но до сегодняшнего дня ни копейки не принесли. Поймите меня правильно. Я простой бизнесмен, и нет у меня лишних денег, чтобы бросать их на ветер! Нет у меня и завода, где производят водку или вино. У меня каждая копейка на счету, и я пускаю её в оборот. Сначала заплатите свой долг, потом просите, что-то от меня. Одним словом, не заходите в мой кабак, если нет у Вас денег. Всё! Разговор окончен! Не мешайте работать — сказал бармен по имени Махамадилло, по кличке Тилло.

— Ну, ну, полегче, буржуй! Жмот несчастный! Я прошу не крови твоей, а всего лишь поллитра водки! Вот скоро выиграю огромные деньги в спортлото, и куплю тебя вместе с твоим кабаком! Построю трехэтажный ресторан, и ты там будешь работать посудомойщиком! — сказал Худьерди и плюнул на пол.

От такой наглости Худьерди у бармена по имени Махамадилло, по кличке Тилло, поехала крыша. Он перепрыгнул через прилавок и бросился на Худьерди:

— Ах, ты алкаш вонючий! Ты что себе позволяешь — а? А ну-ка катись отсюда, козел!.. Если ещё раз увижу тебя около моего кабака, я шею тебе сверну! С этими словами бармен имени Махамадилло, по кличке Тилло, схватил Худьерди за шею и вышвырнул его на улицу, нанеся сильный удар ногой по заднице. Худьерди покатился по улице и упал лицом в снег. Бармен по имени Махамадилло, по кличке Тилло. Швырнул ему заячью шапку-ушанку и закрыл двери кабака. Худьерди встал и, ругаясь, поднял шапку и, надев её, пошел дальше, шатаясь сквозь бесчисленные снежные хлопья.

— Нет справедливости на этом свете. Ничего, куплю керосина и подожгу твой проклятый кабак, когда ты там спишь вместо сторожа, экономя деньги, сволоч! Сгоришь вместе со своим товаром. Живой костер сделаю с тебя — бормотал он, идя по дороге.

Пока Худеьерди добирался до полевого стана, он несколько раз падал, даже один раз свалился в канаву и еле выбрался оттуда. Наконец, он подошел к полевому стану и стал стучать в окно так, что задребезжали стекла.

— Открой дверь, сука! Выходи, я пришел, чтобы убить тебя, проститутка дешевая! Сегодня ты не убежишь от меня, и никто тебе не поможет! Открой, говорю, сучара, не то разломаю дверь! — кричал Худьерди.

Из комнаты послышались тревожные голоса и топот. Потом открылась дверь, и из дома вышел высокий мужчина лет пятидесяти в тулупе. Увидев его, Худьерди разозлился ещё сильнее:

— Ах, ты шлюха! Ты спишь со своим любовником! Кто этот придурок?! Я сейчас заколю эту свинью! — сказал он, пытаясь вытащить заточку.

— Эй, козел, чего ты кричишь как встревоженная ворона посреди ночи?! Или жить надоело тебе?! — сказал высокий мужчина в тулупе.

— Ни хрена себе, а ты кто такой вообще?! Где это проститутка?! А ну-ка позови её сюда, если не хочешь лишиться башки своей. Живо! Иначе кишки тебе выверну и повешу тебе на шею, искромсаю заточкой!.. — пригрозил Худьерди.

— Ну, ты уже труп! — сказал высокий мужик в тулупе и бросился на Худьерди. Тот в панике машинально замахал заточкой и проколол тулуп высокого человека. Это ещё больше рассердил мужика, и он одним ударом отправил Худьерди в нокаут. Потом, как в бою без правил, начал бить своего соперника, словно кувалдой, то в голову, то в живот. Он бы убил Худьерди, если бы из дома не вышла его тощая жена.

— Всё, Калмурза, перестань, а то убьешь его! Я не хочу, чтобы ты снова попал в тюрьму! — закричала она.

— Пусть посадят! Я отрежу ему язык, который оскорбил нас! — кричал высокий мужчина в тулупе.

— Да ты не обращай внимания на него. Видно, он псих с агрессивным нравом, который сбежал из психушки! — пояснила тощая жена высокого мужчины в тулупе.

И Худьерди понял, что этот мужик никакого отношения к Фариде не имеет.

— Прости, чувак, я, кажется, перепутал твою жену со своей, которая недавно жила здесь. А что она уехала что ли? — поинтересовался он.

— А мы откуда знаем твою чертову жену?! Мы только вчера вселились сюда — сказал высокий мужчина в тулупе.

— Черт возьми, почему в последнее время все вы стали жить на полевых станах? — сказал Худьерди.

— А где прикажете жить, Ваше сиятельство, ежели нет у нас крыши над головой?! Дайте нам хотя бы двухкомнатную квартиру, и мы освободим полевой стан — сказал высокий мужчина в тулупе.

— У меня, кажется, белая горячка, видимо, пора к врачу — сказал Худьерди, вставая с места, где он лежал. Потом, стряхнув с себя снег шапкой, продолжал:

— Мужик, у тебя случайно нет водки? Выпили бы по сто за знакомство и за мое здоровье тоже.

— Нет, я не пьющий. Ты лучше иди к психиатру и лечись — посоветовал высокий мужчина в тулупе.

— Пожалуй ты прав — сказал Худьерди и, надев криво меховую шапку на голову, отправился восвояси.

45 глава Ограбление

Гурракалон со своим приемным сыном Ильмурадом шли на речку порыбачить. Они шли с удочками в руках и с рюкзаками на спине. Ильмурад хромал, неся на плече дрель, с помощью которой они сверлили лунки на льду. По-прежнему трещал мороз и клубился туман. Когда они проходили мимо шкафа Далаказана, то увидели странную картину: Далаказан чем-то торговал, не выходя из своего дома-шкафа. Оказывается, он открыл в своем шкафу торговою лавку. Далаказан сидел у открытого окна с решетками и весело кричал, зазывая покупателей и привлекая внимание детей:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

Он торговал в основном жвачками, шоколадом, штучными сигаретами, семечками, печеньем, воздушными шариками и прочими мелкими товарами. Над его шкафом было прикреплена вывеска Тижорат «Далаказан» (торговая лавка имени Далказана).

— О-го, дорогой сосед, я вижу, ты открыл торговую точку, сердечно поздравляю тебя с этим событием! — сказал Гурракалон.

— Спасибо за поздравление, Гурракалон-ака. Да, я тоже, вдохновившись указом великого демократора нашей страны о предпринимательстве, открыл небольшую лавку. Некоторые советуют мне, чтобы я торговал не только мелкими товарами или детской одеждой, школьными сумками из дерматина и обувью китайского производства, но и пивом, и копченой рыбой тоже. Неплохая идея, правда, Гурракалон-ака? А я не хочу ограничиваться только пивом и копченкой. То есть у меня где-то в глубине души и в недрах моих мыслей пробудилось желание торговать водкой и вином и параллельно открыть в моем шкафу ресторан, где большим чиновникам-аристократам, таким как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожнику ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум будет возможность полакомится сомсой приготовленной на заказ и вкусным лагманом — сказал Далаказан и крикнул ещё раз, на всякое случае, вытянув шею из форточки, как осёл, который готовится иакать:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

— А что, очень умное решение, Остается только пожелать тебе удачи, купец молодой удалец — сказал Гурракалон.

— Спасибо ещё раз за искренние пожелания, дорогой сосед. Ваши слова окрыляют меня — сказал Далаказан.

Гурракалон с Ильмурадом пошли дальше, а Далаказан снова начал кричать:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа! Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

Гурракалон с Ильмурадом осторожно шли по льду, словно новички-фигуристы, вышедшие на лёд впервые. Выбрав подходящее место, они просверлили лед и сев на складные стульчики, опустили в лунки лески с мормышками с насаженным на них приманкой. Вокруг царила тишина. Над рекой лениво плыли серые облака тумана. На рыбалке, как известно, человек должен сидеть молча, поэтому отчим с приемным сыном сидели, безмолвно глядя на сторожок удочки. Гурракалон открыл одной рукой крышку термоса и, отвинтив пробку зубами, налил в железную крышку сладкого чая с апельсиновыми корками. Закрыв пробку термоса, он протянул крышку-стакан Ильмураду. Тот взял его и начал потягивать мелкими глотками сладкий горячий чай. Они сидели и думали. Издалека всё доносился крик купца Далаказана. Отчим с приемным сыном сидели долго, но сторожки не шевелились. Поскольку Гурракалон зверски устал, шастая по базару в поисках вещей и продуктов для предстоящей свадьбы, он уснул, сидя на стульчике, и ему приснился сон. Во сне он увидел Далказана, который торговал водкой и коньяком в своей торговой точке. Он зазывал покупателей, то и дело выкрикивая:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

Его пронзительный крик летал над селом, словно огромная сказочная птица с большими крыльями и длинным хвостом. Услышав знакомый крик, приехал на своей машине «Дамас» налоговик из налоговой инспекции, который представился и показал Далаказану удостоверение инспектора. Потом он начал проверять документы на товары, которыми торговал Далаказан. Тут из глубины шкафа послышался хмельной и звонкий смех местной проститутки.

— А кто это там смеётся, Ваша жена что ли? — спросил налоговик.

— Нет, что Вы, я не женат. Там у меня ресторан. В ресторане сидят мои клиенты, такие как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум с одной женщиной коммерсанткой, которая каждый год ездит на заработки за рубеж — сказал Далаказан.

— А у Вас есть лицензия и соответствующие документы из санэпидемнадзора для того, чтобы открыть ресторан и вести бизнес? — спросил налоговик, глядя на Далаказана хитрым взглядом, словно из-под земли.

— Есть, вот, пожалуйста — сказал Далаказан, протягивая документы налоговику.

Налоговик ознакомился с документами, потом сказал:

— Ну, с документами у Вас, можно сказать, в порядке. Теперь я должен поговорить с Вашими клиентами, которые сидят в ресторане, о том, как они питаются, как относятся к ним и как обслуживают их Ваши официанты. Соблюдают ли Ваши повара правила гигиены или готовят еду немытыми руками в антисанитарных условиях. Возьмем на анализ мясо, которое вы покупаете. Мы откуда знаем, может вы используете ослиное мясо для приготовления блюд.

— Пожалуйста, господин налоговик, можете поговорить с клиентами и проверить мясо — сказал Далаказан.

Налоговик вошёл в ресторан и увидел там тесно сидящих клиентов, таких как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Налоговик записывал что-то в свой блокнот и при этом задавал вопросы и комментировал:

— А почему Ваши клиенты сидят на сломанных ящиках, а не в удобных стандартных креслах, как в нормальном ресторане? А тут еще этот клиент сидит в джинсах и в тюбетейке. Нельзя появляться в ресторане в такой одежде. В ресторане клиенты сидят в смокингах и в галстуках.

Товарищи клиенты, и Вы, женщина легкого поведения тоже, быстро освободите помещение, я закрываю ресторан! — сказал налоговик решительно.

Услышав эти слова налоговика, башмачник рассердился и, встав с ящика, на котором он сидел, вытащил из голенища сапога кнопочное шило.

— О чем ты визжишь, жалкий ты комар-кровосос?! Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь сейчас?! Это я, всемирно известный сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум! Жить что ли тебе надоело, собака паршивая?! Я думал, ты приехал получить у меня автограф, подонок!

— Не пугайте меня, гражданин сапожник… Имя у вас какое то длинное, подозрительное и ещё угражаете мне. А я не боюсь. Потомучто, есть закон, который защишает меня. В нашей стране от президента страны до простого колхозника — все равны перед законом! Я являюсь представителем власти, и Вы должны подчинятся мне! Давайте, выходите из ресторана, я должен опечатать дверь этого заведения! — сказал налоговик.

— Закон?! О каком законе ты говоришь, начальник?! Разве в нашей стране есть закон?! Или ты считаешь законом, конституцию страны, которая защищает не народ, а твоего диктатора-президента и его окружающих?! Я лично наплевал на такой закон, который работает против интересов угнетенного народа! Мы — свободные люди и будем веселиться в ресторанах, которые любим! А ты, катись отсюда, сука! — сказал величайший сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, и нажал на кнопку шила. Потом он с размаху ударил шилом в ногу налоговика. Тот ахнул от невыносимой боли и завыл как оборотень. Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум не ограничился этим ударом, Он нанёс ещё два удара шилом в задницу назойливого налоговика. Далаказан умолял башмачника, чтобы он прекратил бить налоговика шилом. Налоговик еле добрался до своей машины «Дамас» и забрался в кабину. Потом завёл машину и начал поворачивать руль, но к нему подбежал сердитый башмачник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум и изо всех сил ударил кнопочным шилом в баллон машины «Дамас». Потом в другой баллон. И так он успел спустить воздух из всех колес. Но налоговик продолжал мчаться вперёд с большой скоростью, и тут машина, качнуло на скользкой дороге, и она лихорадочно затряслась, словно лодка на волнах, и, перевернувшись, упала с высокого обрыва в заледенелую реку. Лед с треском разбился, и налоговик вместе со своим «Дамасом» канул в воду. Клиенты Далаказана снова зашли в шкаф, где располагался ресторан, и продолжали веселиться, как ни в чем не бывало.

Шли дни, но никто не обратился Далказану с вопросом о налоговике. Далаказан день за днем стал богатеть. Дело дошло до того, что он купил себе квартиру в городе и роскошную виллу за городом. Теперь он стал ездить на собственном кабриолете, куря кубинскую сигару. Его кабриолет носился на большой скорости по трассам, буксируя за собой знаменитый шкаф Далаказана на колесах, внутри которого сидели многоуважаемые государственные чиновники — мафиози, как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Далаказан разъезжал с довольной улыбкой на устах, обнажая свои золотые зубы, которые блестели на солнце, когда он раскрывал рот. Он ходил в смокинге с золотыми цепочками, вместо галстука, и с золотыми перстнями на пальцах. Одни его золотые часы с серебряным браслетом и с бриллиантовым цифрблатом стоили сто сорок тысяч долларов США.

Разъезжая в своём кабриалете, Далаказан по-прежнему весело кричал:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа! Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

Иногда он кричал так из открытого окна своей виллы, которую построил на высокой скале на берегу море.

Далаказан не останавливался ни перед чем ради выгоды. Дело дошло до того, что он начал притеснять местных жителей села, велев им, пока не поздно, переехать куда-нибудь подальше от берега, так как он намерен построить здесь оздоровительный пансионат с огромным пляжем, где туристы-нудисты будут купаться и загорать голыми.

— Давайте, освободите берег и прекратите тут рыбачить. Если хотите заниматься рыбной ловлей, то сначала заплатите нашему рыбнадзору и получите квитанцию! Потому что у нас рыбалка платная! Это моя земля, моя собственность! Вон из моего владения, малоимущие несчастные! Если не уберётесь отсюда, то все вы загремите в тюрягу, где будете кормить своею кровью клопов и вшей, — кричал он в золотой рупор с брильянтовыми украшениями.

От этого крика Гурракалон проснулся и услышал голос приемного сына:

— Дядя Гурракалон, клюет у Вас! — кричал он.

Гурракалон начал взволнованно, трясущимися руками, мотать леску на катушку. Наконец он вытащил из лунки небольшого окуня и бурно заликовал, словно маленький ребенок. Ильмурад тоже поймал рыбу, но не окуня, а сазана.

Поймав рыбу, они снимали её с крючка и бросали на снег, где она трепыхалась и прыгала, стремясь уйти обратно в воду. Они сидели до обеда на холодном воздухе, согревая руки дыханием. Домой они вернулись с неплохим уловом.

Поднимаясь из береговых оврагов наверх, они увидели милиционеров, которые стояли около шкафа Далаказана, делая какие-то записи. Когда они подошли поближе, то увидели Далаказана, который громко рыдал. Выяснилось, что когда он пошел по нужде в заросли, неизвестные злоумышленники ограбили его торговую лавку, оставив ему только жвачку.

46 глава Публичный шкаф Далаказана

После завтрака Гурракалон залез на крышу дома, чтобы очистит снег. C крыши окрестность была видна как на ладони так как утренний туман уже успел рассеяться и превратиться в иней, который украсил ветви деревьев. Работая усердно Гурракалон, вдруг снова услышал знакомый крик Далаказана и обернулся в сторону, где стоял дом-шкаф соседа-купца, который на прошлой неделе обанкротился. Он увидел Далаказана, который стоял на крыше своего шкафа и менял вывеску.

— Бог в помощь, Далаказан! — поприветствовал соседа Гурракалон, приостановив работу.

— Спасибо, Гурракалон-ака!

— Ну, как у тебя дела, сосед?

— Ничего, не жалуюсь. Вчера приезжал один низкорослый криворукий, который торгует идеями. Он предложил мне свою услугу. Есть, грит, уникальная идея. Правда она немного дороговата, но её стоит купить.

— Я говорю, дык давай, вкладывай, кто не рискует, говорю, тот не пьет шампанского. Он, грит, сначала гони бабло. Я говорю, не волнуйся на счет валюты, я честный, добропорядочный гражданин своей отчизны. Короче говоря, мы договорились с ним о цене, я заплатил ему честно по курсу последними деньгами своими, которые хранил во внутреннем кармане своей майки. Он положил уплаченные мною деньги в свою шапку-ушанку из кошачьей шкуры. Потом продавец идеями надел шапку на голову начал делиться своей идеей, ты, грит, Далаказан, открой в своем шкафу публичный дом и быстро разбогатеешь. Для этого, грит, сначала надо будет разрекламировать это дело, развесив объявления на стенах и в подъездах жилых домов по всему городу, а также на деревьях и столбах, разумеется, на автобусных остановках, прилавках базара и на стенах сауны. За исключением, грит, зданий хокимията, прокуратуры и отделений милиции. Я согласился с торговцем идей и, вот меняю вывеску.

Поскольку текст рекламы был написан крупными буквами, Гурракалон смог прочитать его с расстояния: «Далакозон номидаги исловатхона», что в переводе означало «Публичный дом имени Далаказана».

— Ну, что же, сосед — сказал Гурракалон — поскольку я не бизнесмен, то по поводу публичного дома никакого совета дать не могу. Ты только не опоздай завтра на нашу свадьбу.

— А как же, конечно. Обязательно буду присутствовать на вашей свадьбе, Гурракалон-ака и, потанцую с удовольствием. У меня есть ваше «ПРИГЛАШЕНИЕ» — сказал Далаказан.

— Спасибо, дорогой сосед — поблагодарил Гурракалон и продолжил работу.

Внизу Фарида с Ильмурадом убирали снег, который кидал с крыши Гурракалон. За время, которое они чистили от снега крышу и двор, они проголодались и устали. Мекоил с Зулейхой играли, катаясь с горки на санках и звонко смеясь. Фарида приготовила обед, пожарив картошку с мясом, и позвала членов семьи к столу.

— Ильмурад, сынок, ты, это самое, позови нашего соседа Далаказана тоже на обед, — сказал Гурракалон.

Ковыляя на одну ногу, Ильмурад вышел на улицу и позвал на обед Далаказана, который менял вывеску над своим шкафом.

— Спасибо, я залечиваю свой хронический гастрит с помощью голодания — сказал Далаказан, продолжая работать.

Семья села за стол и начала обедать с большим аппетитом. Снега во дворе было так много, что им пришлось трудиться и после обеда, до самого вечера. Наконец, они очистили двор от снега и прикрыли брезентом построенную когда-то из арматуры и труб шпалеру для виноградной лозы. Получилось укрытие, под которым можно было проводить свадьбу в любую погоду.

— Вот, теперь мое сердце успокоилось. Мы успели подготовиться к свадьбе и приему гостей. Завтра у нас двойной праздник. Сыграем свадьбу под Новый год. Люди, наверное, уже шатаются по улице пьяными, начав празднование новогоднего вечера на день раньше. Ох, как я волнуюсь, Фарида — сказал Гурракалон.

— Я тоже — ответила Фарида.

Наконец наступил вечер, и сразу после ужина семья легла спать. Гурракалону, как будто не было на свете другого человека, снова приснился Далаказан, который во сне явился на свадьбу Гурракалона с Фаридой и танцевал на музыку «Кштака кштак ротонла». На свадьбе присутствовал один инспектор из санэпидемнадзора, который неожиданно остановил музыкантов. Когда стихла музыка, он взял микрофон и начал говорить громким голосом:

— Уважаемые гости! Причину экономического кризиса в нашей многострадальной стране нужно искать в нелегальных учреждениях, владельцы которых богатеют стремительно, не уплачивая налоги государству. Ярким примером этому служит вот этот передвижной публичный дом, владельцем которого является господин Далаказан. У меня есть вопросник, и я задам несколько вопросов товарищу бизнесмену:

— Гражданин Далаказан, скажите мне, пожалуйста, Вы обеспечиваете своих клиентов противозачаточными средствами, то есть, культурно говоря, презервативами? — спросил инспектор из санэпидемнадзора.

Далаказан покраснел от стыда, стоя на танцплощадке с огромным своим шкафом на спине, словно гигантская галапагосская черепаха. Потом сказал:

— Знаете, у нас клиенты сами приносят собой, как их там… ну, эти… привезративы — обяснил Далаказан.

— Вот, пожалуйста, полюбуйтесь. Вот такое у нас истинное лицо нашего общества! Представляете, владелец публичного дома не может правильно произнести слово «презерватив». Полная безграмотность! Я лично не буду ходить в такое сомнительное заведение, даже если мне дадут мешок золота. Опасаюсь прихватить триппер или сифилис, на худой конец! Я не хочу заболеть чесоткой! Теперь второй вопрос:

— Ну, черт с ним, что у вас не оказались презервативов. А есть у вас хотя бы врач — терапевт?! — спросил инспектор из санэпидемнадзора. Далаказан задумался и снова покраснел.

— А как же, Господи Боже мой, конечно есть, то есть был. Болотников Сан Санич. Врач ветеринар. Правда, он сейчас лежит в больнице, заболел спидом — сказал Далаказан.

Услышав это, инспектор из санэпидемнадзора ошалел.

— Ничего себе! Врач публичного дома заболел спидом?! — сказал он возмущённо.

— А что, вы думаете, врачи железные? Они такие же, как и мы. То есть имеют права иногда заболеть неизлечимой болезнью — сказал Далаказан.

— Не-е-ет, это дело нельзя так оставлять. Я сейчас же опечатаю дверь и закрою этот несчастный притон, пока не распространилась эпидемия — сказал инспектор из санэпидемнадзора, быстро вынув из внутреннего кармана своей полосатой пижамы бумагу с ручкой. Но тут открылось дверь публичного шкафа и оттуда выпрыгнул выдающийся сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, который вытащил из голенища своего сапога кнопочное шило. Потом по машинально ударил шилом инспектора из санэпидемнадзора в область гортани. Тот успел отскочить, и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум промахнулся. Хорошо, что в конфликт вмешался Ильмурад, который стал умолять Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума не портить свадьбу и не убивать зверски инспектора из санэпидемнадзора. Только после этого Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум немного успокоился и, забравшись обратно в публичный шкаф, закрыл дверь. Из шкафа-притона снова начали доноситься пьяный смех и эротические стоны местной проститутки. Вновь заиграл оркестр и под веселую музыку «Кштака кштак ротонла» начал плясать Далаказан с деревянным своим панцирем, вращаясь, словно смерч в пустыне. Но инспектор из санэпидемнадзора успел позвонить куда следует, и приехала группа захвата на БТРах.

— Свадьба окружена! Преступник Далаказан, выйдете по хорошему с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно! В случае неповиновения, будем стрелять на поражение! — сказали в рупор.

Тут открылась окно шкафа с решетками и оттуда, высунув шею, закричал Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум:

— Не бойся, Далаказан! Стой среди толпы, и эти гады не смогут открыть огонь по мирным гражданам нашей страны!

Потом он спрыгнул из окна вниз и взял в заложники инспектора из санэпидемнадзора, подставив к его горлу остриё кнопочного шила.

— Эй, вы там, менты поганые! Слушайте меня внимательно! Если через полчаса не обеспечите нас самолетом и деньгами в количестве двух миллиона долларов США и не предоставите нам коридор то вашему инспектору из санэпидемнадзора — конец! Я заколю его как свинью! Слово сапожника! — предупредил силовиков Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Ххе, пухахааа! Хувахааах! Иш ты размечтался, террорист голодранец! Сапожник несчастный! Ты думаешь, мы выполним твои требования?! Да мы скорее расстреляем всех этих гостей, но ни за что не вступим в переговоры с такими людьми как ты! На, получай два миллиона долларов США с коридором! Огонь! — прозвучал голос с улицы, и началась стрельба из минометов, установленных в БТРах. Гости, которые сидели за свадебным столом начали в панике разбегаться, но солдаты расстреливали их как куропаток. Уцелевшие гости начали скрываться, кто в коморке, кто в коровнике, а кто в сортире. Но подвыпившие солдаты находили их и расстреливали боевыми патронами из автомата «Калашников». Они не пощадили даже ни в чем не повинных детей и беременных женщин, которые пришли на свадьбу, чтобы поздравить жениха и невесту. Далаказан тоже не мог выбраться из окружения и снаряд, который был выпущен из гаубицы, попал в его публичный шкаф, и он вместе со шкафом и своими клиентами взлетел на воздух. Тут Гурракалон проснулся и, задыхаясь от волнения, поблагодарил бога, за то, что всё это произошло во сне, а не наяву.

В это время в стороне села гремели петарды, и пьяные люди весело кричали. После этого кошмарного сна Гурракалон долго не смог уснуть.

47 глава Свадьба

Зимой многим людям, особенно колхозникам, обычно делать нечего, поэтому на свадебный вечер Гурракалона с Фаридой собралось много неприглашенных гостей. Толпа гостей лилась во двор рекой с шумным водоворотом, а дети кричали, словно стая береговых чаек. Гогот карнаев и звук нагары сотрясал ночной холодный воздух. На улице у горящего костра танцевали мужчины, среди которых был Далаказан, который, кружась как смерч, плясал с огромным своим шкафом на спине. Во дворе за столом сидели гости, которые желали Гурракалону с Фаридой счастья, благополучия, много детей и долгую жизнь. Пили водку, закусывали, ели плов, разговаривали и, шутя друг с другом, громко смеялись. Вдруг дети побежали на улицу с криком:

— Огзилахат Тахтакахатовуч приехал! Урра-аа-аа!

За детыми последовали и взрослые во главе с Гурракалоном, который должен был с почтением встретить знаменитого певца, приехавшего за солидным гонораром. Выйдя на улицу, Гурракалон увидел машину «Москвич» старого образца, с квадратным салоном. Над автомобилем возвышались огромные чёрные колонки, похожие на сундуки, которые были прикреплены веревками на верхнем багажнике, чтобы они не перевернулись и не свалились по дороге. Из салона вышел молодой певец Огзилахат Тахтакахатовуч. Когда он улыбался, его золотые зубы сверкали как кошелек, набитый драгоценностями, при свете костра, который пылал на улице. Певец был низкорослым и толстым. Голова его была маленькая, как у гуся. Его бритая физиономия, маленький подбородок и лицо, подкрашенное косметикой, блестели как стекло. На нём были белая рубашка, черный пиджак и такие же брюки. На шее у него висел огненно-красный галстук. Певец Огзилахат Тахтакахатовуч, судя по одежде, был скорее похож на мелкого чиновника, чем на певца. Он бережно поправлял мизинчиком рано поседевшие волосы, которые он покрасил в темно-черный цвет.

— Ассаламалейкум, Гурракалон-ака, ассаламалейкум! Тойлар мубарак! — сказал певец Огзилахат Тахтакахатовуч, приложив к груди правую руку с золотым перстенем.

— Валаейкум ассалом, уважаемый Огзилахат Тахтакахатовуч, спасибо, что пришли, добро пожаловать — приветствовал певца Гурракалон.

Поприветствовав толстого певца с чересчур маленькой головой, он повел его во двор. Низкорослый и толстый певец Огзилахат Тахтакахатовуч шел по дорожке из белой ткани похожей на саван, шагая высокомерно, словно вождь дикого племени. Спереди и сзади него проворно семенили его телохранители в чёрных очках, жуя жвачку и пристально оглядываясь вокруг. Когда певец Огзилахат Тахтакахатовуч дошел до чорпаи, приготовленной для музыкантов, ведущий обратился к нему с приветствием:

— Вот и наш многоуважаемый, всемирно известный певец Огзилахаааат Тахтакахатовууууч! Прошу всех встать! Ваши аплодисменты, господа! Добро пожаловать, господин певец! — сказал он.

Гости стоя зааплодировали певцу. Потом расселись по местам. Певец тоже сел на приготовленное ему место. Пока он пил чай, который тщательно проверили его телохранители в передвижной лаборатории, прибежали музыканты с колонками на спине и с тяжелыми сумками в руках. Они быстро установили усилитель с огромными колонками, похожими на черные сундуки, а ведущий продолжал хвалебную речь в адрес низкорослого толстого певца с чересчур маленькой головой:

— Нет в мире равных нашему великому певцу господину Огзилахату Тахтакахатовучу, который своим могучим голосом может заглушить сотни микрофонов и самых мощных динамиков! Господин Огзилахат Тахтакахатовуч специально поет вполголоса, чтобы из ушей слушателей не начала сочиться кровь от его пронзительного пения! Теперь под Ваши аплодисменты я с особой радостью и гордостью приглашаю величайшего певца современности Огзилахата Тахтакахатовуча на сцену! — объявил он, присоединяясь к аплодисментам и приветливо улыбаясь Огзилахату Тахтакахатовучу. Тот поднялся на сцену, держа в руках японский микрофон без проводов, потом долго поздравлял Гурракалона с Фаридой.

— Дорогие Гурракалон-ака и Фарида-апа! — сказал он. Любовь, словно смерть, не смотрит на возраст! Она приходит, подкрадываясь, словно диверсант, который ночью нелегально пересекает священные границы нашей страны, которой вот уже четверть века неустанно правит наш мудрый Юртбаши! Я желаю Вам обоим долгую жизнь, много детей, и, конечно, денег! Потому что без денег человек — никто! Точнее говоря, деньги — это дерьмо, но человек без денег хуже дерьма! И ещё я хочу, чтобы ваши дети и внуки тоже стали сапожниками, как вы Гурракалон-ака! Почему? Да потому что в нашей стране профессия сапожника ещё веками будет в почете, так как наши соотечественники относятся к обуви с особой экономностью, то есть они носят её, ремонтируя вновь и вновь, не считая нужным покупать новую! Зачем покупать новую обувь, тратя лишние деньги из семейного бюджета, когда есть возможность отремонтировать её и носить на здоровье? Вот буквально вчера наш многоуважаемый Юртбаши назвал Новый год годом семейного благополучия! Вдохновившись словами нашего Юртбаши, я за одну ночь сложил много новых песен — целый альбом! Я хочу сейчас на этой сцене спеть коронную мою песню из этого альбома! Песня называется «Юртбашим!»…

С этими словами Огзилахат Тахтакахатовуч запел надрывным женским голосом песню, посвящённую главе государства.

Ой Юртбаши, мой Юртбаши!..

Ой Юртбашимееееей, воееееей Юртбашиииыыым!..

Тут неожиданно отключили свет, и голос великого певца Огзилахата Тахтакахатовуча куда-то пропал. То есть в свете холодной луны гости видели только его губы, которые жалко шевелились, как губы верблюда, который жуёт листья саксаула в голодной степи Мирзачуля, но голос его не слышали.

— Эх, черт, только этого не хватало — нервно пробормотал Гурракалон, сверкая глазами в темноте.

После этого двор, где проходил свадебный вечер, пришлось освещать допотопным способом, то есть зажгли огромные факелы, сделанные из старых матрацев, обмакнутые в керосин. Это выглядело романтично. Гости двигались со своими огромными тенями в покрытом шпалерами для виноградной лозы помещении, похожем на пещеру, как в каменном веке. Многие гости, набравшись лишнего, захмелели и начали петь лучше того певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча, который обманывая слушателей, пел свои дурацкие песни под фонограмму, давая большие концерты в столичных дворцах культуры. В это время один из пьяных гостей подошел к сцене и ударил ногой по заднице певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча.

— Слава Богу, что вовремя отключили свет. А то ты, козел, надоел со своей песней, которую ты посвятил своему Курбаши, подхалим несчастный! Ты что, не можешь, что ли, жить нормально, не подхалимничая каждую секунду. Вот из-за таких, как ты, эти чиновники чувствуют себя властелинами и угнетают свой собственный народ, воруя народные деньги в колоссальных размерах, ускользая при этом от рук правосудия и оставаясь безнаказанными! Из-за таких, как ты, нет у нас демократии в обществе! Кругом диктатура! Лютует коррупция! Страдает народ! — сказал он.

Певец подхалим Огзилахат Тахтакахатовуч отскочил, схватившись за задницу, и велел своим телохранителям в черных очках немедленно убить гостя — врага народа, который поднял на него не только голос, но и ногу. Телохранители бросились на гостя, и завязалась драка. Гость оказался каратистом четвертого разряда. В считанные минуты он уложил на землю телохранителей певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча. Потом он подошёл к певцу-подхалиму Огзилахата Тахтакахатовучу, с презреньем плюнул ему в глаза и спокойно направился к воротам. Гурракалон попросил прощения у певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча за то, что так получилось. Певец-подхалим Огзилахат Тахтакахатовуч вышел на улицу в окружении своих телохранителей и, увидев там страшную картину, зарыдал. Оказывается, кто-то спустил воздух из колес его служебной машины «Москвич» с квадратным салоном. И как назло, аккумулятор тоже украли. Хорошо, что оставили хоть раму с кабиной.

— Не расстраивайтесь, господин Огзилахат Тахтакахатовуч. Я сейчас скажу своему соседу Далаказану, и он отвезет Вас в город в своем шкафу — сказал Гурракалон, успокаивая певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча.

Тот, продолжая горько плакать, залез в шкаф Далакзана вместе со своими телохранителями. Музыканты прикрепили веревками огромные колонки, похожие на сундуки, над шкафом Далаказана и тоже забрались в шкаф.

— Хоп тогда, хайр-маъзур, спасибо, что пришли на нашу свадьбу — сказал Гурракалон, прошаясь с ними.

Босиком, скрепя по снегу, Далаказан побежал со своим шкафом на спине, громко крича:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа! — Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

Он бежал над крутыми оврагами под светящей луной, отдаляясь все дальше и дальше.

— Как хорошо когда есть у человека хороший сосед, который в тысячу раз лучше любых ненадежных и неверных друзей — подумал со вздохом Гурракалон.

Но не тут-то было. Далаказан неожиданно потерял равновесие, так как огромные колонки над шкафом, похожие на сундуки, сдвинулись в сторону, и он побежал боком в сторону глубоких оврагов. На спуске Далаказан всё же смог удержать равновесие, но не смог остановится. Когда его ноги коснулись поверхности покрытой льдом реки, он начал со шкафом на спине скользить по льду, словно фигурист. Чтобы сохранить равновесие, он попытался сделать тулуп с пируэтом, как это делают фигуристы на соревнованиях по фигурному катанию. Поскольку в шкафу находилась команда певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча, то ему это не удалось сделать. Скользнув по льду на большой скорости, он ударился о береговую скалу, и его шкаф сломался.

48 глава Библиотека в селе «Таппикасод»

После того, как Гурракалон проводил гостей, которые, выбравшись из-под обломков шкафа-квартиры соседа бизнесмена разошлись по домам, он помог Далаказану поднять наверх сломанный шкаф и восстановить его. После восстановления шкаф потерял свой прежний вид, но, несмотря на это, Далаказан был рад и поблагодарил Гурракалона за оказанную им добрососедскую помощь.

— Ты знаешь, дорогой сосед, почему твоя шкаф-квартира потерпела крушение? — спросил Гурракалон.

— Нет — ответил Далаказан.

— Это от того, что ты хотел открыть в нем публичный дом. Вот почему ты свалился в овраг. Это в своём роде предупреждение Бога. Чтобы избавится от неудач, тебе надо сначала хорошенько отдраить полы в своей шкаф-квартире и окурить её исыриком (ладаном), после чего сделать «худойи», угостив местных стариков пловом. И тогда твои дела пойдут вверх. Я думаю, в твою шкаф-квартиру поселился шайтан — сказал Гурракалон, делясь советом со своим соседом.

— Да? Ну спасибо, Гурракалон-ака, за добрый совет. Вы правы, я сегодня же начну расчищать свою квартиру, окуривая её дымом исырыка, и позову стариков из мечети на «худойи», чтобы угостить их вкусным пловом — поблагодарил соседа Длаказан.

И добавил:

— После этих процедур я открою в своей квартире весьма прибыльное учреждение.

— Какое учреждение, если не секрет? — спросил Гурракалон.

— А Вы не будете смеяться? — спросил Далказан, отвечая вопросом на вопрос.

— Нет — сказал Гурракалон.

— Тогда слушайте. Я хочу построить в своей квартире платный общественный туалет. У меня будет выездной бизнес. Я буду передвигаться по многолюдным местам, таким как базары, учреждения общественного питания, расположенные рядом с мусорной свалкой, где повара готовят блюда немытыми руками и с грязными ногтями, не соблюдая гигиены. Мой бизнес процветет как японская сакура весной, особенно летом, когда среди населения распространяются дизентерия и другие желудочно-кишечные заболевания.

— Да, платный туалет тоже неплохой бизнес. Хорошо придумал, ни пуха ни пера. Но, как ты справишься с этим… как его там… ну, дерьмом? Ведь у тебя шкаф — туалет будет передвижным — спросил Гурракалон с удивлением.

— Да, Вы правильно заметили, Гурракалон-ака, и задаете очень деликатный вопрос. В этом бизнесе есть, конечно, свои секреты. Поскольку Вы мой сосед я открою вам эту коммерческую тайну века, но это — между нами. Короче говоря, под моим шкафом-туалетом будет нижний отсек как у подводных лодок, и там я буду держать несколько поросят. Теперь понятно, да? Или до сих пор не доходит? — хитро улыбнулся Далаказан.

— Нда-аа-а — сказал Гурракалон, потом спросил:

— А не грех ли это? Я имею в виду, кормить животного человеческим дерьмом?

— Я думаю, нет. Потому что дерьмо, которым будут кормиться мои свиньи, будет в тысячу раз чище, чем красная и черная икра, которую едят на завтрак некоторые чиновники-коррупционеры, нечестные судьи и прокуроры. Моча в моем туалете будет в миллион раз чище, чем водка и коньяк, которые пьют взяточники из правоохранительных органов, сажающие в тюрьму на длительные сроки заключения ни в чём неповинных бедных людей, фабрикуя против них ложные обвинения. — сказал Далаказан.

— Да, сосед, ты прав — сказал Гурракалон и, попрощавшись с Далаказанаом, пошел домой.

Но он не стал рассказывать Фариде о намерениях Далаказана. Просто не хотел портить брачную ночь. Оказывается, дети тоже устали от вчерашней возни, и уснули раньше, чем предполагал Гурракалон. После того, как дети уснули, Гурракалон с Фаридой зашли в отельную комнату, где был включён обогреватель, и, раздевшись, легли в кровать, заправленную белоснежным пастельным бельём. Они не спали всю ночь, время от времени ритмично скрепя кроватью. Уснули они только под утро.

Гурракалону снова приснился Далаказан, который устанавливал над своим шкафом длинный шест со скворечником. Вокруг весна! Урюк, черешня, яблони — всё в цвету. Низко летят белые аисты, свесив свои длинные красные ноги и неся в своих красных клювах хворост для постройки гнезда. Плавно садясь в гнездо, построенное из хвороста над высокой давно не действующей водокачкой, аисты щелкали своими красными клювами, опрокинув головы назад и издавая стук деревянных ложек, которыми пользовались в качестве инструментов русские музыканты. Далаказан радовался птицам, которые поселились в его скворечнике. Над рекой летали чайки, прозорливо щуря глазами в поисках рыбок, мелькающих иногда на поверхности воды.

— Да-аа, птицы наши друзья! — подумал Гурракалон, глубоко вдыхая весенний воздух, наполняя им свои легкие.

Берега реки тоже утопали в зелени, и на лужайке на ветру колыхалась трава, словно зеленое море. Кругом цвели желтые одуванчики и порхали яркие разноцветные бабочки и стрекотали стрекозы. Далаказан радовался и кричал:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Особенно он обрадовался, когда увидел, как пара ласточек залетела через окно с решеткой в его шкаф-квартиру, чтобы обследовать географию помещения, как бы проверяя, мол, можно ли здесь построить гнездо. Тут около его шкаф-квартиры появился агроном Адпатто, специалист по шелкопрядам.

— Здравствуй, Далаказан! — поздоровался он.

— Здравствуйте — ответил Далаказан, приветливо улыбаясь.

— Мы выращиваем в биолабораториях шелкопрядов, и я предлагаю тебе взять хотя бы четыре коробки и кормить их в своей шкаф-квартире, как и другие граждане, патриоты нашей многострадальной страны. У тебя просторный шкаф, и ты будешь собирать огромный урожай кокона. Сдав это дорогостоящее сырьё в государственные закрома, заработаешь бешеные деньги — сказал агроном Адпатто.

Далаказан согласился и принес из биолаборатории небольшое количество мелких личинок шелкопрядов. Он стал кормить их листьями тутового дерева, создав нормальный температурный климат в своей шкаф-квартире, при этом сам жил на улице. Шелкопряды, которые казались на вид мелкими и безобидными, постепенно становились все крупнее и крупнее. Они росли ежечасно и стали есть все больше и больше листьев тутового дерева, поэтому Далаказану пришлось трудится денно и нощно рубя, таская с полей на своем горбу тяжелые охапки длинных ветвей тутовника. Он работал как раб, не покладая рук, рассчитывая на большой урожай и солидную прибыль.

Однажды, когда он вернулся с полей с тяжелыми охапками ветвей тутовых деревьев, он увидел странную картину и от отчаяния присел на землю. Над его шкаф-квартирой огромными стаями, словно черные тучи, кружили птицы с шелкопрядами в клювах, тех самых, которых Далаказан кормил всё это время, работая как мул день и ночь.

На следующий день пришел агроном Адпатто вместе с милицией и конфисковал шкаф-квартиру Далаказана за нанесенный государству экономический ущерб. Когда шкаф-квартиру, загрузив с помощью автокрана на борт грузовика, увезли, Далаказан почернел от горя и зарыдал, стоя на коленях.

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула! — плакал он, глядя в небо.

Потом встал с места и побежал за грузовиком. Грузовик ехал с большой скоростью, поэтому Далаказану не удалось догнать её. Он бежал вслед за машиной до самого городского отделения милиции. Там он три дня умолял, чтобы милиция отдала ему конфискованную шкаф-квартиру и непрестанно кричал:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

На его крики у городского отделения милиции явились двое правозащитников и один независимый журналист.

— Ну, господа работники правоохранительных органов, отдайте человеку шкаф. Он ни в чём невиноват — сказали они, пригрозив пикетами и митингами в поддержку Далаказана.

На следующее утро милиция решила отдать шкаф-квартиру Далаказану, но с условием, что в шкафу он откроет библиотеку, в целях повышения уровня знаний жителей села «Таппикасод». Далаказан согласился и вернулся домой со своим родным шкафом на плечах. Груз был тяжелым, так как он был набит книгами, и поэтому Далаказан шёл с вздутыми шейными артериями, тяжело дыша и пыхтя. Когда он вернулся свой родное село «Таппикасод», сельчане обрадовались, что у них тоже, наконец, появилась библиотека, и отныне они будут жить цивилизованно. С такими добрыми намерениями сельчане выстраивались на длинную очередь, чтобы скорее зайти в шкаф-библиотеку и взять что-нибудь почитать.

— Добро пожаловать, дорогие книголюбы!

В нашей библиотеке есть книги Эрнеста Хемингуэя, такие как «Старик и море», «Снега Килиманджаро», «Прощай, оружие» и книги Франца Кафки «Америка», «Процесс». Есть также интересные книги Достоевского, Тургенева и Льва Толстого, Пушкина, Лорки и Джорджа Байрона — сказал Далаказан, спеша порадовать своих односельчан.

— А зачем нам книги Хемингуэя, Кафки, Толстого и других авторов, которых ты назвал. А что, разве в твоей библиотеке нет бестселлеров премудрого демократора нашей страны и писателей, поэтов-подхалимов, ляганбардаров ХХI века? — удивлённо спрашивали жители села «Таппикасод».

Услышав это, Далаказан закричал как сумасшедший:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

— Тут сон Гурракалона прервался, и он увидел Фариду, которая умывалась холодной водой, стоя в тазике в холодной комнате. Комнату не согревал обогреватель, так как в полночь снова отключили свет. Гурракалону тоже пришлось умыться стоя в тазике, обливаясь холодной водой. Пока он умывался, он страшно замерз. Быстро набросив на себя пижаму и укрывшись корпой (толстым ватным одеялом), он долго трясся от холода, стуча зубами словно человек, заболевший лихорадкой.

49 глава Тракторист по имени Пахтаплан

В Таппикасод пришла весна. Не во сне, а наяву.

— Чка — ди — ди — ди — ди! Чка — ди — ди — ди — ди! — пели птахи на высоких тополях в садах, огороженных чаврой (чавра — изгородь из ветвей и хворостины). Берега реки тоже покрылись зеленой травой, зелеными зарослями и камышом. У оврагов и на лужайках цвели бесчисленные одуванчики, жёлтой россыпью на зеленом живом ковре. Даже шкаф-квартира Далаказана, расположенная на берегу реки, похорошела среди весенних зарослей, сквозь которые в лунной ночи тянулась зигзагом тропа, похожая на белую змею.

Дом Гурракалона и Фариды стоял на высоком берегу реки. Через окно, выходившее на реку, можно было видеть как на ладони село Таппикасод. Фарида смотрела в открытое окно на местное кладбище, которое было усыпано алыми маками. Глядя на кладбище, она невольно вспоминала свою покойную свекровь, которая ушла из жизни слепой, так и не увидев своих внуков. Была бы она жива, Фарида не оставила бы её одну, то есть она тоже жила бы с ними здесь, в Таппикасоде, счастливо, и никто бы не осмелился обвинять Фариду о том, что она, якобы, отравила свою бедную беспомощную свекровь. Людей, которые работают не ногами, а языком, распространяя разные слухи, хоть как-то можно понять и перетерпеть. Но она не ожидала такой жуткой клеветы в свой адрес от своего собственного мужа. Ради сохранения семьи она смогла бы стерпеть любое издевательство со стороны Худьерды, только бы их дети не остались тирик етимами (тирик етим — сирота, у которого живы родители). Но клевета тронула Фариду до глубины души, и она окончательно решила начать свою жизнь заново, связав свою судьбу с другим человеком, то есть с Гурракалоном. Это было решение, на которое она имела полное право и по закону, и по канонам религии. Она благодарила Бога за тот день, когда ей посчастливилось встретится с Гурракалоном, который помог ей стать на ноги. Без Гурракалона Фарида могла бы потерять своего сына, которого она сама по собственной воле передала в руки башмачнику-палачу Абу Кахринигману бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касуму. Именно он, Гурракалон, спас Ильмурада от рабства. Он любит и оберегает Фариду, не пёт и не курит. Любит детей Фариды, как своих. Чтобы не утруждать Фариду поездками в город, Гурракалон привез все инструменты и станки из своей ремонтной мастерской в Таппикасод, и они стали работать дома, выполняя заказы клиентов. За эти месяцы Ильмурад уже освоил ремесло башмачника и занимался шитьем, мелким ремонтом и латанием. В свободное от хозяйственных дел время Фарида тоже помогала мужу и сыну, сортируя готовую обувь, убирая кожаные лоскутки и складывая их в мешок. Гурракалон выполнял самую ответственную часть работы. Он делал заготовки для обуви с помощью картонных макетов, и раскраивал детали обуви, разрезая кожу закройным ножом. Это было, во-первых, опасно, во-вторых, человек, не знающий тонкостей работы обувщика, мог допустить перерасход кожи или брак. Гурракалон знал, как нужно экономно резать кожу, оставляя, как можно меньше лоскутков. Собранные лоскутки кожи, он хранил в амбаре. Они использовались зимой в качестве топлива для буржуйки и очага. У Гурркалоне был также небольшой огород, в котором он выращивал картофель, кукурузу, бахчевые культуры и другие овощи — всего понемногу. Кроме того, у него была шолипоя (рисовое поле) размером в 25 соток, на котором они выращивали рис. Одним словом, Фарида только теперь начала чувствовать себя настоящей хозяйкой в доме и свободным, счастливым человеком. Иногда ей даже казалось, что все это ей только мерещится или снится. Дети тоже были довольны. Мекоил уже ходил в школу, а Зулейху устроили в детский сад.

Самое романтичное и опасное приключение произошло накануне. Фарида с Гурракалоном решили как то раз в свободное время прогуляться по тропе, которая извивалась над глубокими оврагами. Они шли по тропе заросшей густой травой, и вдруг Фарида увидела вдалеке на поле работающий бульдозер «Алтай» желтого света, который урчал, волоча за собой борону и поднимая облака пыли.

— Неужели это тракторист Газинияз? — подумала Фарида обрадовавшись.

Она рассказала Гурракалону об осенних ночах, окутанных холодным и густым туманом, и о трактористе Газниязе, который пахал на своем одиноком тракторе в ночном поле, распевая грустную песню о несостоявшийся своей несчастной любви, которую он потерял когда-то по воле жестокой, безжалостной судьбы. Гурракалону жалко стало Газинияза.

— Бедный Газинияз — проборматал он, шагая рядом с женой.

— Я познакомлю тебя с Газиниязом, милый мой, он хороший и честный человек — сказала Фарида.

Они пришли на край поля, где пахал одинокий тракторист. Бульдозер возвращался обратно с другого конца поля, а за ним летела стая ласточек. Фарида стояла на краю поля с полевыми цветами в руках и с венком на голове, который сплёл Гурракалон по дороге и подарил ей. Но её улыбка погасла, когда она увидела в кабине приближающегося бульдозера «Алтай» совсем другого человека. Когда бульдозер «Алтай» желтого света остановился, из кабины спрыгнул низкорослый пузатый человек, почти без шеи, в кирзовых сапогах, с очень серьезным лицом. Он заглушил мотор и стал чистить борону от стеблей хлопчатника и осматривать двигатель с карбюратором.

— Здравствуйте, Газинияз! — сказал Гурркалон, с почтением обращаясь к низкорослому трактористу. Тот, не отрываясь от работы, оглянулся в сторону Гурракалона и хмуро сплюнул сквозь зубы. Его плевок вылетел словно яд, который слетает с языка индийской кобры.

— Ты чё, мужик, крыша, что ли, поехала у тебя? Какой я тебе Газинияз? Или издеваешься надо мной? Ну, ну, продолжай, коли тебе жить надоело. Сделаю дырочку в твоём пустом черепе, или нет, в черепе набитом дерьмом, с помощью вот этого инструмента — сказал низкорослый пузатый и хмурый тракторист, вытаскивая из голенища сапога большой гаечный ключ.

— Простите, тракторист-ака, мы перепутали вас с одним человеком — сказала Фарида, извиняясь.

— Что-о, перепутали с человеком? А я что, по-твоему, зверь что ли? Ты сперва на себя посмотрела бы, дура! Сейчас как дам по твоей роже этим ключом, и рот твой соединится с ушами! Я не Газинияз, а Пахтаплан! В советские время я был победителем социалистического соревнования! Поднимал целину вместе с многоуважаемым, мудрым генеральным секретарем коммунистической партии Советского Союза, товарищем Леонидом Ильичом Брежневом! Если бы не развал СССР, я бы получил орден Ленина! А вы кто такие, чтобы смеяться надо мной?! Кто вообще дал вам права?! — сказал сердитый тракторист.

— Ты, чего себе позволяешь, а, чувак?! Крутой, что ли?! Дырку, говоришь, сделаешь в моем черепе? Ха, твоё время ушло! Сейчас мы живем в независимом Узбекистане! Хорошо, что развалился твой СССР, и ты не успел получить ордена Ленина! А то стал бы большим чиновником, как там… первым секретарем компартии Узбекистана и отправил бы многих невинных людей в концентрационные лагеря в архипелаге Гулаг и в тайге Дальнего Востока! Говоришь, ты не Газинияз, а Пахтаплан! Был бы ты Газиниязом, ты бы поставил половину себя на лето, а другую половину оставил бы на зиму! Газинияз не такой, как ты, с холодным арктическим ледяным лицом и сердцем. Он не гоняется за званиями или орденами! Он скромный тракторист с чистой душой и огненный патриот своей отчизны! А ты, набрав в рот воздуха, говоришь СССР, Ленин! Брежнев! СССР же был гигантской тюрьмой народов! Не было никакой свободы! Религиозников, всяких там раввинов, попов и мулл отправляли рубить лес в болотах Сибири, кормить своей кровью комаров — кровососов, — и они не возвращались домой. Либо утопали в болоте, либо замерзали словно мамонты в суровую сибирскую зиму. Твои соратники и кумиры превращали мечети, синагоги, храмы и церкви в овощехранилища и разводили костры из священных и исторических книг, которые горели месяцами! Люди, которые стали безбожниками, всю жизнь работали, словно запрограммированные роботы, как рабы и рабыни, живя в коммунальных квартирах, получая мизерную зарплату! Многие, не дожив до пенсионного возраста, умирали, потеряв здоровье! Остальные пенсионеры получали пенсии, которых хватало только на бесполезные таблетки! Твои коммуняги построили общий котел и, раздав другим братским народам чайные ложки, смастерили себе гигантские черпаки! А люди толпами стояли у дверей магазинов в очереди, чтобы купить буханку хлеба и бутылку кефира! А сейчас эвон как живут люди! Богатые свободные! Умеешь делать бизнес, пожалуйста, делай деньги честным путем, хоть миллиард долларов в месяц, и никто тебя за это не посадит в тюрьму, и не расстреляет! — сказал Гурракалон.

— Aх ты буржуй несчастный! Ты лучше открой свои глаза пошире и посмотри, что творится вокруг! Народы которые в Советские времена жили дружно как члены одной семьи, сейчас зверски убивают друг друга! А эти религиозники твои превратились в террористов и взрывают себя в многолюдных местах даже в храмах и в мечетях! Взрывают бомбы, начиненные болтами, гвоздями и гайками, убивая сотни ни в чем не повинных людей на базарах и в метро! Убивают детей, беременных женщин, воюют оставляя за собой руины, превращая в пепел красивые города, построенные веками! Уничтожают школы, давая в руки детям автомата Калашникова, обучая их стрелять из гранатометов и изготавливать бомбы кустарным способом! Как воруют народные деньги твои богачи, которых ты боготворишь! А не твоя ли лженезависимая республика стала гигантской тюрьмой?! Вон сколько ни в чем не повинных молодых людей гниют заживо в концентрационных лагерях твоей независимой, лжедемократической страны, и сотни из которых умирают в карцере, где их убивают под адскими пытками и издевательствами! Половина населения страны стали рабами-гастарбайтерами в соседних странах, и многие из них возвращаются домой в гробах! Если твоя республика такова, как ты себе представляешь и восхваляешь, то пусть она обеспечит свой народ работой в своей стране! Сейчас люди стали бояться поехать куда-нибудь в соседние страны, не то, что там на курорт или в санаторий, а просто так или по делам. Потому что их там убивают бритоголовые националисты — фашисты, расисты или религиозные фанаты! Сейчас получить визу труднее пыток ада! А в советские времена народы двигались совершенно свободно и безопасно по огромной территории безо всякой визы, только с одним паспортом! Тогда армяне с азербайджанцами жили, словно родные, в мире и согласии! Грузины, абхазцы, осетины были едины! Чеченцы, дагестанцы не враждовали с Россией! Киргизские фашисты не убивали узбеков, где они стали заложниками. Убивая этнические группы людей в своем доме, не ликовали они тогда, подло называя это победой! Тогда таджики узбеки, киргизы и другие народы не знали, что такое национализм, сепаратизм, фашизм и религиозный фанатизм! Странно! Жуликов, которые незаконно приватизировав рудники и крупные компании, воруют народные деньги в колоссальном размере, не платя при этом ни копейки государству, ты считаешь богатыми и честными людьми?! Желтая пресса с царской цензурой и репрессии различного рода — это, по-твоему, свобода?! Я плевал на такую свободу и на жуликов, которых ты называешь честными богачами, понял?! И тьфу на тебя тоже! — сказал тракторист Пахтаплан.

— Иди ты знаешь куда, коммуняга ты красная! Пахтаплан ты Павлик Морозович! Если бы твой Ленин со своим Сталиным не разделили республики, создав специальную провокационную географическую карту так, чтобы у этих дружеских народов, в случае раскола, сразу возникли территориальные проблемы и споры, перерастающие в конфликты, и чтобы они не смогли объединиться, то эти народы никогда бы не подняли руку друг на друга. Это вы, коммуняги, виноваты во всем! Ещё говоришь, плевал… Да я тебя… — сказал Гурракалон и бросился на толстого и низкорослого тракториста.

Тракторист, успев отскочить назад, начал проворно укреплять оборону, принял позу каратиста, с гаечным ключом в руке, который он вынул из голенища сапога.

— Ну, иди сюда, буржуй тыквоголовый! Стукнув тебя этим ключом пара раз по башке, я украшу солидной шишкой твою безмозглую независимую голову, и тогда ты, может быть, начнёшь, наконец, соображать! — сказал низкорослый и пузатый тракторист Пахтаплан.

Стараясь их разнять, Фарида стала кричать в панике:

— Пахтаплан-ака! Гурракалон, дорогой, постой! Остановитесь! Не надо драться!..

Но мужики дрались, бросаясь друг на друга как бульдоги. Гурракалон знал несколько приемов рукопашного боя, и неожиданно, схватив за руки тракториста Пахтаплана, ловко заломил их за спину и нанес ему удар коленом в лицо. Нос тракториста Пахтаплана разбился, и из него хлынула кровь. Но тут раздался глухой стук, и Гурракалон, схватившись руками за голову, сначала стал на колени, потом упал на землю. Он лежал без сознания, а вся голова его была крови. Фарида испугалась и, нагнувшись над Гурракалоном, стал приводить его в чувство.

— Гурракалон! Дорогой, очнись! Не пугай меня, любимый! Не умирай! Я не могу жить без тебя в этом мире, слышишь, очнись!.. — плакала она, вытирая кровь мужа платочком. Тракторист Пахтаплан подошел к своему трактору с окровавленным гаечным ключом в руке и сплёвывая сквозь зубы, спокойно завёл двигатель и залез в кабину.

Тут Гурракалон пришел в себя, словно боксер после нокаута, и спросил:

— Где я?

Фарида ещё сильнее испугалась и зарыдала.

— Мы на поле, Таппикасода! Вставай, дорогой, вставай! Пойдем домой!.. — продолжала она плакать, стараясь приподнять мужа.

Гурракалон, опираясь на жену, поднялся и стал уходить, как раненый воин, который покидает линию огня на поле боя в сопровождении санитарки. Нервный тракторист Пахтаплан, резко нажав на газ, развернул свой трактор «Алтай» желтого цвета в сторону Гарракалона и Фариды, и, словно вражеский танкист, который намерен затоптать наших в грязь, стал наезжать на Гурракалона с Фаридой. Трактор рывком двинулся вперед, и Фарида с Гурракалоном еле спаслись, отскочив в сторону. А тракторист Пахтаплан рухнул вместе со своим бульдозером в глубокий овраг. Трактор, перевернувшись, долго катился вниз, поднимая пыль, словно огромный железный сундук. Когда пыль развеялась, Фарида увидела низкорослого, пузатого тракториста Пахтаплана, который чудом остался в живых.

50 глава Одноногий покупатель

Великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум шел по обувному базару, как хищный зверь по тайге, который ходит и помечает мочой территорию своего владения. На этом базаре у Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума были точки, где он реализовывал свои товары. Раз в день он приезжал сюда на своём «Запорожце», похожем на майский жук, проверял ход торговли, собирал выручку, словно инкассатор, и уезжал домой.

Когда Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум подошел к одной из своих торговых точек, то он увидел одноногого покупателя на костылях, который разглядывал сапоги, примеряя то один сапог, то другой на свою единственную ногу. Высокорослый, тощий покупатель с длинным ишачьим лицом и с большими коровьими глазами напоминал Абу Кахри Нигаману бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдул Касуму аиста, который стоял в своем гнезде на одной ноге. Наконец, тощий покупатель высокого роста, с большими коровьими глазами и с длинным ишачьим лицом, решил купить кирзовый сапог, который подошёл к его единственной левой ноге.

— Не жмет? — спросил покупателя продавец.

— Нет, вроде, подошел — ответил покупатель, пройдясь туда-сюда на костылях.

. — Простите за глупый вопрос, а что с Вашей ногой? — спросил продавец.

— Э-э, братан, это долгое история. Это было в советское время. Тогда шла афгано-советская война. Я по природе патриот и рвался на войну. Написал заявление в военкомат, мол, я гражданин Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч хочу на фронт и прошу отправить меня хоть товарным поездом в Афганистан, на войну, хочу, мол, геройски защищать родину советскую. Но моё заявление не приняли, в связи с тем, что я был рецидивистом и долгие годы скитался по трудовым исправительным колониям тогдашнего Советского Союза. Кроме того, я был форточником, то есть открывал форточки кошельков, карманов, сумок и так далее и тому подобное.

— Извините, гражданин Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч, мы Вас в Афганистан отправить не можем. — сказали мне в военкомате. — Мы опасаемся, что Вы можете украсть месячную получку у своих однополчан, находясь в окопе во время артобстрела, или в танке или в БТРе. Мы думаем также, что Вы не побрезгаете опустошить карманы своих командиров, разрезав их кошелёк штык-ножом и лишив их полученной зарплаты.

Но я не мог спокойно смотреть на убийство наших солдат в Афганистане и пешком пошел на войну через перевал Саланг в горах Хиндикуша.

И вот иду я на войну с сапёрной лопатой, которую я украл из амбара военной комендатуры и — на тебе, — меня арестовали бородатые афганские пограничники.

— Ассалому алекум, бародорони азиз, — говорит один из них. — куда путь держим на ночь глядя.

Я говорю, как куда? На войну, говорю.

— Вы мусульманин? — последовал вопрос.

— Нет.

— Ах, понятно, христиан значит?

— Нет, я — коммунист, то есть комсомолец.

— Странно, разве такая религия существует?

— А почему бы и нет? — говорю я им с удивлением. Вот вы молитесь Аллаху, да? А мы наоборот, поклоняемся человеку, ну, этим… вождям, таким, как Карл Маркс, Ленин, Сталин, Хрущев Никита Сергеевич, Леонид Ильич Брежнев, Константин Черненко и так далее.

Тут кто-то из пограничников говорит:

— Астагфируллах!

Другой продолжал допрос. Я бы ответил на его вопросы, если бы один из бородатых пограничников не закричал:

— О, харомизада еретик! Он украл мою пайсу! — вопил он, указывая на меня и глядя на разрезанные карманы своих штанов.

Оказывается, Афганцы называют деньги пайсой. Да, признаюсь сразу, что я по привычке действительно спер его пайсу, незаметно и быстро разрезав карманы его штанов в причудливой форме.

После этого они ударили меня прикладом автомата по голове, и я упал в обморок. очнулся я в землянке. Вы знаете, может, Вы не поверите, это была для меня романтика. Жаль, что не было там печурки, где с треском горят березовые поленья со смолой, и не оказалось гармони. Но я всё же пел без печурки и без гармони свою любимую фронтовую песню на стихи Алексея Суркова «Землянка». Вот так я примерно пел тогда:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти — четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От моей негасимой любви.

Тут загремели дверные замки с цепями, и в землянку ворвался с автоматом в руках сердитый охранник, у которого я спер пайсу, то есть деньги, и он начал меня бить прикладом автомата Калашникова.

— Ты еще поешь, сволочь, шайтан! — кричал он.

В этот момент зашли еще трое бородатых пограничников, и один из них приказал, чтобы меня вытащили наружу.

Ну думаю, Слава КПСС, что наконец-то они освободят меня. Но не тут то было. Они завязали мне веревкой руки и ноги. Перед тем заклеить мне рот скотчем, палач начал точить нож о камень. Кто-то вырыл кетменем небольшую лунку там, где я лежал. Я говорю, братцы, что вы делаете?

— Мы тебя зарежем, молись, чужеземец — сказал палач, потирая остриё ножа о рукавы рубахи, как бы очистив лезвия ножа.

— Да, вы что, товарищи, на самом-то деле. С ума сошли что ли? Как же я могу молиться, если не знаю молитву — сказал я.

— Это твой последний шанс, и ты можешь говорить все, что хочешь напоследок, давай безбожник, побыстрее, а то у нас времени очень мало — торопил палач.

— Ну хорошо тогда — сказал я, подумав, что они шутят и, настроив свой голос, начал петь:

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущённый

И в смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим, —

Кто был ничем, тот станет всем.

Припев:

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интернационалом

Воспрянет род людской!..

— Ну, хватит, достаточно, шайтан, остальные куплеты будешь петь в аду — сказал палач, крепко заклеивая мой рот скотчем. Потом они подтащили меня, словно барана, поближе к лунке и палач, произнося слова «бисмин аллаху акбар» собирался перерезать мне горло, но тут вдруг прилетела наша доблестная военная авиация и началась ковровая бомбардировка. Недалеко от нас упала со свистом авиабомба и взорвалась. Я потерял сознание. Когда пришел в себя, я увидел палача, лежащего с ножом в руках, а его голова лежала рядом с ним.

— Ну, думаю, дела, и хотел подняться, смотрю, нет моей одной ноги. У меня не было времени, для страха и слёз, так как нужно было удрать скорее с того места, пока не пришли боевики. Поэтому я быстро начал разрезать веревки, которыми были завязаны мои руки, используя нож палача, того самого, который торопил меня, не давая мне допеть Интернационал. Освободив руки, я сорвал скотч со рта и тут почему-то вспомнил книгу Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке». Потом начал ползти как легендарный герой Алексей Мересьев. В этот момент я услышал разговор на узбекском языке и ошалел. Гляжу — идут в мою сторону двое в солдатской форме, и я их сразу узнал. Ими оказались мои односельчане Адкохор и Гоппоржон, которые в прошлом году уехали служить в армию. Они чуть не застрелили меня из карабина. Хорошо, что я успел закричать:

— Адкохор! Гоппоржон, это я, ваш односельчанин, товарищ Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч!

Адкохор с Гоппоржоном не поверили своим глазам.

— Ничего себе, Шурабидин-ака, что Вы тут делаете? — спросили они.

— Эх, это долгое история — говорю я им.

Они приподняли меня и я, упираясь на них, поковылял на одной ноге. Пока они вели меня до военного вертолета, я им обоим очистил карманы. То есть спёр их получки вместе с военными билетами. А что делать — привычка у меня такая. Не могу жить не воруя. Потом лечился в госпитале и получил медаль за отвагу. Назначили мне солидную пенсию. Вот сегодня я получил пенсию и пришел сюда, чтобы приобрести себе новый сапог. Не босиком же мне идти на войну, правильно? Ну, сколько просим за сапог? — сказал одноногий покупатель Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч, заканчивая свой интересный рассказ.

Продавец называл цену.

— Ну, это за пару сапог, а я хочу купить только один сапог и заплачу половину цены от той, что вы назвали. Вот, берите — сказал инвалид афганской войны товарищ Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч, протягивая продавцу половину цены.

— Не-е-ет, я продаю сапоги только парами. Так, не пойдет, не-е-е, не-е, давайте, снимайте сапог — сказал продавец.

— Нет, не сниму, хоть убей! — сказал упрямый инвалид афганской войны товарищ Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч.

Тут в разговор вмешался Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум.

— Ты чего одноногий?! А ну-ка сними сапог, пока я тебя не укокошил! — пригрозил Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум.

— Я герой афганской войны Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч! А кто ты такой вообще?! Чего ты вмешиваешься в наш разговор?! Катись отсюда, козел! — сказал Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч, тыкая своим костылем в грудь Абу Кахринигману бужуру Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касуму.

А про характер Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума наши читатели хорошо знают. Он — цоп! — ухватился за конец костыля Журабидинова Шурабидина Турабидиновуча и нанес несколько ударов кнопочным шилом в его здоровую ногу.

— Тот от жуткой боли закричал во весь голос, качнулся и, потеряв равновесие, упал, ударившись головой о бетонную поверхность. Быстро собрались люди и окружили бедного инвалида Журабидинова Шурабидина Турабидиновуча. Он лежал, распластав руки, с окровавленной головой, с сапогом, надетым на единственную ногу. Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум с презрением снял сапог с ноги Журабидинова Шурабидина Турабидиновуча и отдал его своему продавцу. Кто-то опознал одноногого покупателя и сказал:

— Э-э, да это же наш односельчанин, отпетый алкаш Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч, который в прошлом году по пьянке заснул на рельсах железной дороги, и поезд отрезал ему ногу! Кажется, он снова напился.

Видимо, кто-то успел позвонить в родную милицию, и она приехала завывая сиренами вместе с каретой скорой помощи. Милиция опросила свидетелей, и Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума, в присутствии понятых, арестовали, предъявив ему обвинение. Потом посадили его в «воронок» и увезли в следственный изолятор.

51 глава Рисовое поле

Хотя Фарида раньше торговала рисом, но она не знала, что сезон посева риса бывает столь романтичным. Глубокие овраги, похожие на голландский сыр «весь из дыр», с бесчисленными дуплами, в которых гнездятся ласточки и голубые вороны, благоухающие лоховые леса, юлгуновые заросли, дикие тополя, шумящие на ветру зеленые тростники, рисовое поле на берегу реки с гладкой словно зеркало поверхностью воды, бурлящая река, влажные пески и чистые камушки, умытые волной, урчание далекого экскаватора, дехкане, работающие на рисовом поле, пронзительные гудки поездов и доносящийся издалека ритмичный стук колес, — все это сливалось в гармонию музыки и околдовывало человека.

Пекло майское солнце. Фарида с Гурракалоном работали по колено в воде, очищая шолипою от прошлогодних водорослей, которые мешали расти рису. Илмурад готовил чай на костре в почерневшем кумгане, который стоял посреди огня как гордый и непокорный еретик, которого сжигали на костре за то, что он настаивал, твердя, что земля круглая и что она вращается вокруг солнца и вокруг своей оси. Мекоил с Зулейхой, словно охотящиеся кошки, двигаясь тихо и медленно, сантиметр за сантиметром, тянули руки к стрекозам, желая поймать их. Лица и руки ловцов отражались в больших глазах стрекоз, которые, услышав шорох шагов, улетали восвояси. Гурракалон был одет в шорты и работал, укрыв голову от солнца соломенной шляпой.

— Ты знаешь, кого ты мне напоминаешь, дорогой? — спросила Фарида, не отрываясь от работы.

— Арнольда Шварценеггера? — ответил вопросом на вопрос Гурракалон.

— Не-а.

— Ну, тогда Жана Клода Вандама?

— Снова не угадал — улыбнулась Фарида. И продолжала, весело смеясь: ты напоминаешь мне пугало огородное, которое я люблю с детства.

— Ну, да, конечно, дорогая. Я твое пугало огородное, а ты — мое осеннее поле. Я берегу тебя и наших детей, пугая назойливых и прожорливых птиц дабы они не выклевовали вас — сказал Гурракалон, кидая со всего размаху охапку водорослей на край шолипои. Водоросли с комками земли в корнях летели, словно комета с хвостом, и падали на краю поля, прилипая к почве.

Мекоил, который гонялся за бабочкой, подошел к краю шолипои, где работали Фарида с Гурракалоном, и решил тоже спустится в воду. Прозрачная вода была теплая, и Мекоил стал передвигаться по воде как цапля в болоте. Неожиданно его укусил за ногу водяной жук, и он, в панике шлепая по воде, выскочил из шолипои. Фариду и Гурракалона эта сцена развеселила, и они смеялись от души.

Счастливая пара работала до обеда, когда Ильмурад позвал их к столу. В солнечном Узбекистане пекло. Семья устроилась под навесом и начала угощаться, чем Бог послал. Они обедали, наблюдая за ребятами, которые гнали коров через мелководье реки. Коровы проходили караваном на другой берег, касаясь воды выменем. На берегу в юлгуновых зарослях они паслись, катая на себе птиц. Фариде резали глаза лучи солнца, которые отражались от окон кабины экскаватора, который тарахтел вдалеке, загружая в самосвалы щебень из котлована. На песчаном острове кричали рыбаки. Одетые в белые кальсоны, они тянули рыбацкую сеть, с шумом и криком загоняя рыбу в лагуну. Над шалашом низко пролетела пара уток и, крякая, нырнула в ближайший тростник, где на вольном ветру колыхались камыши.

После обеда Гурракалон с Фаридой продолжали работать и трудились до самого заката солнца. Когда солнышко закатилась за горизонт, в алом небе покраснели облака, и заалела вода в реке. По мелководью возвращалось стадо коров с вздутыми животами. Они мычали, еще больше украшая прекрасный вечер. Но тут, надрывно запевая свои печальные песни, начали безжалостно кусать комары. Они были такими назойливыми, что Фарида с Гурракалоном не успевали от них отбиваться. Дети стали жаловаться на них, и всей семье пришлось остановить работу и пойти домой.

Пока они поднимались по крутому спуску, вокруг стемнело. Они вернулись домой, помылись, сели на чорпаю, чтобы отдохнуть перед телевизором, пока Фарида готовила ужин. Ильмурад зажег промокший кизяк с хворостом, наполнив дымом двор, и разогнав тем самым рой комаров-кровососов. Из-за шкафа — квартиры Далаказана медленно начала подниматься луна, освещая окрестность своим тихим светом. После ужина Фарида постелила пастель на чорпое, натянула москидную сетку и все легли спать под пологом, чтобы не кусали комары.

— Как хорошо спать внутри полога, когда снаружи кишмя кишит рой кровожадных комаров — сказала Фарида.

— Да-а-а — согласился Гурракалон.

Неожиданно он протянул руку, коснулся её упругой груди и шепотом спросил:

— Сегодня будем?

— Пусть дети заснут, потом… — ответила Фарида, тоже шепотом.

Они лежали рядом, разговаривая в ожидании момента, когда дети уснут. Но сами заснули раньше детей. Фариде приснился тот самый Далаказан, который разговаривал с каким-то чиновником около своей шкаф-квартиры.

— Далаказон-ака, нужна Ваша помощь — говорил чиновник. В связи с подорожанием бензина наши автобусы перестали ходить по маршруту Таппикасод — Кумтепа. Говорят, что Вы катаете не только детей, но и чиновников, таких как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум. А что если Вы будете работать в нашем парке водителем и перевозить людей в своем шкафу от Таппикасода до город Кумтепа? А то боимся мы народа, как бы он не восстал и не совершил революцию, не свергнул нашего многоуважаемого незаменимого вечного демократора страны с трона. Мы платили бы Вам ежемесячно солидную заработную плату, и за короткий срок Вы поправили бы своё финансовое положение. Помогите, как говорится, а за нами не заржавеет.

Далаказан согласился. Чиновник обрадовался.

— Спасибо Вам, господин Далаказан-ака за понимание и за выручку в трудное время — сказал он.

Итак, Далаказан начал перевозить людей от Таппикасода в город Кумтепа. Пасажиры ехали стоя из-за отсутствия сидений в шкафу. Был у него чересчур высокий и худой кондуктор, с шарообразной головой, который, орудуя коленями и проталкиваясь среди пассажиров, продавал билеты и собирал деньги.

— Так, граждане, покупаем билеты! Передавайте деньги! Товарищ, у Вас есть билет?! Нет? А почему? У Вас есть удостоверение «Обшества слепих»? Ни фига себе! Вы же видите прекрасно! Как же Вам не стыдно, а, молодой человек?! Давайте быстренько купите билет, не то мне придется вышвырнуть Вас на следующей остановке! А Вы, аксакал? Билет есть у Вас? Что? Вы — инвалид Великий Отечественной Войны?! Да, Вы не показывайте мне удостоверение! Лучще вытаскивайте деньги из голенища своей махси! Давайте, бабай, покупайте билет! Кому говорю, эй ты, аксакал, не слышишь, что ли?! — кричал он.

— Ты, сынок, не кричи на меня. Относись с уважением к старшим. Потому что я кровь свою священную проливал на войне, чтобы освободить народ и Родину от фашистских захватчиков! Я был отважным воином и прошел пешком всю войну с винтовкой в руках от Таппикасода до самого Берлина! Если бы не было нас, ты бы не работал в этой шкаф-машине кондуктором. Давно бы сгнил в концлагере! Либо в Маутхаузене, либо в Освенциме. Уважай сынок, фронтовиков. Нас и так осталось мало. Ну, коли ты относишься ко мне так грубо, то какая разница между фашистом и тобой? Ты — хуже Гестапо! — обиделся старик.

— Что? Я — Гестапо?! Ну, ты, козел бородатый! Инвалид несчастный! Зря фашисты оставили тебя в живых! Ну, ничего я исправлю их ошибку историческую! — закричал кондуктор и ударил ногой изо всех сил по лицу старика — участника второй мировой войны, защищавшего народ от фашистских захватчиков.

Тут случилось нечто странное: от сокрушительного удара у старика отвалились белая борода, усы и брови. Увидев это, кондуктор еще сильнее взбесился:

— Ах ты сволочь! Мошенник, негодяй! — закричал он, еще сильнее стукнув коленом в жывот лжеаксакала-зайца.

Кто-то в панике закричал:

— Господин водитель, остановите, пожалуйста, шкаф-машину здесь, я сойду! — сказал он.

Далаказан остановился, и многие пасажиры спрыгнули со шкафа-агрегата. Кондуктор с силой вышвырнул лжеинвалида войны, ударив его ногой под зад и локтем по голове. Лжефронтовик упал лицом в землю, подняв пыль, а Далаказан побежал с криком:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Перед въездом в город его остановил толстый, пузатый ГАИшник и, представившись, сказал:

— Старший лейтенант Мингсомбер, Ваши права, пожалуйста!

— У меня нет прав, я имею в виду человеческих прав — сказал Далаказан.

— Я прошу показать Ваше водительское удостоверение — пояснил ГАИшник Мингсомбер.

— А-а, ну, так бы сразу и сказали. Водительское удостоверение у меня есть. Вот, пожалуйста, на-чай-ник — сказал Далаказан, протягивая ГАИшнику Мингсомберу кипу денег.

— Я вижу с документами у Вас все — квас, то есть в порядке — сказал ГАИшник Мингсомбер.

Он взял деньги, с жадностью положил их во внутренний карман гимнастерки и снова отдал честь Далаказану.

— Можете ехать дальше, гражданин водитель! Счастливого пути!

Далаказан помчался босиком дальше с огромным шкафом на спине и весело крича:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Он мчался с большой скоростью и, не останавливаясь на перекрестке, побежал на красный свет светофора и, в результате, потерпел аварию. Раздался пронзительный звук тормозов — и шкаф-машина Далаказана столкнулась лоб в лоб с бензовозом. От сильного удара бензовоз перевернулся и, покатившись, ударился об столб и взорвался.

На этом сон Фариды прервался. Она проснулась.

52 глава Бой без правил в лунном поле

Наконец поле Гурракалонов было готово к посеву риса. Фарида не отправила Мекоила в школу и Зулейху в детский сад. Потому что было воскресенье. Маленьких детей оставив Ильмураду Гурракалон с Фаридой пошли по тропе к берегу реки, где их шалипоя серебрилась своей прозрачной водой и издалека казалась чистым зеркалом квадратной формы.

День был солнечным. В бескрайном синем небе не было ни облачка. Гурракалон шел с мешком на плечах, напичканным семенами риса. Вдоль тропы, по которой он шёл, тянулась полоса пышной зеленой травы, на которой сверкали, словно огни, алые маки. Мешок был довольно тяжелым и мокрым, так как влажные рисовые семена в нем уже дали остроконечные, бледно-зеленые ростки, которые уже распустили слабые корни и были готовы к посеву. Фарида шла с ведром в руках, которое скрепело, издавая печальный звук, похожий на крик гусей, летящих в осеннем небе над хлопковым окутанным туманом полем, где работал одинокий бульдозер «Алтай» тракториста Газинияза. Над полем гулял легкий ветерок, колыхая заросли юлгунов (юлгуны — степные можжевельники), порхали бабочки и стрекотали стрекозы. Над глубокими оврагами, на ветвях дикорастущих ив и тополей пели птицы. Издалека доносился тоскливый голос удода.

Когда Фарида с Гурракалоном подошли к берегу, они услышали хор квакающих лягушек и кряканье уток, которые доносились из тростника. Чувствовался запах водорослей. В прозрачной воде шолипои, как в зеркале, они видели своё отражение.

Гурракалон осторожно поставил мешок с семенами риса на небольшую горку щебня, на котором рос большой куст койтикана (бараньего чертополоха), у которого зеленые колючие коробочки были похожи на ежа, размером с горошину. Эти колючки к осени становились коричневыми и крупными, и своими острыми кручеными колючками прилипали к одежде человека, особенно к брючинам, и к хвостам коров и лошадей. Эти койтиканы особенно нелегко оторвать, если они вцепятся в шерсть овцы.

Открыв мешок, Гурракалон высыпал часть семян риса в ведро, которое подставила Фарида, и с ведром в руках босиком вошёл в прозрачную теплую воду. Взяв охапку семян, он начал рассыпать их, размахивая рукой плавными движениями. Семена рассыпались по рисовому полю, смешиваясь в тишине с шепотом дождя. Падая в воду, они оседали в мягкий грунт под тяжестью прозрачной воды.

Помогая мужу, Фарида наблюдала за его движениями и радовалась. Закончив работу, они сели на пригорок щебня, на котором рос большой куст койтикана, и, довольные своим трудом, стали любоваться рисовым полем с зеркально прозрачной водой, где, словно под стеклом виднелись только что разбросанные семена риса.

— Скажи, дорогой, почему ты при нашей первой встрече купил у меня рис? Ведь ты, как я вижу, — профессиональный рисовод, и у тебя тогда не было нужды в рисе — поинтересовалась Фарида.

— Вот в том то и соль, милая. Я тогда сидел и работал в своем вагончике, ремонтируя обувь, и по утрам слышал твой голос. Однажды я увидел тебя из окна мастерской и… влюбился с первого взгляда. С тех пор я каждый день стал ждать твоего прихода. Как я видел тебя, то я сразу столбенел, и сердце мое замирало. Я начал искать повод, чтобы встретится с тобой и увидеть тебя с близкого расстояния, желая утолить духовную жажду. Вот так мы с тобой и встретились тогда. Рис связал наши души, любимая! После этого я ещё больше полюбил рис и своё рисовое поле. Я счастлив!

— Я тоже — сказала Фарида.

— Ну вот, теперь нужно следить, чтобы в шолипое всегда было свежая вода — сказал Гурракалон. — Если в нем не окажется воды, то воробьи, налетая стаями, уничтожат семена. В прошлом году мой сосед по шолипое Арратопанов Калтакапан ночью выкопал канавку с той стороны моей шолипои, и вся вода ушла в сброс. Этот алкаш ненавидел меня из за свою жену, которая ушла от него. Дело в том что однажды его жена пришла ко мне домой, то есть сюда, где я жил один. Я думал она принесла обуви на ремонт. Потом выяснилась, что жена алкаголика Арратопанова Калтакапана пришла сказать, о том что она безумно любит меня. Я, конечно расстерялся, потом сказал, что мол, пардон, барышня, мне очень жаль, но я не люблю Вас. Она конечно горько заплакала и ушла обратно. Потом она бросив Арратопанов Калтакапан уехала в город. После этого Арратопанов Калтакапан от горе спился. Короче он той ночью выкопал канавку с той стороны моей шолипои, и вся вода ушла в сброс. К утру на высохшее поле прилетала огромная стая воробьёв и вылущила, как семечки, все семена, которые оказались на поверхности грунта, без воды. Когда я пришел, стая воробьёв с шумом поднялась в воздух как туча и улетела, сказав на своем птичьем языке «спасибо» за вкусный завтрак. В отчаянии я кидал в них камни и чуть не плакал. Мне пришлось заново засеять поле, и поэтому я намного опоздал с посевом. Когда я поздней осенью пришёл на поле с косой, чтобы собрать урожай, погода резко ухудшалась. Выпал снег. Урожай погиб под толстым покровом снега. Бывает и такое, моя любимая.

— А откуда ты знаешь, что шолипою высушил именно алкоголик Арратопанов Калтакапан? — сказала Фарида. Может это был другой человек?

— Ты права, дорогая, — сказал Гурракалон — как говорится, не пойманный — не вор. Но у меня было подозрение на Арратопанова Калтакапана, который по природе очень вредный и завистливый человек. Я уверен, кроме него никто не поступил бы так подло. Ну, как говорится, человек, который обжёгся на горячем молоке, будет осторожно пить даже холодный кефир. Так что мы с тобой теперь должны зорко охранять шолипою до момента, пока семена, пустив корни, не начнут прорастать. Иначе, нам придётся засеивать поле заново.

— Ты прав — сказала Фарида.

И они пошли домой.

Поднявшись наверх, они остановились на краю поля, слушая как поют жаворонки легко порхая в воздухе. Услышав песню жаворонков, они заулыбались, глядя друг на друга. Им послышался также голос Далаказана, который весело бегал по лужайке и кричал:

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

За Далаказаном бежал Ильмурад, у которого уже выздоровели ноги. А крикун бегал со своим шкафом на спине, распахнув руки, словно крылья авиалайнера, и не переставал:

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

В окне шкафа-квартиры Далаказана Фарида увидела Мекоила и Зулейху.

— Мамочка, папа! Дядя Далаказан катает нас в своем шкафу! — кричали они, весело смеясь. Услышав слово «папа» Гурракалон с Фаридой на миг остолбенели от удивления. Фарида даже заплакала, глядя на Гурракалона.

— Дорогая, почему плачешь? Мы, наоборот, должны радоваться тому, что дети уважают меня! — сказал Гурракалон махая рукой детям.

— Я плачу от счастья, любимый — сказала Фарида.

Наконец, Далаказан остановился и произнес громким голосом:

— Дорогие пассажиры! Наш лайнер приземлился в международном аэропорту «Таппикасод»! Так как у нас отсутствует трап, просим всех спрыгнуть на землю! Потом он нажал на ричаг, который был под рукой и открылась дверь шкафа наземного круизного лайнера. Спрыгнув из шкафа, дети подбежали к Фариде, и они вместе пошли домой.

Когда человек живет счастливо, то он не замечает, как быстро проходят дни. Вот так и Фарида не заметила, как прошёл день и быстро повечерело. Когда Фарида с Гурракалоном пошли сторожить шолипою, оставив под присмотр Мекоила с Зулейхой Ильмураду, над сонными оврагами и полями взошла луна. Вдалеке слышался лай собак. Сначала они шли по тропинке, потом по узкому краю шолипои, передвигаясь, словно канатоходцы, по натянутым канату, без шеста, отбиваясь от москитов. Луна и звезды отражались на воде шолипаи, которую бороздил ветерок. Квакали лягушки. Гурракалон шел с фонарем в руке, а Фарида с одеялом подмышкой. Они пришли к берегу, где плескалась вода. Дугообразные волны, серебрящиеся при свете луны, лизали песчаный берег и, словно золотоискатели, промывали звезды, скопившиеся на белой фарфоровой тарелке луны. В реке, сверкая серебряными чешуями, резвились небольшие рыбки, выпрыгивая из воды и ныряя, словно дельфины в океане.

Гурракалон сел на одеяло, которое постелила Фарида, поставил на песок зажженный фонарь и притянул к себе супругу. Они начали страстно целоваться, крепко обнимаясь и пьянея от наслаждения и прогоняя хлопками надоедливых комаров. Своими сильным руками Гурракалон прижимал к себе Фариду до хруста костей. Потом они скинули с себя одежду и начали заниматься любовью, не обращая внимания даже на укусы комаров. Гурракалон подмял под себя Фариду, и она сладко стонала, лежа под Гурракалоном с поднятыми вверх ногами, которые при лунном свете блестели как слоновые кости. Слышался звук тупого стука между ихными ногами и чмокание страстных поцелуев.

— Ох, ещё, ещё! — прошептала Фарида, ухватившись за ягодицы Гурракалона и с силой притянув его к себе. От напряжения у неё вздулись шейные артерии.

— Ассали-и-им! Я люблю тебя! Ты — моя прекрасная роза! Я буду наслаждаться твоим телом до самого утра! — шептал Гурракалон, лаская губами её упругие груди, покусывая их и продолжая движения, оскалив зубы как волк, который терзает свою жертву.

Они долго занимались любовью под открытым звездным небом. Наконец, они остановились. Теперь они лежали в сладкой истоме с переплетёнными ногами и обнявшись. Их разбросанная одежда эротично лежала на песке.

— Какое счастье — сказал Гурракалон, вновь и вновь целуя Фариду в мягкие губы и глядя ей в глаза, прихлопнув при этом камаров, которые кусали его.

— Да — сказала Фарида, тоже отгоняя москитов, лежа с раскинутыми руками и распущенными волосами. Потом они голыми купались в неглубоком месте реки, обнимаясь и страстно целуясь. Тела их сплелись, и они сново занялись любовью в воде. После долгих движений они остановились под ярко светшей луной и начали нырять в воду вместе и плавать. Они весело смеялись и их сплетённые тела были похожи на человека с двумя головами и четырьмя руками и ногами.

После купания они оделись и сели обнявшись у светящего фонаряотбиваясь от комаров. Вокруг фонаря, радуя глаза супруг, летали мотыльки и коричневые жучки. Вдруг Фарида увидела вдалеке человека, который шел по спуску.

— Смотри, милый, человек спускается на берег по тропе — сказала она.

— Аха, вижу, вижу, дорогая — сказал Гурракалон, спешно потушив фонарь, чтобы не засветиться.

Они тихо наблюдали за передвижением человека, который спускался на берег. Когда он подошел поближе, Гурракалон узнал его.

— Ах, он, сволочь! Это же алкоголик Арратопанов Калтакапан! Я так и знал! — зашептал он, когда тот человек подошел к их шолипое.

— Ты оставайся здесь милая, я подойду поближе и узнаю, что же он намерен делать — пошептал Гурракалон.

— Нет, я боюсь оставаться одной — сказала Фарида тоже с шепотом.

— Ну, тогда — за мной. Только без шума, хорошо? — сказал Гурракалон негромким голосом как командир разведчиков на войне.

Фарида одобрительно кивнула головой и последовала за Гурракалоном. Когда они, пригнувшись, тихо подошли к рисовому полю, они увидели как тот человек, лопатой копает канаву и вода вытекает из шолипои. Гурракалон не сдержался и крикнул возмущённо:

— Стой, Арратопанов Калтакапан! Что ты делаешь, завистник несчастный! Наконец-то я поймал тебя, гнида!

Услышав голос Гурракалона, алкоголик Арратопанов Калтакапан растерялся, но быстро взял себя в руки, поднял лопату и, крепко ухватив черенок двумя руками, словно американский бейсболист, держащий в руках биту, сказал:

— Аа-аа, ты здесь да, башмачник проклятый? Ну, иди сюда, с помощью вот этой лопаты я отделю твою башку от туловища и отправлю тебя на тот свет! Я ненавижу тебя, гад! Из за тебя я потерял свою любимую жену! Я убю тебя! — пригрозил он.

— Ах, ты алкаш конченный, вместо того, чтобы попросить у меня прощения, ещё и хочешь меня убить?! Но, но! Будь осторожен, как бы сам не отправился раньше меня в заоблачный мир! У меня такое ошущение, что ты ненавидешь меня за то что я отверг любовное признание твоей жены! Я что ли виноват, ежели твоя жена влюбилась в меня по уши?! — сказал Гурракалон, подойдя к алкоголику Арратопанову Калтакапану.

— Будь осторожен, милый! Он вооружен лопатой! — крикнула Фарида Гурракалону.

— Ты не волнуйся, дорогая, я не первый раз вижу таких придурков, как этот алкаш! Пусть только попробует напасть на меня, и я его одним ударом отправлю в нокаут! Черенок останется в его руках, а лопата застрянет в его заднице! — сказал Гурракалон, готовясь голыми руками покончить с вооруженным противником. Началась драка. Первым напал алкоголик Арратопанов Калтакапан, мобилизовав все свои силы и собираясь нанести Гурракалону удар лопатой по голове. Наконец он ударил лопатой, но лопата согнулась попав в руку Гурракалона, который блокировался руками. То ли блок Гурракалона оказался достаточно мощным, то ли лопата алкоголика Арратопанова Калтакапана была гнилой, на удивление своего хозяина, лопата согнулась буквой «Г». А Гурракалон, как ни в чём не бывало, по-прежнему стоял в стойке боксера и неожиданно нанес алкоголику Арратопанову Калтакапану прямой удар в голову. Алкоголик Арратопанов Калтакапан закачался, но, быстро придя в себя, ещё раз нанёс удар по голове противника. На этот раз он попал своей согнутой лопатой в ребра Гурракалона, и черенок его лопаты разломался на две части. Тут алкоголик Арратопанов Калтакапан по неосторожности пропустил правый апперкот и свалился, повернувшись лицом к шолипое. Гурракалон бросился на злоумышленника, словно голодный снежный уссурийский тигр, который бросается на кабана. Схватив Арратопанова Калтакапана, он начал бить его. Тот в панике закричал, зазывая на помощь людей, которые в это время спали сладким сном, или смотрели телик, или занимались более важными «дела» ми… Оба дерущихся сплошь покрылись грязью, шлепая и мутя воду шолипои. Они дрались пихтя под луной и шолипоя превратилась в своеобразный ринг с водой. Лицо, одежда соперников покрылись грязью и при свете луны блестели только их зубы и белки глаз. Гурракалон, словно участник боя без правил, который дерется на сетчатом ринге, резко схватил Арратопанова Калтакапана за шею и начал душить его словно питон, применяя удушаюший захват. От нехватки воздуха язык у алкоголика Арратопанова Калтакапана высунулся, и глаза у него расширились. Если бы их не разняла Фарида, то Гурракалон точно убил бы алкоголика Арратопанова Калтакапана, применив еще более опасные боевые приемы.

— Хватит, Гурракалон, перестань! Прошу тебя! Возьми себе в руки! А то убьешь его, и тебя посадят в тюрьму! Если ты любишь меня, остановись и отпусти его сейчасже! — сказала она, умоляя Гурракалона.

Пока она держала Гурракалона алкоголик Арратопанов Калтакапан быстро встал на ноги, весь в грязи, и выкарабкавшись из шолипои, спотыкаясь, побежал в сторону оврагов, где извивалась освещённая луной тропа, теряясь в зарослях юлгунов.

53 глава Ливень

Утром, выйдя во двор, Гурракалон увидел Далаказана, который около своего шкафа бил камнем алюминиевую миску, сплющивая и превращая её в плоский диск.

— Бог в помощь, сосед, что ты делаешь, если, конечно, не секрет?! — спросил Гурракалон.

— Да вот, строю параболическую антенну! А то мой телик не улавливает всех телевизионных передач нашей страны! — пояснил Далаказан.

— Аа-а-а, понятно. Это, наверное, от того, что у нашего государства нет своего спутника на орбите, который передаёт сигналы через космические реле-передатчики на наши антенны!

— Да?! А почему нет у нас спутника, когда в соседних государствах их по нескольку?! Говорят, что наша страна — самое великое государство в мире по росту внутреннего валового продукта, а тут такое! — удивился Далаказан, прекратив на миг бить алюминиевую миску камнем.

— Не знаю, дорогой сосед! Я не вмешиваюсь в политику! Мы — маленькие люди! — сказал Гурракалон, с опаской оглядываясь вокруг.

Далаказан продолжал бить миску камнем, словно первобытный человек, который делает орудие охоты из камня, прикрепляя его с помощью коры дерева к деревянному черенку. Когда параболическая антенна из алюминиевой миски была готова, Далаказан приставил к шкафу лестницу и полез на него. Установив самодельную антенну на шкафу, он подсоединил провода и спустился обратно вниз по лестнице. Потом зашел в шкаф-квартиру, но через минуту вышел из неё и снова полез на крышу.

— Ну, что, сосед, теперь твой телик показывает намного лучше?! — спросил Гурракалон, умываясь под самодельным умывальником и чистя зубы.

— Нет, почему-то не показывает. А я во что бы то ни стало должен посмотреть программу Игоря Кваши «Жди меня». Кто знает, может меня тоже где-то, кто-то ищет. Они ищут меня, ищут, потом господин Игорь Кваша с Машой Шукшиной скажут, мол, просим прощения, товарищи, но мы не смогли найти Далаказана Осу ибн Косу! Что тогда? Нехорошо ведь пропадать без вести, правильно?! Что Вы думаете по этому поводу, Гурракалон-ака?! Пожалуйста, выскажите своё мнение вкратце — сказал Далаказан.

— Да ты, сосед, сильно не переживай! Слава Богу, у нас в махалинских комитетах есть пасбаны (доносчики), есть также родная милиция, на худой конец. Если нужно, они тебя найдут, хоть из-под земли и без программы «Жди меня» Игорья Кваши и Маши Шукшиной. То есть, ты не пропадешь! — сказал Гурракалон с зубной щеткой во рту.

Тут, как в пословице узбеков «Борини гапирсанг, кулоги коринади» «Заговоришь о волке — тут же покажутся его уши», появились двое в синих спецовках, в пластмассовых касках и с папками подмышками. На них были резиновые сапоги и надетые на руки резиновые перчатки. На поясах у них были подтянутые ремни с цепями, как у альпинистов, и когтями на ногах, с помощью которых электрики лазят по столбам. Когда Далаказан спустился вниз, они показали ему свои удостоверения и один из них сказал:

— Мы — инспекторы из райэлектросети. Нам стало известно, что Вы незаконно пользуетесь электричеством. Не помешало бы взглянуть на Ваш счетчик, гражданин Далаказан Оса ибн Коса.

— Что вы говорите, господин инспектор?! Я — честный и добропорядочный гражданин своей страны! Как же я могу воровать электричество у родного государства?! Пожалуйста, можете взглянуть на мой счетчик, если не верите моим словам — сказал Далаказан.

— Ага, знаем мы вас, добропорядочных людей! Живете, блин, словно цари в шкаф-особняке с огромными алюминиевыми локатороми на крыше и ни копейки не платите за электричество! Вот из-за таких жуликов, как вы, опустела казна нашей страны, и поэтому у нас до сих пор нет своего собственного спутника на орбите! Это вы и ваши друзья, которые живут в шкафах, виноваты во всем этом! А ну-ка, покажите нам счетчик! Не то мы взломаем двери вашей загородной виллы! — пригрозил инспектор. Далаказан открыл дверь, и они ворвались в его шкаф — квартиру. Через несколько минут Далаказан начал кричать, зазывая на помощь Гурракалона, который протирал свое лицо полотенцем.

— Помогите! Гурракалон-а-каа-аа! Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула! На помоо-о-оощь! — орал он.

Гурракалон встревожился и побежал вручать своего соседа, который попал в беду. Когда он зашел в шкаф, Далаказан спорил с инспекторами из райэлектросети.

— Гурракалон-ака, вот Вы, живой свидетель! У меня счетчик показывал ноль. Дело в том, что я сам собственноручно написал карандашом на экране датчика цифру ноль. А этот государственный служащий указал на портрет нашего мудрого демократора страны и спросил, кто мол, этот кретин. Я говорю, ё мое, это же наш многоуважаемый и великий лжедемократор страны! И когда я оглянулся в сторону портрета, этот негодяй к цифре ноль, который показывал мой честный счетчик, прибавил спереди цифру один, а сзади пять нулей! — сказал Далаказан, указывая на счетчик, который он сам нарисовал на стене своего шкафа-квартиры.

— Да ты еще и клеветник, миллиардер поганый! Ты, урод, мало что самовольно установил счетчик на своем роскошном замке, но еще и провода к нему подсоединил без фарфоровых изоляторов! То есть без соблюдения техники безопасности! Если вспыхнет пожар или током убьет кого-нибудь, например, наших электриков, которые придут проверять твои долги перед государством за электроэнергию, кто за это ответит?! — возмущённо кричал на Далаказана рассерженный инспектор из райэлектросети.

— Но, но, полегче, господин инспектор, Вы вместо того, чтобы читать мне мораль, повысили бы уровень своих политических знаний. Вы не узнали даже нашего многоуважаемого лжедемократора страны, и еще учите меня, как учит не очень умный ученик умного ученого! — сказал Далаказан.

Когда инспектора оглянулись в сторону портрета, он с ловкостью рук фокусника быстро нарисовал пару фарфоровых изоляторов на стене своего шкафа квартиры. Но инспектора не хотели сдаваться и один из них сказал:

— Между прочим, такой открытый монтаж проводов давно устарел. Сейчас провода монтируется в закрытом виде под штукатурку, а у тебя, вон как смонтировано! Провода буквально висят, как лианы в джунглях амазонки! Как лагман — вермишель, ей богу. Всё! Мы напишем сейчас протокол, и ты заплатишь не только огромный долг за электричество перед родиной, но и штраф в большом размере! — сказал другой инспектор из райэлектросети.

Услышав эти слова, Далаказан остолбенел. Потом закричал:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Тут брык — и Гурракалон проснулся.

В это время на улице шел сильный дождь, гремел гром, сверкали молнии, а за окном под ливневым дождем танцевал Далаказан со своим шкафом на спине.

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула! — каричал он и дико смеялся.

Хотя часы показывали 11 часов дня, от черных туч, которые покрыли небо, день был мрачным. Обычно, когда идет дождь, человек крепко засыпает. Вот и семья Гурракалонов тоже проспала. Их разбудили раскаты грома, которые гремели, сотрясая землю и небо.

— Ох, если дождь будет лить такими темпами, то река может выйти из русла и смыть дамбу — забеспокоился Гурракалон. И продолжал:

— Дорогая, ты присмотри за детьми, а я пойду на берег и постараюсь соорудить с помощью кетменя хотя бы небольшую дамбу у нашей шолипои, чтобы хлынувшие волны не смыли её. Ведь пропадёт наш труд — сказал он, надевая брезентовую штормовку с капюшоном и беря лопату с кетменём.

— Может не надо, милый. То есть, может быть, дождь перестанет — сказала Фарида, переживая за Гурракалона.

— Нет, дорогая, я должен идти спасать урожай. Если не вернусь домой живым, будьте мною довольны, и не поминайте лихом — сказал Гурракалон.

Попрощавшись с членами семьи, он исчез в ливне дождя, который лил как из ведра. Идя по дороге под ливнем, он увидел муллу Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун Садык ибн Абдельрахмана, который ехал на осле. Осёл двигался мелкими шажками по проселочной дороге.

— Ассаламу алейкум, господин мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман! — приветствовал Гурракалон достопочтенного муллу, чтобы он не проклял его за неуважение к старшим.

— Ва алейкум ассалам, ботам мулла Гурракалон — ответил мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман, весь мокрый, с чалмой на голове. Гурракалон продолжал идти к берегу, ориентируясь по знакомым ему деревьям. Гремел гром, словно кто-то катил пустую железную бочку над куполом неба. Сверкали молнии, освещая шелковый занавес дождя, и при свете этих молний лицо Гурракалона сверкало как маска из золота. Далаказан всё танцевал под музыку дождя со шкафом на спине, словно огромная черепаха с деревянным панцирем. Тут Гурракалон почувствовал, что кто-то идет за ним, и когда он обернулся, то в метрах полтора от себя увидел Ильмурада.

— Ты, чего, сынок, идешь за мной?! А ну-ка сейчас же вернись домой! — сказал Гурракалон.

— Нет, я тоже пойду! Я помогу Вам строить дамбу! — сказал Ильмурад упрямо громким голосом. Они громко разговаривали, словно рыбаки в шумном море, где бушует шторм, качая лодки рыбаков как щепки.

— Эх, вы непослушные дети! Ну, ладно, только будь осторожен при спуске на берег! Там дорога скользкая! — предупредил приемного сына Гурракалон.

— Хорошо! — согласился с отчимом Ильмурад.

Пока они шли под грозой и дождем, дорога превратилась в мелкую речку, и шагать по ней стала труднее. Наконец они добрались до шолипои и начали строить дамбу. В это время с высокого ущелья с шумом водопада начала литься мутная вода. Гурракалон с Ильмурадом строили дамбу именно для того, чтобы изменить русло этих вод, которые стекали с высоких ущелий. Вдруг Ильмурад закричал:

— Смотрите, сель смыла дамбу!

— О, Господи, только не это! — сказал Гурракалон, глядя на хлынувшие волны. — Пошли быстрей отсюда, сынок! Беги к оврагам! — крикнул он в панике.

Спотыкаясь и скользя по грязи, они побежали в сторону оврагов, чтобы спастись от наводнения. Наконец, им удалось забираться на крышу стана, возле которого росли дикие тополя, огромные старые ивы и лохи. Сидя на крыше стана, отчим с приемным сыном наблюдали, как надвигаются мутные волны цвета какао. В этот момент они услышали голос человека, который зазывал на помощь. По голосу Гурракалон сразу узнал его. Этим человеком оказался мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман, который держался за бревно и кричал. Он был без головного убора, видимо, его чалму сорвала волна. Гурракалон не мог спокойно смотреть на эту трагедию. Прыгнув в воду, он поплыл в сторону муллы Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана, чтобы помочь ему. Но очередная нахлынувшая волна унесла муллу Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана. Гурракалон долго плыл, зовя шейха, но в водовороте потерял его из виду. Только когда перестал дождь, Гурракалаон с Ильмурадом обнаружали опухший труп осла муллы Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана, который торчал в воде вверх ногами, будто кто-то надул его с помощью насоса.

После обеда начался отлив, и волны ушли в прежнее русло, погубив рисовые поля. Чайки стаями летали над водой и весело кричали.

— Пап, смотри! Большая рыба в нашей шолипое! — крикнул неожиданно Ильмурад.

— Да, да, вижу сынок! — сказал с волнением Гурракалон, и они оба, шлепая по воде, поспешили в сторону шолипои, где трепыхалась, показывая свой горб, большая, длиной почти в метр, рыба. Отчим с приемным сыном бросились к ней, и пока они ловили и усмиряли ее, их лица и вся одежда покрылись грязью. В конце концов, они вытащили большую рыбу на сушу. Она лежала, трепыхаясь и сверкая своей крупной чешуёй золотистого цвета с бронзовым отливом. Хвост у этой метровой рыбы был красного света. Но она не смогла радовать Гурракалона с Ильмурадом, так как они потеряли бедного муллу Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана.

— Жалко бедного муллу Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана — с грустью сказал Гурракалон.

Они взяли рыбу и пошли домой, осторожно шагая по скользкой, мокрой от дождя тропе. Когда они поднялись наверх, в небе появилась огромная радуга, и на умытых ветвях деревьев защебетали птицы.

54 глава Митинг в Таппикасоде

Итак, урожай на рисовом поле Гурракалонов погиб. Дело усугубилось ещё и тем, заказов на ремонт обуви стало меньше. То ли клиенты разбогатели и купили себе по десять пар дорогой обуви, то ли, наоборот, решили ходить летом босиком.

Накануне произошел самый странный случай в истории Таппикасода. И вот какой. Утром Гурракалон с Фаридой чуть с ума не сошли от удивления, увидев рядом шкаф-квартиры Далаказана еще один такой же шкаф, но размером поменьше. Их удивил не сам шкаф, а его хозяйка. Она плясала со своим шкафом на спине, под музыку тановор и кричала вместе с Далаказаном, который тоже танцевал с огромным шкафом на спине:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Наблюдая за ритуальными танцами соседей, Гурракалон с Фаридой глядели друг на друга и улыбались. Потом с любопытством подошли к ним, чтобы познакомится с новой соседкой.

— Ассаламу алейкум, дорогие соседи! — сказал Гурракалон, приветствуя их.

— Ва алейкум ассалам, Гурракалон-ака! Ну, вот, познакомьтесь — это моя знакомая Майрамхон бинти Битбылдик из города пожаловала. Госпожа Майрамхон бинти Битбылдик, тоже, как я, обитает в шкафу, — сказал Далаказан, указывая на женщину с пышными волосами, с большими и круглыми, как у Долгопята, глазами, с большими ладонями размером с лопату и кривыми ногами, большие пальцы которых торчали из рваных зимних ботинок.

— Познакомься, дорогая моя, это мой сосед Гурракалон-ака, а это его жена Фарида Гуппичопоновна — добавил Далаказан.

— Очень приятно — сказала знакомая Далаказана госпожа Майрамхон бинти Битбылдик.

— Мне тоже — сказал Гурракалон.

— И мне также — сказала Фарида.

— Майрамхона бинти Битбылдик много раз пыталась приехать сюда, но ей не пускали в автобус, говоря, что шкаф её не влезет в автобус, так как не подходит по своим габаритам, то есть её шкаф-квартира не соответствует государственным стандартам. Поэтому она добиралась до меня пешком, передвигаясь по холмам и по равнинам со шкафом на спине. Теперь мы намерены соединить наши шкафы и жить вместе, пока нас не разлучит смерть — пояснил Далаказан.

— Да, соединив наши шкаф-квартиры, мы хотим установить дверь, как в тамбуре поезда, чтобы можно было переходить из шкафа в шкаф как переходят пассажиры из вагона в вагон или как космонавты переходят из отсека в отсек при стыковке космических кораблей — прибавила госпожа Майрамхон бинти Битбылдик.

— А что, это неплохая идея. Только я бы вам вот что посоветовал: вам нужно соединить свои шкафы резиновой гармошкой, как в длинном автобусе «Икарус», чтобы на поворотах эти самые ваши шкафы поворачивались гибко, эластично и свободно. Ведь вам придётся не просто стометровку пробегать, а совершать марафон по улицам Таппикасода.

— Вот видишь, дорогая, тут и подтвердились мои слова! Я же тебе говорил, что мой сосед очень умный человек — обрадовался Далаказан и крикнул:

— Жить-жить — житталалалу- лалула!

— Не то слово, милый мой. Твой сосед — гениальный человек современности! Гигант мысли! Титан! Да, мы должны соединить наши шкафы с помощью гармошки, как у трамваев и троллейбусов, которые на поворотах звучат, словно одинокая гармонь, которая бродит где-то за рекой, когда сияет луна, и на небе светятся, словно алмазы царя Соломона, крупные звезды! Спасибо вам за романтический совет, Гурраклоун-ака! — сказала госпожа Майрамхон бинти Битбылдик. И радостно крикнула:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! Жить-жить — житталалалу- лалула!

— Да-а-а, я вижу, что вы, так же как и мы, — счастливая пара. Только не пойму одного. Как же вы нашли друг друга? Встретились на симпозиуме или на курорте у Чёрного моря, где-нибудь там, в Алуште или в Пицунде, сидя рядом на шезлонге на берегу моря, задумчиво глядя на закат? — заинтересовался Гурракалон.

— Нет, Гурракалон — ака, мы с Майрамхоном бинти Битбылдик познакомились в фейсбуке, то есть в Интернете. Вы же знаете, что мой компьютер «эйч пи» последнего поколения подключен к Интернету. А у моей возлюбленной есть американский ноутбук «лэп топ», который нарисован на стене её шкафа. Мы в основном общались по фейсбуку, и по электронной почте, а иногда по чату или скайпу. Она писала свои письма на мой электронный адрес: dalakazanosaibnkoca@drob.ru Электронный адрес Майрамхона бинти Битбылдик: bitbildikbintimairamhon@tibo.com Мы переписывались с ней иногда всю ночь напролет. Она писала мне такие интимные письма, что мне часто приходилось менять трусы и брюки и умываться в реке под яркой луной, словно человек, который пользовался услугами вертуального иртернет притона «секс по телефону». Я сохранил её интимные письма в файлах, разместив их в отдельной папке. Это — как досье, для истории. Однажды она прислала мне свою фотографию, и я отправил ей прикольное письмо. Вот что я писал тогда:

«Добрый вечер, дорогая моя Майрамхон бинти Битбылдик! Увидев твою фотографию, я подумал, что на твою голову кто-то нечаянно вылил кефир или йогурт. Потом понял, что это твои волосы поседели. Но, ничего, не расстраивайся, милая. Наоборот, радуйся, что не облысела как осенний одуванчик, у которого злой ветер сорвал пышную прическу.

С вертуальным поцелуем,

твой Далаказан Оса ибн Коса»

— После этого я стала красить свои волосы гуталином — сказала Майрамхон бинти Битбылдик с гордостью.

— Ну и любовь у вас — удивился Гурракалон. Фарида тоже.

Тут внутри шкафа госпожи Майрамхона бинти Битбылдик громко зазвенел колокольчик, и она побежала к своему шкафу, говоря:

— Ой, кажется, на мой электронный адрес пришло сообщение из соседней страны. Через минут пятнадцать Майрамхон бинти Битбылдик вернулась с довольной улыбкой на лице.

— От кого пришла весточка, любимая? — спросил Далаказан у госпожи Майрамхона бинти Битбылдик.

— От моего дяди Дюзаннанан абу Гуслваджип Бакалбакадудукшакал, который работает в ближнем зарубежье прорабом. У него в бригаде работали трудовые мигранты, в основном, выходцы из Средней Азии, которые трудились на свалках… Дядя пишет, что на днях члены его бригады сгорели, когда крепко спали ночью в глухих катакомбах, смонтированных из железа. В них не было окон. Гастеры, то есть члены бригады моего дяди Дюзаннанан абу Гуслваджип Бакалбакадудукшакала, все до единого погибли, и их обугленные тела не смогли опознать не то что там опытные криминалисты, но даже их родные и близкие. Их пришлось похоронить в лесу. Теперь мой дядя Дюзаннанан абу Гуслваджип Бакалбакадудукшакал приезжает с деловой поездкой сюда в Таппикасод, чтобы добиться от местных властей улучшения условий труда и обеспечения наших безработных односельчан престижной работой. Противном случае он намерен увезти молодых парней с собой, заплатив за них дорожные расходы. А вот и он сам дядя Дюзаннанан абу Гуслваджип Бакалбакадудукшакал, как раз идет к нам — сказала, обрадовавшись, госпожа Майрамхон бинти Битбылдик, указывая на человека, идущего по дороге.

На дороге появились два типа, один из них в красных шароварах и в футболке, с остроконечными туфлями на ногах, а другой — в белой рубахе, заправленной в черные брюки. На шее у него висел синий галстук, и он передвигался широкими шагами словно солдат, босиком. На голове у него была напялена летняя шляпа белого цвета. Человеком в шароварах был дядей госпожи Майрамхонаа бинти Битбылдика Дюзаннанан абу Гуслваджип Бакалбакадудукшакал, а другой был мелкий чиновник Шамалшагам Каттомовуч. За ними двигалось взрослое население Таппикасода, надвигаясь словно лава из вулкана. Впереди толпы шли представители местной интеллигенции, учителя, доктора, поэты, писатели, певцы, композиторы, художники, скульпторы, деятели киноискусства и так далее. Гурракалон так удивился, что даже ущипнул себя, чтобы понять, во сне все это происходит или наяву. Оказалось, что наяву. Фарида тоже обомлела от удивления, так как она не видела такого мероприятия ни разу все годы независимости её многострадальной страны.

Наконец, митинг начался. Первым выступил мелкий чиновник в летной шляпе. Поправив свой галстук синего цвета, он сказал:

— Дорогие таппикасодцы!

Мы не зря выбрали этот берег для проведения данного мероприятия. Дело в том, что здесь расположена шкаф-квартира гражданина и пламенного патриота нашей страны господина Далаказана Оса ибн Косы! Сегодня здесь в красивом уголке на берегу реки Телба-дайро поселилась ещё одна обитательница… как её звать?.. Аха, госпожа Майрамхон бинти Битбылдик ханум! Что я этим хочу сказать? Я хочу сказать, что гражданин Далаказан Оса ибн Коса и Майрамхон бинти Битбылдик, поселившись в шкафу, стали основоположниками новой эры мировой цивилизации! Особенностью этого жилья является то, что в шкафах созданы уют и комфорт, обеспечивающие душевное спокойствие! Во-первых, это жильё можно перетаскивать на спине в любое место, например, на лужайку. Представьте себе, что ваша шкаф-квартира стоит посреди лужайки, а над ней сияет луна, мерцают далёкие звезды! Вокруг царит божественная тишина! Над лугом клубится туман, а внизу пасутся лошади, время от времени кивая головой! Это же живая поэзия, романтика! Не правда ли?! Самое главное это то, что люди, которые обитают в шкафах, помогут нашему государству решить жилищную проблему! Во-вторых, жизнь в шкафу не требует затрат, то есть нет надобности в электроэнергии и газе! Хочешь немного подзаработать — пожалуйста, пусти в свой шкаф пару квартирантов-студентов и греби денежки граблями, складывая их в мешок лопатой! Одним словом, мы должны разработать проект по переселению всего населения нашей страны в шкафы-микрорайоны и шкафы — кварталы! Вот тогда наша экономика по-настоящему будет процветать, словно урюк, который бурно цвел весной за окном великого поэта Хамида Алимджана! Теперь предоставим слово нашему уважаемому прорабу господину Дюзаннанан абу Гуслваджип Бакалбакадудукшакалу, который делает бизнес в соседнем государстве со своей бригадой на бескрайних свалках! Пожалуйста!

Дюзаннанан абу Гуслваджип Бакалбакадудукшакал начал говорить глядя в бумажку, которую он вытащил из заднего кармана своих шаровар:

— Дорогие соотечественники!

В нашей стране нет рабочих мест, так как заводы и фабрики опустели, словно руины Чернобыльской АЭС. Чиновники-коррупционеры распродали станки заводов и фабрик полностью, вплоть до вентиляционных труб! Теперь наше население вынуждено уезжать в соседние страны в поисках работы! Это хорошо! Мы добровольно должны идти в рабство к хапугам и тем самым создать великую империю рабов! То есть мы не должны ждать, пока другие государства силой не мобилизовали наш народ в рабство, как в эпоху великого русского царя Николая! Ура, товарищи-и-и! — закричал в заключение прораб Дюзаннанан абу Гуслваджип Бакалбакадудукшакал.

— Правильно! — воскликнул Далаказан и запел, танцуя с огромным шкафом на спине:

— Жить-жить-житталалалу-лалула! Жить-жить-житталалалу-лалула!

К нему присоединилась его возлюбленная Майрамхон бинти Битбылдик ханум, которая тоже начала танцевать со своим шкафом на спине и виляя огромной задницей своей. Митинг превратился в массовое торжество веселья, песен и пляски. Теперь Далаказан Оса ибн Коса начал танцевать вальс с Майрамхон бинти Битбылдик ханумой, держа её одной рукой за руку, другой — за талию, как на балу древних аристократов. Гурраклон с Фаридой тоже присоединились к ним и начали танцевать фокстрот.

55 глава Парпеддун Паттиё

После того, как сель смыла их рисовое поле, Фариде с Гурракалоном пришлось засеять его заново. Теперь всё зависело от Бога. То есть если осень будет хорошей и не выпадет снег раньше срока, то они смогут успеть собирать обильный урожай. В этом плане они чувствовали себя азартными игроками на скачках, которые делают ставку на определенных лошадей, например, на туркменских скакунов. Теперь, как никогда, нужно было усилить уход за рисом, подпитывая его химическими удобрениями, такими как, фосфорит, селитра, аммиак и мочевина. Эти удобрения ускоряют рост риса.

Отправив Мекоила с Зулейху в школу и детский садик, супруги пошли со старшим сыном Ильмурадом на рисовое поле, чтобы выкорчевать вредные дикие водоросли из шолипои, которые, словно паразиты, вытесняют рисовые ростки и стебли. Фарида шла впереди со свернутым матрасом под мышкой, за ней шел Гурракалон с взваленном на плечо мешком, полным фосфорита, который был нужен для смягчения почвы и подпитки ростков риса. Груз был довольно тяжелым, поэтому Гурракалон шагал, напрягшись, постукивая ступнями по дороге — «дук — дук, дук — дук!». Последним шагал Ильмурад с небольшим рюкзаком на спине и с почерневшим кумганом (железным кувшином) в руках.

Тут они услышали знакомый крик Далаказана и обернулись в сторону шкафа-квартиры соседа.

— Ассаламалейку-у-ум, дорогие соседи! Куда путь держим в столь ранний час?! — закричал Далаказан, сидя в зарослях и вытянув шею. Судя по тому, как он сидел, весь покрасневший от напряжения, не трудно было догадаться, что он удовлетворял большую нужду в своем бесплатном сортире под открытом небом.

— Аааа, Далаказан, это ты?! А где сноха?! И почему шкафа её не видать! Она в город, что ли, ушла за оставшимся вещами?! — спросил Гурракалон.

— Что?! Сноха?! О какой снохе вы говорите, Гурракалон-ака?! — удивился Далаказан, поднимая штаны.

— Ну, это самое, твоя невеста, госпожа Майрамхон бинти Битбылдик, которая пришла из города со своим шкафом на спине, с которой вы познакомились в Интернете через фейсбук!.. — пояснил Гурракалон.

— Да что Вы, уважаемый сосед, о какой Майрамхане бинти Битбылдика говорите?! Нет у меня такой знакомой! Это приснилось Вам, наверно! — сказал Далаказан, потягиваясь и зевая как ленивая кошка.

— Да?.. Серьезно?! И не приезжал её дядя, как его… Дюзаннанан абу Гуслваджип Бакалбакадудукшакал?! И не было никакого несанкционированного митинга, где звучали антиконституционные лозунги?! — удивился Гурракалон.

— Что Вы, мелете, уважаемый сосед, Вы же прекрасно знаете, что я политикой не интересуюсь, наоборот, боготворю нашего многоуважаемого лжедемократора страны, портрет которого я, в знак уважения, повесил на стене своей шкафа-квартиры — ответил Далаказан.

— Ну и дела. Это у меня, наверно, последствия нервного срыва, который произошёл со мной после того, как сель смыла наше рисовое поле — сказал Гурракалон.

— Нет, Гурракалон-ака. Скорее всего, это у Вас после автоаварии, в которую Вы попали в прошлом году! Это, я думаю, пройдет со временем! — пояснил Далаказан.

— Да, может ты прав, сосед — сказал Гурракалон и направился с Фаридой и Ильмурадом в сторону берега. Подходя к глубоким оврагам, они услышали печальный голос кукушки, которая куковала вдалеке на краю поля, где росли юлгуновые заросли. Гурракалон, Фарида и Ильмурад остановившись на минутку, внимая голосу кукушки, и улыбались друг другу. Потом продолжили путь по тропинке, покрытой с двух сторон густыми зелеными зарослями и высокой травой. Спустившись вниз, они сразу почувствовали знакомый запах водорослей, запах ростков риса, которые хорошо были видны в прозрачной воде. То тут, то там квакали лягушки, голоса которых сливались с шелестом тростника, который колыхался на ветру вдоль края шолипои Гурракалонов.

Супруги приступили к работе, а Ильмурад пошел в сторону ущелья, чтобы набрать хвороста, дров и кизяков, а потом развести огонь и приготовить чай на костре. Над рекой и над песчаным островом летала стая крикливых чаек. На ветвях старого чахлого лоха сидели голубые вороны и каркали, широко раскрывая клювы. Вдалеке тарахтел бульдозер оранжевого цвета, и работали дехкане-рисоводы. Гурракалон начал разбрасывать фосфорит, а Фарида, вприклонку, выкорчевывала с корнями дикие водоросли, такие как «хилал», «курмак» и метала их за пределы поля. Водоросли, которые швыряла Фарида, с корнями летели по воздуху, словно медузы в море, и прилипали к почве на краю поля как намагниченные.

Тут они увидели, как кто-то спускается по крутому спуску на велосипеде с жестяной бочкой и с насосом-опрыскивателем, установленными на багажнике. Разогнавшись, человек потерял управление, упал и кувырком покатился по земле, поднимая облако пыли. Увидев это, Фарида с Гурркалоном засмеялись. После того как пыль рассеялась, человек, ругаясь нецензурными словами, поднялся. Потом поднял свой велик с жестяной бочкой и с насосом-опрыскивателем и продолжил спускаться вниз пешком, весь в пыли, белый как мельник.

Это был сосед Гурракалона по шолипое Парпеддун Паттиё. По природе хмурый и молчаливый, Парпеддун Паттиё, придя к своей шолипое, заправил свой опрыскиватель, влив в него из жестяной бочки добрую порцию пестицида, который привез в жестяной бочке на велосипеде, и начал опрыскивать свою шолипою, чтобы избавиться от диких водорослей. Он работал в тумане парящих в воздухе пестедцидов без всяких защитных средств, без противогаза, без респиратора. Поскольку ветер дул со стороны Парпеддуна Паттиё в сторону Гурракалонов, супругам невозможно стало дышать из-за вонючего запаха ядовитого препарата. В результате им пришлось временно покинуть шолипою, и они перебрались на противоположную сторону, чтобы спастись от удушья. Фарида с Гурракалоном решили посидеть у костра, который развёл Ильмурад. Они ждали, пока их сосед по шолипои Парпеддун Паттиё не закончит опрыскивание ядовитом препаратом свою шолипою.

— Вот, гад, а! Он даже не знает, что своим гнусным деянием нарушает равновесие природы, загрязняя экологическую среду — сказал Гурракалон, глядя на Парпеддуна Паттиё, который всё работал, двигаясь сквозь туманы пестидцидов.

— Не сердись, на него, дорогой, а то снова устроишь драку, как в тот раз. Возьми себя в руки и усмири свой гнев. Спорить с ним бесполезно — сказала Фарида, успокаивая мужа.

Илмурад смеялся, глядя на потешные действия соседа по шолипои Парпеддуна Паттиё, который даже не поздоровался с ними. Костер всё горел. Серый дым поднимался в небо, словно змея, а язык пламени, поедая дрова и кизяки, выбрасывал с треском алые искорки в воздух.

Тут случилось нечто драматичное и смешное одновременно. Сосед Гурракалонов по шолипои Парпеддун Паттиё, который работал в тумане витавших в воздухе паров пестицидов закачался, словно боксер на ринге, который попал в нокдаун и, спотыкаясь, упал.

— Ие, что с ним происходит?! — сказал Гурракалон. Наверно, он отравился пестицидом, ё мое!

И они втроем побежали в сторону шолипою Парпеддуна Паттиё, чтобы оказать ему первую медицинскую помощь. Когда они пришли туда, закрыв свои носы, Парпеддун Паттиё лежал со шлангом опрыскивателя в руках, задыхаясь и глядя в вечное небо широко открытыми глазами, словно человек, который слушает печальные песни ангелов. Гурракалон с Ильмурадом вошли в шолипою и вытащили оттуда Парпеддуна Паттиё, держа его за руки и за ноги. Потом подтащили его к костру, и стали приводить его в чувство, ударяя ладонями по щекам. Наконец Парпеддун Паттиё пришел в себя и начал говорить.

— Где я? Кто вы? — спросил он.

— Вы находитесь на берегу реки «Тельба дайро», близ села «Таппикасод», где мы с вами родились и живем. Теперь вспомнили, Парпеддун Паттиё — ака?! — спросил Гурракалон.

Но, к сожалению, Парпеддун Паттиё ничего не смог вспомнить. Он начал плакать слабым голосом.

— О Господи, я даже не предполагал, что тот свет, куда ушли наши предки, так похож на наш грешный мир! Теперь я спокоен. А то, Господи, я всю свою собачью жизнь сумливался в том, что Ты есть, и существует иной, вечный мир! Я больше всего боялся попасть в мир, где вечно царит только одно время года, где не падает снег, вихри снежные крутя. Где не бывает пурги, сквозь которую я любил брести в подвыпившем состоянии, шатаясь из стороны в сторону и лениво, всю ночь, до самого утра, напевая песню, с горькими слезами на глазах. Я мечтал попасть в мир, где с шумом падают ливневые дожди, где можно сидеть в ночном кабаке и, глядя в окно, следить за дождем, который льет как из ведра, принося сердцу радость, уют и спокойствие. Сидеть, попивая глоточками вино или водку, и мысленно летать, ухватившись за длинный и пушистый хвост раздумья. Слава тебе, Господи, что переправил меня, грешного раба своего, в этот мир. Я признаюсь, Господи Всемогущий, что я совершил немало грехов при жизни. Пил водку, играл в азартные игры, по пьянке бил свою бедную жену, которая, в конце концов, повесилась на балке коровника с помощью ремня от моих брюк! Я закопал её в том коровнике, где она повесилась, чтобы не возится по моргам и следственным изолятором, по прокуратурам, тюрьмам и лагерям. Для этого я в деталях разработал хитрый план действий. Женщинам и своим детям, которые спрашивали о ней, сказал, что она сбежала из дома и пропала без вести. После этого я стал свободным и начал коротать свои дни с проститутками в грязных притонах, где валяются порванные женские колготки, трусики и прочие использованные вещи. Я тешился так до того момента, пока не прихватил сифилис. Хотя я испытывал невыносимую боль, и мой этот самый инструмент загнивал день ото дня, как орган мертвеца-зомби, я не обращался к врачам-венерологам. Наоборот, продолжал контактировать с девицами легкого поведения, распространяя в обществе страшную заразу под названием сифилис. Спрашиваю себя, почему, и сам себе отвечаю — потому что я не хотел болеть один. Ну, думаю, как-то скучно одному, болеть. Хочу чтобы другие люди тоже заражались, со мной за компанию. Чтобы веселее было. Вот такие вот, вкратце, мои признания в грехах, которые я совершил при жизни. Господи. Ты, это самое, смягчи наказание, которое я заслуживаю, Боже, прикажи своим жалостливым ангелам, чтобы они в судный день не волокли меня лицом по земле и не бросили в огненную реку Ада, в которой бушует лава, как расплавленный металл в плавильном цеху металлургического комбината! — сказал Парпеддун Паттиё.

Услышав эти слова, супруги с удивлением переглянулись, и Гурракалон сказал:

— Бедняга, он, кажется, свихнулся. Тут нет возможности позвонить в «скорую помощь», так как нет сотового телефона, который лежит дома, без зарядки, так как в сети у Таппикасода нет света. Придется его нести в село, пока он окончательно не сошел с ума. Ведь, плохой он или хороший, человек всё-таки — сказал Гурракалон.

— Ты не беспокойся, милый. Я сама разбросаю оставшиеся химические удобрения в нашу шолипою. Ты иди, отнеси беднягу в Таппикасод. А ты, сынок, возьми его опрыскиватель с жестяной бочкой и отвези его домой на его велосипеде — сказала Фарида.

После этого Гурракалон поднял своего соседа по шолипое Парпеддуна Паттиё и пошел в сторону села. За ним последовал Ильмурад, который погрузил на велосипед опрыскиватель с жестяной бочкой с пестицидом Парпеддуна Паттиё.

56 глава Злые квартиранты

В Таппикасоде опять отключили свет, и село погрузилось во мрак, словно заброшенное старое кладбище. Но в отличие от людей, Бог включил небесное светило, и оно начало светить безопасно и совершенно бесплатно. Луна сияла так сильно, что освещала не только поля, сады, огороды, гнёзда спящих птиц, но и интерьеры низких лачуг и хижин Таппикасода.

Оставив Ильмураду спящих Мекоила и Зулейху, супруги пошли сторожить свое рисовое поле, чтобы злоумышленники не перекрыли воду в их шолипою. Они шли, отмахиваясь от москитов и прихлопывая их иногда ладонями. Гурракалон шагал со свёрнутым самодельным гамаком подмышкой, а Фарида с фонарем в руке, который они взяли с собой на всякий случай. Над тропой тихо пролетела в сторону кладбища одинокая сова, ужасно ухая. Её зловещая тень скользила по зарослям и по траве, которые освещала луна. Безмолвно пролетела стая летучих мышей, сверкая своими кожаными крыльями при свете небесного светила. Мембрану ушей Фариды и Гурракалона пронзали монотонные звуки поющих хором сверчков.

— Гляди, любимый, какая ночь! Какая луна! Какие звезды! Небо словно усыпано бриллиантами! — сказала Фарида с восхищением.

— А как поют сверчки! — сказал Гурракалон.

Супруги продолжали свой путь по знакомой тропе в сторону спуска. За ним следили их тени, похожие на стукачей, которые тайно преследуют людей, собирая информацию о них.

Наконец, они спустились туда, где располагался полевой стан дехкан и рисоводов, в котором они прятались от ливня и от знойной жары. Пробравшись на крыльцо стана, вокруг которого росли высоченные тополя, старые ивы и лохи и откуда как на ладони были видны рисовые поля, Гурракалон натянул веревки гамака и привязал их морским узлом к деревьям. Потом, проверяя гамак на прочность, сказал:

— Пожалуйста, Ваше величество, располагайтесь.

— Милый, я боюсь забираться в гамак. Опасаюсь, что его веревки порвутся, не выдержав мой вес — сказала Фарида смущенно.

— Это самые прочные веревки в нашем округе. Они сплетены из высококачественного шелка. Не бойся, дорогая, я удержу тебя, если они оборвутся — успокоил жену Гурракалон.

Фарида послушалась его и полезла в гамак.

— Ну, как, удобно? — спросил Гурракалон.

— Аха — кивнула головой Фарида, улыбаясь.

После этого Гурракалон натянул и второй гамак, куда полез сам. Лежа в гамаках, супруги счастливо улыбались друг другу, а луна всё также сияла над рекой, образуя огромный светлый круг. Вдалеке над тугаями мерцали звезды. Со стороны рисовых полей и тростников доносилось пение лягушек, которое напоминало звук кипящего супа в открытой кастрюле.

— Тишина-то какая! — снова восхитилась Фарида.

— Да-а-а, словно, кроме нас, никого нет на свете — сказал Гурракалон.

Вдруг они оба испуганно вздрогнули, услышав громкий крик:

— Жить-жить-житталалалу-лалула! Жить-жить-житталалалу-лалула!

Супруги соскочили со своих гамаков, рассмешив Далаказана, который стоял над глубоким оврагом, со шкафом на спине. Он смеялся диким смехом, сверкая в свете луны белками глаз, зубами и полированным шкафом.

— Ну, ты дурак! С ума, что ли, сошел?! Я чуть в штаны не наложил! Прежде чем кричать, надо предупреждать. Ты впрямь как пересмешник в ночных джунглях Амазонки, который кричит голосом, похожим на ужасный смех — «гыыыыйк — гыыыыйк-хак — хак-хак хак!» — сказал Гурракалон.

Далаказан засмеялся громче прежнего. Потом, попросив прощения у своих соседей, ушел обратно в село, с криком:

— Жить-жить-житталалалу-лалула! Жить-жить-житталалалу-лалула!

Супруги снова забрались в свои гамаки, и, лёжа под луной, глядели на широкую реку, на берега, на рисовые поля, на тростники, в которых сонно крякали водяные птицы. На лунной тропе бродила одинокая пушыстая серая лиса в поисках еды. На противоположном берегу шёл и свистел товарный поезд, нарушая тишину стуком колес вагонов и постепенно отдаляясь. Вокруг светящего фонаря весело кружили мотыльки, вращаясь, словно планеты вокруг солнца. Под ушами супруг надрывным, жалким голосом хором плакали комары. Некоторые из них больно кусали. Со стороны реки дул не очень сильный, но прохладный ветер.

— Вчера мне приснился странный — сон сказала Фарида. Ты знаешь, что у меня хорошая память. Я хотела рассказать тебе об этом сне со всеми подробностями.

— Какой сон? — спросил Гурракалон сонно зевая от усталости.

Фарида начала рассказывать:

— Во сне я видела, как ты стоишь на берегу океана в плаще и в шляпе и кормишь крошками хлеба чаек, которые шумят и проворно ловят на лету корм.

Тут, слава богу, чик — и я проснулась — сказала Фарида, закругляя рассказ о своем сне.

Когда Фарида повернулась в сторону мужа, то она увидела Гурракалона, который уже уснул и тоже видел сны не менее интересные, чем сны Фариды.

Ему снились три типа — один бородатый, другой безбородый, а третий усатый в бейсбольной кепке. Все трое были в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет. Они искали в городе дешевое временное жильё.

Безбородый нёс подмышкой нагару — прозрачный музыкальный инструмент цилиндрической формы. Безбородый был горбуном. Когда он смотрел на что-то тараща своих козьи глаза, шея его поворачивалось вместе с телом. По своим политическим взглядам он был убежденным неокоммунистом. Усатый, в бейсболной кепке, был демократом и ходил не расставаясь с дорожным радиотранзистором, слушая программи радио службы «Озодлик», BBC, «Голос Америки», «Немецкая волна» и так далее. Бородатый в длинной белой одежде был без головного убора, с молельной скатертью, похожей на гобелен, который он носил в хозяйственной сумке, где еще лежали пара книг и дорожный магнитофон «Весна». Вдруг усатый демократ сделал знак рукой, чтобы бородатый и безбородый замолчали и не двигались с места. Те остановились, затаив дыхание. Усатый демократ, который слушал радио, вдруг заулыбался.

— Ура, поймали и отправили на тот свет одного кровавого диктатора! — сказал он радостно.

Услышав это, безбородый начал греметь прозрачной нагарой, которая находилась у него подмышкой:

— Дандала — дидан! Диндала — дидан! Дандала — дидан! Дандала — дидан! Дандадидан — дандала — дидан!

Усатый демократ начал танцевать под музыку, которая взбудоражит кровь любого человека, если он не глухой и не больной.

— Астагфируллах! Астагфируллах! Спаси меня, Аллах, от этих шайтанов! — сказал бородатый.

Тут он увидел на стволе дерева приклеенное объявление, и начал записывать адрес в свой маленький блокнотик.

«Объявление: Есть дешёвое временное жилище. Оплата осуществляется наличными. Обращаться по адресу: Село „Таппикасод“, Далаказан Оса ибн Коса.»

Усатый с безбородым заметили это, и тоже спешно записали адрес в свои тетради. Бородатый направился в сторону автобусной остановки, а неокоммунист с демократом следили за ним.

— А вы куда, и почему вы всё время преследуете меня, словно злые тени доносчиков — сказал бородатый, оглядываясь назад.

— А тебе какое дело, мулла? Мы — свободные люди, и куда хотим, туда и поедем — сказал усатый демократ.

Услышав его слова, безбородый снова загремел нагарой, держа её подмышкой.

— Дандала — дидан! Диндала — дидан! Дандала — дидан! Дандала — дидан! Дандадидан — дандала — дидан!

Демократ начал танцевать. Услышав звук нагары, люди, стоящие на автобусной остановке с любопытством смотрели на танцующего. Некоторые улыбались, хлопая в ладоши в такт звуков нагары. Наконец, приехал автобус, дергаясь и чихая. Пассажиры вошли в автобус, и он поехал в сторону села «Таппикасод». Через некоторое время усатый демократ в бейсбольной кепке, подняв руки, закричал:

— Тише господа!

Пассажиры, которые шли в шумной толпе, замолчали. Усатый демократ, подставив к уху свой дорожный радиоприемник, слушал голос журналиста по имени Сарвар Усман и широко улыбался. Потом крикнул:

— Ура, еще одного диктатора свергли с трона и повесили! Услышав это, безбородый снова заиграл на прозрачной нагаре, держа её подмышкой.

— Дандала — дидан! Диндала — дидан! Дандала — дидан! Дандала — дидан! Дандадидан — дандала — дидан!

Усатый демократ начал танцевать. К нему присоединились и другие пассажиры. Салон автобуса превратился в танцплощадку на колесах. Шофёр обернулся и тоже сидя за рулем начал танцевать, дергая плечами и вскидывая брови. В результате он потерял контроль над управлением, и автобус чуть не свалился в глубокий овраг. Несмотря на это, благотворительный концерт художественной самодеятельности не прервалось, и люди даже не заметили, как приехали в Таппикасод. Когда автобус остановился на последней остановке, трое горожан вместе со всеми сошли с автобуса и пошли по проселочной дорогой к берегу реки «Тельба дайро», где располагалась шкаф-квартира Далаказана. Когда они подошли к шкафу, Далаказан сидел в зарослях, справляя большую нужду, краснея от напряжения и вздувая шейные артерии. Горожане постучали в дверь шкаф-квартиры Далаказана окликая:

— Далаказан — ака! А, Далаказан — ака!..

Далаказан, очистился, поднял штаны и, помыв руки в арыке, подошел к гостям.

— Что угодно? — спросил он.

— А-а-а, господин Далаказан Оса ибн Коса, это Вы, да? — сказал усатый демократ.

— Да, это я. А что? — удивился Далаказан, не понимая как эти незнакомцы узнали его имя.

— Мы — пришли по объявлению — сказал усатый демократ.

— А-а, теперь понятно — обрадовался Далаказан. Добро пожаловать, дорогие студенты! Заходите в шкаф, там и поговорим.

Безбородый хотел заиграть на нагаре, но его остановил усатый демократ. Они зашли в шкаф-квартиру Далаказана и ознакомились с условиями.

— Простите, хозяин, кто это? — спросил усатый демократ, указывая на порванный портрет, который висел на стене шкафа-квартиры.

— Это портрет великого лжедемократора нашей страны — ответил Далаказан с гордостю.

— Предатель! Я его знаю, он раньше был нашим однопартийцем и единомышленником. Потом предал наши идеалы и стал демократом — сказал безбородый коммунист с нагарой, с призрением глядя на порванный портрет великого лжедемократора страны.

— Да, что ты, какой он демократ?! Он же диктатор! Вот из-за него нет в нашем обществе демократии и свободы слова в целом! Всех демократов он вытеснил, и они, то есть элита интеллигенции была просто вынуждена покинуть родину! — сказал усатый демократ в бейсбольной кепке.

— А что, правильно делает он, выгоняя в шею из страны этих демократов и коммунистов-еретиков! А то в последнее время они обнаглели, устраивая дурацкие уличные шествия, которые они называют митингами и пикетами Безбожники, шайтаны, бездельники и крикуны! Демократия это тогут, то есть программа шайтана! Была бы моя воля, я бы всех их собственноручно повесил на стрелах автокранов, на телеграфных столбах и на деревьях, приговорив их к смертной казни по законам шариата! — сказал бородатый.

— Но, но, полегче, господин мулла! Ты смотри на вещи, открыв глаза пошире. Вон сколько верующих он погубил в тюрьмах и концентрационных лагерях, зверски пытая их, и заживо бросая в котлы с кипятком, выдергивая им ногти без наркоза, в целях выбить из них информацию. Матерей, жен и сестер узников прикрепляли к трубам отопительных батареек за руки с помощью наручников и угрожали изнасиловать их тут же, если они откажутся подписать ложное обвинение! А ты, бородатый, восхваляешь этого лжадемократора страны, который видя и прекрасно зная об этих гнусных преступлениях, помалкивал. Ты даже поощрял варварские действия современных палачей, которые не верили в Бога и не боялись попасть в вечный ад, после своей смерти, которая рано или поздно непременно придет за ними, даже если они будут жить на этом свете тысячу лет! — сказал усатый демократ и сорвал со стены шкафа — квартиры портрет великого демократора страны и порвав его на куски затоптал с призрением.

Безбородый еретик снова заиграл на барабане, азартно ударяя по нему пальцами.

— Дандала — дидан! Диндала — дидан! Дандала — дидан! Диндала — дидан! Дандадидан — дандала — дидан!

Увидев это, Далаказан испугался и закричал отчаянно:

— Жить-жить-житталалалу-лалула! Жить-жить-житталалалу-лалула! Что вы делаете, гады?! Это же портрет нашего лжедемократора! Сейчас же прекратите говорить о политике в моей шкаф-квартире! Не то позвоню в родную милицию по сотовому телефону с виртуальной клавиатурой, который сам собственноручно нарисовал на стене своего отполированного шкафа-каравансарая! — пригрозил он.

Услышав шум, Гурракалон побежал выручать своего соседа. Когда он зашел в шкаф-квартиру Далаказана, трое горожан дрались между собой не на шутку.

— Постойте, товарищи, прекратите драться как мальчишки! Послушайте меня! Я политикой не занимаюсь, но есть у меня один полезный совет, который не оставит вас равнодушными! Наша общая цель — сделать так, чтобы наш народ, так же как и другие народы мира, жил свободно в мире и согласии, с уверенностью в завтрашнем дне, правильно?! Вот… Для этого нам нужно не спорить и драться между собой как свирепые бойцовские собаки, вызывая смех у человечества. Наоборот, мы должны, усмирив свое тщеславие и высокомерие, объединиться, как другие народы мира, уважающие себя и свой народ! Вот тогда будет у нас тоже открытое гражданское общество, где не будут нарушаться человеческие права, не будет желтой прессы и царской цензуры, не будет коррупции и несправедливости! Не будет терроризма и войны! Мы должны научиться быть терпеливыми по отношению друг к другу и жить вместе в мире и согласии как единая семья, независимо от национальной принадлежности, расы и религии! Мы должны достичь примирения! Без примирения наше общество потерпит крах и хаос! — сказал Гурракалон.

Но демократ его даже слушать не хотел.

— А ты кто такой, чтобы командовать тут?! Ты лучше помалкивай! У нас нет другого способа мирно въехать в страну, так как я лично заочно приговорен к смертной казни! Для меня и для моих одиозных сподвижников нет другого пути, кроме как вернутся на родину с оружием в руках! Я думаю, что меня поддержит мусульманская часть народа, так как я недавно объявил себя мусульманином, хотя в душе я все же глубоко неверующий человек! Ну, что делать, это политика, и я должен надеть маску мусульманина, чтобы достичь своих целей. Учти, я занимался каратэ! — сказал он и, повернувшись к безбородому, приказал:

— Нагара!

— Есть, на-чай-ник! — повиновался безбородый, и загремела нагара.

— Дандала — дидан! Диндала — дидан! Дандала — дидан! Диндала — дидан! Данда — дидан — дандала — дидан!

— Ах, та-а-ак! Ну, тогда я вызываю всех вас на ринг! — сказал Гурракалон сквозь шум нагары и начал налево и направо избивать злых квартирантов, которые не понимают языка дружбы, согласия и примирения.

Завязалась драка, и Далаказан в панике закричал:

— Помогите-е-е! Позвоните в милицию-у-у, у кого есть мобильный телефон! У моей сотки, нарисованной на стене моей шкаф-квартиры, батарейки сели-и-и! Есть кто? Люди добрые-е-е! Помогитееее! Жить-жить-житталалалу-лалула! Жить-жить-житталалалу-лалулааааааа!

Но на его зов никто не откликнулся, Зато вокруг его шкафа столпились сотни зевак-односельчан, которые смеялись и кричали:

— Бей бородатого! Прикончи одним ударом этого безбородого коммуниста! Демократа тоже!..

Эти крики окрыляли Гурракалона, и он с вдохновением дрался с боевиками — злыми квартирантами. Безбородый квартирант вылетел на улицу первым, оставив свою порванную нагару. Но его тут же поймала тёпленьким подоспевшая группа милиционеров. Увидев это, бородатый квартирант бросился бежать вприпрыжку, выскочив через проем шкафа Далаказана, прихватив с собой хозяйственную сумку, в которой лежали книги и магнитафон «Весна». Не арабская весна, а просто «Весна». Он бежал изо всех сил, и ему удалось скрыться в густых зарослях юлгунов.

Тут Гурракалон проснулся в своем самодельном гамаке. На горизонте красовалось алая заря, и пели жаворонки.

57 глава Арест Далаказана

После того, опасный бородатый квартирант сбежал, выскочив из шкафа через проем, власти начали смотреть на Далаказана косо. Они начали подозревать, что в его шкаф-квартире проходят подпольные собрания объединенной оппозиции.

Однажды Фарида и Гурракалон услышали жалобный крик Далаказана, который зазывал их на помощь.

— Жиииить жиииииииииить! Житталалалу лалулаааааааааааа! Гурракалон — акааааа! Фарида Гуппичопоновнаааа! Помогите-е-е! Родная милиция незаконно арестовывает меняа-аа-аа-аа! — кричал он в панике.

Гурракалон с Фаридой побежали вручать соседа, который попал в беду. Когда они прибежали в шкаф-квартиру, то увидели милиционеров, которые, пыхтя и кряхтя, пытались связать веревкой Далаказана вместе с его шкафом, словно овцу, с которой хотят состричь шерсть.

— Что вы делаете, дорогие оперативные сотрудники внутренних дел?! Я — сторонник и неутомимый агитатор-пропагандист великого лжедемократора страны! Когда подпольные оппозиционеры-вандалы, с презрением скомкав, выбросили в мусорную свалку милый портрет уважаемого мною великого псевдодемократора нашей Родины, я подобрал и, аккуратно разгладив его утюгом, повесил на стене своей шкаф-квартиры. Я надеялся, что власти в знак благодарности подарят мне ключи от трёхкомнатной шкаф-квартиры! Но, к сожалению, со стороны властей не последовало никакой реакции по поводу героизма, проявленного мной! Если не верите моим словам, можете спросить у моих соседей — башмачника Гурракалон-аки и его супруги Фариды Гуппичопоновны! — кричал Далаказан.

Один из милиционеров, который арестовывал Далаказана, сказал:

— Гражданин Далаказан Оса ибн Коса, Вы арестованы по подозрению в попытке совершить государственный переворот! Вы имеете право хранить молчание вечно!.. Потом оперативный сотрудник внутренних дел обратился к Гурракалону с Фаридой:

— Понятые уже здесь, да?! Подойдите поближе! Введите свидетеля!..

— Есть, урто начайник! — воскликнули два милиционера, которые стояли около воронка. Другие стражи порядка столкнули вниз безбородого неокоммуниста, который неплохо играл на нагаре, и те два милиционера повели его к своему начальнику.

Безбородый неокоммунист еле стоял на ногах. Одежда его была порвана, глаза — подбитые, нос — сломан. Его распухшие губы напоминали клюв утки. Передвигался он почему-то боком. Увидев его жалкий вид, односельчане Далаказана, которые стояли около шкаф-квартиры, ахнули. Далаказан тоже сильно испугался, когда увидел безбородого неокоммуниста, у которого лицо было похоже на окровавленный кусок мяса. Главный оперативник, поднявшись на импровизированную трибуну, начал говорить:

— Тише, граждане?! На днях нами была пресечена и разоблачена банда террористов, которая планировала совершить серию террористических актов на территории нашей страны, с целью посягнуть на наш конституционный строй! Пусть об этом скажут свидетели! Слово предоставляется гражданину свидетелю! Пожалуйста, гражданин свидетель! — сказал он.

Толпа дружно зааплодировала. Безбородый неокоммунист гордо поднявшись на трибуну, начал говорить:

— Товарищи! Я не боюсь сказать правду, даже если мне грозит смерть! По крайней мере, я так воспитан! Короче говоря, этот террорист Далаказан Оса ибн Коса, завербовал меня и моих сообщников, заставил пройти подготовку в лагере террористов, который расположен на территории Пакистана! Там нас учили стрелять из стрелкового оружия, учили боевому самбо, боксу, каратэ, кикбоксингу, реслингу, дзюдо и микс-маршолорсу! Потом нас перевели сюда, в эту шкаф-худжру, чтобы подготовить государственный переворот! Как я упомянул в начале моего доклада, у меня было два сообщника — один по кличке «усатый демократ», особо опасный преступник с дорожным радиоприемником, а другой — по кличке «бородатый ваххабит», который успел скрыться в юлгуновых зарослях во время задержания, вскочив через проем этой худжры! Спасибо родной милиции, что они вовремя задержали нас, не дав нам возможности совершить гнусный и страшный террористический акт! — сказал безбородый неокоммунист.

Услышав такое, Далаказан чуть сума не сошел.

— Что?! Ни-ххрена себе! Это ложь! Не верьте ему, дорогие мои односельчане! Он врет! Это клевета! Жиииить жиииииииииить! Житталалу лалулаааааааааааа! — кричал он.

После этого безбородому неокоммунисту вернули, в качестве вознаграждения, порванную нагару, заклеив её скотчем. Он сразу заиграл на ней, держа её подмышкой:

— Дандала — дидан! Диндала — дидан! Дандала — дидан! Диндала — дидан! Дандадидан — дандала — дидан!

В грохоте нагары потонули крики Далаказана, как тонет крик рыбака при сильном шторме на море. Толпа начала танцевать, празднуя задержание особо опасных террористов, которые ненавидят свою страну, где они родились, выросли и сидели в тюрьмах.

— Всё, граждане, достаточно! Прекратить художественную самодеятельность! Отвести свидетеля обратно в воронок! — сказал главный оперативник.

— Есть, урто начайник! — сказали конвоиры и увели безбородого неокоммуниста с нагарой подмышкой, который продолжал радостно играть веселую ударную музыку, напоминающую топот диких степных лошадей.

— Дандала — дидан! Диндала — дидан! Дандала — дидан! Диндала — дидан! Дандадидан — дандала — дидан!

Далаказан долго упирался, умоляя милиционеров, чтобы они отпустили его, дескать, он одинокий, безобидный, жалкий гражданин своей независимой страны. Но оперативники уволокли его со шкафом на спине, с силой затолкнули в воронок, чтобы увезти, куда следует. Но к счастью Далаказана, его шкаф-квартира, которую он все время носил на плечах как деревянный рюкзак, не влезала в дверь воронка. Оперативникам пришлось вызвать подмогу по рации. Через несколько часов подоспел дежурный вертолет милиции. Далаказана с его шкафом на спине зацепили с помощью троса и увезли на летательном агрегате в отдел милиции. Поднимаясь в воздух под брюхом вертолета, словно черепаха в когтях могучего орла, бедняга Далаказан, попрощался со своим добрым соседом и соседкой:

— Прощайте, сапожник Гурракалон-ака-а-а! — кричал он — Прощайте, госпожа Фарида Гуппичопоновна-а-а! Не поминайте лихом! Будьте мною довольны-ы-ы! Помните, что у меня, кроме вас, никого нету-у-у! Если умру, некому будет плакать над моим гробом, роняя горькие слезы-ы-ы! Некому будет поставить цветы на мою печальную могилу-у-у! И нет у меня наследника, чтобы оставить ему в наследство мою шкаф — квартиру-у-у!! Жиииить жиииииииииить! Життала лалу лалулаааааааааааа!

Гурракалон с Фаридой махали Далаказану рукой, прощаясь с ним со слезами на глазах.

— Прощай, дорогой Далаказаааан! Прощаа-а-ай! Ты был нашим хорошим соседо-о-ом! Мы тебя никогда не забуде-е-ем! Мы знаем, что тебя оклеветали, и ты ни в чем не винова-а-ат! Ты был пламенным патриотом своей страны-ы-ы! Ты, любил детей и катал их в своем шкафу, когда богатые люди разгоняли детей, закидывая их камнями, когда они подходили близко к их Мерседесам, «БМВ» и ДЖИПа-аа-ааа-ам! Ты, это самое, пиши кассационную жалобу, подавай на аппеляцию в Верховный Су-уу-уд! И не забудь написать мне письмо, как только попадешь в тюрьму-у-уу! Не унывай, Далаказан, ты не одино-о-ок! Мы навестим тебя-а-аааа! Отправим тебе посылку в виде, как там у вас… на тюремном жаргоне… ах, да, вспомнил, подогрее-ее-ее-еф! — сказал Гурракалон.

— Спасибооооо, Гурракалон — акаааааа! — сказал Далаказан, отдаляясь всё дальше и дальше.

Супруги с односельчанами долго стояли, махая рукой, пока вертик и милицейский газик не исчез за горизонтом. Потом односельчане разошлись по домам. Гурракалону и Фариде казалось, что жизнь их превратилась в пустоту. Берег опустел без веселого крика Далаказана.

— Бедный Далаказан! — сказала Фарида, вытирая слезы длинным рукавом платья.

— Да — сказал Гурракалон. И добавил: — Какой несчастный человек!

Супруги целый день не могли работать, думая о бедняге Далакзане. У них даже аппетит пропал во время ужина. После ужина, уложив детей спать, они долго не смогли уснуть, говоря о злых, нечестных людей, о клеветниках, о несправедливостях, о предателях, об угнетенном народе и о бедняках, таких как Далаказан Оса Ибн Коса, которые живут в шкаф-квартирах. Потом потихоньку уснули.

Фарида начало видеть сны. Во сне она сначала увидела Гурракалона, который шил для императора страны сапоги из шкуры кенгуру. В этот момент прибежал Ильмурад, который ходил забрать Мекоила из школы, а Зулейху — из детского садика. Он сообшил ужасную весть о том что Мекоил с Зулейха пропали без вести. Услышав это Фарида, упала, потеряв сознание. Когда она пришла в себя, Гурракалона не было рядом. Она увидела Ильмурада, который привел её в чувство.

— Мам, ты не волнуйся, мы найдем их, обещаю, поверь мне! Отчим пошел в сторону поля! Ты возьми себя в руки и сиди здесь. Я тоже пойду поищу братишку с сестричкой. Может, они заблудились где-нибудь по дороге! Фарида плакала.

— Ах, бедные мои дети! Это, наверно, дело рук твоего отца Худьерды! Чтобы отомстить мне, он, я думаю, украл твоих братишку и сестренку! Эх, чтобы ты сдох, алкаш проклятый! Что теперь делать, а? Может, он продал их или поменял на бутылку водки на базаре?! Чего стоишь, окаянный, беги, ищи их и найди! Езжай в город быстро и обыщи базары, спроси у людей, не видели ли они Мекоила и Зулейху! О господи, помоги! — ревела она, ударяя себя камнем по голове.

Ильмурад побежал в сторону центра Таппикасода. Фарида встала, опираясь на палку, и тоже, рыдая, пошла, словно сумасшедшая, туда, куда побежал её старший сын. Видя, как она рыдает, односельчане, особенно женщины, смотрели ей вслед, качая головой.

Между тем, Гурракалон нашел Мекоила с Зулейху в хлопковом поле, окружённом колючей проволокой и сторожевыми вышками с четырех сторон, на которых стояли солдаты внутренних войск с автоматами Калашникова в руках. Они охраняли поле, где маленьких детей и учащихся школ эксплуатировали, заставляя их под палящим солнцем делать ягану хлопчатника. Бедных детей стегали длинными кнутами и нагайками, рвали в клочья их полосатую одежду и полосатые колпаки. Дети в полосатой одежде с номерами на груди работали, со страхом глядя на свистящие кнуты, на лающих злых собак, и плакали. Так как хлопковое поле было окружено танками и бронетранспортерами, у детей не было возможности сбежать. Как только Гурракалон ворвался на поле, Мекоил с Зулейха подбежали к нему и обняли его за ноги, как обнимают телеграфные столбы.

— Что вы себе позволяете, сволочи?! Зачем эксплуатируете маленьких детей на хлопковых плантациях?! Отпустите их сейчас же, и пусть они учатся в школе и в детском садике как дети в других странах! — сказал безжалостным феодалам — плантаторам Гурракалон.

Потом поднял своих приемных детей и сказал:

— Слава Богу, я нашел вас, мои крошки…

Но тут в него выстрелили из винтовки с глушителем, и он, качаясь, медленно присел на колени.

— Папа! Пап! — заплакали от страха дети, еще крепче обнимая отчима за шею.

— Жаль… — сказал Гурракалон, слабо улыбаясь.

Из глаз у него покатились слёзы.

— Не-е-еет! Не умира-а-ай, Гурракло-о-оон! Любимый не покидай меня одну в этом злом мире-е-ее! — кричала Фарида, которая успела прибежать к краю поля…

И тут она проснулась.

Когда она открыла глаза, то увидела испуганного Гурракалона, который спрашивал:

— Что с тобой, дорогая?! Почему ты кричишь?!..

— Ах, слава Богу, что кошмар, который я видела, происходил во сне — сказала Фарида, задыхаясь от волнения.

— Ты напугала меня до смерти — сказал Гурракалон.

— Прости, милый — сказала Фарида, нежно обнимая за шею Гурракалона и сонно улыбаясь.

58 глава Товарищ Космодромов

Утром, когда Фарида подметала территории двора, почтальон забросил ей через саманный дувал сверток газет. Фарида взяла его и обнаружила в нём письмо. Оно пришло от Далаказана.

— Гурракалон, смотри, письмо пришло от Далаказана! — радостно сказала Фарида. Бросив сапог, который он чинил, Гурракалон прибежал с шилом в руке, и, распечатав письмо, начал читать.

— Читай вслух — попросила Фарида.

— Хорошо, милая, слушай — сказал Гурракалон, настроившись, словно оперный певец, который собирается исполнить арию из оперы «Шелкунчик», и принялся читать:

Привет из курорта!

Здравствуйте, дорогой Гурракалон-ака и дорогая Фарида Гуппичопоновна! После того, как меня, подвешенного к вертолету, привезли в милицейское отделение, меня тщательно обследовали врачи и дали медицинское заключение о том, что я — невменяемый, и направили сюда, в эту лечебницу, то есть в психбольницу. Раньше, услышав о психбольнице, я вздрагивал. А сейчас моё мнение об этом учреждении в корне изменилось. Особенно понравился мне наш главврач, тааш Космодромов, который относится к нам вежливо, разговаривая с нами с ангельской улыбкой на лице. Говорит он мягким, пушистым голосом, дружелюбно одобряя каждое наше слово, гладя нас по головке, постриженной ножницами. Своим подопечным он велел установить специальную дверь, для того чтобы мой шкаф, мог влезть, когда буду входить в просторные палаты лечебницы. Вы мне не поверите, но здесь лечатся очень большие люди: выдающиеся личности, великие поэты-мыслители современности, талантливые руководители, прославленные командармы, жандармы, кочевники, которые блуждающие во времени и пространстве, изобретатели вечных двигателей, лидеры политических партий, свободные журналисты, депутаты Верховного Совета, члены корреспонденты Академии наук — кого только здесь нет. Я работаю шофером, катаю в своем скромном шкафу своих товарищей по болезни во время прогулки.

А вчера у нас случилось вот какое ЧП. Один особо опасный преступник, совершенно здоровый, который, во избежание правосудия, поступил сюда, якобы, на лечение, тайно забрался в мою шкаф-катафалку и чуть не сбежал. Он воспользовался моментом, когда я вышел на улицу под присмотром воспитателей, чтобы побелить известью деревья. После этого случая я в целях безопасности установил в двери своего шкафа звонок, нарисовав его снаружи фломастером. Один великий изобретатель из соседней палаты, посоветовал мне, установить в шкафу камеронаблюдение. Я поблагодарил его за бесценный совет и сделал, как он сказал, нарисовав сверхсовременные камеры и внутри, и снаружи шкафа. Медикаменты, которые нам дают в нашем учреждении три раза в день, творят чудеса. Помню, когда я пришел сюда впервые и принял из рук главврача тааша Космодромова чудо — таблетку, у меня в мозгу начиналось просветление. Передо мной один за другим стали открываться врата космоса, и я увидел странные существа с крыльями, которые сидели, свесив ноги, на белых, пушистых облаках, играя на арфе. Я помахал им рукой, и они в ответ поприветствовали меня с улыбкой. Я тоже улыбнулся им. Потом, смотрю — за окном палаты сидит птичка. Она устроилась на ветке высокого клена рядом скворечником, который установили мы с моими товарищами по болезни и с врачами. Неожиданно птичка заговорила со мной на птичьем языке, который я четко понимал без всякого переводчика.

— Вот это таблетка! — подумал я.

Птичка говорит, эй, Далаказан, как дела?..

— Ё, мое! А ты откуда знаешь мое имя?! — спрашиваю я её.

Она грит, это, коммерческая тайна. Я, грит, тоже родом из Таппикасода. Вылупилась там из яйца. У нас там были роскошные гнезда на старом тополе, на берегу реки Тельба-дайро. Вот, грит, там я и выросла. Мы, грит, с тобой земляки…

Здесь у меня, как вы понимаете, нет земляков. Поэтому я заплакал, услышав трогательные слова птички — землячки.

Самое интересное расскажу сейчас. Если вы читаете мое письмо стоя, то мой совет — сядьте на землю, Фарида Гуппичопоновна тоже, дабы не упасть в обморок Сели?..

Гурракалон с Фаридой переглянулись и присели. Гурракалон продолжал чтение.

Короче говоря, эта птичка знала не только меня, но и вас тоже. Я, грит, знаю еще башмачника Гурракалона, который живёт по соседству с вами на берегу реки Тельба-дайро. Гурракалон, грит, мужик неплохой, но осенью, когда зреет рис на полях, он всё время прогоняет нашу стаю, кидая в нас камнями и крича, «кыыыыыыш, кыыыыыыыш, куррррр, хайт — хайт!». Он не даёт нам приземлиться, и мы стаей грит, летаем туда-сюда, поднимая гудящий ветер и носясь тучей над пожелтевшими осенними рисовыми полями.

Как-то раз летела наша огромная голодная стая, и грит, наш вожак сказал нам на лету, что мы должны сесть на лоховое дерево, которое росло вблизи от шолипои Гурракалона. Слово вожака птичьей стаи — закон, как для вас указ вашего президента. Поэтому грит, мы дружно сели на лоховое дерево, желая немножко передохнуть. Тут глядим — идет Гурракалон, словно дровасек, с острым топором в руках прямо в сторону лохового дерева, на котором сидела наша огромная стая. Потом, грит, сапожник Гурракалон срубил дерево, и нам снова пришлось подняться в воздух всей стаей. Мы взлетели, ругая его, на чем свет стоит, на своём птичьем языке.

Бедное лоховое дерево, грит, жалобно простонала и дуфффф! — рухнула на землю, подняв огромное облако пыли.

Несмотря на старые обиды, мы с моей женой-пташкой полетели грит, навестить Гурракалона, который, попав тогда в автокотострофу, лежал в больнице. Мы сели на подоконник, и я пару раз стукнул клювом в окно палаты а он, ну этот самый Гурракалон, сидел в обнимку грит, с одной женщиной по имени Фарида Гуппичопоновна и целовал её взасос.

— Какое бесстыдство! — сказала моя птичка, и мы улетели обратно на родину, то есть в Таппикасод.

Через некоторое время мы покинули родину, и вот уже год живем в эмиграции. Здесь в городе нам хорошо. Врачи грит, не ходят с рогатками в руках, наоборот, кормят нас крошками хлеба, не попадающими в рот пациентов, которые не могут есть самостоятельно. А мы, грит, получаем гуманитарную помощь. Недавно главрач таащ Космодромов дал, грит, нам бесплатную квартиру-скворечник, которую построили пациенты совместно с врачами. Теперь, грит, мы — городские, и у нас, грит, в скворечнике растут двое прожорливых птенцов. Живем здесь, и иногда, сидя на ветке с моей пташкой-женой, с ужасом вспоминаем, грит, те голодные и холодные дни, которые мы пережили на родине, там, в далеком Таппикасоде. Вспоминаем иногда, грит, жалкое гнездо из сухих трав, которое растрепал злой ветер, лихо раскачивая высокие тополя, на ветвях которых мы жили под открытом небом, промокая под холодным дождём, боясь грома и молнии. Тут, грит, спокойно. А я говорю, иногда я тоже сижу где-нибудь на скамейке и тихо тоскую по родине. Хотя, говорю, здесь хорошо кормят, но родина — роднее, даже если там лютует тотальная безработица и царит политический хаос. Я, говорю, тоскую по реке, где, шумно крича, летают чайки над водой, поглядывая на лету то туда, то сюда. Тоскую по местам, где я бегал босиком над глубокими оврагами по тропинке со своим шкафом на спине, наполняя свою белую рубаху ветром, словно парус старинного фрегата, и радостно кричал: «Жить жиить! Житталалу лалула! Жить жиить! Житталалу лалула!». Я тоскую по лунным полям, где я часами сидел со своим шкафом на спине, прихлопывая москитов и глядя на луну и на далекие звезды. Я хочу умереть на родине, и пусть мои односельчане во главе с Гурракалон-акой похоронят меня на берегу реки Тельба-дайро. Я хочу, чтобы после похорон односельчане поставили мою шкаф-квартиру на моей могиле в качестве надгробного памятника, где будет жить словно поэт-отшельник, мой одинокий бедный дух.

— Да-а-аа, грит птичка, очищая свой клюв маленькой ножкой со сросшимися когтями, родина тянет к себе ты прав, Далаказан. Особенно осенние рисовые поля, где колышется на ветру, словно желтое море, рис, склоняя свои созревшие, отяжелевшие колосья и летает стая птиц над полями, где, громыхая своим бункером, огромный комбайн собирает урожай.

Тут подходит один пациент-журналист, в поношенной тюбетейке, напяленную на лоб, и, держа в руках микрофон, говорит, здравствуйте, я грит, великий журналист и главный редактёр газеты «Осторожный». Хотелось бы узнать ваше мнение о деятельности нашего многоуважаемого главврача Космодромова, которого я уважаю больше, чем своего родного отца, пожалуйста.

— Нет, товарищ реактор — сказал я, с опаской оглядываясь вокруг. Я не хочу, чтобы меня снова арестовали. Я политикой не занимаюсь.

В зале поднялся шум, и мы с ред…актёром газеты «Осторожный», побежали в зал, чтобы узнать, что там происходит. Глядим — а там великие политические императоры — пациенты и их жалкие лакеи дерутся, колошматя друг друга табуретками по голове. Услышав о драке душевнобольных, прибежали врачи, воспитатели-каратисты с черными поясами, с дубинками и электрошоками в руках. Дико завывая, пронзил наши уши тревожный звук сирены. Воспитатели во главе главврача тааща Космодромова быстро расправились с душевнобольными политическими лидерами и их лакеями, усмирив их и связав с помощью рубахи с длинными рукавами.

С приветом,

Ваш сосед Далаказан Оса ибн Коса.

Прочитав письмо Далаказана, Фарида с Гурракалоном задумались. Они не знали, смеяться им или плакать.

Докторская диссертация профессора Далаказана

Не успели Фарида и Гурракалон прочитать письмо Далаказана, как хромой почтальон Тузанов, пришел снова и попросил прощения, за то, что потерял по дороге второе письмо Далаказана, выронив его из своей кенгуровой сумки, которую погрызли голодные крысы. Почтальон дал письмо Фариде.

— Не стоит переживать, Тузонов-амаки. Мы не обижаемся на Вас, наоборот, спасибо Вам, что принесли письмо нашего соседа, не выбросив его в мусорный бак — сказала Фарида.

Гурракалон стал с толком, чувством, интонацией и расстановкой читать вслух второе письмо Далаказана.

Привет из лечебницы!

Ассалому алейкум, Гурракалон-ака и Фарида Гуппичопоновна!

Сегодня в нашем учреждении проходит чемпионат по боксу среди душевнобольных. Двое наших товарищей по болезни, вышли на ринг, который мы сами установили, натянув канаты, сплетенные из порванных простынь и наволочек. Один из боксёров был низкорослый, пузатый с длинными руками и кривыми ногами, в кирзовых сапогах, а другой — высокий и очень худой, но с короткими руками, с длинней шеей, в галошах. Они непрестанно подпрыгивали, жаждая крови друг друга, разминаясь и нанося контрольные удары по воздуху руками, с намотанными на них простынями, внутри которых находились неотёсанные камни. Рефери стоял в полосатой пижаме, посередине ринга, постоянно жуя битумную жвачку и взахлёб глотая слюну.

Неожиданно для соперников он сказал:

— Вы готовы?! Вы готовы?! Бокс!

Началась драка, совсем непохожая на боксёрский поединок. Первым напал на своего низкорослого и пузатого соперника с длинными руками, в кирзовых сапогах, высокий душевнобольной и побил его в первом же раунде. Рефери долго не мог разнять их. Высокий душевнобольной остановился только тогда, когда ему сказали: «Прячься, идет доктор в белом халате!» В этот момент низкорослый, пузатый душевнобольной, в кирзовых сапогах, поднялся и вдруг напал на рефери с криком:

— Это ты во всем, виноват! Натравил нас друг на друга, усугубив и так сложную гнетущую обстановку! Мы с моим злостным соперником жили тут почти полвека дружно, в мире и согласии! Я задушу тебя вот этими боксерскими перчатками!..

И он начал душить рефери. Тот еле вырвался из его цепких рук, похожих на клещи гигантского краба. После этого низкорослый и пузатый душевнобольной в кирзовых сапогах стал просить прощения у своего соперника:

— Прости, ради всего святого, за то, что ты меня избил.

А его соперник отвечает:

— Даже не надейся! Я никогда и ни за что не прощу себя, за то, что избил тебя!

Тут в перепалку вмешались воспитатели, которые с помощью электрошока и трезубца с длинным черенком утихомирили их, надев на них смирительную рубаху. После поединка замглавврача нашего заведения тааш Аэропланов похвалил меня. Ты, грит, Далказан Оса ибн Коса, оказался очень способным душевнобольным. Ты за короткий срок не только освоил птичий язык и стал понимать их, но и научился очень свободно разговаривать с птицами. Сегодня, грит, на консилиуме врачей, во главе с главврачом Космодромовом, мы решили, открыть в нашем учреждении институт, где ты будешь работать ректором и одновременно преподавать нашим студентам — душевнобольным уроки птичьего языка и литературы. Параллельно, грит, защитишь докторскую диссертацию на тему «Особенности и классификация нецензурных слов в птичьем языке». Кроме того, грит, мы намерены отправить тебя в научную экспедицию, чтобы изучить и сопоставить диалекты южного и северного птичьего языка. Совершишь, грит, всемирную революцию в современной науке и получишь престижную международную премию. Замглавврача нашего учреждения таш Аэропланов, оказался человеком слова. Он действительно открыл институт птичьего языка и назначил меня ректором этого Вуза. Будучи ректором института, я преподаю на факультете филологии птичьего языка и литературы студентам-пациентам, которые сидят в аудиториях с зачетными книжками в карманах своих рубах с длинными рукавами. После занятий я обычно сижу в помещении шкаф-кафедры и работаю над докторской диссертацией. Это, на первый взгляд, может кому-то показаться смешным, но когда человек вникает глубже в океан птичьего языка, то он начинает понимать, какую важную роль играет язык пернатых в повседневной жизни всех людей на Земле. Дело в том, что мы, люди, воспринимаем голоса птиц как своеобразную музыку, которая радует наши души. Это, оказывается, не совсем так. Вот, например, поэты воспевают соловьёв, которые в хвойных лесах и садах поют под луной летними ночами. А на самом деле, соловьи ругают нас за то, что мы, то есть люди, испокон веков сажаем их в клетки, причем, пожизненно, лишая их свободы. Один соловей говорит, мы бы поняли, если бы люди сажали нас в тесные клетки, предъявив нам хоть какое-нибудь обвинение, с ссылкой на факты, свидетельствующие о совершении преступления. Вот прикинь, Далаказан Оса ибн Коса, почему я пою здесь под луной за зарешёченными окнами твоей палаты в многолюдном городе, а не в тополиных и ивовых рощах в сельской местности? Да потому, что там эти сумасшедшие двуногие полностью загрязнили окружающую среду, продефилировав пестицидами хлопковые и рисовые поля, сады и огороды! Эти двуногие монстры виноваты в появление озоновых дыр в небе, которые день за днем стремительно всё больше и больше увеличиваются, пропуская на землю вредные инфракрасные солнечные лучи… Потом соловей так обругал человечество, что мне просто неудобно здесь писать про это. А еще птицы обвиняют нас в загрязнении окружающей среды, потому что мы выбрасываем в атмосферу угарные газы из дымоходов заводов и фабрик. Они утверждают, что мы тайно закапываем ядерные отходы в лесах, на лазурных берегах морей и рек, где живут птицы, звери, домашние животные, да и сами люди, не подозревая о том, что рядом с их жильем захоронены опасные отходы ядерных заводов, где перерабатывают уран, обогащая эти ископаемые с целью создания сверхмощных, межконтинентальных крылатых ракет с термоядерными и атомными боеголовками, чтобы взорвать планету «Земля». Это довольно-таки серьезное обвинение, предъявляемое птицами человечеству, не так ли? Одна птаха долго плакала, ругая людей такими нецензурными словами, что если бы эту брань услышал кабан, то даже он вмиг облысел бы от стыда. Она, ну, эта самая птаха, плакала, роняя горькие слезы из своих птичьих глаз, приговаривая:

— Я, грит, никогда не прощу им, этим циркулеобразным бескрылым тварям, злостным браконьерам, которые, грит, разводят костры в лесу, создавая пожары. До поры до времени, грит, мы всей семьей жили счастливо в роскошном гнезде, но в один не очень прекрасный день в результате пожара, который возник по вине этих придурков, вся моя семья и родственники, кроме меня, сгорели, грит, заживо… Но я попросил прощения у птахи от имени человечества. Еще мне удалось подружиться с одним дятлом и я ему говорю, мол, я лично люблю птиц, особенно певчих. Я даже установил когда-то для вас, птиц, скворечник над моей шкаф-квартирой. Иногда, идя в одиночестве на краю летнего поля, я останавливаюсь, внимая печальному голосу кукушки, которая поет на берегу, в далеких зарослях юлгунов. Прислушиваюсь к стону удодов, и тону в море воспоминаний, а иногда безмолвно плачу. Люблю слушать в тишине стук дятла в тополиной роще, люблю также утреннее пение жаворонков над полями. Дятел говорит мне, ты Далаказан Оса ибн Коса, скажи людям, пусть они не рубят наши леса ради наживы, оставляя нас без гнезд. Я, как свободный дятел, не могу жить в клетке, понимаешь? Я привык свободно летать и лечить деревья, избавляя их от вредных червей, и одновременно, стуча из далека, радовать хороших людей с добрыми сердцами.

— Дррррррр! Дррррррр! Дррррррр!

Выслушав дятла, я невольно заплакал, вытирая слезы с глаз длинным рукавом своей смирительной рубахи.

— Спасибо, дятел, спасибо, друг, за понимание и прощение — сказал я.

Я плакал также, когда, увидев одного дятла, который стучал по деревянному телеграфному столбу. Он стучал, чтобы вылечить столб, думая, что у него есть корни, и он просто засох.

В заключение я бы попросил Вас: Гурракалон-ака и Фарида Гуппичопоновна, не убивайте птиц!

С горючими слезами на глазах,

ваш ученый сосед,

Ректор Института птичьего языка и литературы,

Профессор Далаказан Оса ибн Коса.

Прочитав письмо Далаказана несколько раз, по вертикали и диагонали, супруги задумались.

60 глава Преданные друзья

Утренний небосклон над Хаджикишлаком был похож на желто-оранжевую полосатую шкуру уссурийского тигра. В предрассветной тишине были слышны переклички петухов, отголоски которых отзывались далёким эхом. Грязные, лохматые, небритые местные алкаши во главе с Худьерди, желая похмелиться, с нетерпением ждали открытие кабака, где бойко торговал спиртным бизнесмен по кличке Тилло, по имени Махамадилло. Эти алкаши приспособили игру в бутылочку на свой лад, придумав свои правила и дав ей новое название «вертушка». Для этой игры они использовали пустую бутылку из-под вина или водки. Суть игры заключалась в следующем: небольшая группа алкашей садится в круг и один из них начинает вращать бутылку. Когда она останавливается горлом в сторону одного из алкашей, тот обязуется найти деньги для покупки борматухи, или достать выпивку для похмелья любым другим способом. Чтобы найти деньги на покупку водки или вина, они обычно крадут одежду и пастельное белье, которые хозяйки после стирки вывешивают на улице. Краденые вещи алкаши реализуют на барахолке. Иногда их добычей становятся ковры, которые хозяйки вывешивают для чистки и сушки на солнце и оставляют без присмотра.

Однажды Худьерди тоже подключился к этой игре, и ему тоже пришлось выполнить условие игры — спереть что-нибудь на продажу и купить бухалу, что он и сделал. Увидев одежду во дворе бизнесмена, он перепрыгнул через забор и забрал одежду, которую вывесила сушиться жена богатого бармена по кличке Тилло, по имени Махамадилло. Среди той одежды было нижнее бельё жены бармена по кличке Тилло, по имени Махамадилло: трусики типа «неделька», лифчики всех цветов радуги, эротические итальянские колготки, французские ночные сорочки мини и макси, и так далее. И в голове Худьерди появилась коварная идея. Он решил оклеветать жену бармена, распространив среди односельчан слух, что жена бармена, якобы, забыла у него, Худьерди, свои трусики, когда переспала с ним. Но это клевета обошлось ему дорого. Он заплатил за свой грех своей последней «монетой», которую он хранил с детства в задней части своего тела. Но поскольку его собутыльники еще не знали, чем он расплачивался, Худьерди считал себя крутым авторитетом, отсидевшый в следственном изоляторе. Он потерял всякое чувство стыда, так как выпивка убила в нём все святое. Он вёл себя нагло, нахально и коварно, как алкаш, который ради ста граммов выпивки готов продать всё.

— Чуваки, есть у меня уникальная идея! — неожиданно сказал Худьерди, почёсывая живот грязными руками с длинными ногтями.

— Валяй, Худик! — сказал один из алкашей, осторожно, боясь обжечься, потягивая маленький окурок сигареты без фильтра.

— Мы должны расширить свои ряды и создать мощную политическую партию под названием «ДПЭСГ» — Демократическая Партия Сто Грамм. Я твердо уверен, что почти восемьдесят процентов населения нашей страны одобрят политическую платформу и программу нашей партии, где будет идти речь о свободе только такого человека, который любит, по поводу и без повода, выпить сто грамм! Там будут обещания, что в случае прихода нашей партии к власти, президент, то есть я, первым подпишу указ о раздаче народу винно-водочных изделий бесплатно! После такой предвыборной программы, почти сто процентов населения нашей страны проголосует за нас, за мою кандидатуру в качестве претендента на пост президента страны! Мы пообещаем народу, что в августе месяце в арыках будет течь водка, пиво, вино и коньяк! На деревьях будут висеть на резинке специальные черпаки, с помощью которых любой может черпнуть из арыка выпивку и пить, сколько влезет, причем совершенно бесплатно! Вот тогда бармен по кличке Тилло, по имени Махамадилло и его дружки бизнесмены останутся у разбитого корыта, как та старуха из сказки Александра Сергеевича Пушкина. А религиозная часть населения нашей страны тоже единогласно проголосует за меня за то, что я закрыл своим первым указом все кабаки и винно-водочные магазины! — сказал Худьерди, сосредоточенно почёсывая ногу.

— Ну, Худик! Ты не только вожак нашей стаи, но и предводитель алкашей во всём мире! Ты — настоящий революционер, и мы гордимся тобой! Мы, то есть твои верные друзья, готовы умереть за тебя в любое время! Мы разорвем на части любого человека, который будет нападать на тебя! Правильно, чуваки?! — кричал один из членов компании, восхваляя Худьерди.

— Правильно! — сказали остальные алкаши в один голос.

Тут пришел долгожданный бармен по кличке Тилло, по имени Махамадилло, и, перед тем, как открыть свой кабак, начал шепотом, закрыв глаза, читать молитву:

— О Боже Всемогущий! Спасибо тебе, за то, что защитил мой кабак от злоумышленников и завистников! Вот пришел, наконец, долгожданный месяц рамадан, и я молюсь тебе, Господи, со слезами на глазах прошу, чтобы в этом священном месяце мой бизнес процветал, как никогда!

Закончив молитву, бармен по кличке Тилло, по имени Махамадилло сделал амин, проведя ладонями по лицу. Затем, гремя ключами и цепями, словно комендант тюрьмы «Жаслык» на побережье высохшего Аральского моря, открыл скрипучие зарешеченные железные двери кабака. Алкаши, словно пациенты психбольницы, радостно гурьбой подбежали к кабаку. Один из них подошел к прилавку и протянул помятые деньги бармену по кличке Тилло, по имени Махамадилло. Тот взял деньги, глядя на покупателя-алкоголика свысока, выражая своим видом призрение. Бармен по кличке Тилло, по имени Махамадилло дал ему четыре бутылки вина, и тот осторожно, трясущимся руками, рассовал их по карманам своего порванного пиджака коричневого цвета и вышел из кабака. Поскольку у алкашей не оказалось ни кружек, ни пиал, ни даже одноразовых пластмассовых стаканчиков, им пришлось пить вино из горла.

— Чуваки, будем пить глоточками, как пили воду в пустыне наши великие прадеды, идя торговыми караванами на аравийский полуостров, совершая паломничество. И чтобы кто-то не сделал лишнего глотка, я буду держать за горло каждого из вас.

С этими словами Худьерди схватил за горло одного из алкашей, а другой алкаш по имени Мугбача Сокий, который был профессиональным виночерпалой, поднес к его рту бутылку с вином. Когда алкоголик сделал глоток, Худьерди сразу зажал ему горло своими цепкими пальцами, перекрыв доступ воздуха. Таким образом, они глотками выпили поровну две бутылки вина. Тут появились двое небритых и лохматых типов, незнакомых им.

— Кто вы такие? — спросил Худьерди.

Один из пришельцев представился:

— Меня зовут Бакамурза — сказал он. Ну, значит, имя у меня такое по паспорту, который я потерял десять лет назад, когда был вдупель пьян. Бака означает жаба. Поэтому на зоне мне дали кличку Жаба. А этот мой дружок — Поезд. Мы пришли к вам в поисках справедливости — пояснил алкаш по кличке Жаба.

— У тебя очень отвратительная кличка. Какая несправедливость! Объясни толком, чувак, я чего-то не врубаюсь — сказал Худьерди.

— Короче, меня сильно избили только за то, что я чихал. Они так отколотили меня, что пришлось пролежать на больничной койке долгие месяцы под капельницей. Один правозащитник долго боролся за то, чтобы они заплатили мне штраф в крупном размере, желательно в долларах, за нанесенный мне физический и моральный ущерб. Но ничего не смог сделать. Наоборот, его самого посадили в тюрьму, где он сейчас мотает срок.

— Интересно, а разве за чехарду так сильно бьют? Ты что, их гриппом заразил что ли? — спросил Худьерди.

— Еще как бьют, блин. Дело в том, что я чихнул не где-нибудь там, в театре или на концерте, а в шкафу моей любовницы — объяснил алкаш по имени Бакамурза — Жаба.

Услышав это, алкаши громко хором засмеялись, широко открыв свои беззубые рты, похожие на пасти лягушек.

— Ага, вам конечно смешно, а мне не до смеха было. Сижу, блин, в этом шкафу, голый, в чем мать родная родила, молюсь Бога, чтобы он помог мне избавиться от мужа моей любовницы, который неожиданно вернулся из командировки. Этот рогатый кретин удивленно спросил у моей любовницы, дескать, почему она голая. Она говорит, милый, я чувствовала душой, что ты возвращаешься из командировки досрочно, и вот разделась, грит, догола, чтобы тебе не пришлось ждать долго, пока я разденусь. Я, грит, просто боялась, что у тебя, как в прошлый раз, пропадёт всякое желание обладать мной, пока я раздеваюсь.

— Ну, спасибо, дорогая. Но, к сожалению, я к тебе не надолго. Дело в том, что забыл взять с собой любимую книгу. Вот возьму книжку Сансергеевича Пушкина, и — снова в путь — сказал муж моей любовницы.

В этот момент я громко чихнул, блин, и этот рогатый чуть не убил меня. Чего ты, грит, сидишь в нашем шкафу голый?! Решил напугать мою бедную жену до смерти, да?! С этими словами он стал бить меня фотоаппаратом, намотав его ремнём на руку. Я говорю, помоги, любовница моя! Но она, вместо этого, начала бить меня своим итальянским сапогом с длинным голенищем. Я еле остался в живых. Прибежал домой, захожу в комнату, подхожу к шкафу, чтобы одеться. Открываю его, а там — на тебе — сидит здоровый голый мужик с волосатой грудью. Я хотел напасть на него, но он ускользнул через проем шкафа, выпрыгнул в окно и скрылся в неизвестном направлении — объяснил Бакамурза Жаба.

Снова поднялся дружный смех.

— А у него какая проблема? — спросил Худьерди.

— У него, это… Ты лучше сам расскажи, Поезд — сказал Жаба.

— Хорошо — согласился алкаш по кличке Поезд.

И продолжал:

— Короче, еду как-то в автобусе, вдруг вижу женщину с ребенком. Я ей говорю, Вы, мол, мадам, по-моему, ели много мяса крокодила. Она говорит, что Вы, гражданин, боже упаси! Я, грит, не то, что там кушать мясо крокодила, я даже боюсь произнести вслух слово «крокодил»! С чего это Вы взяли, что я ела крокодилье мясо? — удивилась она.

Да, вот, говорю, у Вашего малыша рот похож на пасть крокодила. И тут началось. Я не знал, что рядом с ней ехал её муж, здоровяк спортивного телосложения. Он оказался очень злым человеком.

— Шофер! — говорит он — не останавливайся на остановках, ежели хочешь жить на этом свете. И двери не открывай! Если остановишь автобус, я тебя убью!

— Хорошо! — сказал шофер, испуганно глядя назад и нажимая на газ.

Я лежал на полу, плакал, умоляя его, чтобы он не убивал меня. Читал даже назидательные строки из поэзии великого мыслителя востока Джалаладдина Румийя о том, что горячиться нехорошо. Однако со стороны безжалостного и нервного злодея не последовало никакой реакции. Наоборот он сильнее начал наносить мне удары ногой, ругая меня, на чем свет стоит. Он долго пинал меня, пока мой рот не стал похожим на пасть крокодила. Одним словом, на этом свете, как я понял, нет справедливости — сказал алкаш по кличке Поезд.

Компания алкашей продолжала ржать.

— И после этого тебя посадили в тюрьму, и в тюрьме дали тебе кличку Поезд, так что ли? — спросил Худьерды.

— Нет, эту кличку я успел получить еще в детстве. Я, конечно, не хочу портить Вам аппетит во время завтрака, но я привык говорить правду в лицо. Меня воспитал так мой отец. Короче, в детстве и в юношестве, вплоть до моей женитьбы, ноздри у меня были похожи на тоннели, по которым текли мои сопли, словно поезда. Иногда я не успевал шмыгнуть носом и, видя мои текущие сопли, друзья дали мне кличку — Поезд.

— Осторожно граждане, поезд на узкоколейке! Гуппыш — гуппыш! Гуппыш — гуппыш! Пу — пуууууууууууп! Пууууууууууууп! Татах — татах! Татах — татах! — кричали они смеясь — сказал алкаш по кличке Поезд.

Алкаши захохотали. Худьерди тоже. Потом он, вытирая прослезившиеся от смеха глаза единственным рукавом своей клетчатой рубахи, сказал:

— Чуваки! Тихо! Я, как лидер и вождь всемирной партии алкашей, безмерно рад, что численность алкашей на территории нашей необъятной страны неумолимо растет! Считайте, что мы уже провели учредительный съезд нашей партии! Теперь, перед тем, как созвать очередной съезд нашей славной партии, я предлагаю принять в наши ряды господина Жабу и нашего товарища по кличке Поезд! Кто согласен — прошу подтвердить поднятием руки! Алкоголики дружно, как единый организм, подняли руки, одобряя предложение лидера партии алкашей и бомжей. Таким образом, они приняли в партию алкашей двоих новичков. Худьерди, глотнув вина, продолжал свою речь:

— Если подсчитать армию алкашей и бомжей по всему миру, то мы увидим великий шанс, который появился у нас, чтобы придти к власти! Мы скоро покорим не только страну, но и весь мир! Ура, товарищи собутыльники!

— Урааааа! — кричали алкашы.

На сей раз, они просто плакали от счастья.

Тут, откуда ни возьмись, появился участковый Базарбай. Подойдя к алкашам, он сказал:

— Чего вы тут столпились и кричите а, шайтаны?! А ну-ка катитесь отсюда, к едрени матери, сволочи, бездельники! Или соскучали по родному дому — вытрезвителю?! А ты еще не умер да, жидкое коровье дерьмо?! — сказал он и изо всех сил ударил Худьерди ногой по заднице.

Потом схватил его за рубаху и начал колотить его дубинкой по голове и в область шеи. Увидев это, остальные алкаши в страхе разбежались в разные стороны как стая бездомных собак, которых бомжи отгоняют от мусорной свалки.

61 глава Возвращение Далаказана в Таппикасод

Сегодня в Таппикасоде праздник. Нет, не праздник независимости страны. Таппикасодцы празднуют досрочное возвращение Далаказана из психбольницы. Его освободили за хорошее поведение. Он вышел на свободу не с пустыми руками. Ему дали корочку в красном переплете, где крупными буквами было написано, что Далаказан Оса ибн Коса является единственным в мире переводчиком птичьего языка, и величайшим учёным в современной мировой филологии. Таппикасодцы встречали его как национального героя: они подбрасывали его в воздух вместе с его огромным шкафом на спине и кричали хором:

— Ша-а-ай-бу! Шаа-а-ай-бу!

У многих на глазах были слёзы радости. Они плакали от счастья и улыбались сквозь слезы.

Особенно поразила односельчан шкаф-квартира Далаказана с паркетным полом и мягкими коврами ручной работы. Она была обставлена дорогой мебелью с кожаными диванами, стенкой, сервантом, в котором были выставлены хрустальные сервизы и фарфоровые вазы. Внимание односельчан привлёк также евро-камин с двумя креслами перед ним. На полу была постелена шкура молодого бенгальского тигра. А ещё они обратили внимание на новый портрет великого лжедемократора страны, который был вывешен на стене шкаф-квартиры. Хотя все эти вещи были нарисованы, но они всё же сильно впечатляли сельчан. Сам Далаказан тоже вроде бы стал городским человеком, то есть он пришел в Таппикасод в полосатой пижаме без рукавов и с коротким галстуком на шее. На ногах у него были зимние ботинки.

Кричал он тоже с городским акцентом.

Далаказан пообещал открыть на берегу реки Тельба-дайро школу птичьего языка и литературы, где он будет работать директором и преподавать детям односельчан птичий язык. Услышав это, Таппикасодцы еще сильнее обрадовались. Один из Таппикасодчан по имени Исамеддун, который работал независимым птицеловом в округе, принес в клетке, сделанной из черепа-узколоба, свою певчую перепелку и обратился к Далаказану с вопросом:

— Ты, энто, Далаказанбай Оса ибн Коса, поговори с моей перепелкой, узнай какие у неё проблемы, какие планы на будущее. Может, она захочет поблагодарить меня за хорошее питание и за уход за её клеткой.

— Хорошо — сказал Далаказан и, ударяя пальцем в подбородок, начал петь как перепелка. На удивление односельчан перепелка независимого птицелова Исамеддуна запела в такт Далаказану.

Далаказан начал переводить:

— Во-первых Ассаламу алейкум, дорогие двуногие! Я рада, что, наконец-то, вы начали изучать наш птичий язык! Но скажите этому птицелову Исаметдуну, что я столько лет сижу в этой дурацкой клетке, чтобы петь для него. Я пою не от радости, а от тоски по просторам, по клеверному полю, в котором я вылупилась из яйца и выросла. Я тоскую по родному простору, где я свободно летала на рассвете и на закате солнца! Когда арестовали и посадили сына этого птицелова Исаметдуна, он бегал чуть ли не на четвереньках по отделениям милиции и писал жалобы во все инстанции, чтобы освободили его сына, который сидит в тюрьме за распространение листовок, якобы, экстремистского толка. Как он умолял правозащитников, чтобы те заступились за его сына! А обо мне он даже не подумал. Он кормил меня дохлыми тараканами и сверчками, которых убивал, как хлопушкой, своей поношенной тюбетейкой. Он держит меня как узника в тесной клетке, которая в миллионы раз хуже, чем концентрационный лагерь «Жаслык». Когда я ругаю его и проклинаю, этот придурок только радуется. Скажите этому независимому птицелову Исамеддуну, пусть он выпустит меня из клетки. Пока он меня не освободит, его сын будет сидеть и гнить в темнице, и там же откинет свои копыта!..

Далаказан перевёл дословно речь перепелки.

Независимый птицелов Исамеддун обомлел и вдруг, сняв тюбетейку, горько заплакал:

— Перепёлка, перепёлочка моя, прости меня, ради бога! — причитал он. Всякий раз, когда ты пела, я думал, что ты меня хвалишь! Прости, если можешь! Я, дурак, не понимал твои слова, клянусь хлебом! Вот к чему приводит необразованность! Я обещаю тебе, что как только откроется шкаф-школа Далаказана, в которой дети будут изучать птичий язык, я тоже поступлю, и буду учиться на отлично, изучая ваш язык! А сейчас я выпущу тебя из клетки! Лети на свою родину, которая называется клеверное поле! На рассвете в тишине и Вечером, когда солнце скрывается за горизонтом, я буду приходить туда, в клеверное поле, чтобы со слезами на глазах послушать твои песни о просторах клеверных полей, о свободе!

Потом у всех на глазах независимый птицелов Исаметдун вынул острый нож из голенища своего сапога и перерезал клетку, сделанную из узколобого черепа. Неуклюже хлопая крыльями, перепелка вылетела из клетки и полетела в сторону берега реки Тельба-дайро, заросшиего юлгунами (степными можжевельниками).

— Жить-жить — житталалалу — лалула! Жить — жить — житталалалу — лалула! — радостно закричал Далаказан.

В приподнятом настроении люди разошлись. Кто пошёл на рисовое поле, кто — домой.

— Ну вот, дорогой сосед, ты снова у себя на родине! Еще раз с освобождением тебя из психдиспансера! — сказал Гурракалон с яркой гагаринской улыбкой.

— Спасибо, Гурракалон-ака.

— И Вам тоже огромное спасибо, госпожа Фарида Гуппичопоновна! — благодарствовал её Далаказан, поправляя ремни своего огромного деревянного рюкзака.

— Я тоже рада, что Вас досрочно освободили из учреждения, где лечатся душевнобольные пациенты. Наконец-то, восторжествовала справедливость! — сказала Фарида.

— Я тоже — сказал Ильмурад.

— Спасибо, Ильмурад, ты заметно вырос, и усы у тебя появились, словно весенняя трава. Голос твой тоже возмужал! — сказал Далаказан, хлопая Ильмурада по плечу.

— А где мои маленькие друзья? — спросил Ильмурад.

— Мекоил в школе, а Зулеха, как всегда, в детском садике. Они тоже обрадуются, узнав о Вашем возвращении, Далаказанжон — сказала Фарида.

— Жаль, что я не смог купить вам подарков — смущённо сказал Далаказан.

— Да, нет, что ты, дорогой сосед. Твоё возвращение — самый большой подарок для нас. А то без тебя и без твоего крика совсем опустел наш Таппикасод — сказал Гурракалон, и продолжал:

— Ты, Далаказан, отдохни маленько, небось, устал, возвращаясь пешком да еще с огромной шкаф-квартирой на спине. И ни о чем не думай, не переживай, самое главное это то, что ты теперь на свободе — сказал он.

— Хорошо, Гурракалон — ака-сказал Далаказан.

Тут прилетел воробей и сел на ветку юлгуна. Он сидел на ветке, напоминая человека, который стоит в положении «руки в брюки». — Далаказан заговорил с воробьем на птичьем языке.

— Что говорит этот воробей? — спросил Гурракалон.

Далаказан начал переводить: «это — двуногая тварь по имени Ктайбет, который все время, даже при сильном ветре и в дождливую погоду собирает большие камни на берегу, весной заползает на деревья, словно змея, и ворует яйца из гнёзд бедных птиц. Самое странное это то, что Ктайбет, сидя под деревом, засовывает под свой грязный воротник салфетку, как это делают аристократы в дорогом ресторане, и вынимает чайную ложку из голенища своего сапога. Потом, аккуратно кладёт яйцо в специальную рюмку, ложечкой разбивает кончик яйца, делая отверстие. После этого, осторожно убрав часть разбитой скорлупы своими большими грязными ногтями, сыплет в отверстие соль и начинает медленно потягивать это яйцо, всырую. Таким образом он ест, выполняя жуткий ритуал, облизывая пальчики и наслаждаясь. И считает себя аристократом. После этого ритуала он один снова начинает собирать камни на берегу. Для чего он собирает камни на берегу, это, как говорит воробей, до сих пор остаётся загадкой века».

— Ну и люди, а? — возмутился Гурракалон. Эти птицы, оказывается, бывают очень наблюдательными! Как он описывает событие! Я даже не думал, что этот Ктайбет поступает так подло — удивился Гурракалон.

— Не говорите. Эти пернатые знают о нас больше чем мы сами — сказал Далаказан.

— Самое важное это то, что ты знаешь их язык. Отныне, когда на рисовых полях созреет рис, ты будешь предупреждать нас о намерениях пернатых, об их неожиданных налетах. Будешь сообщать нам, на чью шолипою они намерены сесть своей огромной стаей и уничтожить урожай за считанные минуты, щёлкая рисовые зёрна, словно семечки подсолнуха — радостно сказал Гурракалон.

— А сейчас, извините нас, дорогой сосед, нам нужно идти на рисовое поле делать прополку — сказала Фарида улыбаясь.

— Да, да, конечно, Фарида Гуппичопоновна — сказал Далаказан.

Фарида с Гурракалоном ушли, а Ильмурад остался дома и занялся изготовлением кожаных заготовок для туфель и сапог.

Супруги прошли по знакомой тропе и спустились по крутому спуску к берегу реки, где, словно зеленое море, колыхались на ветру рисовые поля. Они работали внаклонку без отдыха до обеда, выдергивая водоросли с корнями и метая их на край поля. Летящие в воздухе сорняки были похожи на зелёные хвостатые кометы. В соседних шолипоях, вздувая мембраны ушей, квакали лягушки. Работая под палящим солнцем, очистив от сорняков одно поле, они оба зверски устали и проголодались. Умывшись в журчащей мелководной речке с прозрачной водой и каменистым дном из разноцветных галек и щебня, они устроились на берегу под тенью лохового дерева и начали обедать, прислушиваясь к далекому тоскливому голосу кукушки, которая куковала в юлгуновых зарослях за рисовыми полями. Счастливая пара обедала на природе чем бог послал, и после обеда, решили немного передохнуть. Гурракалон вытянул ноги и прилёг, положив голову на мягкие колени любимой жены, которая сидела, прислонясь спиной к стволу лохового дерева. Они отдыхали так тихо, что на соломенную шляпу Гурракалона села красная стрекоза. Фарида, прислоняясь к дереву, уснула.

Ей снился Далаказан в меховой шапке. Он был в тулупе, в валенках и варежках. Ехал он в собачьей упряжке в научную экспедицию, со шкаф-квартирой на спине, один, чтобы сделать сравнительный анализ, сопоставив северный птичий диалект с восточным, классифицировать их и создать грамматику птичьего языка. Шел сильный снег. На безлюдных просторах тундры бушевала пурга. Собаки с лаем мчались вперед, волоча упряжку, в которой стоял Далаказан со своей однокомнатной шкаф — квартирой на спине, весело крича на всю тундру:

Жить — жить — житталалалу — лалула! Жить — жить — житталалалу — лалула!

Вдруг он услышал душераздирающий вой волков. Он осмотрелся, и увидел целую стаю белоснежных полярных волков, которые почему-то гнались за собачей упряжкой Далаказана. «Какие красивые белые и пушистые волки!» — подумала во сне Фарида. Не то, что наши среднеазиатские, с грубой шерстью серого цвета, злые и вечно голодные, со страшными, залитыми кровью, глазами. Но, когда эти белые и на вид безобидные волки догнали Далаказана и, рыча, набросились на него, он растерялся и от страха закричал:

— Жиииииить! Жииииииить! Житталалалулалулаааааааааа! Помогитеееееее!

Но на его зов о помощи никто не откликнулся. И Далаказан твердо убедилась в том, что полярные волки в сто раз страшнее восточных. Фарида испугалась и громко закричала:

— Далаказанжааааааан! Читайте молитвууууууу!

Пыхтя и кряхтя, Далаказан, как мог, отбивался от хищной и кровожадной стаи полярных волков и кричал.

— Как же я могу молиться, если не знаю молитву, Фарида Гуппичопоновнаааааа! Я воспитывался на идеях Чарлза Дарвинаааааа! Нам говорили, что Бога не существуееееееет! Я никогда не ходил в церковь. В мечеть и синагогу тожееееее! Эх, если б я знал, что молитва поможет избавиться от полярных волков, я бы выучил четыре священные книги Бога наизусть и служил бы проповедникоооооом! — кричал Далаказан.

— Ладно, я зачитаю молитву за Ва-а-ас, Далаказанжаааааан! — кричала Фарида и усердно, со слезами на глазах, начала читать молитву. Как только она закончила читать молитву, так сразу совершилось чудо: двери шкаф-квартиры Далаказана начали хлопать, словно крылья, и Далаказан поднялся в воздух и улетел прочь.

— Ну, слава тебе Господи! — обрадовалась Фарида.

— Спасибо, огромное, Госпожа Фарида Гуппичопоновнааааааа! — поблагодарил Далаказан, и полетел все дальше и дальше на север. Он долго летел и летел, хлопая дверьми своей шкаф-квартиры и… заблудился. Он потерял ориентир, летел над океаном. У него не было ни компаса, ни карты. Приземлиться было некуда. Сесть на воду опасно, так как там рыскала стая подводных плывучих волков, то есть акул, которые за считанные минуты могли съесть его вместе с однокомнатной шкаф-квартирой. Не надо рисковать, наоборот, нужно лететь наугад, кто знает, может он обнаружит в океанском просторе какой-нибудь остров или атолл.

Далаказан продолжал полет. Он летел очень долго и вдруг он увидел, что у него вместо носа — клюв. Это было особенно заметно, когда он кричал, потому что его крик был похож на крик птицы. Кыйк! Кыйк! Кыйккалалалулалулаааааааа!

Он летел над океаном сквозь облака всю ночь напролет, не складывая свои деревянные крылья. Под утро он увидел под собой красивые, зеленые леса, горы с белоснежными вершинами, широкие реки и озёра. Далаказан медленно и осторожно начал спускаться вниз. Когда он приблизился к земле, то увидел вдоль дороги табличку, где было написано «Псков». Он также увидел двух людей, которые сидели и разговаривали на опушке леса, у костра. Рядом с ними лежали охотничьи ружья, двустволки тульского производства. Один из охотников, разливая водку по стаканам сказал:

— Давай, Алик, выпьем за дружбу и за удачную охоту!

— Давай, Иван! — сказал охотник по имени Алик, беря стакан с водкой, который протянул ему его друг Иван. Они чокнулись, и залпом выпили огненную воду, под названием русская водка. Потом вкусно закусили солеными огурчиками.

— Ахх, как хорошо жить на этом свете, Алик! — сказал охотник по имени Иван.

— Да-аа-а, не говори, Ваня! Хорошо сидим! А то сидишь дома у компьютера и не замечаешь, как прошел день. А тут, гляди, вокруг псковские хвойные леса, кристально чистый воздух, рядом озера с прозрачной водой, тлеет костер, птички поют, одним словом — романтика! — сказал, жуя хрустящий соленый огурчик, другой охотник по имени Алик. В этот момент охотник по имени Иван увидел летящего Далаказана с однокомнатной квартирой на спине и ошалел.

— Алик, гляди! Вот эта птица! Ни фига себе! Давай бери ружье, чего смотришь?! Улетит же сейчас! Пали! — закричал он.

Охотник по имени Алик быстро схватил ружьё и, не целясь, произвел выстрел из двустволки тульского производства. Бедный Далаказан, вращаясь в воздухе, стремительно полетел вниз и с грохотом упал в озеро. Тут Фарида и проснулась.

62 глава Шкаф-школа учителя Далаказана

В жизни отличника народного образование, учителя Далаказана Оса ибн Коса, который из чувства патриотизма давал ученикам бесплатные уроки птичьего языка и литературы начались будние дни. Ему было нелегко, поскольку он одновременно был директором этой школы, замдиректора, завучем и завхозом, на всякий случай. Сам же работал и уборщиком. С утра до вечера Далаказан преподавал, работая в две смены, вечером до глубокой ночи писал конспекты при свете керосиновой лампы, проверял тетради учеников, с упражнениями по птичьему языку, диктантами и сочинениями на птичьи темы. Параллельно народный учитель писал докторскую диссертацию. Иногда выходил он на улицу и, глядя на луну, кричал во весь голос:

— Жить-Жиииить Житталалалулалулаааааа! Жить — Жиииить Житталалалулалулаааааа!

Кроме всего прочего, он изготавливал различные наглядные пособия для использования на уроках. Работал он до глубокой ночи, когда усталая луна уходила к горизонту, тихо освещая берега, оврагов и полей, и звезды начинали тускнеть.

В тот день он встал рано, когда за рекой начали кричать первые петухи и на утреннем небосклоне Таппикасода появились бледные полосы. Начинало медленно рассветать. Вдалеке, в прохладном клеверном поле, пели перепелки:

«Вывык! Вывык! Битбылдык! Битбылдык!»

Но, не дожидаясь песен жаворонков, Далаказан сонно зевнул и заснул сладким сном. Но через часа два он встал, как молодой солдат, и, умывшись, позавтракал, съев хрустящие куски засохшего хлеба, которые ученики оставили под партой. Оставшиеся крошки он высыпал в кормушку для птиц.

Каждое утро он выходил к своим ученикам в полосатой пижаме, в спортивных шароварах и, всегда с галстуком на шее. Ну, подумайте сами, куда без галстука культурному учителю? Ведь, галстук главный атрибут парадной форме настоящего учителя. Правда, спортивные шаровары были ему коротковаты, и поскольку он ходил босиком, эти шаровары выглядели смешно. Но это ничуть не смущало его. Самое главное — это народное образование, считал он. Когда он вёл урок, из шкаф-школы доносились голоса похожие на птичьи песни.

— Чырррр, чку — чку — чку! Чирик — чирик! Фиииийт — фиииийт — фю — фю — ди — ди — ди — ди — ди — ди! Чяааак! Чяааак! Блю! Блю! Карррр! Карррр! — кричали дети, осваивая новую науку в истории человечества.

Однажды, во время урока Далаказан выглянул в окно и увидел милицейский газик с группой оперативников из отделения родной милиции. Он страшно испугался. Его лицо резко побледнело.

— Кажется, снова оклеветали меня. Сейчас опергруппа ворвется в шкаф-школу, менты заломят мне руки, наденут наручники и, закрыв шкаф-школу, увезут меня, подвесив под брюхо вертолета-подумал он.

Чтобы дети не испугались, Далаказан опередил милиционеров. Нет, он не сбежал, ускользнув от них через проем в шкафу, наоборот, вышел навстречу к милиционерам с поднятыми руками.

— Я сдаюсь добровольно, начайники! — крикнул Далаказан.

Но милиционеры в ответ только заулыбались.

— Что Вы, гражданин учитель, опустите руки. Мы приехали не для того, чтобы арестовать Вас, а по совсем другому делу — сказал один пузатый милиционер в звании младшего лейтенанта.

— Аа-аа, вы пришли за учениками, чтобы отправить их на полевые работы?! — обрадовался Далаказан.

— Нет, гражданин учитель, не угадали. Мы приехали учиться в Вашей шкаф-школе! — сказал пузатый милиционер с ученической сумкой за плечами.

Услышав такое, Далаказан, окосел от удивления.

— Да, Вы что, начайник, шутите что ли? Дык, у Вас эвон сколько спецшкол и академий!

— Да, гражданин учитель Вы правы. Есть у нас свои спецшколы и академии, но, к сожалению, там не преподают птичий язык и литературу. А мы хотим изучать птичий язык. Почему? Объясню четко и ясно. Допустим, мы нашли в юлгуновых зарослях труп неизвестного человека с многочисленными ножевыми ранениями. Голова трупа, к примеру, так изуродована, что даже его родственники не в силах опознать. Судя по червям, которые едят тело убитого, можно сделать хоть какие-то выводы о том, что его убили, скажем, три дня назад. Ну, скажите сами, как нам найти убийцу, который в это время успел уехать из страны и скрыться? Не знаете? Мы тоже. А ваши друзья знают — сказал пузатый милиционер.

Далаказан побледнел еще сильнее.

— Какие мои друзья? О каком трупе и убийце Вы говорите, начайник? — спросил он удивлённо.

— Ну, эти Ваши пернатые друзья — объяснил пузатый милиционер.

— Аа-аа, так бы и сразу сказали, гражданин начайник. А то от испуга я чуть не наложил в спортивные шаровары — сказал Далаказан, облегченно вздыхая и поправляя свой короткий галстук красного цвета.

— Вот-вот, гражданин учитель Далаказан Оса ибн Коса, преступники обычно совершают свои преступления в безлюдных местах, в зарослях, где растут деревья и думают, что их злодеяния, кроме них, никто не видит. А там на деревьях сидят Ваши пернатые друзья с фотографической памятью всё фиксируют. Они бесценные свидетели. А в этом космическом веке задержать преступников не так-то легко, как Вы себе представляете. Говорят, что за рубежом на каждом углу установлены камеры наблюдения, которые помогают поймать преступников. Но преступники тоже не лыком шиты, правильно? Они ведь, прежде, чем совершить свое гнусное злодеяние, либо отключают установленные камеры, либо действуют в масках. А тут у нас под рукой бесплатная живая система наблюдения. Прилетит птичка, сядет на ветку дерева за окном отделения милиции, чирикнет, и родная милиция во время будет проинформирована. Возьмём оружие с боеприпасами, сядем тихонько в уазик и направляемся по указанному адресу, где злоумышленник пытается совершить преступление. Незаметно окружаем здание и цоп — злоумышленник в наших руках. Потом увезем его, затолкнув в воронок, пинком по заднице, похожей на рюкзак. Он удивится, подумав, мол, у них, то есть у нас наверно, появилось какое-то новое и сверхсовременное оснащение. А мы скромно улыбнёмся ему в ответ. Одним словом, птичий язык для нас тоже является большим открытием. Овладев птичьим языком, мы быстро будем находить преступников, работая на опережение, и закрывать уголовное дело, не успев открыть его. Так будет происходить со всеми делами, и, глядишь, через месяц станем старшими лейтенантами, через два — майорами, а через год будем носить погоны подполковника. А для того, чтобы завербовать птиц-информаторов и работать с ними, мы, чекисты, должны знать их язык основательно. Теперь поняли, гражданин учитель Далаказан Оса ибн Коса?! — сказал пузатый милиционер, снимая фуражку и почёсывая свою лысую голову.

— Да урто начайник! Теперь понятно! — сказал Далаказан и радостно крикнул: Жить — Жиииить Житталалалулалулаааааа! Жить — Жиииить Житталалалулалулаааааа! Таким образом, группа оперативников из отделения родной милиции во главе с пузатым милиционером начали учиться в шкаф-школе Далаказана Оса ибн Косы вместе с остальными учениками. Пузатый милиционер, который хотел быть отличником, сидел за передней партой. Поскольку он был здоровяк, его огромное тело мешало детям видеть, что написано на доске. Поэтому дети, которые сидели позади него, вытаскивали из своих карманов маленькие рогатки и заряжая их бумажными пулями стреляли в ухо пузатому милиционеру. Тот сердился, оглядывался назад и хмуро угрожал кулаком трудновоспитуемым однокласникам.

В один прекрасный день Далаказан проводил очередной урок на природе, где щебетали птицы, и вдруг издалека раздался печальный голос одинокой кукушки. Учитель с учениками умолкли, внимая голосу бедной птицы.

— А ну-ка гражданин начайник, то есть пузатый ученик, попробуйте-ка поговорить с кукушкой — сказал Далаказан.

— Хорошо, гражданин учитель — сказал пузатый милиционер с лысый головой и, начал говорить на ломаном птичьем языке:

— Кук — ку! Кук — ку!

И тут же из-за юлгуновых зарослях на краю обрыва, где колыхались на вольном ветру лоховые деревья, на его вопрос последовал ответ.

— Ну, что сказал Ваш пернатый партнер, гражданин пузатый ученик с лысый головой? — спросил преподаватель Далаказан Оса ибн Коса.

— Она говорит о каком-то Куке, который отправился на корабле через Тихий Океан в Австралию, и там его съели свои дружки из племени людоедов.

— Ну и дружба… — сказал пузатый милиционер, сжимая в руках фуражку и задумчиво почёсывая свою лысую голову, на которой солнечные зайчики играли как светомузыка в ночном баре.

— Ну вот, видите, разговаривая с птицами, можно многому научиться. В этой информации есть ценные исторические, а также географические факты. После этого другие ученики тоже стали развивать свою птичью речь, вступая в разговоры с птицами различной породы. Возвращались они в приподнятом настроении, по пути разговаривая между собой на птичьем языке. Но когда Далаказан зашел в учительскую, он резко побледнел лицом, обнаружив кражу на своем письменном столе. Оказывается, кто-то украл его докторскую диссертацию, над которой он так долго и кропотливо трудился.

А между тем, по узкой тропинке, поросшей с двух сторон высокими травами и зарослями, спешно шагал с докторской диссертацией Далаказана подмышкой опасный рецидивист Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум.

63 глава Лунные поля

Поскольку люди меньше стали заказывать обуви на ремонт, Гурракалон с Фаридой решили маленько подзаработать, занявшись выращиванием хлопчатника. Опытные хлопкоробы обычно занимаются поливом хлопковых полей ночью, когда спадает жара. Если хлопковое поле поливать в дневное время, цветы и листья на растущих кустах могут выгореть на палящем солнце, и урожай может пропасть.

После ужина супруги, взяв с собой кетмени и фонарь и оставив Мекоила с Зулейхой Ильмураду, отправились на своё хлопковое поле. Вдалеке за тополиной рощей медленно поднималась луна. Вечерний воздух дрожал от трескучего пения сверчков. Со стороны реки доносился хор квакающих лягушек. Лёгкий ночной ветерок нёс запах цветущих маслин. Супруги шли молча, не нарушая ночную симфонию. За ними следовали их длинные тени. Вокруг зажжённого фонаря, который раскачивался в руке Фариды, вращались мотыльки. Проходя мимо частной шкаф-школы великого филолога Далаказана, первого в мире переводчика птичьего языка Оса ибн Косу, Фарида с Гурракалоном увидели как он, сидя у окна, при свете керосиновой лампы пишет конспект. Им не хотелось мешать первому на земном шаре учителю птичьего языка, человеку, ставшему гордостью Таппикасодчан, благодаря тем чудо-таблеткам, которые он принимал в лечебнице, где работают вежливые и улыбчивые врачи, няни и медсёстры. Они продолжили свой путь в сторону хлопковых полей по проселочной дороге, вдоль которой росли высокие тополя и огромные плакучие ивы. Когда Фарида с Гурракалоном пришли на край поля, которое им предстояло полить, они увидели, что уровень воды в арыке поднялся. На поверхности водоёма, который служил для распределения воды, дрожало отражение луны. Вращая ручкой, Гурракалон приподнял железную заслонку дамбы, и вода с шумом хлынула в более узкое русло, известное как шакарык. Гурракалон с Фаридой стали направлять воду в канавки между рядами растущих кустов хлопчатника. Они знали, что надлежащий полив хлопчатника очень важен для достижения высокой его урожайности. Мелиоратор должен уметь правильно и равномерно распределять воду по канавкам. Иначе какая-то часть хлопкового поля останется не политой, а другая — наоборот, окажется под водой. В обоих случаях хлопчатник погибает. Если поливальщик не умеет правильно рапределять воду, то она может смыть плодородную почву, обнажив корни хлопчатника. Будучи сыном дехканина-хлопкороба, Гурракалон освоил эту науку еще в юности.

Супруги долго трудились, сверкая кетменями при свете луны. Наконец они распределили воду по канавкам и, покинув поле, присели на пригорке, на краю плантации. Сверху им было видно, как канавки междурядья наполняются водой, сверкая при ярком свете луны. Казалось, по канавам бежит расплавленный свинец.

— Смотри, любимый, какая красивая ночь! Как ярко светит луна, Господи! — воскликнула восхищённо Фарида, кладя голову на плечо мужа.

— Да, милая, тишина космическая! А рядом со мной — ты, и мы — одни! Я люблю тебя, дорогая! Я самый счастливый человек на планете! — сказал Гурракалон, обнимая Фариду.

— Я тоже — сказала Фарида!

С этими словами они целовались под ярко сияющей луной.

— Знаешь, дорогая — сказал Гурракалон, глядя в глаза супруги, как в колодец с прозрачной, кристально чистой водой, в которой отражался свет луны и звёзд — на свете существуют богатые миллионеры-правители, у которых есть буквально всё: роскошные виллы, дорогие машины, всякие там джипы и Мерседесы и даже собственные вертолеты и самолеты. Но они несчастные! У них нет самого главного — любви! Богатые супружеские пары не доверяет друг другу, подозревая в неверности, и тайно следят друг за другом. Их изнутри поедают черви сомнения, не давая им ни минуты покоя! В сердцах у них, вместо любви, таится презрение, терзающее их словно ядовитая змея! Некоторые живут друг с другом только ради того, чтобы овладеть имуществом своей половины! Ради богатства некоторые супруги даже убивают друг друга, отравляя ядом. Они не понимают, что счастье не в деньгах! Человек осознает своё счастье только, когда потеряет его! Проходят годы, и они со вздохом и с грустью начинают вспоминать свой счастливый период жизни, такой как у нас с тобой сейчас, который они безвозвратно упустили! Смотри, милая, такой романтики нигде нет, и не сыщешь! Не надо ехать в другие края в поисках романтики! Счастье здесь, рядом! Некоторые чиновники уходят на работу на рассвете и возвращаются домой в полночь, работая целый день, с одним только желанием — подняться вверх по служебной лестнице! Работают, терпя оскорбления и унижения со стороны начальства, глотая таблетки от сердечного приступа. Бывает, иной чинуша не может попасть к себе домой, потому что сын его родной, не узнав и испугавшись его, звонит милицию, сообщая, что к ним в квартиру врывается какой-то незнакомый тип, похожий на серийного убийцу. Такие люди, не знают даже, что летние ночи бывают такие красивые! Вот они и есть, самые несчастные люди на этом свете! — поделился своими мыслями Гурракалон.

— Ты прав, мой любимый! — согласилась Фарида. Посмотри на звезды! Небо — словно бескрайнее лазурное поле, в котором поспела лесная земляника! Какая тишина, какое спокойствие! Да будет всегда мир на земле, как этот лунный вечер! Это наша планета! Наша красавица! Наш солнечный Узбекистан! Родина не виновата во всех невзгодах и трудностях, которые я пережила!

Супруги обнялись и поцеловались. Это был долгий эротический поцелуй, возбудивший в них страсть и желание. Гурракалон учащённо дышал, а Фарида стонала от наслаждения. Рядом с ними тихо и радостно светил фонарь, вокруг которого, словно искусственные спутники нашей любимой планеты, совершали свои безумные полеты мотыльки.

— Ох, асалим! (асал — мед) Когда я вижу тебя в атласных бриджах (узбекский атлас — гладкая, нежная ткань, сотканная из чистого шелка в красно-желтом, как огненное пламя, цвете) у меня кровь начинает играть в жилах! Как будто твое нежное белое тело трепещет в пламени ханатласа! Этот нежный материал возбуждает меня! А полуголые женщины в трикотажном белье совсем не интересует меня! Я люблю тебя и не устану повторять об этом снова и снова до последнего дня своей жизни, милая! Я хочу, чтобы ты родила от меня сына или дочку — шептал Гурракалон не переставая двигаться.

— Ах, Гурракалон, иногда, когда мы с тобой вступаем в близость, я боюсь тебя, думая, а не превратишься ли ты в один прекрасный день в сексуального маньяка — сказала, пылая страстью, Фарида, — тоже шепотом.

— Не бойся, асалим, я не сексуальный маньяк, но я твой волк, это точно. А ты моя волчица!

Они долго предавались страстям, сладострастно вздыхали, ахали и охали и, наконец, умолкли, лежа в обнимку на пригорке, покрытом мягкой зеленой травой. Ночной, прохладный ветер всё играл листьями ив и тополей, которые росли на краю хлопковых полей. Туда-сюда носились в воздухе летучие мыши, проворно махая крыльями, похожими на тряпки. Через некоторое время Фарида привстала.

— Милый, айда к водоёму. Нам нужно совершить омовение. Лежать неумытым после близости грешно — сказала она.

— Да, любимая — сказал Гурракалон и встал.

Супруги пошли к лунному водоему и вошли в воду. Выбрав подходящее место в глубоком водоеме, они купались долго, плескаясь, шлепая по воде и смеясь. Потом одевшись, поблагодарили Бога за то, что Он щедро одарил их чистой страстной любовью. За то, что не сделал их похожими на некоторых типов, которые совершают грех, вступая в случайные половые связи, запрещённые Богом.

Счастливые супруги обошли освещенное луной поле, проверяя, ровно ли политы кусты хлопчатника, и все ли они, как следует, утоляют жажду. Они шли с кетменем на плече и, убедившись в том, что всё в порядке, снова вернулись на пригорок и легли. Они лежали, глядя на далёкие звезды и на луну, разговаривая между собой. Потом оба уснули.

Фариде приснился сон. Сначала она увидела огромный белый экран, похожий на парус на фоне звездного неба. На экране беспорядочно и быстро мелькали изображения нескольких звезд. Потом появились титры в сопровождении симфонической музыки Дмитрия Шостаковича «Прелюдия № 5» для фортепьяно и скрипки.

Вдруг, откуда ни возьмись, появился позолоченный памятник гордого сапожника Гурракалона с шилом в руках и с золотым кончиком, который сверкал словно солнце. В титрах были такие слова:

Киностудия «Таппикасодфильм» представляет:

Главный режиссер — Фарида Гуппичопоновна.

В главных ролях: Учитель птичьего языка Далаказан Оса ибн Коса.

Сосед Далаказана — сапожник Гурракалон.

Тракторист Газинияз

в фильме «Тельба-дайро».

Потом на экране появились осенние рисовые поля, над которыми летали стаи птиц, которых прогоняют в шолипоях дехкане, крича и громко хлопая в ладони. Над оврагом шел Далаказан со шкаф-школой на спине. На природе, под открытым осенним небом, он принимал у своих учеников выпускные экзамены по птичьему языку и литературе. Пузатый милиционер с ученической сумкой на плечах первым сдал экзамен на отлично. Многие его одноклассники провалились, в том числе и некоторые сотрудники из взвода пузатого милиционера. Пузатый окончил шкаф-школу Далаказана на золотую медаль. Когда Далаказан вручил ему аттестат и попрощался с ним, пузатый ученик с лысой головой присел на пень и заплакал от радости, вытирая слезы счастья краем гимнастерки. Когда он прощался с Далаказаном, крепко обнимая его, остальные ученики все как один громко зарыдали.

— Спасибо Вам, дорогой учитель! Спасибо и вам мои одноклассники! И прощай, наша деревянная школа! Я здесь учился, получил образование, освоив десятилетнюю программу за две недели! Я вас никогда не забуду, и буду всегда вспоминать вас! — сказал пузатый милиционер с ученической сумкой на плечах и собрался уходить.

Далаказан с учениками долго смотрели вслед уходящему пузатому ученику, пока он не растворился в густом осеннем тумане. Там, вдали, тарахтел одинокий трактор тракториста Газинияза, который пахал, напевая печальную песню. Он думал о своей возлюбленной девушке, по имени Шахзода, которая умерла, с которой он когда-то учился в Ташкентском Государственном Университете, на Факультете филологии.

Пузатый милиционер, шагая сквозь осенний туман, пересёк поле и вышел на автостраду. Там он сел в попутную легковушку и уехал в город. Он по-прежнему занимался любимым делом, но теперь он вел борьбу с преступным миром новыми методами, опираясь на помощь пернатых информаторов. С помощью тайной информации пернатых друзей, пузатый милиционер стал очень легко обнаруживать коварных преступников, обнаруживая и задерживая их там, где они не ждали. За отличную работу его наградили несколькими орденами и медалями, различными нагрудными знаками и поощрили денежным вознаграждением, повысив ему звание и должность. В результате, пузатый милиционер быстро дослужился до подполковника.

Однажды прилетела одна маленькая птаха, села за окном на ветку клёна и начала чирикать, выдавая очень важную секретную информацию. По словам птахи, какой-то преступник получает наличными крупную взятку в долларах. Пузатый подполковник обрадовался и, взяв с собой оружие с боеприпасами, сел в уазик вместе с группой захвата.

— Чего стоишь? Нажми же на газ, арбакеш хреновый, кучер несчастный! — закричал на шафера.

— Есть, урто подполковник! — сказал шофер и уазик помчался по указанному адресу.

— Теперь ты можешь обращаться ко мне со словами «урто генерал»! — сказал водителю пузатый милиционер — я душой чувствую, что после поимки этого несчастного коррупционера, я получу звание генерала! Это точно! Господи, как я люблю генеральские золотые погоны с золотыми лаврами на петлицах! А фуражка?! А кокарда на генеральских фуражках?! Они тоже выглядят особо! А зимой я закажу себе папаху из золотистого бухарского каракуля! А ты знаешь, как делают самый дорогой кудрявый золотистый каракуль?! Чабаны снимают шкуру новорожденной овечки? Ну, ты необразованный водитель в тряпочных пагонах! Чабаны, чтобы добыть золотистый каракуль, беспощадно колотят беременную овцу черенками лопаты, чтобы от испуга и боли овечка в утробе матери морщилась и сжималась всем телом. Чем дольше и больше будет морщиться и сжиматься овечка в утробе овцы, тем мельче и красивее будет её шерсть! Теперь понял, дуралей?!

— Так точно, урто генерал! — ответил шафер, нажимая на газ и с опаской глядя на пузатого подполковника в сферическое зеркало своей развалюхи.

Наконец, они приехали туда, где особо опасный коррупционер намеревался получать крупную взятку. По команде пузатого подполковника, оперативники окружили здание и, неожиданно ворвались вовнутрь здания с диким криком:

— Руки на затылок и лечь на пол! Сопротивление бесполезно, здание окружено!

От нежданного поворота событий коррупционеры испугались и, в растерянности бросив чемодан с деньгами, легли на пол. Когда оперативники заламывая руки коррупционеров надевали им наручники, один из взяточников увидел пузатого подполковника и начал ругать его на чем свет стоит:

— Ты на кого руки поднимаешь а, лысый?! Это же я твой бывший начальник! Теперешний директор хлопкового завода! Учти, есть у меня достаточно выдеокомпромата, разоблачающего твои преступления против человечество! Или ты забыл, как ты тайно переправлял контрабанду крупными партиями в соседние страны?! Мои люди могут тебе напомнить об этом, и это не составит особого труда для нас! — орал он истерично.

Пузатый подполковник покраснел от стыда и испугался даже. Он приказал оперативникам, чтобы они немедленно освободили коррупционеров-взяточников. Пузатый подполковник с лысей головой, стоя на коленях, начал просить прощение у своего бывшего начальника, прижимая к груди свою помятую фуражку.

— Простите меня ради бога, господин урто, бывший мой начальник! Я не виноват! Это всё птаха виновата, которая доносила мне недостоверную секретную информацию! — сказал он.

— Что? Птаха виновата?! Ну, ты, мразь! Причем тут птаха?! Оставь бедную птичку в покое! Ты чего, свихнулся что ли?! — удивился освобожденный взяточник, массируя свои запястья, которые сжимали наручники.

— Да, да, урто бывшый начальник! Именно птаха сказала мне на птичьем языке, что здесь какой-то взяточник получает взятку в крупном размере, и я примчался сюда со своим взводом… — сказал пузатый подполковник с лысой головой, стоя на коленях, словно верующий перед алтарём.

Взяточники ошалели, услышав слова пузатого подполковника.

— Нда, у него в черепе поселились тараканы! Мы бы поверили ему, если бы он сказал хотя бы про попугаев. Но когда человек убежденно говорит о птичьем языке, да еще и о какой-то говорящей птахе, то здесь извините меня, это уж слишком… Ему срочно нужна медицинская помощь, он безнадежно болен — сказал один из взяточников.

Потом они подняли чемодан, напичканный американскими долларами, и спешно покинули здание.

Через день пузатого подполковника выгнали с работы, сорвав с него погоны и отняв удостоверение личности…

Звучала лунная соната Бетховена. Разжалованный пузатый подполковник вернулся в Таппикасод, где он учился в шкаф-школе великого преподавателя птичьего языка и литературы домля Далаказана Оса ибн Косы. Пузатый человек шел, понуро опустив голову и безмолвно роняя слезы, пересекая сквозь осенние туманы вспаханное поле, где тарахтел одинокий трактор тракториста Газинияза. Он работал один, запевая грустные песни о своей потерянной любви, о дквушке, которая он безумно любил.

Фарида проснулась и услышала радостные песни жаворонков. А Гурракалона рядом не было. Он находился в это время среди кустов хлопчатника и работал, распределяя воду по канавкам, сверкая лезвием кетменя в лучах утреннего солнца.

64 глава Смерть шейха

Самый уважаемый человек в Таппикасоде Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман, который пропал без вести во время оползня, и о котором мы упоминали в одной из глав нашего романа, вернулся в село Таппикасод целым и невредимым. Он передвигался самостоятельно, опираясь на длинный посох. Случилось так, что в тот роковой день бедного муллу унесло волной вниз по течению реки Телба-дайро и выбросило на песчаный берег, и там Муллу Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана нашли местные рыбаки. Он был без сознания. Послушав у аксакала сердцебиение и поняв, что он живой, рыбаки принесли его в своё село, оттуда отправили в центральную районную больницу на лечение. Когда он вернулся домой в белой одежде, с белой чалмой на голове, с белоснежней бородой и такими же бровями и ресницами, Таппикасодчане думали, что к ним в село пожаловал сам легендарный Хизр алейхиссалам, который дарит счастье людям, которым доводится повстречать его на своем пути. По легенде, безымянный палец у Хизр алейхиссалама без сустава, то есть он без костей. Поэтому человек, который увидит его и здоровается с ним, пожимая ему руку, должен незаметно и быстро проверить, его безымянной палец, с костью он или без кости. Если безымянный палец у него без костей, то этому человеку повезло: он может выразить своё желание, и оно сбудется. Он моментально разбогатеет. Вот такая легенда существует у народа. Поэтому Таппикасодчане гурьбой бросились к Мулле Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахману, желая поздороваться с ним и пощупать его безымянный палец, чтобы узнать, с костью он или без кости. Первый человек, которому посчастливилось пощупать при рукопожатии палец у шейха Муллы Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим Салахуддун ибн Абдельрахмана, резко побледнел лицом.

— Что с Вами, бутам, Вы заболели, что ли? — вежливо спросил шейх Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим Салахуддун ибн Абдельрахман. Тот, широко раскрыв глаза от удивления и восторга, окосел словно заяц. Потом, придя немного в себя, начал быстро целовать руки Муллы Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана, говоря:

— О, хазрати Хизр алейхиссалам! Наконец то я встретил Вас! Исполните моё желание, пожалуйста! А то я в последнее время стал самым несчастным и нищим человеком на планете! Вы мне не поверите, но моей дочери скоро стукнет тридцать пять, и я до сих пор не могу выдать её замуж! А сыну уже сорок пять, и он тоже не женат! Его ровесники скоро поженят своих детей, а он, этот бездельник, лежит дома и с утра до вечера смотрит телевизор, если власти не отключат электричество. Я говорю, лентяй, езжай, как все нормальные люди, в Россию на заработки, обеспечивай нас деньгами! До каких пор ты будешь сидеть дома и есть хлеб, который я покупаю на свою мизерную пенсию?! У тебя совесть есть?!

— Нет, говорит он. Я, грит, свободный гражданин своей независимой страны и не хочу стать рабом других народов! Такой вот у меня непослушный сын! Это, я думаю, — Божье кара! Потому что в юности я часто бил своего родного отца-старика, хватая его за бороду, похожую на Вашу, когда он не давал мне деньги на выпивку!.. Так что, хазрати Ходжаи Хизр, дайте мне, желательно два мешка денег в долларах! Американских, разумеется.

— Бутам, за кого Вы меня принимаете? Я не Хизр алейхиссалам! Я — Ваш односельчанин Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман, которого унесло волной во время оползня! — сказал Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман.

— Да не скромничайте, Вы, ходжаи Хизр! Ведь я знаю, Ваш безымянный палец — без костей. Я узнал это, когда пожимал Вам руку! Вы — Хизр алейхиссалам в облике нашего усопшего имама, которого унесло волной во время селевого потока! — сказал человек, которому первым посчастливилось поздороваться с Муллой Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахманом.

Услышав это, толпа Таппикасодчан взбесилась и набросилась на Муллу Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана.

— О ходжаи Хизр! — кричал кто-то. Дайте мне тоже хотя бы один мешок золота и два мешка серебра! Пожалуйста! А то я столько лет ишачу как раб на хлопковых плантациях и не могу купить себе автомобиль «Дамас» узбекского производства, чтобы возить пассажиров из Андижана в Ташкент через перевал Камчык, где по указу президента Узбекистана многоуважаемого мною господина Ислама Каримова строили дороги с тоннелем в европейском стиле!

— Мне тоже дайте что-нибудь из драгоценностей, ну, хотя бы немного алмазов или заокеанские деньги на покупку квартиры в Ташкенте, о добродушный и щедрый ходжаи Хизр! Мой сын — отпетый алкаш, он пропил наш дом, и теперь мы всей семьей живем в курятнике у одного фермера и спим, подстелив картонные коробки! — орал другой Таппикасодчан.

— Не-ее-ет! Не давайте им ни гроша, хазрати Хизр алейхиссалам! Это я самый нуждающийся в финансовой поддержке человек! Вот сколько лет я не могу спокойно спать на своей раскладушке, похожей на гамак, так как меня мучает зависть к своему соседу, который построил двухэтажный дом с балконом! Дайте мне денег на покупку ножовки! Я хочу подпилить деревянную балку балкона, который соорудил сосед. Я сделаю это ночью, когда он выйдет покурить и полюбоваться ночным небом Таппикасода, на котором светит полная луна, образуя вокруг себя огромный круг. И пусть со скрипом рухнет балкон, и пусть он свалится на землю, сломав себе обе ноги! — объяснил свою проблему еще один человек в бархатной тюбетейке, темно-синего цвета.

Бедный шейх Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим Салахуддун ибн Абдельрахман, испугавшись неконтролируемый толпы, начал, как мог, отбиваться от людей, махая своим длинным посохом и призывая их к благоразумию.

— Астагфируллах! Астагфируллах! О люди, я не Ходжаи Хизр, и я не могу дарить вам счастья! Счастье дает людям только Бог! А насчет моего безымянного пальца, у которого нет костей, я могу вам объяснить! Когда меня унесло волной во время оползня, я сломал безымянный палец, ударившись о каменную глыбу под водой! В больнице, чтобы не началась гангрена, хирурги удалили кость из моего пальца! — объяснил Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман.

Но в суматохе обезумевшая толпа не слышала слов Муллы Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана. Каждый хотел пробраться к мулле и выразить своё желание. И тогда бедный шейх побежал прочь, спасаясь от толпы. Но толпа быстро догнала бедного Муллу Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана и, словно саранча, накрыла его своей зловещей, чёрной как туча, тенью. Таппикасодчане затоптали его и убили.

65 глава Ночные уроки на кладбище

Ученики Далаказана, увлечённые современной наукой, связанной с птичьей филологией, единодушно решили, не уходить домой после занятий, а учиться день и ночь, оставаясь в родной деревянной шкаф-школе. А об упрямом характере талантливого преподавателя Далаказана наши читатели знают лучше меня. Из чувства патриотизма он пошёл навстречу пожеланиям своих учеников и согласился преподавать день и ночь. Однажды в полночь, посадив своих учеников за парты и взгромоздив шкаф-школу на плечи, он отправился на кладбище, чтобы проводить уроки на природе, демонстрируя ученикам живой язык птиц на практике. Ученик-отличник, пузатый и лысый милиционер шел впереди с зажжённым фонарем в руке. Он шёл пешком, так как класс был переполнен учениками, и пузатый милиционер с ученической сумкой на плечах не влез в него из-за габарита своего тела и живота. Шел пузатый милиционер строевым шагом, время от времени отдавая честь деревьям, которые стояли в лунной тишине, задумчиво глядя на свои тени. Где-то жалобно завыла голодная собака, леденя кровь домли (учителя) и его учеников. Загоготала какая-то ночная птица, сидящая на ветке чахлого дерева у руин разрушенных домов в заброшенном дворе, которые чернели без окон, словно выколотые глаза слепого.

Наконец, передвижная школа Далаказана прибыла на кладбище, где печально возвышались надгробные камни, скорбя об усопших людях, которые ушли на тот свет неграмотными, так и не познав секреты птичьего языка и литературы. Испуганно оглядываясь вокруг, Далаказан тихо прошептал:

— Жить — жить — житталалалу — лалула. — Жить — жить — житталалалу — лалула.

Ученики один за другим выпрыгнули из шкафа-школы, так же, как их домля, с испугом оглядываясь по сторонам. Вдруг с дерева слетела большая сова и, хлопая крыльями, полетела в сторону Далаказана и его учеников, сильно напугав их. Она села на один из надгробных памятников, среди черных, холодно блестящих мраморных могильных плит.

— Самый раз — сказал доцент Далаказан и сказал, обращаясь к своему ученику-отличнику, пузатому милиционеру с ученической сумкой на плечах: а ну-ка, низкорослый, пузатый ученик с лысой головой и кривыми ногами, попробуйте поговорить с совой — сказал он.

— Хорошо, урто учитель — ответил пузатый милиционер с лысой головой, и перед тем, как вступить в полемику с совой, тщательно помассировал свои губы, чтобы правильно произносить трудные птичьи слова, особенно совиные.

— У-у-у! — произнёс, наконец, пузатый милиционер с ученической сумкой на плечах.

— У-у-у! — ответила сова.

— Ну, о чем она говорит, уважаемый пузатый ученик с лысой головой? — спросил малим Далаказан (малим, — означает «преподаватель», «учитель»), пытливо глядя в глаза своему низкорослому пузатому ученику с кривыми ногами. Пузатый милиционер с лысой головой начал дословно переводить на вид короткие, но невероятно длинные по содержанию слова совы.

«Ассаламу алейкум, уважаемые гости, плоть да кости!

Меня зовут Сова, и вы это прекрасно знаете. Мы, совы, не летаем, как другие дневные птицы, стаями, которые летают на юг, совершая перелет через океаны. Увидев нас в лунную ночь среди руин или на кладбище, вы, двуногие твари, боитесь нас. Но не знаете, какие мы, совы, на самом деле. Мы не такие страшные по сравнению с вами. Вот я расскажу сейчас немного о двуногих существах, и из моего рассказа вы узнаете, настолько мы добры. Я не случайно назвала вас гостями. Мы с вами все гости на этом свете, и никогда не будем хозяевами. Прекрасным примером этому служат эти печальные могилы, в которых покоятся такие же двуногие существа, как и вы. Они тоже жили, смеялись, любили, плакали, и им казалось, что жизнь не имеет ни конца, ни края. Многие из них были чиновниками, правителями, могучими финансовыми магнатами, которые не признавали смерти, полагая, что с помощью дорогих омолаживающих уколов можно продлит жизнь и наслаждаться роскошной жизнью вечно. Они ели деликатесы, икру различных сортов, пили отменный столетний коньяк, спали в мягкой, как облако, постели с красивыми, стройными, молодыми любовницами. Они выбирали девушек с маленьким ротиком, похожим на спелую клубнику или на бутон душистой розы и меняли их как носки. Они всю жизнь обманывали своих верных бедных жен, изменяя им на каждом шагу. Воровали народное добро в колоссальных размерах, угнетая народ, который еле сводил концы с концами, страдая от безработицы и нищеты. Забавы ради, подвыпив, они охотились на благородных оленей в заповедниках, стреляя в них из ружья с оптическим прицелом. Строили себе замки высоко в горах, на берегу чистого голубого озера, покрытом хвойными вечнозелеными лесами. А народ, который когда-то за них проголосовал, поверив их пустым обещаниям, трудился на голодный желудок на хлопковых плантациях в рабских условиях, под палящим солнцем. Более того, они притесняли и жестоко убивали своих политических оппонентов в тюрьмах и в лагерях за то, что они говорили народу правду. Правящие круги и богатые люди таким способом оберегали свои розовые пухлые тела. И вот теперь они все лежат сейчас в сырых и темных могилах, словно в одиночных камерах смертников, вскармливая своими ухоженными и пухленькими телами могильных червей. А некоторых живых чинуш от правящего режима, которые расстреляют свой народ, когда он требует соблюдения человеческих прав, мучают по ночам кошмарные сны, в которых им мерещатся кровавые тигры и львы без шкур. Эти страшные звери прыгают с диким рёвом, грызя стальные решетки, предвещая им приближение кровавой мести».

В этом месте пузатый милиционер с лысей головой сделал паузу. Потом он обратился к сове со следующим вопросом.

— Уууу — у! — сказал он на ломаном совином языке.

— У — уууу! — ответила сова.

— Ну, что вы стоите как этот самый, переводите дальше речь Вашего пернатого друга, пузатый ученик с лысей головой, с ученической сумкой и с кривыми ногами — строго потребовал малим Далаказан.

— Ладно, хоп булади, урто мугаллим — с готовностью ответил пузатый милиционер и продолжал перевод.

«А вы знаете, пузатый студент деревянного университета мугалима Далаказана, в этом мире все существа являются живыми, и у каждого из них есть свой родной язык и своя литература. Остается только правильно понять их. Вот вы по ночам, когда за окном льёт осенний дождь, тихо прислушиваетесь, но слов дождя не понимаете. Если посмотреть на дождь, который плачет за окном, роняя свои слезы в лужу, многое можно понять. Дождь плачет, сутками рисуя на поверхности лужи цифру ноль. Дождь говорит, эй, богатые и правители! Напрасно вы собираете и прячете баснословные деньги, золото и бриллианты! Напрасно считаете себя миллионерами, миллиардерами! Ваши несметные богатства, в конце концов, превратятся в ноль, который я рисую на этих лужах. Это точно! Смотрите, земля, на которой вы живете похожа на ноль. Солнце тоже. Вы двуногие посмотрите на фотосъемки галактик и туманностей, которые снимали ваши же друзья космонавты и астронавты! Эти изображения тоже похожи на цифру ноль! Цифра ноль означает пустоту. Она означает „nihil“, „ничто“. А это значит, что Всемогущий Бог создал вселенную из ничего! А вы, хвастливые двуногие твари, сможете создать что-либо из ничего?! Нет, никогда! Так что живите, уважая друг друга, в этой жизни, которая, в конце концов превратится в ничто, в ноль, в пустоту! Живите в этой мимолетной жизни скромно и честно, в мире и согласии, как единая семья, независимо от вашего вероисповедания, национальности и расы! На этом я вынуждена прервать нашу короткую беседу, так как у меня много дел. Я должна ловить мышей для своих птенцов, которые ожидают меня в гнезде, построенном во-о-он в тех руинах в заброшенном дворе» — закончил переводить речь совы пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах.

Сова улетела в сторону поля, освещенного луной. Ученики умолкли.

— Вот, слышали, дорогие мои ученики, сова знает буквально всё! Какая умная сова!.. Ну что же, на этом наш урок окончен. А ну-ка залезайте быстро в шкаф-школу. Возвращаемся домой! — сказал Далаказан.

Школьники залезли в шкаф, и Далаказан понёс их домой, шагая по лунной тропинке, которая извивалась по краю обрыва. Впереди шел пузатый милиционер с лысой головой, с ученической сумкой на плечах, держа в руках фонарь. За ним следовал Далаказан со шкаф-школой на спине, шагая в порванных старых галошах.

— Урто учитель, глядите! — неожиданно сказал пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, указывая зажжённым фонарем на край хлопкового поля, где тлел костер и стоял бульдозер желтого цвета.

— Интересно, кто это? — удивился Далаказан.

Когда они подошли ближе к трактору, то они увидели человека, который лежа под бульдозером, закручивал гайки, гремя гаечными ключами при свете костра.

— Ассаламу алейкум! — сказал Далаказан, нагнувшись с шкаф-школой на спине и глядя на тракториста, который чинил трактор.

— Ва алейкум ассалам! — ответил тракторист, выбравшись из-под бульдозера и присев с гаечным ключом в руке, измазанным черным автолом.

Потом спросил у Далаказана, с опаской глядя на пузатого милиционера с лысей головой:

— Кто вы, и что вы делаете на поле среди ночи? И второй вопрос: почему вы ходите со шкафом на спине да с товарищем милиционером?

— Ну, давайте сначала познакомимся. Зовут меня Далаказан. Я директор местной шкаф-школы, учитель птичьего языка и литературы. А это мои ученики — ответил Далаказан.

Пузатый милиционер с лысей головой, с ученической сумкой на плечах молча отдал честь трактористу.

— Очень приятно познакомится с Вами, уважаемый домля. Меня зовут Газинияз, и я, как вы вдите, — тракторист. Но я также филолог по профессии. То есть, я тоже учился когда то в Ташкентском Государственном Университете, на Факультете филологии — сказал Газинияз.

— Э-э, да вы мой коллега, значит?! — обрадовался Далаказан. И добавил: интересно, такой интеллигентный человек, окончивший ТашГУ, а работаете трактористом. Я что-то не вижу тут логики. Работали бы Вы учителем где-нибудь в средней школе или в гимназии. Поверьте, Газинияз, работать с учениками очень интересно. Да, понимаю, в наше время люди не хотят работать учителями, так как иногда они не получают зарплату годами, и в результате, не только учителя, но даже профессора бросают работу и торгуют на базаре, кто штучными сигаретами и жвачкой, кто женскими трусиками и детским памперсами. А ученики, вместо того, чтобы учится, волочат телегу на базаре, перетаскивая тяжелые грузы торговцев, желая подработать и помочь своим родителям. Если хотите, можете работать в моей шкаф-школе. Есть у нас вакансия. Найдем где-нибудь шкаф или сундук для Вас тоже — сказал Далаказан.

— Да не-е-ет, домля, я не могу работать учителем в Вашей школе. Тем более, что я не знаю птичьего языка — сказал Газинияз, вытирая тряпкой свои измазанные руки. — И то верно — признался Далаказан.

— А Вы где живете? — спросил Газинияз, подливая в костер керосин.

— Я живу во-о-он там, в Таппикасоде, видите огни керосиновых ламп? Там живут удивительные люди. Особенно мои соседи — Гурракалон-ака и его жена Фарида Гуппичопоновона — сказал Далаказан.

Услышав это Газинияз, спросил: — Вы говорите Фарида Гуппичопоновна?

— Да, а что, Вы знаете её?

— Знаю. Была такая женщина. Она жила на полевом стане со своими детьми, когда я пахал на осеннем поле. Полная, красивая такая, богобоязненная, одним словом хорошая, добропорядочная женщина. А что, она здесь живет, что ли?

— Да, Вы угадали! Фарида Гуппичопоновна вышла замуж за моего соседа сапожника Гурракалон-аку! Живут они дружно, не ссорятся между собой. Оба счастливы. Их дети — тоже.

— Очень рад, что Фарида Гуппичопоновна нашла, наконец, свое счастье. Передайте ей привет от меня.

— Обязательно передам ей Ваш привет! — сказал Далаказан на прощанье.

Газинияз, завёл трактор и стал отъезжать.

Далаказан и пузатый кривоногий милиционер с лысый головой, с ученической сумкой за плечами вернулись в Таппикасод. Когда они подошли к дому Гурракалона и Фариды, Далаказан, желая передать им привет от тракториста, постучал в низкое окно дома, которое открылось, не заставив ждать себя долго.

— Что случилось, Далаказан?! Снова, что ли, пришла опергруппа, чтобы арестовать тебя?! — спросил Гурракалон.

— Да, не-е-ет, что Вы Гурракалон-ака, ведь милиционеры учатся в моей шкаф-школе! Дело в том, что мы видели на хлопковом поле одного тракториста по имени Газинияз! Вот он передавал привет Вашей жене Фариде Гуппичопоновне! — сказал Далаказан.

— Что-о-о? Что Вы сказали?! Газинияз?! — спросила Фарида, высунувшись из окна.

— Да, он работает сейчас там. Передал Вам привет, Фарида Гуппичопоновна! — сказал Далаказан.

— Спасибо Вам, что передали его привет, Далаказанжан! — сказала Фарида.

Потом обратилась к Гурракалону:

— Гурик, помнишь, я рассказывала тебе об одном бедном трактористе? Как-то раз, принимая одного механизатора по имени Пахтаплан, ты даже подрался и получил небольшую черепно-мозговую травму?

— Да, а как же, конечно, помню.

— Теперь он пашет рядом с нашими полями — сказала Фарида — может, навестим бедного Газинияза, а? Я бы познакомила бы тебя с этим печальным трактористом! Все равно сегодня не спится! Посидели бы у костра и послушали бы песни Газинияза про его потерянную любовь, про прекрасную девушку по имени Шахзода, с которой Газинияз учился когда-то в Ташкентском Государственном Университете на факультете филологии и которая умерла от тоски и разлуки.

Гурракалон согласился, и они, выйдя из дома через окно, пошли на поле. Далаказан тоже пошел с ними, чтобы посидеть у костра со своими учениками и послушать песни тракториста Газинияза тихим романтическим вечером под звездным небом. Впереди шел, словно сапер по минному полю в горячей точке, пузатый милиционер с лысой головой, с ученической сумкой на плечах. В руке у него качался фонарь, освещая тропинку.

Когда они пришли на поле, где совсем недавно горел костер и работал бульдозер желтого цвета тракториста Газинияза, они не обнаружили там ни костра, ни Газинияза, ни трактора.

— Ни фига себе, здесь же совсем недавно горел костер и работал на своем бульдозере тракторист по имени Газинияз? Странно, ни костра, ни бульдозера нет — удивился Далаказан, с опаской оглядываясь вокруг. Он страшно испугался.

Потом он пустился бежать обратно в сторону Таппикасод, скрепя шкаф-школой на спине и лихорадочно дрожа от страха. Фарида и Гурракалон тоже в ужасе побежали за ним. Впереди бежал пузатый милиционер с лысой головой, с ученический сумкой на плечах и с кривыми ногами, ритмично скрепя фонарем. Они еще больше испугались, когда кто-то громко захохотал громовым нечеловеческим голосам:

— Хах — хах — хах — хах — хах! Хувах — хах — хах — хах — хах! Хийх — хих — хих — хих — хиииии!

66 глава Талантливый сторож

После ужасного события, которое случилось ночью на хлопковом поле, ученики шкаф-школы Далаказана стали всего боятся. Даже днем. Услышав шуршание бумаги они, сразу прятались за спину Далаказана. По ночам они бредили: «бегите, спасайтесь! Там тракторист-призрак Газинияз с желтым бульдозером! Он разводит костер на краю оврага один, и хохочет диким, громовым голосом!». Они метались в холодном поту и кричали на птичьем языке, тараща глаза, которые от страха открывались у них широко, как круги размером с узбекскую пиалу. Далаказан же в таких случаях не испытывал страха. Наоборот, чтобы прогнать злых призраков и духов, он кричал на весь берег реки Тельба-дайро:

— Жить — жиииить! Житталалалу — лалула! Жить — жиииить! Житталалалу — лалула!

Особенно боялся призраков пузатый милиционер с лысой головой, с ученической сумкой на плечах. Он боялся даже днем сходить в туалет.

— Урто (товарищ) преподаватель, покараульте меня, пожалуйста, пока я помочусь — умолял он учителя.

Из чувства ответственности перед родителями и учениками, Далаказан соглашался и присматривал, пока пузатый милиционер с лысой головой мочился, сидя в школьном туалете, то есть в юлгуновых зарослях, или справлял большую нужду, вздувая от напряжения свои шейные артерии и краснея.

Однажды Далаказан притворился, что в страхе убегает наутек с криком:

— Беги пузатый милиционер с ученической сумкой на плечах! Макушки юлгунов качаются! Там, наверное, ползет тракторист-призрак со змеиным телом!

Услышав это, пузатый милиционер с лысой головой, с ученической сумкой на плечах вскочил с места и, в ужасе помочившись наполовину в брюки, убежал как угорелый в сторону шкаф-школы преподавателя птичьего языка домли Далаказана.

Домля Далаказан читал своим ученикам нотацию, упрекая их:

— Эх вы, трусливые ученики, чего вы боитесь?! Не бойтесь! Нашы деды в старине боролись львами и тиграми и убивали их задушив голыми руками! Будьте храбрыми, смелыми и забудьте о трактористе-призраке Газиниязе раз и навсегда! Это всего лиш очередное космическое откровение, которое происходит в моем подсознании, благодаря чудо-таблеткам, которые я принимал в спецлечебнице, где трудятся вежливые врачи и медсёстры с голливудской улыбкой на устах!

Он, как мог, успокаивал своих боязливых подопечных, но они все равно боялись, со страхом оглядываясь вокруг во время уроков под открытым небом, услышав малейший шорох в кустах. В конце концов, ученики единодушно решили, что будут учиться только в две смены, а вечером в аккурат будут возвращаться домой.

После того, как школьники уходили домой, шкаф-школа пустовала, словно заброшенный дом в мертвом Чернобыле, где по вине ученых ядерщиков взорвался атомный реактор АЭС. Это была трагедия мирового масштаба, которое унесла жизни тысяч ни в чём неповинных людей, искалечив огромное число взрослых и детей, заразив радиацией почву и воздух, которым дышит всё человечество. Хотя Далаказан был храбрым и доблестным учителем птичьего языка, но он тоже стал испытывать страх по ночам, особенно когда писал конспекты, сидя у окна при свете керосиновой лампы. В таких моментах ему казалось, что за окном кто-то стоит и дышит, словно тяжело больной в маске, подключенный к искусственному дыханию в реанимационном отделении мрачной больницы. Вот тогда в голову Далаказана пришла уникальная идея: он расклеил всюду небольшое объявление о том, что ему для охраны шкаф-школе требуется сторож, который согласен работать бесплатно, из чувства патриотизма и гражданского долга перед Родиной. Но, к сожалению, на его объявление никто не откликнулся. Ну, ясное дело. Кто захочет работать сторожем бесплатно, да еще в ночное время, рискуя жизнью?! Пришлось Далаказану самому сторожить шкаф-школу. Он написал заявление на имя директора, то есть на свое имя, и сам же подписал его, приняв себя на работу.

— Вот это независимость! — подумал Далаказан. Сам — директор своей частной школы, сам — зам, сам — завуч, сам — завхоз, сам, наконец, — сторож! Какая свобода! Не надо ни перед кем кланяться, не надо никому сдавать отчеты о проделанной работе, о финансовых затратах, — никому! Даже народу! Такую свободу не сыщешь даже в Америке! Самое главное — тебя никто не может выгнать с работы! Ну, кто тебя выгонит, ежели сам являешься всем?! Сам же не будешь выгонять себя с работы, даже тогда, когда совсем состаришься, правильно?!

Далаказан раньше не знал, что работа сторожем доставляет такое огромное духовное удовольствие. Он пришел к мнению, что настоящий учитель должен работать не в университете, не в школе или в гимназии, нет, он должен работать именно сторожем на каком-либо предприятии. Сидишь, например, у низкого окна сторожевой будки, глядя на опустевший двор предприятия, и вдруг видишь, как из-за высокого дерева начинает подниматься полная луна, словно окровавленный щит воина-героя, павшего на поле битвы, над которым от стаи стервятников и ворон чернеет небо. В тишине твои нервы начинают расслабляться, ты чувствуешь прилив вдохновения, и в голове у тебя начинают возникать стихотворные строки, текущие с горных вершин в океан твоих мыслей, словно весенняя чистая прозрачная журчащая вода тающих снегов. Ты спешно ищешь бумагу с карандашом, боясь, как бы ни вспугнуть эти строки, и стремишься быстро запечатлеть их на бумагу, пока они не улетели прочь как стрекозы. Наконец ты находишь бумагу с карандашом и начинаешь писать трясущимися руками, словно алкаш, сидящий перед стаканом водки или человек, который страдает болезнью Паркинсона. Пишешь ты, пишешь, и слова начинают извиваться как личинки шелкопрядов, которые, нашёптывая молитву, поедают листья тутового дерева. Потом они уходят в спячку. После спячки, повзрослев, они обматывают себя шелковым саваном, который позже превращается в гроб-кокон.

Лёжа и копошась в коконе, шелкопряды делают небольшое отверстие в нём и улетают, превращаясь в бабочки, в которые вселилась их душа! А ты пишешь и пишешь, острым кончиком карандаша. Бумаге кажется, что кончик карандаша это клюв, а сам карандаш — птица. Карандаш-дятел поклевывает бумагу и щекочет её. Бумага смеётся издавая звуки: «карак — крак — крак». Она принимает карандаш за дятла, который стучал по ней в далеком лесу, когда она была высокой сосной, пока не превратилась в бумагу на деревообрабатывающем и целлюлозном заводе.

В это время издалека донеслись звуки вагонных колес ночного поезда. Вдохновившись, Далаказан написал стихи:

Дремучие леса чернеют вдали.

Старинные поезда — заядлые курильщики,

Мчатся, дымя, в края холодные.

Заперев в вагоны узников тощих,

Которых арестовали только за то,

Что они сказали правду в глаза!

Поезда курили с горя и громко рыдали,

Они мчались по дорогам Стальным,

И продолжают мчаться.

Но сейчас они стали воспитанными,

Бросили курить, и свистят,

Когда им хочется плакать.

Далаказан удивился, глядя на стихи, которые только что написал. Ничего себе, подумал он, оказывается, я умею писать такие классные стихи, а живу скромно в своей шкаф-квартире. А многие лжеписатели и пииты издают свои, так называемые «произведения» в твердом переплете, огромными тиражами, получая за них в качестве, якобы, гонорара, целые состояния, получают звание народного поэта и писателя, строят коттеджи на эти грязные деньги, живут на дачах, предназначенных для действительно талантливых поэтов и писателей, таких как я. А ведь они еще пишут о справедливости. Где тут справедливость? — задавал себе вопрос Далаказан. И не находил ответа.

Он вышел из шкаф-школы, чтобы подышать свежим воздухом. Луна теперь находилась посреди неба и светила, задумчиво глядя на Далаказана.

— Жить — жиииить! Житталалалу — лалула! Жить — жиииить! Житталалалу — лалула! — крикнул Далаказан и сам испугался от собственного крика.

67 глава Оружия шайтана

Городское утро. В воздухе витает запах осени. В утренней тишине деревья в аллеях тихо роняют свои пожелтевшие листья с утомлённых, обессиленных ветвей. Усталый город по-настоящему еще не проснулся. На улицах сонно проезжают одинокие автомобили и автомашины. Около винно-водочного магазина расположились алкаши — кто сидит прямо на асфальте, кто на кирпичах, в ожидании прихода хозяина, которого они называют лечащим врачом. Вот на асфальте лежит старый алкаш в замызганной тюбетейке и в рубахе с оторванным рукавом. Лежит и бредит:

— Чуваки, помните? Большинство из нас раньше были порядочными людьми. Мы любили выпить в кругу друзей, помните? Бренчит гитара, с треском горит домашний костер — камин, звучат песни, рекой льются водка, коньяк, шампанское… Девушки легкого поведения, секс, словом, — беззаботная жизнь. Нам казалось, что так будет вечно. Но дорога жизни оказалась не такой гладкой, как мы себе её представляли. И выпивка, которая казалась нам тихой рекой, убаюкивающей нас в люльках, и наслаждение — всё это постепенно превратилось в мощный безжалостный водоворот, в котором мы с вами утонули, как рыбаки, попавшие в морской шторм. Из-за любви к выпивке мы потеряли стыд, потеряли свою репутацию в обществе, потом работу, семью, дом, друзей… Но, всё же, у нас тоже есть свое общество, своя философия, своя правда, свои неписаные законы, своя конституция, наконец. Например, у нас правда и справедливость проявляются в манере разливать водку и вино. Строго соблюдая правила, мы наливаем водку или вино в одноразовые пластмассовые стаканчики, всем поровну, следя за каждой капелькой огненной влаги, словно живительной влаги и тщательно проверяем, всем ли поровну налито вино или водка. Мы наливаем осторожно, с полотенцем на шее — одним концом полотенца держим бутылку, а другим — поддерживаем дрожащую руку, чтобы она невзначай не налила спиртного в стакан больше или меньше расчётного количества. Второй аспект, который мы считаем истиной бытия, это отшельничество, бродяжничество и отречение от всех жизненных благ, кроме конечно выпивки, которую мы любим больше, чем своих жен и детей. Мы не бреемся и не ходим постригаться в парикмахерскую. Мы редко принимаем душ или ванну — и это правильно. А на хрена нам всё это? Жизнь дается человеку один раз. То есть наши мамы, проглотив нас, не станут рожать заново. Зачем тратит такую короткую жизнь на ерунду, на всякие там дурацкие процедуры, на чистку зубов, которых у нас нет? Зачем понапрасну тратит бесценное время на непослушных детей, на семью, на жену, которая не даёт? Ну, я имею в виду, не даёт денег на выпивку. Мы должны жить только для себя! Да, мы плохо одеты, одеваемся по сезону, но не по вкусу, как некоторые, и не ходим, как по подиуму при демонстрации мод, который организуют дельцы от культуры в далеком Рио-де-Жанейро, в Париже или в Амстердаме. Осенью и зимой мы ходим в плаще и в грязной шляпе, из-под которой торчат наши лохматые нечесаные волосы, похожие на копну сена. Своим видом мы напоминаем поэтам пугало огородное, которое торчит одиноко на краю осеннего поля, вымокшее до нитки под холодным осенним дождем, вдохновляя их на написание поэтических шедевров. Жалко нас, конечно. Но как можно нашу жизнь направить в правильное русло, когда мы сами этого не хотим? Это, я думаю, очень сложный вопрос. Потому что мы не знаем, что выпивка нам не друг, а, наоборот, злейший враг, который отнял у нас почти всё. Мы стали рабами мимолетных наслаждений, которые являются грозным оружием в руках у шайтана, способного разрушить духовный мир любого человека, который прикоснется к этому жидкому оружию зла. Это железная сатанинская стена между человеком и Богом. Есть на свете незрячие люди, и они считают себя несчастными. Но это не совсем так. Самое большое несчастье — это духовная слепота. Духовно ослепшие люди, вроде нас, ходят по дороге жизни на ощупь и наугад. В результате они погибают, падая в колодец отчаяния, или случайно сталкиваются со смертью, которая приходит бесшумно с косой в руках — завершил свой монолог старый, болтливый, худой алкаш с поношенной тюбетейкой на лбу и в рваной клетчатой зимней рубахе с одним рукавом.

— Старик умирает, и это его предсмертный бред — сказал Худьерди, потягивая маленький окурок сигареты без фильтра, и добавил: он был великим алкашом нашей эпохи. Мы, то есть его ученики, унаследовали его богатый опыт в деле пьянства и дебоша, его умение пить, говорить трогательные тосты, услышав которые человеку невольно хочется горько плакать и рыдать. Обычно, когда человек умирает, его близкие капают ему в рот воду. А у этого старого заслуженного народного алкаша нет близких людей, кроме нас с вами. В этой бутылке есть две — три капли вина. Вы не против, если я капну эту влагу в рот нашего старого собутыльника, который собирается уйти на тот свет, где нет спиртного? — сказал он, обращаясь к алкашам.

Компания пьяниц одобрила его идею, и Худьерди принялся осуществлять свою историческую миссию, капая остатки вина в рот дряхлого алкоголика. Облизывая рот, похожий на нору грызуна в осенней траве, умирающий пьяница заплакал:

— Спасибо вам огромное, дорогие собутыльники мои… не ругайте меня, и прощайте… Видно, моя песенка спета. Я покидаю этот мир… Простите, если обидел вас нечаянно, и скажите моей жене Гарибе, что я её люблю. Люблю своих детей, которые росли без меня… Бедные… Пусть они меня простят… Тхи… хи… и-и… — плакал старый алкаш с поношенной тюбетейкой на лбу и в клетчатой зимней рубахе с одним рукавом.

Слезы катились по его грязному и небритому до самых ушей лицу. Потом он снова заговорил:

— Я завещаю вам: после моей кончины ни в коем случае не хороните меня ни на мусульманском, ни на христианском кладбище. И не выбросьте моё тело в мусорный бак или на городскую свалку. Не кремируйте меня. Отдайте мое тело медицинскому институту, и пусть студенты практикуются. Пусть моё тело вскроют в присутствии студентов, и пусть мой скелет служит наглядным пособием на занятиях со студентами. И пусть мой скелет выставят на витрине, как музейный экспонат. Пусть мое тленное тело приносит хоть немного пользы нашему обществу после моей смерти. Устройте в мою честь скромные поминки, выпейте за упокоение моей души, читайте на поминках стихи моего кумира, великого Омара Хайяма про вино — сказал он.

— Обязательно, будьте покойны, аксакал. Сейчас придет лечащий врач и откроет аптеку. Купим пару бутылок животворной воды, откупорим, выпьем и вы снова вернётесь в наши ряды. Если нет, ну что же, как говорится, гудбай — успакоил его Худьерди, держа пустую бутылку, словно капельницу, над его ртом.

— Эх, Худьерды, теперь даже животворная вода не сможет поднять меня на ноги! — сказал старый алкаш с поношенной тюбетейкой на лбу, в клетчатой зимней рубахе с одним рукавом. Тут появился незнакомый тип, с виду тоже алкоголик со стажем. Он спросил у пьяниц, откроется ли сегодня «аптека» вообще.

— Ты тоже «больной» что ли? — спросил у него Худьерди.

— Не то слово, «больной». Я тяжело больной. Голова трещит. Не голова у меня, а какая-то шарообразная чугунная гиря — ответил незнакомый ему алкаш.

— Ты из провинции? — поинтересовался Худьерди.

— Да, я из село Таппикасод. Алкаши засмеялись.

— Ну и название у твоего села — сказал Худьерди. (слово «таппи» означает кизяк. А касод переводится как кризис. Получится слово кизяковый кризис).

— Я вижу, что ты тоже не очень городской. Скорее, колхозник. Ты наверно из большого кишлака, который считаешь городом, и гордишься — сказал новый алкаш.

Услышав это, Худьерди, вместо того чтобы разозлиться, почему-то засмеялся. Потом протянул руку новоиспеченному алкоголику и сказал:

— Ладно, давай познакомимся что ли. Меня зовут Худьерди, а тебя?

— Извини чувак, я не могу пожать тебе руку, так как я тебя впервые вижу. По крайней мере, привычка у меня такая странная. Зовут меня Калтакапан, а фамилия моя Арратопанов. Можете назвать меня Калтакапан Таппикасодий.

— Хорошо, договорились — сказал Худьерди.

Потом обратился к компании:

— Братцы! Вот сегодня с утра в нашу армию прибыло пополнение! Ну что, примем его в свою либерально-демократическую партию «Сто грамм»?! — крикнул он.

— Да! — ответили коротко и в один голос члены компании бродяг.

— Ну, поздравляю, Калтакапан Таппикасодий. Это политического дело, и его надо обязательно обмыть. То есть с тебя пузырь — сказал Худьерди.

— Нет проблем. Только не сегодня. Потому что в данный момент мои карманы пусты как барабаны. Вот я на днях должен ограбить дом одного богатого башмачника по имени Гурракалон, который живет на нашем селе, на берегу реки Тельба-дайро, вот тогда я вас всех напою — сказал алкаголик Арратопанов Калтакапан.

— Ни фига себе! А разве башмачники тоже бывают богатыми? — удивился Худьерди.

— Еще как. Он, то есть этот Гурракалон, сволочь, в последнее время разбогател и женился на пухленькой женщине, похожей на французскую булочку. Ничегосебехонькая такая, по имени Фарида, с тремя детьми из какого-то села, Хаджыкишлак что ли, я сейчас точно не помню. Короче, я ненавижу этого буржуя, недавно мы даже подрались… — сказал алкоголик Арратопанов Калтакапан.

От его слов Худьерди одеревенел на миг. Потом, немного придя в себя, спросил:

— Что, Фарида?! С тремя детьми?! Из Хаджикишлака?! Ё мое, да это же моя жена и мои дети! Ну сука толстуха! А я её ищу всюду, чтобы обезглавить! Замуж, значит, вышла, да? Ну спасибо тебе, Калтакапан Таппикасодий, за бесценную информацию! Ты мне очень помог. С меня пол-литра…

Тут старый алкаш с поношенной тюбетейкой на лбу, который лежал на земле, стал лихорадочно дергать руками и ногами, широко открыв рот, и, испустив последний вздох, умолк, глядя на утреннее небо широко открытыми потускневшими глазами, похожими на пуговицы серого цвета.

68 глава Засада

В доме алкоголика Арратопанова Калтакапана, от которого ушла жена, веселились гости, то есть компания пьяниц, которые пожаловала из города. Они пили дешевую брагу, закусывая по-вегетариански горьким луком, который обжигает язык.

— Чуваки, я вспомнил одну смешную историю — сказал хозяин застолья, алкоголик Арратопанов Калтакапан.

— Валяй рассказывай, Калтакапан Таппикасодий! — крикнул Худьерди.

И Арратопанов Калтакапан начал рассказывать: сидим, говорит, как-то с собутыльниками около магазина, выпиваем водку, закусываем копченой рыбой, короче, настроение — ништяк. Вдруг на улице верхом на осле появляется местный имам нашей махалли Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман, которого унесло волной во время оползня. Увидев нас, он остановился на миг. Потом давай читать мораль, мол, как вам не стыдно, ребята. Всем, говорит, вам уже стукнуло за тридцать и за сорок, а вы, вместо того, чтобы готовится к отплытию на деревянной лодке без вёсел в рай, занимаетесь делами, запрещёнными Богом. Вы что, хотите попасть в ад?! У вас половина жизни уже прожита. Никто из нас не знает, когда за нами придет смерть. Или вы думаете, что вы бессмертны?! Не пора ли подумать о Боге и сходить в мечеть, чтобы покаяться у алтаря за грехи?! — сказал он, просвещая нас в вопросах религии. Нам стало стыдно. Мы даже покраснели.

— Ну, хорошо, мулла-ака — сказал я ему — мы сегодня же бросим пить и завтра утром придём в Вашу мечеть, и совершим утреннюю молитву вместе с Вами.

Однако мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман не поверил моим словам. Думал, что я шучу. Он ушел прочь, погоняя своего осла, который пошел мелкими шагами по проселочной дороге.

Когда мы рано утром пришли в мечеть, Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман, увидев нас, на миг замер от удивления. Мы стояли перед ним в традиционных чапанах и в тюбетейках, умытые, чисто выбритые, словно огурчики. Придя в себя, Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман тихо заплакал от радости, вытирая слезы кончиком чалмы.

— Ну, слава Богу, что на вас подействовали мои слова, и вы выбрали правильную дорогу, которая ведет в вечный рай — сказал он, обнимая нас, каждого по отдельности. Люди приходили, постепенно заполняя небольшое помещение сельской мечети. Вскоре началась утренняя молитва. Я стоял на молебном паласе жайнамаз, потом нагнулся, встал на колени, и начал молиться, и мне почему-то захотелось плакать. Плачу, и не могу остановиться. Боже, говорю, ты такой милосердный, что осветил своим светом душу такого негодяя, как я. Ты не отрекся от меня, наоборот, повернулся ко мне лицом и одарил меня своим светом, осветив мою дорогу, которая затерялась во мраке сомнений и грехов. Господи, прости меня за то, что я ограбил шкаф-магазин бедного Далаказана Оса ибн Косы, который ходит со своим шкафом на спине, напоминая гигантскую деревянную черепаху — плакал я. Потом слышу — мои собутыльники, которые пришли вместе со мной в мечеть, беззвучно смеются, тряся плечами и стоя на священном жайнамазе.

— Ну, думаю, шайтан попутал их, прости их тоже Господи! Шепчу, словно шум дождя, молюсь усердно, чтобы прогнать шайтана, который у меня тоже вызывает смех. Рядом со мной молился один из моих собутыльников. Он был в коротких брюках, в белых носках, тощий, с длинной и тонкой шеей, и своим жалким видом напоминал одуванчик. Когда он, встав на колени, нагнулся, касаясь лбом молебного паласа, кто-то из наших алкашей, который стоял в заднем ряду, вдруг сильно ударил его ногой по заднице. Тут мы не выдержались и просто взорвались от смеха.

— Дха — ха — ха ха — хааааааааааа! — громко хохотал один из моих собутыльников, который совсем потерял контроль над собой. За ним последовали и другие мои друзья. Не только они, но и остальные молящиеся тоже стали смеяться. Короче говоря, мы испортили утреннюю молитву, и Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман палкой выгнал нас из мечети. А им пришлось провести молебен заново — завершил свой рассказ Арратопанов Калтакапан.

Он рассмешил алкашей до слез. Арратопанов Калтакапан продолжал: «после этого случая я старался не встречаться с Муллой Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахманом. Но мир тесен. Волей-неволей мы снова встретились. Мне было стыдно, и я не мог смотреть в глаза Муллы Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахмана».

— Ничего, — сказал Мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман, всякое бывает. Шайтан попутал вас. Ты приходи в мечеть, и старайся держаться подальше от своих дружков, у которых на шее сидит шайтан. И я снова начал ходить в мечеть.

Однажды наш участковый мильтон взывает меня в свой кабинет на профилактическую беседу и говорит:

— Гражданин Арратопанов Калтакапан, почему Вы ходите в мечеть. Говорят, Вы являетесь членом какой-то экстремистской религиозной партии ваххабитов. Решили маленько отдохнуть на курорте, который расположен на берегу Аральского моря? — сострил он, имея в виду известную тюрьму.

— Да что Вы, гражданин начайник, я не член экстремистской партии радикалов. Просто я решил бросить пить спиртное и начать ходить в мечеть молиться Аллаху. Ну, а если это Вам не нравится, то я сегодня же прекращу ходить в мечеть молиться — сказал я.

— Ну что ж, тогда нам с Вами придется написать небольшой диктант — сказал участковый.

После разъяснительной беседы, мильтон начал диктовать мне слова, и я написал объяснительную записку, дав слово, что никогда больше не буду нарушать закон. И расписался.

После этого начались массовые аресты, особенно среди молодёжи, и я снова спился, чтобы в суматохе меня тоже не арестовали по сфабрикованным обвинениям и не отправили в исправительную колонию строгого режима — сказал алкоголик Арратопанов Калтакапан.

— Ну, правильно! Зачем нам ходить в мечеть?! Нам слишком рано молиться! — сказал Худьерди.

— Правильно! — поддержали его другие алкаши.

— У нас есть более важные дела! — сказал Худьерди. Вот, ты Калтакапан Таппикасодий, нам сказал, что намерен ограбить дом богатого башмачника! Это, неправильно! Ограбишь — менты арестуют тебя, и будешь ты долгие годы кормить на нарах своею кровью клопов, блох и вшей! Мы сейчас пойдем к этому сапожнику и вызовем его на разборку. Сделаем так, что он без всякого ограбления отдаст нам все свои сбережения, дом, огород и так далее.

— Гениальная идея! — сказал кто-то из алкашей.

С этими словами алкоголики вышли на улицу, вооружившись кто черенком лопаты, кто железным прутом, а кто — кухонным ножом, и направились к берегу реки Тельба-дайро, туда, где находился дом Гурракалона.

— Вы будете сидеть в засаде, а мы с Калтакапаном приведем его сюда — сказал Худьерди своим сообщникам. Когда я сделаю знак кашлем, вы окружите богатого башмачника. А там дело техники.

Те согласились и скрылись в зарослях. После этого Худьерди с Калтакапанам подошли к дому Гурракалона и громко постучали в железные ворота. Спустя несколько минут вышел Гурракалон. Как только он увидел алкоголика Арратопанова Калтакапана, у него сразу погасла улыбка на устах.

— Ну, что тебе угодна?! — спросил он у Арратопанова Калтакапана.

— Чего ты грубишь, башмачник этакий?! — сказал Арратопанов Калтакапан. Вот человек пришел из города, чтобы поговорить с тобой. Он утверждает, что ты ему что-то должен и не хочешь отдавать долг.

— Кто он такой?! Я впервые вижу его. О каком долге идет речь?! Нет у меня долгов, то есть я никому ничего не должен! — сказал Гурракалон и хотел закрыть ворота, но тут вмешался в разговор Худьерди.

— Эй, ты, сапожник, сказал он — ты, мужик? Пошли поговорим в сторонке, разберемся. Или ты боишься?

— Кто ты, вообще, такой, чтобы я боялся тебя?! Пошли — сказал Гурракалон и вышел на улицу. Они шли к зарослям, где их поджидали другие алкаши, сидя в засаде.

— Ну, говори, какие долги ты имеешь в виду?! — спросил Гурракалон.

— Ты хоть знаешь, кто я такой? — спросил Худьерди, глядя на Гурракалона снизу вверх, как из-под земли.

— Нет, а кто ты? — снова спросил Гурракалон.

— Я — Худьерди, бандит зоновский! Законный муж Фариды, которую ты насильно увёл от меня, обманув её. Нехорошо, мужик. Если я обращусь в суд с иском на тебя, то тебе — хана. Ты не только заплатишь мне огромные деньги, но и загремишь в тюрягу с паршивой статьей по насильникам. С такой статьей лучше не попадать за решетку. Пришло время расплаты — сказал Худьерди.

Гурракалон усмехнулся и ответил:

— Во-первых, я — не насильник, и это подтвердит в любом месте моя любимая Фарида. Во-вторых, мы поженились по любви, и у нас есть свидетельство о браке. В-третьих, мулла совершил для нас шариатский никах. В-четвертых, ты больше не показывайся мне. Если я увижу тебя еще раз, то добра от меня не жди. Я не из тех людей, которые стараются напугать человека трепля языком, дескать, убью, зарежу, сдеру заживо шкуру. Я разберусь с тобой без всякого шума, и ты узнаешь, как я это сделаю — сказал Гурракалон.

— Ах, так! Ну, тогда «уххув — уххув!» — закашлял Худьерди, давая знак своим сообщникам, пора, мол, действовать.

Тут же выскочили из засады алкаши, вооруженные палками, арматурой и прочими предметами для битья. Увидев это, Гурракалон принял позу боксера и сказал:

— Ну, ежели вам надоело жить, то подходите поближе, шакалы! Смелее!

Алкашы действительно напоминали стаю голодных шакалов, а Гурракалон был похож на одинокого волка. Алкаши во главе Худьерды с криком напали на Гурракалона и завязалась драка. Гурракалон сразу прямым ударом отправил в нокаут Арратопанова Калтакапана. Потом, применив прём самбо, легко поднял Худьерди над собой и бросил его через плечо на землю. Худьерди упал, подняв пыль. Увидев это, остальные алкаши убежали. Гурракалон начал наносить удары алкоголику Худьерди. В это время Арратопанов Калтакапан пришел в себя, поднялся и хотел ударить кухонным ножом в спину Гурракалона. Но не тут то было. Гурраколон успел увернуться о удара и, развернувшись, молниеносно схватил Арратопанова Калтакапана за руку и ударил его ногой в морду. Тот снова упал. Пока Гурракалон пинал Арратопанова Калтакапана, Худьерди бегом покинул поле боя.

69 глава Журавли над Таппикасодом

В эти осенние дни село Таппикасод совсем опустело. Нет, сельчане не уехали на фронт или на заработки в чужые края, всей семьей, нет. Они все работали на хлопковом поле. Собирали хлопок. Ученики шкаф-школы великого педагога, народного учителя птичьего языка домли Далаказана не были исключением. Далаказан тоже работал не покладая рук, собирая хлопок со своей шкаф-школой на спине, и был похож на живой комбайн с деревянным бункером. Затерявшись среди высоких густых кустов хлопчатника, низкорослый пузатый милиционер с лысой головой с ученической сумкой на плечах проворно бегал от одного ряда к другому, усердно собирая хлопок в свою ученическую сумку. Ученики шкаф-школы, особенно пузатый ученик с лысой головой, после упреков учителя Далаказана Оса ибн Косы забыли о трактористe-призраке Газиниязе и перестали бояться. Далаказан работал вместе со своими учениками, напевая грустные песни на птичьем языке. Фарида, Гурракалон и их дети тоже работали рядом с Далаказаном, прислушиваясь к печальной песне мудрого учителя. Хотя песни пелись на непонятном для них птичьем языке, но само звучание завораживало и захватывало их.

— Какая песня, аж за душу берет, у слушателя невольно слезы на глаза наворачиваются! — с восхищением сказала Фарида.

— Да, милая, ты права — сказал Гурракалон, и помахал рукой Мекоилу и Зулейхе, которые забрались на балкон шкаф-школы Далаказана и весело улыбались.

Гурракалон продолжал:

— Я с детства люблю поле, особенно хлопковое. Поле для меня — это музыка! Шопен! Штраус! Шуберт, Шостакович! Поле — далекое мое детство! Воспоминание! Помню, поздней осенью мы, ребятишки, выходили на вспаханное поле и из больших пластов строили амбразуры. Прикрываясь за этими укрытиями, мы голосами стреляли друг в друга из винтовок и пистолетов, которые мы выстругали из гузапаи — сухих стеблей хлопчатника.

— Та-та-та! Та! Та-та-та! Эй, Абдельвахид, ты умер! — кричал я тогда, стреляя в своего лучшего друга.

— Нет, я не умер! Я просто ранен! — кричал в ответ Абдельвахид!

— Нет, я застрелил тебя, и пуля попала тебе в сердце! Ты погиб! — настаивал я.

Зря я так кричал тогда, Фарида, зря! Потому что, спустя годы, мы выросли и пошли в армию, служить Советскому Союзу. Я в Россию, а мой друг детства Абдельвахид — в Афганистан. Там он и погиб — сказал Гурракалон, скорбно глядя вдаль с коробком хлопка в руке.

В это время высоко в небе послышались журавлиные голоса, и все, кто работал на хлопковом поле, долго смотрели вверх, любуясь красотой полёта медленно улетающих вдаль птиц. Журавли летели высоко, выстроившись клином, переполняя небо своими криками.

— Пузатый ученик с лысой головой, с ученической сумкой на плечах! Быстро забирайтесь на крышу шкаф-школы и переведите речь улетающих на юг журавлей! — крикнул Далаказан.

— Хорошо, товарищ учитель! — сказал пузатый милиционер, с лысый головой, с ученической сумкой на плечах и, пыхтя и кряхтя, забрался на крышу шкаф-школы домли. Потом принялся переводить печальные слова журавлей.

— Я задаю им вопрос: — Крук — крук — крук?! То есть куда вы летите-ее-ее, граждане журавли-ии-ии?! — начал он.

А вожак журавлей мне отвечает:

— Крук — крук! Ну, ты пузатый милиционер с лысый головой и с ученической сумкой на плечах! Глупые вопросы задаешь! Куда же еще нам лететь?! На юг, конечно! Прощайте, сволочи двуногие! Из-за вас, из-за неправильного распределения водных ресурсов в Средней Азии не осталось чистых водоемов и лугов! Год за годом всё труднее становится жить, где зеленые луга покрывают солёные пески, уничтожая прекрасное Аральское море! Не осталось в водоемах лягушек, чтобы полакомится ими! А поэты ваши пишут стихи о том, что мы, летая над осенними просторами плачем! А что нам остаётся делать? Мы не можем смеяться, когда глупые люди загрязняют окружающую среду, применяя для уничтожения сорняков и насекомых-вредителей ядовитые препараты. Они бездумно опрыскивают хлопковые плантации опасными пестицидами! А ты говоришь, куда летите?! Тебе какое дело, пузатый ученик с лысой головой с ученической сумкой на плечах?! Мы, слава богу, не люди, а свободные журавли! Куда хотим, туда и летим! Или ты хочешь установить для нас, журавлей, визовый режим?! Даа-аа, видно, в этих краях не только людям, но и птицам стало невозможно жить! Всё! Мы улетаем, и больше никогда не прилетим в эти края!

Пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, стоя на крыше придвижной шкаф-школы профессора Далаказана — перевёл слова вожака журавлей. Все, кто услышал слова журавлей в переводе на узбекский язык, взгрустнули, глядя вслед журавлиной стаи, которая покидала грустное небо осеннего Таппикасода.

— Да-аа — сказали они, вздыхая, и задумались.

Домля Далаказан вытер слезы своей поношенной тюбетейкой, которой он махал журавлям, как бы прощаясь с ними. Осенние поля словно осиротели после того, как умолкли голоса журавлей, которые растворились за горизонтом в голубизне небосклона. Сельчане стали задумчивыми и молчаливыми. Фарида с Гурракалоном тоже. Они работали, молча собирая хлопок. Человеку, который собирает хлопок, приходится нелегко. Дело в том, что ему или ей приходится гнуть спину, работая внаклонку, передвигаясь по труднопроходимым рядам, на ходу собирать хлопок, волоча при этом тяжелый фартук, набитый хлопком. Через час у хлопкороба появляется боль в бедрах, и ему трудно расправить свою спину. Одним словом, выращивание и сбор хлопка — это адский труд! А еще хлопкороб глотает на десерт добрую порцию ядовитых дефолиантов-пестицидов и других гадостей. Наши герои романа Фарида и Гурракалон устали, собирая хлопок без отдыха, и решили немного передохнуть. Супруги свалили наполненные хлопком фартуки на небольшую площадку, которая называется «хирман», и легли на мягкую кучку хлопка, как в стог сена на лужайке. Они молча смотрели на вечное бескрайнее небо, где медленно проплывали белые, как узбекский хлопок, облака, которые устремлялись неизвестно куда. От усталости, словно под наркозом, Фарида уснула, и ей приснился сон. Она увидела небо поле, в котором трудился тракторист Газинияз. Он вёл громадный хлопкоуборочный комбайн с голубыми бункерами и собирал хлопок один в бескрайнем космическом безлюдном хлопковом поле, напевая грустную песню о своей несостоявшейся любви, о девушке по имени Шахзода, которую он безумно любил. Горькие слезы катились по его небритому лицу, и время от времени он утирал их краем телогрейки, держа в зубах горящую, начиненную горьким табаком сигарету без фильтра. А слезы всё лились, и Газинияз вытирал их то в кепке, то рукавом телогрейки. Не останавливаясь ни на минуту, он работал, ловко управляя хлопкоуборочной машиной, и когда наполнялись бункеры, сваливал собранное белое золото на огромную площадку. Когда он вываливал хлопок из сетчатого бункера, его хлопкоуборочный комбайн широко расправлял бункеры, словно крылья, возвышаясь над хирманом, как космический трансформер, который воюет с гуманоидами в межгалактических звездных воинах. Бесценное белое золото вываливалось из бункера на специально приготовленную огромную площадку, образуя высокие, как Тянь-Шань, белоснежные горы из хлопка.

Неожиданно на хирман приехали на своем служебном «Виллисе» председатель колхоза товарищ Турдиматов Турсун Тарранович и агроном Пиллаев. С ними был безбородый неокоммунист с прозрачной нагарой подмышкой. Аграном Пиллаев в длинном брезентовом плаще с капюшоном, в брюках-галифе и в сапогах как у Адольфа Гитлера, остановил Газинияза. Тот заглушил мотор хлопкоуборочной машины и спрыгнул из кабины.

— Здравствуй, дорогой Газинияз, наш ударник труда! — сказал аграном Пиллаев. — Мы с нашим уважаемым председателем колхоза товарищем Турдиматовом Турсуном Таррановичом приехали, чтобы прикрепить к твоей груди высшую государственную награду — Орден Отечества!

С этими словами агроном Пиллаев сделал знак рукой, и безбородый неокоммунист начал играть на нагаре.

— Дан-дала-дидан! Дин-дала-дидан! Дан-дала-дидан! Дан-дала-дидан! Дан-да-дидан — дан-дала-дидан!

Тут откуда ни возьмись, появился учитель птичьего языка и литературы домля Далаказан Оса ибн Коса. Он начал танцевать, вращаясь как смерч в такт ударов нагары со своей неизменной шкаф-школой на спине, крича.

— Жить-жить-житталалалу-лалула! Жить-жить-житталалалу-лалула!

Рядом с ним танцевал низкорослый пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, с кривыми ногами, с фонарём в руке, вскидывая брови и мотая шеей. Другие ученики шкаф-школы домли Далаказана тоже танцевали, напевая на птичьем языке веселые песни о счастливом детстве. Председатель колхоза товарищ Турдиматов Турсун Тарранович прикрепил орден к телогрейке тракториста Газинияза, поздравив его с выполнением намеченного годового плана по сбору хлопка. Газинияз улыбался, утирая слезы своей клетчатой кепкой, и снова загремела нагара в подмышках неокоммуниста.

— Дан-дала-дидан! Дин-дала-дидан! Дан-дала-дидан! Дан-дала-дидан! Дан-да-дидан — дан-дала-дидан!

Но веселящиеся не заметили, как к хлопковым горкам, которые тянулись сквозь облака к небесам, тихо подкрался злой сапожник и опасный рецидивист Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Он принёс собой канистру с бензином. Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум незаметно облил гору белого золота бензином и, щёлкнув зажигалкой, поджог народное добро. Начался пожар, который покрыл небо огнём и дымом. Первым эвакуировал себя Председатель колхоза товарищ Турдиматов Турсун Тарранович, который спешно сел со своим шофером в служебный «Виллис». За ним побежал, вопя от страха, агроном Пиллаев. Тракторист Газинияз запрыгнул в кабину своего комбайна, словно воин-индеец, который садится в седло своего коня, и уехал на большой скорости со злополучного места, подальше от пожара.

Далаказан убежал с горящей шкаф-школой на спине. Впереди него бежал ученик-отличник пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, с фонарём в руке, который скрипел как пустое ведро. А безбородый неокоммунист все играл на своей прозрачной нагаре.

— Дан-дала-дидан! Дин-дала-дидан! Дан-дала-дидан! Дан-дала-дидан! Дан-да-дидан — дан-дала-дидан!

Тут прервался кошмарный сон Фариды. Она проснулась вся в холодном поту. А Гурракалон всё еще спал и тоже видел сны, но не кошмарные, а счастливые. Ему снилось, что он, сидя в тюремной камере, шьёт из шкуры гиппопотама пуленепробиваемые сапоги с белыми голенищами для великого лжедемократора страны.

70 глава Жатва

На улицах Таппикасода гулял осенний ветер. Он танцевал, словно рыжеволосая красавица, кружа желтые и багровые листья в садах. Его дуновение бороздило застывшие, тихие, задумчивые воды осенних арыков, где плавали домашние утки, двигая перепончатыми красными лапками, которые хорошо просматривались в прозрачной воде. Утки бесшумно скользили по воде, то и дело, ныряя в воду, и весело обмениваясь кряканьем, как бы разговаривая между собой. Фарида и Гурракалон стояли на горбатом мосту, опираясь на деревянные перила и наблюдая за плавающими утками. Изображение супруг отражалось в воде, как в огромном зеркале.

— Гляди, Гурик, какая прозрачная вода! Словно зеркало! Посмотри на наши отражения! Вода, в которой отражаются мост, небо и облака, кажется бездонным! Какое зрелище: отражение осенних ив и тополей застыли как на картине художников! Какая красота! — сказала Фарида, глядя в воду.

— Да, милая, это музыка! Это — мелодия! Это — Фредерик Шопен! Это — Шуберт! Это — Штраус! Это Шостакович! Эта чистая прозрачная вода похожа на твои бездонные глаза, любимая! — сказал Гурракалон.

— Ты выражаешься как великие поэты, Гурик! У тебя душа актера и сердце композитора! Я благодарна Богу за то, что Он связал мою судьбу с таким человеком, как ты! Я самая счастливая женщина в мире! — сказала Фарида.

— А что, поэты, художники, актеры и композиторы тоже люди, как и я — сказал Гурракалон, шутливо улыбаясь.

Супруги пошли в сторону реки Телба-дайро, на берегу которой находилось их рисовое поле. Им надо было вручную, с помощью серпа, скосить рис. Пройдя немного по проселочной дороге, знакомой читателям, они свернули на тропинку, и вышли по ней на берег по крутому спуску. Рисовые поля на берегу колыхались на осеннем ветру как желтое море, над которым тучей летала стая птиц. Фарида повесила дорожную сумку с едой и термос на ветку старой маслины, раскинувшей свои ветки на краю шолипои и вместе с мужем приступила косить рис. Они усердно работали до обеда, скосив рис и связав его в снопы. С наступлением обеда они устроились в тени под маслиной и начали обедать.

— Знаешь, дорогая, я часто думаю о тенях — сказал Гурракалон, откусывая кусок хлеба, обмакнув его в чай.

— Вот, например, наши тени. Это глухонемое существо ходит за нами везде, словно преданная рабыня. Мы должны радоваться, что у нас есть своя собственная тень. Это значит, есть жизнь и свет. Тень исчезает только тогда, когда нет света. Она часть вечного и бескрайнего мрака, то есть она — тайный агент небытия. Я много раз видел, как моя тень, подражая мне, безмолвно плакала у костра, который я разводил в ночном поле один. Она также сидела сомной у керосиновой лампы, когда я и шил сапоги, шла сомной в ногу, когда бродил я в лунные ночи, и когда судачил на берегу реки Тельба-дайро, глядя на поплавок удочки, в тихом уединение, стараясь не вспугнуть рыбу. Самое интересное это то, что эти загадочные тени не бывают цветными как другие вещи. У них скромный, очень серьезный, однотонный черный цвет. И они живые. Без них мир окутывается во мрак. И меркнет солнце! Отключаются звезды, и гаснет луна! Представляешь, дорогая?! Без тени наступает конец света! Да будут тени во веки веков и не исчезнет свет! — заключил Гурракалон, глядя на свою тень.

— Гурик, милый, оказывается, ты не только человек с душой поэта, но и мудрый философ современного Востока! Ты — Гуристотель нашей эпохи! — сказала Фарида, приятно улыбаясь.

— Да? Ты находишь? Не-е-ет, что ты, милая, я не философ и не поэт. Я выше всяких поэтов и философов! — отшутился Гурракалон, тоже улыбаясь.

Они смеялись.

— Знаешь, милая, иногда хочется кричать от счастья на весь берег, глядя на эти осенние пейзажи нашей родины! Красивая узбекская осень, без шумящих берез и хвойных сосен! Помню, в молодости я помогал отцу. В те времена наши шолипои находилась на том берегу, и осенью мы с моим отцом переправляли скошенный рис в снопах на деревянной лодке, прикрепленной тросом к канату, натянутому над рекой, чтобы волной не снесло лодку. Чтобы лодка не раскачивалась, отец плавно грёб лопатой, и лодка двигалась в сторону нашего берега, лихо качаясь под тяжестью груза, над которым сидел я. Однажды канат оборвался, и наша лодка перевернулась, опрокинув нас вместе со снопами риса. Мы с отцом тогда чудом остались в живых. Вот такие трудные времена были у нас. Были и романтические моменты. Во-о-он там, над глубоким оврагом, тогда был круглая площадка «хирман», и там люди воздвигали стога снопов риса, потом, расстилая снопы по кругу, молотили стебли риса с помощью трактора с прицепом. Молчаливый тракторист Тулкинбай-ака ездил по кругу хирмана, давя колесами трактора снопы, и отделяя рисовое зерно от колосьев. Было осенний вечер. Я незаметно залез в прицеп идущего по кругу трактора и лег, чтобы тракторист Тулкин-ака не заметил меня! В холодном осеннем небе серебром сияла луна, вдалеке над рекой мерцали синие звезды. Я лежу в прицепе, глядя на луну и вращаясь по кругу. Улыбаюсь сам себе, любуюсь ночным небесным пейзажем, радуюсь, думая, что тракторист Тулкунбай-ака едет по кругу, не замечая меня. Мне казалось, что я вращаюсь как времена года, как земля вокруг солнца, как солнечные системы вокруг других туманностей. Как космос! Как вечность! — завершил свои воспоминания Гурракалон.

— Да-аа-а, ты у меня действительно великий философ, мышление которого даже не укладывается в голове простого человека — сострила Фарида.

Гурракалон продолжал.

— В осенних хирманах дехкане привязывали тогда тряпки к ветвям тополей, которые росли над глубокими оврагами, делая флюгеры, которые позволяли измерять силу ветра и определять его направление. Раньше не были комбайнов и мощных вентиляторов. Поэтому дехкане ждали дуновение ветра, зная, что он очистит зерно, которое они подбрасывали в воздух с помощью деревянных лопат. Ветер уносил кожуру риса, а рис падал в кучку очищенного урожая под шепот моросящего дождя. Я помню залатанные желто-коричневые мешки, в которые дехкане сыпали зерно золотистого риса и радовались — продолжал вспоминать далекие, минувшие дни своего детство Гурракалон. Тут появился сосед Гурракалона по шолипое, хмурый и молчаливый по природе Парпеддун Паттиё, который летом опрыскивал свою шолипою ядовитым препаратом. Помните, он работал тогда в тумане парящих в воздухе пестицидов без всяких защитных средств, без противогаза, без респиратора, и в результате задохнулся и, кашляя, свалился со шлангом опрыскивателя в руках в шолипою, словно боксер, попавший в нокаут. Он шел в сторону поля, за ним двигался огромный комбайн, лихо раскачивая своё мотовило, бункер и выгрузной агрегат. Этот агрегат напоминал динозавра с длинной шеей, обитавшего в юрском периоде. Комбайн начал жатву в шолипое Парпеддуна Паттиё.

— Гурик, а что если мы тоже обратимся к комбайнёру, чтобы он облегчил наш труд? — спросила Фарида.

— Неплохая идея — сказал Гурракалон.

Тут супруги увидели вдалеке столб дыма, который поднялся над селом Таппикасод и на некоторое время приостановили работу.

— Это, наверное, вспыхнул пожар, и горит чей-то дом — сказал Гурракалон.

— Да, бедные, как же теперь они будут жить-то, Господи? — тяжело вздохнула Фарида. Ясное дело, сельские жители, да и многие городские тоже, не застраховывают свои дома и в результате оказываются на улице, когда сгорит их дом. Тем более, суровая зима уже не за горами. Скоро наступят холода, и не будет возможности построить дом до наступления зимы.

— Ты права, дорогая, дай бог, чтобы сами погорельцы не пострадали — сказал Гурракалон. Дом можно построить, имущество можно восстановить, но умершего человека никто, кроме Бога, не сможет оживить.

— Ой, Гурик, смотри, это же наш дом горит! — вдруг страшно закричала Фарида.

— Да, действительно, наш дом горит! — закричал Гурракалон.

Фарида заплакала, причитая:

. — Дети мои! А вдруг они сгорели! Ах, мои бедные! О горе мне!

Супруги побежали в сторону села чуть ли не на четвереньках. Они бежали так быстро, что не заметили, как оказались у своего горящего дома, где столпились односельчане. Кто бегал с ведром в руках, таская воду и выливая в бушующее пламя, желая потушить пожар, кто кричал. Но никто не мог подойти поближе к огню, который горел с треском, а с крыши, как осколки авиабомбы, разлетались во все стороны, куски битого шифера. Некоторые сельчане просто смотрели на горящий дом Гурракалонов из чистого любопытства. Гурракалон крепко обнял Фариду, которая вырывалась из его объятий и пыталась войти в горящий дом.

— Пусти меня! Пусти-и-и! Где мои дети?! Мекоил! Зулейха! Ильмурад! — кричала Фарида как сумасшедшая.

— Где наши дети?! — крикнул Гурракалон, обращаясь к людям. Кто-то указал в сторону, и супруги побежали туда сквозь густой и горький дым и там, увидев страшную картину, Фарида упала в обморок! Гурракалон сел на колени и горько зарыдал, обнимая сгоревшие, обугленные тела Мекоила и Зулейха. Рядом с ними лежал бедный Ильмурад, тоже мертвый, застывший навсегда в своей последней позе. Гурракалон увидел также обугленный труп Далаказана со своим шкафом на спине. Видимо, бедняга пытался спасти детей и тоже сгорел.

— Я знаю, что это дело рук моих врагов! Я найду тебя, Арратопанов Калтакапан, и сдеру с тебя шкуру заживо! Клянусь, Богом, я жестоко тебе отомщууу-уу! — кричал Гурракалон, вздувая шейные артерии от напряжения, и рвя на себе от горя рубаху. Он кричал так сильно, что Фарида, которая лежала рядом с ним, проснулась, и начала будить его.

— Гурик, что с тобой, милый?! Тебе кошмарный сон приснился, что ли?! Проснись! Гурракалон проснулся и вскочил с постели, словно ныряльщик, который резко выныривает из воды, после долгого пребывания под водой.

71 глава Гастарбайтер Абессалом

Была поздняя осень. Казалось, что силуэт осеннего Таппикасода с его низкими лачугами, деревьями и телеграфными столбами призрачно передвигается сквозь тусклый густой холодный туман.

На вспаханном поле, на борозде, с треском горел костер, у которого сидел бедный Далаказан, ополоумевший после принудительного лечения в больнице для душевнобольных, где он ежедневно принимал пригоршни чудодейственных таблеток. Рядом с ним сидели его ученики во главе со старостой класса, пузатым милиционером с лысой головой и с ученической сумкой на плечах. Хотя Далаказану лишь мерещилось, что птицы говорят, но доверчивые жители Таппикасода считали его способность понимать птичий язык божьим даром и твердо верили его словам. Некоторые из них даже отдавали своих детей в его шкаф-школу, чтобы они учились на переводчика птичего языка. На самом деле, Далаказан не преподавал ни английский, ни французский, ни русский язык. Он преподавал птичий язык, которым человечество испокон веков мечтало овладеть. Иные смельчаки даже пытались летать, как птицы, изготовляя для себя самодельные крылья. Сколько людей погибло в разные времена, прыгая с вышек и с высоких скал в глубокие каньоны! Как правило, у желающих полетать отваливались крылья, и зачастую они разбивались насмерть, ударившись о скалу или рухнув с большой высоты на землю. Но даже гибель людей не могла остановить любопытное человечество. В конце концов, оно взлетело в воздух, словно птица, и летает до сих пор на самолетах и космических кораблях по просторам нашей Вселенной! Сегодня люди запускают исследовательские летательные аппараты типа «Луноход», «Марсоход» и так далее. Человечество научилось летать именно у птиц! Поэтому жители Таппикасода вплотную заинтересовались птичьим языком и стали отдавать своих детей в шкаф-школу, в которой бесплатно преподавал их земляк, добрый и честный учитель птичьего языка и литературы Далаказан Оса ибн Коса. А с какой именно целью поступил учиться в эту школу пузатый милиционер с лысой головой, с ученической сумкой на плечах, да еще и со своим взводом, — это пока оставалось загадкой столетия. Народ Таппикасода хорошо знал, что всех великих людей при жизни считали чокнутыми, даже объявляли врагами общества и публично казнили на эшафотах, отрубая им топором головы, вешали их и кастрировали. Со временем их оправдывали, и они становились выдающимися учеными и основоположниками науки и литературы. Таппикасодчане думали, что Далаказан тоже является одним из таких великих ученых, доктором космических наук, но непризнанным своей эпохой. Народ доверял Далаказану больше, чем тупым правителям и глупым чиновникам страны.

Вот сегодня народный учитель Далаказан Оса ибн Коса вышел со своими учениками на практические занятия.

— Товарищ учитель, разрешите собрать хворост и сухой стебель хлопчатника для костра?! — спросил неожиданно пузатый ученик с лысой головой и с ученической сумкой на плечах.

— Да, пузатый ученик с лысой головой, с ученической сумкой на плечах, это можно, я разрешаю — ответил Далаказан, задумчиво глядя на горящий костер.

Пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах начал собирать хворост, складывая его в свою ученическую сумку. В густом тумане он был похож на призрак, скрывающийся за занавеской. Вдруг он услышал адский крик вороны и страшно испугался. Она сидела на пригорке недалеко от пузатого милиционера с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, и, каркала на всю борозду, опутанную густым туманом.

— Товарищ учитель! Мне перевести слова вороны?! — спросил низкорослый и пузатый ученик с лысой головой, с ученической сумкой на плечах.

— Нет, дорогой пузатый ученик с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, продолжайте собирать хворостину в свою дерматиновую ученическую сумку! С этой вороной я сам лично буду разговаривать и переводить, чтобы Вы научились, наконец, правильно произносить слова птичьего диалекта и хорошо усвоили грамматику языка пернатых! — сказал домля Далаказан Оса ибн Коса.

С этим словами Далаказан начал дискуссию с вороной.

— Кар! Кар! — сказал он, и тут же перевёл своё приветствие и свой вопрос:

— Здравствуйте, уважаемая ворона! Добро пожаловать в наш Таппикасод! Я — учитель птичьего языка и литературы Далаказан Оса ибн Коса, работаю преподавателем в независимой шкаф-школе. Вы не против, если я задам Вам несколько вопросов в качестве эксклюзивного интервью?! Ворона громко крякнула, широко раскрыв клюв:

— Карр-ррр-рр! Карр-ррр-рр!

Домля Далаказан Оса ибн коса продолжал переводить слова вороны:

— Хорошо, я согласна, только не для публикации в интернете. Сам знаешь, я скромная птица и мне не хотелось бы засветиться. Я готова вступить с тобой в полемику, но только без провокационных вопросов! — сказала ворона.

— Спасибо, сударыня, что согласились дать мне интервью! Тогда мой первый вопрос такой:

— Это правда, что вы, вороны, живете триста лет, и в чём секрет вашего долголетия?! Чем нужно питаться, чтобы долго жить в этом мире?!

— Ну что же, вопрос не глупый — ответила ворона — да, мы живем долго, до трёхсот лет. Хотя секрет нашего долголетия является коммерческой тайной, но я всё же поделюсь с тобой этим секретом, уважаемый домля Далаказан Оса ибн Коса. В нашем долголетии играет большую роль целебная еда. То есть мы, вороны, в основном едим дерьмо. Вот в чём секрет. Я понимаю, что мои слова о секрете долголетия могут вызвать у тебя и у твоих учеников трудноконтролируемый смех. Особенно у пузатого ученика с лысой головой, с ученической сумкой на плечах, который осенними туманными днями собирает хворостину в свою ученическую сумку. Но я должна сказать, что дерьмо, которым мы, вороны, питаемся — в миллион раз чище, чем дорогостоящие чёрная и красная икра и другие различные деликатесы, которые едят некоторые нечестные руководители и их семьи. Они могут это позволить себе, потому что они — толстосумы-коррупционеры, которые занимаются отмыванием грязных денег через мировые банки, грабя природные богатства, принадлежащие народу — золото, нефть, хлопок, коконы шелкопряда и всё остальное.

Далаказан задал вороне следующий вопрос:

— Второй вопрос, который меня интересует, тоже очень острый, это вопрос о вашем размножении. Я не знаю точного количество ворон на белом свете, но лично меня интересует, где вы, вороны, строите себе гнёзда и умудряетесь так незаметно размножатся?! Я никогда не видел ваших гнёзд в нашем Таппикасоде. Пожалуйста, пару слов обо всем этом.

— Я вижу, ты очень наблюдательный учитель. Да, мы не строим в этих теплых краях гнёзда. Мы гнездимся в основном на севере, где зимой бушует пурга, воют голодным волком ветры, где холода опускаются до сорока, пятидесяти градусов ниже ноля. Суровая зима, снег, метели, которых боятся северные люди, для нас — просто рай! А жара, которую любят южные люди, для нас — сущий ад! Такой вот парадокс. Поэтому когда на север приходит весна, мы летим на юг, где в это время заметно холодает. Мы, вороны, предпочитаем холод. Любим снегом покрытые хвойные леса! На севере я видела многих гастарбайтеров из Средней Азии похожих на тебя, и им порой очень трудно адаптироваться к суровым условиям севера. Многие по-русски — ни бельмес, и по этой причине они не могут найти себе приличную работу. По этой простой причине они вынуждены работать на стройках и мусорных свалках или устраиваться дворниками. Я видела одного молодого гастарбайтера, узбека по имени Абессалом, который работал на стройке. Он таскал раствор в ведрах на одиннадцатый этаж по лестнице, без лифта, представляешь?! Я как-то прислушался к его разговору со своим земляком, и он сказал, что ради экономии денег, которые он отправлял домой родителям, Абессалом плохо питался. То есть ел только черный хлеб с луком. В результате его организм ослабел. Короче говоря, этот гастарбайтер Абессалом как-то раз поднимался по лестнице с двумя тяжелыми ведрами, наполненными раствором. От усталости и напряжения у него вздувались шейные артерии. Дойдя до десятого этажа, он неожиданно потерял равновесие, упал и покатился вниз по лестнице. Голова у него треснула как тыква. Он вывернул ногу. Но этот гастарбайтер, по имени Абессалом, собрался силами и продолжил подниматься наверх с вёдрами. И продолжал работать. А что делать? Прекратишь работу — тебя уволят. А без работы нет денег. Нет денег — нет и тебя. А Абессалому нужно женится. А на какие шиши прикажете жениться?

Особенно меня поразил услышанный мной его разговор по телефону со своими родителями. Мама Абессалома спрашивает его со слезами, почему, мол, ты, окаянный мало отправляешь денег по «Вестерн Юниону». Небось, ты тратишь все деньги на выпивку, посещаешь дорогие рестораны с девушками легкого поведения и навещаешь публичные дома! Зачем, грит, я, дура, вообще родила тебя! Убила бы лучше тебя в роддоме, задушив тебя подушкой, в отсутствии в палате медработников!

Абессалом безмолвно плакал в телефонной будке, утирая слезы грязным кулаком. На улице шёл обильный снег. Он вышел из телефонной будки и пошел по густом снегу, плача и спотыкаясь, и растворяясь в круговороте снежных хлопьев. Бедный голодный Абессалом шел сквозь пургу по тротуару, освещённому тускло светящими уличными фонарями. Когда он сворачивал на улицу Дружба народов, он увидел группу бритоголовых парней. Они были вдрызг пьяными, и один из них, увидев Абессалома, остановил его.

— Ты чего шляешься тут а, черный?! — крикнул он.

— Я приехал из Средней Азии и работаю на стройке. Мое имя Абессалом — ответил Абессалом, с опаской глядя на пьяного парня с бритой головой.

— Что?! Абессалом?! Ни фига себе! Ты еврей что ли?! — вопил бритоголовый.

— Нет, я узбек — сказал Абессалом.

— Кого ты обманываешь а, узкоглазый?! У узбеков не бывает имени Абессалом! Это еврейская имя!! Всё, каюк тебе, Абессалом! Молись! — сказал пьяный бритоголовый и начал бить его бейсболной битой. К нему присоединились его дружки выкрикивая фашистские лозунги и стали пинать Абессалома куда попало. Защищаясь руками и ногами, Абессалом кричал, чтобы они не били его и что его на самом деле зовут Абдусалам, но по вине работника сельсовета его матери выдали свидетельство о рождении, написав его имя с ошибкой — Абессалом.

— Я кричала «каррррр! каррррр!», не бейте, говорю, его, он честный и добросовестный гастарбайтер из Средней Азии! Но пьяные бритоголовые парни, к сожалению, не знали птичьего языка, тем более литературу, и в результате они убили бедного Абессалома, который, работая на голодный желудок на стройке, отправлял деньги своим родителям. Потом они выбросили труп Абессалома в канаву, где на следующее утро мы, вороны, сьели его, чтобы зря не пропала плоть такого хорошего, трудолюбивого гастарбайтера из Средней Азии. Спустя недели мы ели на завтрак труп того бритоголового парня, который со своей фашистской шайкой убил Абессалома. Его тело лежало в доль автотрассы. Интересно то, что его убили свои же дружки неофашисты — сказала ворона, завершив свой жуткий рассказ и, попрощавшись, улетела восвояси.

Далаказан Оса ибн Коса взгрустнул, думая о бедном гастарбайтере Абессаломе, который стал жертвой фашизма в мирное время. Ученики Далаказана тоже погрузились в раздумье, глядя на костер, который горел с треском, выбрасывая в туманный и холодный воздух алые искры, похожие на звезды.

72 глава Радость сапожника

В тот день Гурракалону пришло письмо из России от Александра Березанского, который служил с ним вместе в армии. Вот примерное содержание письма:

«Привет из далекой России!

Здравствуй, Гурракалон! Сегодня, просматривая свой дембильский альбом, я увидел одну фотографию, где ты стоишь рядом со мной с ящиком в поднятых руках, как будто собираешься ударить меня по голове. Эх, думаю, глядя на эту фотографию, какие были времена! Мы, солдаты, несли военную службу и жили в одной казарме, как члены одной семьи, как братья, и никого не интересовало, кто есть кто по национальности!

Гурракалон, я не хочу отнимать твоё драгоценное время и сразу перейду к делу. Короче говоря, я открыл небольшой цех по производству валенок. Я знаю, что ты — профессиональный сапожник высокого класса. Поэтому предлагаю: приезжай ко мне, будем работать вместе. Мне нужно кого-то нанять на работу. И ты мне очень подходишь, потому что ты для меня как родной! Поверь мне, это работа очень интересная. Ну, прикинь, валенок — это обувь без всяких углов, и нет разницы между правым и левым валенком. Хочешь — надевай левый валенок на правую ногу, а правую — на левую. И никто не будет смеяться над тобой, и неудобства не почувствуешь. Главное, эта обувь не пропускает холод и сохраняет тепло, в отличие от кирзовых, резиновых и хромовых сапог. Кроме того, валенки улучшают кровообращение в организме человека. Иногда я думаю, что если бы наши доблестные солдаты были обуты в валенки, они бы не чувствовали холода даже на пятидесятиградусном морозе и побеждали бы любого противника, у которого армия обута в кожаные или кирзовые сапоги. Но и без этого у меня хватает заказов, которые поступают с севера страны. Я намерен экспортировать наши валенки в Северную Америку, а также в Норвегию. Говорят, что американцы до сих пор удивляются, как это вообще русские сапожники умудрились придумать эту странную вяленую обувь из овечьей шерсти безо всяких швов.

Гурракалон, говорят, что шерсть у вас очень дешёвая, это правда? Ты узнай об этом и напиши мне. Дело в том, что у наших овец не очень длинная шерсть. У ваших же овец она — длинная. Словом, мы можем развивать совместный бизнес в сфере производства вяленой обуви самых разных цветов: коричневого, чёрного, серого и белого. Позже, когда ты усвоишь ремесло полностью, мы с тобой на территории солнечного Узбекистана построим цех, или даже целую фабрику, оснащённую современным оборудованием и новейшими компьютерами, и будем производить валенки — самую тёплую, лёгкую и влагостойкую обувь в мире. Мы расширим свое влияния на мировом рынке и покорим его! Как ты знаешь, в любом бизнесе большую роль играет реклама. Так вот с помощью рекламы мы объясним всему прогрессивному человечеству, насколько полезны валенки для здоровья человека. И скажем покупателям, что если они хотят долго жить, то пусть покупают валенки! Их можно подшить кожаной или резиновой подошвой или носить с галошами. Очень удобная обувь. Не чета всякой там синтетике, которая пагубна для здоровья. После таких объяснений человечество поймет и начнёт раскупать наши валенки как горячие пирожки. Спрос на них резко повысится во всем мире! Так что, давай, Гурракалон, приезжай скорей! Нас с тобой ждет большой бизнес!

У нас тобой — замечательные предки. Наши предки — это Александр Сергеевич Пушкин, Федор Михайлович Достоевский, Лев Николаевич Толстой, Иван Сергеевич Тургенев, Николай Васильевич Гоголь. Ваши великие предки — это Алишер Навои Ибн Сина (Авиценна), который родился в селе Афшана под Бухарой, Абу́ Рейха́н Мухамме́д ибн Ахме́д аль-Бируни́, родившийся в городе Кяте — древней столице Хорезма (ныне Бируни Каракалпакской АР), который создал оригинальный глобус, для того времени наиболее точно дававший людям представление о земном шаре, Мухаммед ибн Муса Хорезми — хорезмийский математик, астроном и географ, основатель классической алгебры и нулевой системы в математике, Мирза Мухаммед ибн Шахрух ибн Тимур Улугбек Гураган, который впервые в мире создал каталог звезд и карту-схему расположения звезд, тем самым открыв человечеству дорогу в космос!

Наши Суворов и Кутузов и ваши тимуридские полководцы Тамерлан и Захир ад-дин Бабур, которые покорили в своё время весь мир своим мечом и восстановили справедливость и порядок! Между прочим, великий твой предок Тамерлан, который родился в городе Шахрисабз и похоронен в Самарканде, когда-то освободил русский народ от ига Тохтамы́ша, когда по просьбе Владимирских и Суздальских князей он разгромил Золотую Орду Тохтамы́ша, который житья не давал русскому народу! Самое интересное это то что, великий Тамерлан не оккупировал Россию. Напротив, восстановив историческую справедливость, он вернулся обратно. Так что, Гурракалон, мы с тобой как родня! Поработаем вместе и, надев русские валенки, выйдем на мороз в меховых шапках-ушанках, и станцуем под трель балалайки задорный танец, широко раскидывая руки и напевая „Э — ээ — эх, ва-а-аленки, валенки, ох да не подшиты, ста-аа-ареньки!“

Ты приезжай скорей, мой друг, и не забудь привезти мне узбекскую тюбетейку. Я буду ходить в тюбетейке даже в стужу, и девушки будут улыбаться мне, глядя на мой экзотический головной убор. Таким способом я буду привлекать к себе их внимание. И обязательно прихвати с собой несколько ташкентских пиал. Русскую водку будем пить из пиал. Я знаю, что ты не пьющий, и это здорово. Потому что мне как раз нужен непьющий работник в мотальном цеху для работы на чесальной машине, которая вычёсывает мелкие примеси волокна овечьей шерсти и перерабатывает её в пряжу. А то тут как-то работник Василий, работал в нетрезвом состоянии, и машина чуть не затянула его руку, зацепив за рукав. Хорошо, что мы во время успели отключить машину. Давай, друг мой, приезжай.

Привет далекому солнечному Узбекистану!

Мой адрес:

Ленинградская область,

Красносельский район, поселок Горелово, дом 166.

Твой друг Саша».

Прочитав письмо друга из России, Гурракалон задумался.

— Ну, Сашок! Ты был моим настоящим другом и остался таким! Оказывается, есть ещё настоящие друзья на этом свете! — подумал он про себя, улыбаясь.

По поводу предложения далекого друга о совместном бизнесе Гурракалон посоветовался с Фаридой.

— А как же я и наши дети? — спросила Фарида — я не могу жить без тебя, любимый мой и не хочу расставаться с тобой.

— Я знаю, дорогая, но мы с тобой должны думать не только о себе, но и о наших детях — сказал Гурракалон — время не стоит на месте, оно идёт, даже если привязать его цепью к чугунной балке. Глядишь, чик — и дети уже стали взрослыми. Их надо женить, выдавать замуж. Для этого нужны деньги. А Сашка предлагает мне работу, бизнес! Я тоже не хочу расставаться с тобой ни на секунду, и ты это прекрасно знаешь. Давай сделаем так. Я поеду к своему другу, устроюсь, и, если там будут условия для нормального проживания с семьей, ты приедешь ко мне с детьми, договорились?

Фарида плакала как маленькая девочка, опустив голову. Потом сквозь слёзы посмотрела на мужа, улыбнулась и кивнула головой в знак согласия.

— Умница моя — сказал Гурракалон, крепко обнимая и целуя жену.

А теперь сядь на землю или держись за что-нибудь — сказала Фарида.

— Зачем? — удивился Гурракалон.

— Боюсь, ты упадёшь, если я скажу тебе одну новость — ответила Фарида.

— Да? Какую новость? — ещё больше удивился Гурракалон.

— Я, это самое… беременна — сказала Фарида.

— Что?! — воскликнул Гурракалон, широко открыв глаза. Лицо его засветилось радостной улыбкой. Неужели это правда, любимая?! Я не верю своим ушам.

— Да, милый, это правда! — сказала Фарида.

Гурракалон вскочил с места и стал прыгать и бегать по двору, словно футболист, который забил красивый гол в ворота соперника на глазах у многочисленных зрителей.

— А чач! Яшшавор, Гурракалон! Молодец! — сказал он и с азартом начал танцевать, весело напевая мелодию «Андижанской польки».

Потом крепко обнял Фариду, поднял её и начал кружиться с ней. Фарида смеялась и просила, чтобы он отпустил её, мол, нехорошо, — увидят дети.

— Пусть увидят! Я так рад, дорогая! Не могу не обнять тебя! Это самый большой праздник в моей жизни! Спасибо большое, любимая! — кричал он восторженно.

В глазах у него блестели слезы радости.

73 глава Бедный Гюльахмед

После того, как Гурракалон уехал в Россию, дом Фариды опустел. Она чувствовала себя одинокой, словно находилась на безлюдных просторах Северного Ледовитого океана. Дети стали понурыми неразговорчивыми. Сердце Фариды разъедала тоска. Все её мысли были о Гурракалоне, к которому она так привыкла. Погода постепенно менялась. День за днем становилось всё прохладнее. Утром, когда рассеивался туман, высохшая за лето трава, деревья и опустевшие осенние поля покрывались инеем и серебрились, словно седые волосы и брови дряхлого старика. Ночью Фарида ложилась спать, обнимая подушку, вместо Гурракалона, и прислушиваясь к тишине туманной ночи. В ночной тишине с далёких полей доносился глухой рокот одинокого трактора, который заглушал негромкий лай усталых собак. «Может, это трактор Газинияза тарахтит в осеннем тумане, бороздя поле? — думала Фарида. Может, бедный тракторист поет свою грустную песню о любви и разлуки, вспоминая девушку по имени Шахзода, с которой он когда-то учился в Ташкентском Государственном Университете?»

Фарида представила себе, как Газинияз пашет, ведя свой трактор «Алтай» желтого цвета, сквозь зыбкий туман, пронзаемый острыми лучами мощных фар. Время от времени он вытирает слезы рукавом телогрейки, чтобы они не мешали ему смотреть в пространство, погружённое в туман.

Раньше Фарида не переживала разлуку так остро, как сейчас. И теперь она представляла, как трудно приходится бедному одинокому трактористу Газиниязу, который уже сколько лет страдает от одиночества и разлуки. Не думала Фарида также, что так быстро начнёт тосковать по Гурракалону. Она плакала в подушку, переворачиваясь с боку на бок, стараясь, чтобы кровать не скрипела. Только к утру Фарида сомкнула глаза от усталости.

В один из таких дней почтальон принес ей письмо от Гурракалона. Она так обрадовалась, что даже покраснела от волнения, словно молодая девушка, впервые получившая любовное письмо от своего возлюбленного. Когда почтальон ушел, она поцеловала письмо Гурракалона и, распечатав конверт, начала читать.

«Привет из Горелово — писал Гурракалон — Здравствуй, моя любимая и несравненная утренняя роза в росе! Как поживаешь? Как дети? Все ли живы и здоровы?..»

Тут на глаза Фариды невольно навернулись слезы. Вытерев их краем фартука, она продолжила читать.

«Я соскучился по тебе, Фарида, ох как соскучился!...» «Я тоже» — произнесла Фарида вслух, словно разговаривая с Гурракалоном. Улыбаясь сквозь слёзы радости, она возобновила чтение бесценного для неё письма:

«Дорогая, оказывается, пока здесь нет нормальных условий, чтобы жить с семьей. Но Сашка пообещал мне, что к весне эту проблему он решит. Бог даст — весной вы приедете сюда, и будем мы жить вместе, как прежде. Знаешь, дорогая, те, кто приезжают в эти края, так сильно привыкают к этим местам, что потом, как околдованные, не могу уехать обратно. Здесь действительно прекрасно: вокруг красивые леса, покрытые снегом, щебечут снегири, выклевывая зёрна калины красной, похожие на красную икру. Увидишь вдруг белого зайчика под зеленой елкой, — и сразу улучшается настроение. Вокруг белая тишина. Но она обманчива. Так как на повороте, где ты стоишь в тулупе и в валенках, по колено в снегу, нахлобучив на голову русскую меховую шапку-ушанку, неожиданно вылетает тройка лошадей с развешанными колокольчиками, и — дзинь — дзинь — дзинь! — летит эта тройка, волоча повозку, в которой сидят веселые парни, напевая под гармошку частушки, лихо посвистывая, словно пираты. А красивые девушки весело смеются, танцуют и машут платочками. А какие здесь бывают ночи! Выглянешь ночью в окно — а там под яркой луной дремлет тихий лес, далеко простирается заснеженное русское поле! А какие здесь замечательные люди! Конечно, здесь, так же, как и у нас в Узбекистане, много пьющих людей, всё же русские, как и другие народы, очень добродушные, гостеприимные хлебосольные и добрые люди. Они всегда готовы поделиться с другим человеком последним куском хлеба. Ночью, когда в Петербурге падает снег, я просто не могу спать. Сижу один у окна, специально выключив свет в комнате, и часами гляжу на крутящиеся снежные вихри, словно сквозь тюлевую занавеску, печально светят сонные уличные фонари.

Утром я выхожу на работу. Она у меня интересная. Я стою у чесальной машины, которая обрабатывает овечью шерсть для изготовления пряжи для валенок. Со мной работают два работника — Олег Сергеевич и Зинаида Михайловна, оба старше меня по возрасту. Они смачивают валенки горячей водой, прессуют их и сушат. Эти пожилые работники — очень хорошие люди. Перед моей машиной стоит станок, на котором работает красивая женщина по имени Лариса и один азербайджанец, которого зовут Гюльахмед. Однажды после обеда, ну, в перерыве, смотрю — Гюльахмед сидит на веранде, прислонясь к стене, и поёт на азербайджанском языке грустную песню из кинофильма   Аршин мал алан по сценарию великого Узеира Гаджибекова. Из его закрытых глаз ручьем льются слезы и катятся по его щекам под воротник спецовки.

— Что с тобой, Гюлахмед, почему ты плачешь? — спрашиваю я у него с удивлением.

Он, грит, как же, Гурракалон, мне не плакать и не петь грустные песни?! Я без ума влюбился, грит, как Меджнун в одну особу, похожую на Лейла, но она отвергла мою любовь.

— А кто она, если не секрет? Она в Азербайжане что ли живет? — спросил я.

— Нет, отвечает Гульахмед, ты, грит, её знаешь, она, грит работает с нами в одном цеху. И вот эта самая, Лариса, отвергла, грит, мою любовь. Она, грит, равняет мокрую пряжу колотушкой и придаёт валенкам нужную форму, а я эти валенки насаживаю на деревянные колодки, чтобы они, валенки, приобретали нужный вид.

Как-то раз летом, грит, мы всем коллективом пошли в лес за грибами. Иду, грит, я вместе со всеми по лесу в резиновых сапогах, с корзиной в руке. Слышу, грит, где-то в кедровой роще монотонно стучит дятел. Щебечут птички. В воздухе витает, грит, запах хвойных деревьев и лесных трав. Иду, грит, рядом с Ларисой, не могу отвести глаз от неё. Когда, грит, мы вошли в лесную чащу, где тихо шумели березы, мы остановились, грит, чтобы полюбоваться белыми ромашками, которые колыхали на слабом ветру.

— Какая красота! — восхищённо сказала Лариса.

Ну, думаю, вот удобный момент. Самый раз. Будь, что будет. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Потом, грит, взял себя в руки, собрался с мыслями и, сосредоточившись, решил объясниться ей в любви. Я, грит, резко прижал Лариску к березе, которая тихо шумела листвой, крепко обнял её и хотел поцеловать её в губы, взасос. Но она, грит, неожиданно ударила меня коленом в пах. Я, грит, упал и завыл от ужасной боли. С тех пор, грит, страдаю грыжей. Боялся обратиться к врачам, остерегаясь операции. Иногда, грит, мои кишки, выходят наружу, и моя грыжа вздувается величиной с баскетбольный мяч. В такие моменты я, грит, одолевая жуткие боли, запихиваю свои кишки обратно в живот. Вот, грит, такие вот дела, Гурракалон. Я, грит, — инвалид любви.

Бедный Гюлахмед! Я успокаивал его, но разве можно утешить человека, любовь которого отвергла возлюбленная. Это второй Газинияз. Гляда на него, я еще больше осознал, насколько мы с тобой счастливые, любовь моя!

Вот сижу у окна своей комнаты, пишу тебе это письмо, а на улице тихо падает снег. Снежные хлопья, которые, словно белые мотыльки, кружатся вокруг светящих уличных фонарей, вселяют в мою душу радость и спокойствие. Глядя в снежную тишину, я думаю о тебе, Фарида. Я люблю тебя больше жизни! Береги себя и детей!

С письменным поцелуем,

твой Гурракалон.

Постскриптум: поцелуй изображение моих губ, которое я нарисовал ниже…»

Фарида выполнила просьбу Гурракалона, то есть крепко поцеловала мужа в губы, которые он нарисовал. Она читала и перечитывала письмо Гурракалона много раз, как перечитывают интересный рассказ великого писателя, и никак не могла начитаться.

74 глава Сгоревшая книга Омара Хайяма

Ворона, которая дала интервью Далаказану, летела в тумане и, пролетая над мусорным котлованом, она увидела пугало, и села ему на плечо, решив нимного передохнуть. Но чучело повернуло голову, и начало ругать её нецензурными словами, сердито размахивая руками. Этим пугалом оказался алкоголик Худьерди, который мочился у обрыва возле мусорной свалки. Сегодня он пришел в гости к одному из членов компании алкоголиков по прозвищу Поезд. Тот жил в шалаше, который он сам построил из жестянок, найденных на мусорной свалке. Пяница по прозвищу Поезд был самым богатым алкашом в округе, и поэтому другие алкаши завидовали ему. Он радовался, что сегодня ночью, как раз ко дню его рождения, выпал снег! Ему стукнуло сорок. Это был очень хороший повод, чтобы выпить и он решил справить свой день рождения в кругу алкоголиков. В шалаше веселилась, распивая вино собственного изготовления, компания чумазых, беззубых, битых пьянчужек в рваной одежде. Это была группа голодранцев: кто был в грязном плаще, кто — в старомодном, поеденным молью, тяжёлом длинном пальто с меховым воротником, кто — в бушлате с дырками в карманах, кто — в одном пиджаке. Они грелись у костра, разведённого в железной бочке. Алкашы пили вино и нюхали рукава своей рваной одежды, потягивали окурки, рассказывали анекдоты и смеялись, отворачиваясь то и дело от удушающего дыма костра. Они бросали в костер старые сапоги без пары, ботинки без подошв, которые пяница по прозвищу Поезд нашел на мусорной свалке, и грелись у огня, переворачивая горящую обувь с помощью длинной кочерги.

— Гляньте, чуваки, тут книга! — крикнул вдруг самый близкий друг Поезда алкоголик Бакамурза, демонстрируя книгу в водонепроницаемом переплете.

— Ничего себе! Библиотечная редкость! Антиквариат! А ну, дай-ка её сюда! — сказал Худьерды.

Бакамурза подал ему книгу, и Худьерди, прочитав её название, воскликнул:

— Книга Омара Хайяма!

— Да, я эту книгу великого Омара Хайяма откопал в мусорной яме, и она стала жемчужной моей скромной домашней библиотеки! Омар Хайям — мой кумир! Он тоже, как и мы, любил выпить сто грамм в свободное от творчества время и писал рубаи о вине! — пояснил с гордостью алкоголик-именинник по прозвищу Поезд.

— Нет, Поезд, ты не прав! Хотя я выпиваю, но в поэзии разбираюсь не меньше, чем в поэтах! Знайте, этот Омар Хайям был суфийским поэтом. На протяжении всей своей жизни он не пил ни вина, ни тем более водки, ни коньяка! Когда он писал о вине, он на самом деле имел в виду не вино, а символическую любовь к Богу, которая опьяняет адепта, и этот «шараби антахур», то есть чистое вино любви, бывает только в молитвах и предназначается людям, которые не совершали грехов в этом мире. Райское вино, которым Бог угощает своих послушных рабов, которые попадут в рай, обладает несравненным вкусом и ароматом. Выпивший его человек никогда не хмелеет, а только получает райское наслаждения, чем от обычного вина, которое мы с вами употребляем регулярно! Одним словом, Омар Хайям обманул нас с вами! Он воспел Божью любовь! А Бог запретил нам пить вино! Так что эту вредную книгу нужно сжечь! — сказал Худьерди и, вырвав несколько страниц из книги Омара Хайяма, бросил в костер.

— Что ты делаешь, гад?! Это же книга великого Омара Хайяма! — крикнул Поезд и, бросился к бочке, в которой горела книга его кумира.

Он сунул руку в огонь, чтобы спасти книгу всемирно известного поэта Омара Хайяма. Ему удалось вытащить из костра горящий сборник сочинение поэта в твердом переплете, который трепетал у него в руках, словно огненная птица, у которой сломаны крылья. Но огонь перекинулся на одежду алкоголика по прозвищу Поэзд, и он загорелся, словно живой факел. Алкаши испугались и начали разбегаться. Поезд с диким воплем пытался потушить огонь, но это ему никак не удавалось. Арратопанов Калтакапан хотел было помочь горящему Поезду, но его остановил Худьерди.

— Не трогай, пусть горит! Религиозные деятели, священнослужители и церковники — попы, муллы и раввины — говорят, что Бог наказывает грешников в аду с помощью огня, долгие годы, или вечно, очищая их от грехов, которые они совершили в этом мире. То есть огонь очищает человека! Пусть горит он дотла, этот поклонник суфийского поэта Омара Хайяма, который обманул нас с тобой, написав рубаи в стиле и духе сюрреализма! Этот суфийский поэт издевался над пьющими людьми всего света! — сказал Худьерди, спокойно глядя вслед алкоголику по прозвищу Поезд, который шагая, словно горящий зомби, выбежал на улицу. Там он упал на землю лицом вниз и со страшными криками от боли долго корчился, пока не превратился в уголь. Худьерди радовался, что все алкаши, разбежались, растворившись в тумане, оставив недопитые бутылки с вином.

— Самое главное это то, что менты не узнали и никогда не узнают о гибели книголюба Поезда, фаната поклонника Омара Хайяма! — сказал Худьерди, радуясь и разливая вино в стаканы. Потом протянул один стакан Арратопанову Калтакапану со словами:

— Давай, Калтакапан Таппикасодий, выпьем за дружбу!

Они залпом выпили вино и, как говорится, «закусили рукавом».

— Есть для тебя очень важная новость, Худик — сказал Арратопанов Калтакапан, бросая в огонь еще одну книгу. Книгу Льва Тольстого «Война и мир».

— Какая новость?! — поинтересовался Худьерди.

— Знаешь, этот кретин, башмачник Гурракалон уехал в Россию, оставив дома твою жену с детьми. Я думаю, наступило удобное время для мести. А что, если ты, пользуясь случаем, сойдёшься со своей бывшей женой и приберешь к рукам всё имущество этого башмачника до его возвращения? — сказал Арратопанов Калтакапан.

Услышав это, Худьерди немного подумал и согласился:

— Не плохая идея — сказал он потягивая окурку.

После этого они вдвоем начали разрабатывать план отмщения. В ходе разговора они выпили всё вино, которое оставили испугавшиеся и разбежавшиеся компаньоны — собутыльники. Арратопанов Калтакапан посоветовал Худьерди отомстить Гурракалону, используя хитрость, а именно, с помощью слёз и трогательных слов. Попросить прощения у бывшей жены и детей.

После этого они отправились на городской автовокзал, чтобы автобусом добраться до Таппикасода. Охмелевшие друзья-алкаши шли, спотыкаясь в зыбком тумане, лениво напевая песню о сиротах, иногда останавливаясь и вытирая заплаканные глаза шапкой. Они не перестали петь даже, когда сели в автобус. Люди отворачивались от них, не перенося вонючего запаха вина, разившего от них. В автобусе мальчик-кондуктор обратился к ним с просьбой предъявить билеты.

— Хршо — сказал Худьерди, еле держась на ногах, качаясь и с трудом открывая полусонные глаза — хршо… пдажжите, сейчас… секундчку… — бормотал он, засовывая руку в карман другого человека.

Тот оттолкнул его, и Худьерди извинился перед кондуктором: пра-аа-стите… я забыл свой комсомольский билет… хик… дома… пардон… — сказал он.

Мальчик-кондуктор понял, что разговор с этими пьяными дядьками бесполезен, пошел дальше, выкрикивая:

— Билеты! У кого нет билетов, пожалуйста, покупайте!..

Когда они приехали в Таппикасод, пошёл снег. Шагая сквозь падающие снежные хлопья, Арратопанов Калтакапан тихо сказал своему собутыльнику, что пойдет домой, так как ему не хочется вмешиваться во внутренние дела семьи Худьерди.

— Ладно, и на том спасибо… — сказал Худьерди, качаясь.

Два алкаша, стоя посреди улицы, обнявшись, попрощались. Худьерди даже заплакал, прижав заячью шапку к глазам. Потом, спотыкаясь, пошел в сторону дома Гурракалона, который уехал в Россию. Снежинки кружились на холодном ветру, словно белые пчелы, улей которых перевернул медведь.

75 глава Покаяние

Фарида готовила на кухне вкусные манты с тыквой, наблюдая через окно за тихо и красиво падающим снегом. По радио звучала музыка Фредерика Шопена «Зима на Майорке», и это нежная мелодия уносила Фариду, словно широкая река, в море ностальгических воспоминаний. Бескрайная река музыки Фредерика Шопена! Стоя на берегу, с которого каждому хочется, повесив на шею большой камень, броситься в пучину музыки Шопена, и плыть как дельфины! Сливаясь с очаровывающим видом падающего снега, эта музыка усиливала тоску Фариды по Гурракалону, который тоже обожал симфоническую музыку Фредерика Шопена.

В этот момент раздался голос Ильмурада, который чистил снег во дворе.

— Мам! Отец пришел! — крикнул он.

Услышав это, Фарида замерла на миг с шумовкой в руках, потом, бросив её, выбежала во двор.

— Вот космическое наше время! Вчера от него пришло письмо, и вслед за своим письмом Гурракалон оказался здесь! Неужели ему разрешили соединиться с семьей, и он приехал, чтобы увезти нас?! — подумала она, предвкушая встречу с супругом.

— Открой ворота, чего он не заходит?! Пусть войдет! — сказала Фарида Ильмураду.

— Мам, это не отчим, а отец мой пришел! — пояснил Ильмурад.

Услышав это Фарида, замерла и резко побледнела лицом, не потому, что испугалась, а от отвращения и призрения. Потом сказала:

— Не пускай его во двор, сынок! Пусть уходит, пока я не обратилась в милицию!

Но пьяный Худьерди уже успел ворваться во двор и, резко упав на колени перед Фаридой, заплакал:

— Фарида, прости меня, ради бога, прости! Это всё шайтан виноват! Пьянство меня погубило. Прости меня, милая, за то, что я оклеветал тебя, обвинив в убийстве моей матери! За те слухи, которые я распространял о том, что ты, якобы, отравила мою мать, посыпав ей в чай яда! Оказывается, я, демон несчастный, все эти годы жил с таким ангелом, как ты, и не замечал этого! А ты терпела все мои издевательства! Эх, сколько боли я причинил тебе! Теперь я осознал все свои пороки, словно человек, который очнулся от кошмарного сна! Поверь мне, дорогая! Теперь мои глаза открылись, и в моей душе пробудилась прежняя нежная любовь к тебе! Я люблю тебя, Фарида и не гони меня, прошу ради всего святого! Я соскучился по тебе, по моим детям! Гляди, наш сын Ильмурад повзрослел за эти годы, возмужал… А я?.. Каким я был сволочем, а?!.. Каким я был негодяем!.. И ты прости меня, сынок, если, конечно, можешь… Прости за то, что я когда-то перепродал твою тележку, которую ты, будучи маленьким и голодным, волочил за собой, таская тяжелые грузы, чтобы подзаработать денег и помочь маме… Простите меня, мои родные… Обещаю, — я брошу пить и буду хорошим отцом, устроюсь на работу… Буду ходить в мечеть и начну молиться Богу пять раз в день. Где наши маленькие детишки? Я по ним тоже страшно соскучился… Мне стыдно за свое прошлое…

Говоря эти слова раскаяния, Худьерди горько плакал, вытирая слезы шапкой-ушанкой, поеденной молью. Увидев это, Фарида тоже заплакала, вытирая краем фартука горькие слезы. Ильмурад тоже плакал, но безмолвно, по-мужски. Лицо его искажали отчаяние и горе. Он хотел сказать отцу, что братик его сейчас находится в школе, а сестричка в детском садике, но не смог сказать. Тут Фарида начала говорить:

— Нет, Худьерди-ака, — сказала она — поезд, как говорится, ушел. Раньше надо было думать об этом. Теперь уже слишком поздно. Мы-то простим, Вас. Но я теперь замужем и, что греха таить, я его, то есть своего мужа Гурракалона, люблю. Я нашла свое счастье! Детей я Вам не дам! Потому что я не хочу, чтобы они росли неграмотными и несчастными! Теперь уходите по-хорошему, и больше никогда не приходите к нам.

— Нет, я не могу больше жить без тебя, моя любимая, понимаешь, не могу! Не могу существовать без моих детей! Короче говоря, я никуда не уйду! Хоть убей, я теперь буду жить с Вами! Где мои маленькие, я хочу их видеть, обнять, поцеловать в щечки! — сказал Худьерди и направился в дом.

— Куда Вы?! Остановитесь, туда Вам нельзя! — сказала Фарида и последовала за своим бывшим мужем.

Но Худьерди не остановился. Напротив, он успел зайти в спальню и, раздевшись, лег в кровать Фариды, где она обычно спала с Гурракалоном. Несмотря на сопротивление Фариды, Худьерди лежал, укрывшись простынею, из-под которой торчали его грязные ноги в дырявых носках. Неожиданно он вцепился руками в платье Фариды и притянул её к себе.

— Иди ко мне, моя любимая. Я соскучился по тебе и хочу с тобой сблизится, ассалим… ну, иди ко мне… ну дай, поцелую…Сколько лет мы с тобой… — бормотал он, стараясь обнять Фариду. Потеряв равновесие, Фарида упала в объятья своего бывшего мужа, но с силой стала отталкивать его, оказывая сопротивление. Наконец, ей удалось укусить руку Худьерди, и он отпустил её. Желая защититься от своего бывшего мужа-насильника, она быстро пошла на кухню и пришла оттуда с длинным кухонным ножом в руке.

— Уходи, противный, сейчас же! — сказала она сквозь слёзы, угрожая Худьерди ножом. Я не люблю тебя и никогда не любила! Я жила с тобой только ради детей, ради моей бедной свекрови! Уходи и не приближайся ко мне!

Тут в комнату вошел Ильмурад и начал умолять маму:

— Не надо, мама! Дай мне нож! — сказал он.

Худьерди присел и с призрением и ухмылкой сказал:

— Ах, так?! Ну-ну! Влюбилась, значит, в другого человека! Башмачника! Да, я твоего сапожника убью с расстояния, толстуха! Достаточно одного намека, и мои друзья однополчане, которые сейчас стали крутыми мафиози в России, прикончат твоего башмачника как собаку! А ты знаешь, чего ты стоишь сама?! Грош тебе цена, сука жирная! У меня есть такие друзья, что за бутылку вина тебя запросто укокошат и подожгут твой дом. И будешь ты ходить по базарам, попрошайничая! — кричал Худьерди.

Потом обратился к сыну:

— А ты?! Ты-то чего сюда пришел?! Как тебе не стыдно?! Этот башмачник спит в одной постели с твоей мамой, скрепя кроватью всю ночь, а ты живешь спокойно в доме его, словно сутенёр, который поставляет богатым клиентам свою собственную мать! Позор! Ой, какой позор!..

— Отец!.. Не говорите так!.. — сказал Ильмурад с обидой в голосе.

— Ты не называй меня отцом, негодник! Щенок! Козел ты этакий! Сыновья подчиняются отцу, а не матери! Учти, если я отрекусь от тебя, Бог тоже отвергнет тебя, и будешь ты гореть в аду вечно! У народа есть пословица: «Уважай отца своего, и не спорь с ним, даже если он превратится в свинью!» А эта дура-толстуха угрожает мне ножом. Ну, убей, если сможешь! Я, грит, влюбилась в другого человека! Я нашла свое счастье!.. Чушь собачья! Она думает, что этот башмачник думает о ней! Да он там наверняка каждый день меняет своих любовниц, как перчатки! Вот увидишь, он тебя тоже бросит и женится на другой женщине со стройной фигурой! Кому ты такая нужна, толстуха?! Я, грит, тебя не люблю и никогда, грит, не любила! А я?! Я любил тебя, что ли?! Я тоже жил с тобой только ради детей и ради моей матери, которую ты отравила и убила! Ты не только убийца, но и отпетая аферистка, которая продала мой дом и на полученные деньги живешь со своим любовником по имени Гурракалон! Видимо, те деньги кончились, и он тебя бросил! Но мои друзья найдут его, достанут хоть из-под земли, и посадят на кол! — заключил Худьерди.

Тут во двор Гурракалонов зашел домля Далаказан со своей шкаф-школой на спине, словно гигантский деревянный паук. Зашли и ученики домли Далаказана, которые учились у него на переводчика по птичьему языку и преподавателя литературы. Поскольку Далаказан со своей шкаф-школой не влезал в дверь дома Фариды, он отправил своего ученика-отличника, низкорослого пузатого милиционера с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, в разведку, чтобы он разузнал, что там вообще происходит. Пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах с диким криком ворвался в комнату и набросился на Худьерди. От неожиданности, Худьерди растерялся и, запутавшись в постельном белье, упал на пол. Он лежал на полу и умолял пузатого милиционера с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, не бить его.

— Не бейте мне, гражданин начайник!.. Я сейчас всё расскажу Вам — сказал он.

— Ну, вставай, гад! Кто ты такой, и что тут делаешь?! Отвечай быстрее! — кричал пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах.

— Хорошо, господин начайник! К вашему сведению, я — младший сотрудник Вашего заведения, внедренный в компанию алкоголиков! То есть я тайный информатор родной милиции! — сказал Худьерди и встал.

Потом начал объяснять причину своего визита. Но пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах перебил его.

— А ну-ка, одевайся! Быстро! Разберемся с тобой в участке, сволочь! — крикнул он пронзительным голосом.

— Да, да, сейчас, гражданин начайник! — проборматал Худьерди и оделся по-солдатски быстро, со страхом глядя на низкорослого пузатого милиционера с лысой головой и с ученической сумкой на плечах.

После этого Пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах погнал Худьерди, дав ему пинка в зад, отвисавший у него, словно рюкзак. Фарида с Ильмурадом тоже вышли во двор. На улице по-прежнему падал снег. Во дворе стоял Далаказан с остальными своими учениками. Он поздоровался с Фаридой и с Ильмурадом и объяснил своё появление в доме Фариды:

— Провожу я, значит, урок в шкаф-школе, и вдруг прилетает ворона, садится на балкон и накаркивает информацию о том, что в Ваш дом ворвался какой-то негодяй. Вот мы и прибежали сюда, чтобы выручить Вас и Вашу семью в трудную минуту, Фарида Гуппичопоновна!

— Спасибо, дорогой наш сосед, Далаказанжан! — сказала Фарида со слезами на глазах.

Далаказан пустился в танец в круговерти падающих снежных хлопьев, с огромной шкаф-школой на спине и радостно крикнул:

— Жить-жить-житталалалу лалула! Жить-жить-житталалалу лалула!

76 глава Лариса

Поскольку Гурракалон был профессиональным сапожником, он быстро начал осваивать ремесло валяльщика. Кроме того, он был непьющим и честным работником в коллективе фирмы Александра Березанского «Калинка — калинка, валенки мои». Поэтому его зауважал весь коллектив. У Гурракалона даже появилась идея о создании новых моделей валенок. Например, — остроносые валенки с узким голенищем и с застежкой-молнией, как у брюк. Такие валенки могут быстро войти в моду среди жителей планеты. Во-первых, валенки с острым носом и с узким голенищем лучше сохраняют тепло, во-вторых, их можно носить, прикрывая брючинами, как туфли. Можно смоделировать и женские валенки, такой же формы, что и обычные валенки, но разных цветов, и на шпильке. В таких валенках девушки-модели могут завоевать мировую славу, пройдясь в них по подиуму во время демонстрации мод. Гурракалон рассказал о своей идее на летучке, чем рассмешил весь коллектив. Особенно развеселило это Ларису. До самого конца летучки она не могла подавить свой смех, смеялась так, что даже прослезились её красивые ярко голубые глаза со скрученными ресницами. Особенно громко она смеялась, когда Гюльахмед сказал: «А что тут смешного?»

После летучки, когда работники заняли свои рабочие места, она продолжала смеяться, глядя на Гурракалона, который стоял у чесальной машины. Он не обиделся, и тоже улыбнулся ей в ответ.

Во время обеденного перерыва Гурракалон предупредил Ларису о необходимости соблюдать технику безопасности, Вы, мол, Лариса, старайтесь не смеяться у станка, когда Вы выравниваете колотушкой войлочные заготовки, придавая им соответствующую форму. Иначе Вы можете ударить себя колотушкой по руке.

— Хорошо — сказала она смеясь. Буду стараться.

Тут появился Гульахмед со списком в руке и сказал:

— Гурракалон, я являюсь Председателем профсоюза в нашем коллективе, и, как говорится, — нет смерти послам. Давай, вытаскивай деньги, пора раскошелиться. Нам нужно купить подарок на день рождения Александра Сергеевича — пояснил он.

— Какого Александра Сергеевича, Пушкина что ли? — удивился Гурракалон.

— Да нет, что ты, Гурракалон, — нашего начальника Березанского Александра Сергеевича. У него сегодня день рождения. А за Лариску я сам заплачу — сказал Гюльахмед, ковыряясь в карманах пиджака и брюк.

— Нет, не надо, Гюльахмед, не плати за меня. Я сама заплачу — сказала Лариса и заплатила, сколько надо.

Гурракалон тоже внёс свою долю.

Вечером всем коллективом они решили поехать к Александру Березанскому, который пригласил работников своей фирмы «Калинка — калинка, валенки мои». К вечеру Гурракалон побрился, умылся и, надев белую рубашку с галстуком, черный пиджак и такие же брюки, поехал к своему другу-имениннику.

Коллектив занял места за большим накрытым столом, и начались поздравления именинника. Гости чокались бокалами, смеялись, разговаривали, ели, звеня ложками и квадратными японскими фарфоровыми тарелками. Наконец, предоставили слово Гурракалону.

«Уважаемые гости, дорогие коллеги!» — начал он свою речь — «сегодня день рождения нашего директора Александра Сергеевича Березанского. Пользуясь случаем, я хочу сказать несколько слов о нем. Мы с Александром Сергеевичем служили вместе в рядах Советской Армии. Мы с ним подружились и остались друзьями до сегодняшнего дня. Дай бог, чтобы наша дружба продолжалась еще многие и многие годы. Я вспомнил сейчас одну смешную историю, связанную с нашей службой в армии. Однажды в воскресенье мы, солдаты, собирались посмотреть по телику художественный фильм „Кавказская пленница“ и попросили командира роты Гладкова, чтобы он разрешил нам включить телевизор.

— Хорошо, товарищи солдаты, — сказал командир роты Гладков — я согласен. Только с одним условием: во время просмотра фильма, никто не должен курить, тем более бросать окурки, куда не следует.

— Договорились — сказали мы и, выключив свет в казарме, начали смотреть фильм. Гладков пошел в свой служебный кабинет. Не знаю, сколько время прошло, но вдруг кто-то включил свет в казарме. Мы хотели было хором отругать на чем свет стоит того, кто включил свет. Глядим, — командир роты Гладков.

— Роттта-а-аа строиться! — скомандовал он.

Мы построились. Оказывается, кто-то из солдат, несмотря на предупреждение командира роты, выкурил сигарету и бросил окурок на лестничной площадке. И вот Гладков приказал, чтобы мы оделись и вышли на улицу, где бушевала пурга, вихри снежные крутя. Трещит сорокаградусный мороз. Мы недовольно, но быстро вышли из казармы и построились на плацу. Командир роты Гладков приказал нам вооружиться лопатами, кирками и ломами. Двоим он велел принести носилки и положить на них тот злополучный окурок. Те выполнили приказ.

— Рядовой Матусевич, принесите барабан. Вы пойдёте впереди роты, будете бить в барабан! — сказал Гладков.

— Есть принести барабан! — сказал Матусевич и побежал в красный уголок ленинской комнаты за барабаном.

— Товарищи солдаты! Сейчас мы с Вами пойдем в лес, и похороним там окурок! — сказал Гладков.

Ну, что ж, приказ есть приказ! Итак, мы пошли в сторону леса строевым шагом, распевая солдатскую песню в такт наших сапог. Впереди идет Матусевич с барабаном на шее, как пионер, ей богу!

— Тр-рр-рр — ран — тра — ран — тра — ран — трара! Тан-тарара! — бил он в барабан, а мы пели хором: „Не плачь девчёоо-о-онка, пройдут дожди! Дуп — дуп! Солдат вернёоо-оо-отся, ты только жди! Дуп — дуп!“

А на сорокаградусном морозе воет вьюга, падают снежинки, крутясь на пронизывающем холодном ветру, не давая нам открыть глаза. Иду, и думаю, — слава Богу, что бушует пурга. Иначе, — увидели бы нас гражданские люди и повалились бы со смеху. Мы шли долго сквозь злой ветер с крутящимся в воздухе снежными хлопьями. Вам — ложь, мне — правда, мы прошли вглубь леса по узкой заснеженной дороге километров восемь и, наконец, остановились. Потом по приказу командира роты Гладкова, начали рыть могилу. Но в замершем грунте копать могилу не так-то просто. Ударишь киркой или ломом — лед разлетается, попадая в лицо, в глаза и в рот. В общем, мы с трудом рыли яму, но глубина могилы не устраивала ротного. Короче, мы, в конце концов, вырыли двухметровую могилу и похоронили туда окурок со всеми почестями, словно национального героя. Потом, усталые и замершие, вернулись в казарму.

После этого случая, многие солдаты, в том числе я и Сашка, бросили курить. Тогда мы сильно обиделись на командира роты Гладкова. А сейчас мы благодарны ему, за то, что он столь неординарным способом заставил нас бросить курить. Когда человек бросает курить и начинает заниматься спортом, то у него резко улучшается здоровье. Ему легко дышится, и он не устанет, когда работает. Здоровье, оказывается, — это самое главное на свете! Давайте, друзья, поднимем бокалы за наше здоровье! А ты друг мой, Александр, живи сто лет! Желаю тебе крепкого здоровья, богатства, благополучия и, конечно, семейного счастья!»

Этими словами Гурракалон завершил своё поздравительное выступление.

Гости дружно аплодировали, поднимали бокалы и звонко чокались. Выпив глоток вина, Александр Березанский поблагодарил Гурракалона за тёплое и красивое поздравление. После этого зазвучала музыка, и начались песни, пляски. Гюльахмед сделал на память несколько снимков с помощью своего фотоаппарата и спел грустную азербайжанскую песню из кинофильма «Аршин мал алан». Он пел, глядя на Ларису, и с его глаз катились слезы. А Лариса смотрела на Гурракалона и пила фанту из большого фужера, не отводя от него глаз.

После веселья люди стали расходится по домам. Гурракалон тоже вышел на улицу. Там все попрощались с именинником и начали уходить. Тут Лариса подошла к Гурракалону и попросила проводить её, хотя бы до моста. Гурракалон не мог отказать ей и, они вдвоём, попрощавшись с именинником, пошли по заснеженному тротуару в сторону моста. Ночь была лунная. В небе мерцали холодные синие звезды. Гурракалон с Ларисой шли под луной, скрепя снегом, в сопровождении своих длинных теней.

— Какая красивая Петроградская ночь! — сказал Гурракалон.

— Да, Гурракалон, восхитительно! — подтвердила его слова Лариса, проворно засовывая руку подмышку Гурракалона. Теперь они шли под ручку, словно муж с женой.

— А какие они, Петербургские ночи, весной! — восторженно сказала Лариса — В конце мая и в начале июня в Петербург опускаются белые ночи. В это время город тонет в белизне, словно в молоке! Влюбленные теряют сон и покой. Они парами гуляют по ночному городу, как мы сейчас, представляете?

— Да, в этих краях человек легко можно стать поэтом. У нас в Узбекистане тоже своеобразные пейзажи. Красивые лунные ночи. Мы с моей любимой женой гуляли иногда по тропинке вдоль берега реки Телба-дайро, любуясь тихо светящей луной. В одну из таких ночей мы увидели под луной на тихом лугу шкаф-квартиру нашего соседа по имени Далаказан — сказал Гурракалон.

— Гурракалон, засмеялась Лариса, — а зачем Вам работать в нашем цеху? Вы же врожденный юморист. А юмористы эвон как живут! Михаил Жвонецкий, Максим Галкин, Геннадий Хазанов и многие другие — сказала Лариса.

— Да, что Вы, Лариса, какой из меня юморист? Я — простой сапожник. Только, когда я говорю, мои слова почему-то звучат смешно. Я и сам не рад этому — возразил Гурракалон.

— Нет, Вы все время подшучиваете. Вот, к примеру, Вы говорите, что Ваш сосед, живет в шкаф-квартире. Разве может человек жить в шкафу? — сказала удивлённо Лариса.

— А почему бы и нет? Между прочим, я говорю вполне серьезно. У нас действительно есть такой человек по имени Далаказан по фамилии Оса ибн Коса, и он на самом деле живет в шкафу! Вы мне не поверите, но Далаказан рад, что живет в шкафу и даже гордится этим. Многие наши односельчане завидуют ему. Потому что он не платит баснословную мзду за землю, за газ и электричество. Он не только живет, но и работает в своей шкаф-квартире, учит детей, даёт им уроки птичьего языка и литературы! Он знает птичий язык и свободно разговаривает с птицами!

Услышав такое, Лариса громко захохотала, тряся плечами.

— Ну вот, вы снова смеётесь, а я говорю вполне серьезно — сказал огорчённо Гурракалон.

И продолжал:

— У него в шкаф-школе учатся даже сотрудники правоохранительных органов. Среди них есть один ученик, отличник, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах — сказал он.

Лариса утомилась, смеясь, и стала умолять Гурракалона, чтобы он перестал смешить её, потому что она может надорвать животик со смеху.

Так они шли, беседуя, и не заметили, как перешли мост через Лиговку.

— Можно я провожу Вас до дома? — спросил Гурракалон.

— Спасибо, Гурракалон, Вы очень добры — поблагодарила Лариса.

Они продолжили путь. Шли не спеша, скрепя снегом, лунной дорогой в сторону жилых кварталов.

77 глава Cон во сне

Гюльахмед принес Гурракалону письмо от Фариды.

— Гурракалон, тебе письмо от женщины! Почтальон просил передать — сказал он.

— Да? Ну, спасибо — сказал Гурракалон, протягивая руку за письмом.

— А что, у вас дома компьютера, что ли, нет? — спросил Гюльахмед удивленно, — переписывались бы вы по электронной почте. Быстро и удобно. Цивилизованные люди давно перестали отправлять письма обычной почтой. Пользоваться конвертом, заклеивать, облизывая его, вредно для здоровья. А отправлять письма в конверте — это допотопный способ. У нас в Азербайджане у каждого человека, даже у детей, есть своя электронная почта.

— Эх, Гюльахмед, у нас в Узбекистане даже у многих руководителей нет электронной почты. Многие даже не знают, как обращаться с компьютером. Особенно в провинциях. У нас, в частности, тоже нет электронной почты. Хотел завести e-mail, сходил в город, всё разузнал, и передумал. Зачем, думаю мне электронная почта, ежели в нашем селе нет интернет-кафе? Ну, купил компьютер, а дальше что? То есть, как подключится к интернету? Для этого человек должен попросить разрешение у компетентных органов. Одним словом — лишняя головная боль. У нас нет свободы слова! Нам проще переписываться допотопным способом. Тут нет цензуры и всяких там вирусов, ограничений и так далее — объяснил Гурракалон.

Потом распечатав конверт, он начал читать письмо, которое пришло от его возлюбленной Фариды. Письмо начиналось так:

«Пламенный привет из Таппикасода!»

Дальше она писала:

Здравствуй, любимый мой Гурракалон! Как поживаешь, и как твои дела? Что касается меня, то я живу, как все другие таппикасодчане. Только тоска разъедает мою душу. Я сильно соскучилась по тебе. Куда не взгляну, — каждая вещь напоминает мне о тебе. Лежу в кровати одна, и долго не могу уснуть. Думаю только о тебе. Иногда, сижу у окна, читаю и перечитываю твое письмо вновь и вновь при свете керосиновой лампы, и никак не могу начитаться. Я даже наизусть его выучила.

Сегодня я ходила к берегу по заснеженной тропе, по которой летом мы с тобой гуляли лунными ночами. Рисовые поля, деревья, овраги — всё покрыто толстым слоем снега.

Наша река Тельба-дайро замерзла. Там, где мы с тобой проводили звёздные ночи, сейчас идет снег, заметая наши следы. Хлопковые поля, где мы с тобой летом орошали хлопчатник, и водоем, в котором мы купались в лунную ночь, тоже спят под покровом снега. Там покоится светлое воспоминание о минувших днях, которым возврата нет.

Жизнь у нас нормальная и наш любимый Таппикасод — весь в снегу, трещит мороз. В доме тепло. Ильмурад убирает снег во дворе, а Мекоил катает Зулейху на санках. Её смех похож на звон ташкентской пиалы. Знаешь, дорогой, мы даже слепили снеговика, и надели ему на голову твою соломенную шляпу. Жаль, что тебя нет с нами…

У нас достаточно запасов кизяка и дров. Хлеб тоже есть. Только тебя нам не хватает. Мекоил и Зулейха каждый день спрашивают у меня, мол, когда же папа приедет? Я говорю им: «Скоро, милые мои, надо только подождать. А весной мы поедем к нему в Россию, и снова будем жить вместе». Они с нетерпением ждут прихода весны.

Вот такие у нас дела, милый. Ты не беспокойся о нас. У нас все в порядке. Далаказан передаёт тебе привет. Ходит, бедный, со своей шкаф-школой на спине, украшая своим видом зимние пейзажи Таппикасода.

Прости, за столь короткое письмо.

С письменным поцелуем,

— твоя Фарида.

Гурракалон хотел прочитать письмо Фариды еще раз, но тут к нему подошла Лариса и спросила:

— Ну, юморист, как самочувствие?

— Спасибо, живу-поживаю Вашими молитвами — скромно ответил Гурракалон.

— И Вам спасибо, что проводили меня до дома. Вы настоящий джентльмен — поблагодарила Лариса.

— Если Вы имеете в виду, что я джентльмен неудачи, то это неправда. Потому что я самый счастливый человек в мире! А знаете, вчера Вы приснились мне — сказал Гурракалон.

— Да? Интересно, а что я делала в Вашем сне, то есть что я там потеряла? — спросила Лариса, хитро улыбаясь.

— Ну, слушайте — начал рассказывать свой сон Гурраклон:

Сплю, значит, я и вижу сон. Стоит знойное лето. Я сижу у открытого окна, любуясь летными пейзажами. За окном шумит береза, раскачивая свои тоненькие ветви, похожие на косички узбечек. Веет вольный ветер, а на лесной тропинке, где порхают белые бабочки, появляетесь Вы с распушенными волосами, которыми играет ветер. Мы здороваемся. «Гурракалон, айда погуляем вместе по лесу! Все равно сегодня не рабочий день» — говорите Вы с приятной улыбкой на лице. Ну, думаю, сегодня воскресенье, что сидеть дома одному, как домовому? Прогуляюсь-ка я лучше с красивой блондинкой, и — выпрыгиваю из окна. И вот мы с Вами идём по тропинке, заросшей травой и лесными ромашками, которые колышутся на ветру, роняя утреннею росу. В сосновом бору стучит дятел. Мы идем, вдыхая кристально чистый воздух, пропитанный запахом сосны, и слышим вдалеке голоса дровосеков, визг бензопилы и грохот со скрипом падающих деревьев. Ах, вот почему воздух пропах запахом сежей коры и опилками, думаю я. Там течёт большая река, похожая на нашу реку Тельба-дайро. На берегу работают дровосеки, которые валят вековые деревья, распиливая их на части и сбрасывают их в реку. Брёвна, падая с высоких берегов в воду, плывут по реке, словно огромный плот. «Как я люблю запах свежей коры срубленных деревьев! Это запах моего детства!» — говорите Вы, сидя на пригорке рядом со мной, обняв колени и задумчиво глядя на берег, где лесники рубят деревья, и где с грохотом падают сосны. «Вы знаете, — говорите Вы — вчера я видела Вас во сне». «Да? Интересно, ну-ка, расскажите, что я там делал, как я вообще попал в царство Вашего сна, и куда смотрели пограничники Ваши? — говорю я, подшучивая. И Вы начинаете рассказывать свой сон:

Во сне во время летучки мы с Вами сидим рядом и Вам предоставляют слово. Я начинаю смеяться и никак не могу подавить смех. Дело в том, что Вы предлагали нам заняться производством валенок нового образца не из овечьей шерсти, которую мы обычно закупаем на Северном Кавказе, а из хлопка! Я смеюсь еще громче, когда Гюльахмед спрашивает удивленно: А что тут смешного? Директор наш, Березанский Сан Сигееич тоже удивляется и говорит: А ты Гурракалон лучше всех нас должен знать, что хлопок в сто раз дороже, чем овечья шерсть. На какие шиши мы будем покупать белое золото? Переправлять хлопок из Узбекистана в Россию тайным путем через границы — равносильно к контрабанде! Ты что, хочешь разорить нашу фирму и обанкротить?!» — говорит он Вам.

А вы продолжаете еще больше удивлять нас своими новыми идеями в области бизнеса. Спокойно, товарищи! Из любого лабиринта есть выход! У нас в Таппикасоде живет заслуженный педагог, отличник народного образование и директор частной шкаф-школы домля Далаказан Оса ибн Коса, который преподает ученикам уроки птичьего языка и литературы. Вот он и поможет нам переправить дешевый хлопок через границу! У него в шкаф-квартире с параболической антенной на крыше, есть современные компьютеры, подключенные к интернету и телефонный аппарат с факсом. Конечно, вся это оргтехника нарисована карандашом на стене его шкаф-квартиры, но она нам пригодится. Домля Длаказан, который живет в шкафу и преподает там же, покупает у населения курпачи, то есть матрацы и подушки, набитые необработанным хлопком. Потом, чтобы переправить всё это сюда, он аккуратно складывает в свою шкаф-квартиру, которую он всё время носит с собой на спине, словно черепаха. Потом, пешком переправляет безценный товар в сопровождение пузатого милиционера с лысый головой и с ученической сумкой на плечах, который учится у него в шкаф-школе. Пограничники думают, что домля Далаказан Оса ибн Коса занимается мелким бизнесом, то есть торговлей курпачой с подушками и необрашают особое внимание. И мы тут с Вами спокойно начинаем реализовывать мой грандиозный проект, по производству валенок нового образца из чистого хлопка! — говорите Вы, отпивая глоток воды из графина — сказали Вы. — Да, Ваши сны также красивые как Вы сами — вохишался я все глядя на крутые берега реки, где работали дровосеки. Тут мы слышим крики и вопли. Глядим, — там двое бегут с гитарой в руках и рюкзаком на спине. Бегите! Спасайтесь пожар в лесу! — кричат они. Один из них плачет и упрекает своего дружка на бегу: Это ты во всем виноват! Я же говорил тебе — нельзя разводить костер в лесу! А ты не послушался меня! — сказал он огорченно. А лес горит! Тут вдруг бежит лиса, вся в огне, с наполовину сгоревшей шерстью, бедняжка. Ну, думаю, пора делать ноги, пока нас не уличили в умышленном поджоге леса, свалив на нас вину парней, которые разводили костер в лесу. Мы бежим. И вдруг Вы начинаете хромать. Там отставать смертельно опасно. Поэтому мне пришлось взять Вас и бежать дальше. Смотрю — за нами бежит Гюльахмед с фотоаппаратом в руках. Тут я, слава Богу проснулся — сказал Гурракалон.

— Нда-а-аа, я никогда раньше не слышала о таком двухэтажном сне — сказала Лариса восхищённо.

— А мне иногда снятся четырехэтажные и пятиэтажные сны с лифтом — сказал Гурракалон.

78 глава Коммерсант

От Гурракалона пришла большая посылка, упакованная в ящик. Открыв его, Фарида с детьми очень обрадовались. В ящике были валенки! Среди них Фарида обнаружила записку Гурракалона.

«Здравствуй, Фарида!

Дорогая, я отправляю тебе двадцать пар валенок. Прости, что не смог присылать деньги по „Вестерн Юниону“, как все нормальные эмигранты-трудяги Узбекистана. Дело в том, что на фирме моего друга Алескандра Березанского заработная плата выдаётся валенками, так как на расчетном счёте у данной фирмы нет денег. То есть пока наши валенки плохо реализуется. Но работники нашего коллектива, в том числе и я, — оптимисты. Мы твердо уверены, что в ближайшее время у нас всё образуется. Ты дай эти валенки Ильмураду, и пусть он реализует этот товар на базаре.

Поцелуй за меня наших маленьких детей и погладь нашего ребенка, который находится у тебя в животе. Я страшно соскучился по тебе. Хорошо, что прихватил с собой твою фотографию. Иногда часами гляжу на тебя и утопаю в море воспоминаний. Ничего, дорогая, потерпи до весны, и Бог даст, — мы снова будем вместе.

С воздушным поцелуем,

— твой Гурракалон».

Фарида мысленно поблагодарила мужа, который стал трудовым эмигрантом, ради того, чтобы прокормить семью. Ильмурад тоже обрадовался тому, что, наконец-то, у него появился шанс заняться коммерцией, то есть оптовой и розничной торговлей.

Утром, когда вороны ещё даже не начали клевать дерьмо, он отправился на базар, чтобы реализовать ценный товар, который прислал отчим из далекой России.

Медленно, крупными снежинками, падал снег. Ильмурад отправился на базар, взгромоздив на плечо большой ящик с валенками, словно Далаказан, который ходит все время со своим огромным шкафом на спине. Хотя было раннее утро, базар был уже многолюден. Увидев высококачественные валенки, которые Ильмурад развесил по всей длине обледеневшего каната, покупатели окружили его и начали прицениваться. Ильмурад назвал цену, и тут же один пожилой человек купил у него пару валенок. Ильмурад обрадовался. Но в это время появился один тип в форме сборщика налогов, который показал ему удостоверение.

— У Вас лицензия есть на то, чтобы заниматься торговлей? — спросил он у Ильмурада.

— Нет — сказал Ильмурад.

— Дык чего Вы тогда тут торгуете товаром без акцизной марки?! Или Вас не касаются законы нашего государства и указы нашего многоуважаемого мудрого президента и постановления кабинета министров о налогообложении?! А что это за валенки! Из Китая, что ли, привезли?! Отвечайте быстро! А то у меня нервы расшатанные, и я могу конфисковать Ваш товар в пользу нашей независимой страны! — сказал налоговик.

— Нет, налоговик-ака! Это не китайские товары, а российские валенки высокого качества, изготовленные из овечьей шерсти. Они полезны для здоровья человека, особенно для людей, которые страдает радикулитом — сказал Ильмурад.

— Да? А у меня как раз целый букет болезней — сахарный диабет, высокое давление, сердечнососудистая болезнь, атеросклероз, гепатит, полиомиелит, пневмония, гастрит, цирроз печени, стафилококк, менингит, астма и туберкулез. А ваши валенки помогут, например, человеку, который страдает ревматизмом? — спросил налоговик, рассматривая валенок, словно плотник, который проверяет качество доски.

— Безусловно! Они целебные и лечат без всяких операций, без вонючих медикаментов даже неизлечимые болезни! Вот примерьте, — и сразу же почувствуете их полезность — сказал Ильмурад, протягивая налоговику пару валенок.

Тот снял сапоги и надел валенки. Потом походил туда-сюда, и сказал:

— Ух ты, действительно, я сразу почувствовал улучшение здоровья.

— Ну, вот, видите, Вам теперь не понадобятся медикаменты — сказал Ильмурад.

— Я бы с удовольствием купил, но с деньгами у меня проблема. То есть мировой кризис не обошел стороной меня тоже. Купить валенки в кредит — тоже как-то неудобно. А, может, Вы подарите мне пару валенок? За мной, как говорится, не заржавеет — сказал налоговик, оглядываясь вокруг.

— Ну что же, берите — сказал Ильмурад.

— Ну, спасибо Вам, товарищ коммерсант! Только, знаете, как Вам объяснить, ну, это самое…. у моей жены тоже масса неизлечимых болезней. Она бы тоже обрадовалась если….

— Ну, понятно. Чего уж там, берите, вот — сказал Ильмурад, протягивая налоговику еще пару валенок.

Ему не жалко было этих двух пар валенок, ради того, чтобы уберечь остальные валенки от конфискации. Налоговик ушел. Но тут появились два рядовых милиционера в тряпочных погонах — один высокий и худой, другой — низкорослый и толстый. Они тоже начали проверять товар, глядя вовнутрь валенок.

— Откуда этот товар? — спросил высокий худой милиционер.

— Из России. Мой отчим работает там. Им зарплату платят валенками. Вот я и реализую их — ответил Ильмурад.

Пока они разговаривали, другой милиционер, низкорослый и толстый, неожиданно воскликнул:

— Командир, глядите, что я нашел внутри валенка!

— Что это? А ну-ка, дай сюда! — сказал высокий худой милиционер.

Низкорослый толстяк-милиционер передал какую-то бумагу высокому худому милиционеру. Тот взял её и сказал:

— Ух ты, написано на арабском языке! Это, наверное, листовка экстремистского толка!

Повернувшись лицом к Ильмураду, он спросил:

— Что это такое?! Объясните нам! — сказал он, показывая бумагу. Ильмурад побледнел лицом, у него даже во рту пересохло от волнения.

— Я не знаю, что это — сказал он еле.

— А ну-ка, сложите ваш товар обратно в ящик и следуйте за нами. Пойдем в участок и там разберемся — сказал высокий худой милиционер.

Вобщем, Илмураду пришлось пожертвовать еще двумя парами валенок, чтобы избавиться от назойливых милиционеров. После этого он поменял свою торговую точку и начал торговать в другом месте, поблагодарив Бога за то, что Он избавил его от налоговика и от милиционеров.

В этот момент подошел один покупатель в старомодном пальто и с шапкой ушанкой на голове. Сняв свои старые рваные ботинки, он примерил пару валенок. Походил туда-сюда и — побежал прочь. Ильмурад пустился вслед за ним, пытаясь догнать его. Но, увы, злоумышленник исчез, растворившись в толпе. Вернувшись туда, где он торговал, Ильмурад не обнаружил ни валенок, ни ящика. Вместо валенок, там лежали рваные старые ботинки, которые, видимо, оставил злоумышленник, укравший товар. Ильмурад начал расспрашивать у торговцев, где, мол, его валенки, но те толком ничего не могли сказать. Ильмурад стоял там молча, не зная, что делать. А между тем, снег усилился, и поднялась пурга.

79 глава Шантаж

— Смотрите, Гурракалон, снова идет косой снег — сказала Лариса, указывая на окно, за которым падал снег — медленно, тихо и красиво! А какие заснеженные леса, поля и огороды! Они словно думают о чем-то далеком, укутываясь в белое, пушистое снежное одеяло! Во-о-он, видите одинокое пугало?! Оно тоже, как бывший правитель, которого предали верные друзья и любовницы, стал нищим, жалким человеком, оставшимся в одной летней залатанной рубахе и в рваных брюках на таком лютом морозе!

— Да, вижу Лариса, вижу — ответил Гурракалон. Но когда нет рядом любимой жены, снег кажется человеку белым саваном, а тишина напоминает о старом кладбище и завывании ветра, звучащего словно жуткая песня хирурга, который ночью в одиночестве вскрывает труп в морге. В такие моменты чувствуешь себя как рыба в аквариуме, наполненном кипятком.

— Вы всё тоскуете по Фариде? — спросила Лариса, не отрывая глаза от окна.

— Да — сказал Гурракалон, глядя в окно. И добавил:

— Я безумно люблю её, и мне трудно живется без неё, Лариса! Вы не знаете, какая она хорошая, красивая, добрая! Её человеческие качества простыми словами не передашь. Чтобы описать её, человек должен быть волшебником, великим писателем или поэтом, вроде Лорки!

— Какая она счастливая, Господи! Я просто завидую ей по белому. Да Вы не казните себя и сильно не переживайте, Гурракалон, весна, как говорится на носу. Скоро она приедет вместе с весной, и вы будете жить вместе, как прежде. У вас будет двойная весна! Поэтому Вы должны радоваться тому, что есть у вас такая красивая, преданная жена. Вы — самый счастливый человек в мире! — сказала Лариса.

Гурракалон хотел было поблагодарить Ларису, но в этот момент к ним зашел Гюльахмед и, поздоровавшись, протянул Гурракалону письмо:

— Тебе снова пришло письмо — сказал он.

Гурракалон обрадовался и поблагодарил Гюльахмеда. Потом, быстро распечатал конверт и начал читать письмо. Лариса все глядела в окно, за которым шел снег. Чтобы не мешать Гурракалону, Гюльахмед вышел из комнаты, где обедали валяльщики частной фирмы.

Распечатав конверт, Гурракалон обнаружил в нём фотографию. Увидев, кто изображён на фотографии, он отстолбенел. От удивления и отчаяния у него расширились глаза: на фотографии была изображена его любимая жена, то есть Фарида, которая лежала со своим бывшим мужем Худьерди в кровати, в которой ещё недавно она спала с Гурракалоном. Худерди лежал с Фаридой, а из-под простыни торчали его грязные ноги в дырявых носках. От гнева у Гурракалона крепко стиснулись зубы и начали скрипеть. Он бросил на пол фотографию, словно банку со скорпионами, его кулаки сжались до хруста костей, лицо покраснело от напряжения, шейные артерии вздулись, и глаза его наполнились слезами отчаяния. Он принялся читать письмо, написанное красивым почерком другого человека. Гурракалон подумал, что это злая шутка или черный розыгрыш.

Содержание письмо было такое:

Здравствуйте, Гурракалон!

Сразу скажу, что я не шантажист, и мне не нужны чужие копейки. Наоборот, я — Ваш друг, который уважает Вас как доброго, хорошего человека. Я бы молчал об этом, но моя совесть не позволяет скрывать от Вас это. Я буду краток.

Как то раз, в один из этих дней я увидел возле Вашего дома человека, который изображен на фотографии, и стал наблюдать за ним, думая, не грабитель ли он, который собирается ограбить Ваш дом. С такими мыслями я незаметно подошел ближе к Вашему дому. После того, как этот тип постучал в ворота, из дома вышел Ваш приемный сын Ильмурад и между ними завязался разговор. Прислушавшись к их разговору, я узнал, что этот человек — отец Ильмурада. Он сказал плача, что пришел просить у них прощения, за то, что бросил их когда-то. Ильмурад открыл ворота и пустил своего отца во двор. Там была Ваша жена, ну, это, Фарида, и этот незваный гость, стоя на коленях, начал просить у неё прощения:

— Фарида, прости меня, ради бога, прости! Это всё шайтан виноват! Пьянство меня погубило. Прости меня, милая, за то, что я оклеветал тебя, обвинив в убийстве моей матери! Прости за те слухи, которые я распространял о том, что ты, якобы, отравила мою мать, посыпав ей в чай яда! Оказывается, я, демон несчастный, все эти годы жил с таким ангелом, как ты, и не замечал этого! А ты терпела все мои издевательства! Эх, сколько боли я причинил тебе! Теперь я осознал все свои пороки, словно человек, который очнулся от кошмарного сна! Поверь мне, дорогая! Теперь мои глаза открылись, и в моей душе пробудилась прежняя нежная любовь к тебе! Я люблю тебя, Фарида и не гони меня, прошу ради всего святого! Я соскучился по тебе, по моим детям! Гляди, наш сын Ильмурад повзрослел за эти годы, возмужал… А я?.. Каким я был сволочем, а?!.. Каким я был негодяем!.. И ты прости меня, сынок, если, конечно, можешь… Прости за то, что я когда-то перепродал твою тележку, которую ты, будучи маленьким и голодным, волочил за собой, таская тяжелые грузы, чтобы подзаработать денег и помочь маме… Простите меня, мои родные… Обещаю, — я брошу пить и буду хорошим отцом, устроюсь на работу… Буду ходить в мечеть и начну молиться Богу пять раз в день. Где наши маленькие детишки? Я по ним тоже страшно соскучился… Мне стыдно за свое прошлое…

Говоря эти слова раскаяния, он горько плакал, вытирая слезы шапкой-ушанкой, поеденной молью. Увидев это, Фарида тоже заплакала, вытирая краем фартука слезы. Ильмурад тоже плакал с искажённым от отчаяния и горя лицом. Потом Фарида и её бывший муж направилась в дом. Я обошёл Ваш дом, подошел к окну, которое открывается на реку, и заглянул в окно и увидел, как они зашли в комнату, этот типчик быстро разделся и лег в кровать, укрывшись простынею, из-под которой торчали его грязные ноги в дырявых носках. После этого он вцепился руками в платье Фариды и притянул её к себе.

— Иди ко мне, моя любимая. Я соскучился по тебе, и хочу с тобой сблизится, ассалим… ну, иди ко мне… ну дай, поцелую… Сколько лет мы с тобой… — сказал он страстно дыша.

— Я тоже соскучилась по тебе, Худьерди — сказала Ваша жена и…

Дальнейший ход события я не хочу описывать. Я вынул из кармана брюк сотовой телефон «Моторола» и сделал несколько снимков. Я не мог отправить Вам снимки, где они, голые, занимались небогоугодным делом. Не будьте рогатым харыпом, Гурракалон! Выгоните эту проститутку из дома и убейте этого гада!

С уважением,

Ваш таинственный, но верный друг.

Прочитав письмо, Гурракалон завыл волком от отчаяния, глядя в потолок. Он начал бить себя кулаками в лоб.

— Ох, какой позор! Какой позор! Как я верил ей, как я её люби-и-ил! Вот сука, а? Ну, сука-аа! — плакал он.

Увидев это, Лариса испугалась.

— Что с Вами, Гурракалон?! Почему Вы плачете и бьете себя?! Что случилось? — спросила она растерянно.

— Ах, не спрашивайте, Лариса! Горящая лава обрушалось на мою голову! Ну, сука, а!.. — продолжал Гурракалон ударяя себя словно душевнобольной в состояние эпилепсии.

— Я, дурак, верил в неё, как в святыню! Думал, что она самая идеальная, преданная женщина на белом свете! А она!.. Вай онагинайни осма коприкка осиб… а! Вай бувингни игасскееее, жаллаб!.. — ругался он по-узбекски.

— Не понемаю, о чем Вы говорите, Гурракалон! Объясните толком! — сказала Лариса.

— Вот полюбуйтесь! — сказал Гурракалон, протягивая злополучную фотографию Ларисе.

Лариса на миг замерла, словно статуя, глядя на фотографию. Потом сказала:

— Да это же монтаж! Это дело рук шантажистов и клеветников! Я знаю, что некоторые завистники или шантажисты, используя компьютерный графический редактор Фотошоп, монтируют снимки, вырезая из фотографии голову своей жертвы и соединяют её с телом другого человека — начала утешать Гурракалона Лариса.

— О, нет, Лариса, нет! Это не Фотошоп! Я знаю свою жену! Это её платье, которое я лично подарил ей на Восьмое марта! И эти противные, грязные ноги с дырявыми носками вполне соответствует туловищу того алкаша! О Господи! За какие грехи Ты меня наказываешь?! Ведь я любил Тебя и не занимался делами, запрещёнными Тобой! Я жил честно! Как же теперь мне жить дальше?!.. — плакал Гурракалон.

Лариса тоже плакала, гладя волосы бедного Гурракалона.

80 глава Четвертая справедливость

Вечером Лариса начала беспокоится за Гурракалона, подумав, что ему сейчас опасно оставаться одному, так как в его положении человек от отчаяния может совершить всё, что угодно, вплоть до суицида. Эти мысли не давали ей покоя, и она решила поехать к нему и посмотреть, всё ли у него в порядке.

— Куда ты собралась, на ночь глядя?! — кричала её мама — В такое время на улицах шляются всякие хулиганы и насильники, доченька!.

— Мама, я должна идти! — стала объяснять ситуацию Лариса. — Один гастарбайтер из Узбекистана, который работает вместе с нами, попал в беду. То есть, у него в семье случилось что-то неладное. Этот гастарбайтер по имени Гурракалон — очень хороший человек. Он, бедняга, сейчас в таком состоянии, что может покончить с собой, понимаешь? Вот я и беспокоюсь за него. Хочу поехать к нему и попытаться утешить его в трудную минуту. Я не знаю, как но… Ведь ты понимаешь, — нехорошо оставлять в беде человека, у которого нет тут родных и близких. Он тоже человек, в конце концов.

— Опомнись, Лариса! Ты едешь не к женщине, да еще в кромешной тьме! Если этот человек из Средней Азии, то он тем более опасен! Говорят, что трудовые эмигранты нападают на девушек и насилуют! — беспокоилась мама Ларисы.

— Да не волнуйся, мамочка, ты же знаешь меня. Я занималась кикбоксингом, и, если что, — могу постоять за себя! А у насильников не бывает национальности, они везде есть. Во всех странах есть подонки, и есть герои. А честных и порядочных людей среди всех народов — большинство. Нельзя же из-за двух-трех негодяев обливать грязью весь народ. На самом деле, узбеки — очень дружелюбный народ. Ну, я — мигом — сказала Лариса одеваясь.

Она вышла во двор и, идя быстрым шагом, растворилась в ночном вихре белых снежинок.

— Ну, упрямая, непослушная девчонка, будь осторожна! — крикнула ей вслед мать.

На остановке никого не было. Лариса села в ночной автобус и заняла место у окна. В светлом салоне людей было мало. Пока ехала, Лариса всё думала о Гурракалоне. За окном сквозь снежные хлопья тускло мелькали дома, светящиеся окна магазинов, ресторанов, ночные деревья, безлюдные улицы, тротуары и уличные фонари. Когда автобус останавливался на остановках, двери автобуса открывались, словно пасть фантастического зверя, входили в салон пассажиры, и за ними влетали облака крутящихся снежинок. Ночной автобус, тихий снегопад, уличные фонари, усталые, зевающие последние пассажиры и пустые улицы, казалось, думали о том же, что и Лариса. Кондукторша с растопыренными глазами подошла к Ларисе и попросила приобрести билет. Лариса показала ей проездной, и та ушла обратно к своему сиденью около водителя. На третьей остановке Лариса вышла из автобуса и пошла по заснеженному тротуару в сторону дома, где временно жил Гурракалон. Этот низкий, старенький дом, у окна которого росла береза, принадлежал бабушке Александра Березанского.

Гурракалона дома не оказалось.

— Он в колледже, то есть в котельной! Сидит там с Захаром! — сказала бабушка Александра Березанского. Лариса пошла в сторону котельной. Там она заглянула в замызганное окно и увидела Гурракалона, который пил водку с кочегаром Захаром и был изрядно пьян. Захар обхватил стакан своей волосатой рукой и сказал:

— Давай, Геннадий, будем здоровы! Вмажем еще по сто. Ты, это, не горюй! Да пошли они к этому самому… эти женщины! Ты же знаешь, за чьи грехи мы мучаемся в этом мире. Бог не выдворил бы нашего праотца Адама из вечного рая, если бы Ева не уговорила Адама отведать Богом запрещенный плод. Вот мы, мужики, с тех пор и страдаем из-за женщин! Женщина — это таинственное, коварное существо! Хороших женщин очень мало на этом свете, Гена, ничтожно мало! Вот я, к примеру, ишачу целыми ночами в этой котельной, глотая угольную пыль, а как перешагну порог дома — начинает моя бранить меня, не останавливаясь. Зачем, грит, вааще я вышла замуж на тебя?! Лучше бы состарилась, оставаясь девушкой! Приличные мужчины ходят в смокингах, в галстуках, бритые как огурчики, аккуратно причесанные. Ездят на собственных тачках, у каждого — толстый бумажник, напичканный долларами. А ты?! Загляни, грит, в зеркало нашего шкафа сталинских времен с дыркой сзади, и сам испугаешься собственного отражения! Ну, посмотри! Чё, боишся, да? То-то и оно! Ты, грит, похож, знаешь, на кого? Я говорю, — нет, а на кого я похож? Она, грит, на кочегара адских котлов! Ты, грит, небритый — как домовой! От тебя разит запахом пота, гари, водки и чеснока! Если, грит, я срочно не куплю противогаз, то в один прекрасный день задохнусь от нехватки свежего воздуха! Я говорю, а что тут плохого?! Между прочим, запах чеснока оберегает человека от нечистых сил и вампиров! Вот, грит, она, видишь, даже нечистые силы боятся приблизиться к тебе, опасаясь заразится микробами! А я?! Я, дура, живу, грит, уже столько лет с тобой под одной крышей! Работаешь в котельной, получаешь мизерную зарплату, и то — не деньгами, а углем! Когда ты вообще, как все нормальные мужики, найдешь себе престижную работу, а?! Ездил бы на заработки, например, в Узбекистан! Собирал бы там хлопок на плантациях! Не-еет, ты, грит, боишься работы!.. Потом она начинает рыдать. Знаешь, Гена, в последнее время я даже стал бояться приходить домой. Иногда, особенно когда она спит рядом со мной, громко храпя, у меня возникает желание задушить её как Дездемону, но — не могу. Короче, надоело мне это! Уеду в твой Узбекистан, говорят, там есть справедливость. Давай, выпьем за нас! За дружбу! — сказал Захар Балалайкин, завершая свой грустный монолог.

Гурракалон лениво взял стакан с водкой в руку и, залпом выпив, поставил стакан на стол. Балалайкин тоже выпил и начал закусывать, запихивая в рот корку хлеба с селёдкой.

— Ты, давай, жакушывай — сказал он, пережёвываю пищу.

— Соколов даже после тринадцатого стакана не закусывает! Захар, ты налей еще — сказал Гурракалон.

Балалайкин наполнил стаканы прозрачной жгучей влагой, которая называется водярой.

— Ну, тогда поехали! — сказал Захар и, глядя на почерневший бетонный потолок котельный, плеснул водку из стакана в широко открытый рот и разом глотнул. И снова закусил, морщась от жгучей водки.

Гурракалон взял стакан и начал жаловаться на судьбу:

— Как я ей верил, как я верил! Ну, зачем она так а, Дмитрич?! Я же никогда ей не изменял! Разве это справедливо?!.. У меня даже была одна дурацкая мечта, подарить ей гребёнку на восьмое марта, не говоря ей о том, что она, гребёнка, сделана из моего собственного ребра! Вот как я любил её! С этими словами Гурракалон осушил стакан и поставил его на стол.

— Ты, это самое, узбек, закуси, а то охмелеешь — сказал Балалайкин наполняя водкой стаканы.

— Нет, не буду закусывать. Я хочу захмелеть и уйти в забвение! Мне теперь неинтересен этот мир, который полон измены, предательства и несправедливости!

— Ты не ищи справедливости в этом мире, Гурракалон! Справедливость находится здесь, в этой бутылке! Эту опьяняющую справедливость надо выпить и почувствовать её вкус! — сказал Захар Балалайкин, убирая пустую бутылку. Потом добавил:

— А у нас опять, как всегда, кончилась справедливость. Давай-ка, выпьем за справедливость!

— Ты, не волнуйся, Дмитрич, у меня есть еще одна справедливость — сказал Гурракалон, вытаскивая из внутреннего кармана бутылку водки. Он поставил её на стол с видом гроссмейстера, который ставит своему шахматному партнеру мат конём из слоновой кости.

При виде водки Дмитрич обалдел от радости.

— Ух ты, это у нас четвертая справедливость! — сказал он, беря бутылку в руку и целуя её как красивую девушку.

— Давай, узбек, сначала выпьем остаток справедливости, потом откроем четвертую истину — сказал Балалайкин.

— Поехали! — сказал Гурракалон, и они выпили до дна.

Когда Дитрич начал зубами откупоривать следующую бутылку, Лариса не выдержала. Она ворвалась в котельную и крикнула:

— Хватит! А ну-ка, прекратите сейчас же пить!

Увидев её, Балалайкин испугался. Он тут же спрятал за спину четвертую бутылку и сказал:

— Вот и твоя жена пришла из далекого Узбекистана!

— Гурракалон вяло усмехнулся:

— Ты чо, Митрич, какая она жена? Она мне вовсе не жена! Она Лариса! Мы с ней вместе работаем валяльщиками в одной фирме… Пра-ально, Ларисонька? Садись милая, бум пить четвертую справедливость, потом пятую, шестую и так — бесконечно! — сказал Гурракалон.

Потом, глядя на волосы Ларисы, которые торчали у неё из-под пухового платка снова заговорил:

— Ларисонька, ты чо пугаешь меня, а?! Я испугался, подумав, что ты поседела, а, это, оказывается…. хик… это не седина, а снег! Чо, на улице снег, что ли, идет?! — спросил он.

— Да, Гурракалон, снег идет! Пошли, проветримся! — сказала Лариса. — А чо, хорошая идея, пшли, Митрич, вылепим снежную бабу! — сказал Гурракалон, с трудом поднимаясь с места.

— А справедливость? — сказал Балалайкин.

— Ты постав эту справедливость на стол, Дмитрич, потом выпьем — сказал Гурракалон.

— Хорошо, узбек — сказал Балалайкин и последовал за Гурракалоном и Ларисой, споткнувшись о лопату, лежавшую у него на пути.

Они вышли из котельной. На улице шел приятный, тихий и обильный снег.

— Ха — хах — хах хах — хаааах! Гляди, Митрич, какой… хик… с-снег! — с хохотом крикнул Гурракалон, глядя в ночное небо, откуда падали, кружась, бесчисленные снежные хлопья.

— Да, снег похожий на справедливость! — ответил Захар, тоже хохоча.

— Ну, айда раскатывать снежный ком для снежной бабы! — сказал Гурракалон, и они втроём приступили раскатывать снежный ком. Потом соорудили снежную бабу. Лариса принесла из котельной ведро и два кусочка угля. Они надели на голову снежной бабы ведро, а из угольков сделали ей глаза. После этого Лариса вставила в бока сооружённой «скульптуры» сухие ветки — это были руки — а из палочки получился красивый нос. Гурракалон снял с себя шарф и намотал его на шею снежной бабы.

— Вот это скульптура!! — сказал он, глядя на снежную статую.

— Это дело надо срочно обмыть! — сказал Захар Балалайкин.

— Да, пожалуй — поддержал его идею Гурракалон.

— Сейчас, я мигом! — сказал Захар и побежал за водкой, скрепя и спотыкаясь в снегу.

— Пошли, Гурракалон — сказала Лариса, взяв его за рукав пальто.

— Куда? — сказал Гурракалон.

— Как куда? Домой. Бабушка будет беспокоиться. Помнишь, ты меня проводил однажды до дома. Вот, теперь настал мой черед. Сегодня я тебя провожу до дома — сказала Лариса.

— А справедливость?! Как же без справедливости то?! Нехорошо… — сказал Гурракалон.

— Справедливости больше нет! Напрасно ищет её твой дружок. Все равно не найдет. Я разбила её! — сказала Лариса.

Потом снова потянула Гурракалона за рукав.

— Да, отстань ты, никуда я не пойду… хик… Я хочу пить водку! — сказал Гурракалон.

— Нет, хватит, больше ты не будешь пить! Сейчас же пойдешь со мной! — сказала Лариса.

— Да, пусти, говорю тебе, женщина! — сказал Гурракалон и резко дёрнул рукой, да так, что рукав пальто оторвался.

Лариса упала в снег с рукавом в руке. Гурракалон сильно качнулся и, ударившись о снежную бабу, упал. Скульптура развалилась. Лариса подбежала к Гурракалону с рукавом в руке. Он лежал, глядя в темное небо, и наблюдал, как падают крупные снежинки, похожие на большую стайку белых бабочек.

— Прости, Гурракалон, прости, я нечаянно… сказала Лариса и спросила:

— Ты, это самое, не ушибся?

Убедившись, что Гурракалон жив, она попыталась поднять его.

— Поднимайся, Гурракалон, пошли, дома будешь лежать… Иначе замерзнешь здесь, как мамонт в вечной мерзлоте! Гляди, какой мороз… — сказала она.

— Глупая женщина, чего ты мне привязалась?! Оставь меня в покое! Я здесь буду лежать! Ты уходи… Я никуда не пойду — сказал Гурракалон.

— Тогда, я тоже никуда не пойду! Вместе будем замерзать! — сказала Лариса и легла рядом с Гурракалоном.

— Уйди же ты, упрямая женщина! — сказал Гурракалон, отталкивая её.

С большим трудом он все же поднялся. Потом, шатаясь, начал ходить туда-сюда проговаривая:

— Эх, как я её любил! Как люби-и-ил, господи!..

Он плакал. Лариса взяла его шапку и оторванный рукав и последовала за ним. Она вся вспотела, укладывая Гурракалона в постель. Гурракалон лежал, раскинув руки, как мертвый воин на поле боя, и спал, храпя. Он не проснулся даже, когда Лариса сняла с него верхнюю одежду.

В этот момент за окном что-то ярко вспыхнуло. Лариса подумала, что это петарды взрывают где-то. Поразмыслив немного, она попросила у старухи нитку с иголкой и начала пришивать оторванный рукав к пальто Гурракалона.

81 глава Покинутый дом

После того как у Ильмурада на базаре стащили валенки, в глубине души у него проснулась и начала расправлять свои зловещие крылья огромная хищная птица призрения к нечестным людям, которые различными способами подло отнимают последний кусок хлеба у честных людей.

— Ты, мам, прости своего непутевого сына, который нанес урон семейному бюджету, потеряв ценный товар на базаре — сказал он виновато матери.

— Не расстраивайся, сынок. Успел продать пару валенок, и, слава Богу, что сумел это сделать на базаре, где хапуги вечно обманывает друг друга, ради наживы, забывая о Боге и о Судном дне! Одно только жалко: мы потеряли валенки, которые Гурракалон получил в виде заработной платы, горбясь у станка с утра до вечера. А остатся ограбленным и обманутым лучше, чем быть обманщиком или быть грабителем. Потому что жизнь на земле — временная. На том свете Бог вознаградит каждого, кто честно живёт. А тех, кто жил всю жизнь, обманывая других или грабя народ, разворовывая миллиарды путем отмывания денег, или другими способами, Бог обязательно накажет не только на том свете, но и на этом тоже! Люди, которые разбогатели за счет других, — самые несчастные и глупые люди в этом мире! Видишь ли, сынок, есть на свете такие понятия, как «вопрос и ответ». Если ты умный, ты должен понять, что понятие «вопрос» идет всегда первым. А понятие «ответ» следует за ним. Это значит, что мир, в котором мы живем, — это гигантский ВОПРОС. Поэтому вселенная не укладывается в нашем сознании. А тот свет, куда мы, рано или поздно, должны уйти — это мир ОТВЕТОВ. Там всё выясняется, и никто не сможет скрыть свои тайны! То есть не будет никакой ТАЙНЫ в мире ОТВЕТОВ, так как мы не смогли найти правильного ответа в мире ВОПРОСОВ! Те, кто в этом мире сажали невинных людей по ложным обвинениям, сядут в тюрьму, которая называется АДом, то есть местом, где будут мотать свои сроки нечестные правители — грабители, обманщики, злодеи, террористы, угнетатели и лгуны! В этом мире мучение тоже временное. Но на том свете оно будет вечным! Вот что страшно! Если ты честно проживешь свои дни, то тебе не о чем беспокоится, сынок! Потому что там, в раю, тебя ждут вечное наслаждение и покой! Не будь мстительным и кровожадным! Будь прозорливым, дальновидным, скромным и честным, как твой отчим! — сказала Фарида.

В этот момент почтальон принес письмо, на радость всей семье.

— Ну, вот, пришло письмо от нашего папы! А я беспокоилась, подумав, мол, почему он в последнее время перестал писать нам письма, не заболел ли, случаем, он.

С этими словами Фарида распечатала письмо и внутри конверта обнаружила странную фотографию. Глядя на фотографию, Фарида чуть с ума не сошла. Потому что на снимке она увидела своего мужа Гурракалона, лежащего с чужой, рыжеволосой женщиной в постели.

— Господи! — сказала она и сразу же вспомнила о характере Гурракалоне и его шутках. Видимо, он решил разыграть меня — подумала она и начала читать письмо. Но она ни черта не могла понять, так как письмо было написано на русском языке. Фарида вдруг вспомнила о Далаказане.

— Ильмурад, сбегай и позови сюда Далаказана, пусть он прочтет это письмо — сказала она.

Ильмурад побежал на улицу и через минут десять, вернулся вместе с Далаказаном, который прибежал со своим шкафом на спине.

— Вызывали, Фарида Гуппичапановна?! — спросил он, заходя через ворота во двор и задыхаясь.

— Да, Далаказанжан, спасибо что пришли. А Вы знаете русский язык? — спросила она.

— К сожеление нет, Фарида Гуппичопоновна! Хотя я являюсь крупным специалистом в области птичего языка и литературы, но не знаю русского языка. Знаю только узбекский язык — сказал Далаказан.

— Фариде пришлось обратится к почтальону, который не успель уйти далеко. Почталъон оказывается знал русский язык. Он с удовольствием согласился и принялся читать письмо, которое написано на русском языке.

Оно начиналось так:

Здравствуйте, Фарида!

Я пишу это письмо из сочувствия к Вам так как не могу молчать, после того как увидела подлый поступок мужчины, который обманул женщину, то есть Вас. Я считаю, что этот обман является оскорблением и издевательством не только по отношению к Вам, но и ко всем добропорядочным женщинам мира, вроде Вас. Да, я пишу анонимно, и хочу оставаться неизвестной, только для того, чтобы не подвергать свою жизнь опасности. Дело в том, что Ваш муж Гурракалон завел любовницу по имени Лариса, которая работает с ним на одном предприятии по производству валенок. Между прочим, Ваш муж Гурракалон зарабатывает не малые деньги, но он тратит эти денежки на казино, так как увлечен азартными играми. Каждый день, после работы, он посещает дорогие рестораны вместе со своей любовницей Лариской, чтобы выпить там дорогого вина и поесть деликатесов. Он часто покупает и дарит ей золотые цепочки, кольца и серьги с бриллиантовыми украшениями. Этот подлец, то есть Ваш муж Гурракалон, иногда рассказывает ей про вас смешные байки, и они вместе смеются, хихикают и хохочут до слез, покуривая травку. В качестве доказательства моих слов я отправляю вам фотографию сделанную мной…

Тут почталъону пришлось прервать чтение письма. Потому что Фарида потеряла сознание и упала в обморок. Испугавшись, Ильмурад приподнял мать, пытаясь привести её в чувство. Фарида пришла в себя и невольно зарыдала. Ильмурад начал успокаивать маму:

— Мам, не плачь, возьми себе в руки — проговаривал он, не зная как утешить её.

— Простите, Фарида Гуппичопоновна, что я прочел Вам письмо с таким плохим содержанием. Иногда, оказывается, излишки знаний могут превратиться в оружие зла, как, например, это случилось с открытием Альберта Эйнштейна. Эх, дурак, зачем я вообще прочитал это письмо — сказал почталъон, виновато глядя на плачущую Фариду, которая заплакала ещё сильнее.

— Ну, сволочь, ну, аферист! Ну, негодяй! Как я ему верила, а? Как я ждала его! Как он клялся в преданности и любви! Какие письма писал! В чем моя вина, Господи боже мой?! Что я тебе сделала плохого?! Ну, как же это так?.. Я же никогда не изменяла ему! Даже тогда, когда пришел мой бывший муж, я прогнала его! Ты же сам был свидетелем этого, Боже! За что меня наказываешь?! Я же всю жизнь молилась тебе и жила честно, так как Ты хотел! — рыдала она.

Скорбно попросив прошения, Далаказан отправился туда, где с нетерпением ждали его жаждущие знаний ученики во главе с пузатым милиционером с лысый головой и с ученической сумкой на плечах. Почталъон тоже.

— Вдруг Фарида резко перестала плакать и стала собираться.

— Давай сынок, собирай нужные вещи и сложи в чемоданы — сказала она.

— Куда ты, мама?! К отчиму, что ли?! Может это клевета?! Может, подождем?! Ты не спеши делать выводы. Всякое может быть в этом мире! Ведь, есть пословица — «семь раз отмерь — один раз отрежь». Мам, а мам, может не надо?.. — сказал Ильмурад.

— Нет, сынок, собирайся и разбуди Мекоила и Зулейху! Уедем из этого дома проклятого обманщика, куда глаза глядят! — плакала Фарида.

— Ты что, мам, куда поедем на таком морозе?! Мы-то ничего, а Мекоил и Зулейха не выдержат стужу. Тем более, мы не знаем, куда мы могли бы переселиться — пытался объяснить ситуацию Ильмурад.

— Ничего, не умрем, сынок. Не такие морозы мы пережили. Лучше замерзнуть на смерть на улице, чем жить в тепле с несмываемым позором, да еще в доме негодяя, который оскорбил нашу честь и издевался над нами! Раньше я боялась, а теперь нет. Я не боюсь жить даже в горах, среди хвойных лесов, где рыщут волки! Волки добрее, чем люди! — сказала Фарида.

Через часа два они были готовы, и вышли на улицу. Мекоил с Зулейха обрадовались, думая они едут в Россию, к отчиму. Фарида закрыла ворота на замок, и оставила ключи Далаказану.

— Прощайте, Далаказанжан, и простите, если мы когда-нибудь, сами того не замечая, обидели Вас. Мы Вас никогда не забудем. Вы были очень хорошим соседом — сказала Фарида дрожащим голосом, со слезами на глазах.

— Далаказан тоже заплакал, стоя на колени перед Фаридой с огромным шкафом на спине. Из глаз его катились слезы аж до самой шеи.

— Ну, что Вы, Фарида Гуппичопоновна, что Вы? Какие обиды? Наоборот, Вы мне помогали едой, когда у меня нечего было есть. Спасибо Вам за всё… Вы добрая, честная и хорошая женщина. Ильмурад тоже хороший парень. А эти маленькие мои друзья? Как же я без них теперь? Бедные, я буду скучать по вас — плакал он, обнимая Мекоила и Зулейху и целуя их в щечки.

— Прощайте, дядя Далаказан — сказал Ильмурад, тайком вытирая слезы кистью руки.

Потом он взял чемоданы, и они покинули дом Гурракалона. Далаказан, стоя на коленях в снегу с огромным шкафом на спине, плакал, глядя вслед уходящим соседям, которые медленно исчезали, растворяясь в тумане.

82 глава Заправщик Запарамин

Фарида с детьми поехали автобусом из Таппикасода в город. Поскольку стоял сильный мороз, желающих ехать в город было мало. Ильмурад заплатил за проезд и, заняв место рядом с мамой, предложил:

— Мам, может, лучше нам к дяде поехать? Он же для нас свой, всё-таки.

— Нет, сынок. Твой дядя неплохой человек, но его жена недолюбливает нас. Лучше жить в мечети или в церкви, чем жить с этой женщиной. У меня есть немного денег, которых хватит на дорожные расходы. Мы поедем в Комсомолабадскую степь. Оттуда люди уезжают в города, поэтому власти приветствуют тех, кто едет в степь, чтобы жить и работать там. Говорят, они приезжим сразу предоставляют жильё. Жить в степи, конечно, не сахар, но зато у нас будет крыша над головой и работа. Я хочу, чтобы у нас был собственный дом. Там тоже живут люди, есть школа, детские сады, магазины и так далее. В степи можно пасти рогатый скот, а во дворе держать куриц, уток и гусей. Я чувствую сердцем, сынок, что там мы будем жить спокойно и свободно. Мы поедем туда поездом. Поезд останавливается на железнодорожной станции Язявана. А из Язявана до Комсомолоабада рукой подать — сказала Фарида.

— Хорошо, мама — сказал Ильмурад.

Они ехали молча. Мекоил и Зулейха сидели у окна и задумчиво смотрели в окно, за которым уличные пейзажи, мелькали как в кинохронике.

Когда они приехали в город, опять пошёл сильный снег. На улицах, кружа снежинки в подоле невидимого длинного платья, танцевала пьяная седая вдова-метель. Усилился мороз. Пройдя по снегу, который осыпал их снежинками с ног до головы, они подошли, наконец, к вокзалу и вошли в него. Там было многолюдно и шумно как на базаре. Многие люди сидели в ожидании поезда, некоторые читали газеты, разговаривали, а некоторые спали, сидя или полулёжа на скамейках. Из репродуктора звучал голос женщины, которая объявляла, какой поезд когда и с какого пути прибудет и отбудет. Иногда она вызывала пассажиров, прося подойти к справочному бюро, так как их кто-то там ждет. Шли попрошайки с жестяными банками, от которых исходил дым исырыка. Подходя к людям, они овеивали их дымом и кричали: «Алос — алос! Инс — жинслардан халос!», как бы отгоняя от них чудотворным дымом злых духов. И просили милостыню. Взяв деньги, они продолжали кричать и дымить. Фарида с детьми заняли свободные места. Поскольку в здании вокзала было не так холодно, как на улице, Мекоил и Зулейха быстро согрелись и начали веселиться и смеяться, играя в прятки и гоняясь друг за другом.

— Эй, Мекоил, сыночек, не уходите далеко. Здесь есть плохие люди, которые крадут детей. Они поймают вас и, положив в мешок, унесут — сказала Фарида негромким голосом, опасаясь, как бы её дети не убежали далеко и не пропали.

Ильмурад пошел к кассе, купил билеты до Язявана и, вернувшись, устроился среди чемоданов и сумок с вещами. Фарида сидела, не сводя глаз с детей своих, которые играли, бегая туда-сюда. Так они терпеливо ждали прибытия поезда.

Тут возле них появился мужик лет сорока пяти, среднего роста, худощавого телосложения, седой и косоглазый.

— Это место свободно? — спросил он, глядя на Фариду своими косыми глазами, но обращаясь к Ильмураду.

— Да, пожалуйста, садитесь — сказал Илмурад, указывая на свободное место.

— Спасибо, укажон — сказал Косой и сел на сидение.

Через несколько минут он заговорил:

— Вы тоже едете в Язявон? — спросил он вежливо.

— Да — ответил Ильмурад.

Косой оказался очень общительным типом. Он сразу предложил Ильмураду познакомиться.

— Давайте знакомиться, мое имя Запарамин. Я живу в ширкате «Истиклол» Комсомолобадского района, работаю заправщиком тракторов — сказал он, протягивая руку к Ильмураду.

— Меня зовут Ильмурад, это моя мама. Это мои братишка и сестричка — сказал Ильмурад пожимая руку заправщика Запарамина.

— Очень приятно с вами познакомится — сказал, улыбаясь, косой Запарамин.

— Я еду из своего родного кишлака Етимкелди, обратно в Комсомолабад. Я часто езжу в кишлак, чтобы посетить могилу своей жены. Бедная моя Адрасчит, рано ушла из жизни — сказал и сгрустел Запарамин.

— Ие, худо рахмат килсин — сказал Ильмурад проведя ладонями рук по лицу, выражая своё соболезнование и спросил скорбным голосом:

— Простите, Запарамин амаки, чем Ваша жена болела?

— Она не болела, нет, она была совершенно здорова, перед тем умерла. Она, знаете ли, повесилась. Вот тогда я узнал, что когда человек умирает, его тело, оказывается, сильно удлиняется. Я не поверил своим глазам, увидев жену, висевшую на аркане, прикрепленном к балке коровника, еле касаясь ногами пола. Я сперва подумал, что это не моя Адрасчит, а соседка Копайсин, ну, это, жена тракториста Абдурахмана. Но подойдя поближе, я испугался, опознав свою жену, которая была низкорослая и смуглая. Она не была душевнобольной. Поэтому её самоубийство показалось мне странным и непонятным. Я тоже был вроде нормальным человеком. Ходил иногда в мечеть и молился богу пять раз в день. Правда, иногда, когда путал меня шайтан, я срывался с цепи и начинал выпивать, не просыхая неделями. Когда я выпивал, я превращался в зверя, словно оборотень, и устраивал дебош на улице, ругая, на чем свет стоит, ни в чем не повинных прохожих. Раздевшись, ходил в одних трусах, и, выбрасывая одежду в арык, топил её с помощью длинного шеста. Залезал на столбы. Придя домой, я начинал командовать, приказывая жене Адрасчит и детям, чтобы они построились и стояли смирно. И заставлял их ходить строевым шагом по нашему двору. Однажды имам мечети нашей махалли Елимжан домля отвел меня в сторону, держа меня кончиками пальцев за рукав рубахи, как будто опасаясь заразиться от меня инфекцией, и сказал.

— Что это Вы, Запарамин, то приходите в мечеть, надев чапан флейтиста и с тасбехом (с чётками) в руках, в тюбитейке, а на следующий день пьёте водку и устраиваете дебош, ругая всех подряд на улице. Иной раз Вы приходили в мечеть подвыпившим и, качаясь на молельном паласе, валили молящихся людей! У вас с головой всё в порядке?! Или Вы издеваетесь над нами? Побойтесь Бога, наконец! — сказал он.

После этого я стал ходить в другую мечеть.

Однажды после вечерней молитвы прихожу домой — дверь не открывается. Я начал бить ногой в дверь: «Открой, кричу, чего ты закрылась, Адрасчит?! Открой стерва!» «Сейчас, дадаси, говорит жена, когда Вы ушли, мне было страшно, и я закрыла дверь на замок. Теперь не могу найти ключа. Наш сын играл с ключом, и, наверное, потерял его». В этот момент мне в голову пришла мысль, что в доме находится её любовник, и сейчас он улизнет через окно с другой стороны дома. Я ветром выбежал на улицу. Гляжу — окно зарешёчено. Потом быстро побежал обратно в дом. Смотрю — дверь еще не открыта.

— Вот нашла ключ! Сейчас открою! — сказала Адрасчит.

Она открыла дверь, и я ворвался в комнату словно вихр. Я быстро проверил шкаф и другие места. Потом начал колотить жену. Бедная, так умоляла меня тогда, так умоляла, чтобы я не бил её и что она даже в мыслях своих не изменяет мне. Дети мои плакали, обнимая мои ноги и умоляя меня не бить маму. А я был и есть ревнивый человек, да еще к тому же нервный. Бил жену, пока не устал. После этого я не мог спокойно находиться в мечете. Как начинаю молиться, так сразу шайтан начинает путать меня, внушая мне подозрение в том, что пока я сижу в мечете и молюсь, жена моя занимается дома с кем-то чем-то нехорошим, и не закончив молитву, я бегу домой. Прихожу — жена стоит на углу и молится. Ну, думаю, слава Богу. Но тут начинают грызть мое сердце бульдоги-сомнения. И я перестал молиться, и снова спился. А моя бедная Адрасчит повесилась — сказал Запарамин заправщик и умолк.

— Нда-а-а, теперь, когда Вы посещаете её могилу, плачете, прося у неё прощения, наверное? — осторожно спросил Ильмурад.

— Да нет. Сидя на коленях у её могилы я говорю её, мол, не занимается ли она сомнительными делами с усопшими, которые находятся в соседних могилах — сказал Заправщик Запарамин.

Услышав это Ильмурад, окосел от удивления и он не знал, смеяться ему или плакать. Как раз в это время дикторша объявила по репродуктору, что поезд Ганжиравон — Ташкент приближается к конечной станции и, чтобы пассажиры направлялись к выходу.

— Ну вот, Ильмураджан, наш поезд подъезжает к станции — сказал косой заправщик Запарамин и встал.

Потом, желая помочь Ильмураду, поднял один из его чемоданов и сказал:

— Ого, какой тяжелый чемоданчик, кирпичи, что ли, в этом чемодане?.

— Нет — ответил Ильмурад.

— Под кирпичами я имею в виду золотые слитки — хитро улыбнулся косой заправщик Запарамин.

— Были бы у нас такие драгоценные кирпичи, мы бы не приехали в степь в такую стужу, дядя Запарамин — сказал Ильмурад смеясь.

— Да, я пошутил, Илмураджан — сказал заправщик Запарамин.

С этими словами они направились к выходу, и вышли на перрон. Снег всё ещё падал, и по-прежнему бушевала пурга.

83 глава Инфаркт

Спотыкаясь в глубоком снегу, Лариса шла быстрым шагом по улице, вдоль которой, по-волчьи завывая, мела вьюга. В туманном небе скользил бледный диск луны, словно фарфоровая тарелка в посудомойке, где клубится пар.

В тот день Лариса плакала и призналась маме в том, что влюбилась в Гурракалона и не может жить без него. Услышав такое, мама Ларисы испугалась. Потом заплакала, прикладывая к глазам край фартука проговаривая:

— Доченька, тебе мало смерти мужа, бедного Васьки, который тоже выпивал и сев за руль машины пьяном состоянии разбился в аварии. Зачем ты снова привязалась к алкоголику?! Ты же сама говорила, что он начал выпивать. К тому же он узбек из далекой Средней Азии! Как же я буду жить без тебя, если ты уедешь со своим узбеком в Узбекистан?! Ведь ты у меня одна. Я хочу умереть на твоих руках. Я хочу, чтобы ты похоронила меня и бросила горсть земли на мой гроб, перед тем похоронят меня в могилу — плакала она.

— Да ты что, мамочка, не беспокойся, я буду жить рядом с тобой, здесь в России, и не собираюсь никуда уезжать. Гурракалон не алкоголик. У него горе. Жена ему изменила. Вот поэтому он и спился. Но я на сто процентов уверена, что я его отучу от выпивки. Вот ты говоришь, что он узбек. Ну, какая разница, узбек или русский? Лишь бы был ЧЕЛОВЕКОМ с большой буквы. Все люди, которые живут на этом свете — дети Адама и Евы и называются они общим именем — ЧЕЛОВЕК! А сердцу не прикажешь. Ну, что мне теперь делать, если я сильно влюбилась в него и не могу жить без этого узбека, мама! Пойми ты меня и пощади! — сказала Лариса и тоже заплакала.

Мать обняла Ларису, и они вместе плакали, сидя на кухне.

С такими мыслями она шла, скрепя снегом. Стоял густой туман, и трудно было различать лицо прохожих.

Недавно ей позвонил Гурракалон по телефону-автомату и сообщил, что будет ждать её в ночном кафе «Одинокая гармонь». Пока Лариса шла в кафе, её волосы, которые торчали из-под пухового платка, брови и ресницы, покрылись инеем. Своим видом она напоминала одинокого полярника, который идет по тундре пешком, где рыщет стая голодных белоснежных полярных волков.

Наконец, она вошла в кафе, стряхнув у двери снег со своих итальянских сапог. Гурракалон сидел за столом у окна. На столе стояла ваза с живыми цветами, графин наполненный водкой и горели свечи, освещая печальное лицо Гурракалона. Он был похож на христианина, который молится при зажжённой свече у алтаря, где висит огромная икона с изображением пригвожденного к кресту Иисуса Христа.

— Ну, пришла? — сказал Гурракалон, глядя на Ларису опечаленными глазами.

— Да — сказала Лариса, снимая свое серое пальто с меховым соболиным воротником и пуховый платок.

Между тем, официант принес бутылку шампанского со льдом в красивой корзине. Гурракалон взял бутылку и хотел, было, откупорить её, но тут его остановила Лариса.

— Нет, не надо, не открывай, Гурракалон. Я не хочу пить. Я хочу просто посидеть рядом с тобой и поговорить — сказала она.

Гурракалон поставил бутылку обратно в корзину и начал наливать себе в рюмку водку из графина. Тут снова вмешалась Лариса и остановила его, слегка касаясь руки Гурракалона.

— Нет, не надо. Прошу тебя, Гурракалон, ради всего святого, не пей! Ты сильный человек и не сдавайся, борись с невзгодами, как настоящий мужчина! Забудь о ней раз и навсегда. Она не стоит твоих страданий — сказала Лариса, гладя руку Гурракалона своей мягкой и нежной ладонью.

Гурракалон молча глядел в ночное окно.

— Я говорю эти слова, как друг. Если бы у меня были корыстные мысли, я бы выпила бы с тобой и сказала бы, что всё утешение находится в водке и в вине! Водка — это жидкое горе, которое находится в бутылке, словно злой джин! Вон сколько людей погубила она, даже страшно подумать! Сколько семей она разрушила! Опомнись, Гурракалон, и не пей это зло! Мстить надо, но не насильственным путем. Ты должен начать свою жизнь заново! Живи так, чтобы увидев твои успехи, она осознала свои роковые ошибки и попросила у тебя прощение, стоя на коленях. Вот как надо наказывать людей, которые предали тебя, или оскорбили! — продолжала она.

Гурракалон задумался, и потом сказал:

— Ты права, Лариса, ты умная! Да, во что бы то ни стало я должен бороться с невзгодами и побеждать их! Да, я должен начать жизнь заново! Говорят, что друзья познаются в беде. Я лишний раз убедился в этом. Спасибо, Лариса, что ты не бросила меня в трудный момент моей жизни! — сказал Гурракалон.

Услышав такие слова, Фарида от радости заплакала, улыбаясь сквозь слезы:

— Ну вот, твои глаза открылись, бедненький — сказала она, продолжая гладить руку Гурракалона.

Гурракалон позвал официанта и заплатил ему за свечу, закуски, и за водку с вином, которые они даже не пригубили.

— Пойдём, Лариса, погуляем лучше на свежем воздухе! — сказал Гурракалон, одеваясь.

Он помог Ларисе одеться, и они вышли на улицу. В стужу снег еще сильнее скрипел в густом тумане. Машины передвигались осторожно, медленно, как во время похоронной процессии…

— Ах, как я люблю зиму, снег и мороз! А, знаешь, Лариса, этот белый снег напоминает мне наши хлопковые поля! — сказал Гурракалон, взяв Ларису под руку.

— А я никогда не видела настоящего хлопчатника. Разве что в книге по ботанике и по телевизору — сказала Лариса.

— Хлопчатник похож на розу. Только цветы у него — белые и пушистые. Представь огромное поле, усыпанное большими цветущими белыми розами! — сказал Гурракалон.

— Какая красота! — восхищённо вздохнула Лариса, представив себе бескрайнее поле, на котором цветут бесчисленные белые розы. И, помолчав, продолжала:

— А ты покажешь мне когда-нибудь этот пейзаж, то есть поле с белыми розами? — спросила она.

— Почему бы и нет, конечно, покажу, если ты этого желаешь. Мы с тобой съездим в Ташкент, Самарканд, Бухару и многие другие города моей родины! — сказал Гурракалон. В Самарканде есть мавзолей великого Тамерлана, который когда-то завоевал полмира. Посетим и эти места. Заглянем на шумные восточные базары, где пахнет дыней и шашлыком. Если ты не пробовала настоящую узбекскую дыню, то тогда потеряла многое! Настоящие дыни растут только в Узбекистане. Они слаще, чем мед. Я угощу тебя такой дыней, и потом ты будешь всю жизнь вспоминать её вкус. Мы с тобой поднимемся на ослах в горы Бурчимулла и Чимган, будем есть вкусный узбекский плов руками — сказал Гурракалон.

— Ой, как интересно! Я никогда не ездила на осле. А как можно есть плов руками, это как-то не гигиенично, а вдруг заболеем — сказала Лариса. Гурракалон впервые за последнее время улыбнулся и ответил.

— Нет, Лариса. Напротив, есть пищу руками полезно для здоровья. Если ты думаешь, что есть ложкой это гигиенично, то это не совсем правильно. Ведь с помощью одно и тоже ложками едят многие люди, и это неприятно как-то, даже когда их моют до блеска. А мытьё рук, — это мытьё твоих собственные живых природные ложек, которые подарил тебе, не кто-нибудь, а сам Всемогущий Бог! Кроме того, великий узбекский ученый Абу Али Ибн Сина, в мире его еще называют Авиценной, который родился в Бухаре, сказал, что на кончиках пальцев человеческих рук есть нервы, и когда они касаются пищи, тут же в желудке выделяется кислота, которая помогает переваривать пищу — сказал Гурракалон.

— Ах, вот как — удивилась Лариса.

Потом спросила:

— А когда ты сваришь узбекский плов для меня? Я очень хочу попробовать его — сказала она.

— Да, хоть завтра — ответил Гурракалон.

— Договорились. Мы купим на базаре ингредиенты и сварим плов у нас. Мама моя обрадуется, узнав, что ты бросил пить спиртное навсегда. Заодно рассмешим её, кушая плов руками — сказала Лариса.

— Хорошо — согласился Гурракалон.

Но неожиданно он остановился, приложив руку к левой стороне груди и закрыв глаза. Потом прислонился к Ларисе. Она испугалась и с силой старалась удержать падающего Гурракалона и закричала:

— Ой, что с тобой, Гурракалон?! Сердце, что ли?!

— Да — с трудом произнёс Гурракалон, искажая лицо от невыносимой боли и задыхаясь. Он прилег на снег.

Лариса в растерянности и в страхе, начала массировать Гурракалону грудную клетку. Потом взяв охапку снега, сказала:

— На, милый, поешь снега! Не умирай, слышишь, не умирай! Не покидай меня одну! Я не могу жить без тебя! Я люблю тебя! Слышишь?! Держись, я сейчас позову людей на помощь! — сказала она плача.

Но тут Гурракалон резко обнял Ларису и начал страстно целовать её в губы. Лариса, поняв, что он притворялся, начала бить Гурракалона своими нежными кулаками, проговаривая:

— Ах, ты негодник? Ах, ты обманщик!

С этими словами Лариса начала пихать в рот и в воротник Гурракалона холодный снег. Гурракалон, защищаясь от неё, смеялся. — Ну всё, хватит, милая, я пошутил! — сказал он всё смеясь. Лариса чуть ли не полностью покрыла его снегом. Но когда Гурракалон стал крепче обнимать её, она усмирилась. После этого они начали целоваться, лежа прямо на заснеженном тротуаре. В густом тумане над ними тускло светил уличный фонарь.

84 глава Арест опасного сапожника Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума

Когда низкорослый пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах сидел по большой нужде в сортире шкаф-школы, то есть в покрытых снегом юлгуновых зарослях, краснея от напряжения и вздувая артерии шеи, от тайных пернатых информаторов неожиданно поступила стратегически важная информация. Сообщалось, в частности, что злоумышленник, который украл докторскую диссертацию у великого учителя Далаказана Оса ибн Косы, найден. Им оказался некий великий сапожник рецидивист ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Птичка-информатор даже назвала точный адрес того места, где злоумышленник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум торговал валенками, украденными на базаре у бедного Ильмурада. Низкорослый пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах по разрешению домли Далаказана повел взвод троечников, которые учились в его шкаф-школе на спецоперацию по захвату опасного рецидивиста Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Низкорослый пузатый милиционер с короткими руками и кривыми ногами, разработал сверхсекретный план захвата опасного сапожника. Он решил использовать шкаф-школу как передвижной деревянный плацдарм, а из учеников шкаф-школы сделать живой щит. Он даже дал название этой секретной спецоперации — «Деревянный панцирь двуногой черепахи». Он назначил шофером и одновременно сапером домлю Далаказана Оса ибн Косу. Для руководства операцией пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, должен был находиться внутри шкаф-школы, и наблюдать за ходом операции через специально прорезанные щели. Чтобы люди на базаре не заметили, как передвигается деревянный плацдарм сквозь толпу, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах тщательно замаскировал шкаф-школу домли Далаказана Оса ибн Косы, накрыв её хвойными ветками юлгунов, диких тополей и ив, которые росли на берегу реки Тельба-дайро.

И вот они отправились пешком в город Ганжировон, где торговал краденными на базаре валенками особо опасный сапожник рецедивист ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Они не только свою военную технику, но и себя замаскировали сорванными травами и веточками деревьев так, что увидев их люди удивлялись, как этот огромный стог сена передвигается без какого-либо вмешательства человека.

Наконец, группа захвата специального назначения во главе с низкорослым пузатым милиционером с лысой головой и с ученической сумкой на плечах незаметно вошла на территорию базара и стала передвигаться, ориентируясь по карте, сливаясь с толпой покупателей, продавцов и жуликов-карманников, которые чистили карманы зевак в толкучке. Подойдя к намеченной цели, они услышали голос опасного сапожника рецидивиста ХХI века Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума:

— Налетай, народ! Свой огород! Прочные теплые валенки российского производства! Эти валенки имеют целебное свойство! Они улучшают кровообращение в организме человека! Покупайте валенки, изготовленные из чистой овечьей шерсти!

Тут он увидел человека в одних плавках, который ходил по снегу босиком и без верхней одежды, и закричал ему:

— Эй, ты, который в плавках, тебе что, жить надоело?! Не ходи босиком по снегу на таком морозе-то! А вдруг захвораешь и… Давай быстро покупай валенки и надень их на свои студёные ноги, идиот! — сказал он.

— Да ты не кричи, торгаш! Ходить в верхней одежде, особенно в валенках, противоречит нашей философии! Мы, моржи, ходим в морозную погоду в одних плавках и купаемся в ледяной проруби. Это — высочайшее искусство! У нас есть особая политическая партия моржей, а я являюсь членом и главным агитатором этой партии. Мы считаем, что люди всей планеты должны выбросить ненужную верхнюю одежду и научится жить легко, без лишних затрат на одежду, обувь и головные уборы! Если человечество будет жить так, как мы рекомендуем, мир быстро разбогатеет и преодолеет мировой кризис! Улучшится здоровье всего населения планеты, и не будет нужды в вонючих таблетках и вообще в медикаментах! Всё человечество будет закалённым, ведя здоровый образ жизни! А ты предлагаешь мне надеть валенки! Придет день, когда всё прогрессивное человечество осознает, наконец, насколько важен этот проект, и все до единого станут моржами! Они будут нырять в ледяную прорубь, и плавать подо льдом, словно тюлени и пингвины! Будут жить в гармонии с природой! Вот тогда ты точно останешься без работы, торгаш несчастный! Никто не будет покупать твои валенки, и ты разоришься, буржуй поганый! — сказал человек, который в лютый мороз ходил по снегу босиком, в одних плавках.

— Ну, ты, придурок! Одевайся и поменьше ныряй в прорубь! Наверное, твой мозг замерз, когда ты плавал в ледяной воде как тюлень или пингвин! Вот увидишь, скоро у тебя во рту вырастут огромные клыки, ноги твои превратятся в хвост, а руки — в плавники! И когда ты будешь лежать в ванне наполненной ледяной водой, твоя жена с перепугу убьет тебя, шарахнув тебя бамбуковой палкой по твоей безмозглой башке! Ты и лидер твоей партии моржей и хреновы члены её не получат ни одного голоса нашего народа на президентских выборах! Потому что политическая программа вашей так называемой партии пингвинов заведёт общество в тупик! Подумай сам, если осталось хоть немножко ума в твоей дурной башке, что будет, если люди всей планеты перестанут одеваться и будут ходить зимой и летом в одних плавках! Ведь будет катастрофа! Крах настигнет экономику всего мира! Заводы фабрики остановятся, закроются все магазины и супермаркеты, в которых торгуют одеждой! Обанкротятся крупнейшие бизнесмены мира и рухнут биржи! Локомотив мировой экономики сойдёт с рельсов, и начинается третья мировая война! Не-ет, ты, оказывается, — нудист, враг всего человечества! Тебя надо убить! — сказал великий сапожник рецедивист ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

И, поймав этого человека в одних плавках, который босиком ходил по глубокому снегу на базаре, начал бить его валенком. Тут вышел из тщательно замаскированной засады низкорослый пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах и крикнул:

— Всем оставаться на местах, базар оцеплён военной техникой! Вырваться из этого окружения практически невозможно! Даже тогда, когда вы возьмете в заложенники всего народа нашей страны, вы тутже будете уничтожены вместе с народом! Нам нечего терять! Господин особо опасный сапожник рецедивист ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум! Вы арестованы, и подозреваетесь в краже докторской диссертации нашего учителя товарища Далказана Оса ибн Косы, который в своей шкаф-школе дает учащимся уроки птичьего языка и литературы! — сказал он и со своим взводом начал заламывать руки сапожнику рецедивисту Абдель Касуму. Тот начал оказывать сопротивление, перекидывая из одной руки в другую острое шило, ожидая подходящего момента, чтобы ударить оперативнику шилом в область шеи или в глаз. Наконец, он ударил шилом низкорослого пузатого милиционера с лысой головой и с ученической сумкой на плечах в область грудной клетки с левой стороны, где находится сердце. Но, к его сожалению, острое шило согнулось буквой «Г». Низкорослый пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой на плечах неожиданно с хитрой ухмылкой вынул из-под полы гимнастерки расплющенную алюминиевую миску, которая спасла его сердце от укола шилы, и бросил её в лицо сапожнику рецидивисту ХХI века. Тот, пытаясь спастись от летящего режущего оружия низкорослого пузатого милиционера с лысой головой и с ученической сумкой на плечах, отскочил назад, споткнулся и упал. Тут взвод низкорослого пузатого милиционера с лысой головой и с ученической сумкой на плечах напал на Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума, и им удалось арестовать его, связав ему руки и ноги веревкой, на которую сапожник рецедивист развесил валенки, которые он украл на базаре у бедного Ильмурада.

85 глава Странный художник Хорухазон Пахтасезонувуч

Наконец, семья Фариды в сопровождении заправщика Запарамина приехала в Комсомолабадские степи и им, как полагалось, дали кирпичный дом с двором. Правда, дом требовал ремонта, но, несмотря на это, радости Фариды и её детей не были границ.

— Вот наконец-то! Теперь у нас тоже есть крыша над головой — собственный дом! Как хорошо иметь свой дом! Спасибо тебе, Господи! — сказала Фарида, утирая слезы радости.

Тут возле их дома появился один из соседей в тяжелом старомодном пальто и в заячьей шапке серого цвета с оторванной ушанкой, худой, невысокого роста, с острым носом и с зелеными глазами без бровей и ресниц. Он стоял перед ними в залатанных валенках, приветливо улыбаясь.

— С новосельем, новые соседи! — сказал он, почёсывая небритую щеку.

— Спасибо! — сказала Фарида, улыбаясь ему в ответ.

— Давайте сразу знакомится, мое имя Хорухазон Пахтасезонувуч. Я по профессии художник-баталист — сказал человек в тяжелом старомодном пальто и в заячьей шапке серого цвета с оторванной ушанкой, худой, невысокого роста, с острым носом и с зелеными глазами без бровей и ресниц.

— Очень приятно. Меня зовут Фаридой а это мой старший сын Ильмурад. А те двое маленьких — это Мекоил и Зулейха — сказала Фарида.

— Простите, Хорухазон Пахтасезонувуч-ака, а что такое баталист? — спросил Ильмурад вежливо.

— Художник баталист — это чек, который рисует войну. Хотя я и не признанный художник, и хожу всегда голодным как бездомная собака, в старой рваной одежде, которые люди выбрасывают или сделают из неё пугало огородное или же используют в качестве подстилки для собаки в конуре, но я не унываю. Наоборот, я твердо уверен, что после моей кончины мои картины будут распродаваться нарасхват. Даже этюды, которые я рисую акварелью просто так, от нечего делать, и беглые наброски на бумаге, которые я делаю углём, будут уходить с молотка на международных аукционах по цене от пяти-десяти тысяч долларов до нескольких миллионов евро! Они будут выставлены в парижском Лувре, куда я всю жизнь мечтал поехать, но не мог из-за нехватки денег, и вряд ли смогу поехать туда до своей кончины. Но село, в котором вы поселились — просто рай для художников-баталистов — сказал художник Хорухазон Пахтасезонувуч.

— Как это? Я что-то не врубаюсь, Хорухазон Пахтасезонувуч-ака. Вы рисуете битву там, где со времен борьбы красных с басмачами не было войны… Аа-ах, как же я дурак не догадался сразу-то. Значит, Вы рисуете по памяти, вспоминая кадры из кинофильмов, или придумываете сюжет? — сказал Ильмурад.

— Да нет, что Вы, Ильмураджон, разве я похож на халтурщика?! Я пишу произведения искусства на холсте только с натуры! — сказал с гордостью художник Хорухазон Пахтасезонувуч, почёсывая грудь и подмышки. И продолжал: «дело в том, что справа от вашего дома живет Инабудун, он же отец Игумей, а слева находится дом муллы Сурабудуна. Что интересно, они оба являются сыновьями одного отца и одной матери, то есть они — родные братья. Но они каждый день дерутся. Святой отец Игумей-Инабудун построил у себя маленькую церковь с крестом на куполе, во-он, видите?! Ну, вот. Потом он воздвиг на чердаке своего дома колокольню, где он во время службы звонит в них. Колокольного звона боятся птицы и сельчане тоже. Они обращались с жалобой на него в суд, но Инабудун, он же отец Игумей, не прекращал свою деятельность ни на день, даже после того как он отсидел пятнадцать суток, заплатив большой штраф. А мулла Сурабудун, то есть родной брат Инабудуна, святого отца Игумея, построил мечеть и тоже молитвой оглашал азан, залезая на минарет и зазывая людей на молитву. Вот они и дерутся, вдохновляя меня, и я бешеными движениями рисую их, то с камнем в руке, то с палкой. Рисую я с особым наслаждением их кровавые лица, разбитые носы, выбитые зубы, порванную одежду, похожую на наряд клоуна. Особенно интересно рисовать их дерущиеся жен, рвущих друг другу волосы и платье. Однажды из хакимията приехали люди и стали упрекать братьев, дескать, какие вы люди, черт побери, раньше боялись даже говорить о Боге, а теперь, когда мы дали вам свободу, вы, вместо того, чтобы воспитать наш народ в духе высокой нравственности, сразу начали драться между собой, на смех детям! Вы же братья, дети одного отца и матери! Почему вы не можете жить в мире и согласия как все остальные?! Неужели так трудно вам жить вместе, найдя общий язык?!»

Потом представитель хакимията приказал участковому милиционеру Почтасоветову, чтобы тот выключил микрофон, с помощью которого мулла Сурабудун оглашал азан из минарета мезана, а у Инабудуна, то есть у отца Игумея, снял язык с колокола. Участковый Почтасоветов выполнил задачу. После этого представитель хокимията передал мулле Сурабудуну решение о том, что отныне он будет оглашать азан беззвучно, то есть только шевеля губами, чтобы своим голосом не мешать сельчанам спать.

— А ну-ка, пожмите друг другу руки! — сказал представитель хакимията по религиозным делам.

Мулла Сурабудун и Инабудун-Игумей пожали друг друга руки.

— Теперь подпишите этот документ о вечном примирении! — сказал снова представитель хакимията.

Братья подписали документ, и представители ушли. Но не успели они отойти на несколько шагов, как братья снова начали ругаться.

— Это ты во всем виноват! Из-за тебя сняли язык с моего колокола! — сказал Инабудун — святой отец Игумей.

— Нет, это ты виноват! Из-за тебя я буду теперь оглашать азан беззвучно, шевеля только губами! — закричал мулла Сурабудун.

Потом между ними завязалась долгожданная мною драка, и я начал писать маслом на холсте картину, которую я назвал «Комсомолабадский армагеддон». Так что, дорогие новые соседи, мой вам совет: укрепляйте оборону, пока не поздно, ройте окопы с блиндажом в своем дворе и будьте всегда готовыми к войне! — объяснил художник баталист Хорухазон Пахтасезонувуч.

— Нда-а-а — сказал Ильмурад.

Тут на улице раздались дикие крики и по воздуху полетели камни, половинки жженых кирпичей, обломки бетона и прочие орудия. Один большой камень влетел во двор нового дома Фариды и попал прямо в окно. Хорошо, что в окнах не было стекол, иначе они разбились бы вдребезги. Один обломок бетона чуть не попал Фариде в голову.

— Началось! — радостно крикнул художник Хорухазон Пахтасезонувуч и побежал домой с криком:

— Я быстро принесу свой этюдник! Самый раз! — радовался он.

— Да-а, оказывается, художник действительно говорил серьезно! Я думала, что он шутит! Быстро бегите, дети, домой! Прячьтесь! — крикнула Фарида.

Мекоил с Зулехой забежали в дом и скрылись за чемоданами. Ильмурад выбежал на улицу, где шла крововая война между родными братьями из-за пустяков. Схватив друг друга за горло, они били друг друга по лицу и струей сочились крови. К ним присоединились их ученики, некоторые из которых учились в кельях, другие — в худжрах.

— Крестовый поход! Армагеддон! — кричали одни, сверкая крестами на шее.

— Аллах акбар! — кричали другие с чалмой на голове.

Летели камни. Плакали женщины. Дети тоже плакали, прячась за спины своих мам. Эта мрачная сцена безмерно радовала художника баталиста по имени Хорухазон Пахтасезонувуча, он спешно писал свою картину, используя в основном красную краску. Работал он, несмотря на летящие камни, словно журналист, который снимает на камеру бой под шальными пулями, в котором умирают ни в чём не повинные люди.

Через час подоспела оперативная группа милиционеров, и их начальник приказал, крича в рупор:

— Всё! Надоели эти братья! Быстро арестуйте их затолкайте в воронок!

Нам теперь стало ясно, что братьям религиозникам нельзя было давать свободу, так как они могут не только убить друг друга, но и уничтожить всё население Комсомолабада! Отправим их в концлагерь, и пусть они там сгниют! Они, видать, не достойны оставаться на свободе! — сказал начальник.

Тем временем его оперативники начали действовать и блестяще выполнили приказ своего командира: арестовали братьев-драчунов и затолкали их в воронок. Когда они начали отъезжать, художник баталист по имени Хорухазон Пахтасезоновуч поднял свои вещи и побежал в сторону воронка с криком:

— Постойте! Арестуйте и меня тоже! Мне нужно запечатлеть их, когда они будут драться в тюрьме и на зонах!

Начальник дал добро, и милиционеры затолкали в воронок художника-баталиста Хорухазона Пахтасезоновуча тоже. После этого они бросили ему его этюдник с планшетом и закрыли железные двери бронированного автозака.

86 глава Зазабузамазаев Важакторбоказа

Раньше Фарида думала, что в пустыне и в степи вовсе не бывает снега, но оказалось, что это не так. Бывает. Особенно нравилась ей Комсомолабадская степь в часы безмятежного покоя, когда кругом стояла такая тишина, что можно было услышать стук своего сердца. Воздух здесь чище, чем в городе Ганжираван и в Таппикасоде. Потому что тут нет шумных автотрасс, где выхлопные газы автомобилей загрязняют окружающую среду. Раньше Фарида представляла себе степь с бескрайними песчаными дюнами и саксаулами, которые воют на ветру как голодные шакалы. Но здесь, на Комсомолабадских просторах, её удивили ивовые рощи, простирающиеся вдоль глубоких оврагов и берегов степной реки Джуга, заросли степных можжевельников и покрытые снегом оливковые рощи. Правда, все эти пейзажи вырисовывались на фоне песчаных дюн, покрытых снегом, но это придавало степному пейзажу особую красоту с его различными оттенками зимних красок. И люди здешние были дружелюбными, никакой враждебности с их стороны она не чувствовала. Они приходили к Фариде не просто, чтобы познакомиться с ней, но и старались всячески помочь ей. Приносили с собой кто матрац с подушкой, кто раскладушку, кто ещё что-нибудь.

Ильмурад заклеил окна полиэтиленовой пленкой, которую принес заправщик Запарамин со склада совхоза «Истиклал» по приказу директора совхоза товарища Бужикасама Дуглатувуча. Фарида поблагодарила Бужикасама Дуглатувуча за оказанную помощь, особенно за восемь мешков угля, а также за сахар и макароны.

— Да, не за что благодарить меня, Фарида Гуппичопоновна! Завтра заправщик Запарамин привезет Вам телевизор. А весной мы намерены удивить Вас еще одним сюрпризом! Правление совхоза выделит Вам корову с теленком! — сказал Бужикасам Дуглатувуч, закуривая сигарету без фильтра и кашля в кулак.

— Да?! Ой, как хорошо! Спасибо, Бужикасам Дуглатувуч! — сказала счастливо улыбаясь Фарида.

— Урра-а-а, нам дядя директор подарит телевизор и корову с теленком! — кричал Мекоил.

— Корова — тебе, а теленок — мне! — радовалась Зулейха, заранее распределив обещанный директором совхоза домашний скот.

— А вы, маленькие, слушайтесь маму и помогите ей! Не то дядя Запарамин отрежет ваши уши! — сказал Бужикасам Дуглатувуч.

Потом, обращаясь к Ильмураду, сказал:

— А ты, лентяй, готовься. Мы тебе отправим учиться на тракториста. Будешь ты у нас трактористом. Только обещай, что, немного поработав, не уедешь в город или в соседние страны в поисках красивой и роскошной жизни. Красиво жить везде можно. Только для этого человек должен любить свою страну и работать честно на блага своей Родины! — сказал Бужикасам Дуглатувуч.

— Спасибо, Бужикасам Дуглатувуч! Я люблю профессию тракториста, люблю поля и просторы, люблю свою Родину! Я обязательно стану трактористом и буду работать в этом совхозе! — пообещал Ильмурад.

— Молодец! — докуривая окурок, сказал Бужикасам Дуглатувуч и, попрощавшись, уехал на своем служебном «Виллисе» вместе с заправщиком Запарамином.

Фарида с Ильмурадом принесли уголь с дровами и развели огонь в печке из жженого кирпича с таким большим горнилом, что в неё, можно было класть хоть метровые поленья. В доме сразу потеплело, и семья приступила к уборке. Через часа два в доме воцарились чистота и порядок, и в тёплой комнате стал ощущаться комфорт.

После обеда, оставив маленьких детей старшему сыну, Фарида направилась в центр совхоза, чтобы сдать документы для зачисления Мекоила с Зулейху в школу и в детский сад. Заодно поискать себе работу. Выйдя на улицу, она увидела, как из дымохода её дома поднимается дым.

— Жаль, что у окон нет стёкол, и дети не могут помахать мне рукой из окна — подумала она. Ну, ничего, как только получу первую зарплату, куплю стекло для окон, потом занавески, ковры и кухонную утварь, хрустальную посуду и всё такое прочее.

С этими мыслями Фарида пошла по заснеженной улице, кутаясь в пальто. Не доходя до центра совхоза, у водокачки, покрытой огромными сосульками, она увидела женщину в телогрейке и в пуховом платке и удивилась. Потому что, несмотря на холод, женщина писала картину на планшете, прикрепленном к этюднику на треножнике. Вглядываясь в сторону улицы, по которой шла Фарида, она работала кистью, согревая немеющие пальцы рук своим дыханием. А еще она топала ногами, чтобы согреть ноги на лютом морозе.

— Здравствуйте — поприветствовала её Фарида, проходя мима неё.

— Здравствуйте! — ответила художница — я слышала, Вы переселились в наше село. С новосельем Вас!

— Спасибо, сестричка! — поблагодарила её Фарида и спросила:

— А Вы что, художница?

— Да, и мой муж тоже художник. Только он баталист, а я предпочитаю реализм. Это направление в живописи, считается устаревшим, но, благодаря ему, я могу выразить свои мысли и чувства с большей лёгкостью, чем картинами в каких-либо современных жанрах живописи. В отличие от своего мужа-баталиста, которого вчера оперативники арестовали вместе с братьями священнослужителями, архиепископом Инабудуном-Игумеем и муллой Сурабудуном, я изображаю не войну, а тишину. В этом селе женщины не понимают меня, как не понимают вообще ничего в искусстве. Ну, как Вам объяснить? Вот я, например, считаю, что человек это — не человек на самом деле, а кувшин, сделанный из глины. Человеку дана жизнь на время, и в течение этого времени он, или она, должны наполнить этот кувшин светом и добром, перед тем как уйдут в мир иной. Исходя из содержимого сосуда, Бог в Судный день отправит кого — в рай, а кого — в ад. То есть чек может собирать в этот кувшин на протяжении своей жизни не добро и свет, а какие-то греховные дела и поступки! Я говорю об искусстве, а они сплетничают.

Однажды две подруги, Исмигуль и Джахангуль, попросили меня, чтобы мой муж Хорухазон Пахтасезоновуч написал их портрет. Он выполнил их просьбу, но эти женщины сильно обиделись на него, посчитав, что Хорухазон Пахтасезоновуч нарисовал их рожицы не пропорционально. По их словам, между двумя нарисованными глазами не вмещается еще один глаз. Глаза наши, говорят они, изображены слишком близко друг от друга. И уши наши тоже не женские, не такие как мы этого хотели. Наши, грят, уши похожи на лопухи, как у гладиаторов. И зрачки, грят, наши глядят в разные стороны. А зубы! Зубы, грят крупные, как у ржущей лошади! Ты, грят куда смотрел, когда рисовал наши плечи, Хорухазон Пахтасезоновуч! Гляди, наши плечи изображены как спины гиены, которая бежит, хихикая, по Серенгетти. А нежные волосы наши напоминают гриву оборотня!

Хорухазон стал объяснять им. Вы, грит, дуры, ничего не понимаете в искусстве! Это я нарисовал вас в стиле Пабло Пикассо! Это же сюрреализм! Я рисую не какую-нибудь рожу, а душу человека! Исмигуль и Джахангуль возразили ему, зачем им, грят, этот Пикассоп, лучше бы, грят, ты нарисовал нас в стиле узбекского художника Чингиза Ахмарова!

— Плевали мы на искусство, которое позволяет художникам издеваться над женщиной! — сказала одна особа по имени Мусрильдагуль, которая бегала туда-сюда, размахивая на ветру своим шёлковым платком, как флагом зависимой страны!

— А что, правильно! — потвердила её слова толстая женщина Атласчит.

— Знаете, после этого мой муж Хорухазон Пахтасезоновуч, сильно расстроившись, совсем перестал рисовать в стиле Пабло Пикассо — продолжала свой рассказ художница. Он стал писать свои грандиозные картины на темы баталий. То есть он назло этим женщинам стал художником баталистом. Начал изображать в своих картинах сцены кровавых схваток, которые происходили каждый день между родными братьями Инабудуном — святым отцом Игумеем и муллой Суробудуном на религиозной почве. Дело дошло до того, что, в конце концов, его тоже арестовали и отправили в концлагерь вместе с непримиримыми братьями религиозниками. А я вот, продолжаю рисовать печальные закаты Комсомолабадских степей, лунные ночи, безлюдные заснеженные просторы. Образно говоря, я нашла себе подругу. Я подружилась со степью. Я рисую, а она молчит и в часы утреннего тумана, и тихими закатами. Но я прекрасно понимаю её без всякого переводчика…

Фарида взглянула в планшет, прикрепленный к этюднику и, увидев свое изображение на фоне безлюдной улицы, покрытой снегом, сказала улыбаясь:

— Вы молодец, хорошо у Вас получается.

Жена художника баталиста Хорухазона Пахтасезоновуча поблагодарила Фариду за комплемент и спросила:

— Как Вас звать-то?

Фарида представилась.

— Очень приятно с Вами познакомится. — сказала жена художника баталиста Хорухазона Пахтасезоновуча. Мое имя Фатила.

— Красивое имя — сказала Фарида, и, попрощавшись, пошла дальше.

К вечеру она вернулась домой и приготовила ужин. После ужина Фарида постелила матрацы с одеялами на пол и уложила Мекоила с Зулейха спать. Ильмурад расположился раскладушке. Сама она легла спать рядом с маленькими детми.

Фариде снился летящий в небе вагончик, в котором когда-то располагалась ремонтная мастерская Гурракалона. Это был вагон-аэробус, командиром корабля которого был летчик-космонавт полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа. На борту авиалайнера находились только несколько пасажиров, так как салон бил напичкан высококачественными валенками, которые переправлялись из России в Узбекистан. На передных сидениях сидели Гурракалон со своей Ларисой, которые пили на брудершафт шампанское из больших бокалов, и, не закусывая, страстно целовались протяжным эротическим поцелуем. Лариса звонко смеялась. Гурракалон тоже улыбался ослепительной голливудской улыбкой. Они были счастливы. За ним сидел учитель птичьего языка и литературы Далаказан Оса ибн Коса с огромным шкафом на спине, где расположились ученики во главе со старостой класса — пузатым милиционером низкого роста, с лысой головой и с ученической сумкой за плечами. Чтобы не терять зря времени, домля Далаказан Оса ибн Коса читал своим ученикам лекцию на тему «Функции речи и грамматическая взаимосвязь синтаксиса с морфологией в птичьем языке». Командир воздушного судна полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа пел песню за штурвалом и, видимо, тоже был подвыпивший. Он вёл лайнер на большой скорости, то резко делая вираж, то поднимая, то снижая высоту, то делая мертвую петлю. Пассажиры жаловались, а полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа ржал. Фарида горела в адском пламени ревности, глядя на Гурракалона, который целовался взасос с Ларисой. Тут неожиданно один из пассажиров встал с места и взял в заложники грудастую блондинку-стюардессу приставив к её горлу шило. Фарида сразу узнала этого воздушного террориста. Это был великий сапожник ХХI века и опасный рецидивист Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Он кричал угрожая шилом:

— Эй ты, Зазабузамазаев Важакторбоказа! Немедленно разверни свой летающий гроб в сторону города Ганжираван! Иначе этой стюардессе — конец! Я не буду церемониться как некоторые воздушные террористы! Вжик — и проколю ей беленькое горлышко! И будет она кровью харкать! И её лёгкие наполнятся не воздухом, а кровью! Если ты думаешь, что после этого она будет жить, то ты ошибаешься, приятель! Давай, разворачивай своего летучего голландца, гад, и спроси у кого-нибудь свободную полосу в аэропорту. Считаю до трех! Ну! — грозно произнёс великий сапожник ХХI века и опасный рецидивист Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Ну, хорошо, товарищ воздушный террорист, хорошо! Только не убивайте мою прекрасную любовницу! Сейчас я постараюсь связаться с диспетчерами!.. — сказал командир воздушного судна полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа. Спустя несколько минут он снял с ушей наушник и сказал:

— Простите, доблестный воздушный пират, дело в том, что на аэродроме все полосы заняты! Куда прикажете приземлиться?! Скажите только адрес запасных аэродромов Ваших дружков, и я посажу аэробус! Только с одним условием. Не убивайте мою грудастую подругу! — умолял командир воздушного судна полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа.

— Если хочешь, чтобы я оставил в живых твою грудастую любовницу, посади своё воздушное корыто прямо на базаре, где я недавно торговал валенками! — сказал великий сапожник ХХI века и опасный рецидивист Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Что Вы, господин воздушный пират, дык там же полно народу! — взмолился командир воздушного судна полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа.

— Ах, та-а-ак! Ну, тогда попрощайся со своей пилоткой! — сказал великий сапожник ХХI века и опасный рецидивист Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, готовясь проткнуть стюардессе горло шилом.

— Хорошо, хорошо, господин террорист, пусть будет так как Вы приказали! — сказал командир воздушного судна полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа, разворачивая вагон-лайнер в сторону города Ганжираван, где был вещевой рынок. Он резко пошёл на снижение, и вагон с бешеной скоростью и с ревом полетел вниз. В салоне началось паника. Пассажиры, которые оказались заваленными валенками, все как один начали орать от страха. Фарида тоже.

Когда она проснулась, во дворе было ещё темно. Чтобы подавить страх, она поднялась и выпила воду.

87 глава Наводнение

По круглому стадиону, который висит на стене, бегут два атлета: один — длинный другой — коротышка. Это две стрелки часов, похожие на людей, которых от неправильного питания замучила изжога. Эти голодные спортсмены бегут, догоняя друг друга, и пожирают время заживо, проглатывают его, не разжевывая. Этим объясняется их периодическая изжога. Они пожирают нашу жизнь — думал Гурракалон.

— Какие прекрасные дни, недели, месяцы, годы и века съели эти ненасытные потребители! А мы смотрим на них спокойно, бережем их, протираем стеклянную крышу стадиона, на котором бегут наперегонки два спринтера, которые питаются временем, поедая нашу жизнь. Какой кошмар! — сказал он вслух.

— А ты слышишь, как за окном икают капли тающих сосулек? Тикают, словно часы. Они тикают в такт биения наших сердец! Весна пришла, милый, весна! — сказала Лариса, глядя на луну через окно.

Они лежали в обнимку в комнате под гладкой простынею, при выключенном свете. Лариса лежала, положив голову на широкую волосатую грудь Гурракалона, покрыв его грудную клетку своими нежными и пышными волосами. Сегодня она осталась у Гурракалона, несмотря на упреки своей матери. Она любила маму больше всего на свете, но её любовь к Гурракалону оказалось сильнее. Теперь Ларисе казалось, что без Гурракалона она не сможет жить на этом свете. Ей хотелось, чтобы Гурракалон был с ней всегда.

— Скажи правду, Гурракалон, ты всё еще думаешь о Фариде? — спросила она, целуя его в голое плечо.

— Да ну её на фиг… — ответил Гурракалон. И продолжал: — первые дни было трудно. А сейчас нет… Я презираю её. Знаешь, мне когда-то один человек сказал, была бы его воля, он бы утопил в ледяной проруби всех женщин на свете, включая свою собственную мать. Тогда я его чуть не избил. Придурок ты, говорю я ему, о чем ты болтаешь?! Ведь ты не с неба свалился. Тебя ведь тоже родила женщина! Как ты смеешь говорить такое?

Потом выяснилась что жена его, которую он любил и которой верил, изменяла ему. Короче говоря, он был большим чиновником и следовал правилу: «Доверяй, но проверяй». Он начал следить за женой и заподозрил, что она встречается с его другом, которому он доверял как самому себе. Когда он намекнул жене о нём, она занервничала и заплакала.

— Да, что ты Ёппахашар, как ты мог подумать такое обо мне! Я могу поклясться чем угодно, что я никогда не спала с другими, и будь уверен, я никогда не буду изменять тебе! — сказала она со слезами на глазах.

Ёппахашар поверил ей и попросил у неё прощения. И восстановил нормальные отношения со своим другом.

Однажды этот самый преданный друг проиграл в казино большую сумму денег и обратился к Ёппахашару с просьбой помочь ему деньгами, так как его жизнь висела на волоске. В случае отказа выплатить долг его ожидали серьёзные проблемы. Ёппахашар выручил своего верного друга, и тот избавился от угроз.

Как-то раз он пришел к другу домой, чтобы узнать, как идут у него дела. А там, увидев ужасную сцену, он выронил из рук бумажный пакет с фруктами и пятизвездочным коньяком «Арагви» в красивой бутылке. Ёппахашар застал преданного друга со своей женой. Они лежали в постели совершенно голыми. Ёппахашар хотел убить их обоих, разбив им головы бутылкой, но у него неожиданно случился инфаркт. Он потерял сознание и упал на пол. Тем временем его друг удрал, а жена, одевшись, позвонила в «Скорую помощь».

Очнувшись в реанимации, Ёппахашар сказал жене обессиленным голосом: «Уч талак», что означает «Ты мне больше не жена». Но после того, как он выписался из больницы, жена его подала на него в суд, обвинив его в том, что у него не всё в порядке с головой, и что он оклеветал её, необоснованно обвинив её в супружеской измене. Ёппахашара отправили в психбольницу на принудительное лечение. Когда Ёппахашар вернулся из психушки, он узнал, что его жена переписала всё его имущество на свое имя, оформив дело через нотариуса с помощью своих «друзей». Ему не оставалось ничего делать, кроме как продолжать жить с ней вместе, ради их общих детей, которых он сильно любил.

— Эх, Гурракалон, оказывается, нет на этом свете справедливости!.. — плакал тогда Ёппахашар, роняя слезы из глаз.

Так что ты больше не говори мне о ней, Лариса! — сказал Гурракалон, целуя её нежно. Та любовь давно перешла в презрение. Я теперь никогда не буду жить в том доме, который она осквернила. Пусть она подавится этим домом! Я построю новый дом и буду жить в нем с тобой назло этой шлюхе! Пусть она умирает, отравляясь медленнодействующим ядом ревности и мучаясь от зависти, увидев как мы с тобой счастливы!

— Хорошо, милый, больше не буду говорить о ней — заверила Гурракалона Лариса, еще крепче обнимая его. Потом они начали страстно целоваться, сплетаясь телами, словно лианы в тропическом лесу. Звуки поцелуев раздавались в тишине, словно звуки капели за окном. За поцелуями ускорилось движение их тел, и долго скрипела кровать. После интима они сладко уснули.

Проснулись Гурракалон с Фаридой от стука в стену. Они вскочили с места, выглянули в окно и — ахнули: вода затопила огороды, деревья стояли на глубину примерно в два метра в воде, а об стену их дома бился гроб. Видимо, вода в реке поднялась из-за ледохода, который смыл кладбище, и гроба поплыли по улицам как по реке. Луна светила, отражаясь в воде, как в море. На затопленных улицах всюду плавали автомобили.

— Это наводнение! Река вышла из берегов! Одевайся быстрее, Лариса! Нужно предупредить соседей! — сказал Гурракалон, спешно надевая брюки!

— О, Господи! Как же моя мама?! Мы должны её спасти! — плакала Лариса, одеваясь. Одевшись, она трясущими от волнения руками начала звонить матери по домашнему телефону, но никто не поднял трубку. Лариса заплакала еще сильнее.

— Не беспокойся милая, мы её спасем! — успокаивал Ларису Гурракалон.

Они вышли на крыльцо, где плескалась вода, как под плотом на речке. Они первым делом разбудили бабусю, то есть маму Александра Березанского. Старуха вышла на крыльцо и начала лихорадочно молиться Богу, крестясь.

— Спаси, Господи, своих рабов грешных от потопа! Спаси невинных детей! Не дай им утонуть! Во имя отца и сына и святага духа, амин! — шептала она.

— Люди-и-и! Проснитее-еесь, новоднениее-ее! Спасайтесь! Спасайте детее-еей! — кричал Гурракалон на вес голос.

Лариса побежала на кухню и принесла кастрюлю с черпаком и тоже стала греметь. Люди один за другим начали просыпаться и кричать в панике. Женщины и дети плакали. Многие забирались на крыши своих домов в надежде спастись от потопа. Спустя некоторое время над водой появился надувной катер, который направлялся прямо туда, где стояли Гурракалон и Лариса со старухой. Это был Александр Березанский со своей женой и двумя детьми. Когда он подплыл к дому, Гурракалон помог старухе и Ларисе забраться в лодку.

— А ты?! — спросил Александр у Гурракалона.

— Обо мне не беспокойся, Сашок! Ты отведи их в безопасное место и прошу тебя дружище, помоги Ларисиной маме выбраться отсюда, а я тут посижу на крыше, посторожу дом от мародеров! — крикнул Гурракалон.

— Хорошо, друг мой! Береги себя! Мы уже сообщили властям о случившемся, и скоро пребудут спасительные отряды по воздуху и по воде! — сказал Александр Березанский.

— Ну, давай! — сказал Гурракалон.

Сашка развернул катер и поплыл обратно. Гурракалон поднялся на крышу дома. Уровень воды всё поднимался. Издалека послышался рокот вертолётов. Люди, сидя на крышах махали вертолетам платками в руке, чтобы они поскорее спасли их. Гурракалон обратил внимание на то, что на электропроводах не было вспышек и света в окнах домов. Он немного успокоился. Это значит, что провода были обесточены. Каждый дурак знает, что не выключенный электрический ток в таких ситуациях может привести к плачевным последствиям. Гурракалона беспокоил сейчас уровень воды, который не снижался. Если не предпринять оперативные меры, то с поднятием уровня воды дома могут оказаться под водой, и это приведёт к гибели людей, особенно беспомощных детей, стариков, старух и больных, которые находятся в своих одноэтажных домах.

Тут вода поднялась, чуть ли не до потолка, и Гурракалон услышал пронзительный крик о помощи. Кричала женщина, которая жила со своими детьми недалеко от дома, где сидел на крыше он. Её старый дом развалился и ушел под воду. Там бурлила вода, и женщина кричала, зазывая людей на помощь, стараясь поднять своих детей повыше, чтобы они не захлебнулись холодной водой. Гурракалон, не задумываясь, поспешил ей на помощь и бросился в воду. Он думал, что там не так глубоко. Но оказалось намного глубже, чем он предполагал. Поскольку он вырос на берегах реки Тельбадайро, он хорошо плавал и нырял, довольно долго оставаясь под водой без воздуха. Увидев крышку дешевого гроба, которая случайно подвернулась ему, Гурракалон решил использовать её в качестве спасательной лодки. Он направился туда, где кричала женщина, которая отчаянно шлепала руками по воде. Гурракалон, как опытный спортсмен, который плавал на байдарке, быстро подплыл к месту трагедии и успел усадить женщину с её детьми на крышку гроба. Потом поплыл, буксируя крышку гроба, в сторону дома, где он временно жил. Когда они забрались на крышу дома, женщина поблагодарила Гурракалона за то, что он спас её и её детей. Она плакала.

— Где Ваш муж, не утонул ли он? — спросил у женщины Гурракалон.

— Мой муж погиб на войне. Его убили в Чечне. Дети наши остались сиротами — сказала она с болью, обнимая своих испуганных детей.

— Э-э, Худо рахмат килсин! — сказал Гурракалон, проведя ладонями рук по лицу.

— Да будь проклята эта война! Это всё дело тех людей, которые богатеют, занимаясь продажей оружия в горячих точках планеты! Это дело рук людей, которые со своими геополитическими амбициями натравляют друг на друга братские народы и специально создают горячие точки, такие как Нагорный Карабах, Косово, Чечня, Киргизия, где погибли тысячи ни в чём неповинных людей. Самое страшное это то, что в этих войнах не гибнут дети и родственники тех людей, которые затевают эти кровавые бойни, а гибнут дети простого народа, совсем молодые ребята! Сколько детей осталось сиротами, сколько матерей потеряли своих любимых сыновей, которых они вырастили с трудом! — с горечью в голосе сказал Гурракалон.

Тут, наконец, пришла помощь: в небе появились вертолеты и по затопленным улицам приплыли спасательные катера.

88 глава Беседа со стервятником

Директору шкаф-школы и учителю птичего языка и литературы Далаказану Осу ибн Косу поступила от птахи-доносчика тайная информация о том, что в город Ганжираван приехал зоопарк, и что один стервятник, который сидел в клетке этого зоопарка, убедительно просил, чтобы Далаказан со своим знаменитым учеником-переводчиком пришел в зоопарк. Он хотел восстановить историческую справедливость: дать Далаказану эксклюзивное интервью и рассказать о беспределе, творящемся в зоопарке. Далаказан велел своим ученикам собрать деньги на билеты, и посетить вместе с ним зоопарк, где он даст открытый урок, который позволит им на практике закрепить полученные в школе знание по птичьему языку и литературе. И он отправился пешком в город, взвалив на плечи шкаф-школу с учениками внутри. Впереди, как всегда, громко напевая птичью песню, шел строевым шагом ученик-отличник, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой за плечами. Поскольку весенняя просёлочная дорога была скользкой от грязи, Далаказан несколько раз падал, поднимался и продолжал идти. Особенно трудно было передвигаться, когда они начинали пересекать поле, чтобы укоротить путь. Далаказан застрял в болоте, и чуть не утонул вместе со своим шкафом и с учениками. С большим трудом все же выбрался из болота и радостно закричал:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Очищая брюки от грязи, Далаказан вступил в разговор, с большой стаей неугомонных птиц, которые прилетели из-за океана. Разговор длился долго, поэтому Далаказан со своими учениками добрался до города только утром. Войдя в зоопарк, они увидели много истощённых зверей и больных птиц с обшарпанными перьями. У тигров и львов от голода не было сил подняться и зарычать. Медведи, от которых от истощения остались кожа да кости, лежали с закрытыми глазами. Одна обезьяна сидела и скорбела рядом своей умершей подругой. Она даже краешком глаз не взглянула на конфету, которую кто-то бросил ей. Тут низкорослый ученик, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой за плечами потянулся к вольеру, взял эту конфетку и, развернув этикетку, сунул её в свой рот. Бедные орлы стояли как муляжи на витрине. У многих птиц не было перьев, и они напоминали замороженную курицу в мясном магазине. Но несмотря на это, в зоопарке было полно народу, и все с интересом разглядывали зверей и птиц и с улыбкой фотографировались на их фоне. Когда домля Далаказан подошел к вольеру, стервятника, который хотел дать эксклюзивное интервью, хищник горестно зарыдал, заливаясь птичьими слезами.

— Так, тихо, товарищи ученики! Слушаем все внимательно! Ученик отличник, пузатый милиционер с лысый головой и с ученической сумкой на плечах, а ну-ка переводите слова бедного стервятника! — сказал домля Далаказан Оса ибн Коса.

— Хорошо, домляжон! — с готовностью отозвался ученик отличник, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой за плечами. И начал переводить:

— О, великий учитель птичьего языка и литературы товарищ Далаказан Оса ибн Коса! Спасибо что пришли! Среди птиц ходят легенды о Вас, о Вашем таланте, господин домля! Прошу вас, доведите до людей мои слова, и пусть они узнают о гнусных преступлениях безжалостного директора нашего зоопарка! Вот уже сколько лет нам не дают мясо дохлых животных! По словам свободных птиц, это мясо директор зоопарка уносит домой и перепродаёт мясникам. Я живу на этом свете уже триста лет, и на протяжении своей жизни никогда не видел такого подлого человека как директор нашего зоопарка. Сижу здесь и не могу клевать зерно. Мне снятся степи и пустыня с песчаными дюнами, где разбросаны черепа и рёбра дохлых животных, которые белеют при свете одиноко бродящей луны. Раньше мы со своей стаей жили свободно, летали по просторам в поисках вкусной разлагающейся падали. В те времена люди воздвигали виселицы и вешали людей, которые говорили правду. Для нас начинался настоящий пир. Мы выклёвывали им глаза, рвали клювами их животы, замызгиваясь кровью ели их внутренности — сердце, печень, легкие и даже мозг! Мы с нетерпением ждали думая мол, когда же начинается кровавая война, где глупые люди будут убивать друг друга! Ох, как мы стаями сели на поле битвы и ели погибших воинов, которые сражались за справедливость! А теперь диктаторы-правители убивают своих оппонентов в темных подвалах, пытая их зверски и таинственно уничтожая трупы своих жертв! Разве это справедливо, домля?! Они посадили нас сюда, тогда как сами должны сидеть в этих клетках?! Они хуже нас, то есть стервятников! Ведь мы были санитарами природы. Мы очищали скелеты казнённых людей, не давая распространятся чуме! А сейчас смотрите, что творится вокруг! Я слышал от свободных птиц, что во многих местах вашей страны не работают водопроводы и население вынуждено пить воду из грязных каналов и рек, куда ночью привозят на самосвалах мусор из инфекционных больниц и сваливают в эти водоемы. Говорят, в арыках, плавают дохлые крысы. Одна свободная птичка даже увидела опухшее тело дохлого осла, лежащего на дамбе канала. А из этого канала люди пьют воду! Если дело пойдет такими темпами, то скоро может среди населения распространятся страшные эпидемии! Эпидемия — такая штука, которая молниеносно покроет всю планету! И что тогда?! Кто за это будет отвечать?! Нам, стервятникам, ничего не грозит, даже когда распространяется чума, или «эбола». Наоборот, наше птичье племя будет радоваться такому повороту событий! Нам будет чем полакомиться! Господин домля, объясните человечеству грозящую опасность! И пусть они освободят нас! Мы им не враги! Об остальном пусть расскажут мои собратья по вольеру — сказал стервятник.

— Хорошо, товарищ стервятник — сказал Далаказан — но в нашей стране лютует тотальная диктатура, и власти не ответят на письмо, тем более, что ваша жалоба попахивает политикой. Наши правители любят людей, которые не занимаются политикой. Так что мы не можем вам обещать досрочное освобождение вас из клетки. Ну, низкорослый ученик с лысой головой и с ученической сумкой за плечами, что хочет сказать орел, который сидит в соседней клетке? — спросил он. Орел начал говорить, а лысый пузатый ученик с ученической сумкой за плечами продолжал переводить:

— Я был царем всех птиц на Земле, но никогда не был диктатором! В моем царстве птицы жили свободно. Я одного не понимаю: что мы вам сделали плохого? Вы, двуногие, беспощадно истребляете нас, сажаете в клетки, отнимаете нашу свободу! Мы, орлы, не могли избавиться от вас, даже когда перебирались в горы и гнездились на высоких скалах! Вы воруете наших птенцов из наших гнезд, когда мы уходим на охоту и окольцовываете наших птенцов, приручаете их, заставляя охотится на зайцев, лисиц и птиц! Этим вы убиваете у наших потомков чувство орлиной гордости! Вы превращаете их в лакеев! — сказал орел.

Тут из соседней клетки раздался голос журавля:

— Господа журналисты, дайте мне тоже высказаться!

— Да, говорите, мы вас слушаем! — сказал на ломаном птичем языке лысый пузатый переводчик с ученической сумкой за плечами.

— Спасибо, огромное! Я — японский журавль, родом из Хабаровского края. У нас в колонии было сто — сто пятьдесят особ! О, как мы были счастливы исполняя ритуальные танцы на просторах Дальнего востока и на японских острове Хокайдо и степях Манжурии! Как мы летали всей колонией, переполняя небо своими печальными криками! Внизу, провожая нас взглядом, люди плакали. Особенно узбекские поэты! Бедные рыдали, утирая слезы с глаз поношенными тюбетейками! Увидев это мы тоже плакали на лету… Простите за сентиментальность и романтику! Короче говоря, мы, журавли, в основном питаемся рыбой. В наш рацион выходят также лягушки и моллюски. Директор нашего зоопарка всю рыбу, которую выделяет государство увозит домой. Половину этой рыбы оставляет дома, чтобы сварить из неё вкусную уху. А другую часть продает на базаре! Об этом меня проинформировала одна птаха! Вы скажите этому негодяю, пусть он не крадёт нашу законную еду! У меня всё — сказал журавль, закругляя своё короткое интервью.

Услышав трогательные слова птиц домля Далаказан Оса ибн Коса заплакал.

— Простите, бедные птицы! Я прошу прощения от имени всего человечества! — сказал он, низко кланяясь им.

В этот момент из другого вольера донёсся некрасивый хриплый голос большого зеленого попугая.

— Эй, вы, двуногие журрррррналисты, не вмешивайтесь в политику! Спасибо нашему многоуважаемому мудррррррому дирррррррррррректору! В нашем зоопарррррррке все хоррррррошо! — сказал он, показывая свой темно-синий язык и передвигаясь по сетчатой клетке с помощью клюва.

89 глава Фатила

В Комсоболабадские степи пришла весна. Повсюду кружил тополиный пух, красиво качались ветки ив с покрытыми желтыми пушинками на них, а там, вдали, вдоль степной реки Джуга, маслины распускали серебряные листья и бурно цвели можжевельники. За полями извивались дороги, вдоль которых громоздились песчаные дюны. На полях тарахтели трактора, которые выравнивали бороной весеннюю борозду, заманивая стаи птиц, ведя их за собой и давая им поживиться свежими дождевыми червями. Алело покрытое маками сельское кладбище. На берегу реки Джуга дети пасли коров и овец. В воздухе летали жаворонки, радостно распевая свои песенки. Фарида долго стояла на крыльце, прислушиваясь к пению ласточек, удобно расположившихся на электропроводах. Во дворах и в садах расцвёл урюк.

Директор совхоза Бужикасам Дуглатувуч сдержал свое слово и подписал решение правления о бесплатном предоставлении семье Фариды корову с теленком, которых заправщик Запарамин пригнал во двор Фариды. Радость Фариды и её детей трудно передать словами.

— Когда, закончив свою учебу, приедет наш брат, он тоже обрадуется, увидев нашу корову, да, мама? — сказала Зулейха.

— Да, доченька — ответила Фарида.

Они втроем гладили корову с теленком, улыбались и благодарили директора совхоза Бужикасам Дуглатувуча через заправщика Запарамина за оказанную безвозмездную гуманитарную помощь.

Когда заправщик Запарамин ушел, Фарида, опасаясь снова потерять домашний скот, решила для начала пасти корову и телёнка сама и научить этому делу своих детей. Подоив корову и напоив парным молоком детей, она закрыла дом на замок и пошла с детьми пасти корову на берег степной реки Джуга, вдоль которой росла сочная трава. Корова всю дорогу шла спокойно, а теленок, лягая копытами воздух, бежал вприпрыжку, вызывая смех у Мекоила с Зулейхи.

Наконец, они пришли к берегу, и Фарида привязала корову длинным арканом к стеблю юлгуна. Корова начала жевать зеленую траву, а теленок, встав на колени, начал сосать вымя своей мамы. Для теленка вымя, наполненное молоком, было висячим рестораном, где он мог бесплатно отвести душу, лакомясь живительным напитком.

Неожиданно негаданно Фарида увидела на берегу быстротечной степной реки Джуги с узкими берегами жену художника баталиста Хорухазона Пахтасезонувуча Фатилу, которая, установив треножник, писала весенний пейзаж на холсте, натянутом на планшет. Она работала так сосредоточенно, что не заметила Фариду, которая подошла к ней. Услышав слова приветствия, Фатила вздрогнула и резко встала с места.

— А-а-а, Фарида Гуппичопоновна, это Вы? Ну, здравствуйте, здравствуйте. Как поживаете? — сказала она, держа в руках кисть и палитру.

— Спасибо, Фатила, не жалуюсь. Сегодня директор совхоза Бужикасам Дуглатувуч дал нам корову с теленком. Решила сама пасти их и пригнала их сюда — сказала Фарида, с интересом глядя на картину, которую писала Фатила.

— А нам, то есть мне и моему мужу Хорухазону Пахтасезонувучу, кроме искусства ничего не нужно. Образно говоря, мы не рабы мимолетных вещей и богатств. Мы — люди чувства и вечной любви к искусству! Когда пишешь картину, чувствуешь себя самым счастливым человеком на свете! Хотя мы — малоимущие, но это нисколько не смущает нас, наоборот, мы живем легко и свободно в душе. Мы счастливы, понимаете, Фарида Гуппичопоновна?.. А… простите, ради бога, где Ваш муж?! Вы не развелись с ним? — спросила Фатила.

Фарида, глядя на неё, задумалась на миг и, опустив глаза, заплакала.

— Ие, что с Вами, Фарида Гуппичопоновна?! Почему Вы плачете? Ой, простите, ещё раз, ради бога, я, дура, сказала что-то не так. Да Вы не обращайте на меня внимания. Мы, художники и поэты, бываем немножко того… Знаете ли, у меня и у моего мужа не хватает винтиков в голове… Я не знала, что муж Ваш… царство ему небесное… — сказала Фатила виновато.

— Да, было бы хорошо, если бы он сдох, сволочь… Он не умер! Этот негодяй изменил мне! — зарыдала Фарида, закрыв лицо ладонями. Услышав такое, художница ошалела. Вытаращив глаза, она резко набрала воздух в легкие и проговорила:

— Ну и дела!.. Какой подлец, а?! А как всё случилось, Фарида Гуппичопоновна?! Вы застали его в постели с его любовницей, что ли?! — спросила она.

— Да не-е-ет, Фатила, он, знаете, поехал в Россию, чтобы подзаработать денег и работал на фирме у своего друга, на предприятии по производству валенок. Он как-то раз прислал нам двадцать пар валенок на реализацию. Но потом перестал писать письма. Ну, думаю, у него, видимо, возникли какие-то проблемы или, может, он заболел. В общем, не спешила обижаться на него, так как я ему верила, как самой себе, любила гада так, как Джульетта любила Ромео! Я просто не ожидала такого поворота событий. Наоборот, я начала беспокоиться о нем. И вдруг приходит письмо. Обрадовалась, думаю, ну, наконец-то… Радостно вскрываю, значит, конверт и оттуда выпадает фотография… Оо-оо-х, как вспомню ту фотографию, так сразу у меня начинает всё внутри гореть… Гляжу на фотографию и глазам своим не верю — этот негодяй лежит на диване с женщиной, молоденькая такая, стройная блондинка. С тех пор душа моя горит в адском огне ревности и теперь, наверное, только пепел остался у меня в груди… Если бы самоубийство не считалось грехом, я бы давно наложила на себя руки, повесилась бы. Но есть у меня ещё маленькие беспомощные дети. Кроме того, я беременна от этого изверга, понимаете?.. Aх, как я любила и верила ему! Как он клялся в любви, Господи! Теперь я вообще не верю мужчинам! Иногда, когда уснут мои маленькие дети, я при свете луны или керосиновой лампы перечитываю его письма, и мне хочется порвать их на мелкие куски и сжечь. Но не могу… Что толку то? Ведь всеравно я их выучила наизусть и они не дают мне покоя, сверля мне мозги днем и ночью. А еще снится мне каждый день этот кретин со своей любовницей!.. Я не прекращаю думать о нем ни на минуту, не на секунду, Фатилочка! Почему он изменил мне? Зачем обманул он меня! Я ведь даже в мыслях не изменяла ему! Вот что мучает меня, сестричка… — горько плакала Фарида, прислонясь к стволу старой горбатой ивы с дуплом дятла.

Услышав это, Фатила поставила кисть с палитрой на этюдник, крепко обняла Фариду и заплакала:

— Не плачьте, ападжан! Вот увидите, пройдет время, и он вернется к Вам и, целуя Вам ноги, будет просить прощения!.. Постойте, постойте… А что, если это клевета?! Вы же лично не застали его в постели с этой, так называемой любовницей?! Клевета это такая штука… А вы читали роман нашего узбекского писателья Абдуллы Кадири «Минувшие дни»? — поинтересовалась Фатила.

— Дык какая я узбечка, ежели не читала романа такого писателя как Абдулла Кадири. Конечно, читала — сказала Фарида, вытирая слезы краем платка.

— Так, вот, как Вы помните, в том романе есть такие трагические сцены, где проклятый Хамидбай написал письмо Атабеку от имени Кумуш, в котором оклеветал обоих, но всё же временно смог разлучить возлюбленных. Но первая жена Зайнаб, которую не любил Атабек, из чувства ревности всё же отравляет её сильнодействующим ядом, и беременная красавица Кумуш умирает на руках у Атабека, харкая кровью и прося у него прощения. Написав этот эпизод, писатель тоже заплакал. Его сын Хабибулла сообщает своей маме, что его отец, то есть писатель Абдулла Кадири, плачет. Испуганная жена писателя Абдуллы Кадири, заявила, мол, твой отец, наверное, сошел с ума от напряженного труда над своим романом! С этими словами она зашла в кабинет мужа и увидела, что Абдулла Кадири действительно плачет.

— Что с Вами, дадаси, почему Вы плачете?! Не пугайте нас! — сказала она, плача. Абдулла Кадири поднял голову и со слезами на глазах сказал:

— Кумуш умерла…

Какая Кумуш?! — удивилась жена писателя.

— Главная героиня моего романа…

— Товба! — удивилась жена Абдуллы Кадири и присела на табуретку от бессилия.

Так что не плачьте, ападжан, не стоит напрасно лить слезы! Мой вам совет: Вы должны поехать к нему и проверить, действительно ли Ваш муж изменял Вам. Сначала поговорите с ним один на один, а потом делайте соответствующие выводы — сказала художница Фатила, обнимая Фариду.

— Да? Вы так думаете?! — сказала Фарида.

— Ну, конечно! Вот увидите, всё будет хорошо, Фарида Гуппичопоновна! Конечно, для этого Вам надо иметь при себе деньги на дорожные расходы, но если будете работать в поле или, скажем, в правлении совхоза, регулярно получая зарплату, то, я думаю, месяца за три Вам вполне удастся собирать деньги. Поедете в Россию, и дети Ваши будут очень рады — сказала Фатила.

— Да, Вы правы, Фатила! Какая Вы умница! И как я раньше не подумала об этом?… Ещё у меня есть его адрес. Я должно было писать ему письмо. А, может, на самом деле это дело рук какого-то клеветника, который ненавидел моего Гурракалона — сказала Фарида и поблагодарила Фатилу за хороший совет.

Немного подумав, он снова спросила:

— А у вас есть тот роман Абдуллы Кадири? Если есть, не дадите мне почитать?

— Есть! Я могу даже его подарить Вам, Фарида Гуппичопоновна! Я чую душу человека с полуслова и с первого взгляда, когда разговариваю с ним или с ней! То есть я знаю, что Вы — хорошая женщина с чистой душой! Вы достойны такого подарка, апа! — сказала Фатила.

— Ну, спасибо Вам большое, Фатилочка! — поблагодарила Фарида, улыбаясь сквозь слезы.

— Ну вот, Фарида Гуппичопоновна. А Вы плачете и напрасно казните себя! — сказала Фатила, тоже улыбаясь.

Потом они присели на траву, прислонившись друг к другу, словно школьные подруги, и их взоры устремились на ивы и песчаные дюны с их неизменными саксаулами.

— Теперь нас трое. Вы, я и степь. Наша подруга — степь молчаливая — сказала Фатила.

— Да — улыбнулась в ответ Фарида.

90 глава Симфония степи

Фарида начала работать поваром на хлопковых полях Комсомолабадских степей, где с утра до вечера трудились хлопкоробы. Каждый день, отправив Мекоила в школу и Зулейху в детский сад, она спешила на поле, где готовила блюдо в большом казане, ставя его в большую земляную печку. Разводила огонь, используя сухие стебли хлопчатника, гузопаю, закладывала поленья и поддерживала огонь, время от времени подбрасывая заготовленные дрова. В обеденное время Фарида ударяла большим ржавым гаечным ключом о лемех плуга, подвешенный на тутовое дерево, созывая всех на обед. Звук металла разносился над просторами Комсомолабадских степей словно огромная птица, вырвавшаяся из клетки, и напоминал звучание церковного колокола. Услышав знакомый звон металла, труженики хлопковых полей, работавшие при тридцатиградусной жаре, приостанавливали работу и спешили на полевой стан, чтобы пообедать и немножко передохнуть в тени высоких тополей, растущих вокруг полевого стана.

В тот день, как всегда, Фарида приготовила обед и присела отдохнуть в ожидании тружеников полей. За песчаными дюнами на берегу реки, заросшим юлгунами, пела кукушка, где-то вдалеке на краю поля печально стонали удоды, напоминая Фариде те прекрасные дни, когда она счастлива жила с Гурракалоном. Её по-прежнему безжалостно мучила невыносимая тоска по нему. Она думала о далеком Таппикасоде, где прошли её самые незабываемые дни. Думала о лунных берегах реки Тельбадайро, о Далаказана, который не смотря на свою бедноту, жил давольным, танцуя иногда со своей шкаф — квартирой на спине, радостно крича под проливными дождями: — Жить жииить — житталалалу — лалула! Думала о рисовых полях, о тропинках, о страстных поцелуев, о мотыльках, которые безмолвно врашались вокруг горящего фонаря. Правильно гласит русская поговорка о том, что время лечит. Шло время, и Фарида, сама того не замечая, мысленно стала уступать, то есть теперь она готова была простить Гурракалона и была уже не против того, чтобы сново воссоединиться с ним и жить счастливо, как раньше. Её не покидала надежда, что Гурракалон когда-нибудь вернется к ней. Тем более подруга Фариды, художница Фатила, подбадривала ее, говорила «если мужчина плюнет, его плевок полетит на улицу, а плевок женщины прилетит обратно в дом, в семью». Она имела в виду, что измена мужчины не очень сильно осуждается людьми. Но женская измена — это несмываемый позор.

За это время Фарида, заработала достаточно денег на дорогу, но не могла поехать в Россию, так как она не знала русского языка.

А время летело неумолимо, оставляя за собой только сладкое воспоминание, и остановить его мог только Бог. Иногда Фарида ходила на берег, чтобы собрать хворосту и дров для очага. Там она лежа на траве среди юлгуновых зарослей, долго и тихо плакала. У неё был огромный запас слез, который, словно родник, не иссякал с момента её рождения до сегодняшних дней. Она никому не показывала слезы, кроме Фатилы, которая писала картины с застывшими волнами песчаного моря среди степных дюн с саксаулами, которым зацепился невидимый нежный подол платья степного ветра. Она изображала на полотне закаты и рассветы, запечатлевала ящериц, бегающих на маленьких ножках, поднимая хвост крючком вверх, чтобы не обжечь на горячем песке своё мягкое беленькое брюхо. Изображала гордыню варана в тигровой шкуре без шерсти, который стоял на песке, высунув раздвоенный язык, словно маленький динозавр, пугающий своих противников своим виляющим могучим хвостом.

В свободные время Фарида находила Фатилу, работающую где-нибудь на природе, в тени маслин, и любила молча наблюдать, как она пишет картину. Фатила не рисовала, а писала на холсте масляной краской музыку, степную симфонию. Она изображала тишину своей немой подруги-степи. Фарида подружилась с этой необычной женщиной с чистой душой, с утонченными как у великого композитора чувствами. Однажды она даже заплакала, наблюдая за Фатилой, когда та запечатлела песчаные просторы с танцующими вихрями. Эти безмолвные танцы вихрей вызвали у Фариды слёзы. Ей казалось, что эти далекие вихри танцевали, крутясь и вздувая свои песчаные платья, и развивая волосы, и плакали, как пьяная танцовщица, которую покинул возлюбленный. Она увидела в тех вихрях свое печальное изображение. Она точно так же была опьянена любовью Гурракалона, и ей тоже хотелась танцевать, развеивая свои пышные и нежные волосы, которые так любил Гурракалон. Ей хотелось танцевать и плакать, как эти вихри, на сцене безлюдных песчаных просторов, пока она не упадет, потеряв сознание. Она приятно удивилась, когда Фатила, словно читая её мысли, подарила ей картину, где были изображены танцующие вихри на песчаных просторах Комсомолабадских степей.

— Ой, спасибо, сестричка! Какой бесценный подарок! — восхищалась Фарида вновь и вновь благодаря и целуя Фатилу — я повешу эту картину на стене своего дома!

Фатила улыбнулась, жмурясь от ослепляющих солнечных лучей.

В тот день помыв казан, Фарида закрыла его крышкой, помыла посуду и убравшись на полевой кухне, вернулась домой с картиной в руках. Она повесила картину на стену гостиной, где Мекоил с Зулейха обычно смотрели мультики по телевизору. Потом взяла вёдра и пошла к водокачке за водой, так как в махалле не работал водопровод из-за сгоревшего насоса. Не доходя до водокачки, она встретила заправщика Запарамина и поздаровалась с ним. Запарамин растерянно смотрел на неё косыми глазами, и почему-то покраснел. Потом протянул Фариде конверт и сказал.

— Фаридахон, прошу милосердно, прочитайте это письмо до конца, пожалуйста… С этими словами заправщик Запарамин сел на велосипед и уехал в сторону центра совхоза. Фарида стояла с конвертом в трясущейся руке, опасаясь, что это письмо с очередной клеветой и, как только она откроет конверт, оттуда выпадает фотография с изображением Гурракалона, лежащего в постели с проклятой Лариской. Она боялась вскрыть конверт. Но одновременно ей хотелась узнать, что же всё-таки находится в этом конверте. Фарида подошла к водокачке и поставила ведро под «водопад», льющийся с вышки из сломанной емкости. Потом прощупала конверт и, убедившись, что в нём нет фотографии, немного успокоилась и с осторожностью сапера вскрыла конверт. Вынув письмо из конверта, она начала читать. Письмо было написано на узбекском языке:

Здравствуйте, Фарида Гуппичопоновна!

Это я, бедный заправщик Запарамин, который потерял покой, влюбившись в Вас с первого взгляда! Я люблю Вас! Днем и ночью думаю только о Вас, и не могу избавиться от мучительного желания видеть Вас снова и снова! Вы не догадываетесь, что я каждый день езжу в махаллю, где Вы живете, смотрю на Вас издалека и тяжело вздыхаю. Я боюсь подойти к Вам поближе и признаться в любви, словно человек с романтическими чувствами, который глядит на бабочку и боится вспугнуть её своими неуклюжими движениями. Вечером, до полуночи, а иногда и до утра, я сижу в кустарнике, пристально глядя на Ваше светящее окно, в надежде увидеть Вас хотя бы еще один раз. Да, возможно, я непривлекательный мужчина с косыми глазами, но я прошу Вас, Фарида Гуппичопоновна, несмотря на этот комплекс, пощадите меня! Я без Вас просто засохну, как саксаул, растущий в дюнах Комсомолабадских степей! Я буду носить на руках Вас и Ваших детей, поверьте! Хотя я не такой симпатичный, как другие мужчины, но у меня прекрасная душа, и Вы убедитесь в этом, когда мы поженимся! Вот, пишу это письмо и плачу, стиснув зубы. Если отвергнете мое любовь, то мне конец! Нет, я не взорву свою заправочную станцию вместе с собой и не повешусь на дереве в ивовой роще. Нет! Я просто сопьюсь!

Жду ответа.

С горькими слезами на глазах, любящий Вас, заправщик Запарамин.

Прочитав письмо, Фарида покраснела и задумалась.

91 глава Жало скорпиона

Любовное письмо заправщика Запарамина поставила Фариду в неловкое положение. Она не знала что делать, так как сама пережила все муки любви, радость встреч и горечь разлук, и ей было жалко бедного заправщика Запарамина. С одной стороны, выбросить письмо этого человека было бы проявлением неуважения к нему, с другой стороны, ей было просто неудобно. Ведь она не девушка молодая, да и заправщик Запарамин тоже немолодой. А если он сопьётся, что тогда? Это будет трагедия для него и его детей, которые лишились материнской заботы и ласки после того, как умерла жена Запарамина. Конечно, Фарида имела права отвергнуть его любовь, так как она не любила его. Но отвергнув его любовь, она даст повод этому человеку спиться, и тогда грех автоматически списался бы на её счёт. Написать ответное письмо было бы просто нелепо. Опасность здесь заключалась в том, что если односельчане узнают об этой истории, то сразу могут распространиться злые слухи, и люди могут подумать, что Фарида — женщина легкого поведения.

И она решила не выбрасывать письмо Запарамина, и не отвечать на него, а, выбрав удобный момент, культурно объяснить ему, дескать, я, конечно, уважаю Вас как хорошего человека, Запарамин-ака, но простите, у меня есть муж, который временно работает в России. Фарида решила объяснить ему всё как можно скорей, пока он не спился. Она долго думала об этом ночью, лежа на койке рядом с детьми.

Когда она уснула, ей приснился сон. Во сне она увидела Гурракалона, который покрасил волосы в рыжий цвет, и шёл принаряженный, в смокинге и в белой накрахмаленной рубашке с галстуком-бабочкой. Рядом с ним под руку шла стройная Лариса, в длинном белоснежном подвенечном платье. Они сели в белый кабриолет и поехали в церковь с серебряными куполами и золотыми крестами. Шофер завёл мотор, и кабриолет на большой скорости помчался по гладкой дороге. Но, не доезжая до церкви, у их быстроходной машины отвалились два колеса. Машина перевернулась и упала с моста в реку. Гурракалон с Ларисой и шофёр с дикими криками полетели вниз, словно десантники, у которых при прыжке с самолета не раскрылись парашюты. Тут вдруг длинный подол подвенечного платья Ларисы зацепился за решетку моста, и она, не долетев до воды, повисла в воздухе и стала раскачиваться, словно маятник. Шофёр и Гурракалон упали в воду. Вскоре прибежали люди и начали поднимать Ларису, ухватившись за подол её подвенечного платья. Но платье Ларисы не выдержало и порвалось с треском: «джарррррр!». Лариса, словно русалка, разорвавшая рыбацкую сеть, с грохотом канула в воду. Хотя Фарида горела жарким пламенем ревности, но увидев случившееся, сильно забеспокоилась за Гурракалона и за Ларису. И за шофера тоже. Она хотела было побежать на помощь, но тут она услышала жуткий смех и увидела рядом стоящего человека. Это был великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум.

— Ну чего уставилась, Гуппичопоновна?! Помнишь, как ты с этим кретином забрала у меня моего ученика Ильмурада, и я обещал тогда, что придет время — и я жестоко отомщу тебе?! Вот я сдержал своё слово, и погубил их! Я незаметно подошёл к их карете и отвинтил гайки в колесах! Хувахах — хах — хах — хах — хааааааах! Хувахах — хах — хах — хах — хааааааах! — злорадно смеялся Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум.

Тут Фарида проснулась. И до самого утра не могла уснуть.

Было воскресенье. Взяв с собой детей, Фарида, погнала корову с теленком в сторону поля, на котором она работала. На берегу реки Джуга, на лужайке, она оставила корову детям, чтобы они пасли их. Сама пошла к полевому стану, где находилась её полевая кухня. Там она обнаружила нехватку дров и решила пойти в песчаные дюны, чтобы набрать там сухих сучьев саксаула, так как саксаул хорошо горел и выделял больше тепла, по сравнению с другими дровами. Хотя было утро, но солнце уже начинало печь. Фарида шла с мешком подмышкой, любуясь пейзажами Комсомолабадских степей, где песчаные барханы напоминали караван двугорбых верблюдов. По дороге она увидела большую агаму с круглой головой, большими глазами и длинным хвостом. Ящерица сидела, свесив хвост, на ветке засохшего саксаула. На первый взгляд, эта тварь кажется отвратительной. На самом деле она безобидная, и если внимательно посмотреть на неё, то можно увидеть, что она очень даже симпатичная. Глаза у неё крутятся во все стороны, как шарниры. Неожиданно Фарида увидела художницу Фатилу, и сильно обрадовалась.

— А-а, привет, Фатила! Как хорошо, что я Вас встретила! — воскликнула она, приветливо улыбаясь.

— Доброе утро, Фарида Гуппичопоновна! Что Вы тут делаете?! — сказала Фатила, оторвавшись от работы, держа кисть в руке и зажмурив глаза от ярких лучей утреннего солнца.

— Я собираю дрова для своей полевой кухни. Я слышала, что саксаул очень хорошо горит! — ответила Фарида, подходя поближе к Фатиле.

Фатила, как всегда, установив треножник, писала этюд утреннего степного пейзажа, где, словно в Арктике, покоилась блаженная тишина.

— Ну, что изображаем сегодня? — поинтересовалась Фарида, глядя на беглый набросок, который со вкусом и вдохновением делала Фатила.

Присмотревшись, Фарида увидела наброски песчаных дюн и саксаулов. Особенно поразил её запечатлённый Фатилой задумчивый степной рассвет с бледно-желтым небосводом на горизонте. Она долго смотрела на этюд, и почему-то ей захотелась плакать.

— Ну, как, нравится Вам этот пейзаж, Фарида Гуппичопоновна?! Могу подарить его Вам — сказала она продолжая работать.

— Да, что Вы, Фатила. Спасибо. Вы ведь уже подарили мне одну свою бесценную картину. Я повесила её на видном месте на стене своей гостиной. Вам нужно продавать свои картины, а не раздаривать их, Фатила! Вы можете заработать большие деньги, и будет у Вас роскошная квартира и мастерская в Париже. Будете ходить с этюдником с другими великими современными художниками мира и писать картины с видами дождливого Парижа на берегу Сены, или изображать туманный Лондон, расположившись на Трафальгарской площади. Поймите же, наконец, Фатила, Вы большая художница. Ваши работы должны висеть не в хижинах, а в музеях мира! Это прекрасная работа! Это муза! Это поэзия в красках! А вы живете в степи, бродите одна среди этих дюн, едите насущный хлеб и пьете воду — сказала Фарида.

Эти слова рассмешили Фатилу. Она громко засмеялась.

— Почему Вы смеётесь, вместо того, чтобы плакать?.. — удивилась Фарида.

Фатила засмеялась ещё громче. Потом, еле подавив смех, сказала:

— Простите, Фарида Гуппичопоновна. Мне вспомнилась одна смешная история…

Однажды мы с моим мужем Хорухазоном Пахтасезоновучем изображали песчаные барханы и пасмурное серое небо, как вдруг поднялся буран, и наши этюдники с планшетами разлетелись в беспорядке в разные стороны. Я громко закричала, но даже сама не слышала своего голоса из-за шума песчаного бурана. Хорухазон Пахтасезоновуч еле виднелся вдали и был похож на призрак за занавесом летящего песка. Невозможно было открыть глаза, как будто они наполнились не песком, а молотым перцем. Мы чудом остались в живых. Когда буран затих, я нашла Хорухазона Пахтасезонувуча, которого буран едва не засыпал песком. Я вытащила его из песка и спросила:

— Ты жив, милый?!

— Жаль — говорит он, не смогли мы запечатлеть такой красивый буран!

Вот такие мы люди, Фарида Гуппичопоновна! — сказала Фатила.

Фарида засмеялась от души и сказала:

— Ну и люди, а? Бывают же такие!..

Ой! — вдруг сильно закричала Фатила, и её лицо исказилось гримасой. — Ой, нога! Нога моя!.. Оо-о-ох, как больно! Помогите, Фарида Гуппичопоновна… Мм-м!.. — стонала она, ухватившись за ногу, скривив шею и скорчившись от невыносимой боли.

Фарида страшно испугалась и поспешила на помощь:

— Что с Вами, Фатила?! — спросила она с тревогой в голосе — У вас эпилепсия?!

— Нет, скорпион ужалил! — еле проговорила Фатила.

— Ой, Господи! Где, куда ужалил? — спросила в ужасе Фарида.

— В ногу! Ой! О-о-о-ох, больно-оо! — корчилась Фатила.

Фарида не знала, что делать. Она растерянно плакала, одновременно стараясь утешить Фатилу.

— О Боже, помоги! Что делать?!.. Потерпите, Фатила, я сейчас позову людей на помощь! — сказала Фарида и побежала к дюнам, чтобы подняться на барханы и оттуда, крича во весь голос, зазывать людей на помощь.

Но тут она услышала звонкий смех и, обернувшись, увидела Фатилу, которая смеялась, трясясь всем телом. Фарида, облегчённо вздохнув, присела на песок и тоже начала смеяться.

— Ах ты проказница! — сказала она сквозь смех.

Они смеялись до слёз. Фарида давно так не смеялась, а Фатиле хотелось рассмешить бедную Фариду которая пережила тяжелые муки расставания и разлуки.

— Я думала что Вы только художница — сказала Фарида улыбаясь — оказывается, Вы еще и талантливая актриса! Я так поверила, аж сердце мое чуть не разорвалось от страха.

— Спасибо за комплемент Фарида Гуппичопоновна! — сказала Фатила в ответ, приятно улыбаясь.

— Ну, мне пора идти собирать дрова — сказала Фарида, поднимаясь и стряхивая песок с подола платья.

Взяв мешок, она отправилась собирать обломки сухих саксаулов. Когда мешок наполнился, Фарида взгромоздила его на плечи и, попрощавшись с Фатилой, направилась в сторону полевого стана. Не доходя до стана, она увидела огромную надпись на песке написанный палкой: «Фарида Гуппичопоновна, я Вас люблю!». Под этим признанием в любви стояла подпись: «Заправщик Запарамин».

92 глава Интервью

Поэт Подсудимов залез в шкаф Далаказана, и они вдвоем пошли в город, чтобы выяснить, почему редакция газеты «Заря Таппикасода» не выдает гонорар за цикл печальных хокку, напечатанных полгода тому назад в данной газете. Далаказан бежал как военный почтальон вдоль линии фронта в годы Второй Мировой Войны, под дикий вой падающих с неба снарядов и грохот взрывов, образующих на поле боя глубокие воронки. Бежал он по крутым спускам и подъемам, пересекая кукурузные и хлопковые поля, переплывая каналы и реки, появляясь и пропадая в зарослях и останавливаясь иногда на лугу, с восторгом глядя на море диких ромашек, которые колыхались на вольном ветру, словно волны бескрайнего океана. Вот он уже бежит вдалеке по высоким холмам, со своим шкафом на плечах, похожый на большой сундук.

Поэт Подсудимов сидел внутри шкафа Далаказана, делая поправки в рукописи, в которой были записаны его хокку и танки про одиночество.

Когда они прибыли в город, они увидели там огромную очередь вдоль дороги. У очереди не было конца. Видимо, люди здесь стояли в очереди за какими-то важными вещами. Поэт Подсудимов спрыгнул вниз и подошел к людям, которые стояли в очереди.

— Прости, братан, за продуктами, что ли, народ стоит в очереди? Что там продают? — спросил он наконец у человека с лицом изъеденным язвами.

— Не знаю, но мы с моими друзьями думаем, что мы стоим в очереди за очень красивой шлюхой, чтобы трахать её по очереди — ответил человек с лицом с гниющими язвами.

— Дурак — сказал другой, глядя на него и с презрением тараща глаза.

Потом добавил:

— Откуда ты знаешь, может там продают интересную книгу или импортные туфли — поправил он своего дружка.

— Нет, мне кажется, там продают колбасу или водку — предположил третий наугад.

— Нет, я думаю, мы стоим в очереди за какими-то медикаментами — сказал сутулый человек в очках, тяжело кашляя.

— А я думала, мы стоим в очереди за буханкой хлеба. Хотя я страдаю неизлечимой болезнью, ну, туберкулезом, и харкаю кровью, но у меня нет денег на лекарства. Моя мизерная пенсия не позволяет купить их. У меня деньги только на полбуханки хлеба — сказала старуха с посохом в дрожащих руках.

Тут Поэт Подсудимов увидел одного молодого парня с глубоким шрамом на лице, который с хирургической осторожностью резал карман одного дехканина, который тоже стоял в очереди, не зная за чем.

— Э, чувак, чего это ты режешь карман чужого человека?! — крикнул Поэт Подсудимов.

— А чо, нельзя что ли?! Интересный у тебя вопрос, дяденька. Свой, что ли, карман я должен резать?! Если бы в моих карманах были деньги, я бы не стал резать чужые карманы, рискуя жизнью! Тоже мне дружинник нашелся. Похоже, ты работаешь на полставки тайным информатором в жандармерии. Нет покоя от вас полицаев. Надоели вы мне! Чуть что, все кидаются на нас, карманников. А о государственных чиновниках, которые воруют народные деньги вагонами и переправляют в зарубежные банки среди бело дня, они молчат в тряпочку!

Какая несправедливость! — сказал карманник, глядя на Поэта Подсудимова недовольным взглядом. Далаказан тоже сердито и с презрением глядел на карманника, потом обратился дехканину:

— Таш дехканин, что же Вы так невнимательный, а? Эта сволоч чуть не украл Ваш кошелёк — сказал он.

— Да, пускай он режет на здоровье мои карманы! Я привык к этому. Нас, дехкан, грабят и губернаторы, грабят председатели колхозов, бригадиры, табельщики — и ничего. Одним словом, мы кормим всех этих дармоедов нашей независимой страны, от семьи президента до участкового милиционера. Карманникам тоже хочется жить. Может, у этого жулика есть семья и дети. А что ему прикажете делать, господа, ежели кругом лютуют безработица, бюрократия и коррупция? Грабители и карманники вроде него думают, что мы, то есть дехкане, не замечаем, когда нас грабят. Мы знаем всё, но молчим. Мы только делаем вид, что не замечаем. Угадайте, почему. Да потому что нам жалко этих людишек-дерьмоедов, которые просто не умеют жить честно… А Вы молодой человек, продолжайте резать мои карманы и не стесняйтесь — сказал дехканин.

Карманник обрадовался, услышав слова дехканина.

— Вот видите?! А вы говорите, что да почему. Спасибо, Вам огромное, господин дехканин и низкий поклон от имени всех карманников нашей страны, от имени моей семьи и лично от своего имени — сказал он и, аккуратно отрезав карманы дехканина с помощью бритвы, ушел восвояси.

— Ну, люди а? Странные они какие-то — удивился Поэт Подсудимов.

Но Поэт Подсудимов по природе был любопытным. Поэтому он не хотел так просто уходить, пока не узнает, за какими дефицитными товарами стоит народ в очереди. Он стал спрашивать всех подряд людей, за каким товаром они стоят в очереди. Он задавал вопросы, словно назойливый журналист, который берет интервью у респондентов.

— Простите, ради Бога, за каким товаром Вы стоите в очереди? Пожалуйста, пару слов — спросил он у одного человека, похожего на морского слона, с вздутым животом, без шеи.

— Я? А я вот уже недели стою в очереди за социальной квартирой. А то, видите ли, я инвалид. Ликвидатор аварии на Чернобыльской Атомной Электростанции и ветеран афганской войны. Офицер в запасе. После распада СССР, я лишился своей квартиры и с тех пор живу вместе со своей семьей в яме водопроводной канализации — сказал пузатый человек, похожый на морского слона.

В разговор вмешался другой человек, худой, как копченая рыба.

— Вы здесь зря стоите и ждете, господин офицер. Боюсь, что там выдают не социальные квартиры очередникам. Нет. Эти люди стоят в очереди за машиной, но об этом они почему-то не говорят друг другу. А я скажу Вам по секрету, что вот уже долгие годы я активно занимаюсь черной магией, то есть я — чернокнижник, и в ходе проводимых мною сеансов я узнал, что здесь народ стоит в очереди именно за машиной. Так что Вы можете спокойно идти домой — сказал чернокнижник тому инвалиду афганской войны, который стоял в очереди за социальной квартирой.

Тут один горбатый тип, опираясь на костыли, начал громко кричать:

— Эй, чернокнижник! Чего ты будоражишь общественность?! Я уверен на сто процентов, что мы стоим в очереди за пенсией, а не за машиной. Мы вот уже три месяц подряд не можем получит свою пенсию! Ясное дело, что такие люди, как ты, не нуждаются в пенсии. Гребешь деньги у наивных и суеверных людей, проведя сеансы в темных клубах! Теперь вот, тебе захотелось купить легковую машину, чтобы расширить географию своих гастролей по стране! — сказал пенсионер.

— Ах, так?! Ну, теперь берегись, горбатый пенсионер несчастный. Я сделаю так, что ты лишишься своей пенсии! За махинацию и обман медкомиссии заплатишь государству штраф в колоссальном размере! Потом загремишь в тюрягу! — заорал чернокнижник.

Далаказан с Поэтом Подсудимовым пошли дальше.

— Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста, и Ваше мнение по этому поводу, если можно. Вопрос такой: — За какими продуктами народ стоит в очереди? — сказал Поэт Подсудимов, подойдя к человеку с тюком в руках.

— А я слышал, что народ пришёл сюда за гуманитарной помощью. Поэтому мы всей семьей стоим в очереди, чтобы как можно больше взять у дестрибьютеров гуманитарной помощи ООН, а потом продать всё нуждающимся втридорога — сказал человек с тюком в руках.

— Слышал, говорите? Ну, извините меня, это не ответ. Я лучше спрошу у других — сказал Поэт Подсудимов.

— Ну, как знаете. Я сказал то, что знаю. Но я убежден, что Вы все равно не сможете узнать, что там вообще продают — сказал уверенно тот тип с тюком в руках.

Простите, товарищ, Вы не смогли бы сказать, за каким дефицитным товаром стоят эти люди? — спросил Поэт Подсудимов, осторожно подойдя к небритому человеку с непричесанными волосами и чумазым лицом.

— А я знаю?! Откуда мне знать, за каким товаром стоят в очереди эти придурки?! Я же не Ванга и не Алан Чумак, правильно?! Я предполагаю, что народ стоит в очереди за барматухой! — сказал чумазый, некрасиво улыбаясь своим беззубым, как у свиньи, ртом.

А Вы за каким товаром стоите? — спросил снова Поэт Подсудимов.

— Не скажу. Ей Богу не скажу. Даже под зверскими пытками! Потому что это коммерческая тайна. Была бы она государственной тайной, я бы разгласил её. Но эту — нет, и не надейся — ответил странный тип со свинячим ртом и чумазым лицом.

— Ну, если это коммерческая тайна, то не надо, не говорите. Я думал, это государственная тайна — облегченно вздохнул Поэт Подсудимов.

Потом прошел еще дальше и обратился человеку, похожему на скелет, который еле стоял на ногах.

— Не надо мне задавать вопросы, так как я хочу ответить сразу. Так вот, я — отпетый наркоман со стажем. Я вгоняю в свои жилы наркотик под называнием «крокодил». Ну, Вы, я надеюсь, помните, что когда-то был у нас такой сатирический журнал «Крокодил»? Но наш «крокодил» не имеет ничего общего с сатирой и, тем более, с юмором. Наоборот, этот «крокодил» — символ трагедии. Почему? Отвечу сразу: потому что, когда принимаешь этот наркотик, через некоторое время заживо начинаешь загнивать. Ваша кожа становится похожей на ствол березы, или, на кожы крокодила. А Вы думали, что я страдаю проказой или витилиго, да? Ниччего подобного. Я просто болею СПИДом и употребляю «Крокодил» вдогонку. Вы хотели спросит у меня, за чем я стою в очереди? Ну, подумайте сами, за каким товаром может стоять в очереди наркоман? За наркотиками? Нет, конечно. Я стою в очереди не за наркотиками, а за бесплатными шприцами. А то мне с каждым днём всё труднее становится найти жилу в руках и ногах. Жилы мои засохли из-за регулярного употребления наркотических веществ. Руки и ноги мои стали похожи на палки. Вот смотрите, кожа да кости. Я — ходячий труп. Ужас, не правда ли? Если там раздают бесплатные шприцы американского производства, то я спасен на несколько дней, а то и на недели, это точно — объяснил наркоман.

Поэт Подсудимов, не удовлетворенный ответами, обратился к милиционеру, который тоже, соблюдая правило, стоял в очереди.

— Урто, милиционер, может, Вы знаете, за каким товаром первой необходимости стоят в очереди эти граждане нашей необъятной и независимой страны? Вы-то, как опытный следопыт и сыщик, должны знать — спросил он смело.

— Я не знаю, гражданин. Но я издалека чувствую сладкий запах жареных семечек, которые продаёт тощая старуха маленького роста. Я хочу взять у неё семечки бесплатно и лузгать их, сидя скромно в сторонке, тихо наблюдая за женщинами с огромными задницами и с гигантскими сиськами, которые проходят мимо по тротуару. А за бесплатные семечки я крышую старуху. Понятно да? — сказал милиционер.

— А Вы что думаете по этому поводу? — спросил Поэт Подсудимов у другого человека с мутными глазами как у тюленя и с ушами, похожими на уши летучей мыши.

— Я работаю в подпольном публичном доме независимым сутенером и торгую презервативами различных размеров и цветов. Куда мне, сутенеру, без презервативов-то? Без них всё население планеты может заразиться СПИДом! В том числе и Вы. Там, наверно, раздают бесплатные презервативы в виде гуманитарной помощи. Вот поэтому и я нахожусь здесь — сказал сутенер.

— Тфу, ё моё… — сказал Поэт Подсудимов, отдаляясь от сутенера.

— Всё, пошли, Далаказан, хватит! Подойдем лучше к началу очереди и спросим у человека, очередь которого уже подошла! Он-то должен знать — сказал Поэт Подсудимов, залезая в шкаф Далаказана.

— Хорошо, Поэт Подсудимов-ака! — крикнул Далаказан и побежал вперед.

Он бежал долго вдоль строя многокилометровой очереди. По дороге они видели людей дерущихся за место в очереди.

— Это мое место! Катись отсюдава, козел! Сколько лет я стоял здесь! Только сходил, понимаешь ли, в туалет, а ты тут же занял мое место! Как тебе не стыдно, сволочь! У меня, между прочим, расшатанные нервы, и я могу перерезать тебе глотку вот этой бритвой! — кричал в ярости один из них.

— Да пошел ты на фиг, придурок! Ты даже не успеешь махнуть бритвой, как я нанесу тебе реактивные удары ногой в пах, и ты вечно успокоишься! — пригрозил его оппонент.

Далаказан побежал дальше.

Наконец, они подошли к началу очереди и ахнули в ужасе, увидев людей в длинных черных балахонах с капюшонами, которые укладывали в гробы людей, у которых подошла очередь.

Выяснилось, что все эти люди стояли в длинной очереди за смертью.

93 глава Свадьба

После того как Гурракалон проявил героизм, спасая женщин и детей во время наводнения, мать Ларисы стала лучше относится к Гурракалону, и, в конце концов, они подружились. Гурракалон выполняя свое обещание приготовил однажды узбекский плов на курдючном сале. Когда плов был готов, Гурракалон сказал:

— Мама, этот плов я приготовил специально для Вас…

Эх, постойте, постойте, мы, кажется, забыли добавить в плов самую главную вещь!

— А-а-а, посолить, наверное, забыли — сказала Ларисина мать.

— Да не-еет — ответил Гурракалон.

— А что?

— Мы забыли добавить в плов мышьяк! — сказал Гурракалон.

Это так рассмешило Ларисину мать, что она взорвалась громким смехом. Лариса тоже засмеялась. Втроем они смеялись от души, даже прослезились от смеха.

Плов получился отличным. Ларисина мать, всё время, пока ела экзотическое блюдо, хмыкала от удовольствия: «умх-умх». И хвалила Гурракалона.

— Вы не Гурракалон, а Гурманкалон — сказала она, доев плов.

Все снова дружно засмеялись.

После этого случая мать Ларисы дала своё согласие на то, чтобы Лариса вышла замуж на веселого узбека Гурракалона. На следующий день Гурракалон с Ларисой обратились к священнику местной церкви святому отцу Трофиму с просьбой повенчать их. Но у них возникла одна проблема. Отец Трофим спокойно объяснил Гурракалону христианские религиозные правила, в соответствии с которыми нельзя венчаться с крещеной невестой, не будучи крещенным. Гурракалон хотел даже принять христианство ради Ларисы, но не мог. Нет, он не испугался расправы или презрения со стороны своих единоверцев. Вовсе нет. Он просто не мог отречься от своей веры. Его душа не позволяла ему это. Лариса плакала, не зная, что делать. И вдруг в голову Гурракалона пришла блестящая идея. Он поехал к одному узбеку, который торговал на рынке Санкт Петербурга и который читал намаз.

— Выручай, ошна, дружище, я хочу жениться. Ты, это самое, прочитывай нам шариатский никах. Я заплачу тебе — попросил его Гурракалон.

— Гап йу, урто — сказал земляк, что означало «нет проблем, товарищ мой».

Гурракалон обрадовался и заплатил земляку за никах наперёд. Поблагодарив своего земляка, он поехал домой.

На следующий утро он со своей невестой приехал на рынок и спустился в подвал, где должен был ждать их земляк. Тот оказался человеком слова. Он сидел в своем подвальном помещении, ожидая Гурракалона и его невесту. Они поздоровались и заняли места на топчане. Земляк произнёс молитву и обратился к Гурракалону с вопросом:

— Гурракалон Коптасомон оглы, Вы согласны взять в жены Ларисахон бинти Михаил? — спросил он.

— Да — сказал Гурракалон.

Затем земляк обратился с вопросом к Ларисе:

— Ларисахон бинти Михаил, Вы согласны стать женой Гурракалона Коптасомон оглы?

— Да — сказала Лариса, которая сидела рядом с Гурракалоном, накинув на голову большой белый платок, словно узбечка.

— Во имя Всевышнего Аллаха и по законам шариата я объявляю вас мужем и женой! Будьте счастливы! Любите и берегите друг друга, Аллаху акбар — сказал земляк, проведя ладонями по лицу. Потом он велел им пригубить воду в форфоровом посуде. Супруги выполнили просьбу муллы и на этом процесс завершился.

Гурракалон и Лариса поблагодарили земляка за добрую услугу, вышли из подвала и, довольные и счастливые, вернулись домой.

После этого они начали готовиться к свадьбе. Гурракалон разослал официальные приглашения своим знакомым и друзьям, с которыми он работал вместе. Не забыл пригласить и Захара Дмитриевича, который работал в котельной, принадлежавшей колледжу.

— О, поздравляю, Гурракалон! Будьте счастливы!.. А… изволь спросить, мой друг, какую свадьбу вы собираетесь сыграть?! То есть на свадьбе будет справедливость? — сказал Захар Дмитревич.

— Ну, коне-е-ечно, конечно. Как-то несправедливо без справедливости-то, Дмитрич — ответил Гурракалон, улыбаясь.

— Это дело надо обмыть. Давай, садись, я сейчас вытащу из-под котла полусправедливость, и мы вмажем по сто — сказал Захар Дмитриевич.

— Не — не, не надо, Дмитрич, не надо! Я должен ещё зайти к шефу и пригласить людей на свадьбу. Если Лариса узнает, что я выпил, то свадьбы не будет. Ты не обижайся, Митрич, я дал обещание Ларисе, что больше никогда в жизни не буду пить спиртное. Так что прости, братан — сказал Гурракалон. И, чтобы перевернуть беседу в другое русло, он продолжил:

— Я очень рад, что ты остался жив во время наводнения.

— Спасибо, друг. В тот день я находился здесь, то есть в своем рабочем кабинете и вдруг — о боже, ка-а-ак хлынет вода! Ну, прямо как в фильме «Титаник»! Я плыву как матрос, который выбрался из трюма гибнущего корабля, плыву, значит, а в одной руке у меня не выпитая бутылка справедливости. Еле выбрался в наружу и залез в дымоход котельной. Забрался высоко и радуюсь, ну, думаю, слава тебе Господи, теперь точно избавлюсь от анаконды, ну, значит, от жёнки своей. Представляю себе, как она тонет в водовороте и смеюсь, ухватившись одной рукой за дымоход а другой — глотая справедливость из горлышка бутылки, которую я открыл с помощью своих зуб. Но анаконды-то, оказывается, не тонут в воде. Наоборот, наводнение им только помогает. Короче, потихоньку уровень воды спал, и я вернулся домой. Гляжу — жёнка моя сидит дома, как ни в чем не бывало. Я грит, никуда не уходила, охраняла, грит дом от мародеров. Дура, говорю я ей, а что у нас есть такое, чтобы охранять?! Она, грит, а уголь в мешках, который лежат в чулане?! Если бы не было меня, мародеры увезли бы на моторной лодке весь запас угля! Вот, грит, наши богатые соседи лишились всех драгоценностей и твердой валюты, которые они копили всю жизнь. Мародеры, грит, украли у них всё. Вот видишь, говорю я ей, если бы у нас было богатство, мародеры ограбили бы нас. Поэтому я и не старался разбогатеть. Теперь ты поняла, какой я гений, дурная голова, говорю я ей…

Эх, ты, Гурракалон, каким хорошим человеком ты был. А теперь эвон какой. Непьющий. Жизнь без «справедливости» — разве жизнь?! — сказал Захар Дмитриевич.

— Да, ладно, Митрич, короче говоря, я пригласил вас с супругой на нашу с Ларисой свадьбу. Ты получил приглашение. Обязательно приходи вместе с женой! Всего хорошего. Я пошел — сказал Гурракалон и вышел из котельной.

— Спасибо, за приглашение, Гурракалон. Обязательно приду вместе со своей анакондой — сказал Захар Дмитриевич, провожая Гурракалона.

Гурракалон зашел в цех и встретил там Гюльахмеда. Бедный Гюльахмед за эти дни заметно похудел. Гурракалон не знал, как утешить его. Ведь он же безумно любил и любит Ларису. Несмотря на это, Гурракалон все же пригласил на свадьбу Гюлахмеда тоже. Он думал, что Гюльахмед не придёт, но он всё же пришел. Поздравил Гурракалона с Ларисой и пожелал им счастья. Когда ему предоставили слово, он спел грустную арию из любовной оперы «Шахсанам и Гариб». Он так самозабвенно и с таким чувством пел арию Гариба, что из глаз у его покатились слезы. Гости тоже заплакали от его трогательной песни. Потом предоставили слово Захару Дмитриевичу, которого трудно было узнать в темном пиджаке и в белой рубашке с галстуком. Причесанный, бритый, свежий как огурчик, сидел он со своей женой на почетном месте за столом. Он, с балалайкой в руках, и его жена вышли на середину комнаты и, подойдя к микрофону, пожелали Гурракалону и Ларисе долгую совместную жизнь, счастья и благополучия. Потом спели веселые частушки. После них тамада пригласил к микрафону странного человека: — Так, тише, уважаемые гости! Предоставляем слово талантливому поэту! Его зовут Камомат Карбалойи! — сказал тамада слегка ударяя граненым стаканом по бутылке вина и указывая на неполного, сутулого человека среднего роста с длинными непричесанными волосами с козьей бородой, в грязной футболке и в залатанных брюках. Брюки были ему коротковаты, и потому его грязные ноги виднелись из поношенных галош, в которые он был обут.

— Пусть он прочтет что-нибудь из Омара Хайяма! Только коротко… ну, из Рубаи, про вино! Давай, поэт, валяй! — сказал громко один из гостей. И поэт Камомат Карбалойи заговорил стихами:

Осень — гоп-стоп — раздевала деревьев до плавок,

Мир — раздевалка, где рыдает одинокий осиротелый ветер.

Опечален небосвод криками улетающих журавлей

И в них — слёзы Музы расставания и разлуки!

Деревья — мачты, у которых ветры сорвали паруса!

Земля — старая зазеленевшая шхуна,

Что со скрипом плывёт в океане Вселенной.

Мрак — черный флаг, который колышется на буране магнитном

А мы — пираты.

Красная планета на горизонте!

Когда Камомат Карбалойи закончил читать стихотворение, гости от восторга замерли как осень. Потом кто-то из них вздохнул:

— Нда-а-а, не зря люди любят стихи Омара Хайяма! Хайям, оказывается, видел нас и наши дни сквозь века! — сказал он.

— Нет, это не стихи Гиясаддина Абу-ль-Фатх Омара ибн Ибрахим аль-Хайяма Нишапури, нет. Это мое стихотворение — сказал поэт Камомат Карбалойи. — А вот еще такое стихотворение:

Деревья, махая костлявыми руками своими

Прощаются не с журавлиными караванами и не с нами.

Они прошаются со своими облетевшими листьями

В горьком дыму осенних костров,

На которых дворники сжигают их листья.

Они оплакивают свои листья, спрашывая с шепотом,

О листья, разве мы распускали вас для того,

Чтобы дворники сжигали вас на костре и люди топтали вас в грязи?!..

Деревья похожи на матерей, у которых диктаторы, отнимая у них детей,

Убивали их в страшных пытках, бросая заживо

В котёл с кипящей водой,

За то, что они говорили правду!..

Выслушав эти стихи, гости дружно зааплодировали. Тамада налил сто грамм вина в граненый стакан и протянул поэту Камомату Карбалойи.

— На, поэт, выпей! Ты заслужил это! — сказал он.

Но Камомат Карбалойи не взял стакана. Он продролжал говорить стихами:

— Нет, не наливайте мне вино — я не пьющий,

Но я хмельной.

Я пьянею от водки унылых дождей

Шагая по стеклу безлюдных улиц,

Где грустят уличные фонари, как наши мамы.

Я пьянею, когда город скрывается в тумане

И долго рыдаю в сумраке, обнимая деревья.

Хожу небритый, и моя физиономия похожа на ёжика,

Я выращиваю иголки на своем глиняном лице.

Я — дехканин такой.

И боюсь, когда-нибудь иголками свое щетины

По неосторожности проколоть голубой шар воздушный

Под названием небо.

Я пьянею, увидев зловещую ухмылку коробочек хлопчатника,

Когда от инея поле седеет, как молодой узбек,

Который работает гастарбайтером в чужих краях.

Я хмелею на рассвете, глядя на охру небосклона,

Внимая голосам утренних птиц в тишине!

Пьянею, когда горят облака на алом горизонте

И меркнут последние лучи заката.

И один за другим в сумраке зажигаются окна домов.

Я хмелею, прислушиваясь к дружному кваканью весенних лягушек

И к пению сверчков в лунные ночи.

Да, я — пьян, и еле стою на ногах.

Не надо провожать меня домой,

Нет у меня дома.

Нет, не наливайте мне вино, я — не пьющий,

Но я — хмельной!

Услышав такое, гости так удивились, что у них челюсти отвисли.

— Ты, энто, сурьезно, что ли, поэт? — удивлённо спросил Захар Дмитревич, — разве можно опьянеть, не вмазав ни грамма бухалы?!

— А как же, конечно. Я говорю вполне серьёзно — сказал поэт Камомат Карбалойи.

И снова начал читать стихи:

В осеннем мраке сквозь холодные туманы…

Но тут его перебил один из гостей который выпил лишнего. — Ты чего, чувак, читаешь всякую чуш?! Осенний мрак да холодные туманы! Такими словами он снял свой ботинок и метнул в поэта Камомату Карбалойи, но промахнулся. Поэт Камомат Карбалойи стал защищаться. Завязалась драка и поэт схватил за пиджак того гостя и ударил его ногой в живот. Когда гост нагнулся от боли, поэт Камомат Карбалойи ударил ему в лицо коленом, и тот упал. Но тут один из гостей успел нанести поэту Камомату Карбалойи сильный удар бутылкой по башке. Бутылка разбилась о голову поэта, и один из осколков стекла вонзился ему в череп. Поэт Камомат Карбалойи потерял сознание, и упал лицом в землю. Из головы у него сочилась кровь. Через минуту поэт пришел в себя и поднявшись вышел на улицу. Гости сново аплодировали, подумав, что те, которые дрались были актерами. Потом они сново начали веселиться. После этого зазвучал вальс, и гости начали танцевать парами, легко кружась по комнате. Потом заиграла гармонь, зазвучала тальянка, и гости, плясали под неё, весело крича и посвистывая. Шум, гам, веселье, гульба. Свадьба продлилась до самого утра.

94 глава Телескоп

У узбеков есть пословица: «Увидел корки съеденного арбуза — значит, пришла осень». Да, действительно, время летит словно стрела, выпущенная из арбалета, и никто не в силах повернуть его вспять. Совсем недавно была весна. А теперь прошло лето, и Комсомолабадские степи уже в преддверии осени.

Заправщик Запарамин шел подвыпивший по осенней дороге из центра совхоза в соседнее село Далламон. Запарамина вызвал горбатый человек по прозвищу Телескоп. Крупная голова этого типа напоминала купол обсерватории, а глаза его, выпуклые как у акулы, были похожи на телескопы. По этому его прозвали Телескопом. Люди так привыкли к его прозвищу, что многие даже не знали его подлинного имени. Он провел свой тюремный срок не в карцере и не на зонах, а на вольном поселении, после того, как его судили за автоаварию, которую он совершил, и где по его вине погибла корова. Ему дали срок за то что, сидя за рулём в пьяном виде, разбил новую машину «Белаз», ударившись о телеграфный столб. Хотя он не сидел в колониях по-настоящему, но среди жителей села любил выдавать себя за криминального авторитета. Телескоп овладел редким актерским талантом, умел удивлять и рассмешить своих собеседников, рассказывая различные байки. Он со своими дружками успел даже сколотить небольшую шайку. В небольшом поселке Кыркчинар он крышевал торговцев на местном рынке и собирал поборы у предпринимателей: фирмачей, фермеров и даже у мелких чиновников. Тех, которые сопротивлялись, карательная шайка Телескопа наказывала, то есть подкарауливая их ночью жестоко избивала.

Вот, сегодня Телескоп вызывал через посредников заправщика Запарамина к себе домой на беседу. Запарамин хорошо знал, что Телескоп не вызывает человека просто так. Раньше он опасался Телескопа, а сейчас, после того, как влюбился по уши в Фариду и спился, не получив ответа на свое письмо, у него исчезла чувство страха. Он перестал бояться. Теперь ему было все равно, то есть ему нечего было терять. Когда он подошел к дому Телескопа, его остановили бритоголовые гоблины и, тщательно обыскав его карманы, проводили к Телескопу. Тот сидел на крыльце своего дома в мягком кресле, скрестив ноги, с кубинской сигарой «Гавана» в зубах. Заправщик Запарамин поднялся на крыльцо, поздоровался с Телескопом, который жестом указал на кресло, предлагая Запарамину сесть. Заправщик сел и вопросительно посмотрел на Телескопа косыми глазами. Телескоп первым делом спросил у него, не хочет ли он расслабиться, и что он предпочитает из спиртного.

— Водку, если можно — сказал заправщик Запарамин.

Телескоп сделал жест рукой, и человек в смокинге, стоя за спиной у Запарамина и вытянув руку через его плечо, налил ему высококачественной водки в бокал из бутылки, обёрнутой в белую салфетку. Телескоп поднял бокал с коньяком, вытянув руку и демонстрируя золотые перстни, украшенные бриллиантами, которые сверкали у него на пальцах.

— Ну, давай выпьем за нас! За друзей, что ли! За заправку! — сказал он.

Заправщик взял в руку бокал и почувствовал холод: водку явно только что вынули из холодильника.

— За дружбу! — сказал он, чокаясь бокалом.

Телескоп только пригубил коньяк и поставил бокал на стол. Человек в смокинге тут же налил коньяку ему в бокал, сново наполнив его. Запарамин залпом выпил водку до дна и закусил ломтиком конины, закуской под названием «казы», которая у узбеков является деликатесом.

— Ну как дела, заправщик Запарамин? Мы с Вами коллеги. Потому что я тоже когда-то был заправщиком. Только не на воле, а в СИЗО — сказал Телескоп.

— Ни фига себе, а разве доверяют зекам в тюрьме огнеопасную заправку? — удивился Запарамин, жуя закуску.

В ответ Телескоп засмеялся.

— Да, нет, я там заправлял наших дружков сокамерников необходимыми вещами, такими как заварка для чифиря, курево, водяра, ну, и всё такое.

— А-а, понятно — кивнул головой Запарамин, глядя на Телескопа косыми глазами и криво улыбаясь.

Телескоп продолжал:

— Потом меня, запихнув в воронок, отправили этапом в лагерь. Была холодно. Когда нас привезли в лагерь, там нас встретили вооруженные люди в черных масках. Вокруг нервно лаяли злые собаки, обнажая острые клыки, брызгая слюной, едва не разрывая поводки, которые держали солдаты-конвоиры. Мы шли через живой коридор, держа руки на затылке и глядя в землю, где нас обрабатывали дубинками, ударяя, куда попало. О эти холодные бараки, вши, клопы, клещи, тени железных решеток при свете зловещей луны! Запах пота и крови. Крики и вопли заключенных. Страшные кашли, туберкулез. Всё это теперь мне кажется кошмарным сном. Отсидел я от звонка до звонка. Вышел на волю, пришел домой, мама моя бросилась в мои объятья, слезы радости и всё такое. Бедная моя мама похудела, волосы её поседели. Её седина белела как хлопок. Сутулая, в старом платье, в старых галошах на ногах, на лбу морщинки, словно осенние борозды, руки в мозолях и морщинах, она вызывала у меня чувство жалости. Целую её руки и говорю дрожащим хриплым от сострадания голосом:

— Мам, говорю, не плачь, я же пришел. Бедная моя, ты постарела за эти годы. Это я во всем виноват. Ты единственный в мире человек, который понимает меня. Ты готова защитить меня, даже если всё человечество будет осуждать мои поступки. Ты не бросила меня в трудные дни, продала нашу корову и отдала деньги адвакатам, чтобы вытащить меня из клетки, когда от меня отвернулись друзья мои, которым я свято верил. Но адвакаты обманули тебя. Ты сама не доедала, но ежемесячно посылала мне передачу, делала грев. Я люблю тебя, мама! Спасибо за всё. Прости, мамань, прости меня, непутевого сына своего, говорю я ей на тюремном языке. Она не понимает жаргона, всё плачет, поглаживая мою буйную голову как в детстве.

— Мамань, когда у нас будет баланда? — говорю я ей. Она не понимает, что такое баланда и снова плачет, бедняжка.

— Сыночек, в тюрьме ты, наверное, разучился говорить на нормальном языке, как одичалый человек на необитаемом острове. Не пугай меня, дорогой мой — говорит она со слезами на глазах.

Я с трудом объясняю ей, что баланда это еда. Дальняк — это туалет, слово «шконка» означает кровать, ну, и так далее. Короче, я снова встал на ноги, и вновь у меня появились большие деньги. Но моя бедная мама умерла, ушла к Богу, покинув меня одного. Как я плакал тогда, обнимая её могилу, Господи… Как вспомню о ней, так сразу у меня появляются слезы на глазах — сказал Телескоп, незаметно вытирая слезы. В косых глазах заправщика Запарамина тоже задрожали слезы. Телескоп продолжал:

— Короче, коллега, в эти дни мы остро нуждаемся в Вашей помощи.

— В помощи? В какой помощи? — удивился Запарамин.

— Нам нужно десять тонн бензина — сказал — Телескоп.

— 10 тонн?! Да Вы что, откуда я возьму столько бензина? У меня каждая капля бензина на счету — сказал заправщик Запарамин.

— Мои люди будут привозить вам в больших емкостях газолин, и вы каждый месяц будете оставлять им определенное количество чистого бензина. А остаток будете смешивать с газолином. Вот и всё. А мы за это будем охранять Вас от плохих людей, от возможных катастроф и всяких пожаров на вашей заправке. Так что, выбор, за вами, дорогой коллега. Ах, чуть не забыл. У нас есть еще небольшой альбомчик с Вашими фотографиями. Есть даже видеосъемки, где наш тайный оператор запечатлел Вас, когда Вы воровали народное добро, то есть бензин и солярку, в довольно большом количестве. Мы можем подарить копии этих исторических шедевров Вам и представителям компетентных органов, включая того чиновника, с женой которого вы крутите роман. И, просим Вас, не беспокоиться, так как у нас имеется оригинал. Ну что, по рукам? — сказал Телескоп с хитрой ухмылкой.

Услышав эти слова, заправщик Запарамин окаменел от страха и задумался. Через пару минут он сказал:

— Я должен подумать.

— Хорошо, коллега, подумайте — сказал Телескоп — думать всегда полезно. Думайте, но не очень долго. Для того, чтобы хорошенько подумать, я думаю, одних суток Вам предостаточно. Э-э-эх, жизнь моя жестянка! Ну их на фиг, давайте будем веселиться в мире, в котором нет справедливости. Ведь человек тоже, как и машины, имеют бак и три раза в день сами себя заправляют. Налей нам, официант! Мы хотим выпить на брудершафт с коллегой за заправку и за заправщиков!

От этих жутких слов Телескопа заправщик Запарамин побледнел. Ему казалось что ноги его и руки сделаны из ваты. Он не чувствовал бокала, когда поднял его и чокнулся с Телескопом. То ли он выпил водку, то ли вылил себе за воротник.

95 глава Мертвый пассажир

С улицы доносился знакомый голос Фатилы, жены художника баталиста Хорухазона Пахтасезонувуча, и пьяный голос заправщика Запарамина. Они громко кричали друг на друга, выясняя отношения.

— Как вам не стыдно, Запарамин-ака! — кричала Фатила. Мало того, что Вы без спроса взяли мои краски и кисти, Вы еще написали крупными буквами на водокачке имя Фариды Гуппичопоновны! Мне не жалко красок и кистей! Мне жалко Фариду Гуппичопоновну! Не оскверняйте имя благопристойной женщины своими дурацкими надписями! Недавно я увидела такую же надпись на песке с Вашей подписью! Что это такое! Что Вы себе позволяете, и кто дал Вам право, вообще, издеваться над женщиной! Фарида Гуппичопоновна добропорядочная женщина, и она не любит Вас!

Фарида выбежала на улицу и остолбенела от увиденного. На большой емкости водокачки красовалась надпись, выведенная ярко красной краской: «Фарида Гуппичопоновна, я Вас люблю! С уважением, заправщик Запарамин».

Заправщик Запарамин был пьян и кричал на Фатилу, запинаясь и икая:

— Ты, Фатила не вмешивайся во внутренние дела других! Ты рисуй и не жадничай! Что там краска?! Я готов написать эти слова своей собственной кровью на крыше! Потому что я люблю её, и не могу жить без неё, поняла? Да куда тебе понять? Любовь — это не размазня, которую ты считаешь изобразительным искусством! Любовь — это естественная потребность человека! Между прочим, у меня дома есть красная половая краска. Вот этой краской я в ближайшие дни намерен написать моё признание в любви к Фариде Гуппичопоновне прямо на дроге, на асфальте! Пусть знают люди, что я люблю её!

Громкая перебранка Фатилы и Запармина собрала вокруг толпу людей. Многих из них возмущала надпись на водокачке. Женщины обменивались мнениями, с укором глядя на Фариду.

— Ну, бесстыжая, а! — говорили они так, чтобы слышала Фарида. — Только приехала — и сразу приобрела себе любовника! Как вообще земля носит таких женщин! Посмотрите на её живот, она беременна! Бог знает, от кого у неё ребенок! Таких грешниц надо выгонять из нашего села. Иначе Бог покарает нас! А ведь говорят, что она читает намаз! Она — дочь шайтана, которая ходит в маске благородной женщины!

Фарида от обиды заплакала, закрыв лицо ладонями.

— Какой позор, какой позор! — плакала она и тут — Фарида проснулась ото сна.

— Ну, слава тебе, Господи, что это был всего лишь сон! — облегчённо вздохнула она.

В этот момент у её дома затарахтел трактор, и она с тревогой выглянула в окно, в которое местный стекольщик недавно вставил стекла. Она подумала, что это заправщик Запарамин приехал на тракторе. Но это был не он, а её сын Ильмурад! Мекоил с Зулейха, которые играли на улице, очень обрадовались, увидев брата-тракториста. Ильмурад спрыгнул с кабины и обнял братишку и сестрёнку. Поцеловал их в щёчки и вручил им подарки, которые приготовил для них.

— Ну, как вы тут жили без меня? Ох, какие вы тяжелые, и как вы выросли! — сказал он радостно глядя на них.

— У нас есть, корова и теленок — похвасталась Зулейха.

— Да? Ну и дела! Мы теперь богатые — сказал Ильмурад.

— Да. И телевизор тоже есть у нас — сказал Мекоил.

— Ну, поздравляю! Вы знаете, вот я подзаработаю немножко, и куплю вам компьютер с виртуальной игрой, «эксбокс» называется — сказал Ильмурад.

Отпустив Мекоила с Зулейху, он вошел в дом.

— Мама! — сказал он, заключив её в объятия и улыбаясь. Ну, вот, я окончил курс механизаторов и получил права тракториста! Мне дали транспортный трактор! — сказал он с широкой улыбкой, демонстрируя удостоверение в изумруднозеленом переплете. Фарида крепко обняла сына, поцеловала в его лоб и заплакала:

— Приехал, солнышко мое?! Как я соскучилась по тебе, сынок! Поздравляю! Вот теперь ты стал настоящим человеком! Я рада, что ты не пошел по стопам своего отца. Теперь ты будешь зарабатывать хлеб насущный честным трудом! — радостно сказала она.

— Да, мама, теперь мы не будем нуждаться ни в чём! — сказал Ильмурад. — Я буду работать и зарабатывать деньги. Вот увидишь, Бог даст, мы тоже разбогатеем, и я куплю большой роскошный дом и дорогой автомобиль — «Нексию» или «Ласетти». Буду катать тебя и братишку с сестренкой. Будем ездить на пикник, отдыхать в горах, жарить за городом шашлыки! Я буду помогать материально братишке и сестренке, и они будут учиться в университетах.

— Пусть осуществятся все твои мечты, сыночек! — благословила сына Фарида, со счастливыми слезами на глазах. И добавила: главное, ты должен думать не о деньгах, а о том, как и чем ты можешь помочь людям.

— Да, мама — сказал Ильмурад и, достав из сумки, преподнёс ей подарок — сладости с фруктами, которые привез из города специально для неё.

Фарида поблагодарила сына, и они вместе стали пить чай с пряниками. После чаепития они все вместе поехали на тракторе Ильмурада на берег степной реки Джуга. Фариде хотелось показать Ильмураду свою корову с телёнком, которые паслись на лужайке вокруг колышка, к которому Фарида привязала корову длинным арканом. Кабина у трактора была намного просторнее, чем у тракторов старой модели, и она вместила их всех. Увидев корову с теленком, Ильмурад, радостный и довольный, гладил их и ласково разговаривал с ними.

На следующий день Ильмурад вышел на работу и целый день занимался перевозкой силоса, прессованного сена и других грузов. Настроение у него было хорошее, и он не чувствовал усталости. Поздно вечером, когда он возвращался домой, его остановили два типа, и один из них сказал:

— Братан, будь добр, помоги. Я сегодня справлял свой день рождения, мы пили водку, и друг наш, он указал рукой на третьего типа, который лежал на земле, набрался лишнего, и захмелел. Ты отвези его домой, а? Мы заплатим тебе. Сам знаешь, тут редко ездят попутные машины. Ну, выручи, мужик.

Ильмурад согласился.

— Ну, спасибо тебе огромное — сказал тот тип и сунул в карман Ильмурада деньги. Ильмурад вынул их из кармана и вернул ему.

— Денег не надо — сказал он.

Тот еще раз поблагодарил его, и они со своим другом погрузили своего пьяного товарища в прицеп. Потом сказали Ильмураду адрес, и он поехал.

В небе светила луна и мерцали далекие звезды. У Ильмурада пела душа, он ехал, ловко крутя баранку и радостно насвистывая мелодию под тарахтящий звук мотора. Вот и улица Мирзаахмедова. В центре совхоза «Истиклол» тускло горели уличные фонари, желтели светлые вечерние окна домов. Ильмурад повернул в сторону махаллы, где находился дом пьяного человека, который лежал в прицепе. Плотно подогнав прицеп к воротам дома, Ильмурад остановил трактор и заглушил мотор. Потом посмотрел в прицеп, чтобы позвать человека, который сопровождал своего хмельного друга. Но, к его удивлению, в прицепе не было сопроваждающего. Там был только пьяный человек. Ильмурад подошел к воротам и постучал и стал ждать пока кто-нибудь не выйдет и не примет пьяного. Через пару минут вышли двое — мальчик лет двенадцати и девушка лет восемнадцати или девятнадцати. Ильмурад сказал им, что привез их отца, принимайте, мол, его. Мальчик залез в прицеп, подошел к отцу и стал будить его. Вдруг он дико вскрикнул, уставившись на свою руку, на которой при свете луны блестела кровь.

— Апа, нашего отца убили!

Услышав эти жуткие слова, Ильмурад словно окаменел. Он забрался в прицеп, чтобы убедится, действительно ли там лежит труп, а не пьяный человек. Он зажёг спичку, внимательно посмотрев на человека, лежащего в прицепе и замер от страха. Это было окровавленное тело заправщика Запарамина.

От ужаса у Ильмурада в горле пересохло. Он проверил пульс пощупав шейную артерию Запарамина и убедился, что тот мертв. Тут девушка тоже забралась в прицеп и, обняв труп отца, начала громко рыдать.

— О, отажонии-и-им! Оте-е-ец мо-о-ой! Как же так, а?! Как мы будем теперь жить без тебя! Мы ведь недавно потеряли маму, теперь ты тоже покинул нас! О Господи-и-и, за что Ты так нас пытаешь так жестоко?! Ведь мы никому ничего плохого не сделали! Что нам теперь делать, Боже?!.. — плакала она.

Потом встала и набросилась на Ильмурада:

— Это ты убил нашего отца со своими дружками, убийца проклятый! За что ты убил его?! Отвечай, гад!

Девушка начала бить Ильмурада, рвать ему одежду и волосы. Ильмурад, отбиваясь от неё, кричал:

— Я не убивал вашего отца! Меня остановили по дороге двое и просили отвезти его сюда, по этому адресу! Они сказали мне, что человек охмелел. Я согласился и привез его! Человек, который сопровождал его, был здесь в прицепе! Видимо, он спрыгнул с прицепа и удрал! Поверьте мне, я не знал, что этот человек мертв! Подумайте сами, если бы я убил его, я бы не привез его сюда! Бог видит, я говорю правду! — оправдывался Ильмурад.

Между тем, вокруг трактора с прицепом собиралась толпа. Вызвали милицию и скорую помощь.

— Что случилось?! Почему плачут и дерутся?! — спросил кто-то.

— Заправщика Запарамина убили! — ответил другой из толпы.

— Держите этого тракториста и не отпускайте его до прибытия милиции! — закричал кто-то.

Через минут пятнадцать приехали медики и оперативная группа милиционеров. При свете прожектора они осмотрели труп Запарамина, и в присутствии понятых, на основании заключения врачей составили протокол. Ильмурада милиция задержала как подозреваемого в убийстве. Потом медики увезли труп Запарамина в морг для проведения судебно медицинской экспертизы, а Ильмурада, в наручниках, доставили в местное управление внутренних дел.

Побледневший лицом и с посиневшими губами Ильмурад клялся, что он не убийца, и что, наоборот, хотел помочь человеку. Но оперативники, хладнокровно глядя на него, сказали, что разберутся, пока он посидит в СИЗО, и пообещали, что в случае, если не подтвердится его виновность, его отпустят. И наоборот, если вина его будет доказана, то ему придется отвечать за содеянное в полной мере перед справедливым судом.

96 глава СИЗО

Следствие по делу об убийстве заправщика Запарамина поручили следователю товарищу Турмадаланову, который умел выбить у подследственного правдивое показание. Закуривая сигарету, он для начала вежливо сказал Ильмураду:

— Подозреваемый Гуппичопонов Ильмурад Худьердиювуч, давайте договоримся так: в ходе следствия мы будем разговаривать с Вами не как следователь с обвиняемым, а как простые собеседники, ведущие разговор за чашечкой чая. Мы с Вами будем работать без всякого протокола и без адвоката. И, пожалуйста, будьте правдивым. Это пойдёт Вам на пользу, то есть чистосердечное признание смягчит приговор суда.

— Хорошо — согласился Ильмурад — и добавил — но я не могу признаться в преступлении, которого я не совершал.

— Следователь товарищ Турмадаланов разлил чай по чашечкам и протянул одну из них Ильмураду, который сидел напротив него в наручниках.

— Вот Вам чай, пейте на здоровье, гражданин Гуппичопонов. Тут сахар, берите, не стесняйтесь — сказал он с видом хозяина, который угощает дорогого гостя.

Но у Ильмурада в этот момент не было аппетита, и он не хотел ни пить, ни есть. Он надеялся, что следователь вот-вот задаст ему свои вопросы, он ответит на них честно и, его отпустят восвояси. Тем временем, следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарович сделал необычное заявление:

— Я Вас понимаю, гражданин Гуппичопонов Ильмурад Худьердиювуч. Вы совершили убийство, чтобы отомстить за свою маму, чью честь осквернил заправщик Запарамин. Но Вы преступили государственный закон об уголовной ответственности, устроив самосуд — сказал он, отпивая глоток чая.

Услышав это, Ильмурад содрогнулся, как будто его ударило током.

— О чём Вы говорите, товарищ следователь? — возмутился он. На что Вы намекаете? Вы оскорбляете честь моей семьи и мою маму! Моя мама честная женщина, она не имеет никакого отношения к заправщику Запарамину! Это наглая клевета! Я не убивал Заправщика Запарамина!

Следователь Турмадаланов Когозкоп Саттарович разозлился и закурил. Дымя сигаретой, он начал нервно шагать туда-сюда, словно хищник в вольере зоопарка. Потом остановился и сказал:

— Видите, несмотря на предупреждение Минздрава, о том, что курение вредит моему организму, я все равно курю. Вот и Вы точно также продолжаете лгать, невзирая на моё предупреждение. Лгать бесполезно, так как мы знаем, что именно Вы убили заправщика Запарамина из чувства мести. Лучше признайтесь и скажите, кто Ваши сообщники и подельники. Я, конечно, не Шерлок Холмс, но рано или поздно я все равно выйду на Ваш кровавый след. Это точно. Вот тогда Вы будете завидовать по черному людям, которые живут на свободе. А насчет Вашей мамы, Вы не беспокойтесь гражданин подозреваемый. Мы народ находчивый. Я велел привезти её сюда, чтобы она присутствовала на следствии и тоже дала показание.

— Введите мать подозреваемого гражданку Фариды Гуппичопоновны! — сказал следователь товарищ Турмадаланов, обращаясь к приставам.

Через минуту два милиционера ввели в комнату мать Ильмурада. Глядя на заплаканные глаза Фариды и на растрёпанные волосы, которые торчали у неё из-под платка, как у душевнобольной женщины, можно было догадаться, что она спорила и оказывала сопротивление милиционерам. Первым делом она бросилась к сыну и хотела было обнять его, но её остановили те два милиционера, не дав ей приблизится к Ильмураду. Она зарыдала.

— Сынок, что случилось?! Почему они тебя арестовали?! Говорят, что ты убил заправщика Запарамина, это правда?! — плакала она, глядя на сына сквозь слезы.

— Нет, мама, это всё ложь?! Это клевета! Ты не верь этим негодяям! Меня остановили двое, когда я возвращался с работы. Они попросили меня, чтобы я отвез их друга-собутыльника, который, как они сказали, выпив лишнего, захмелел. Я согласился, и они загрузили своего пьяного друга в прицеп моего трактора. Дали мне адрес. Один из них залез в прицеп, заявив, что будет сопровождающим собутыльника, который выпил лишнего. Было темно, и в сумраке я не обратил внимания на пьяного, решив, что они добрые люди и поехал. Приехал, смотрю, сопровождавшего нет. Думал, он удрал, чтобы избежать скандала с близкими этого пьяного друга. Постучал в ворота дома, по адресу, который дали мне те люди. Вышли юноша с девушкой. Юноша залез в прицеп и стал будить отца. Но неожиданно он отскочил в страхе и закричал, что его отец мертв. Ну, подумай сама, мама, дорогая, если я действительно убил заправщика, привез бы труп туда, то есть в его дом?! Неужели следователь не понимает этого?! Я не убийца, мама! Мало того, они тебя тоже хотят оклеветать! Ты, мам, скажи мне, пожалуйста, правда, что заправщик Запарамин пытался обесчестить тебя?! — спросил Ильмурад сквозь слёзы.

— О Господи! Какая мерзость! Да он, то есть заправщик Запарамин, пальцем меня не тронул! Он только писал мне письма, признаваясь в любви. А я не отвечала на его письма. Зачем мне отвечать на его письма, если, я его не люблю?! Заправщик Запарамин, наверное, думал, что я отвергла его любовь, и с горя спился, как он грозил в своем письме. Потом он начал писать с помощью палки свои признания в любви на видных местах песчаных барханов Хорошо, что я не выбросила его любовное письмо. Вот оно. Пусть все читают и знают, что нет у меня никаких секретов от людей и от общества! Я — добропорядочная женщина, и не позволю никому осквернять мою честь! — сказала Фарида, вытаскивая из внутреннего кармана камзола письмо усопшего заправщика Запарамина и протягивая его следователю Турмадаланову Когозкопу Саттаровичу. Тот взял лист и, развернув его, начал читать вслух письмо усопшего заправщика Запарамина.

Здравствуйте, Фарида Гуппичопоновна!

Это я, бедный заправщик Запарамин, который потерял покой, влюбившись в Вас с первого взгляда! Я люблю Вас! Днем и ночью думаю только о Вас, и не могу избавиться от мучительного желания видеть Вас снова и снова! Вы не догадываетесь, что я каждый день езжу в махаллю, где Вы живете, смотрю на Вас издалека и тяжело вздыхаю. Я боюсь подойти к Вам поближе и признаться в любви, словно человек с романтическими чувствами, который глядит на бабочку и боится вспугнуть её своими неуклюжими движениями. Вечером, до полуночи, а иногда и до утра, я сижу в кустарнике, пристально глядя на Ваше светящее окно, в надежде увидеть Вас хотя бы еще один раз. Да, возможно, я непривлекательный мужчина с косыми глазами, но я прошу Вас, Фарида Гуппичопоновна, несмотря на этот комплекс, пощадите меня! Я без Вас просто засохну, как саксаул, растущий в дюнах Комсомолабадских степей! Я буду носить на руках Вас и Ваших детей, поверьте! Хотя я не такой симпатичный, как другие мужчины, но у меня прекрасная душа, и Вы убедитесь в этом, когда мы поженимся! Вот, пишу это письмо и плачу, стиснув зубы. Если отвергнете мое любовь, то мне конец! Нет, я не взорву свою заправочную станцию вместе с собой и не повешусь на дереве в ивовой роще. Нет! Я просто сопьюсь!

С горькими слезами на глазах/ Жду ответа.

Любящий Вас, заправщик Запарамин.

Прочитав письмо, следователь Турмадаланов Когозкоп Саттарович задумался. Потом потушил закуренную сигарету, придавив её в хрустальной пепельнице, и сказал:

— Хорошо. Это письмо мы приложим к делу, но это не означает, что Ваш сын не виновен в смерти заправщика Запарамина, так как еще предстоит в деталях изучить дело, допросить свидетелей и собирать горы документов. Я могу содержать его в следственном изоляторе как тракториста, который не соблюдал технику безопасности и вёз в прицепе убитого человека, не проверив его перед тем, как его загрузили. То есть он оставил его без присмотра. Пока мы не выясним, кто на самом деле убийца, я не имею права его отпустить. Услышав слова следователя, Фарида чуть в обморок не упала. Она начала умолять:

— Худо хайрингизни берсин, следователь укажон, отпустите моего сына, он не виноват! Прошу Богом, и уверяю Вас, что он у меня честный, порядочный и законопослушный! Мой сын просто не способен не то, что там убивать кого то, но и совершать даже мелкие преступления, и хулиганство, поверьте! Я хорошо знаю характер своего сына! Пощадите, укажон! — сказала она плача.

Но следователь не хотел слушать мольбу Фариды. Он велел своим помощникам увести её. Фарида не хотела добровольно покинуть комнату, и стала упираться ногой в стол, рыдая во весь голос, но помощники следователя Турмадаланова Когозкопа Саттаровича силой увели её.

Ильмурад, нагнув голову, стиснул зубы до скрипа и горько заплакал, тряся плечами.

97 глава Адвокат Тотиё Ойчотирзомби

Фарида, каждый день бегала в Управление Внутренних Дел, обращалась к правозащитникам и журналистам, посещала следственный изолятор, в надежде вытащить оттуда сына и не допустить, чтобы его посадили в тюрьму. Она металась с утра до вечера, оставляя детишек одних дома. Художница Фатила посоветовала ей нанять защитника и дала ей газету с адресами адвокатов. Фарида пошла по одному адресу и нашла сутулого и бледного адвоката по имени Тотиё Ойчотирзомби. Офис адвоката Тотиё Ойчотирзомби находился на чердаке заброшенной хижины на окраине города, где адвокат жил со своей семьей, так как у него не было другой крыши над головой, кроме этого чердака. В хижине жила другая семья, и глава семьи по кличке «Призрак» не разрешал адвокату Тотиё Ойчотирзомби и членам его семьи подниматься на крышу по внутренней лестнице. Поэтому адвокат Тотиё Ойчотирзомби поднимался в свой офис по скрипучей, шаткой лестнице с наружной стороны дома. По его словам в прошлом году эта лестница сломалась, когда по ней поднимался в офис адвоката Тотиё Ойчотирзомби, один толстый клиент с громадным чемоданом и с огромным мешком, напичканными жалобами и вещественными доказательствами и письмами на имя президента страны. Случилось так, что он упал в землю вниз головой и получил серьезную черепно-мозговую травму, и его срочно отправили в больницу. Там он скончался в реанимации, так и не придя в себя. Хотя Фарида сильно похудела за эти дни от стресса и горя, но всё же она, проявляя осторожность, поднялась в офис адвоката Тотиё Ойчотирзомби. Там её встретила бледная жена адвоката Тотиё Ойчотирзомби со своими маленькими детьми. Поздоровавшись с женщиной, Фарида погладила по головке детей, у которых в темноте глаза горели как яхонты. Потом хозяйка велела ей передвигаться в сторону обитой шкурой коровы двери, которая была похожа не на дверь, а на ударный инструмент шаманов. Когда она шла, пригнувшись, по низкому чердаку, где висели старые сапоги, потертое лошадиное седло, ржавый серп, собачий намордник с поводком, порванный барабан, пол под её ногами так сильно скрипел, что она испугалась, опасаясь, что чердак вот-вот развалится, и она с грохотом полетит вниз. Но хозяйка подбадривала её, говоря не бойтесь, апа, пол, дескать, прочный и надежный. Но тут одна доска гнилого пола с треском сломалась, и нога Фариды провалилась в проем. Снизу сразу послышалась ругань:

— Ха осилиб кеган пойизинггассссссс!..

Фарида от испуга быстро вытащила ногу из трещины, откуда в чердак начал поступать свет. Наконец, они зашли в рабочий кабинет. Тотиё Ойчотирзомби сел в самодельное кресло, сделанное из наструганных досок. Фарида села на рваный матрац, который постелила жена адвоката Тотиё Ойчотирзомби и начала рассказывать о своих проблемах, которые возникли в связи с незаконным арестом её сына. Мой сын, сказала она, не имеет никакого отношения к убийству заправщика Запарамина. Адвокат велел ей написать заявление на его имя, чтобы он, то есть Тотиё Ойчотирзомби взял на себя ответственность по защите Ильмурада во время следствия и в суде. Написав заявление, она подписала и спросила, глядя на адвоката с надеждой:

— Простите, господин адвокат Тотиё Ойчотирзомби, я могу надеяться на освобождение моего сына?

— Знаете, Фарида Гуппичопоновна, хотя это очень сложная задача, но я даю Вам стопроцентную гарантию, что сын Ваш будет освобождён и отпущен прямо в зале судебного заседания. А если Ваш сын Ильмурад Гуппичопонов действительно причастен этому убийству, я постараюсь сделать так, чтобы наказание было смягчено до минимума — сказал адвокат Тотиё Ойчотирзомби.

— Спасибо, господин адвокат Тотиё Ойчотирзомби! Я буду всю жизнь молиться за Вас, если мой сын освободится — сказала Фарида плача.

— Ну, молитву на хлеб не намажешь, Фарида Гуппичопоновна. Ведь если молиться день и ночь, не кушая ничего, то можно с голода подохнуть. Мы, адвокаты, тоже как говорится, люди, и у нас тоже семья, дети, жена в придачу, правильно? А кругом разгул коррупции, взяточники, и даже простую справку невозможно получить бесплатно. Везде протянутые руки, которые требует денег. В такой стране очень трудно восстановить справедливость без денежных средств — объяснил адвокат Тотиё Ойчотирзомби.

— Да, я понимаю Вас, господин адвокат, назовите сумму, и я постараюсь собрать деньги и принести Вам — сказала Фарида. Когда адвокат Тотиё Ойчотирзомби назвал сумму, у Фариды дрогнуло сердце. Но чтобы не портить отношение с адвокатом она промолчала. Наоборот, решила, во что бы то ни стало, собрать сумму, которую назвал адвокат Тотиё Ойчотирзомби, лишь бы вытащить бедного Ильмурада из следственного изолятора. Она продала корову с теленком и отдала деньги адвокату Тотиё Ойчотирзомби — все до копейки. Спустившись с чердака, где расположен офис адвоката Тотиё Ойчотирзомби, она пошла на базар, купила для Ильмурада одежду и еду. Потом направилась в Сизо, где передала вещи сыну. Передачи, слава богу, были разрешены. Среди этих вещей была записка, в которой она сообщала Ильмураду, что наняла адвоката, и скоро его освободят. Она вернулась домой только к вечеру, усталая, голодная и подавленная. Придя домой, она увидела Фатилу, которая кормила её детей едой, которую приготовила сама. Увидев маму, Мекоил и Зулейха бросили ложки, подбежали к ней и обняли её ноги. Фарида заплакала, поблагодарив художницу, которая позаботилась о её детях в трудный момент.

— Не плачьте, Фарида Гуппичопоновна, всё будет хорошо, вот увидите — сказала Фатила, обнимая Фариду.

— А Вы наняли адвоката? — спросила она.

— Да — сказала Фарида, глядя на Фатилу сквозь слёзы.

— Ну, вот и хорошо. И не надо плакать. Перестаньте. Мы должны радоваться. Теперь в дело вмешается адвокат, и Ильмурада освободят. У нас в Узбекистане — самый справедливый суд в мире — сказала Фатила.

— Спасибо Вам, Фатилочка, за моральную поддержку в трудные дни. За хорошие советы, за то, что Вы подбадриваете меня. Я такая невезучая, неудачница. Когда я жила с Гурракалоном, я думала, что нашла своё счастье. Но это счастье тоже оказалось мимолетным. Он покинул меня и женился на другой женщине. А теперь вот этот случай — плакала она.

— Не плачьте, Фарида Гуппичопоновна, это божие испытание, и мы должны терпеть, чтобы выстоять. Бог любит терпеливых. Придет время, и Гурракалон-ака, осознав свою ошибку, вернется к Вам. Он будет просить прощения, стоя на коленях перед Вами и целуя Вам руки — сказала Фатила.

Потом она уговорила Фариду сесть за стол и покушать. После ужина Фатила убирала стол, помыла посуду, и помогла Фариде уложить детей и, попрощавшись, ушла, домой. Провожая её, Фарида вновь и вновь благодарила её сквозь слёзы. Потом она легла рядом с детьми и уснула.

Ей снился Ильмурад, которого отправили этапом в далекую Россию. Ильмурад ехал в вагоне с зарешеченными окнами. Он был в полосатой пижаме и в таком же полосатом головном уборе. Руки его были в наручниках. Рядом с ним сидел великий сапожник-рецидивист ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум в такой же одежде, как у Ильмурада. Ильмурад хотел поздороваться со своим бывшим мастером, но конвоиры не позволили ему сделать это, ударив его в плечо прикладом автомата. Они ехали молча в скрипучем холодном вагоне. Поезд мчался, ритмично стуча колесами и время от времени пронзительно гудя. Когда конвоиры задремали, великий сапожник-рецидивист ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум хищно улыбнулся Ильмураду и высунул язык. Под языком у него засверкал игла, с помощью которой сапожники шьют сапоги. Игла упала на пол и великий сапожник-рецидивист ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, с трудом подобрав её, открыл замок наручников. Освободившись, он захватил автомат у конвоира и застрелил его. Другого конвоира он искромсал с помощью штык-ножа. После этого великий сапожник — рецидивист ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум освободил руки Ильмурада от наручников и, взяв ключи, открыл вагон. Выйдя в тамбур, он, не задумываясь, спрыгнул с поезда. За ним последовал Ильмурад. Они оба упали в снежный сугроб и покатились вниз, где чернел дремучий русский лес. Когда поезд исчез в ночной тьме, они встали и, хромая, побежали в сторону леса, и вскоре скрылись в лесу. Они бродили в лесу до самого утра, спотыкаясь в глубоком снегу.

— Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум-ака, я больше не могу идти, я страшно устал и проголодался как волк — сказал Ильмурад, прислонясь к березе, стволы которой были похожи на огромную рогатку.

— Пошли, не останавливайся! Ты мужик или баба?! Возьми себя в руки! Мы должны идти, пока есть время. Я чую вдалеке лай собак, которых менты пустили в погоню за нами. Давай, пошли. Или ты хочешь снова попасть в руки этих гадов?! Видишь, мы вспотели. Если остановимся, то замерзнем здесь, словно мамонты в ледниковом периоде! — сказал Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, продолжая шагать. Он шёл, бормоча какие-то слова, которые звучали как стихи:

Следак, опер, клетка и баланда.

Колючка, прожектор, вышки и собаки…

Господи,

Как он пел, в Жаслыке песню «Серкуёш».

Как самозабвенно он играл на дутаре,

Оставляя отпечатки пальцев

На память гадам.

Ветер холодный,

Иней на запретке,

Пасмурное небо над Борса Кельмесом.

Наконец его освободили,

Он вышел из тюрьмы

В герметичном дешёвом гробу,

Над которым горько и долго плакала его мама…

Собрав все силы, Ильмурад последовал за своим бывшим мастером Абу Кахринигманом бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касумом. После часовой ходьбы они резко остановились, увидев горящий костёр, и испугались. Потому что там, на высокой сосне, висел человек, запутавшись в стропах парашюта. А недалеко в лесной чаще колыхало пламя, и клубился дым. Тогда они узнали, что это горит не костер, а самолет. Человеком, который запутался в стропах и висел, как муха в паутине, оказался летчик космонавт и командир корабля Вагона-лайнера товарищ Зазабузамазаев Вожакторбаказа.

— А-а-а, Зазабузамазаев Вожакторбаказа, ты снова попал в авиакатастрофу? — сказал Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Да-с, сударь. То есть уважаемый воздушный пират. Я вёз шестдесят тонн качественного картофеля, выращенного на полях Чернобыля, чтобы перепродать оптом на базаре. В салоне находились двое пасажиров, Гурракалон с Ларисой. Неожиданно я увидел огромный рой саранчи, которые летели на юг покрывая пол небо и вдруг, на тебя, они попали прямо в фюзеляж моего летаюшего агрегата. Вагон — лайнер содрогнулся и начал терять высоту. Мне пришлось катапультироваться. Товарищ воздушный пират, Вы не могли бы помочь мне выбраться из этого дурацкого гамака — сказал летчик-космонавт товарищ Зазабузамазаев Вожакторбаказа.

— Нет, Вожакбузамазаев Зазакторбаказа, ты полежи там в своем гамаке еще нимного. А мы спечём эти разбросанные картофелины в золе горящего самолёта и вкусно позавтракаем. А то мы страшно проголодались — сказал Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. С этими словами беглецы начали собирать картошку, но тут горящий самолет взорвался — и Фарида проснулась.

98 глава Чердак

Адвокат Тотиё Ойчотирзомби оказался самым настоящим аферистом. Об этом Фарида узнала, когда отвезла в СИЗО очередную передачу для своего сына. Ильмурад передал через медработника записку, в которой сообщил, что никакой адвокат в его камеру не приходил, и что до сих пор следствие ведётся без всякого адвоката. Прочитав записку, Фарида ужаснулась от страха, чувствуя душой, что её нагло обманули, и она лишилась денег, которые дала адвокату, продав корову с теленком. Придя через несколько минут в себя, Фарида побежала на окраину города, где распологался офис псевдоадвоката Тотиё Ойчотирзомби. Ей трудно было бежать, так как она была на восьмом месяце беременности от Гурракалона. «Ненавижу, ой ненавижу мужчин — говорила она себе — все они одинаковые. Сперва клянутся всем святым, а когда увидят женщину получше тебя, тут же меняют окраску как хамелеоны, мерзавцы! Эх, как я верила тебе, проклятый шайтан! Я считала тебя порядочным человеком, но ты оказался самым противным, подлым и мерзким типом, сволочь! Да лучше было бы не встречаться мне с тобой! Как я буду воспитывать теперь твоего ребенка, когда он родится, и что я скажу ему, когда, повзрослев, он спросит, мол, где мой папа?!»

Она бежала, превозмогая боль, чтобы как можно скорее найти адвоката Тотиё Ойчотирзомби и узнать, что на самом деле происходит. Если адвокат не сможет защитить её сына в суде, думала она, то пусть возвращает полученные деньги, и она, пока не поздно, наймёт на эти деньги другого адвоката. Когда она прибежала к хижине, то увидела, что в чердаке, где жил вместе со своей семьей и работал адвокат Тотиё Ойчотирзомби, не было той шаткой лестницы, а на жестяной двери закрытого чердака висел большой навесной замок. Увидев это, Фарида еще больше испугалась и побежала в другую сторону хижины надеясь, что, может, у офиса адвоката Тотиё Ойчотирзомби есть запасная дверь или проем, через который можно спустится вниз. Приставив ладони ко рту она, как в рупор стала звать адвоката Тотиё Ойчотирзомби:

— Товарищ адвокат Тотиё Ойчотирзомби! Вы дома?! Почему Вы не выполняете свой священный долг?! Я же отдала Вам деньги столько, сколько Вы просили! Мой сын Ильмурад передал записку через медработника СИЗО, в которой он сообщил мне, что Вы ни разу не зашли к нему в камеру и что Вы не присутствуете на следствии! Что случилось?! Или Вы заболели?! — кричала она во весь голос, глядя наверх.

Но никто на её крики не откликнулся. Фарида решила спросить об адвокате Тотиё Ойчотирзомби у хозяев хижины. Когда она подошла к окну и заглянула вовнутрь, она увидела женщину, которая ласкала своего малыша.

— Титалатитон титоси! Титосиджон битоси! Титойиджон титоси — и — и — и — иих!

Эта мерзкая песня еще сильнее расстроила Фариду, и она на миг задумалась о том, как выбраться на крышу, где располагался офис проклятого адвоката Тотиё Ойчотирзомби. Вдруг ей в голову пришла уникальная мысль, и она полезла на высокое тутовое дерево, которое росло возле хижины, и через которое можно было попасть на чердак. Или, если не попасть, то хотя бы заглянуть поближе и постучать в жестяную кровлю. Фарида в детстве было лазутчицей. Она много времени проводила на деревьях словно обезьяна, которая спускается вниз лишь для того, чтобы попить водички. Какие деревья были тогда! Как они шумели в садах на ветру! Необъятные стволы урюковых деревьев, яблонь и черешни! Высокие тополя и старые ивы! Сейчас эти деревья люди срубили и сожгли в печках зимой, так как власти были не в силах обеспечить народ электричеством, газом и углем. Как ни странно, человек в детские годы и в юности не боится высоты, наоборот, любит лазать по крышам. Со временем человек стареет и становится боязливым. Родители Фариды тоже умоляли, крича, мол, спустись, доченька, с дерева, а то упадешь и сломаешь себе ногу! А она не слушала их. Теперь она сама стала такой же, как её родители, и умоляла своих детей, чтобы они не лазили по деревьям и не забирались на крышу. Сейчас Фарида просто вынуждена была залезть на это дерево. В этом, конечно, помогли ей навыки, приобретённые в детстве. Если бы она не была бы беременна, она бы быстрее преодолела всю эту тяжесть и давно сидела бы на крыше.

С такими мыслями Фарида начала подниматься наверх, крепко ухватившись за ствол дерева и опираясь ногой на ветки. Наконец, ей удалось залезать до нужной высоты, и она, осторожно вытянув руку, стала стучать по жестяной крыше хижины.

— Господин Тотиё Ойчотирзомби, Вы дома?! Отзовитесь! Почему Вы скрываетесь от меня?! Если Вам трудно исполнить свой долг, то тогда верните мне мои деньги, и я найму другого адвоката! Поймите меня правильно: судьба моего бедного сына висит на волоске! Верните деньги, я — вдова, и еле свожу концы с концами! Я продала нашу корову с теленком и отдала Вам полученные за них деньги — все до копейки! Слышите?! Откройте чердак, то есть Ваш офис, господин адвокат Тотиё Ойчотирзомби!.. — кричала она.

Тут внизу появился хозяин хижины по прозвищу «Призрак» и, глядя наверх, тоже закричал басом:

— Эй ты, дура, чего ты там делаешь?! Какого хрена стучишь по чужой крыше и кричишь как сумасшедшая?! Спустись сейчас же, воровка ядреная!

— Ах, простите, я это самое, хотела только позвать Вашего соседа… ну этого, господина адвоката Тотиё Ойчотирзомби. Он, это, обещал защитить моего сына в суде… Вы не знаете, где он сейчас находится? Почему его офис закрыт?! — сказала Фарида извиняясь.

Эти слова удивили хозяина хижины по прозвищу «Призрак».

— Что?! Какой Тотиё Ойчотирзомби, какой офис, какой сосед?! — сказал он. Адвокат, говоришь? Ты чо, из психушки сбежала?! Да он же лжец и поддонок, по имени Тельбаковак, по фамилии Йиртиков! Если я поймаю его, то ему конец! Не просто скальп с него сниму, а шкуру сдеру, причем, заживо! Он удрал, не заплатив ни копейки за аренду чердака моей хижины, козел!

От этих слов у Фариды то ли поднялось, то ли резко понизилась давление, закружилась голова и, к тому же, с треском обломалась ветка, в которую она упиралась ногой. В результате Фарида полетела вниз и с грохотом упала на землю. Она ударилась об землю так сильно, что потеряла сознание. Хозяин хижины по прозвище «Призрак» испугался, увидев, как она упала. Он не знал, что делать.

— Эх, ты, Тарзана! — воскликнул он и стал зазывать людей на помощь.

Услышав его крик, из хижин вышли люди и прибежали чтобы, узнать что случилось. Быстро собралась толпа, и кто-то по сотовому телефону вызвал машину «скорой помощи».

— Позвоните в милицию тоже! Она, наверное, хотела ограбить хижину Призрака! — крикнул кто — то.

— Эй, нехорошо говорить плохое об усопших! Не видите, она же мертвая! Вон кровь сочится у неё изо рта! Бедная! Худо рахмат килсин… — сказал один дряхлый старик с посохом в руках и с чалмой на голове, делая аминь, проведя ладонями по лицу.

— Да, в стране лютует безработица. Многие мужики поехали в чужие края на заработки, оставив дома своих жен и голодных детей. Вот результат, многие женщины не зная как прокормить семью, начали красть то, что плохо лежит! Вон сколько женщин занимаются проституцией в аравийском Дубае в Индостане! Раньше такого не было! — говорил другой.

— Она, наверное, хотела пробраться вовнутрь хижины с крыши и украсть запас продуктов Призрака! — рассуждал еще один человек из толпы. Наконец, воя сиренами приехала долгожданная «Скорая» и старый милицейский уазик с оперативниками. Врачи, внимательно обследовав Фариду, сказали, что она жива и, уложив её на носилки, затолкнули её в машину «скорой помощи» и увезли в больницу. В больнице выяснилось, что при падении у Фариды случился перелом ноги и руки, и она получила черепно-мозговую травму. Но самое страшное было то, что она лишилась ребенка.

99 глава Теракт в дупле Тутового дерева

Поэт Подсудимов проснулся на рассвете под звуки песни, которую пела его жена Сарвигульнаргис. Она исполняла арию «Отмагай тонг» из оперы «Тахир и Зухра», глядя на сонные звезды через проем в дупле тутового дерева. Поэт Подсудимов лежал, зарывшись в клеверное сено, и не двигался. Он не хотел, чтобы Сарвигульнаргис перестала петь, услышав в тишине шорох засушенного клевера и скрип самодельной деревянной кровати. Но тут песню Сарвигульнаргиса прервал проснувшийся приемный сын Поэта Подсудимова Маторкардон, который обратился к матери со словами:

— Мама, я же говорил тебе, что петь песни — это грех. Особенно, когда поют женщины. Так считает наш учитель эмир Нигаман ибн Абдульрахман абу Абдульгафур. Вместо того, чтобы петь песни, Ты должна молиться Всемогущему.

Сарвигульнаргис перестала петь.

— Нет, мама, ты не слушай этого вовчика! Ты продолжай петь, а я саккомпанирую тебе на моём пионерском барабане, который подарил мне наш вождь товарищ Абу Примога Ибн Таралехун! — сказал Буджуркардон и начал выбивать дробь на барабане. — Трррррр — тантаратан! Тантаратан! Тантарарарарараратан!

Поэт Подсудимов взял сапог и швырнул его изо всех сил в сторону Буджуркардона.

— Ты, пионер, перестань сейчас же играть на своем дурацком барабане! — крикнул он.

Буджуркардон перестал играть. Отдав честь, он крикнул гусиным голосом:

— Пионер, будь хотов! И сам себе ответил: увсехда хотов!

— Ну, что это такое, Господи! Дурдом какой-то. Если дело пойдет такими темпами, эти сволочи скоро запретят нам не только петь, но и дышать… — пробормотал недовольно Поэт Подсудимов.

Моторкардон вышел из дупла и стал умываться у арыка.

— Мама, пой, и не обращай внимания на этого сектанта. Хотя он претендует на роль мусульманина, но он не является истинным мусульманином! А в нашей вере вовсе не запрещают петь. Когда мы тайно ходим с моим учителем батюшкой Гуддаводжитходжем в церковь, там при свечах дьяконы поют псалмы из Библии, словно ангелы небесные, и, ничего, — все довольны и рады. Батюшка даже обещает подарить мне небольшой колокол из чугуна, и я намерен повесить его на наше тутовое дерево. Вот тогда Вы каждое утро будете просыпаться под звон колокола: «Кланг! Кланг! Кланг! Кланг!» — сказал Чотиркардон.

Отчим, мама, вы не слушайте этих религиозных экстремистов! Религия — это опиум для народа! Эти не мои слова! Это Карл Маркс-бабай так сказал! Если сейчас же не перестанете слушать этих террористов, то я просто буду вынужден бить в свой барабан, невзирая на диктаторский запрет! — пригрозил Буджуркардон.

После этих слов руки Поэта Подсудимова сами потянулись к другому сапогу и, он, крепко ухватившись за голенище, швырнул сапог в Буджуркардона. Сарвигульнаргис заплакала:

— Да, что же вы так а, сыновья мои?! В кого вы превратились?! Один запрещает мне петь, другой — поощряет меня! Почему вы такие недружные?! Как я радовалась, когда родила вас! Думала, что когда вырастите, вы станете достойными гражданами нашей страны. А вы превратились агрессивно настроенных полурелигиозников и перестали посещать школу! Боюсь, скоро вы запретите своему отчему писать хокку! — рыдала она.

— Нет, мам, пусть отчим пишет на здоровье свои хокку, но я лично запрещаю ему пить саке! Хочу, чтобы он тоже молился Богу пять раз в день! — сказал Маторкардон, надевая белую чалму.

— Нет, никогда! Слышишь, вовчик?! Я — свободный поэт, и никто не имеет права мешать мне! Я не люблю, когда меня заставляют что-либо делать! Я без саке как акваланг без кислорода на дне Тихого океана! Понял, ты, гад?! Учти, сволочь, если еще хоть раз упрекнешь мать или меня, то тебе придет конец! Мы сдадим тебя властям, и они без суда и следствия отправят тебя в концентрационный лагерь «Жаслык»! Оттуда вернешься в герметичном гробу, без ногтей на руках и ногах! Мы закапаем тебя с радостью, покрыв твое тело известняком, чтобы оно быстрее разложилось! — сказал Поэт Подсудимов.

Но Маторкардон не хотел даже слушать слова отчима. Он стал произносить азан во весь голос, стоя на краю шолипаи, в зеркальных водах которого отражались тусклые звезды.

На чердаке дупла тутового дерева Чотиркардон тоже начал молиться, запевая псалмы от матфея, и широко крестился, глядя в образа, которые он повесил на стене. Поэт Подсудимов налил в консервноую банку саке, чтобы выпить и успокоить расшатанные нервы. Но тут Буджуркардон начал стучать на пионерском барабане, мешая своим братьям, которые молились каждый по-своему своему Богу. Поэт Подсудимов выпил налитое в консервную банку саке и босиком вышел из дупла. Быстро подойдя к своему приемному сыну Буджуркардона, он отобрал у него барабан и намотал ремешок барабана на руку. Потом с размахом ударил ударный музыкальный инструмент о ствол дерева так, что барабан расплющился, приняв смешную форму.

Между тем, начало рассветать и небо над горизонтом стало слегка желтеть, словно охра. Со стороны деревни Яккатут послышались переклички утренних петухов. Потом небосвод стал похож на полосатую шкуру уссурийского тигра.

— Ну, отчим, походи! Вот придет октябрь месяц, и мы своими друзьями по пионерской организации во главе с нашим вождём товарищем Абу Примоги Ибн Таралехуном поднимем восстание и возьмем дупло тутового дерева штурмом! Честное пионерское! Вот тогда Вы здорово заплатите за порванный барабан нашего отряда! Мы отправим Вас в архипелаг Гулаг в качестве враха народа! — сказал Буджуркардон.

— Да пошел ты на три буквы, козёл! — сказал Поэт Подсудимов и, взяв примерно полукилограммовый камень, швырнул его в Буджуркардона. Видимо, он немного неправильно прицелился, потому что камень попал не в голову Буджуркардона, а в ногу. От невыносимой боли Буджуркардон завыл голодным волком, сделав гримасу на лице, и, ухватившись за ногу, начал кружиться, словно котенок, который гонится за своим хвостом. Поэт Подсудимов победоносно захохотал и сказал:

— Пионер, будь хотов! Увсегда хотов! Это за то, что ты меня предал участковому милиционеру, когда я принес домой кукурузные початки с колхозного поля, чтобы прокормить вас негодяев! Понял, Павлин ты Морозов! Хуваххах-хах-хах-хах-хаааааааах! Пуххххахаххах-хах-хах-хааааах! Хийййййххих-хих-хих-хих-хиииииийх! — смеялся он, схватившись за живот.

Сарвигульнаргис побежала к Буджуркардону, причитая:

— Ой, сыночек мой бедный! Не сильно ушибся, мой верблюжонок?! Прости, бедненький — говорила она, обнимая сына и гладя ему голову, стараясь успокоить его.

Буджуркардон вырвался из объятий матери и, хромая на одну ногу, как собака на трех ногах, присел на траву вдоль шалипии и начал тихо плакать.

После скудного завтрака Поэт Подсудимов не мог собраться с мыслями, сидя в дупле. Он решил пойти на берег реки, найти там укромное местечко, где можно внимать тишине и писать печальные хокку про одиночество. Он шел по узкой тропе, заросшей с двух сторон полевыми цветами и травой. Вокруг него летала пара безобидных бабочек, гоняясь друг за другом.

— Летите, веселые белые бабочки, ибо у вас недолгая жизнь. Вы должны успеть оставить потомство до вечера. Летите и продлите свою не очень долгую жизнь. Не верьте словам пауков, которые обещают соткать для вас гамаки из нежного шелка — проговорил Поэт Подсудимов, предупреждая влюбленных бабочек.

Наконец, он дошел до берега, присел на мягкую траву и налил в консервную банку саке, которое прихватил с собой. Выпив самодельного саке, Поэт Подсудимов стал смотреть на воду реки, которая сверкала, словно стекло, в утренних лучах солнца. Со стороны поля доносился далекий стон удода.

Тут у Поэта Подсудимова сработало шестое чувство, и ему причудились ангелы вдохновения, которые летали стаями над ним, образуя огромные круги, желая приземлиться на грешную землю, где сидел он. Руки Поэта Подсудимова невольно потянулись к бумаге с кисточкой, и захотелось было написать акварельной краской самые грустные и печальные хокку. Но не тут-то было. В этот момент он услышал пронзительный крик своей жены и вскочил с места. Он побледнел от испуга, думая, неужели Буджуркардон умер от полученной раны или повесился на ремешке своего разбитого барабана прямо в коровнике, где они запирают козу, которую подарила им Купайсин. Поэт Подсудимов поднявшись, увидел страшную картину и на миг одеревенел от увиденного. Там, вдалеке, горело его жилище, то есть дупло тутового дерева. Жена его бегала вокруг тутовника, зовя на помощь Поэта Подсудимова, и старалась потушить огонь, черпая воду из арыка ведром и поливая огонь водой.

— О, Боже, что же это такое — а?! Что я тебе сделал плохого, Господи?! За что?! О, дай бог, чтобы бесценные рукописи мои не сгорели! — бормотал он как в бреду.

Потом побежал что есть мочи в сторону своего горящего жилища. Прибежав к месту пожара, Поет Подсудимов быстро залез в горящее дупло, словно бестрашный пожарник, не слушая жену, которая умоляла его, крича диким голосом и прося его, чтобы он не заходил в горящее дупло. Поэт Подсудимов, долго не задержавшись внутри, вылетел обратно с рукописями в обнимку. Потом, тяжело кашляя, он упал на землю. Сарвигульнаргис бросилась к нему, и стала гасить его горящую одежду. Когда она погасила огонь, Поэт Подсудимов лежал на земле весь обгорелый. Половина его волос, брови и борода сгорели, лицо его почернело от копоти, как у шахтёров, которые работают в глубинах угольных шахт далекого Кузбасса. Из обгоревшей, почерневшей, дырявой одежды Поэта Подсудимова поднимался дым струей, как из трубки индейцев с длинным мундштуком. Он лежал, глядя в бескрайнее и вечное небо, обнимая свои бесценные рукописи и кашляя от удушья, как астматик.

— Слава Богу, что мне удалось спасти важные рукописи. Я счастлив! Сарвигулнаргис, милая, ты не беспокойся обо мне. Дорогая, гаси быстрее пожар, лей воду в огонь! Приказываю! — сказал он, тяжело дыша, как раненный военноначальник на войне.

— Хорошо, дадаси! — сказала Сарвигульнаргис и побежала, гремя ведром, к арыку. В этот момент недалеко, от места, где лежал Поэт Подсудимов, кто-то застонал и заговорил:

— Слава тебе, Всевышний, что я спас икону с твоим изображением! Благодарю, Боже, за своевременный подмогу, за то, что мы не сгорели в горящем дупле!..

Это был Чотиркардон, у которого тоже почернело лицо от копоти. Одежда его тоже обгорела. Он глядел в бескрайнее хмурое небо и слабо крестился.

Тут в помощь Сарвигульнаргис пришел сам Бог, и начал лить дождь. Раскатами гремел гром, и сверкала молния. Дождь лил так сильно, что очень скоро пожар в дупле локализовался.

— Слава тебе, Аллах, за дождь, за помощь! — сказал Маторкардон, стоя под дождем с обмокшей чалмой на голове и протянув руки к небу.

Его лицо светилось в свете молнии, словно серебряная маска с золотыми отливами.

— Спасибо, матушка природа, за то, что ты погасила пожар и помогла нашей маме! Пионер, будь хотов ко всяким природным бедствиям! Всегда хотов! — крикнул Буджуркардон, ковыляя под ливнем.

Сарвигульнаргис плакала под шумящим дождем, и её распушенные обмокшие черные волосы блестели при свете молнии как водоросли в коралловых рифах Атлантического Океана.

На следующий день Поэт Подсудимов начал вести свое собственное расследование по поводу пожара, который произошел в дупле тутового дерева. Но никто из его приемных сыновей так и не взял ответственность на себя за совершенный теракт.

100 глава Кровососы

Директор шкаф школы учитель птичьего языка и литературы Далаказан Оса ибн Коса, с аппетитом съев хрустящий твердый как камень кусок засохшего хлеба, который кто-то из школьников оставил в парте, проверял диктант по птичьему языку, написанный учениками с многочисленными ошибками. Среди них только диктант ученика-отличника низкорослого пузатого милиционера с лысой головой с ученической сумкой за плечами еле тянул на тройку. После проверки тетрадей великий учитель языка пернатых решил заглянуть в Интернет, чтобы проверить, нет ли писем в его электронном почтовом ящике. Включив свой компьютер, нарисованный карандашом на стене шкафа, он обнаружил ценное письмо от вежливого врача Космодромова в виде извещения о повышении. Прочитав письмо, Далаказан Оса ибн Коса разбудил своих учеников и показал им извещение. Потом взгромоздил свою шкаф-школу вместе со своими учениками на плечи (кроме ученика отличника низкорослого пузатого милиционера с лысой головой с ученической сумкой за плечами) и отправился пешком в город к вежливому врачу товарищу Космодромову, который работал в больнице, где лечились больные, болезни которых были связаны с душой. Ученик-отличник низкорослый пузатый милиционер с лысой головой с ученической сумкой за плечами шел впереди, как всегда с зажженным фонарем в руках, указывая дорогу в густом тумане. Они шли долго, разговаривая иногда на птичьем языке. Поскольку они долгое время изучали птичий язык и литературу у них постепенно начала развиваться птичья интуиция, которая помогала Далаказану Оса ибн Коса и его усердным ученикам и они легко стали ориентироваться в пространстве даже с закрытыми глазами. Это очень радовало Далаказана и его учеников.

— Если дело пойдет такими темпами, то скоро наши тела покроются перьями, и у нас вырастут крылья — радовался Далаказан и продолжал — Вот увидите, мы в один прекрасный день превратимся в свободных птиц! И тогда мы с вами, дорогие мои ученики, осенью стаей поднимемся в воздух и улетим на юг как другие перелетные птицы! Взлетим высоко и будем летать над морями и океанами, грустно напевая «Крук — крук — крук — крук!». Внизу в осенних просторах, где на ветру кружатся желтые листья, люди будут махать руками, прощаясь с нами и рыдая. Особенно горько будут плакать, махая нам своими солдатскими пилотками и роняя слезы, солдаты на сторожевых вышках на опустевшей осенней заставе, которые зорко охраняют территорию нашей необъятной и независимой страны.

— Не плачьте, соотечественники! Мы обязательно вернёмся на родину, когда придет весна! Нет, не арабская, а узбекская весна! — крикну я им, улетая на юг — сказал Далаказан Оса ибн Коса, уверенно шагая босиком в тумане.

Они шли долго, пресекая вспаханное осеннее поле, с трудом преодолевая высокие холмы и небольшой горный перевал. Когда они пришли на место, уже начало светать.

— Господин учитель, может, передохнем маленько? — сказал ученик отличник низкорослый пузатый милиционер с лысой головой с ученической сумкой за плечами.

— Нет, товарищ низкорослый ученик отличник с кривыми ногами с лысой головой и с ученической сумкой за плечами, — мы не имеем права останавливаться ни на секунду, так как можем опоздать. Мы с вами должны прибыть на место во время, как раз к приходу моего наставника вежливого врача и большого друга товарища Космодромова — ответил Далаказан Оса ибн Коса. Тут ему тоже помогла птичья интуиция, и они, правильно всё рассчитав, пришли в больницу вовремя. Увидев Далаказана, врач Космодромов страшно обрадовался. Особенно когда увидел его учеников, которые гурьбой выпрыгнули из висячей шкаф-школы. Врач Космодромов дал каждому из учеников Далаказана по чудо-таблетке. А Далаказану дали особую пилюлю, которая очень быстро подействовала на сознание Далаказана, и он сразу начал слышать голоса насекомых. Его низкорослый ученик пузатый милиционер с лысой головой с ученической сумкой за плечами тоже.

— Господин учитель, перевести слова этой блохи?! — спросил он Далаказана.

— Да пожалуй, низкорослый ученик пузатый милиционер с лысой головой с ученической сумкой за плечами, переведите, пусть уважаемый врач профессор Космодромов тоже восхищается Вашим талантом! — сказал Далаказан с гордостью.

Низкорослый и пузатый ученик с лысой головой с ученической сумкой за плечами начал беседовать с блохой, которая сидела в лохматых волосах одного больного с пустым взглядом. Этот больной раньше был дехканином-хлопкоробом и попал сюда, после того как председатель колхоза ударил его гаечным ключом по голове за то, что он не выполнил план по сбору хлопка.

— Ух, ты! — заговорила блоха — я вижу, вы, двуногие твари, осваиваете один за другим языки и литературу всех существ на свете! Это с одной стороны хорошо, а с другой — наоборот. То есть теперь мы, насекомые, не сможем скрывать от вас свои тайные планы и проекты по высасыванию крови малоимущих людей, вроде вашего учителя, которых никто не защищает, даже закон! Поэтому я живу в рубашке у этого бедного человека, у которого дома нет ни бани, ни ванны, ни душа. Он с утра до вечера трудится на хлопковых полях, выращивая белое золото, но получает мизерную зарплату раз в полгода, а иногда — раз в год, и то не деньгами, а продуктами: макаронами трёхлетней давности и плохо очищенным хлопковым маслом. Это хорошо. Потому что этот дехканин из-за нехватки денег работает день и ночь без выходных, словно раб, и у него нет времени посещать баню. А так же у этого послушного человека нет достаточно средств для того, что бы приобрести новую рубашку, вместо той, в которой я живу со своей огромной семьёй. Это рубашка бедняка является моей родиной, где я родился и вырос. То есть каждая складка и каждый шов её для меня родные. Здесь прошло мое детство и юность! Здесь я влюбился, здесь и женился! Нам не приходится бегать далеко в поисках еды, как это делают другие паразиты. То есть жидкая еда всегда под рукой. Мои дети тоже питаются кровью этого бедняка. В кармане его рубашки находится наше кладбище, на котором мы похоронили моего отца и мать. Недавно мы сыграли свадьбу, ну, женил я своего сына. Надеюсь, в скором времени у меня появится много внуков. Я никогда не забуду свадьбу сына. Короче говоря, мы пригласили на свадьбу много кровожадных гостей, таких как вши, клопы и много других вредных насекомых. На свадьбе все гости захмелели, выпив отменной крови у хлопкороба. На танцплощадке комары сыграли на скрипке венгерскую чемчуру, и гости от души танцевали.

Потом дали слово жирному гостю господину клопу и он начал говорить, держа рюмку наполненную кровью:

— Здравствуйте, дорогие гости! От имени всех паразитов-кровососов мира я желаю молодожёнам счастливую жизнь и много-много детей! Мне понравились эти места, и мы с моей женой твердо решили тоже переселиться в эту рубашку не только вместе со своей большой семьёй, но и с родственниками и соседями, которые живут в конуре дряхлой дворняжки! Давайте выпьем, друзья, за совместную жизнь в этой прекрасной рубашке! — сказал он.

— Восхищённые его пламенный речью, все насекомые-кровососы, которые присутствовали на свадьбе, стоя аплодировали так сильно, что рубашка колхозника порвалась — завершила свой рассказ блоха, которая обитала в рубашке хлопкороба.

Услышав этот на редкость точный перевод, вежливый врач Космодромов от радости заплакал.

— Спасибо, — рыдал он от счастья, вытирая слезы подолом своего белого халата, — спасибо, дорогой мой способный ученик Далаказан Оса ибн Коса и ученик моего ученика уважаемый низкорослый пузатый милиционер с лысой головой с ученической сумкой за плечами, спасибо Вам за покорение новых и новых вершин знания в области мировой филологии! Благодаря Вам я увидел в насекомых родство с человеком, так как среди нас, то есть среди людей, как и среди насекомых, тоже есть паразиты-кровососы, которые питаются кровью беднного народа.

101 глава Родные края

— Я никогда не бывала в Узбекистане — сказала мама Ларисы Светлана Николаевна. Хочу увидеть своими глазами и потрогать раскрывшийся коробок хлопка. Неужели вата действительно раскрывается как цветок из бутона? Мне кажется это очень интересное растение, ведь правда?

— Да, Светлана Николаевна, Вам обязательно надо поехать в Узбекистан вместе с нами. Я покажу Вам хлопковые поля, древние города — Хиву, Ургенч, Бухару, Ташкент, Андижан, Термез, Шахрисабз а также Самарканд, где покоится прах великого Тамерлана — сказал Гурракалон с гордостью и добавил — у нас в Узбекистане растут таки сладкие дыни, каких Вы не найдете ни в одной стране мира! В советское время, для того, чтобы получить больше урожая, хлопковые поля обрабатывали ядовитыми пестицидами, с помощью «кукурузников» (самолётов сельскохозяйственной авиации), которые распыляли эту гадость не только над полями, но и над населенными пунктами. После распада СССР один узбек приехал сюда, в Россию, и на базаре случайно побеседовал с одним человеком, который приобрел у него арбуз. Он спросил торговца, откуда он привёз арбузы. Тот сказал, с Узбекистана. Услышав это, человек от удивления чуть не выронил из рук арбуз.

— Ничего себе, разве до сих пор там живут люди? Я думал, узбеки давно вымерли. Дело в том, что советское время я там работал летчиком, и мы опыляли хлопковых поля самым опасным ядом, под названием «Меркаптапос». Люди, которые вдыхали этот яд, умирали, а родившиеся у них дети считались обреченными. Да-а-а, узбеки, это удивительно живучий и загадочный народ! Странно, а как им удалось выжить? — спросил бывший летчик кукурузника с удивлением.

Он не знал, что от массовой гибели спасли наш народ наши целебные узбекские фрукты, дыни и арбузы. После развала СССР наша страна тоже стала независимой. Сами знаете, в Узбекистане живут многие народы, представители различных конфессий. Есть христиане и представители других религий. Но большинство населения у нас — узбеки, которые издревле являются мусульманами. Во время горбачевской перестройки мусульмане Узбекистана стали совершать паломничество в Мекку. Как раз в первый период паломничества случилось самое невероятное и удивительное. Один мусульманин, узбек, поехал в Мекку, чтобы совершить Хадж. Там он познакомился с одним арабом, и тот араб спросил у него, откуда, мол, он родом, и как выглядит его страна. Узбек ничего, не подозревая, начал рассказывать об Узбекистане:

— Эх, биродар, Ваша Аравия, как я вижу, покрыта песками и раскаленными камнями. Тут кроме хурмы почти ничего не растет. Фрукты можно увидеть только в магазинах, да и те разочаровали меня, когда я их попробовал. Даже вода наша вкуснее и слаще, чем эти ваши привозные фрукты. У нас в Узбекистане фрукты созревают на деревьях, везде зеленеют сады и огороды, в анхарах, саях и арыках течет свежая вода, над которыми растёт виноград. Он такой сладкий, золотистого цвета. Мы срываем их гроздями и, сполоснув в чистой прозрачной воде арыка, едим, наслаждаясь его вкусом — сказал он, вздыхая от тоски по родине.

Услышав его слова, тот араб страшно испугался и воскликнул, цитируя строки из Корана:

— О нет, не говори так, и скорей покайся, сказав три раза «Астагфуруллах!», не то станешь кяфиром! То, о чем ты сейчас рассказал, бывает только в Раю, так сказано в священном Куръане. В свою очередь, паломник узбек тоже удивился и ответил:

— Да, ты что, биродар, я тебя не обманываю, это действительно так, ежели не веришь моим словам, поди спроси любого другого узбека. Подумай сам, как я могу лгать в таком священном для мусульман месте? Ложь с паломничеством не совместима! После этого араб поверил узбеку. Вот такая страна этот Узбекистан — заключил Гурракалон.

Эти слова еще сильнее заинтриговали Светлану Николаевну, и она проговорила улыбаясь:

— Эх, скорей бы поехать туда.

Потом задумалась, и на её устах потухла лучезарная улыбка.

— Только я боюсь мусульман. Особенно, когда их показывают в черных масках и с длинной бородой, как они совершают нечеловечные теракты, приводя в действие взрывные устройства, в многолюдных местах — сказала она.

— Да, Вы не бойтесь, Светлана Николаевна, у нас в Узбекистане сейчас такого нет. Исламская религия — это религия мира, спокойствия, дружелюбия и толерантности. Настоящий мусульманин не взрывает и не убивает невинных людей, то есть он обязан представлять свою религию только с хорошей стороны, а не осквернять её, чтобы люди не отвернулись от этой веры. Насилие приносит не только Исламу, но и другим религиям, больше вреда, чем пользу. Люди всех конфессий должны жить в мире и согласии. Вот тогда люди будут любить религию. В противном случае они предпочтут атеизм. А это грех, и ответственность перед Богом в первую очередь лежит на совести глав духовенств, таких как улемаи Ислам, пасторы, раввины, брахманы и тому подобные священники. Так что не стоит опасаться ехать в Узбекистан. Многонациональный народ Узбекистана очень дружелюбный и гостеприимный. Я познакомлю Вас с моим соседом Далаказаном, который живет в шкафу. Он ходит по улицам босиком даже в холодную зиму с огромным шкафом на плечах, радостно крича «Жить — жииить — житталалалу — лалула! Жить — жииить — житталалалу — лалула!» Бедный Далаказан раньше был порядочным человеком, но после того, как его любимая жена изменила ему, он сошел с ума и стал жить в том шкафу, в котором он застал свою жену с голым любовником — сказал Гурракалон.

— А он, этот, как его, Далаказан не агрессивен? Я слышала, многие сумасшедшие бывают агрессивными и неожиданно нападают на человека — спросила с опаской Светлана Николаевна.

— Да не-е-ет, что Вы, наоборот, Далаказан Оса ибн Коса очень добродушный человек и всегда помогает всем, чем может. Вот мы с Лариской получим очередную зарплату, и полетим с Вами в солнечный Узбекистан, правильно, моя дорогая? — сказал Гурракалон, обнимая Ларисы за шею.

— Да, дорогой — ответила Лариса, улыбаясь.

— А Ваша бывшая жена не подерётся с Ларисой? — с опаской спросила Светлана Николаевна.

— Не бойтесь Светлана Николаевна, она не посмеет даже пальцем прикоснуться к Ларисе. Но я хочу, чтобы она, увидев наше счастье, горела в адском пламени ревности! Изменив мне, она осквернила мою честь, и это ей дорого обойдется! У нас, у узбеков, есть старая пословица. «Урмай, сукмай тонини йирт». В переводе это звучит примерно так: «Не бей, не ругай, только незаметно ему или ей одежду порви». Вот так мы и сделаем. Пусть она подавится домом, который я оставил ей! Мы с моей Ларисой построим роскошный дом, с видом на реку Тельба-дайро. Будем жить в соседстве с Далаказаном! Пусть повесится эта дура-развратница, прямо на крыльце своего дома, увидев нашу счастливую жизнь! — сказал Гурракалон.

Спустя месяц они действительно втроем прилетели в село Таппикасод, и Гурракалон удивился, не обнаружив шкаф-квартиру Далаказана. У него екнуло сердце при мысли, что Далаказан умер. Он спросил у одного Таппикасодчана и удивился еще сильнее, узнав, что Далаказан уехал вместе со своими учениками на курсы повышения квалификации специалистов в области птичьей филологии к доктору Космодромову, который работал в психиатрической больнице. Особенно их удивил вид дома, в котором должна была жить бывшая жена Гураркалона Фарида. Потому что вместо окон у него чернели темные проемы. Когда они подошли поближе, они увидели, что дом пуст. Это еще сильнее разозлило Гурракалона. Он подумал, что Фарида не только изменила ему, но и увезла с собой всё имущество, включая половые доски и оконные рамы.

Вдруг Гурракалон почувствовал за спиной пронзительный взгляд. Обернувшись, он увидел женщину, узнал её и поздоровался с ней:

— Ассалому алейкум, Башорат — апа!

Женщина с презрением посмотрела на него и заговорила:

— Какая Вы сволочь, Гурракалон! Как Вас любила бедная Фарида! А Вы уехали в Россию и женились на этой Марусе! Мало того, Вы послали ей свою интимную фотографию, где лежали с этой молоденькой дамой! Какой бесстыжий Вы человек! Фарида уехала вместе со своими маленькими детьми, Бог знает куда, при тридцатиградусном морозе. Говорят, что она ничего не взяла из вашего проклятого дома. Уехала с замерзшими слезами на глазах! Не удивляйтесь и не спешите обвинять её в воровстве! Это не она опустошила Ваш дом, а дружки-пяницы Арратопанова Калтакапана, которые пришли, когда Далаказан поехал лечится в психбольницу. Говорят, среди тех негодяев алкашей был и бывший муж Фариды, алкоголик по имени Худьерди. Тот, которого Фарида выгнала из дома, когда он приехал к ней и, стоя на коленях, просил прощения. Но Фарида не простила его. Наоборот, когда этот алкаш нагло ворвался в Вашу спальню и лег в пастель, когда он стал притягивать к себе Фариду, она выпуталась из его объятий и, угрожая кухонным ножом, прогнала этого негодяя! А Вы такую преданную женщину покинули! Но Вас рано или поздно накажет сам Бог, и Вы ослепнете! Будете ходить по улицам Таппикасода с посохом в руке, осторожно ощупывая вещи и ударяясь головой о столбы, как в тумане! Хх-х-ххк, тьфу на Вас и на Вашу Даму! — сказала Башорат и резко повернувшись, ушла в сторону центра села.

102 глава Прощение

Хорошо, что упреки Башорат прозвучали на узбекском языке. Если бы она сказала это по-русски, то Лариса и Светлана Николаевна сильно обиделись бы. А что касается Гурракалона, то жестокие слова Башорат вонзились в его сердце как шило сапожника. Её слова повергли Гурракалона в шоковое состояние, и он долго не мог придти в себя. Он побледнел и чуть не упал, еле удержав себя от обморока. Досады. Лариса с тещей Гурракалона сильно испугались и спросили что с ним.

— Да, ничего, не беспокойтесь, сейчас пройдет — сказал он, успокаивая их.

— Ясно. Значит мерзкие и подлые враги оклеветали нас, чтобы разрушить нашу семью и превратить в Ад нашу счастливую жизнь — мучительно думал он, схватившись за голову. — Ну и дурак же я, а? Дурак! Что я вообще наделал! О бедная Фарида! Что мне делать? Как я объясню эту страшную правду Ларисе и её маме?!

— Ну, чего ты молчишь, дорогой?! Что случилось?! Голова что ли болит у тебя?! Может давление поднялось?! — спросила Лариса.

— Нет, нет, дорогая, у меня все в порядке, не беспокойся, милая. Тебе нельзя волноваться, ты беременная — сказал Гурракалон и выпрямился, демонстрируя, что c ним все в порядке.

— По-моему, та женщина сказала ему что-то плохое на своем языке — сказала Светлана Николаевна, почуяв женской интуицией что-то неладное.

— Что она сказала, любимый? Ты что-то скрываешь от нас — сказала Лариса.

И тут Гурракалон, сам того не замечая, заговорил, как чокнутый, который разговаривает сам с собой, невольно напрягаясь и стиснув зубы, чтобы не вырвался крик, который застрял у него в горле:

— Какой я наивный и доверчивый! — закричал он — Какая я сволочь! Ну и люди, а?! Разве можно назвать их людьми после такой клеветы?! Кто они?! О, Господи, дай мне это знать, и я убью этих мерзких тварей, которые не имеет права существовать среди нормальных людей! Подонки! Да лучше бы следовало убить меня, чем оклеветать бедняжку таким образом! Где она, куда уехала?.. Может она давно покончила с собой?! О Боже, только не это!..

Услышав эти слова, Светлана Николаевна содрогнулась и от бессилия присела на чемоданчик с колёсиками. Лариса заплакала:

— О чем ты, любимый! Какая клевета?! Кто и куда уехала?! Твоя бывшая жена что ли?!

Гурракалон невольно обнял Ларису и сказал:

— Прости, дорогая, прости, ради Бога. Бог свидетель — я не виноват. Оказывается, Фарида не изменила мне, наоборот, прогнала своего бывшего мужа Худьерди! Ей, оказывается, тоже прислали из России нашу с тобой фотографию, видимо, смонтировав её, соединив наши тела с телами развратников! После того, как она получила эту фотографию, она уехала из дома при тридцатиградусном морозе, куда глаза глядят, забрав своих маленьких детей и не взяв ничего из дома. Дорогая, Лариса, в этой коварной интриге ни Фарида, ни я, ни ты не виноваты! Ты же у меня умная, посоветуй что-нибудь, что нам теперь делать?!

От этих слов у Ларисы от страха расширились глаза. Глубоко вздохнув, она прикрыла рот рукой. Светлана Николаевна заревела:

— Я же тебе говорила! Да, говорила! Я чуяла сердцем, что всё это добром не кончится! А ты меня не слушалась! Ой, Господи, что нам теперь делать?..

Гурракалон стал успокаивать тещу:

— Мама, не говорите так. Я уверяю Вас, что бы там ни было, я никогда не расстанусь с Ларисой. И Вас тоже не оставлю одну! Я теперь всегда с вами! Мы все стали жертвами коварной интриги подлых шакалов! Но мы с вами вместе должны найти Фариду, и первым делом, я должен извиниться перед ней, как настоящий мужчина, который допустил страшную ошибку. Я должен знать, жива ли она. Если Фарида покончила собой, то я должен посетить её могилу и попросить у неё прощения. И я должен позаботиться о детях. Да, Вы, мама, и ты, Ларисонька любимая, имеете полное право ругать меня. Потому что вместо того, чтобы спиться с горя, я должен был приехать сюда, как только получил ту грязную фотографию и то дьявольское письмо. Теперь я понял, что фотографию, которую мы получили, отправил кто-то из моих односельчан или коллег, которые завидуют мне. Но кто?! Вот это остаётся загадкой для меня. Но в этом мире любая тайна, даже самая сокровенная, рано или поздно раскроется и обнародуется. Я здорово ошибся! Простите меня за это. Ведь я тоже человек. А человек не Бог, то есть он допускает ошибки — сказал Гурракалон.

Светлана Николаевна всё плакала. Лариса тоже.

— А как её найдем? Та женщина назвала хоть её адрес? — спросила Лариса, глядя на Гурракалона сквозь слезы, дрожащие у неё на ресницах.

— Нет, она не назвала адрес. Но мы её найдем. Лишь бы она была жива. Обратимся в отделение милиции, и я думаю, они помогут нам найти её.

Итак, они взяли вещи и пошли в сторону автобусной остановки. Там, сев в автобус, поехали в город Ганжиравон, чтобы обратится с заявлением в городское отделение милиции. Для милиции, которая оснащена современной оргтехникой найти Фариду не составила особой трудности, и Гурракалон нашел её в больнице, где она лежала с переломом руки и ноги и черепно-мозговой травмой, которую она получила при падении с тутового дерева. Когда они приехали в больницу, Лариса с Светланой Николаевной остались в коридоре, не желая причинить лишнюю боль и без того страдающей женщине. Гурракалон, накинув на плечи синий халат, с огромным волнением вошёл в палату, где на больничной койке лежала бедная Фарида, вся забинтованная с подвешенной ногой и рукой. Гурракалон не смог сдержать слезы и заплакал. Он поздоровался с ней, но у него только губы криво шевельнулись, от волнения у него пропал голос.

Увидев Гурракалона, Фарида подумала, что это сон. Она попыталась приподняться, но ей это не удалось. Из краев глаз у неё покатились слезы. Гурракалон невольно опустился на колени, как скошенная трава на сенокосе, и, как пингвин, начал передвигаться на коленях. Подойдя плотно к койке, он взял здоровую руку Фариды и нежно поцеловал. Потом прижал её руку к лицу и заплакал.

— Прости, дорогая, прости, ради всего святого! Эти подонки оклеветали нас обеих. Я, дурак, поверил, когда получил то письмо и смонтированную фотографию, где ты, якобы, лежала со своим бывшим мужем Худьерди — сказал Гурракалон опираясь лбом в пастель и плача.

От этих слов у Фариды задрожали губы, и глаза её заполнились слезами.

— Я всё знаю, дорогая, врачи сказали мне, что ты по неосторожности упала с дерева. Самое главное — ты жива. Остальное поправимо. Вот увидишь, всё будет хорошо, и ты скоро поправишься.

— Спасибо — прошептала Фарида, уронив слезу, которая еле держалась на её густых, нежных, некрашеных крученых ресницах.

Потом она слабой рукой начала медленно гладить волосы Гурракалона и тихо сказала:

— Беглый мой дурачок…

103 глава Письмо осужденного художника Хорухазона Пахтасезоновуча

Мир всё же не оскудел хорошими людьми. После того, как Фарида попала в больницу, художница Фатила взяла детей Фариды к себе, чтобы ухаживать за ними. Она кормила детей, переодевала, отводила их в школу и в детский сад забирала их оттуда, а вечером ложилась спать рядом с ними. Это было похвально с её стороны, так как редко кто может проявить такой героизм в отношении своей подруги. В свободное время Фатила рисовала вместе с детьми Фариды. Когда она возила их к маме в больницу, Фарида со слезами на глазах благодарила её за доброту. В ответ Фатила скромничала:

— Что Вы, Фарида Гуппичопоновна, разве за это стоит поблагодарить? Ведь каждый человек должен поступать так, и это должно считаться нормальным и простым делом в отношениях между людьми. Вот сейчас я открою Вам один секрет, и Вы сразу почувствуете себя лучше — сказала она.

— Да? А какой секрет, если не секрет? — спросила Фарида.

— На днях, отправив детей в школу и детский сад, я поехала в СИЗО и передала Ильмураду передачу от Вашего имени — сказала Фатила.

— Ну, спасибо сестричка, Вы просто ангел! Вы сделали для меня столько, даже не знаю, как вас отблагодарить, ей Богу.

— Да ерунда все это, Фарида Гуппичопоновна, главное — Вы и Ваш сын Ильмурад живы и здоровы! Я уверена, что скоро они отпустят Ильмурада из под стражы! Вот увидите. Потому что у нас в Узбекистане действует самый гуманный и справедливый суд во всем мире! — подбадривала Фатила Фариду.

— Ой, спасибо еще раз, дорогая за хорошые слова. Дай бог Вам крепкого здоровья и долгой жизни… А как Ваш муж? Его тоже скоро освободят?.. Простите, ради Бога Фатила, за то, что сыплю соль на Вашу еще незажившую рану — сказала Фарида.

— Спасибо, Фарида Гуппичопоновна, мой муж сам не хочет освободится. Он пишет из зоны такие интересные письма, что читая их, я удивляюсь. Вот у меня с собой есть одно его письмо, я сейчас прочту его, если, конечно, оно не утомит Вас — сказала Фатила, вытаскивая из своего бюстгалтера листок бумаги.

— А ну-ка прочитайте — заинтересовалась Фарида.

Фатила начала читать письмо художника баталиста Хорухазона Пахтасезоновуча, которое он отправил из зоны, где отбывал срок по собственному желанию ради искусства.

Здравствуй, моя весенняя верба Фатила! Как поживаешь, как творчество? Всё рисуешь пейзажи? А я здесь рисую такие картины, что если увидишь, замрёшь от восторга, словно каменная статуя Афродиты! Тут такая поножовщина и такие драки бывают, что невольно думается, что тюрьма — это просто рай для художников-баталистов. Особенно интересно наблюдать, когда дерутся осуждённые родные братья — Мусульманин Мулла Сурабудун и христианский священник Инабудун-Игумей. Увидев это у меня в душе начинается праздник, и я с радостью рисую их, то акварелью, то масляной краской, то темперными красками. Иногда в спешке рисую пастелью эти захватывающие кровавые схватки между братьями. Кстати, мимоза моя милая, когда ты отправляешь мне посылку, не клади в посылку еду или одежду. Клади только красную краску. Потому что здесь мне не хватает красной краски для того, чтобы рисовать кровавые сцены с натуры. Недавно я провел вернисаж под открытым небом, вывесив свои картины с батальными сценами на колючую проволоку. Увидев мои картины, бедные осужденные обрадовались. Даже самые хмурые отпетые бандиты, которые здесь мотают срок, глядя на мои картины, тоже улыбались, показывая свои золотые зубы, или фиксы, как они их называют. Особенно понравились мои картины начальнику зоны и операм. Начальник зоны даже предлагал стольник, то есть сто узбекских сумов, за мою самую кровавую картину, но я отказался продать её. Не нужен мне твой стольник, начальничек, говорю я ему. Искусство бесценно!

— Ну, тогда подари мне эту картину. Я её увеличу и прикажу повесить в столовой, для устрашения осужденных — сказал он.

Я отказался подарить ему эту картину века. Тогда его вертухаи избили меня дубинками и забрали её силой. Вечером, когда начал собирать свои картины, я ахнул. Смотрю — холст одной картины кто-то аккуратно вырезал и украл! Я так обрадовался, так обрадовался! Почувствовал себя Винсентом Ван Гогом, великим Пабло Пикассо! Хожу туда-сюда, не перестаю улыбаться гагаринской улыбкой. А рама моей украденной картины висит на запретке, словно рамка от пчелиного улья. Начальник зоны говорит мне, ты чего, грит, дурак, улыбаешься, у тебя, грит, картину украли, а ты радуешься, вместо того, чтобы плакать. Ты с ума сошел, или притворяешься? Таким путём хочешь попасть под амнистию, да? Не выйдет, не надейся даже, художник вонючий!

— Я всё улыбаюсь голливудской улыбкой:

— Эх, начальничек, не понимаешь ты, настоящий художник это тот, у которого крадут картины! — сказал я.

Услышав мои слова, начальник зоны рассердился.

— Ах ты еще и философ?! Ну, ну. Бейте Геродота! — приказал он вдруг своим операм. Те бросились на меня с железными прутьями в руках. Начали бить меня бейсбольными битами, куда попала. Кровь у меня сочится из носа и изо рта. Солдаты конвоиры напустили на меня злых собак. Два ротвейлера и две овчарки рыком начали грызть мои ноги, оперы избивают меня. А я радуюсь и спешно рисую эту кровавую сцену своей собственной кровью на холст. Одним словом, получилась картина на ура. Но меня радовало не это, а та пустая рамка, которая осталась от моей украденной картины. Эта рамка стала моей коронной картиной! Я назвал её «Пустой квадрат». Один зек спрашивает, художник, а художник, а что означает слова «Пустой квадрат».

— Эх ты дурная голова, говорю я ему, неужели не догадываешься? Тоже мне зек! Этим я изобразил нашу страну, где ничего нет кроме пустоты! Это духовная пустыня под экваториальным жгучим солнцем тотальной диктатуры!

— А-аа-а, ясно — сказал зек и почему-то пошел в сторону администрации.

Впоследствии выяснилось, что этот зек оказался стукачом, то есть доносчиком! Он с потрохами предал меня администрации, и они продлили мой срок еще на пять лет… Ах, извини, дорогая, вот снова началась драка между родными братьями священниками… Я должен это запечатлеть. Ну ладно, моя архидея, я побежал. С мысленным поцелуем, твой Хорухазон Пахтасезоновуч.

Слушая Фатилу, Фарида смеялась до слез.

— Ну, у Вас и муж, Фатила! Чудак-человек! По характеру он похож на моего Гурракалона — сказала Фарида, вытирая слезы краем простыни.

— Да, кстати, я слышала, что Ваш муж приехал и просил прощения у Вас, это правда, Фарида Гуппичопоновна? Поздравляю! — сказала Фатила.

— Да, спасибо, Фатила, он вернулся и просил прощения. Я простила. Потому что мы оба стали жертвами провокации коварных клеветников. Вчера он пришел ко мне со своей женой Ларисой и с тещей Светланой Николаевной. Бедная Лариса, тоже просит прощение и плачет. Я не знаю русского языка. Гурракалон переводил нам. Я говорю, не плачь, Лариса, сестричка, я понимаю, что ты тоже любишь Гурракалона. Не бойся, не отниму Гурракалона, будьте счастливы. Она рыдает и говорит, нет, Фарида Гуппичопоновна, я хочу что бы Вы были счастливы с Гурракалоном. Я как нибудь… Ну, я оставлю Вас обеих в покое… Я тоже рыдаю, говорю, тогда, Ларисонька, ты никуда не уходи. Светлана Николаевна тоже. Все вместе будем жить в Комсомолабаде. Если не хочешь жить здесь, то я готова жить вместе с вами в России — сказала я.

После этого мы все хором плакали от счастья — сказала Фарида. Услышав эти трогательные слова, Фатила тоже невольно заплакала, улыбаясь сквозь слезы.

104 глава Убийца Тырдылдынов Чигильягмо Культозанувуч

Оказывается, человек такое существо, которое не знает, что может случиться с ним через день или через час. Яркий пример этому — судьба Ильмурада. Ему даже не снилось, что когда-нибудь он попадет за решётку и окажется среди убийц. Образно говоря, Ильмурад заплатил за шашлык, который он не ел, то есть сидел в СИЗО за наглую клевету. Что будет с ним дальше, было известно только одному Богу. И жалко было ему не себя, а маму и братишку с сестренкой, которые радовались, когда он, окончив шестимесячный курс механизаторов и став трактористом, вернулся домой на тракторе. Как он мечтал участвовать на весеннем посеве хлопчатника на хлопковых полях на своем тракторе, гремя сеялкой! Как он хотел пахать поля туманными осенними ночами! Теперь вот сидит в клетке. В камере нет свежего воздуха. Ильмурад только здесь остро ощутил на себе и убедился в том, что нет на свете ничего важнее свежего воздуха. Как хорошо людям, которые находятся на свободе! Передвигаются без наручников и без конвоиров. Ходят, куда хотят, дыша свежим воздухом. А здесь в камере, сидишь и смотришь в закрытую железную форточку, слышишь топот обуви, скрип железных дверей, лай собак, которые эхом отзываются в узких, плохо освещенных коридорах. Постоянно чего-то ждёшь. А ожидание — это самое тяжелое чувство, которое давит на тебя тоннами невидимого груза. Думаешь, думаешь, и такое странное досадное чувство тебя охватывает, что кажется, даже думам твоим конец наступает. Ибо человек здесь дичает, и даже порой сходит с ума. А следователи не спешат. А куда им спешить? Наоборот, они довольны тем, что убийственное ожидание ломает многих. Узники взрываются, то есть начинают предпочитать зону или тюрьму, чем находится в этой дыре, похожая на каменный мешок. Остается лишь вести разговоры со своими сокамерниками, чтобы не сойти сума от одиночества.

Один из сокамерников Ильмурада по имени Тырдылдынов Чигильягмо Культозанувуч убил свою собственную дочь. У него отсутствовали обе руки, и ел он как обезьяна, держа ложку ногами. Он плакал, когда рассказывал о себе.

— Простите, ради Бога, товарищ Тырдылдынов Чигильягмо Культозанувуч, а за что Вы убили свою дочь? — любопытствовал Ильмурад.

— Эх, сынок, не спрашивай — говорил Тырдылдынов Чигильягмо Культозанувуч сквозь слёзы. — Дочь у меня было единственная. Латифой её звали. Правда, она была не очень красивая, то есть зубы у неё были заячьи, а ресницы у неё были белые как у поросенка. Конопатая такая. Несмотря на это, я все же любил её. Но никогда не баловал и не говорил ей, что люблю её. Бедняжка из-за своего комплекса неполноценности не могла играть с другими девочками. Вернее, девочки с ней не хотели играть. Поэтому играла Латифа одна во дворе с камушками, в тени деревьев. Иногда палочкой рисовала что-то на земле. А я любил выпивать, и каждый божий вечер приходил домой пьяным. Бил свою жену жестоко, как били эсэсовцы узников в концлагерях во время второй мировой войны. Угрожал ножом или топором, волочил её, схватив за волосы, по снегу во дворе, а она дрожала от страха, умоляла меня, чтобы я её не убивал, и кричала Латифе:

— Беги, дочка! Спасайся!

Латифа тоже плакала и кричала, мама, а как же ты?! Жена кричала ей в ответ:

— Не думай обо мне доченька! Я родилась для избиения! А ты беги, моё солнышко, беги к соседям!

Бедная Латифа убегала по снегу босиком и пряталась у соседей, которые тоже боялись меня.

Однажды я услышал такой разговор жены с дочкой:

— Латифа, доченька, теперь ты выросла — говорила мать дочке. Скоро мы должны будем отдать тебя замуж, и на твоей свадьбе должны присутствовать твои подруги. А у тебя, как я вижу, нет подруг. Ну, подумай сама, кто захочет свататься и породниться с нами, если ты будешь ходить одна, как русалка, в ночном море. Ты иди к подругам, заводи с ними дружбу. После этого Латифа стала ходить к своей однокласснице по имени Паризад. Родители Паризад были богатыми людьми и жили в роскоши. Однажды вечером я возвращался домой подвыпивший и неожиданно встретил на улице маму той девушки, с которой дружила моя дочь Латифа. Женщина по имени Сопонгуль была сердита и, увидев меня, начала орать:

— Эй, Тырдылдынов, скажи своей дочке, пусть она вернет сегодня же мои золотые серьги с бриллиантовыми украшениями! Они лежали у зеркала и исчезли сразу после того, как ушла твоя дочь! Учти, алкаш несчастный! Если твоя дочь сегодня же не принесет мне мои драгоценные серьги, я завтра же напишу заявление в милицию и посажу твою дочь-воровку в тюрьму! Мой брат работает прокурором, и ты его знаешь! Посажу её в девятку, откуда её вынесут в гробу! Клянусь Богом!

Услышав эти слова, я почувствовал, что у меня крыша поехала, и я поспешил домой, чтобы поколотить дочку. Буду колошматить её, пока не устану. Прихожу, а жена снова начала кричать:

— Беги, доченька, спасайся!

Но не тут-то было. Я успел закрыть железные ворота нашего двора на засов и поймал Латифу, которая хотела удрать. Я крепко схватил её за волосы и поволок в дом, чтобы её крики не слышали соседи. Латифа плакала от страха и умоляла, чтобы я её отпустил дочку и не делал ей больно. Жена моя в это время бросилась на меня словно тигрица, которая защищает свою тигрёнка, и укусила мне руку. Я ударил её ногой в область живота. Она упала и, ударившись головой о бетонную лестницу, потеряла сознание. Я приволок Латифу в дом и начал беспощадно избивать её.

— Ты позоришь отца, да, негодница?! Зачем ты украла золотые серьги у Сопонгули?! Отвечай! Куда ты их спрятала, воровка несчастная! Где золотые серьги?!.. О, как я теперь буду ходить среди людей?! Позор! Какой позор! Да-аа-а, не зря в старину арабы закапывали своих дочерей заживо! Убью, мерзавка ты этакая! Закопаю тебя зажива как арабы в старину! — орал я избивая свою дочь, схватив её за горло и пиная её, куда попало. Она кричала, что она не воровка и что не знает ни про какие серьги. Её слова еще больше раздражали меня, и я стал бить её еще сильнее. Изо рта у Латифы просочилась кровь. Потом она умолкла. Тут прибежали соседи. Прибыла милиция и врачи скорой помощи. Осмотрев Латифу, врачи оказали ей первую медицинскую помощь и увезли в больницу. Милиция стала допрашивать понятых, заполняя какие-то бланки.

В этот момент приехала черная машина БМВ, и из салона автомобиля вышла Сопонгуль, которая обвиняла мою дочь в воровстве.

— Только этого не хватало — подумал я.

Но подойдя к нам поближе она начала просить прощения:

— Я прошу прощения товарищ Тырдылдынов, не надо винить дочь. Мои золотые серьги с бриллиантовыми украшениями нашлись. Оказывается, я положила их в фарфоровую вазу, которая была в серванте — сказала она.

Я хотел было наброситься на неё и бить, куда попало, но милиционеры, заломив мне руки, запихнули меня в багажник милицейской машины и увезли в отделение милиции.

Вскоре я услышал страшную весть о том, что моя дочь скончалась в реанимации. Там, в темном подвале, меня укусила какое-то насекомое, у меня на руках появились язвочки. Потом они превратились в большие красные язвы и начали гнить. Осмотрев меня, врачи заявили милиции, что меня нужно срочно госпитализировать. По их заключению у меня началась гангрена на руках. Меня увезли под стражей в клинику, и там ампутировали мне обе руки. Видимо, Бог покарал меня за содеянное — грустно завершил свой рассказ убийца Тырдылдынов Чигильягмо Культозанувуч.

105 глава Белые розы в декабре

В тот день врачи выписали Фариду из больницы.

— Ты просто ангел в белых валенках, Фарида! — пошутил Гурракалон, указывая на её загипсованные ноги, похожие на валенки, чтобы как-то приободрить супругу в эти тяжелые дни.

— Ну, зачем же Вы так, Гена? Нехорошо смеяться над больными — сказала Светлана Николаевна, помогая Фариде подняться с больничной койки. Лариса подала ей костыли.

— Да Вы не обращайте на это внимания, он у меня шутник — сказала Фарида, слабо улыбаясь.

— Ну, вот, видите, Светлана Николаевна, у Фариды есть чувство юмора. За это я и люблю её — сказал Гурракалон.

— И Ларису тоже — сказала Фарида. И добавила шутливо:

— Если Ларису обидишь, я проучу тебя вот этими костылями, альфонс несчастный — сказала она, угрожая костылями.

— Конечно, конечно, милая, об этом и речи быть не может. Я вас обеих люблю больше жизни! — весело заулыбался Гурракалон.

Услышав эти слова врач с медсестрой ахнули.

— Это как понимать, у него две жены что ли?! — спросила врач.

— Не две, а целый гарем — ответила Фарида.

Врач, которая тоже была женщиной с юмором, продолжала:

— Тогда вы должны тщательно проверить, нет ли у него ещё куча жён и детей.

— Да, Вы правы, доктор. От него всё можно ожидать — сказала Фарида.

— Ты, это самое, милая, не снимай эти гипсы даже после полного выздоровления ног. Они очень идут тебе. Я советую это тебе как сапожник четвертого раздряда. Смотри, какая на тебе прекрасная белая обувь! В такой обуви можно шагать как модель по подиуму на выставке мод — продолжал шутить Гурракалон.

— Шайтан! Чертёнок ты этакий! — сказала Фарида, смеясь. Лариса тоже засмеялась.

С такими шутками они вчетвером, поблагодарив врачей, покинули больницу. Они поехали на такси в центр совхоза «Истиклол» Комсомолобадского района. Гурракалон сидел на заднем сидении между своими любимыми и преданными женами. А Светлана Николаевна сидела впереди. По дороге она заговорила первой:

— Какая красивая экзотическая страна! Я просто потрясена и даже влюбилась в Узбекистан! Жаль, что мне пока не удалось увидеть своими глазами розу из ваты, это чудо-растение, цветущий хлопчатник, который вы обещали показать мне, Геннадий. Конечно, я понимаю, в этом нет вашей вины, так как временем правит поздняя осень, и хлопковые поля, наверное, давно уже вспахали, собрав урожай — сказала Светлана Николаевна.

— Да, нет, что Вы, Светлана Николаевна, у нас студенты, школьники, пенционеры и даже маленькие дети тоже будут собирать хлопок до конца декабря! Так что Вы не только своими собственными увидите глазами хлопчатник, но и даже сможете потрогать его — сказал Гурракалон.

— Да? Ну, тогда мои мечты почти сбылись, слава тебе, Господи — обрадовалась Светлана Николаевна. Какая романтика! Студенты и ученики средних школ собирают белые розы на бескрайных полях солнечного Узбекистана! А у нас в России такого нет. Студенты редко выходят из аудитории. Бедные учатся, учатся, просто ужас — сказала Лариса.

— Лишние знания вредят здоровью. Мой дед как-то говорил, что если человек беспрестанно занимается чтением книг, то его голова может лопнуть от напряжения. После этого я перестал читать книги и в результате я стал сапожником — сказал Гурракалон.

Услышав это, таксист захохотал.

— Не смейтесь, таащ шафер, Вам нельзя смеяться. Дорога туманная и скользкая. Мало ли, что может случиться. Если Вам жить надоело, то мы ещё хотим жить — сказал Гурракалон, рассмешив пассажиров и таксиста.

Когда машина выехала на проселочную дорогу, Гурракалон попросил водителя остановить свой тарантас на обочине. Таксист остановил машину, и они вышли на свежий воздух. За тутовыми деревьями, которые росли вдоль дороги, простиралось хлопковое поле.

— Вот, дорогая Светлана Николаевна, можете бесплатно полюбоваться хлопковым полем — сказал Гурракалон и, словно экскурсовод, который показывает туристам достопримечательности туманного Лондона, сидя с микрофоном в руках в салоне двухэтажного автобуса, повел их в хлопковое поле.

Светлана Николаевна, увидев хлопчатники своими глазами и потрогав белоснежный коробок, была в восхищении, как туристка, которая приехала из далекого края в Самарканд и своими глазами увидела старинную экзотическую усыпальницу полководца великого Тамерлана.

— А вот и наши герои — сказал Гурракалон, указывая на двоих тощих школьников, сборщиков хлопка. Они сидели в кустах хлопчатника, и, как первобытные люди, камнями разбивали нераспустившиеся коробочки и вытаскивали из них несозревший хлопок.

Школьники пугливо посмотрели на Светлану Николаевне, думая, что она — большая начальница из райкома, которая возглавляет высокую комиссию.

— Бог в помощь, ребятки! Почему вы в одних рубашках при таком холоде? Не боитесь простудиться? И почему вы камнями разбиваете не созревшие коробки? Собирали бы распустившийся пушистый хлопок? — сказала Светлана Николаевна.

— Давайте, я переведу Ваши слова, Светлана Николаевна. А то они не знают русского языка — сказал Гурракалон.

— Не стесняйтесь, ребята, и не бойтесь — успокоил школьников Гурракалон — мы не члены какой-то там комиссии. Светлана Николаевна приехала из России и интересуется вашей работой.

— Эти два школьника оказались родными братьями, и один из них, который выглядел постарше, стал отвечать на вопросы Светланы Николаевны.

— Мы разбиваем несозревшие коробки хлопчатника, потому что на полях не осталось хлопка. Но наш директор школы и классный руководитель заставляют нас найти любимы способами хлопок. Вот мы и собираем остатки урожая, который находится в коробочках. Говорят, что нам будут платить за хлопок, который мы собираем, но мы с начала сезона еще ни копейки не получили. Но надеемся получить. Мы должны помогать маме, которая лежит дома больная. Отец наш уехал в Россию на заработки, где работает гастарбайтером на мусорной свалке. Но говорят, что отец по уши завяз в долгах, и поэтому не присылает нам денег. По этому мы в одних рубашках при таком холоде, тетя. Дома нечего есть. Мы с братишкой утром съели последние куски хлеба — сказал школьник.

Когда Гурракалон перевёл его слова, Светлана Николаевна не поверила сказанному. Она думала что Гурракалон продолжает шутит.

— Да, перестаньте Вы шутить, Геннадий Коптасомонувуч, я серьезно спрашиваю у этих милых ребят.

— Я не шучу, Светлана Николаевана, я перевел дословно всё то, что он сказал — заверил её Гурракалон.

— Ой, бедные ребята. Спросите у них. Помощь им нужна? Я могу дать им немного денег, но только не узбекскими сомамы, а рублями — сказала Светлана Николаевна.

Но она еще больше удивилась, когда Гурракалон перевёл ответ школьника, который отказался от помощи, хотя она было безвозмездной и искренней.

— Нет, не нужны нам чужие копейки — сказал он — нам мама велела, чтобы мы никогда не попрошайничали, даже если будем умирать с голода. Через два дня почтальон принесет бабушкину пенсию… — переводил слова мальчика Гурракалон.

Услышав это, Светлана Николаевна и Лариса с Фаридой заплакали.

Тут неожиданно на большой скорости пробежал мимо худой сутулый узкоглазый парень в рваной тюбитейке и скрылся в зарослях юлгунов на краю поля. Следом за ним прибежал сердитый смуглый и толстый тип в шляпе, с железным прутом в руке.

— Эй, вы — сказал он, матерясь — не пробегал ли тут худой сутулый узкоглазый мальчик в рваной тюбитейке?! Сволочь, он не выполнил сегодня норму по сбору хлопка и удрал!

— Нет, не пробегал — сказал Гурракалон, желая спасти бедного мальчика в рваной тюбитейке от избиения.

— Ну, ничего, я все равно поймаю его завтра и разобью ему его тыквенную голову вот этой железякой! — орал смуглый толстый человек в шляпе — он тоже отправится на тот свет, как его однокашник, который тоже не смог выполнить дневную норму по сбору хлопка. Он, дурачина, не знает, что хлопок — это стратегически важное сырьё для нашего государства, и одновременно он является политическим товаром! Хлопок наш хлеб! — сказал он и ушел, ругая на ходу беглого мальчика в рваной тюбитейке не цензурными словами.

— Ну как Вам наш экзотический край, дорогая Светлана Николаевна? Романтика, не правда ли? — спросил Гурракалон хитро улыбаясь.

— Что этот смуглый толстый человек в шляпе сказал? Я ничего не поняла — сказала Светлана Николаевна. Гурракалон перевёл его слова.

Услышав это, Светлана Николаевна с Ларисой ошалели. Помолчав, они с грустными мыслями сели в такси и уехали. По дороге, положив голову на плечо Гурракалона, Фарида начала плакать.

— Ну, престань, милая, не плачь, Я же рядом с тобой. Я ездил в СИЗО и встречался со следователем товарищем Турмадалановым Когозкопом Саттарувучем, который сказал, что как только найдут настоящих убийц того заправщика, так сразу отпустят нашего сына Ильмурада — сказал Гурракалон поглаживая плечи и руки Фариды.

— Дай-то Бог. Бедненький мой сыночек стал жертвой клеветы… А еще я потеряла нашего ребенка, упав с дерева, когда хотела позвать проклятого адвоката обманщика Тотиё Ойчотирзомби — плакала она.

— Не плачь дорогая… Ну, что теперь поделаешь? Я же вчера говорил тебе — не горюй. Это дело Божье. Самое главное — ты сама осталась живой… Нашего ребенка худо рахмат килсин (да благословит его бог). Короткой оказалась его жизнь. Пусть его душа пребывает в раю — сказал Гурракалон и замолчал.

Он безмолвно плакал, тайком вытирая слезы.

106 глава Письмо из зоны

В печке-буржуйке c треском горели сухие ветки и красные корни саксаула. Хотя потолки, чёрные от дыма, выглядели мрачными, но всё же в комнате было тепло и уютно. На улице шел сильный снег, который покрывал белизной крыши домов, сады, огороды, опустевшие хлопковые поля, далекие тополиные и ивовые рощи, юлгуновые мелколесья, которые росли по берегам степной реки Джуга, покрытой льдом. Вдали простирались заснеженные дюны комсомолабадских степей.

Сидя за столом, Фарида познакомила Ларису, Светлану Николаевну и Гурракалона со своей подругой художницей Фатилой. Они быстро подружились. Фатила радостно поделилась с ними новостью, получив очередное письмо от своего мужа Хорухазона Пахтасезонувуча. Он мотал срок на зоне, пожертвовав собой ради искусства. Фатила читала письмо своего любимого с особой интонацией, размахивая руками в такт произносимых слов, как дирижер, управляющий оркестром.

«Здравствуй, моя лилия в тихом пруду в безлюдной тишине под яркой луной! — писал Хорухазон Пахтасезонувуч. — Ты всё рисуешь зимние пейзажи комсомолоабадских степей, покрытых снегом и режущих глаза своей белизной? Жаль… Ты бы лучше тоже, как и я, перешла на батальные сцены. Я на днях написал заявление на имя начальника зоны, с просьбой направить меня этапом в другие места лишения свободы, туда где зеки убивают друг друга в кровавой драке. А то на этой проклятый зоне ОМОН не даёт осужденным драться, колошматя их по голове дубинами и бейсбольными битами. В результате, осуждённые родные братья — Мусульманин Мулла Сурабудун и христианский священник Инабудун-Игумей перестали драться. Кругом скукота! Воют зловещие пронзающие холодные ветры, цепляясь подолом своей невидимой рубахи за колючую проволоку, которая сверкает инеем на запретке. В таком вакууме не трудно умереть от скуки! Я всматриваюсь вдаль пустыми глазами в поисках кровавого сюжета, чтобы написать хоть какую-нибудь батальную сцену так, чтобы с холста капали алые краски словно кровь! Но начальник зоны отказал в моей просьбе, ссылаясь на жестокое избиение заключенных омоновцами. Ишь ты, художник вонючий, на хрена жалуешься, а?! Рисуй, грит, если хочешь, сцены зверского избиения заключенных сотрудниками нашей зоны. Тут море крови! Или это тебя не устраивает, тварь ты неблагодарная?! Осуждённые родные братья — Мусульманин Мулла Сурабудун и христианский священник Инабудун-Игумей сейчас, грит, не могут драться, так как, грит, во время проведения профилактических мероприятий наши омоновцы муллу Сурабудуну сломали челюсть, а святому отцу Игумея-Инабудуну, грит, сломали ребро. Ты, грит, потерпи недельки две, если эти братья не умрут, то, грит, они снова начнут драться между собой и ты сможешь, грит, запечатлеть их поножовщину красной киноварью. Я, грит, гарантирую. Очень, грит, нетерпеливый вы народ, художники, сволочи! Я ему говорю, начайник, мол, изображать избиение заключенных неинтересно, так как, говорю, твои омоновцы в масках. То есть грядущие поколения, зайдя в музей Лувр в Париже, где будут висеть мои картины в золотых подрамниках, могут не узнать их истинное лицо, понимаешь?! Лучше, говорю, начайник, ты отправь меня этапом в горячие точки планеты, например, в Сирию, где с начала противостояния оппозиции с правительственными силами погибло 15 тысяч человек! Вот там кровь льется рекой, то есть мне там не понадобится красок. Мокну свою кисть в кровь, перемешаю с грунтом — и нужная краска готова. Лишь бы были под рукой пол-литра с политрой, кисти с мольбертом. Остальное — дело техники. А там горят страшным пламенем арабские страны. Там Израиль с Ираном тоже готовятся к ядерной войне. А я, понимаешь ли, сижу тут, скрестив руки, равнодушный ко всему! Сколько молодых солдат и ни в чём не повинных детей погибло в этих странах! Гора трупов! Сколько детей осталось сиротами, и сколько бедных сирийцев превратилось в беженцев, вынужденно покинув свою родину, свои родные края, свой дом, в котором родились и выросли! Ты, начайник, пойми меня правильно, я — художник баталист, и темы моих шедевров тесно связаны с войной и кровью. Но это не значит, что я люблю войну. Вовсе не так. Наоборот, я запечатлеваю кровавые распри и войны лишь для того, чтобы грядущие поколения осознали, наконец, что война — это смерть миллионов ни в чем не повинных людей, это экономический распад, грабёж, насилие, голод разруха и так далее! Чтобы человечество, увидев мои картины, проснулось от страшного сна и вступило в борьбу во имя того, чтобы не было больше войны на планете! Начайник говорит, ты, грит, прости, Пикассо, но я не могу отправить тебя этапом на войну.

В разговор вмешался один сутулый и худой, как арматура, политзаключенный с птичьими глазами с чересчур длинной и тонкой шеей, напоминающей своей головой одуванчик. Это был „писатель“ с бледным трупным лицом по имени Шамшеддун Мамасыллык. Он был в коротких брюках и в белых носках, в старых, рваных туфлях фирмы „саламандура“.

— Вы говорите — сказал он взахлеб — что идет война в Сирии. Ну и что из этого?! Пусть воюют и убивают, друг друга, нам-то что с того?! Египет, Ливия, Сирия, — это только начало. Там, говорят, и Турцию, втянули в сирийскую войну. Если события будут развиваться такими темпами, то скоро может вспихнуть следующая, но последная мировая война! Я по природе трус, но, одновременно являюсь и фанатом.

— Правильно говорите, Шамшеддун Мамасыллык! Хотя я сторонник светского государства, но скажу по секрету, что вся надежда на Вас — сказал шепотом другой заключенный по имени Шалака Шулук, который тайно сотрудничал с администрацией зоны.

Начальник зоны снова обратился ко мне. Ну, придположем, грит, я отправлю тебя этапом в горячую точку. И что? Ты думаешь, война на этом прекратится?! Боюсь, что твои кровавые картины вдохновят палачей, и война разразится с еще гораздо большей силой. Так что, извини, художник вонючий, я не могу, грит, отправить тебя на Аравийский полуостров. Тем более, что у нас тоже тотальная диктатура. Не хватало ещё, чтобы наш угнетенный народ тоже к весне поднялся против нашего многоуважаемого императора страны. Нет гарантии того, что арабская весна не перекинется сюда. Ну, скажи, грит, художник тыквоголовый, кто будет рисовать нашу весну, с особым вдохновением, если ты уедешь в другую горячую точку планеты? Ты, грит, наш современный Верещагин Василий Васильевич, ты здесь нужен как хлеб, воздух и вода, а не там, за кордоном! Я говорю всё, начайник, я тя предупредил. Если ты по-хорошему не отправишь меня этапом на войну, то я совершу побег, выкопав туннель! Клянусь искусством! Начайник зоны задумался, закурил папиросу „Беломор канал“ и, жмуря глаза от горького дыма, заговорил:

— Ну, тогда копай свою туннель-могилу. И желательно поглубже, сволочь! Только, не забудь нарисовать карту туннеля в двух экземплярах и отдать один из них мне, чтобы я мог приложить этот документ к твоему уголовному делу.

— Хорошо — сказал я.

Нарисовав акварелью карту туннеля в двух экземплярах, я отдал один из них начальнику зоны. Настоящую карту туннеля, которую я нарисовал масляной краской на холсте, я спрятал. Так что, дорогая моя осенняя хризантема, когда принесешь мне следующую передачу, не забудь положить в мешок саперную лопату с киркой.

С виртуальным поцелуем,

твой муж,

художник-баталист Хорухазон Пахтасезонувуч».

В этом месте Светлана Николаевна и Лариса Михайловна замерли от удивления. Они не знали, смеяться им или плакать. Хотя по содержанию письмо Хорухазона Пахтасезонувуча было смешным, но они опасались смеяться, так как не хотели обидеть бедную художницу Фатилу.

А Фатила рассказала им следующее:

«Вчера, положив саперскую лопату с киркой в мешок, я поехала на зону и передала эти инструменты своему мужу Хорухазону Пахтасезонувучу.

При досмотре, приподняв мешок, опера спросили:

— Апа, что там у Вас в мешке?

Я говорю, саперная лопата с киркой. Мой муж, говорю, заключенный художник баталист Хорухазон Пахтасезонувуч, просил передать ему эти инструменты. Он намерен выкопать туннель, чтобы совершить побег из зоны.

Услышав это, опера испугались и хотели было поднять тревогу, но их успокоил начальник зоны, обратившись к ним с дисплея камеры наблюдения. Вы, мол, не бойтесь, мы в курсе дела, и у нас есть схема подкопа, мол, спокойно и без паники передайте эти инструменты субъекту, который находится у нас под колпаком.

— Есть, урто начайник! — сказал один из оперов, отдавая честь и принимая вещи, которые лежали в мешке».

107 глава Карзолим Бужурданак

В следственный изолятор привезли в наручниках нового подозреваемого по делу об убийстве заправщика Запарамина. Им оказался близкий знакомый нашим читателям великий сапожник ХХI века и опасный рецидивист Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Опытный следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарович вел следствие вежливо, применяя неординарную тактику: то рассказывал анекдоты, укатываясь при этом со смеху, то горько плакал, читая сентиментальные стихи. Особенно его помощники пугались, когда он, тараща глаза, декламировал монолог Отелло так, что глазные яблоки его готовы были выскочить из орбит.

— Дездемона! Отвечай, где твоя грязная рваная вонючая дырявая и отвратительная портянка?! — кричал он во всю глотку, устрашая подследственного.

Потом один из своих помощников по-настоящему начинал душить чтобы перепугать подследственного. Тот еле отбивался и долго кашлял, пуская изо рта слюну.

На этот раз следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарович закурил сигарету и в спокойной обстановке начал беседовать с подозреваемым Абу Кахринигманом бужуром Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касумом.

— Ну, гражданин подозреваемый Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, как дела? Я имею в виду уголовное дело — сказал он, сидя скрестив ноги на краю рабочего стола и выпуская дым из ноздрей, словно чайник на кухне, который, когда закипает вода, выпускает пар, свистя как далекий поезд.

Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум сидел прикованный наручниками к железной скамье, забетонированной в пол изолятора. Он хмуро смотрел на следователя товарища Турмадаланову Когозкопу Саттаровичу из-под густых рыжих бровей. Следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарович продолжал допрос:

— Гражданин подозреваемый Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, я не стану проверять Вас на детекторе лжи. Потому что Вы не новичок в наших исправительных учреждениях и не плохо знаете лагерную систему. Также Вы почти наизусть выучили государственные законы об уголовной ответственности, где сказано, что чистосердечное признание смягчит Вам наказание. Вы должны отвечать на мои вопросы только лишь для протокола. Ну, для галочки, скажем так. Потому что нам до мельчайших деталей известны буквально все Ваши действия. Мы просто делаем вид, что ничего не знаем. Отвечайте, это Вы убили заправщика? Если да, то за что?

— Да, это я убил его. То есть я не хотел его убивать… Ну, как Вам объяснить… Ну, это была чистая случайность. Точнее, этот заправщик стал жертвой обстоятельства — ответил Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Не понял. Вы не хотели его убивать, но он стал жертвой обстоятельства? Как это понимать? — удивился следователь Турмадаланов Когозкоп Саттарович.

— Дело было так. Короче, однажды пришел ко мне домой с заказом актер театра драмы и комедии Карзолим Бужурданак и спросил, не могу ли я сшить для него сапоги Наполеона Бонапарта, роль которого он был намерен играть. Я сказал ему, что это для меня дело плевое, и я могу сшить не только сапоги Наполеона Бонапарта, но и русского полководца Кутузова, и Адольфа Гитлера тоже. Я снял с него мерку. Оказалось, актер театра драмы и комедии Карзолим Бужурданак носит ботинки 52 размера.

— Мы договорились, что актер Карзолим Бужурданак оставит залог в размере половины цены сапог, и он ушел к себе в театр. Я выполнил заказ, но актер, почему-то, не спешил прийти за сапогами великого французского императора Наполеона Бонапарта. Через месяц у меня лопнуло терпение, и я, взяв сапоги, направился в театр драмы и комедии, думая, может, актер заболел или, может, во время репетиции или премьеры упала ему на голову тяжелая декорация, например, огромное деревянные колесо старой арбы, изготовленной в начале XIX века. Нет. Он не заболел, и никакое колесо не упало ему на голову. Я нашел его в столовой под столом, где он валялся пьяным и хрюкал как свинья. Я вытащил его из-под стола и ударил пару раз по башке сапогом Наполеона Бонапарта, чтобы привести его в чувство. Карзолим Бужурданак очнулся. Я говорю, эй актер хреновый, ты чего, издеваешься надо мной?! Почему не приходишь за сапогами Наполеона Бонапарта, которые ты заказал?! Актер, стоя на коленях, начал извинятся передо мной:

— Ах, господин сапожник, простите меня, ради бога! Режиссер, который обещал мне роль Наполеона Бонапарта, упал в оркестровую яму и сломал себе ногу. Его заместитель оказался мстительным человеком, и роль французского императора Наполеона Бонапарта отдал другому актеру. В результате я с горя спился и пропил свою зарплату, всю до последней копейки. Теперь вот мне нечем заплатить долг. Но у меня есть игрушечный нож, который я день и ночь ношу с собой, чтобы пугать детей. Ну, я имею в виду детей, которые бегают за мной по пятам, как стая макак, дразня меня, когда я возвращаюсь домой пьяным, переходя с одной стороны улицы на другую, лениво напевая надрывным голосом оперные арии и роняя слезы на воротник рубахи, которая является инвентарем театра драмы и комедии. С помощью этого ножа мы обычно «убиваем» друг друга на сцене во время репетиции и премьеры. Когда мы наносим удар этим ножом своим партнерам, зрителям кажется, что лезвие ножа втыкается актёрам в живот. На самом же деле, лезвие игрушечного ножа входит в рукоять, разбрызгивая обычный томатный сок, который похож на настоящую кровь — сказал Карзолим Бужурданак схватившись за окровавленную голову, которую я пробил ему, ударив его сапогом Наполеона Бонапарта с чугунными подковами.

— А ну-ка, покажи мне этот нож — сказал я заинтересовавшись.

Актер Карзолим Бужурданак вытащил игрушечный нож из кармана своей полосатой пижамы и дал его мне. Смотрю, интересная вещь. Я взял нож и, сунув его в карман, еще раз ударил актера Карзолима Бужурданака по голове сапогом Наполеона Бонапарта. Актер, потеряв сознание, упал как скошенный на гранитный пол столовой. После этого я вернулся домой.

Шли дни, и я радовался, разыгрывая своих знакомых тем игрушечным ножом, пугая их до смерти. Однажды еду я на своем «Запарожеце» по городу, и вдруг вижу прибор показывает — бензин на исходе. Дай, думаю, заеду к своему другу заправщику, с которым мы в молодости грабили дома, поздороваюсь с ним и заодно наполню бак бесплатным бензином. Заезжаю, на заправочную станцию, там у своей конторы стоит мой друг, который когда-то сидел со мной в тюрьме от звонка до звонка. Мне захотелось подшутить над ним тоже, и когда мы, обнявшись, начали здороваться, я ударил его игрушечным ножом в области живота, причем, несколько раз. Смотрю — у моего друга от напряжения на шее вздулись артерии, и он, согнувшись и схватившись за живот, начал стонать и задыхаться. Пальцы его были в крови. Друг мой сначала сел на колени и, глядя на меня с удивлением, хотел что-то сказать, но вместо слов из его рта у него хлынула кровь. Бедный мой друг упал на бетонную площадку своей заправочной станции. Я думал, что он тоже шутит. Но посмотрев внимательно на свою руку и на игрушечный нож, я испугался. Рука моя была вся в крови, и лезвие игрушечного ножа тоже сверкало алой кровью. Вот тогда я понял, что, оказывается, я убил его. Я до сих пор не могу понять, кто мог поменять мой игрушечный нож на настоящий. Просто недоумеваю. Вот к чему ведут опасные шутки…Вот такие вот дела, следак — сказал Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, закругляя свой жуткий рассказ.

— Дык выходит Вы убили не заправщика Запарамина ибн Жипарамина, а совсем другого заправщика? — спросил следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарович.

— Выходит так. А Вы меня незаконно держите тут — спокойно сказал Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

Следователь докурил сигарету до самого фильтра и задумчиво раздавил окурок в пепельнице из консервной банки. Потом велел своим помощникам увести подследственного.

— Есть, урто начайник! — сказали помощники хором и увели Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума в камеру, где сидел его давнишний ученик Ильмурад, который ожидал справедливого приговора судьи и освобождения прямо в зале суда.

108 глава Любовь Далаказана Оса ибн Косы

Учитель птичьего языка и литературы отличник народного образование Далаказан Оса ибн Коса повышал свою квалификацию в учреждении, где лечатся больные, которые болеют душевной болезнью. Там он, неожиданно для себя, влюбился в одну больную пучеглазую девушку по имени Нырвангуль, с которой познакомился, бегая по тропинке с огромным шкафом на спине.

Была осень. В аллеях больничного двора, стояла такая тишина, что можно было слышать шорох, падающих осенних листьев. Впереди Далаказана, как всегда, бежал с фонарем в руках ученик-отличник, пузатый милиционер, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами. Внимание Далаказана привлекла девушка в больничной пижаме, которая сидела одна, напевая печальную песню, которая звучала как колыбельная. Далаказан Оса ибн Коса остановился и долго стоял, прислушиваясь к печальному пению, словно человек, который внимает далекому голосу кукушки, доносящемуся с берега реки. Далаказану почему-то захотелось плакать. Тяжело дыша, он тихонько подошел к девушке и поздоровался.

— Здравствуйте, девушка… Простите, можно сесть рядом с Вами?… А то, понимаете ли, устал я зверски. Бегаю с утра по этой тропинке со шкаф школой на плечах, со своим учеником, пузатым милиционером, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами. Не помешало бы мне маленько передохнуть — сказал он.

Пучеглазая девушка молчала, с опаской глядя на Далаказана тревожным взглядом сквозь распушенные седые волосы. Оглядываясь вокруг, Далаказан Оса ибн Коса продолжал:

— Меня зовут Далаказан Оса ибн Коса. Я являюсь директором шкаф-школы и одновременно работаю учителем птичьего языка и литературы. Работаю бесплатно, из чувства патриотизма. Кроме того, я работаю — заместителем директора, завучем и сторожем. Работа не из лёгких, зарплату не получаю, но не жалуюсь. Питаюсь, чем Бог пошлёт. Ем сухие куски хлеба, которые мои ученики иногда оставляют в партах. Зубы у меня крепкие как у гиены, опять-таки, слава Богу. Если бы Вы увидели, как я ем эти, твердые, как камни, сухари, Вы бы подумали что мои зубы — это не зубы, а машина-бетономешалка. Я очень терпеливый учитель. Иногда, не найдя куска хлеба в партах учеников, я беру корзину и иду в юлгуновые заросли, что растут на берегу реки Тельба-дайро, и выкорчевываю корни деревьев. Потом, помыв их, начинаю есть, закрывая глаза от наслаждения. Aх, эти сочные корни юлгунов, какие они вкусные! Некоторые мои односельчане смеются, видя, как я ем корни с салатом… ну, значит, с травой. Они не понимают, как полезны эти корни и трава. Все витамины в них. Поэтому я сильный. Я не только ношу эту шкаф-школу на своих плечах как школьный ранец, но еще и танцую и бегаю с ним, как сейчас. Односельчане мои зимой заболевают гриппом, ездят в город и бегают по аптекам и по врачам, а мне — по фиг, не хожу ни к каким докторам, кроме Космодромова. А сюда я прихожу раз в год на повышение своей квалификации в сфере птичьего языка и литературы. А Вы? Как Вас звать-то?

— Меня зовут Нырвангуль — сказала девушка, резко откинув седые волосы назад, смеясь и показывая кривые зубы. При этом её выпученные глаза сузились и стали как щели.

— У Вас красивое имя, как и Вы сами — сделал ей комплемент Далаказан.

Тут Нырвангуль обратила внимание на порванные ботинки Далаказана, из дырки которых торчали его пальцы ног и сказала:

— Далаказан-ака, вы слышите разговор?

— Простите, какой разговор? — удивился Далказан.

— Разговор Ваших ботинок — ответила Нырвангуль.

— Нет. А разве ботинки разговаривают? — спросил Далаказан, удивляясь еще больше.

— Конечно — сказала Нырвангуль.

— Интересно, а о чем они разговаривают? Вы можете перевести? — спросил Далаказан.

— Безусловно. Я же ведущий специалист по обувному языку и литературе — сказала Нырвангуль.

— Вот те на! Вы тоже филолог?! Какое совпадение! Ну-ка, ну-ка, переведите-ка их слова на человеческий язык — сказал Далаказан с нетерпением.

Нырвангуль начала переводить:

— Ваши ботинки разговаривают между собой:

— Ботина, а Ботина.

— Что, скотина?

— Вчера, когда нашего хозяина Далаказана осматривал врач, Космодромов случайно завёл беседу с ботинками, и знаешь, что сказал один из них?

— Нет, а что он сказал?

— Он сказал, наш хозяин, то есть Космодромов, — неблагодарный тип. Мало того, что у него ноги потеют, он даже не чистит нас. Вчера этот гад погрузил десять мешков риса, пять мешков сахара, двенадцать мешков макарон и около полтонны мяса в грузовик и перепродал тайно перекупщикам. Повар сказал ему, что это нехорошо, и что эти продукты государство выделило для больных. Космодромов говорит, да ты не переживай, повар, и не вставляй мне палки в колеса. Ты ведь тоже не ангел, и мы тоже не лыком шиты. У меня есть видеосъёмки с твоим изображением, где ты крадёшь мясо из холодильника и тащишь его домой в тяжелых сумках, пыхтя и кряхтя. После этого повар умолк. А Космодромов поехал не домой, а к своей любовнице, у которой муж уехал на командировку. Вскоре он появился с пакетами в руках, наполненными продуктами, на крыльце дома, где с нетерпением ждала его любовница. Дверь отворилась, и мы вошли в дом. Космодромов поспешно скинул нас с ног и, поцеловав свою любовницу взасос, отдал ей продукты, которые взял со склада больницы. Женщина была в прозрачной шёлковой ночной сорочке, похожей на кристально чистую воду, и благоухала дорогими духами. Она заперла дверь, а Космодромов, сбросив с себя одежду и разбросав её по комнате, взял свою любовницу на руки и уложил её в мягкую пастель. И сам тоже лёг. Тела их сплелись. Они начали страстно стонать, извиваясь словно змеи, которые спариваются. Их сплетённые ноги издавали такой стук, что если бы соседи услышали его, они могли бы подумать, что в доме кто-то забивает сваи с помощью огромной кувалды. Кровать скрипела и громыхала как во время двенадцатибального землетрясения. Их ритмичные непрерывные движения продолжались больше двух часов, но Космодромов и не собирался остановить интимный процесс. Его любовница кричала:

— Кос — мо — дро — мов, хва — тит! Сей — час уб — ешь! Ой! Про — шу — теб — я! Прек — ра — ти!

А Космодромов в ответ:

— Ле — жи су — ка! Толь — ко на — чал! Я не — кон — чу, по — ка не о — той — дёт дейст — вие ле — ка — рства для ду — шев — но — боль — ных, ко — то — ро — е я выпил!

В этот момент послышался стук в дверь. Это был муж любовницы Космодромова, который громко сказал через дверь:

— Любимая, моя, открой дверь! Я вернулся! Небось соскучалась по мне?!Я, энто… забыл взять с собой твою фотографию! Куда мне без неё-то, преданная любимая спутница моя!

— Ой, слы — шишь, лю — би — мый! — взмолилась женщина — Кос — мо — дро — мов, да — вай, за — кан — чи — вай! Мой муж вер — нул — ся рань — ше вре-ме — ни! Пус — ти — же!

— Сей — час! Пусть твой — муж по — до — ждёт не — мно — го у две — ри! — сказал Космодромов, пыхтя и покрываясь потом.

Тем временем муж любовницы Космодромова стал открывать замок двери своим ключом, и Космодромов был вынужден прервать интимный процесс и бежать в панике. Он быстро оделся и выпрыгнул из окна во двор.

— Вот такие дела — завершил свой рассказ ботинок.

На этом Нырвангуль закончила дословный перевод рассказа ботинка. У Далаказана отвисла челюсть от удивления.

— Ну и способности у Вас! — сказал он. — Какие прекрасные разговоры Вы умеете понимать и переводить! Это уму непостижимо, Нырвангуль, поверьте мне! Вы гениальная! А… хотите, я бесплатно покатаю Вас в своей шкаф-школе. Не бойтесь, в ней никого нет. Школьники сейчас на зимних каникулах, кроме, конечно, моего ученика отличника пузатого милиционера, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами. Не стесняйтесь, давайте, залезайте в шкаф, и я покатаю Вас.

Нырвангуль боязливо и осторожно залезла в шкаф, который висел у Далаказана на спине, словно огромный деревянный рюкзак. Далаказан Оса ибн Коса побежал по тропинке, радостно крича:

— Жить — жии-и-ить житталалалулалулаааа! Жить — жи-ии-ить житталалалулалулаааа!

109 глава Ангел без крыльев

Гурракалон с двумя женами стал жить в доме Фариды. У каждой из его жён была отдельная комната, и он спал с ними по графику, который составили сами жёны. Хотя Ларисе в душе трудно было согласиться с двоеженством, но она смирилась с этим ради Фариды, которая проявила благородство и сумела поделиться своим счастьем, которое даётся не каждой женщине. Кроме того, она была ни в чем не виноватой. Наоборот, Лариса чувствовала себя виноватой перед этой благородной женщиной, которая стала жертвой клеветников. Она понимала Ларису и знала, как сильно она была влюблена в Гурракалона. И вот, благодаря такой мудрости и толерантности Фариды, Лариса согласилась жить втроём, поделив мужа на двоих. Когда Лариса оставалась наедине со своей мамой, Светлана Николаевна плакала, уговаривая дочку бросить всё и вернуться в Россию, зачем, мол, разбивать чужое счастье. Она старалась убедить Ларису в том, что всё забудется в этом мире, даже любовь, и человек привыкает ко всему. Но Лариса объясняла ей, что она ни дня не может жить без Гурракалона и просила мать Богом, чтобы она смирилась с судьбой и помогала ей стать счастливой. Мать плакала, плакала и, наконец, согласилась с дочерью, при условии, что когда она умрет, чтобы её похоронили в России. Она хотела покоиться на своей родине, на русской земле, где в бескрайних лесах шумят на ветру белые березы и сосны.

Итак, они стали жить как единая семья. Светлана Николаевна полюбила Зулейху и Мекоила. Хотя дети не понимали её без перевода, но они тоже стали отностися к ней как к свей родной бабушке и радовали её радостно крича: «Бабушка!», «Бабуля!». Гурракалон иногда запевал весёлую песню про гусей, пританцовывая и поднимая всем настроение:

Жили у бабуси

Два весёлых гуся,

Один — серый, другой — белый,

Два весёлых гуся.

Один — серый, другой — белый,

Два весёлых гуся!

Мыли гуси лапки

В луже у канавки,

Один — серый, другой — белый,

Спрятались в канавке.

Один — серый, другой — белый,

Спрятались в канавке!

Вот кричит бабуся:

«Ой, пропали гуси!

Один — серый, другой — белый,

Гуси мои, гуси!

Один — серый, другой — белый,

Гуси мои, гуси!»

Выходили гуси,

Кланялись бабусе,

Один — серый, другой — белый,

Кланялись бабусе.

Один — серый, другой — белый,

Кланялись бабусе!

Мекоил с Зулейха звонко смеялись и танцевали вместе с Гурракалоном. А Фарида плакала, улыбаясь сквозь слезы, глядя на Гурракалона и на своих детей.

— Бедный мой, Ильмурадик, видел бы он это счастье, которое вернулась к нам — плакала она.

В такие моменты Гурракалон прекращал танцевать и петь и начинал успокаивать Фариду, гладя её плечи и поседевшие от пережитого горя волосы.

— Ну, перестань, любимая. Вот увидишь, правда восторжествует, и Ильмурада освободят прямо в зале суда. Ведь Фатила говорила, что у нас в Узбекистане действуют самые гуманные законы и самый справедливый суд в мире! Я тоже глубоко убежден в этом — говорил он с уверенностью.

— Да, не плачьте, апа, все будет хорошо — подбадривала Фариду Лариса, гладя ей руки.

Светлана Николаевна плакала вместе с Фаридой, прося у Бога свободу для Ильмурада.

Услышав её слова в переводе, Фарида поблагодарила её:

— Дай Бог… Дай бог, Светлана Николаевна. Спасибо за то, что молитесь за моего сына — продолжала плакать Фарида.

— Фарида Гуппичопоновна, у нас религии разные, но Бог един и неразделим. Я верю в Бога, и он обязательно поможет Ильмураду выйти на свободу! — сказала Светлана Николаевна, обнимая Фариду.

Гурракалон перевёл её слова. Фарида печально улыбалась, вытирая слезы носовым платком.

Человек в этом таинственном мире не знает, что жизнь уготовила ему или ей на завтра. Когда Фарида жила с Гурракалоном в Тапикасоде, она не предполагала, что спустя год она потеряет своё счастье. И вот Гурракалон вернулся, но его сын Ильмурад до сих пор сидит в следственном изоляторе, и пока он не выйдет на свободу, она не может считать себя счастливой женщиной, живущей полноценной жизнью. Фарида читала намаз сидя, так как ей не позволяли наклонятся её загипсованные ноги. Она молилась Богу, чтобы Он помог Ильмураду освободится. Фарида день и ночь думала об Ильмураде и сильно беспокоилась за него. В такие моменты она забывала о себе, о жуткой боли в ногах, которые усиливались ночью и отпускали её только после принятия обезболивающих таблеток. Она не очень-то горевала о деньгах, которые исчезли вместе с псевдоадвокатом Титалатитоновым. Потому что она, как глубоко верующая, верила в то, что таких людей Бог обязательно накажет, причем, очень строго. Возвращение Гурракалона в такие трудные дни придавало ей дополнительные силы для преодоления труднопроходимых жангалов безжалостной жизни.

Лариса и Светлана Николаевна помогали во всем. Лариса готовила, мыла посуду, убирала дом. А Светлана Николаевна кормила детей, умывала их, укладывала спать, а утром отводила их в школу и в детский сад. После обеда приводила их домой.

Накануне случилось такое, что Фарида просто заплакала. Она ходила во дворе на костылях, рядом с Гурракалоном, дыша свежим воздухом, и вдруг из окна комнаты до неё донёсся голос Светланы Николаевны. Фарида заглянула в окно и увидела Светлану Николаевну, которая находясь в своей комнате при зажжённых свечах, смотрела на крест с изображением пригвожденного к кресту Иисуса Христа, молилась и усердно крестилась.

— О чём она молится? — спросила Фарида шёпотом у Гурракалону.

— Светлана Николаевна молится Иисусу Христу, чтобы он помог Ильмураду поскорей выйти на свободу — ответил Гурракалон.

Фарида заплакала, склонив голову на плечо Гурракалону.

— Не плачь, дорогая, не плачь, всё будет хорошо — успокаивал её Гурракалон.

— Любимый мой, вот уже сколько дней мы ждём дня, когда должен состояться суд над Ильмурадом с надеждой, что его освободят, наконец, прямо в зале суда. Какие напряженные дни! Мы хотим, чтобы восторжествовала справедливость, и чтобы Ильмурад не попал в тюрьму, в этот земной ад. Но мы забываем о большом Суде, о Судном Дне, когда Бог будет судить всех нас, на Суде, где нет лживых адвокатов, коррумпированных прокуроров и неквалифицированных судей! Мы должны жить в этом мире честно и праведно, чтобы Бог в Судный День не приговорил нас к вечному горению в аду! Ты скажи мне правду, Гурракалон, вы с Ларисой помолвлены? — сказала Фарида.

— Да, милая моя, мы помолвлены шариатским законам, и один мой знакомый, который работал на базаре, зачитал нам никах — сказал Гурракалон.

— Ну, тогда всё в порядке — успокоилась Фарида.

— Фарида, ты прости нас с Ларисой. Когда мы спим с ней в соседней комнате, я чувствую себя неловко. Меня мучает совесть, так как я чувствую себя виноватым перед тобой. Если бы не клевета на нас с тобой, я бы не женился на Ларисе, и Ильмурад не поехал бы учиться на тракториста. И с ним не случилась бы та трагедия, и не посадили бы его за того заправщика, которого он не убивал — сказал Гурракалон.

— Нет, любимый, ты ни в чём не виноват. Видно, это судьба. А от судьбы не уйдёшь. Так что не думай о плохом. Думай всегда о прекрасном, и живи с ней так же, как живешь со мной. Иного пути у нас нет. Лариса тоже любит тебя больше жизни, и я не могу лишить её духовного воздуха, без которого ей не жить на этом свете. Главное, ты вернулся ко мне — сказала Фарида.

Услышав это, Гурракалон задумался на миг и сказал:

— Ты — ангел без крыльев в облике человека, Фарида!

110 глава Смерть художника-баталиста Хорухазона Пахтасезонувуча

Гурракалон приспособил печь таким образом, чтобы три комнаты дома отапливались из одной точки одинаково. Этим самым он экономил топливо — кизяки и сухие корни саксаула. Светлана Николаевна жила отдельно, с детьми. Это позволяло Ларисе и Фариде жить с Гурракалоном в более свободной обстановке.

В тот день, не переставая, шел снег. К вечеру он не только не прекратился, но, наоборот, усилился. Перед тем идти спать в свою комнату Лариса и Гурракалон сидели в комнате Фариды и долго беседовали, попивая сладкий чай с лимоном. За окном шёл сильный снег и сквозь снежные хлопья призрачно светил уличный фонарь, качаясь на холодном ветру. После того, как Лариса с Гурракалоном, пожелав доброй ночи Фариде, ушли в свою комнату (согласно графику), она осталась одна и, укутавшись в одеяло, лежала на кровати у окна. Она глядела на падающий снег через окно с открытой занавеской и думала о своем сыне Ильмураде. Он всё ещё сидел в следственном изоляторе, без вины виноватый, по обвинению в убийстве заправщика Запарамина. Настоящий убийца до сих пор не был найден. Следователь Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч прокомментировал столь долго тянувшееся следствие, заявив, что оно продлено в связи с недостаточностью собранных материалов по делу. Фарида считала дни, которые остались до суда, надеясь на скорое освобождение сына и на его полную реабилитацию. Художница Фатила сказала, что после освобождение Ильмурада в зале суда, Ильмураду по закону заплатят большие деньги за нанесённый ущерб его здоровью и за моральный ущерб, а также выплатят ему заработную плату за все месяцы, которые он находился под следствием.

— Эх, Фатила, о чем Вы говорите, сестричка, да пусть они не платят ни копейки, лишь бы поскорей освободили моего дорогого сына — плакала тогда Фарида.

С этими мыслями она уснула.

Ей снился ветер. На ветру летел лист бумаги, словно белая птица, свободно и легко. Фариде казалось, что эта бумага была исполнена гордости от того, что на ней было написано то ли священное писание, то ли просто, любовное письмо. А, может, и стихи или какая-нибудь важная весть. Кто знает, может, на ней было написано оскорбление или клевета. Так или иначе, таинственная бумага летела и думала на лету о карандаше, который писал на ней, щекоча её своим тонким клювом, словно дятел. Он напоминал ей о далеких дремучих лесах, где она когда-то росла могучей сосной, качаясь на ветру, и где её топором повалили лесорубы, и она со скрипом и с грохотом, сотрясая весенний воздух, упала на землю, вспугнув лесных птиц. Потом дровосеки распилили её на брёвна и бросили с высокого берега в реку. Она плыла вместе с другими бревнами по течению на север, где тарахтел своими пилорамами целлюлозно-бумажный комбинат с высокими дымоходами, из которых взвивался в небо дым, словно гигантская анаконда. Затерявшись среди других бревен, напоминавших огромную стаю крокодилов, она плыла по широкой реке с крутыми берегами, покрытыми вековыми зелеными лесами, внимая далекому тоскливому и печальному стуку дятла.

С такими воспоминаниями бумага продолжала свой полет, и вдруг она зацепилась за ветку высокого дерева и начала трепетать на ветру, словно белый флаг. Ветер щекотал её, а она смеялась, белым смехом, застряв на самой макушке высокого дерева, и чувствовала себя самой счастливой бумагой на свете. Потом ветер сорвал её, и она полетела дальше. Летела она долго, словно белая птица и вдруг ударилась об землю и покатилась по просёлочной дороге, пока её не поймала одна девушка, которая шла в сторону лужайки, где стояли стога сена. Девушка развернула бумагу и лежа на сене в тени стога прочитала содержание написанного. И вдруг она заплакала, прижимая бумагу к груди. Но озорник ветер отнял у неё бумагу, и она полетела на вольном ветру подобно белой гигантской бабочке в сторону юлгуновых зарослей, простирающихся вдоль берегов реки Тельба-дайро вблизи село Таппикасод. Тут она увидела низкорослого школьника, ученика-отличника, пузатого милиционера с лысой головой и с ученической сумкой за плечами, который ходил строевым шагом вокруг шкафа-школы Далаказана Оса ибн Косы, напевая громким голосом птичью песню. Бумага попала в воздушную воронку и снова опустилась на землю. Лучше бы она не опускалась. Потому что ученик-отличник, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой за плечами неожиданно наступил на неё, придавив ботинком. Далаказан Оса ибн Коса в этот момент сидел в сортире под открытым небом, среди юлгуновых зарослей, вздувая от напряжения шейные артерии и краснея. Он крикнул своему ученику, чтобы тот принес ему клочок бумаги. Ученик-отличник, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой за плечами взял бумагу, которая, прилетев, попала ему под ноги, и понёс её своему учителю Далаказану. Он нёс её с такой гордостью, как будто это была не простая бумажка, а праздничное поздравление диктатора страны к угнетенному народу. Далаказан Оса ибн Коса взял бумагу и с её помощью осуществил гигиеническую процедуру. Потом, выбросив её, поднял штаны. Бедная бумага обиделась и долго плакала на бумажном языке, ругая Далаказана Осу ибн Косу. Пьяный бродячий ветер успокоил её, и она, поднявшись в воздух, полетела дальше.

Тут Фарида проснулась, и услышала пронзительный крик женщины. Она испугалась, узнав голос громко плачущей женщины. Это была художница Фатила. Фарида с трудом приподнялась, опираясь на костыли. Хотя с её ног гипс уже сняли, но боль еще полностью не отошла. Фарида стукнула пару раз по стене костылем, разбудив всю семью, кроме детей. Они вошли в комнату Фариды.

— Это Фатила плачет! Гурракалон, беги, узнай что с ней! — сказала Фарида. Гурракалон поспешно надел валенки и тулуп, нахлобучил на голову меховую шапку и вышел во двор. Скрепя снегом и спотыкаясь, он побежал сквозь падающие снежные хлопья в сторону дома, где жила художница Фатила. Когда он вернулся обратно, выяснилась, что муж Фатилы художник-баталист Хорухазон Пахтасезонувуч погиб на зоне при выкапывании туннеля для побега. Оставив дома Светлану Николаевну с детьми, Фарида, Лариса и Гурракалон, вышли на улицу и быстрым шагом пошли в сторону дома бедной Фатилы. Когда они, преодолев вихрь снегопада, подошли к дому и вошли во двор, они увидели Фатилу, которая стояла там в черном платье, и была похожа на обугленное дерево, которое сразила молния. Увидев Фариду с Ларисой, она начала плакать еще громче. Фарида с Ларисой тоже заплакали.

— Ах, Фарида Гуппичопоновна! Как же мне теперь жить без Хорухазона Пахтасезонусвуча?! — причитала Фатила. Я умоляла его, чтобы он не садился в воронок с набожными братьями, которые дрались каждый день, нанося телесное повреждение друг другу и ругаясь матом, за что власти арестовали их. Он не послушался меня — и вот результат!

— С чего Вы взяли, что он умер?! Что Вы говорите вообще? Перестаньте плакать! Может, Ваш муж жив и здоров. Может, это черный розыгрыш?! Кто Вам это сказал?! Есть основание этому верить?! — спрашивала сквозь слезы Фарида, не поверив, что художник-баталист погиб.

— Да, приехали двое и дали мне документы с заключением судмедэкспертизы, чтобы я поверила, что Хорухазон Пахтасезонувуч скончался от нехватки воздуха, оказавшись под завалом грунта! Они заявили, что власти не виновны в его смерти! К утру тело Хорухазона Пахтасезонувуча привезут! — продолжала плакать Фатила.

— Ой, Господи, какое горе! — громко рыдала Фарида.

Потом они с Ларисой начали успокаивать Фатилу, говоря, что, мол, это дело Божье, и у Фатилы нет другого пути, кроме как примирится судьбой. Гурракалон тоже выразил соболезнование и, взяв снегоуборочную лопату, начал чистить снег во дворе. Снег все падал, покрывая все толще и толще окрестность белой пушинкой, похожей на мех белого зайца. Потом соседи тоже вышли, проснувшись от суеты, и они тоже тихими голосами стали выражать свои соболезнование Фатиле, которая осталась в этом мире одна, так как она была детдомовская, и у неё не было родственников. Женщины соседки начали наводить порядок внутри дома, а мужики начали помогать Гурракалону чистить снег. К утру, как было обещано, привезли тело бедного художника-баталиста Хорухазона Пахтасезонувуча, и начались приготовления к похоронам. Директор совхоза «Истиклол» выделил экскаватор, с помощью которого выкопали могилу на кладбище для Хорухазона Пахтасезонувуча. После прочтения жаназы мужчины подняли тобут с телом Хорухазона Пахтасезонувуча и понесли на кладбище, идя пешком в знак уважения к усопшему художнику Хорухазну Пахтасезонувучу. Когда они выносили тобут со двора, Фатила крикнула:

— Прощай, любимый! До встречи в раю!

И тут же упала, потеряв сознание. Перед тем похоронить художника-баталиста, один из представителей оперативной части, стоя на краю могилы, прочитал прощальное письмо начальника зоны. В нём говорилось:

— Дорогие Комсомолобадчане! Хотя осужденный Хорухазон Пахтасезонувуч был незаконопослушным гражданином нашей необъятной независимой страны, но мы всё же уважали его как упрямого и преданного своему делу человека! Он стал жертвой искусства, которое любил больше жизни! Мы бы не допустили эту трагедию, но осужденный Хорухазон Пахтасезонувуч, то ли дал нам совсем другую карту раскопки туннеля, то ли он перепутал карту. Мы ждали его в другом конце туннеля, который он должен был выкопать. Стояли там наши вооруженные до зубов люди со злыми собаками величиной с осла. Но грунт обвалился совсем в другом месте, там где была установлена сторожевая вышка, на которой стоял солдат с собакой, охранявший зону. Мы узнали о случившейся трагедии только, когда сторожевая вышка провалилась в глубь земли, словно мачта старинного фрегата, который утонул в море при шторме. Там, к сожалению, оказался наш усопший осужденный художник-баталист Хорухазон Пахтасезонувуч. Оказывается, он сам себе рыл могилу. Мы бы оставили его там. Но этого нам не позволяла наша совесть. Решили отдать его тело вам, чтобы вы его похоронили по-человечески. Да, теперь его картины осиротели, и мы тоже скорбим вместе с вами, дорогие Комсомолабадчане! Какого осужденного мы потеряли! Это большая утрата! Да, будет тебе земля пухом, дорогой Хорухазон Пахтасезонувуч! Ты это… прости нас, если можешь за то, что мы недооценили тебя в свое время и избивали каждый день дубинками, как бьют бешенную собаку… Мы открыли музей в нашем учреждении и повесили все твои картины, написанные кроваво красной краской. Твоя коронная картина под названием «Пустой квадрат» до сих пор висит на запретке. Спи спакойно, друг! Светлая память о тебе навсегда сохранится в сердцах осужденных!

С горькими слезами на глазах,

начальник тюрьмы

товарищ Тимирскаланов.

Услышав это, все присутствующие на церемонии захоронения хором заплакали.

111 глава Добрый Далаказан

Учитель птичьего языка и литературы Далаказан Оса ибн Коса, повысив свои знания, вернулся в свой родной Таппикасод со шкаф-школой на плечах, внутри которой сидели его ученики. Далаказан шел пешком, упрямо шагая сквозь снежную бурю, ориентируясь на зажженный фонарь, который нёс в руке идущий впереди ученик-отличник пузатый милиционер, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами. Они долго шагали, разговаривая между собой на птичьем языке, утопая по колени в глубоком снегу, двигаясь как снежные буйволы на заснеженной горной вершине. Они шли через горные перевалы, через снегом покрытые луга, через обледенелые реки и озера, через поля и огороды и, к утру добрались, наконец, до Таппикасода. Далаказан установил свою шкаф-школу на берегу реки и с новой силой начал учить своих учеников. Он давал им сложные уроки по всем аспектам языкознания, от фонетики до морфологии и синтаксиса, а также по истории птичьего языка и литературы, знакомя их с жизнью пернатых и с литературой древних птичьих поэтов. Ученики хором повторяли каждое его слово на птичьем языке, и этот хор напоминал птичий базар, на который слетаются птицы на северном полушарии нашей планеты. Рассказывая своим ученикам о знаменитых птичьих композиторах, Далаказан задал им следующий вопрос на птичьем языке:

— Как вы думаете, дорогие ученики, что такое музыка? А ну-ка, товарищ ученик Йолбузаров, скажите, что Вы думаете по этому поводу?

Ученик Йолбузаров встал, но не смог ответить на вопрос своего гениального учителя Далаказана Осы ибн Косы.

— Урто учитель, таащ малим, разрешите мне! — крикнул, подняв руку ученик-отличник, пузатый милиционер, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами.

— Валяйте, тащ ученик отличник, пузатый милиционер, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами! — сказал Далаказан.

Ученик отличник пузатый милиционер, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами встал и сказал уверенным голосом:

— Птичья музыка это набор определенных звуков!.. — сказал он.

— Нет, не угадали, таащ ученик отличник пузатый милиционер, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами. Это не так. Садитесь, вам двойка — перебил его Далаказан и сам же ответил на свой вопрос:

— Музыка — это копчёные звуки. Копчёная вещь, как известно, не портится, правильно? Вот, например, я в свои школьные годы любил делать гербарий из осенних листьев. Жаль, что гербарий, которые я сделал из тополиных, айвовых, тутовых, инжирных и урюковых листьев не сохранился до наших дней. Иначе вы увидели бы в тех засушенных листьях копчёное время, в котором я жил. Точно также копченые звуки музыки. Они тоже, не разлагаясь, переходят из века в век и передаются из поколения в поколение. Если философы коптят мысли, то поэты и писатели коптят слова. А мы с вами должны коптить знание и сделать духовный гербарий для грядущих поколений.

Закончив свой монолог, гениальный учитель засмеялся, тряся плечами.

— Господин малим, таащ учитель, почему вы смеётесь? — удивлённо спросил ученик Йолбузаров.

— Да так, вспомнил одну смешную историю — сказал Далаказан, вытирая слезы рукавом своей полосатой пижамы, похожей на матрас. И продолжал:

— В юности я был заядлым книголюбом и перечел все книги, которые имелись в библиотеке. Там были интересные произведения великих писателей разных стран мира, таких как Толстой, Достоевский, Хемингуэй, Дюма, Джек Лондон, Жюль Верн, Кафка и многие другие. Я так хотел, чтобы эти книги были моими, и чтобы я мог их читать в любое время, когда захочу. Но горбатый библиотекарь требовал, чтобы я вовремя сдавал обратно книги, которые я брал почитать. Думал я, думал, и, наконец, в мою голову взбрела уникальная идея. Мой отец в то время был убежденным коммунистом, мечтал построить коммунизм, общество в котором не будет денег, и всё будет бесплатно. И он хранил на чердаке книги своих кумиров, таких как Карла Маркс, Ленин, Сталин, Хрущев и Брежнев. Он хранил эти книги в огромном мешке, подвешенном на потолке чердака, чтобы крысы не сгрызли их. Я приносил из библиотеки книги Толстого, Достоевского, Хемингуэя, Дюмы, Джека Лондона, Жюль Верна, Кафки и многие других и аккуратно менял их обложки. То есть откроешь обложку книги, допустим, Толстого Льва Николаевича, а внутри этой книги видишь «Капитал» Карла Маркса. Внутри обложки романа Франса Кафки «Америка» был текст книги вождя пролетариата тааща Владимира Ильича Ленина. Откроешь обложку книги «Прощай, оружия» Эрнеста Хемингуэя, а там — бац! — сочинение Сталина Иосифа Виссарионовича. Когда я сдавал такие книги обратно в библиотеку, горбатый библиотекарь не замечал подмену, наоборот, он меня хвалил, дескать, молодец, Далаказанбай, ты самый лучший читатель в нашем Таппикасоде. Но однажды пришла комиссия из общества книголюбов, и в ходе проверки они увидели странные произведения с обложками совсем других книг. От удивления они просто окосели. Эх, если бы я знал раньше, что из-за этого поднимется такой скандал, я бы никогда таким делом не занялся. Самое обидное было то, что бедного библиотекаря сначала увезли в СИЗО, а потом посадили в тюрьму на большой срок за политику. Учитывая его профессию, в тюрьме он работал библиотекарем, пока не нашли в книгах тюремной библиотеки тайники для хранения пистолетов с пулями и боевых гранат. Многие зеки даже умудрились переписываться между собой через книги, переправляя друг другу малявы, призывающие к тюремному бунту. После этого инцидента горбатого библиотекаря повторно судили и приговорили к высшей мере наказания, то есть расстреляли бедного как изменника родины — сказал Далаказан Оса ибн Коса.

В этот момент кто-то постучал в дверь шкаф-школы, и Далаказан, прервав свой интересный рассказ, открыл дверь. На пороге стояла группа алкашей во главе Худьерди.

— Привет, домля — сказал Худьерди, стряхивая шапкой снег с одежды и со своих рваных ботинок.

— Здравствуйте, чем могу помочь? — спросил Далаказан.

— Домля, мы пришли учиться в вашей школе на переводчика птичьего языка. Ну, хотя бы до весны. А то надоело бродить под открытым небом, в холоде и в голоде. Раньше было проще. Работали теплотрассы, и можно было как-то укрыться и заодно погреться. А сейчас городские дома не отапливаются, а подвалы превратились в морозильники. На улице вон какой мороз! В такую погоду у человека не только руки и ноги, или там, это… третья нога, но и даже мозг может замерзнуть. Представляете, мулла… ах, извините домля, лежим как-то в подвале, трясёмся от холода до костей, и я подумал, а не играют ли где-то рядом рабочие в домино. Дай, думаю, погреюсь немного и вытаскиваю наполовину выпитую бутылку вина из внутреннего кармана своего пальто со старомодным воротником из шкуры собаки — и — на тебе! — вино в бутылке замерзло! Пришлось разбить бутылку и грызть заледенелое вино! Мы боимся, что выпитое нами вино может замерзнуть у нас в желудке. А те люди, которые топят свои дома допотопным способом, сжигая в буржуйках свои резиновые сапоги и школьные сумки своих детей, нас даже близко к своей хибаре не подпускают. Как только мы приближаемся к ресторану или магазину, чтобы немного погреться, владельцы этих учреждений сразу начинают звонить в милицию. Вот, пришли теперь к вам. Не прогоняйте нас, господин домля Далаказан — сказал сопровождающий отпетых пьяниц, алкоголик Худьерди, прижимая к груди свою шапку-ушанку из искусственного меха.

Несмотря на жесткое сопротивление ученика отличника пузатого милиционера, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами, Далаказан, побуждаемый человеколюбием, впустил в шкаф-школу шайку рабов бутылки во главе с алкоголиком Худьерди. Когда алкаши сели за парты, Далаказан обратился к своим ученикам на человеческом языке:

— Дорогие мои ученики! — сказал он. Вот к чему приводит честная работа в области народного образования! Наша шкаф-школа стала известной не только в Таппикасоде, но и далеко за приделами села! Видите, даже эти грязные алкаши, эти бездомные бомжи, тоже решили учиться в нашей шкаф-школе! Гиф гиф!

В ответ его ученики, стоя, хором крикнули:

— Жить — жии-и-ить житталалаллулаааа! Жить — жи-ии-ить житталалалуулаааа!

112 глава Кровавая подпись тракториста

Припарковав свою иномарку на обочине дороги, следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч направился на виллу Телескопа. По дороге он думал, «зачем этот уголовник вызывает его и что скажут люди, увидев меня вместе с этим криминальным элементом. Нет гарантии, что меня не снимали тайно на фото и видеокамеру с этим кретином. Сейчас таких „охотников“ много. Потом, как говорится, хрен отмоюсь. С этими компроматами завтра начнут меня шантажировать и требовать огромные деньги, за то чтобы уничтожить снимки и кадры. Не дай бог, эти фото — и видеоматериалы попадут в руки начальства. Тогда моей карьере — конец. Ну, скажем, есть у меня противоядие на этот счет, и за деньги мои люди уничтожат их вместе с уликами. Но это рискованный шаг. Зачем тратить лишние деньги и убивать этих гадов, которые не стоят даже пули или мойки. Лучше сделать так, чтобы люди, которые знают меня в лицо, думали, что я приехал сюда только для того, чтобы допрашивать этого криминального элемента».

Бритоголовые парни с серьезными лицами, как у манекена, и в черных очках, которые стояли у ворот, жуя жвачку, повели его по тротуару к дому, где сидел Телескоп скрестив ноги у камина, дымя высокосортной кубинской сигарой, и потягивая мелкими глотками напиток алого цвета. Следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч, зайдя в роскошную комнату с огромной хрустальной люстрой, подвешенной золотыми цепями к потолку, поздоровался с Телескопом.

— Ну, здравствуй, следак, здравствуй. Приехал? Ну, садись, коли приехал, чего уж там. Посидим, потолкуем — сказал Телескоп лениво оборачиваясь к следователю Турмадаланову Когозкопу Саттарувучу и указывая руками на мягкое кресло, чтобы он сел. Следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч сел.

— Сел? — спросил Телескоп, закуривая сигару.

— Да, сел, господин Телескоп — сказал следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч.

— Ну, вот видишь, мы и тебя посадили. А что, думаешь, следователей не сажают? Ошибаешься дружок, еще как сажают. Особенно некоторых, которые натворили такое, что за их грехи следует сажать не только на скамью подсудимых, но и на кол тоже! Сейчас прокрутим фильм, и ты сам убедишься в этом — сказал Телескоп и, держа сигару в зубах, крикнул:

— Мотор, где ты?

Человек по прозвищу Мотор стоял, видимо, ожидая именно эту команду. Он прибежал быстро, словно палач, которого вызвал падишах.

— Вызывали, босс? — сказал он как джин, который только что вышел из лампы и встал в полной готовности перед Аладдином.

— Занавес! — сказал Телескоп.

— Будет сделано, босс — повиновался Мотор и нажал на кнопку, прикрепленную к стене.

Занавески автоматически закрылись, погрузив комнату во тьму. Следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч испугался. Мотор начал крутить видео, и на большом экране появились кадры, разоблачающие тайную деятельность следователя товарища Турмадаланова Когозкопа Саттарувуча, в том числе эпизод, где он получает у родственников подследственных крупную взятку. Увидев эти кадры, следователь Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч обессилено откинулся в кресле, хватаясь за сердце и расширяя петлю галстука из-за нехватки воздуха. Потом, пошарив по карманам пиджака, нашел таблетки и положил одну под язык и трясущимся руками налил воду из графина в хрустальный бокал. Когда он начал пить воду, бокал, коснувшись его зубов, зазвенел, словно люстра при землетрясении.

— Хватит! — сказал Телескоп.

— Хоп болади, ока — сказал Мотор и, выключив проектор, раздвинул занавески.

— Ну, что, следак, сядешь или как? — спросил Телескоп хлебнув напиток.

— Что значит или как, господин Телескоп — еле проговорил следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч, у которого от страха пересохло во рту.

— Да, пустяки. Есть одно дело, требующее твоей услуги. Или, скажем, не очень скорую, но, помощь. Ведь люди должны жить, помогая друг другу в этом мире, верно, следак? — хитро улыбнулся Телескоп, закуривая драгоценную ароматную заокеанскую сигару.

— Дас, конечно, а… п-п-простите, господин Телескоп, какая помощь, ну… т-т — требуется от меня? — спросил следователь Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч, заикаясь.

— Это ты ведешь следствие по делу об убийстве заправщика Запарамина? — спросил Телескоп.

— Да, я веду. А что?.. — в страхе уставился на Телескопа следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч.

— Так вот, следак, ты должен пришить эту мокруху тому трактористу и закрыть дело. Так велено сверху, понял?! — сказал Телескоп.

— Да, ну… а… пробормотал следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч.

— Никаких ну! Если скажешь «нет», то сам знаешь… — сказал Телескоп и хотел было подняться и уйти, но тут следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч снова заговорил, запинаясь:

— Нет, нет, господин Телескоп, я согласен — сказал он поспешно.

— Ну, коли согласен, то это совсем другое дело, следак. Кора дерева съедена, ветки сломаны и огород затоптан, ну, что из этого? Найдешь козла и отпустишь его, вот и вся сказка, причем, с хорошим концом. Как говорится, и шашлык не сгорит и шампур цел, правильно, следак? Ну, зачем идти на конфронтацию, когда можно жить дружно, в мире и согласии. Ты, я вижу, чек понимающий. Говорят, через неделю суд. Ты, это самое, держи своё слово, то есть не подведи нас, хорошо, следак. А то ты меня знаешь. Меня не зря прозвали Телескопом. Я — глаза о-о-о-чень больших и опасных людей — сказал Телескоп.

— Хорошо — сказал следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч.

— Вот это по-мужски. Это дело нужно обмыть.

— Мотор, принеси, чо-нибудь! Мы хотим выпить со следаком на брудершафт! — крикнул горбатый Телескоп.

— Сию минуту, босс — ответил Мотор и прикатил четырехъярусную тележку с различной закуской и большой чашей со льдом, в которой были расставлены отменные коньяки и кристально чистая водка в бутылках причудливой формы.

Он наполнил бокалы коньяком, и Телескоп со следователем Турмадаланововым Когозкопом Саттарувучом начали выпивать огненную жидкость. Телескоп стал рассказывать интересные байки, притчи и анекдоты, развлекая своего молчаливого собеседника. Они сидели долго, пока следователь не захмелел. Когда он, расчувствовавшись, заплакал, Телескоп велел своим джигитам, чтобы они отвезли его домой.

На следующий день следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч проснулся с тяжелой, как чугун, головой и, вспомнив о вчерашнем, снова почувствовал себя дурно и выпил успокоительную таблетку. Потом умылся, оделся и, не позавтракав, поехал на работу.

С этого дня его характер резко изменился, и он начал строить тайные планы, чтобы любыми способами выбить у Ильмурада признание. Другого пути у него не было. Он начал пытать Ильмурада морально и физически. Надевал на него противогаз и перекрывал воздух. Бедный Ильмурад от нехватки воздуха трепетал как рыба, которую выбросили на сушу. Хотя эту процедуру следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувич повторил несколько раз, но Ильмурад всё же не признался в преступлении, которое он не совершал. Он не стал подписывать протокол с признанием вины даже тогда, когда следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч ошпарил его кипятком. После этого следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч совсем озверел и начал избивать Ильмурада, ударяя его по голове баклажкой, наполненный песком. Дело дошло до того, что Ильмурад от ушибов и гематом стал ходить боком, словно пьяный. Когда его приводили и уводили на допрос, он от бессилия спотыкался и падал. Но безжалостный следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч продолжал следствие, применяя зверские пытки. А время летело неумолимо, и с каждым часом приближался день, когда должен был состояться суд. После того, как следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч убедился в том, что Ильмураду физическими пытками не сломать, он решил пытать его морально. После физической обработки он заявил Ильмураду, что если он не подпишет признательный протокол, то он просто будет вынужден привезти его мать, Фариду Гуппичопоновну, сюда и, приковав её наручниками к отопительной батарее, разденет её наголо и прямо у него на глазах изнасилует её.

— Не-е-ет! Только не это! Не тронь мою маму! Давай суда бумагу, гад, я подпишу! — сказал Ильмурад.

— Вот это другое дело — хищно улыбаясь, сказал следователь товарищ Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч и протянул Ильмураду протокол и ручку. Ильмурад подписал документ, и изо всех сил плюнул в глаза коррумпированному следователю Турмадаланову Когозкопу Саттарувучу. Тот, вытирая одной рукой глаза, ударил другой рукой Ильмураду в челюсть, и тот рухнул на пол, потеряв сознание.

113 глава Суд, который состоялся в заброшенной конюшне

Оставив детей со Светланой Николаевной, Фарида с Ларисой поехали в суд в сопровождении Гурракалона. По дороге Фарида попросила Гурракалона переводить Ларисе всё, что она будет говорить.

— Лариса, — начала она разговор — вот сегодня Вы увидите своими глазами насколько справедливо правосудие в нашей стране и какие у нас хорошие законы. Когда поедем в Россию, Вы расскажете россиянам о наших справедливых судах, и они будут завидовать нам по белому. Вы всё время будете рядом со мной, чтобы я не упала, потеряв сознание от радости, когда они освободят моего дорогого Ильмурада.

— Ну, конечно, Фарида Гуппичопоновна, я буду всегда рядом с Вами — заверила её Лариса, после того, как Гурракалон перевёл слова Фариды на русский язык. И продолжала: только Вы сильно не волнуйтесь. Возьмите себе в руки. Берегите свое сердце. Здоровье — это самое дорогое, что есть у человека.

Два пассажира, стоявшие рядом, засмеялись, и один из них сказал:

— Ну и прикол а, Хакимчик? Хорошо, что мы не под кайфом травки. А то со смеху угорели бы вааще. Наш, грит, суд справедлив — смеялся он, трясясь животом.

— Нет, она сказала, что наш суд не справедлив, а супервредлив — дабавил другой. Услышав это, другие пассажиры тоже засмеялись. Особенно Хаким. Он захрюкал, схватившись за живот, словно человек, которого тянет в сортир по большой нужде. Один чересчур высокий человек, который ехал нагнувшись, посмотрел на Фариду с укором и презрительно сказал, тараща глаза и скрепя зубами:

— Подхалимка… Вот из-за таких, как она, гниёт наше общество. В стране лютует тотальная диктатура и процветает коррупция. Дорожает всё, даже хлеб. Народ перестал есть мясо из-за дороговизны, питаемся только хлебом. Едим помидоры и хлеб, помазав его чесноком. День за днем по всей стране растёт безработица. Такие, как эта женщина, ради того, чтобы понравиться начальникам, называют гнет справедливостью. Таких людей нужно гнать в шею вон с нашей планеты.

Хорошо, что пассажиры говорили на государственном языке, и Лариса почти ничего не понимала. Самое странное началось, когда они приехали на окраину города в заброшенную конюшню. Около конюшни, где должен был состояться суд, милиционеры задержали одного человека лет шестидесяти пяти, с белой бородой и с седыми волосами и бровями. Он кричал, стараясь вырваться из цепких рук милиционеров изо всех сил.

— Люди-и-и! — кричал он во весь голос, — вы являетесь свидетелями! Я правозащитник Бокиберахим Тарзанувуч, хочу присутствовать на этом суде, но эти милиционеры не пускают меня в конюшню! Власти, обманывая народ и мировое сообщество, любят говорить и писать о том, что у нас в стране — демократия и справедливость! Какая демократия? Где она?! Ну, где, скажите! Разве это демократия?! Это не демократия, а тоталитаризм и репрессии! Пустите меня! Я, как независимый правозащитник, имею право присутствовать в суде!

Когда правозащитник Бокиберахим Тарзанувуч попытался вырваться из рук сотрудников милиции, у его куртки оторвался один рукав, и он с новой силой стал оказывать им сопротивление и протестовать. Тут кто-то из милиционеров ударил его несколько раз дубинкой по голове и по ребрам. От сильных ударов правозащитник Бокиберахим Тарзанувуч потерял сознание и рухнул на землю, как убитый воин на поле боя. Из его некрасиво искривленного рта хлынула кровь и потекла зигзагом по земле, словно красный змеёныш. Пользуясь моментом, милиционеры подняли правозащитника Бокиберахима Тарзанувуча, взяли его за руки и за ноги, как дохлую овцу, которая отдала концы, заболев ящуром, раскачали и на счёт «раз-два-три» бросили, словно мешок с удобрением, в воронок.

После этого один из милиционеров связался по рации со своим начальником и рапортовал:

— Урто начальник, субъект обезврежен!.. Простите, кого мы должны пускать в конюшню… то есть в зал заседания суда?.. Аа-аа, правозащитника Карванова, который является нашим тайным информатором?! Ему можно доверять? Понял, урто начальник! А вот и он сам, оказывается, здесь. Мы его сейчас впустим в зал суда. Ну, да! Туда! Так точно, урто начальник, будет сделано! Понял, урто начальник.

Потом, повернувшись к правозащитнику Карванову, сказал, толкая его в спину:

— Где ты шляешься, правозащитник хреновый! Давай, быстро, беги пулей в конюшню!

Фарида, Гурракалон и Лариса тоже, пройдя тщательную проверку металлоискателем и показав свои паспорта, еле пробрались в заброшенную конюшню, где должен был состояться суд над Ильмурадом. Там взрослая дочь убитого заправщика Запарамина неожиданно набросилась на Фариду, и милиционеры еле оторвали её цепкие руки от волос Фариды.

— Мать убийцы! Да чтоб ты сдохла, гадина! Будь ты проклята во веки веков! За что твой сын убил нашего папу, а?! За что-о-оо! Я все равно отомщу тебе за отца! Убью твоего людоеда, вот увидишь! — кричала она и ревела, тараща безумные глаза.

Гурракалон с Ларисой стали успокаивать Фариду а она плакала и дрожала от страха и волнения.

— Как она смеет говорить такое, Господи! Мой сын не убийца, и он не имеет никакого отношения к делу об убийстве заправщика Запарамина! Он не способен на убийство! — рыдала она.

Когда присутствующие сели по местам, конвоиры привели в заброшенную конюшню Ильмурада в наручниках, и Фарида, увидев своего побледневшего похудевшего сына, еще громче зарыдала. Конвоиры заперли Ильмурада в железную клетку, которая на языке милиционеров называется обезьянником, а на жаргоне тюремщиков — тигрятником. Гурракалон с Ларисой помогли Фариде подняться, и они втроем подошли к клетке.

— Сыночек, мой бедный, как ты похудел… — плакала Фарида, роняя горькие слезы.

— Мама, здравствуй. Ну, как ты? Почему ты хромаешь?.. Не плачь, ну, ты видишь, я ведь жив-здоров — сказал Ильмурад.

Тут пришли милиционеры и потребовали прекратить разговоры и сесть всем по местам. Фарида, в сопровождении Гурракалона с Ларисой, села на место, и тут судебный пристав крикнул:

— Встать! Суд идет!

Присутствующие в суде дружно поднялись, и в зал вошли судья с папкой под мышкой и присяжные. Прокурор с адвокатом тоже заняли свои места. Пристав объявил:

— Всем сесть по местам, судебное заседание начинается!

Зал притих. Судья напомнил сторонам их права и попросил, чтобы все соблюдали порядок.

— Так, тихо, товарищи! — торжественно сказал он. Слово для выступления на сегодняшнем заседании предоставляется Государственному обвинителю товарищу Чоянову! Пожалуйста, товарищ Чоянов!

Государственный обвинитель зачитал заранее написанное обвинительное заключение:

«Подсудимый Ильмурад обвиняется в убийстве заправщика Запарамина, которое он совершил из чувства мести, так как заправщик Запарамин, по словам подсудимого, осквернил честь его матери. Учитывая особую жестокость совершённого преступления, прошу Высокий Суд назначить обвиняемому наказание в виде пятнадцати лет лишения свободы».

Услышав это, Фарида упала в обморок.

Слово дали адвокату Рапидаеву. Адвокат Рапидаев обратился к Суду с ходатайством, чтобы он разрешил вызвать в конюшню свидетеля, которого он пригласил. Суд принял ходатайство адвоката Рапидаева, и судья дал на это согласие. После этого пристав вызвал свидетеля адвоката Рапидаева, и он зашел в конюшню. Это был сутулый пучеглазый мужчина лет пятидесяти пяти, с треугольной головой, покрытой сединой, и с короткой бородой. С виду этот тип был похож на больного человека, который много лет страдает туберкулезом. Подойдя к трибуне, он начал своё выступление:

— Я, Кумганов Ясситовон, работаю независимым охотником и охочусь, в основном, на двуногих зверей, причём, не трубя в рог, без всякого ружья, без своры длинноногих и длинномордых царских борзых собак. Не отрицаю, есть у меня оружие. Это мой фотоаппарат и моя видеокамера. Миссия моя простая, но важная — восстановить справедливость. Но я не занимаюсь шантажом. Удовольствие, которое я получаю, раскрыв преступление, для меня дороже любых денег. Люди, которые меня не знают, смеются надо мной, говоря, мол, разве можно прокормить свою семью и приобрести что-нибудь, работая фотографом? Почему бы и нет, говорю я. Я езжу по школам, снимаю школьников, делаю им выпускные виньетки и за это получаю честно заработанные деньги. Есть у меня маленький фотосалон и, я, так сказать, не жалуюсь. У нас в махалле жил один чек, которого люди считали сумасшедшим, так как он собирал пустые баклажки и пустые пластиковые канистры и носил их всегда собой, привязав их к ремню брюк. Люди смеялись над ним. Дети тоже. Однажды сильные ливневые дожди вызвали мощную лавину, и людей, которые смеялись над тем человеком, унесло волной, вышедшей из русла реки. А тот чек, с пустыми баклажками и пластиковыми канистрами на поясе, спасся благодаря своеобразному поплавку. Вот и вы также сегодня издеваетесь над ни в чём не повинным человеком и думаете утопить его в море несправедливости. Но я сегодня играю роль пустых баклажек и пластиковых канистр для этого парня! Пусть некоторые не спешать лишить меня неопровержимых доказательств, которые я сейчас хочу предоставить справедливому суду! Потому что это только копия! А оригинал находится в таком надёжном месте, что им никогда не найти его! Если, не дай бог, со мной что-нибудь случится, знайте, первое подозрение ляжет на дружков и близких убийц! Вот они! — сказал Кумганов Ясситовон, вытаскивая из внутренних карманов бушлата фотографии и видеоматериалы, разоблачающие убийц заправщика Запарамина.

Услышав его слова, и увидев то, что он продемонстрировал, присутствующие в конюшне хором загудели.

— Я протестую, Ваша честь! Это не улики, а шантаж! Закон не позволяет тайно снимать людей! — крикнул государственный обвинитель Чоянов.

— А я настаиваю, Ваша честь, чтобы Суд принял эти снимки как вещественное доказательство! Товарищ государственный обвинитель, скажите, а чего, по Вашему мнению, разве закон позволяет убивать человека и обвинять в этом преступном деянии ни в чём не повинного парня?! — сказал адвокат Рапидаев.

— Ходатайство адвоката Рапидаева принимается! Уважаемый Пристав, передайте материалы сюда, пожалуйста! — сказал судья.

Присутствующие в конюшне пришли в ярость и начали шуметь еще громче.

114 глава Кладбище в зимнем тумане

После того, как завершился судебный процесс, суд временно прервал свою работу, и спустя месяц, на следующем заседании, вынес настоящим убийцам приговор, определив наказание по пятнадцать лет лишения свободы каждому. Но Ильмурада не освободили, а тоже посадили на три года, объявив его виновным в том, что он, не соблюдая техники безопасности, согласился уложить в прицеп своего трактора пьяного человека и при этом оставил его без присмотра. Как раз в эти дни со следователем Турмадалановым Когозкопом Саттарувучем случилась беда: его задавил грузовик, когда он переходил улицу. Турмадаланов Когозкоп Саттарувуч после долгих мучений скончался в больнице от полученных тяжелых травм. Адвокат Рапидаев специально приехал в Комсомолабад, чтобы успокоить Фариду. Он сказал ей, что она должна радоваться, что её сына не посадили на длительный срок как убийцу. Три года, уверял он её, пролетят быстрее, чем человек износит и сменит тюбетейку. Фариде ничего не оставалось делать, кроме как смирится с судьбой. Самое трогательное случилось, когда к ней пришла взрослая дочь убитого заправщика Запарамина и попросила у неё прощения за оскорбления, которые она нанесла ей в конюшне, где проходило судебное разбирательство по делу об убийстве её отца.

— Фарида Гуппичопоновна, — сказала она — зовут меня Садокат. Я рада, что, в конце концов, справедливость восторжествовала. Проклятые убийцы получили по заслугам. Пусть они сгниют в холодных бараках и в вонючих тюремных камерах! С сегодняшнего дня считайте, что я Ваша дочь. Я буду приходить к вам каждый день, чтобы ухаживать за Вами, помогать Светлане Николаевне и Ларисе-апе по хозяйство — убираться в доме, готовить еду, мыть посуду и выполнять другую работу всё время, пока не выйдет из тюрьмы Ильмурад-ака. Я вижу, что Ваш сын не виноват. Наоборот, он хотел тогда помочь моему бедному отцу, не зная о том, что его убили негодяи. Дай бог всем нам и мне дожить до того дня, когда Ильмурад-ака освободится из тюрьмы и чтобы мы вместе отпраздновали его освобождение. Когда поедете на встречу с ним, возьмите меня с собой — попросила она Фариду — я должна попросить у него прощения. Хотя, думаю, вряд ли Илбмурад-ака простит меня — взгрустнула дочь усопшего заправщика Запарамина.

Фарида простила Саодат и сказала:

— Спасибо, Саодат, доченька. У Вас доброе сердце, чистое как узбекский хлопок, как первый снег, как весенние облака! Я уверена, что Ильмурад обязательно простит Вас — сказала Фарида, вытирая слезы с глаз.

— Доченька, — предложила она — давайте, сегодня же все вместе посетим могилу Вашего отца и прочитаем молитву из Карана за упокой его души.

— Вы воистину благородная женщина, Фарида Гуппичопоновна! Вы — ангел! Душа моего бедного отца обрадуется нашему приходу — прослезилась дочь усопшего заправщика Запарамина Садокат.

Предложение Фариды одобрили и другие члены семьи.

— Посещение могил усопших — это богоугодное дело. Чтобы почувствовать их чувство одиночества, человек хоть на минуту должен в душе поставить себя на их место. Ибо все мы — смертные, и придет время, нам тоже, как и им, придётся уйти в мир иной, — сказала Светлана Николаевна.

На этом они начали собираться в путь.

— Папа, а пап, мама сказала, мы идем на кладбище! Ты тоже пойдешь с нами?! — спросила Зулейха у Гурракалона, который чистил снег на крыше.

— На кладбище?! Ты чо, доченька, детям туда нельзя! Там, это самое, мертвецы в белых саванах горящими глазами смотрят в щели могильных плит! У мертвецов во рту полно могильных червей, которые присыпаются, когда они разговаривают между собой, издавая жуткие звуки — сказал Гурракалон.

— Ну, Гурракалон, перестань, зачем пугаешь детей! Ведь им могут присниться ночью кошмарные сны. Дети, не верьте папиным словам про мертвецов. Он пошутил. Нет никаких мертвецов, не бойтесь! — сказала Фарида. И, обращаясь к Гурракалону, пояснила: дорогой, ты, это, потише. Не забывай, унас гост и, мы тут решили все вместе посетить могилу Запарамин-аки! Давай, слезай быстрее с крыши!

Гурракалон снял перчатки и, оперевшись на лопату, сказал:

— Хорошая идея! Мы не должны ни на минуту забывать о хороших людях, которые ушли из жизни. Сейчас, дорогая, сейчас спущусь.

Бросив лопату, Гурракалон спрыгнул с крыши в сугроб. После этого псадив детей в сани, они направились на кладбище, оставляя следы на утреннем снегу и выпуская изо рта пары при разговоре между собой. Вдоль дороги на деревьях, окутанных туманом, каркали вороны. Воздух был морозным и чистым. От холода у всех розовели лица и краснели носы, как у деда мороза. Из покосившихся дымоходов низких домов поднимался серый дым. В воздухе витал запах горящей резины и угля. На снегом покрытой дороге они увидели следы, которые вели в сторону кладбища. Наверное, кто-то с утра решил посетить могилу своего близкого человека, похороненного там. Да, бывает так, что когда человека подведут и предадут друзья, в которых он свято верил, или когда он устанет просто жить, идя по жизни, которая полна лжи, несправедливости, коварства, гнета, ему хочется прийти одному на могилу своего отца или своей матери и, разговаривая с ними, безмолвно поплакать. Душа человека очищается от всякой грязи, когда он поплачет на могиле, и человек еще глубже осознает, что жизнь ничтожно коротка, что в этой короткой жизни он должен спешить и успеть сделать людям добро, чтобы потом, когда он тоже уйдёт в мир иной, люди вспоминали о нём как о хорошем человеке. Они шли молча в утреннем зимнем тумане. А дети радовались, сидя на санках, которые волочил Гурракалон. Когда Лариса со Светланой Николаевной и Фарида с Гурракалоном пришли на кладбище, волоча сани с детьми, они увидели в белой тишине могильные плиты, покрытые снегом, и надгробные камни, призрачно торчащие сквозь туман. Вороны, сидя на надгробных камнях, каркали, нарушая туманный покой. Впереди скорбно шагала дочь усопшего заправщика Запарамина. Вдруг они услышали всхлип и шепот женщины, которая разговаривала, то ли сама собой, то ли с близким человеком, который лежал под заснеженным холмиком. Фарида сразу узнала её. Это была её лучшая подруга Фатила, которая, плакала, сидя у могилы своего мужа художника баталиста Хорухазона Пахтасезонувуча. Она даже не обратила внимания на своих пришедших односельчан.

— Тщщ-щ! Не мешайте ей — сказал Гурракалон щепча, приставив палец к губам, и все умолкли.

Фатила говорила словно сумасшедшая:

— Спи спокойно, любимый, и прости меня за то, что я не смогла удержать тебя, когда ты ушел добровольно на зону. Ну, что поделаешь, видимо это судьба. А от судьбы не уйдёшь. Ты был порывистым ветром, бураном и пронесся над страной, освежая атмосферу, предоставляя людям свежий кислород, которые задыхались в катакомбах закрытого общества. Ты призывал людей всей планеты к миру и согласию, изображая на холсте красно-пожарной краской всю трагедию конфликтов мира, конфронтации, ненависти, насилия, агрессии, вражды, войны и гнета. Тебя считали сумасшедшим, но придет время, и они узнают, что ты был гениальным человеком. Я каждую ночь, сидя при свете керосиновой лампы, читаю твои письма, которые ты присылал мне из зоны и невольно смеюсь, словно безумная, и плачу. Твои письма я ношу всегда с собой, боясь потерять. Это не письма, а настоящие произведения искусства. Ты для меня не умер. Ты просто лежишь под землей и делаешь вид, что спишь непробудным сном. Ты всё слышишь и улыбаешься, хитрюга мой дорогой. Ты, словно веретено, беспощадно прял себя до конца, и оставил человечеству золотой клубок своей душы. Я безумно любила тебя, Хорухазон, и мне не хватает тебя. Мне очень тяжело стало жить в этих краях, где каждая вещь напоминает о тебе. Я лучше уеду навсегда в Париж или в Венецию, где буду лунными ночами писать красками музыку. Буду вспоминать о тебе, сидя на высоком балконе одна и глядя на венецианские водные улицы, которые тянутся между старинными зданиями, где купается луна вместе с бесчисленными звездами. Прощай, дорогой Хорухазон Пахтасезонувуч, прощай — плакала Фатила.

Слушая Фатилу, Фарида невольно заплакала, и когда Гурракалон щепотом перевёл трогательные слова Фатилы для Светланы Николаевны и Ларисы, они тоже прослезились. Фарида осторожно подошла к Фатиле и скорбно обняла её за плечи. В обятьях Фариды Фатила еще громче заплакала. Потом, чтобы ей не мешать, Фарида с другими членами своей семьи и с дочерью усопшего заправщика Запарамина пошли дальше, туда, где печально сгорбилась могила отца Садокат.

115 глава Глухой звонарь Гангирдукки Созилатиф

Ученик-отличник, пузатый милиционер, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами настоятельно просил на птичьем языке Далаказана Осу ибн Косу, чтобы он выгнал алкашей в шею из шкаф-школы, ибо для них нет ничего святого, нет у них души, и нельзя им верить. От них, по его словам, можно ожидать одни неприятности. Кража оконной рамы в доме Гурракалонов — это тоже было их рук дело. Их не то, что выгнать, а арестовать нужно. Но Далаказан возразил ему, сказав на птичьем языке, что сейчас на улице тридцатиградусный мороз, и нехорошо выгонять их из шкаф-школы, так как они могут замерзнуть. Нужно быть милосердными, объяснял он, так как, возможно, они ещё встанут на правильный путь, бросив пить.

— Ну, тогда, прощайте, дорогой учитель, — сказал ученик-отличник, пузатый милиционер, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами, как говорится, спасибо за знания, полученные нами по птичьему языку и литературе, и за хлеб-соль тоже. Я ухожу вместе со своим взводом, гудбай, орювуар, аривидерчи и ауфидерзайн! Я лично не желаю сидеть за партой рядом с отпетыми алкашами и учиться с ними.

С этими словами он собрался покинуть шкаф-школу вместе со своим взводом.

— Куда вы уходите при таком морозе, товарищ ученик-отличник, пузатый милиционер, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами?! Постойте! Ведь Вы еще недостаточно хорошо усвоили диалектику языка летучих мышей! — сказал Далаказан, бросившись вдогонку за уходящими учениками, босиком по снегу и в полосатой пижаме.

Но взвод ученика-отличника, пузатого милиционера, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами не реагировал на его крики. Наоборот, шагая строевым шагом и напевая песню на птичьем языке, примерные ученики отдалялись всё дальше и дальше. А потом вовсе исчезли из виду, растворившись в густом холодном и тихом тумане Таппикасода.

— Ну, идите, гады, идите, коли не хотите учиться! — крикнул Далаказан вслед уходящим ученикам и, скомкав снежный комок, метнул в них, с криком:

— Жить — жии-и-ить житталалалулалулааа! Жить — жи-ии-ить житталалулаллаааа!

Потом он заплакал, вытирая слезы подолом своей полосатой пижамы. После этого он вернулся в шкаф-школу и продолжил бесплатно давать уроки птичьего языка и литературы оставшимся ученикам.

— В некотором царстве, в некотором государстве, продолжал он урок, жили некие люди, и среди них был сутулый человек среднего роста, с длинными руками и ногами. Он был одет в длинный халат с капюшоном. Глядя на него, многие думали, не ходит ли он на деревянных ходулях, похожих на ноги. Его звали Гангирдукки Созилатиф. Он был звонарем высокой колокольни, которая возвышалась над всей округой. Гангирдукки Созилатиф на рассвете поднимался по лестнице один, держа в руках зажженную свечу. Свеча горела в специальном стеклянном флаконе, который защищал свечу, не давая ей погаснуть на сильном ветру. Гангирдукки Созилатиф не случайно решил подняться на колокольню с раннего утра. Дело в том, что колокольня была такой высокой, что пока он поднимался наверх, на горизонте появлялись бледно желтые полосы, и начинало светать. Колокольня была выше облаков, и по мере того, как Гангирдукки Созилатиф поднимался, ему становилось всё труднее дышать, так как наверху почти не было кислорода. Несмотря на тяжесть, Гангирдукки Созилатиф поднимался на колокольню два раза в день. Он любил подниматься на колокольню и во второй половине дня. Гангирдукки Созилатиф приступал к работе сразу после обеда, чтобы успеть позвонить в колокола во время. Особо неизгладимые впечатления производила на него вечерняя смена, когда его сопровождали мотыльки, весело кружившиеся вокруг светящего фонаря, который он нёс в руках. В такие моменты он старался не вспугнуть мотыльков и улыбался, глядя на их неуклюжий полет и освещая свое лицо светом фонаря. Он медленно поднимался по лестнице, глядя через проемы на светящую луну и на бескрайние вереницы облаков. Эти удивительные пейзажи словно околдовывали его. Он получал большое духовное наслаждение, когда звонил в колокола. Несмотря на нехватку кислорода, он выполнял свою работу честно, дёргая за канаты и теребя их изо всех сил. Звон колоколов летел, словно стая фениксов с длинными хвостами, но сам звонарь Гангирдукки Созилатиф этого звона не слышал. Потому что он от рождения был глухим. Как ни странно, подданные царства, которые жили внизу, тоже ничего не слышали, так как они тоже были глухими. Точно также, я старался разбудить ото сна взвод ученика-отличника, пузатого милиционера, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами, поднимаясь каждый день на колокольню филологии и звоня во все колокола, то есть, давая им бесплатные уроки. Но они, словно тот глухой народ, не слышали звона колокола моего сердца, которое висело внутри меня как на колокольне! Жаль — сказал Далаказан Оса ибн Коса.

— Да Вы не переживайте так сильно, товарищ Оса ибн Коса, они не достойны Ваших уроков. Пусть уходят эти неблагодарные твари! Они просто завидовали нам. Мы покажем им Кузькину мать, учась на отлично, правильно ребята?! — сказал алкоголик Худьерди.

— Да! — сказали алкаши хором.

Шли дни. Далаказан из чувства патриотизма продолжал свою преподавательскую деятельность, несмотря на трудности, которые он испытывал.

Однажды Далаказану Осе ибн Косе захотелось сходить в сортир под открытым небом, который, как известно нашим читателям, располагался среди юлгуновых зарослей. Он долго сидел в сортире в снегом покрытых юлгуновых зарослях, вздувая от напряжения шейные артерии и краснея. Наконец, очистившись снегом, он поднялся и пошел босиком обратно в шкаф-школу, чтобы продолжить урок пернатого языка и литературы. Когда он, подойдя к шкаф-школе, хотел войти в неё, случилось странное — дверь не открылась. Далказан Оса ибн Коса подумал, что дверь сама закрылась на засов. Он начал звать учеников, стуча в дверь шкаф — школы, чтобы они впустили его. Но, к сожалению, никто не подошел к двери и не открыл её. Далаказан подбежал к зарешеченному окну шкаф-школы и одеревенел от удивления. Там алкаши сидели за партами, нагло выпивали вино и смеялись над Далаказаном. Самое страшное было то, что маленькие ученики тоже пили вино вместе с алкоголиками во главе с главным пьяницей Худьерды.

— Эй, что вы делаете! В школе нельзя распивать спиртные напитки. Почему вы позволяете моим маленьким ученикам пить спиртное? Вы что, с ума, что ли все посходили?! Откройте сейчас же дверь! Мне холодно! — закричал Далаказан Оса ибн Коса, дрожа от холода.

— Не кричи, домля калташим, учитель в коротких штанишках! — крикнул в ответ Худьерды. С чего ты взял, что нельзя пить вино за школьной партой?! Нет здесь никакой таблички, предупреждающей о запрете приносить и распивать спиртные напитки! Так что, иди отсюда, домля несчастный, и собирай свои камушки! Теперь шкаф — наш, и нет больше тех ментов во главе с учеником-отличником, пузатым милиционером, с лысой головой, с ученической сумкой за плечами! А на фига нам учить птичий язык?! Нам и без птичьего языка хорошо! Ты любишь птичий язык, вот и живи как птицы на улице, осваивая науку выживания в сложных условиях!

Услышав его слова, алкаши засмеялись, сверкая своими мясистыми языками, похожими на красных жаб в беззубых ртах, напоминающих рот паршивого кабана. От такого отношения Далаказан замер на миг от удивления и, опомнившись, снова стал настаивать, чтобы ученики открыли дверь. Но ответа на его требование не последовало. Далаказан стал шагать босиком по снегу туда-сюда, кутаясь в свою полосатую пижаму, чтобы как-то согреться и сохранить тепло в своем организме, и чтобы не замерзнуть, как полярник на северном полюсе. Когда он дрожал от холода, его мышцы стягивались, болели кости, а ноги и руки немели. Раньше такого в организме Далаказана не наблюдалось. Видимо, он тоже с годами постарел и постепенно ослаб. От холода он почувствовал тошноту. Потом ему показалось, что у него начал неметь мозг. Потускнели глаза, как будто они тоже начали неметь. В конце концов, Далаказан Оса ибн Коса рухнул на снег и распластался калачом, словно голодная умирающая бездомная собака. Когда отворилась дверь шкаф-школы, Далаказан уже лежал без сознания. У открытой двери появился пьяный мальчик, который вышел на улицу, шатаясь. Потом этот пяный ученик начал лениво мочиться на своего учителья Далаказана Оса ибн Косу, лежавшего около шкаф-школы.

116 глава Обращение Далаказана Таппикасодчанам

Гурракалон связался по телефону со своим другом из России Александром Березанским, и у них состоялся разговор.

— Саш, я сейчас живу в Комсомолабаде, в центре совхоза «Истиклол» в доме своей первой жены — сказал Гурракалон. Лариса и её мама Светлана Николаевна тоже с нами. У меня теперь две жены и они дружно живут, слава Богу. Лариса у меня беременная, и мы всей семьей ждем ребенка. Словом, у меня всё в порядке. Ты знаешь, тут мне в голову пришла идея: а что если, мы, осуществляя нашу давнишнюю мечту, откроем здесь российско-узбекское совместное предприятие под называнием «Аль Искандер Гурра». Тем более что у меня в Таппикасоде есть запустевший дом, который можно превратить в цех для производства валенок. Если ты дашь добро, то я начну бегать по инстанциям, чтобы оформить документы, получить круглую печать с треугольным штампом и открыть в банке счет. Остается только перевезти из России сюда станки. Я поговорил с местными фермерами насчет сырья, и они согласились поставлять недорогую шерсть для нашего цеха. Для начала мы с Ларисой возьмём всю тяжесть на свои плечи, постепенно обучая новых рабочих профессии валяльщика. Мне бы хотелось узнать твоё мнение по этому поводу — сказал он.

— Во-первых, Господин Гурракалонбай, изволь мне поздравить тебя с тем, что ты, наконец, наладил отношение со своей первой женой и что теперь у тебя две жены, которые живут дружно как в гареме древних узбекских эмиров и ханов. А что касается открытия нашего совместного предприятия, я полностью согласен с тобой. А почему бы и нет? Конечно, откроем русско-узбекское совместное предприятие. Название, между прочим, тоже оригинальное. Хорошо придумал, Гурракалон. У меня тут есть знакомые бизнесмены из Узбекистана, которые занимаются торговлей автомобилями узбекского производства таких как «Нексия», «Ласетти», «Матиз», «Тико», «Дамас», ну, и так далее. Ребята довольно серьезные, и я думаю, что можно им доверять. Они обычно возят на обратном пути в Узбекистан автомобили российского производства. Вот, подпишем договор с ними о доставки наших станков в этот, ну как его… Таппикасод и, как говорится, дело с концом. А ты начинай собирать документы и регистрировать наше совместное предприятие, как ты там его назвал?.. Ха — ха- ха — ха! Аль Искандер — Гурра! Ура, идут друзья из МУРа! Ну, ты, Гена, даёшь, а? Придумал уникальное название. Гениально! — сказал Александр Березанский смеясь.

— Ну что ты, Сашок, смеёшься, как этот самый?.. Дык ты чо, энто, серьезно аль как?.. — не понял огорчённый Гурракалон.

— Да, я вполне серьезно говорю, ты не сердись, Гурракалон, чо пошутить, что ли, нельзя? Ты давай, займись делом, и сегодня же начни собирать соответствующие документы и зарегистрируйся в налоговой инспекции. Если потребуются деньги, не стесняйся, позвони и скажи, сколько. Я отправлю через «Вестерн Юнион» столько, сколько потребуется. Ты не только мой партнер по бизнесу, но и мой друг-однополчанин, и я верю тебе как самому себе — сказал Александр Березанский.

— Ну, спасибо за доверие, дружище. Я сегодня же поеду в Таппикасод и получу в сельском совете нужные документы, подтверждающие, что дом, который пустует, принадлежит мне — сказал Гурракалон.

— А ты всё еще здесь? — перебил его Александр Березанский. — давай, ноги в руки, и беги, пока не закрыли Сельсовет.

На этом друзья попрощались, и Гурракалон стал собираться в дорогу. Когда он приехал в Таппикасод, жители села, услышав о его приезде, вышли из своих холодных лачуг и стали приветствовать его, здороваясь с ним в обнимку. Гурракалон, идя по заснеженной улице Таппикасода, увидел вдалеке шкаф Далаказана, который, как всегда, стоял на берегу реки Тельба-дайро и обрадовался, подумав о встрече со своим давнишним другом и безобидным добрым соседом. Подойдя к шкафу Далаказана, он постучал в дверь.

— Далаказан, а Далаказан: ты дома?! Открой, это я, Гурракалон! — крикнул он.

Но ответа, почему-то, не последовало. Гурракалон забеспокоился, подумав, что Далаказан, возможно, заболел, лежит с высокой температурой и не может откликнуться. Он снова постучал в дверь шкафа Далаказана. И тут из шкафа раздался ленивый и недовольный голос пьяного человека:

— Чо ты орёшь, козел, среди бело дня?! Далаказана нету, он умер! Теперь этот шкаф принадлежит нам!

Услышав это, Гурракалон замер, как телеграфный столб, у двери шкафа Далаказана.

— Что? Как так умер?! Что ты говоришь?! Не может быть! Когда это случилось, и где его похоронили?! — закричал он.

— А мы знаем?! Мы его выгнали из школы, и он лежал где-то вон там! Может, его давно съели бродячие собаки! Ты нам голову не морочь, чувак! Уходи по-хорошему, не то мы вызовем милицию! — закричал голос из шкафа!

От этих слов в сердце Гурракалона проснулся зверь. Разогнавшись с пяти метров, он со страшной силой ударил в дверь своим крепким плечом. Дверь распахнулась, и он влетел во внутрь шкафа. Испуганные алкаши во главе с пьяницей Худьерди забились в угол шкафа, инстинктивно защищая головы руками, словно люди при артобстреле и бомбежке вражеских самолётов.

— Ах, это ты, сука, алкаш поганый! — сказал Гурракалон, узнав в лицо Худьерди.

Схватив его за воротник, он несколько раз ударил алкоголика Худьерди головой об стенку шкафа.

— Где Далаказан?! — дико закричал Гурракалон. Отвечай, подонок! Не то убью!

— Не убивайте меня, господин, пожалуйста! У меня маленькие дети! Без меня они пропадут!

Далаказон домля лежит вон там, под снегом! Вон видите, торчит его замерзшая нога из снега! — сказал Худьерды, пытаясь выпутаться из рук Гурракалона.

Бросив алкоголика Худьерди, Гурракалон побежал туда, где торчала замерзшая нога бедного Далаказана Оса ибн Косы. Пользуясь удобным моментом, алкаши во главе с пьяницей Худьерди быстро выбрались из шкафа и разбежались. Гурракалон поспешно убрал снег и поднял посиневшее тело Далаказана. Оказывается, он замерз, лежа калачом словно собака, которая умерла, после долгой болезни и голода и после того, как люди дали ей хлеб с иголкой.

— Ууууу-ааа-ах-ах-ах-ах-ааааааа! Далаказааанджааан! Далакзааааан! Прости, на-аа-ас, сосед! Прости, друг, пожалуйста!.. Как же это та-а-а-ак, а?! Ты же никогда никому плохого не делал! За что они тебя убили-ии-ии?! — плакал Гурракалон, обнимая замерзшее тело Далаказана.

Он кричал так громко, что, услышав его крик, прибежали многие Таппикасодчане. Они тоже, стояли с искаженными от скорби лицами вокруг тела Далаказана и невольно плакали, вытирая слезы шапками и платками.

— Бедный Далаказан! Каким безобидным и добрым человеком он был! Как его любили наши дети, которые он катал на своем шкафу! Он был ангелом без крыльев, который ходил по земле с огромным шкафом на плечах! Такого человека убили, гады! — сказал кто-то из толпы.

— Он еще был талантливым преподователем, отличником нардного образования и бесплатно давал уроки по птичему языку и литературы нашим детям, да будет земля ему пухом — плакал другой.

Люди горько плакали, тряся плечами, без стеснения, как маленькие. Потом, подняв тело Далаказана, понесли его в сторону мечети, чтобы похоронить его, как подобает, со всеми почестями. Когда они зашли в мечеть, главный имам местной мечети велел занести тело в специальное помещение, где мусульмане перед молитвой осуществляют обряд омовения, которое называется «Тахорат». Ясное дело, по шариатским законам тело усопшего, перед тем его похоронить, обмывают. Так как у Далаказана не были родственников, было решено сразу после молитвы «Пешин» прочитать его жаназу. Имам из фонда выделил деньги на кафан (белое полотно — саван, в который заворачивают тело усопшего) и на то, чтобы заплатить мурдашую (Мурдашуй — человек омывающий тело усопшего), а также на уплату могильщикам за выкопанную могилу. Когда всё было готово, из высокого минарета прозвучал азан, и намазханы, выстроившись бок о бок на ковре, стали молиться, кланяясь и вставая одновременно, как единый организм. Во время молитвы мечеть погрузилась в такую тишину, что можно было различить тихо произносимые слова молитвы и шёпот людей. После молитвы пришли двое и сказали главному имаму мечети, что могила Далаказана готова.

— Баракалла, теперь осталось омыть тело и завернуть его в кафан. Потом будем читать жаназу — сказал главный имам, поглаживая свою белую бороду. В этот момент из тахоратхоны выбежал мурдашуй и, споткнувшись обо что-то, упал на ковер. Он был так напуган, что потерял дар речи. Весь бледный, он дрожал от страха и, тараща глаза, указывал в ужасе на тахоратхона. Потом выяснилась, что Далаказан Оса ибн Коса воскрес!

— Астагфуруллах! Астагфуруллах! — причитали намазханы, повторяя сураи истигфар из Карана и хватаясь удивления за воротники. Гурракалон побежал в сторону тахоратхона, и, увидев Далаказана, который лежал с открытыми глазами и дышал. Гурракалон закричал:

— Ну, слава Богу! Слава богу! Ты живой, Далаказан! Какое чудо! Хорошо что мы тебя принесли сюда, в мечеть, а не похоронили сразу! — кричал он, роняя радостные слезы с глаз.

Потом он, одев Далаказана, который лежал на сартахте, привёл его в огромный зал. Таппикасодчане поздравляли Далаказана с возвращением в жизнь и, радовались. Спустя несколько часов приехала машина скорой помощи и врачи, осмотрев Далаказана, увезли его в больницу. Далаказан всё еще не мог говорить. Но он просил жестом, чтобы ему дали ручку с бумагой. Медсёстры выполнили его просьбу. Гурракалон подумал, что Далаказан хочет написать завещание. Но это было не завещани, а назидательное письмо Далаказана ко всем Таппикасодчанам. В нём говорилось:

Дорогие Таппикасодчане!

Спасибо вам огромное, за то, что Вы меня не поспешили похоронить! Я остался жив благодаря моей закалке! То есть я всё время, даже в тридцатиградусные и сорокоградусные морозы ходил в одной полосатой пижаме босиком. В результате, даже замерзнув, я вернулся с того света! Почему я пишу эти слова?! Пишу, чтобы вы тоже брали пример с меня и серьезно относились к закалке! Вы должны не только сами закаляться, шагая по снегу босиком и ходить при сорокаградусном морозе в одной пижаме, или в майке, но и детей своих вы тоже должны закалять, надевая им иногда противогазы и перекрывая воздух. Не мешало бы вам бить своих детей каждый день по голове баклажкой, наполненной песком. Или, скажем, закалять их электрическим током и ошпаривать кипятком, чтобы они не чувствовали боли, когда попадут в тайные подвалы правоохранительных органов нашей многострадальной независимой страны.

С уважением,

талантливый профессор, учитель птичьего языка и литературы,

Заслуженный общественный и политический деятель,

академик Далаказан Оса ибн Коса.

117 глава Блуждающие призраки в лунных степях

— Ну, Павел Спиридонович, вкладывай, где наши станки и куда они запропастились? — сказал Александр Березанский Павлу Спиридоновичу. Только говори правду, а то, ты меня знаешь, ложь тебе дорого обойдется. Ведь я верил тебе, как самому себе и поручил тебе сопровождать КамАЗ с нашими станками. Их с нетерпением ждал наш узбекский бизнес партнер Гурракалон Коптасомонувуч, который собирается открыть русско-узбекское совместное предприятие под названием «Аль Искандер-Гурра». Он там, в Узбекистане, наверное, успел уже зарегистрировать наше совместное предприятие и, возможно, уже открыл его. А станки, которые мы отправили ему, и которые ты сопровождал, бесследно исчезли. Стыдно нам теперь перед нашим бизнес-партнёром господином Гурракалоном.

— Да, Сан Сегеич, расскажу всё по порядку. Всё, как это было на самом деле — начал рассказывать Павел Спиридонович, нервно закуривая сигарету. Ты же знаешь меня, я никогда никому не лгал. По крайней мере, я так воспитан. Дело было так. Короче, мы загрузили в КамАЗ наши станки, которые были предназначены для совместного предприятия. Всё сделали аккуратно, запаслись едой и питьем и сели в «Жигули», чтобы сопровождать груз. Поверь, Сашок, у нас не было спиртного. Я с этим был строг. Спрятали на всякий пожарный случай под сидение обрез с патронами и поехали. Выехали, короче, на трассу. Дорога простиралась перед нами, словно гигантское змея и белые полосы напоминали позвоночники. Автомобили, легковые и грузовые, летят мимо нас пулей, обгоняя друг друга с диким ревом. Вдоль трассы мелькают наши заснеженные хвойные леса, реки, мосты, города, поселки и степи. Водитель нашего «Жигули» Гузаавей едет с большой скоростью — около 120 километров в час. Как тут догадаешься, что КамАЗ, в который загружены наши станки для совместного предприятия, мчит гораздо быстрее.

Мы ехали долго, пока не увидели впереди полицейские машины и кареты скорой помощи с воющими сиренами. Мы остановились и увидели страшную автоаварию: лоб в лоб столкнулись и разбились в лепешку два грузовика иностранного производства. Сотрудники дорожно-патрульной службы ходили, посыпая песком лужи крови. Вокруг лежали разлетевшиеся во все стороны двери, буфера и осколки стёкол окон, разбившихся автомобилей. Мы продолжили путь по дороге, покрытой гравием и щебенкой. По дороге у нашего «Жигулёнка» неожиданно прокололась шина, и нам пришлось остановиться на обочине, чтобы поменять её. Подняв тачку с помощью домкрата, мы поменяли проколотую шину на запаску-безкамерку. Дорога, по которой мы ехали, была опасна еще и тем, что на ней из-под шин автомобилей во все стороны вылетали камни, причём, с такой силой, как будто их специально метали, с помощью метательного орудия. Эти летящие камни пробивали стёкла, в том числе лобовые стёкла встречных машин. Ехали мы день и ночь, иногда останавливаясь, чтобы сходить в туалет или подышать свежим воздухом. Едем как-то ночью. За окном падает мокрый снег, и дует сильный ветер, о господи! Стеклоочистители не успевали очистить лобовое стекло, и водителю Гузаавею пришлось вести тачку несколько километров наугад. Встречные и обгоняющие автомобили проходили мимо, то и дело обрызгивая нашего «Жигулёнка» грязью. Мы нервно ругали их на чем свет стоит. Нам казалось, что мы едем вдоль глубокого оврага по дороге, ведущей в ад. Один раз Гузаавей уснул за рулем, и наш «Жигулёнок» чуть не слетел с дороги на полной скорости. Чудом мы остались живы. Мы продолжали путь. По дороге я молился и благодарил Господа Бога его за то, что мы на своей тачке не скатились с дороги и не провалились в глубокое ущелье, ударившись обо что-нибудь. Особенно трудно стало ехать, когда мы попали в завесу кочующих облаков тумана. Мы едва видели дорожную полосу, освещенную фарами автомобиля. В таких местах шоферы обычно снижают скорость, если, конечно, им дорога жизнь. Машины неслись сквозь густой туман, словно призраки.

Наконец, мы выехали на свободную дорогу, которая шла по степи, в которой, простиралось море ковыли, покрытое снегом. Я лично успокоился, когда мы, наконец, избавились от тумана. Но там, к сожалению, драндулет наш сломался, и Гузаавей едва успел съехать на обочину. Я хотел позвонить тебе, но, как назло, мобильник мой не сработал. Гузаавей сказал, что для того, чтобы позвонить по межгороду, мне нужно сменить симкарту. Прикинь, откуда я возьму симкарту, и где отыскать сервиз в такой безлюдной степи. Вот думаю, незадача… Тогда Гузаавей открыл капот и полчаса ковырялся, чтобы устранить неполадку. Я там целую пачку сигарет выкурил.

— Ну, что, Гузаавей, починил? — говорю я ему — что с машиной, карбюратор, что ли, барахлит? Может, нужно поменять фильтр?

— Угадал, Пашка. Но где прикажешь купить новый карбюратор? Нет тут поблизости магазина запчастей. Сейчас попробую завести мотор — сказал Гузаавей, вытирая руки замызганной тряпкой и закрывая капот. Потом он сел в кабину и долго нажимал ногой на стартер. Стартер издавал звуки «Чги — ги — ги — ги — ги — ги! Чги — ги — ги — ги — ги — ги!», но мотор не заводился. Гузавеей высунулся из окна и обратился ко мне:

— Паш, ты это, толкни машину сзади, тогда может мотор заведётся! — сказал он.

— Хорошо, Гузаавей! — сказал я и, поспешно докурив очередную сигарету, стал толкать тачку изо всех сил.

Толкал её по обочине долго, словно жук навозный, который катит шарик из навоза. Прошёл километра два и почувствовал, как к горлу подступает материнское молоко, которое я пил в далекие младенческие годы. Тут неожиданно завёлся мотор и наш «Жигулёнок» поехал по обочине как по маслу. Я присел от усталости, высунув, как собака, язык и задыхаясь. Ну, думаю, слава тебе, Господи, еще раз, за то, что ты помог нам завести мотор нашего драндулета. Но в этот момент случилось что-то странное. Гузаавей, вместо того, чтобы остановиться, повернул на главную дорогу и помчал вперёд на большой скорости. Я испугался и стал кричать и бегать по обочине как бедный Робинзон Крузо, который вдруг увидел корабль в океане. Я подумал, может, у машины тормоза заклинило, и Гузаавей вернется обратно, чтобы подобрать меня. Но не тут-то было. Гузаавей так и не вернулся назад. Я ждал его на обочине до самого вечера. Начало темнеть. В небе зажглись звезды. Я замерз как суслик. Иду, сам не зная, куда. Из-за горизонта тихо начала подниматься яркая луна, освещая покрытую снегом степь. Вокруг никого нет. Изредка проезжают мимо машины, но не останавливаются, а, наоборот, увидев меня, водители повышают скорость, чтобы не связываться со мной.

Так я шёл рядом со своей тенью под луной, укутываясь в свою поношенную дублёнку. Меня пугала тишина и холодная синяя ночь безлюдной степи, которую освещали одинокая бледная глухонемая луна и далекие таинственные звезды которые безмолвно мигали друг другу, словно заговорщики. Тут вдалеке я увидел осла и обрадовался, подумав, что раз тут есть осел, то и люди тоже должны быть поблизости. Думаю, дай-ка поймаю этого осла, сяду на него и поскачу галопом. Во-первых, это укоротит мой путь, во-вторых, обезопасит мою жизнь, не дав стае диких собак и шакалов укусить меня, которые с большой вероятностью могут бродить в этих степях. Осел шёл в мою сторону, не подозревая, что навстречу ему идёт человек, то есть я. Но когда он подошел поближе, я остановился и замер как вкопанный, дрожа от страха и лишившись дар речи. Потому что приближающийся ко мне осел ежесекундно увеличивался в размере, и когда стал проходить мимо меня, он вдруг вырос до гигантского размера, почти до самого неба. Такого большого осла не бывает в реальном мире, Сан Сегеич. Поверь мне. Тут вдруг этот гигантский осел размером до небес, жутко улыбнулся мне, показывая крупные при свете луны белые зубы, вытянул свою шею с гривой и, закрыв от наслаждения глаза, пронзительно заиакал со свистом. Потом мгновенно исчез, словно испарился. Не знаю, сколько там я простоял, но когда пришел в себя, первым делом начал читать молитву из библии, широко и поспешно крестясь дрожащей рукой. После этого я увидел вдалеке свет и побежал туда что есть мочи, ритмично скрепя снегом. Бегу и молю Бога, чтобы он помог мне избавиться от этого кошмара. Наконец, спотыкаясь и падая на скользкой дороге, я прибежал к маленькому хутору, с низкими домами, покрытыми снегом. Я боялся оглядываться назад и думать о страшном осле-призраке гигантского размера, который иакал с пронзительным свистом. Я поспешно постучал в дверь низкой лачуги, и спустя минут десять она со скрипом отворилась. На пороге стояла симпатичная женщина с фонарём в руке. Она смотрела на меня вопросительным взглядом.

— Здравствуйте, хозяйка, меня зовут Грачев Павел Спиридонович — представился я и объяснил ей: мы с моим другом, ехали по этой трассе на «Жигулях», сопровождая КаМаз, гружённый станками для производства валенок, предназначенными для совместного предприятия в солнечном Узбекистане. Но, к сожалению, неожиданно наша машина сломалась. Мы хотели починить её, и чтобы завести мотор я вышел из машины и стал толкать её. Мотор завёлся, но друг мой почему-то бросил меня и уехал. Вы, это…, не могли бы впустить меня в свой дом на ночь? Я заплачу Вам…

— Ну, заходи, коли пришел. Нельзя же человека оставлять на улице в такую морозную ночь — сказала хозяйка.

Я поблагодарил её и зашел в дом с низким потолком. Женщина оказалась гостеприимной. Она накормила меня, напоила и после ужина постелила мне матрас с залатанным одеялом, передвигаясь со своей огромной тенью на стене, словно пещерный человек. В хуторе не было электричества, и люди освещали свои дома с помощью свеч и керосиновых ламп. В буржуйке горел кизяк. Женщина пожелала мне спокойной ночи и погасила фонарь, подув на горящий фитиль. Домик погрузился во мрак и тишину. Глядя на синий свет луны, который падал в комнату сквозь стёкла окна и занавески, я чувствовал себя трупом, лежащим в морге. А женщина была похожа на одинокого хирурга, который работает в том морге в ночную смену и который бесшумно передвигается в мягких тапочках. Лежу и непрестанно читаю молитвы из Библии, чтобы не проник в дом тот страшный злой дух в виде огромного осла. Лежу и думаю об исчезнувших станках, загруженных в КамАЗ и о моём друге Гузаавее, который уехал, оставив меня одного в этих краях.

В полночь кто-то тихо постучал в дверь. Вокруг царила такая тишина, что я слышал дыхание постучавшего неизвестного гостя. Мне показалось, что кровь в моих жилах заледенела от страха. Незнакомый человек снова постучал в дверь и шепотом сказал:

— Вагиторглабсяр, ты дома?.. Открой дверь… Слышишь… Я замерз, открой… Услышав этот жуткий шёпот, женщина подползла ко мне и сказала:

— Он пришел… Я боюсь…Разрешите лечь рядом с Вами — прошептала она, дрожа от страха.

Мне было неудобно, но я согласился ради того, чтобы помочь бедной женщине, которая впустила меня в свой дом, когда мне грозила опасность. Красивая женщина с распушенными нежными волосами легла рядом со мной, и сказала:

— Обнимите меня крепче. Мне страшно.

Я обнял её за талию, а она прижималась ко мне. И тут тот таинственный человек перестал стучать в дверь.

— Ушел… — сказала женщина шепотом, и поблагодарила меня.

Я почувствовал её душистое дыхание, напоминающее запах розы, и в следующий момент наши губы невольно встретились. Её губы были мягкими, словно лепестки розы. Оказывается, страсть сильнее страха. Я забыл о страхе, обнимаясь с очаровательной женщиной, и не выдержал натиска чувств. Это была самая незабываемая ночь в моей жизни.

После долгого интима мы расслабились, и я спросил у женщины по имени Вагиторглабсяра, кто это всё-таки был, тот таинственный человек, который постучал в дверь и шепотом просил её впустить его в дом.

— Это злой бродячий дух моего любовника, который при жизни работал большим чиновником и угнетал свой собственный народ — сказала Вагиторглабсяр. Он сажал в тюрьму многих ни в чём неповинных людей, предъявляя им сфабрикованные обвинения и убивал их в карцерах под зверскими пытками за то, что они прямо говорили, что он несправедливый подлый тиран, кровожадный злодей и трус. Как-то раз угнетенный народ, все честные люди, тайно договорившись между собой, вместе громко и хором прокляли его, и спустя три дня он заболел неизлечимой болезнью. Три года он мучился, не мог ни есть, ни пить, ни спать. На него перестали действовать обезболивающие препараты, и после долгих мучений он в отчаянии выдернул все вставленные в него трубки, через которые он питался, и через несколько минут умер. Но после своей смерти его душа не смогла улететь из за тяжких грехов, который он совершил при жизни, из за проклятие угнетенного народа и он стал скитаться по этой трассе в виде огромного осла. Иногда он приходит ко мне по ночам, когда светит луна, но я его не пускаю в дом. Боюсь. Прогоняю его, угрожая ему чесноком, солью и перцем. Сегодня у меня кончились эти вещи, поэтому я боялась. Если хотите знать, у нас есть один незаконнорожденный сын, который умер в автоаварии. Он, между прочим, тоже блуждающий призрак. Зовут его Гузаавей. Он сейчас занимается, бог знает чем. Говорят, что он ездит на своей призрак-машине в Россию — сказала женщина.

Услышав такое, я окаменел в ужасе. Не знаю, когда и как я вылетел из низкого злополучного домика, как остановил попутный транспорт и как добрался до ближайшего города — завершил свой рассказ Павел Спиридонович и, щелкнув зажигалкой, закурил очередную сигарету.

118 глава Гнев народа

Находясь в больнице, Далаказан Оса ибн Коса решил, что отныне он не будет давать неблагодарным ученикам уроки по птичьему языку и литературы. Тем более, что каждый раз, когда Гурракалон приезжает его навестить, он предлагает ему престижную работу в своем совместном русско-узбекском предприятии, которое он собирается открыть на базе своего запустевшего дома. В частности, Гурракалон сказал, что есть вакантное место сторожа, и Далаказан может работать в этой должности, если, конечно, захочет. Конечно, он хочет. Работая сторожем, он параллельно может писать диссертацию на тему «Развитие и различие между диалектами языков Феникса, Жар-птицы, Гамаюна и Какнуса». Заодно он восстановит свои расшатанные нервы тихими лунными ночами в родном Таппикасоде, разговаривая с совой или с летучими мышами на птичьем языке. Работать сторожем легче, чем учить школьников в шкаф-школе. Гурракалон говорит, что построит для него специальную сторожевую будку. А зачем? Ведь есть же у Далаказана шкаф-школа оснашенная сверхсовременными компютерами и телефонами, которые нарисованы химическим карандашом прямо на стене. Остается только поменять вывеску — и всё. Далаказан так и сделал. Сразу после того, как врачи выписали его из больницы, он первым делом поменял вывеску на шкаф-школе на новую с надписью: «Сторожевая будка господина сторожа Далаказана Оса ибн Косы». И начал работать сторожем, охраняя запустевший дом Гурракалона, шагая туда-сюда босиком по глубокому снегу с огромной шкаф-будкой на плечах. Гурракалон сказал ему, что на днях из России должны привезти станки для совместного предприятия, на котором будут производиться качественные целебные валенки из высокосортной овечьей шерсти. Хотя станки пока еще не поступили, но Далаказану было, что охранять. Местные фермеры привезли и оставили во дворе вшывый шерсть с клопамы, которые откладывали яйца. Гурракалон, будучи новым директором совместного предприятия, бегал день и ночь по инстанциям, чтобы утвердить свой бизнес план, получить в милиции круглую печать с треугольным штампом, зарегистрировать предприятие в отделе юстиции и открыть в банке расчетный счет. Далаказан стал сторожить овечью шерсть.

Однажды ему очень захотелось сходить в туалет под открытым небом, который располагался, как известно, в юлгуновых зарослях. Когда он сидел среди юлгунов вздувая свои шейные артерии и краснея от напряжения, около стратегически важного объекта неожиданно появились пузатые люди в штатском с толстыми папками под мышками.

— Интересно, во сколько начинает работать это совместное предприятие? Что-то рабочих тут не видать. Или они работают в подземелье? — сказал один из них, который был в черной шляпе.

— Да, да, Вы правы, это вполне возможно. То есть они, таким образом укрываются от уплаты государству налогов! — предположил другой. Третий начал стучать в жестяные ворота.

Далаказану пришлось прервать важный процесс и подняться с места. Он поспешно поднял штаны и побежал босиком по скрипучему снегу, с огромной сторожевой шкаф-будкой на плечах, туда, где толпились незнакомые люди. (После того, как алкоголики отобрали у него шкаф, он никому не доверял и носил его всегда с собой, на своих плечах. — Примечание автора).

— Кого вам угодно, господа?! — сказал он, подойдя им.

— Аа-аа, Вы директор совместного предприятия «Аль Искандер-Гурра»? — спросил человек с маленькой головой, в большой шляпе и в кожаной куртке.

— Нет, я — сторож — сказал Далаказан и добавил: — Мое имя Далаказан Оса ибн Коса.

Хорошо одетые люди удивлённо окинули взглядом Далаказана с ног до головы с интересом слона, который глядит на мышь.

— Сторож?! — спросил человек в галстуке голубого света.

— А что, не похож? — ответил Далаказан вопросом на вопрос.

— Ну, а где тогда Ваш сторожевая будка?! — спросил другой, который был в пальто с каракулевым воротником и в такой же папахе.

— Вот она, моя сторожевая будка. Я её ношу всегда с собой. А разве не видно вывески, которую я буквально вчера поменял. Или Вы читать не умеете? Я имею в виду на латинский шрифт. Между прочим, это сторожевая будка недавно была шкаф-школой, и я давал в ней уроки птичьего языка и литературы. Я умею разговаривать с птицами на ты. Я — ученик великого народного врача товарища Космодромова, который работает в больнице, где лечатся больные, страдающие болезнью, связанной с душой — сказал Далаказан, еще больше удивляя пузатых людей с двойными подбородками.

— А у Вас в сторожевой будке есть все необходимое противопожарное оборудование? Я имею в виду пожарный щит, огнетушитель, песок, топор с красной рукояткой и, наконец, ведро с конусообразным дном, тоже покрашенное в пожарно-красный цвет? — спросил человек в плаще с погонами.

— Нет. А на фиг мне эти допотопные ненужные вещи? Спрашиваете тоже. Сейчас на дворе ХХI век! Век технического прогресса, век космоса и компьютеров! В случае пожара я могу позвонить по телефону через компьютер, который находится в моей сторожевой будке. То есть нарисованный химическим карандашом на стене. Если у пожарной команды не работает телефон, это тоже не беда. Я включаю свой компьютер, открою свою электронную почту и пошлю им сообщение о том, что горит наше совместное предприятие — объяснил Далаказан.

— Хорошо, господин сторож, хорошо. Тогда ответьте на мой деликатный вопрос. А Ваша сторожевая будка застрахована? — задал вопрос чиновник в тюбетейке, завернутой в полиэтиленовый пакет.

Далаказан хотел было ответить на это вопрос, но тут человек с деревянными зубами задал страшный вопрос:

— Нет, Вы сначала ответьте на мой вопрос:

— Вот Вы сказали, что были учителем и давали ученикам уроки птичьего языка и литературы. В какой школе вы преподавали? Кто был директором этой школы? Это школа была частной или принадлежала государству? Если она была частная, то каким образом Вы платили соответствующие налоги государству? Есть ли у Вас квитанции, подтверждающие, что Вы действительно платили налоги? — спросил он.

— Нет, ничего такого у меня нет. Потому что в этой частной школе я сам был директором, сам замом и завучем, пионервожатым и завхозом, сам же был и сторожем. Уборку тоже делал сам. Я давал уроки школьникам совершенно бесплатно исходя из чувство патриотизма и на благо нашей необъятной страны, где процветает демократия словно узбекский урюк весной! — ответил Далаказан.

— Аха, вот как! — удивился — чиновник с деревянными зубами. Значит, Вы превратили народное образование в семейный бизнес?! Учитель в наше время, ну в смысле, в системе рыночной экономики никогда, нигде и ни при каких условиях не будет давать уроки бесплатно. Это однозначно! Чтобы преподавать бесплатно, учитель должен быть душевно нездоровым человеком! А нездоровому человеку заниматься преподаванием в школе — это просто преступление! А людей, которые работают из чувства патриотизма нет и не бывает в наши время! — сказал чиновник с деревянными зубами.

— Почему Вы не верите моим словам, господин чиновник с деревянными зубами? Если Вы не верите мне, то можете спросить у моего ученика, пузатого милиционера с лысой головой, с ученической сумкой за плечами. Он подтвердит мои слова на птичьем языке — оправдывался Далаказан.

— Нет, я не знаю никакого ученика, пузатого милиционера с лысой головой, да еще с ученической сумкой за плечами, и знать не хочу. Я верю только документу и закону. Так что не морочьте мне голову. Я должен опечатать Вашу сторожевую будку — сказал чиновник с деревянными зубами и начал опечатывать двери шкафа Далаказана, который в отчаянии начал беспрестанно кричать во весь голос:

— Жить — жии-и-ить житталалалулалулааа! Жить — жи-ии-ить житталалулаллаааа!

Услышав его крик, прибежали таппикасодчане и спросили у Далаказана, мол, что случилось? Далаказан объяснил им ситуацию, и таппикасодчане пришли в ярость.

— Что вы делаете, чиновники?! Ведь Далаказан Оса ибн Коса заслуженный человек! Учитель птичьего языка, который работает годами не получая зароботную плату и, никогда никому не жалуется. Вместо того, чтобы наградить его государственными наградами, вы оскорбляете пламенного патриота нашей независимой страны и ученого орнитолога, знающего птичий язык! — кричали они.

— Вы не вмешивайтесь в политику, если не хотите сгнить в концентрационных лагерях нашей многострадальной родины! — заорал взбешенный чиновник с деревянными зубами, обращаясь к толпе. Идите лучше в поле и собирайте хлопок! Не мешайте нам работать! Мы не только опечатаем сторожевую будку этого человека, но и прикроем его лавочку, то есть закроем на засов совместное предприятие тоже, поняли?!

В ответ на гнусные слова чиновника с деревянными зубами, таппикасодчане еще сильнее разгневались, и кто-то из них громко сказал:

— Как это закроешь совместное предприятие, начайник! Ты что, враг народа что ли?! Бедный Гурракалон, жертвуя своим запустевшим домом, хочет открыть совместное предприятие, стремясь создать новые рабочие места в стране и обеспечить народ работой, а ты хочешь закрыть!

— Мы Таппикасодчане не допустим этого! — скандировали таппикасодчане. А ну-ка уходите сейчас же отсюда! Не то мы завтра выйдем на митинг и начнём требовать у власти уволить таких чиновников, как вы! Убирайтесь вон из нашего Таппикасода, уроды!

Испугавшись всеобщего народного гнева, начальники, сели по своим машинам и спешно уехали.

119 глава Полет Далаказана

— Жить-жить — житталалалу — лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула! — радостно кричал Далаказан, когда начала надвигаться гроза, сверкая молниями и раскатами грома. Резко поднявшийся ветер забился в рубаху Далаказана, раздувая её, словно парус пиратского корабля в Карибском море. Он бежал с огромным шкафом на спине, внутри которого сидел Поэт Подсудимов со своей женой Сарвигульнаргис. Он работал, внося поправки в пожелтевшие рукописи, в которых были запечатлены его печальные хокку об одиночестве и о луне, сияющей над тихим ночным причалом, о песнии сверчков и пении хоровой капеллы береговых лягушек. Но Поэт Подсудимов никак не мог собраться с мыслями из-за раскатов грома, которые напоминали взрывы бомб в горячих точках планеты, где умирают ни в чем неповинные люди. Где матери сходят с ума, глядя на разорванные трупы своих любимых детей и проклинают во весь голос тех людей, которые из-за наживы провоцируют войны, из-под тишка стравливают враждующие стороны различных стран под лозунгами религиозного и националистического толка.

— Дадаси, я боюсь и беспокоюсь о наших детях, которые пошли на луг пасти козу. Дай Бог, чтобы наших тройняшек не унесло шквальным ветром — плакала Сарвигульнаргис.

— Да ты не беспокойся о них, моя дорогая. Наши дети выйдут целыми и невредимыми с мешками с зерном на плечах, даже если их бросят в молотилку зерноуборочного комбайна — успокоил жену Поэт Подсудимов.

Тут грянул такой сильный гром, что даже шкаф-квартира треснула. Поэт Подсудимов нагнул голову от испуга, как военачальник, который сидит в подземном блиндаже во время авиаудара, когда с воем летят бомбы и снаряды и тяжелые вражеские бомбардировщики. Он крепко обнял жену, словно спасательную подушку автомобиля, которая автоматически выскакивает при дорожном происшествиии.

— Это все дело рук проклятого городского колдуна Санатория Самоварича! Да, это он вызвал природное бедствие! Зачем, вообще, я помог ему тогда в поисках шикарного дупла тутового дерева в престижном районе наших полей? Ну и дурак же я! Купил дубинку на свою голову, которая не болит! Ведь раньше такие природные аномалии не наблюдались в этих краях! Теперь вон, какие громы гремят, сотрясая землю и небо! В такой суматохе невозможно что-либо писать, сочинять стихи или написать, например хокку про осенний ночной туман, сквозь который призрачно просматривается скользящий фарфоровый диск озябшей луны! — жаловался Поэт Подсудимов, наливая в консервную банку саке. Потом залпом осушив банку (консервную, разумеется), он закусил репой.

А Далаказан между тем бежал под хлынувшим дождем, вес мокрый, и выкрикивал во всю глотку лозунг бедняков всего мира:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Потом по крыше шкаф-квартиры начал стучать крупный град.

— Ну, и погодушка! — сказал Поэт Подсудимов, опустошая консервную банку, наполненную очередной порцией крепкого саке.

У него екнуло сердце, когда сквозь шум дождя и града он услышал жалобное блеяние козы и милицейский стук в дверь передвижной шкаф-квартиры.

— Ой, это наверно наши бедные дети! — сказала Сарвигульнаргис.

Она быстро открыла дверь шкаф-квартиры настежь, и первым, кто ворвался в квартиру Далаказана Оса ибн Косы был один из тройняшек Маторкардон с мокрой чалмой на голове.

— Давай, подними козу и затолкни её в шкаф-квартиру, Чотиркардон! А ты чего смотришь, Буджуркардон, помоги ему! — кричал Маторкардон, притягивая на себя веревку козы.

Ему стал помогать Поэт Подсудимов, который взял козу за рога. Буджуркардон с Чотиркардоном пинали по вымей козы, чтобы она усмирилась. Сарвигульнаргис тоже подключилась. Долго пыхтя и кряхтя, они, наконец, подняли козу, которая жалобно блеяла, испуганно тараща свои выпуклые глаза при ярком свете молнии и раскатах грохочущего грома. При свете молнии коза напоминала Поэту Подсудимову рогатого шайтана с белой бородой. Когда ребята успешно забрались в шкаф-квартиру, Сарвигульнаргис плотно закрыла дверь.

— Слава Аллаху, что нам удалось, наконец, пробраться в нашу крепость! — сказал Маторкардон, выжимая свою мокрую от дождя чалму.

— Слава тебе, Господи Иисуси, слава за то, что ты спас рабов своих грешных! Спаси и благослави! Во имя отца и сына и святага духа — амин! — молился Чотиркардон, широко крестясь, и глядя в потолок шкаф-квартиры Далаказана Оса ибн Косы.

— Пионер, будь хотов к природным бедствиям! — крикнул из темного угла Буджуркардон, и ответил сам себе, словно эхо в горах:

— Увсехда хотов!

Потом пробормотал:

— Жаль, что нет у меня пионерского барабана.

Поэту Подсудимову стало жалко его, и он сказал:

— Ты, энто, Буджуркардон, прости меня, сынок, за то, что я сломал твой барабан. Вот когда принесём в жертву нашу козу, я подарю тебе её шкуру и ты натянешь её на свой порванный барабан — сказал он.

Буджуркардон молчал, как старик, кружку которого сломали по неосторожности его внуки. А Далаказан радостно бежал по скользкой тропинке с тяжелой шкаф-квартирой на спине и кричал:

— Поэт Подсудимов ака-ааа-аа! Держитесь за поручни и пристегните ремни безопасности, если, конечно, они е-еее-есть! Мы сейчас полети-ии-им! Я многие годы изучал и выучил птичий язык и литературу, защитил диссертацию об особенностях их поэзии, о диалектах в их уникальном языке, мечтая все время о том, что я тоже когда-нибудь полечу как птица-аа-аа! Вот, кажется, пришло время, и теперь мы вместе с Вами полетим в теплые краяа-аа-аа! Нам предстоит долгий и длительный полет над лазурными морями, над горными хребтами и над изумрудно — зелеными океанамииии! Жить-жить — житталалалу- лалулаааааа! — Жить-жить — житталалалу- лалулааааааа! — кричал он непрестанно.

Дождь все еще шел, сверкала молния и гудел ветер, словно огромная колония диких пчел. Гром грохотал и рычал, словно стая голодных и свирепых львов в долинах далекой Танзании.

Тут случилось нечто неожиданное. Прогнившие половые доски в шкаф-квартире господина Далаказана Оса ибн Косы неожыданно вывернулись, и семья Поэта Подсудимова провалилась в бурляший арык вместе с козой.

А Далаказан тем временем поднялся в воздух, но, к сожалению, ударившись о дерево, с грохотом свалился на грешную землю. Он лежал потеряв сознание около своего шкафа, словно человек, который плачет, целуя грунт своей родины, вернувшись из — за границы через долгие годы.

120 глава Зимняя рыбалка

— Да ну их на фиг, не буду открывать никакого совместного предприятия — говорил сам себе Гурракалон, плетя из прутьев коническую вершу рыбаков. Я составил бизнес план, собирал все документы, бегая, блин, туда-сюда целыми днями, а они своими дурацкими придирками кровь всю мою испили, бюрократы несчастные. Езжу к ним каждый день, с раннего утра, сижу в прихожей, ожидая этих коррупционеров, а они не принимают меня. Когда подходит моя очередь, они, как назло, уходят то ли на обед, то ли еще куда. Бывает, жду чиновников с утра до самого вечера, а их секретарши к концу рабочего, дня закрывая контору, говорят, Фаланчы Фистончиювуч (Петров, Сидоров, Иванов) вышел через черный ход, и поехал в составе комиссии проверять работу директоров новых совместных предприятий. Накануне я тоже сидел в приемной у одного чиновника и — раз, значит, подходит ко мне один тип с кошачьими глазами и предлагает свою услугу. Я, грит, являюсь брокером и скажу вам по секрету как профессионал, не сидите тут, напрасно тратя свое время. Если хотите, зарегистрировать Ваше совместное предприятие, лучше пожертвуйте зелеными заокеанскими деньгами, и я, грит, передам их, кому следует. Вот тогда, грит, Вы увидите собственными глазами настоящее чудо. То есть Ваше совместное предприятие «Аль Искандер — Гурра» тут же, грит, откроется как сказочная пещера при словах «сим — сим». Я говорю, откуда я возьму зелененькие, ежели нету у меня даже отечественных денег. А он говорит, да Вы не волнуйтесь, деньги, грит, будут. Я говорю, как это, будут? А Вы, грит, возьмите кредит в нашем банке, и отдайте деньги нашему боссу — вот и вся сказка. На счет документов тоже не стоит беспокоиться. Есть, грит, у меня друзья в банке. От Вас требуется только подпись. Остальное, грит, ребята сами в аккурат всё сделают. Я не согласился, зная, что долг нужно будет вернуть и с процентами. Как же я могу вернуть долг, ежели мне придётся отдавать его с процентами этому взяточнику-насяльнику (начальнику). Слава Богу, я еще не сошел с ума. Тем более, у меня дети, две жены, свекровь, одним словом, большая семья. Вчера вечером поехал я в Таппикасод, чтобы узнать, не привезли ли станки из России. Приезжаю туда, а там Далаказан Оса ибн Коса бегает вокруг нашего запустевшего дома босиком по глубокому снегу и нервно кричит:

— Жить — жии-и-ить житталалалулалулааа! Жить — жи-ии-ить житталалулаллаааа!

Я еле остановил его и спросил что, говорю, стряслось? Он грит, простите, Гурракалон Коптасомонувуч, я больше не буду работать сторожем на Вашем совместном предприятии, у которого нет перспектив на будущее. Пришли, грит, ко мне пузатые чиновники с толстыми папками в подмышках и чуть не арестовали меня. Я зашел в свою сторожевую будку и много раз пытался позвонить вам и в отделение милиции, а также своему ученику отличнику, пузатому милиционеру с лысой головой и с ученической сумкой за плечами. Звоню трясущимися руками по телефону, нарисованному на стене шкафа будки, но всё безрезультатно. Потом включил компьютер, вошел в интернет, и по своей электронной почте, тоже нарисованной на стене, отправил Вам э-мейл. Но и это не сработало. У вас телефон и электронная почта работают или нет? Хорошо, что Таппикасодчане пришли на подмогу и выгнали жадных чиновников прочь. Эти бюрократы, сволочи, даже моего больного сторожа не оставили в покое. Самое смешное, те фермеры останавливают меня на улице, и один из них говорит, ты, грит, это, Гурра, когда отдашь нам наши кровные деньги? Учти, у нас есть двусторонний Договор, который ты подписал, и где говорится о том, что согласно этому Договору ты обязался платить нам за поставку овечьей шерсти. Мы, грит, привезли шерсть и сдали её на хранение сторожу по имени Далаказан Оса ибн Коса. Ты, это самое, гони наши бабки, не то мы будем вынуждены обратиться в арбитражный суд. Я говорю, чуваки, о какой шерсти вообще идет речь? Не смешите меня, пожалуйста. Я видел вашу так называемую «овечью шерсть», в которой кишмя кишат вши, клопы и блохи. Они кусают нашего бедного сторожа Далаказан Оса ибн Косу, и он день и ночь беспрестанно чешется, расписывая свое тело кровавыми бороздами. А когда наше совместное предприятие начнет производить валенки, рабочие валялщики тоже будут чесаться, и не смогут выполнить производственный план. Тем более, у нас опасные станки, которые будут травмировать руки наших рабочих, когда они, потеряв бдительность, будут чесать свои ноги от укусов вшей, блох и клопов. Что тогда? Это еще ничего, по сравнению с распространением опасной эпидемии по всей стране из-за вшей, блох и клопов, которые откладывают яйца в валенках. Ну, прикиньте сами, товарищи фермеры, кто возьмёт ответственность на себя, если люди, надевшие наши валенки, начнут вымирать от чесотки и от сибирской язвы, образуя на улицах горы трупов? Ну, кто? Вы что ли? А вы говорите, овечья шерсть. Какая овечья? Может, вы привезли нам собачью или кошачью шерсть, на которые у наших многоуважаемых покупателей в Европе, Азии и Америке — аллергия. Вот вам, и партнеры по бизнесу. Мало того, друг мой Александр Березанский тоже не сдержал свое слово. Он не поставил мне станки, которые обещал. Теперь я и друзьям своим не верю. Лучше сплету эту вершу и пойду на рыбалку с сыном Мекоилом на реку Джуга. Рыбалка успокаивает нервы. Заодно привезем дрова на санях, правильно, сынок? — сказал Гурракалон, бегло бросив взгляд на Мекоила.

— Да, папа — сказал Мекоил.

— Ой, как интересно! А мне можно тоже пойти с вами на рыбалку? — спросила Лариса.

— Нет, дорогая, моя. Тебе нельзя, ты беременная. Ты не можешь ходить по глубокому снегу и, тем более, по заснеженной тропинке сквозь заросли юлгунов трудно продвигаться. Там я видел вокруг берега крутых и глубоких оврагов. Неосторожный человек может покатиться по крутому спуску прямо в быстротечную реку и сломать ледяной покров воды. Вы женщины, сидите дома у теплого очага и ждите. Рыбалка — дело мужское. Если будет хороший улов, мы с сыном Мекоилом принесем рыбы, и вы её пожарите или приготовите вкусную уху — сказал Гурракалон, продолжая плести рыбацкую вершу.

Зулейха подняла скандал, плача в истерике и крича, что она тоже хочет пойти с ними на рыбалку. Гурракалон еле успокоил её. Он с Мекоилом, который заметно окреп за эти годы, долго возился и, наконец, они завершили работу, сплетя хорошую вершу, с помощью которой можно было ловить рыбу. Когда всё было готово, они положили вовнутрь верши приманку и привязали к ней длинный крепкий аркан. Потом Гурракалон взвалил на плечи уникальную снасть и отправился в путь. За ним последовал Мекоил, который шёл, волоча сани с мешками для дров, топором, ломом и дрелью. С севера дул холодный ветер, поднимая снежную пыль и образуя вихри. Глядя на замершие человеческие и собачьи следы, не трудно было догадаться, насколько морозной была минувшая ночь. В селах, известное дело, не убирают снег, как в больших городах. В этих краях не работает снегоуборочная техника, да и сами люди здесь обычно не убирают снег. Сельские люди живут в гармонии с матушкой природой и принимают её сюрпризы как должное. Снег убирает только весна, безо всяких там снегоуборочных машин, или, скажем так, без лопаты. Она приходит на цыпочках, словно балерина, ночью, когда люди спят крепким сном. Некоторые просыпаются от хрустального звука тающего снега, когда высоко в небе светит луна, образуя вокруг себя огромный светлый круг. Но это весной. А в данное время в Комсомолабадских степях царит седая зима, и трещат небывалые морозы. При таком морозе человек должен двигаться, если он не хочет замерзнуть. Гурракалон был по природе романтиком и любил больше просторы, безлюдные ночные улицы, лунные берега, белую тишину заснеженных полей больше, чем шумные города, где люди обманывают и убивают друг друга ради наживы. Любил он также рыбалку и охоту на диких зверей. Раньше у него было охотничье ружье, двустволка тульского производства. Его забрал когда-то участковый милиционер, по указанию властей, которые решили конфисковать огнестрельное оружие у населения, опасаясь вооруженного восстания народа против существующей в стране тотальной диктатуры.

С такими мыслями Гурракалон шагал по снегом покрытой дороге в сторону обледенелой реки Джуга. Вокруг было такая тишина, что когда Гурракалон с Мекоилом вышли на улицу, им казалось, что звук их скрипучих шагов с треском ударял по саманным дуалам и стенам низких домов.

Наконец, они вышли в заснеженные просторы и через поле направились в сторону берега реки Джуга. Придя к берегу, Гурракалон велел Мекоилу оставить сани наверху, взяв с собой лом и дрель. Мекоил сделал, как сказал отчим, и они осторожно начали спускаться вниз, по крутому спуску, опираясь ногами в юлгуны, которые росли на берегу. Вдруг Гурракалон испуганно закричал. А напугал его Мекоил, который, поскользнувшись, покатился вниз, ломая белые от снега юлгуновые заросли. К счастью, лёд был толстый и не раскололся. Случись это летом, Мекоила точно унесло бы волной по течению этой быстротечной узкой степной реки. Мекоил тоже испугался, но не заплакал. Он тут же встал, улыбаясь Гурракалону, стряхнул снег с одежды и надел шапку-ушанку, которая слетела с него при спуске.

— Я же тебя предупреждал, сынок, что при спуске нельзя спешить. Это очень опасно. Я знаю эту науку с детства, так как я родился и вырос на берегу реки Тельбадайро в моем родном Таппикасоде. Хорошо, что река сейчас замерзшая, иначе… — сказал Гурракалон.

После этого отчим с приемным сыном с помощью лома прорубили большую прорубь. Вот тогда они увидели и почувствовали сильное течение, которое бурлило подо льдом. Потом они осторожно опустили в прорубь коническую вершу и крепко привязали конец веревки к стволу маслины, которая росла у самой реки. Хотя этот вид рыбалки требовал от рыбака сил и труда, но отчиму и его приемному сыну оно доставляло огромную радость, душевный праздник.

— Вот теперь мы можем спокойно пойти рубить дрова, сынок. Перед уходом проверим вершу. Если попадётся рыба, заберем её и обрадуем членов нашей семьи, Пожарим рыбу и сварим уху — сказал Гурракалон.

После этого, взяв с собой инструменты, они поднялись наверх и, волоча сани с мешками, направились в сторону снежных дюн, где можно было нарубить дров из засохших саксаулов, которые очень хорошо горят в печке.

121 глава Мосье Турвель Дерьмантьен

Хотя раньше Гурракалон рыбачил вершами, но тут он впервые испытал трудности с такой рыбалкой. Оказывается, в таких узких и быстротечных реках не трудно опустить вершу в прорубь, но вытаскивать её обратно из воды не так уж просто. Потому что из-за быстрого течения верша становится такой тяжёлой, что поднять эту тяжесть трудно даже штангисту с мировым именем. Но Гурракалону с Мекоилом это удалось. После многих попыток они, наконец, вытащили вершу из проруби. В верше трепетали примерно пятнадцатисантиметровые сазаны и окуни такого же размера. Отчим с приемным сыном обрадовались такому улову и, глядя друг на друга, счастливо улыбались.

— Не плохой улов, сынок! — сказал Гурракалон.

Открыв маленькую форточку, он сунул руку в вершу до самого плеча и начал вытаскивать рыбу и бросать одну за другой на снег. Мекоил сложил всю рыбу в мешок. После этого они вдвоем снова подняли вершу и осторожно опустили в воду. Завершив работу, они поднялись наверх и, волоча сани, загруженные дровами, пошли в село. Рыба всё еще трепеталась в мешке, который лежал на мешках с дровами. Когда они пришли домой, члены семьи обрадовались, увидев огромный запас топлива и большое количество рыбы. Особенно сильно радовалась Зулейха, когда пустили рыбу в ведро с водой. Гурракалон с Ларисой почистили рыбу, а Светлана Николаевна с Фаридой, подогрев масло в казане, начали жарить её. В воздухе на всю махаллю начал распространятся запах жареной рыбы. Первую порцию Светлана Николавена дала детям, очистив рыбу от тонких костей, чтобы они случайно не застряли у них в горле. Когда пожарили всю рыбу, все сели за стол и начали есть с аппетитом, расхваливая еду, которую послал им Бог.

— Мясо пресноводной речной рыбы вкуснее, чем рыба, выращенная в прудах рыбхозов — сказала Светлана Николаевна.

— Да, Светлана Николаевна Вы правы — сказал Гурракалон с наслаждением жуя ломтик рыбы.

Вдруг Фарида начала тихо плакать, тряся плечами. Все прекратили жевать, с удивлением глядя на Фариду.

— Чего ты плачешь, моя дорогая? Рыбу что ли жалко? — сказал полушутя Гурракалон.

— Нет, не рыбу мне жалко, нет. Жалко Ильмурада. Просто я подумала, бедный мой сыночек сидит в тюрьме ни в чем не виноватый. Небось, он недоедает в тюрьме. А я сижу здесь и рыбу ем. Сидел бы сейчас он рядом с нами, и тоже ел бы рыбу… Вы, ешьте, не обращайте на меня внимания… Простите, ради Бога, Светлана Николаевна, Лариса, простите… — сказала Фарида, вытирая слезы с глаз.

В этот момент пришел почтальон, и Мекоил пулей побежал к нему. Когда он вернулся обратно, выяснилось, что пришло письмо от подруги Фариды художницы Фатилы, которая уехала в Париж.

— Дай-ка сюда — сказал — Гурракалон, вытираясь полотенцем и протягивая руку к конверту. Распечатав его, он начал читать письмо. Вот его содержание:

Привет из далекого Парижа!

Здравствуйте Фарида Гуппичопоновна!

Так как у вас дома пока нет не только Интернета и электронной почты, но даже и компьютера, я решила писать письмо по старому и отправить его, как раньше, в конверте обычной почтой.

Сперва хочу спросить о Вашем здоровье, а также о здоровье Ильмурада, Светланы Николаевны, Ларисы, Гурракалон-аки и, конечно, о самочувствии Мекоила и Зулейхи. Как, вы все живы и здоровы? Не болит ли Ваша нога? Лариса еще не родила? Дай Бог всем вам крепкого здоровья и долгой жизни! Если спросите у меня как я поживаю, то я должна сказать, что живу в самом центре Парижа. Рядом с домом, где я живу, течет знаменитая река Сена. До Эйфелевой башни рукой подать. Из окна своей квартиры я каждый день вижу знаменитый Собор Парижской Богоматери «Нотр Дам де Пари», знаменитый квартал Монмартр, Елисейские поля, Триумфальную Арку и, конечно, музей Лувр. Здесь женщины покупают себе дорогие духи, не так как у нас: в маленьком флакончике за баснословные деньги. Тут парижанки покупают духи канистрами, иногда цистернами. Я слышала, у одной женщины есть даже огромный бассейн, наполненный дорогими духами. Она каждый день купается в этом душистом бассейне, прыгая в него с высоты, делая в воздухе двойное сальто с пируэтом, ныряет и плавает. После этого, позавтракав, она едет на работу, вся благоухая. Ночью верхняя часть Э́йфелевой ба́шни светит, словно раскалённая до накала. Париж не только днем, но и ночью тоже прекрасно выглядит, весь в огнях, как будто ночная темнота не касается этого города. Каждый раз, когда я вижу статую Наполеона Бонапарта, то сразу вспоминаю своего мужа художника баталиста Хорухазона Пахтасезонувуча и плачу. Был бы он рядом со мной, он точно написал бы портрет этого полководца, который завоевал чуть ли не полмира, пока не встретил в русских лесах Михаила Илларионовича Кутузова. Вы ни куда не спешите, Фарида Гуппичопоновна? Аа-аа-а, едите рыбу? Ну, это хорошо. А то я боюсь отнимать Ваше драгоценное время. Короче, живу я в этой дыре, рисую денно и нощно. Спать хочется, но я не могу спать в таком шумном и светлом городе. Хоть бы отключили свет, как у нас в Узбекистане. Ну, что поделаешь, ежели эти французы не умеют экономить электроэнергию. Недавно я поднялась на Эйфелеву башню. С верхней части этой башни виден весь Париж как на ладони. Внизу машины кажутся маленькими как жуки, а люди как муравьи. Я установила треножник, и хотела было нарисовать этот пейзаж, но тут увидела курносого человека с длинными волосами, худощавого телосложения, который сказал:

— Прощайте, мадам Антуанетта! Теперь для меня нет смысла жить на этом свете. Как я Вам верил и как Вас любил! А Вы обманули меня среди бела дня. Я думал, что Вам всего лишь восемнадцать лет! А оказалась восемьдесят! Вы сделали себе пластическую операцию! Когда Вы сидели в сортире, я случайно увидел Ваш паспорт и подумал, что этот паспорт принадлежит какой-то старухе. Но прочитав фамилию, имя и отчество я ошалел от удивления. Паспорт оказался Вашим. Смотрю, Ваш год рождения — 1930. Потом, как не странно, Вы признались в этом и сказали, что на протяжении своей жизни Вы были замужем 80 раз, то есть каждый год меняли мужа, словно чулки. Потом Вы умерли. Вот тогда и я узнал, что у Вас двенадцать детей. Теперь Ваши сыновья хотят посадить меня, обвиняя меня в убийстве Вас. А я вовсе не хочу сидеть за решеткой. Зачем мне сидеть в тюрьме? Что я там потерял, вообще? Лучше брошусь вниз с этой знаменитой башни, чем сидеть в тюряге, убивая блох и клопов, за преступление, которое я не совершал! Ну, что могу сказать напоследок? Как говорится, не орювуар, а бонжур, Мадам Антуанетта! До встречи в аду! С уважением, любящий Вас во веки веков Турвель Дерьмантьен — сказал курносый человек с длинными волосами, худощавого телосложения, который стоял на краю башни.

— Мосье Турвель Дерьмантьен! Постойте! Не бросайтесь с башни! У Вас вся жизнь впереди! Не сжигайте свой матрац из-за каких-то блох! — сказала я, стараясь удержать его.

Но Турвель Дерьмантьен не послушал меня и полетел вниз. Я в ужасе одеревенела. Потом узнала, что бросившийся с башни мосье Турвель Дерьмантьен был актером, и он играл роль самоубийцы. Турвель Дерьмантьен прыгнул на батут пожарников, который держали внизу киношники. Потом этот актер попросил у меня прощения за то, что напугал меня во время съемок и дал мне автограф. Я тут же простила его и спросила, не боится ли он прыгать с такой высоты. Он, говорит, не-а, не боюсь. Я, грит, как-то привык к этому, прыгая часто в окно моих любовниц, когда их мужья непредупредив возвращаются из командировки.

Вот такие вот дела, Фарида Гуппичопоновна.

На этом я закругляю свое короткое письмо.

С наилучшими пожеланиями,

Фатила.

Выслушав письмо своей далекой подруги, Фарида заулыбалась, и у всех поднялось настроение. — Ну, Фатила, а? Я её видел буквально неделю назад, а она уже в Париже! Человек не знает, что с ним будет через день, и где он очутится через неделю! — сказал Гурракалон, продолжая есть рыбу.

В этот момент, к удивлению всей семьи, в дверях с грустной улыбкой на устах, появилась Фатила.

— Ну и чудеса творит техника! Мы только что прочли её письмо, а она у нашего порога! Волшебство какое-то! Привет, парижанка, мадмуазель Фатильда — сказал Гурракалон, смеясь.

Фарида и Светлана Николаевна сильно обрадовались, увидев Фатилу. Лариса тоже. Все поднялись, и женщины стали здороваться с ней, обнимая и целуя её в щёку.

— Ну, с приездом, Фатилочка! Как хорошо, что Вы прилетели! — радостно обняла подругу Фарида.

— Ну, как там, в Париже? — поинтересовалась Светлана Николаевна.

— Да я пошутила, Светлана Николаевна. Никуда я не уезжала. Нет у меня денег на самолет — сказала Фатила, грустно улыбаясь.

122 глава Степная лиса

После того, как провалился план по открытию на территории Таппикасода узбекско-русского совместного предприятия по производству валенок, Гурракалон продал свой запустевший дом местному односельчанину и увез с собой в Комсомолабадские степи своего давнишнего соседа Далаказана Оса ибн Косу.

— Далаказан, я не могу оставить тебя в этих местах, друг мой. Ты можешь погибнуть в одиночестве. Кругом шляются алкаши, и они могут причинить тебе зло — сказал он.

На что Далаказан ответил:

— Я не боюсь алкашей, Гурракалон-ака — я больше всего боюсь пузатых чиновников с толстой папкой под подмышкой.

Перед отъездом они, по русскому обычаю, присели на дорожку на берегу реки Тельбадайро, и попрощались с рекой и родным Таппикасодом. Они хотели поехать автобусом, но так как Далаказан не влезал в двери автобуса, Гурракалону пришлось нанять грузовик, и они поехали в Комсомолабадские степи в кузове грузовика.

Когда Фарида увидела Далаказана, она громко заплакала от радости. Светлана Николаевна с Ларисой тоже обрадовались. Особенно сильно ликовали Мекоил с Зулейхой. Обнимая детей, Далаказан радовался как никогда, тайком вытирая слезы радости.

— Я вижу, вы заметно выросли и окрепли, мои маленькие друзья! Как я соскучился по вам! — сказал он, гладя детей по головке.

— Мы тоже соскучились, дядя Далаказан — сказал Мекоил.

Вокруг них собралась сельская детвора, и все с интересом глядели на Далаказана, который, несмотря на лютый холод, спокойно стоял босиком, в одной полосатой пижаме, словно узник концентрационного лагеря «Маутхаузен» времён Второй Мировой Войны.

Итак, Далаказан начал жить с Гурракалонами, установив свою шкаф-квартиру рядом с их домом. Фарида предложила Далаказану в качестве подарка теплую одежду и поношенные валенки, которые принадлежали Ильмураду, но Далаказан отказался принимать подарки.

— Спасибо, Фарида Гуппичопоновна, за заботу, но я закаленный, и если буду носить эти вещи, то я могу быстро заболеть и умереть — сказал он, объясняя свою позицию.

— Ну, ладно, Далаказанжон. Я хочу, чтобы Вы были всегда живы и здоровы — сказала Фарида.

Далаказан смущённо извинился за то, что говорил с птичьим акцентом, употребляя по привычке птичьи слова.

— Да ничего, Вы не переживайте, всё нормально. Даже, наоборот, это здорово, что Вы владеете птичьим языком. Вы теперь можете открыть шкаф-школу в центре совхоза «Истиклол», и будете давать уроки птичьего языка нашим детям — сказала Фарида.

— Да, Вы правы, Фарида Гуппичопоновна. Если мы хотим развивать науку в стране, то нам нужны не только школы, но и колледжи с университетами. А ещё я рад тому, что теперь имею возможность говорить на русском языке, беседуя со Светланой Николаевной и Ларисой Михайловной — сказал Далаказан Оса ибн Коса.

Услышав его слова в переводе, Светлана Николаевна с Ларисой согласились учить Далаказана разговаривать на русском языке.

Далаказану понравились своеобразные степные пейзажи вокруг.

— Давайте, ребята, залезайте в шкаф, я покатаю вас! — сказал он, обращаясь к детям.

Дети, радостно шумя, гурьбой залезли в шкаф и Далказан, нажав на рычаг, закрыл двери. Потом побежал босиком по снежным просторам, спотыкаясь в снегу и весело крича:

— Жить — жии-и-ить житталалалу — лалу — лааа! — Жить — жии-и-ить житталалалу — лалу — лааа!

Он долго бежал со шкафом на плечах по берегу степной реки Джуга. Вдруг он остановился, увидев женщину, которая установив треножник, писала зимний пейзаж на холсте, прикрепленном к планшету. Художница Фатила стоя, с кисточкой в руках, тоже замерла от удивления, глядя на Далаказана, который стоял рядом с огромным шкафом на спине.

— Стойте так и не двигайтесь! — сказала Фатила, беря другой планшет и поспешно размещая краски с кистью. Далаказан замер, и Фатила начала писать. Она работала с вдохновением, но Далаказану почему-то захотелось засмеяться и он начал улыбаться, еле подавляя смех. Он даже покраснел до ушей от напряжения.

— Стойте прямо, и будьте серьезны. Не надо смеяться, и не говорите ни слова. А то испортите картину! — сказала Фатила.

— Хорошо, апа, сказал Далаказан, стараясь придать лицу серьезный вид.

Но не смог. Он не выдержал и захохотал во весь голос. Дети в шкафу тоже хором засмеялись, глядя в зарешеченное окно шкафа Далаказана Оса ибн Косы. Между тем, Фатила успела запечатлеть серьезный вид Далаказана со шкафом на плечах, на фоне заснеженных дюн. Закончив картину, она подарила её Далаказану. Тот посмотрел с удивлением на свое изображение и сказал:

— Как интересно! Вы написали мой портрет быстро и точно! Как говорится, раз-раз — и на матрас. Спасибо за бесценный подарок, апа! Я эту картину повешу на стене своего шкафа рядом с портретом императора нашей страны, который я нашел на мусорной свалке — сказал Далаказан и, попрощавшись с Фатилой, продолжил свой бег по берегу со шкафом на плечах, катая детей.

Пока он бежал обратно к дому Гурракалонов, он весь вспотел и тяжело дышал, словно скакун после скачки. Потом он, сидя за столом в своем шкафу, пообедал едой, которую принес ему Мекоил.

На следующий день Гурракалон с Далаказаном пошли в дюны за дровами. Мекоил тоже пошел с ними, волоча за собой сани. Втроем они шли по снежному полю в сторону дюн, где росли саксаулы.

— Комсомолобадаские степи похожи на наш Таппикасод, так как здесь тоже есть река — сказал Далаказан, шагая босиком по снегу со шкафом на спине.

— Да, здесь не соскучишься. Мы с Мекоилом недавно рыбачили на вершу, и у нас был не плохой улов. Говорят, в этой узкой быстрой и глубокой реке есть рыбы величиной с акулу. Один рыбак хвастался, что рыба, которую он поймал в этой реке, касалась своим хвостом земли, когда её повесили за жабры на дерево — сказал Гурракалон.

— Ни фига себе — удивился Далаказан Оса ибн Коса, подкидывая шкаф на плечах, как бы поправляя его.

— Мы тоже можем поймать такую рыбу, пап? — спросил Мекоил.

— Ну, конечно. Только для этого нужна крепкая рыбацкая сеть. Я продал наш запустевший дом, и в данный момент у меня есть кое-какие деньги. Вот поедем в город и купим шелковую рыбачью сеть. Прикрепим её железными колышками к берегу и будем ловить большую рыбу, которая называется илонбаш, что в переводе на русский язык означает змеиная голова. Сейчас такая рыбалка просто невозможна, так как река замерзла. — сказал Гурракалон.

— Эх, скорей бы пришла весна. Мы бы поймали самую большую илонбашу — размечтался Мекоил.

За такими разговорами они подошли к дюнам и начали рубить топором чахлые саксаулы и выкорчёвывать их красные корни. Мекоил собирал и складывал эти дрова в шакаф Далаказана. Тут вдруг из норы стремительно выбежала наружу лиса с пушистым хвостом серого цвета.

— Лиса! — закричал Мекоил.

Далаказан со шкафом на плечах пустился бежать за лисой. Гурракалон быстро схватил палку из саксаула и тоже побежал вперёд, пересекая дорогу лисе, с криком:

— Мекоил, ты беги туда!

— Хорошо, пап! — крикнул Мекоил и тоже побежал вперёд, чтобы перехитрить лису, блокируя ей дорогу. Но лиса бежала быстрее их, делая на бегу хитрые маневры. Трое бежали изо всех сил, крича во весь голос, с шумом пугая зверя. Добежав до берега, лиса резко повернула и исчезла, словно призрак, в юлгуновых зарослях. Далаказан погнался за ней на большой скорости, и вдруг, споткнувшись в зарослях, перевернулся вместе со своим шкафом на плечах как огромный деревянный сундук. Прибежавший Гурракалон, помог Далаказану подняться.

— Ты, сильно ушибся? — спросил Гурракалон у него.

— Нет — ответил Далаказан.

Мекоил от усталости присел на снег, задыхаясь, словно охотничья собака, которая упустила добычу.

— Эх, такую красивую пушистую лису упустили! Из неё можно было сшить хорошую моховую шапку! — сказал он в отчаянии и, чтобы утолить свою жажду, поел снега.

— Да-аа-а — сказал Далаказан, тоже задыхаясь.

Гурракалон засмеялся, тряся плечами. В этот момент крупными хлопьями начал падать ленивый снег.

123 глава ЧП

В Комсомолабадские степи снова пришла долгожданная весна. На хлопковых полях началась весенняя пашня, выравнивание грунта и посев семян хлопчатника с помощью сеялки. Края полей, местное кладбище и берега реки Джуга покрылись алыми маками. В садах расцвёл урюк. В воздухе летали ласточки с открытыми клювами, заглатывая на лету насекомых. На ветвях деревьев самозабвенно заливались щебетаньем птахи. В небе плыли белые облака, похожие на узбекский хлопок.

В тот день в доме Гурракалонов был большой праздник. Нет, не вернулся из тюрьмы Ильмурад, освободившись досрочно, нет. У Ларисы и Гурракалона родился сын. Светлана Николаевна назвала ребенка Сергеем, в честь своего кумира, великого русского поэта Сергея Есенина. Гурракалон сам лично присутствовал при родах своего сына и даже прослезился от радости, глядя на Сережку и улыбаясь сквозь слезы. Фарида со Светланой Николаевной даже растерялись от счастья, когда услышали весть о рождения ребенка, и поздравили они друг друга. Мекоил с Зулейха радостно прыгали и кричали:

— Ура, теперь у нас есть братишка! Фарида и Светлана Николаевна раздали детям махалли конфеты с орехами.

Далаказан даже станцевал танец со шкафом на плечах и радостно крикнул:

— Жить — жии-и-ить житталалалу — лалу — лааа! — Жить — жии-и-ить житталалалу — лалу — лааа!

Когда Гурракалон вернулся из роддома, Далаказан поздравил своих соседей с новым членом семьи.

— Спасибо, Далаказан, спасибо за сердечное поздравление, мой друг! Дай Бог, чтобы ты тоже женился, и чтобы твоя жена тоже родила тебе сына! — сказал Гурракалон.

— Спасибо, Гурракалон-ака! Да будет так, как Вы сказали. Я хочу, чтобы у меня было два сына. Одного я назову Ялаказаном, а другого — Чалаказаном! — размечтался Далаказан.

Гурракалон захохотал. Потом сказал низким голосом:

— Далаказан, у меня есть гениальная идея.

— Какая идея? — удивленно спросил Далаказан.

— Махнем на рыбалку? Я купил прочную рыбацкую сеть. Поставим её втроем в реку с добрыми намерениями, и если поймаем большого илонбаша, обрадуем женщин и устроим пир в честь моего новорожденного сына — сказал Гурракалон.

— Очень хорошая идея — сказал Далаказан с птичьем акцентом.

Услышав, что они идут на рыбалку, Мекоил начал ликовать, но его остановил Гурракалон, чтобы, об их намерениях, не узнала Зулейха.

Итак, незаметно взяв из сарая рыболовную сеть, которую купил Гурракалон, они сложили её в шкаф Далаказана вместе с топором и другими вещами, необходимыми для рыбалки и направились в сторону реки Джуга. Несмотря на то, что во дворе была еще весна, узбекское солнце пекло с утра. Не доходя до водокачки Далаказан остановился, прислушиваясь к трели маленькой птички, которая сидела на ветке тополя, которое росло вдоль дороги. Приложив палец к губам, он подал знак Гурракалону и Мекоилу, чтобы они замолчали. Гурракалон тихо сказал:

— Ну что, о чем она говорит, переведи.

Далаказан не стал переводить слова птахи. Наоборот, подняв небольшой камень величиной с кулак он начал целится в птичку. Но Гурракалон остановил его и спросил с удивлением:

— Ты чо, Далаказанбай, зачем целишься камнем в птичку?

— Да она ругает меня, на чем свет стоит! А что я ей сделал?! Гадина! — ответил Далаказан и изо всех сил швырнул камень в сторону птички, но промахнулся, и та в ужасе улетела восвояси.

Камень полетел через саманный дувал во двор, где торчали ветки цветущего урюка. Послышался грохот вдребезги разбившего стекло и чей-то отчаянный крик. Гурракалон с Далаказаном и Мекоил сначала ускорили шаги, потом побежали от греха подальше, обгоняя друг друга, словно участники олимпиады, бегущие по беговой дорожке.

— Ты, чо, Далаказан, с ума сошел? Там ты разбил стекло! Разве так можно?! — сказал Гурракалон, продолжая бежать и опережая Далаказана с Мекоилом.

— Это, птаха виновата! — сказал Далаказан на бегу, громыхая своим шкафом на плечах и своим видом напоминая хлопкоуборочный комбайн с огромным бункером. Наконец, они прибежали к берегу реки Джуга и, задыхаясь, присели, чтобы немного передохнуть. Над быстротечной рекой шумели чайки, словно школьники шкаф-школы Далаказана во время перемены. Тут одна чайка начала кружить над ними, желая прогнать их со своей территории на песчаном берегу, где она снесла свои яйца. Далаказан вступил в полемику с чайкой, говоря на птичьем языке.

— Чо, она тоже ругается?! — спросил Гурракалон.

— Да нет. Наоборот, она сообщила мне важную информацию о том, что буквально час назад она видела в реке огромного иланбашу, который плавал почти на поверхности воды показывая спину — ответил Далаказан.

— Да?! Тогда она еще далеко не уплыла. Нам надо поспешить! Вот это удача! Давай, вставай, Далаказан, чего ты сидишь. Мекоил, ты помоги мне выгрузить сеть и другие снасти из шкафа Далаказана! — сказал Гурракалон.

— Хорошо, пап! — сказал Мекоил и принялся за дело.

Далаказан поднялся с места, и они вместе начали выгружать снасти. Гурракалон трясущимися руками быстро стал разворачивать сеть, чтобы поскорее поставить её в реку. Развернув сеть, Гурракалон взял топор и нарубил из ветвей маслины колышки. Потом забил их прочно в землю и привязал к ним морскими узлами концы веревки сети. Шумела река и бурлила вода с водоворотами. Далаказан с Мекоилом стали помогать Гурракалону, изо всех сил подтягивая веревки, которые уносил мощный поток реки. Долго повозившись, они, наконец, установили сеть, но, как назло, мешковина сети зацепилась за огромную каменную глыбу.

— Нужно поправить сеть, иначе рыба не попадет в неё! — крикнул Гурракалон в шуме реки. С этими словами он осторожно вошел в воду и неожиданно поскользнувшись, потерял равновесие и ушел под воду. Он старался выкарабкаться из водного плена и во чтобы то не было подправить мешковину сети, которая запуталась, зацепившись за камень. За каменной глыбой бурлил страшный водоворот, готовый проглотить все, что попадает в него. Гурракалон подправил бы сеть, если бы не та скользкая глыба, обросшая зеленым мхом. На берегу Далаказан с Мекоилом бегали туда-сюда, не зная, как помочь Гурракалону.

— Пап, будь осторожен! — кричал Мекоил.

Гурракалон продолжал бороться с мощным течением, стараясь не попасть в водоворот. Но тут случилось самое страшное. Гурракалон запутался в сети, и с каждым своим движением начал усугублять положение. Он в страхе старался выпутаться, то исчезая в бурлящей воде, то появляясь. Теперь Мекоил начал плакать, бегая по берегу. Далаказан тоже. Они не знали, что делать. Далаказан нашел небольшое бревно и, желая помочь Гурракалону, подошел ближе к воде, временно оставляя свой шкаф на берегу. В этот момент он тоже поскользнулся и тоже падал в бурлящий поток. Его снесло волной и он в ужасе крикнул: — Жить — жии-и-ить житталалалу — лалу — лааа! — Жить — жии-и-ить житталалалу — лалу — лааа!

Вынырнув из воды, Гурракалон закричал Мекоилу:

— Мекоииил, беги, сынок, позови людей на помоооощ!

И тут же снова ушел под воду, кувыркаясь и стараясь выпутаться из прочной рыбацкой сети, который он сам недавно купил. Мекоил, падая и спотыкаясь, поднялся наверх и побежал в сторону села, чтобы позвать людей на помощь. Когда он вернулся, с односельчанами Гурракалон качался на поверхности воды, лицом вниз, зацепившись ногами за рыбацкую сеть. А Далаказана вовсе не было видно. Односельчаны начали строить приспособлению, чтобы вытащить Гурракалона из бурлящей воды. Другие побежали по берегу быстротечной степной реки Джуга, чтобы найти Далаказана. Гурракалона вытащили из воды и начали оказать ему первую медицинскую помощь, массируя ему грудную клетку, делая ему искусственное дыхание. Но им не удалось спасти Гурракалона. Он был мертв. Вскоре односельчане нашли Далаказана на песчаном берегу, где он лежал без сознания. Когда привели его в чувство он заговорил слабым голосом: — Жить — жии-и-ить житталалалу — лалу — лааа…

124 глава Шкаф — гробовоз

Услышав о гибели Гурракалона, Фарида упала в обморок, а у Светланы Николаевны резко поднялось давление. Соседи и другие односельчане совместными усилиями убирали двор, подметали улицу, брызгая водой, чтобы не поднималась пыль.

Бедную Ларису тоже оповестили о том, что Гурракалон погиб на рыбалке. Услышав это, Лариса резко побледнела лицом и стала похожей на сумасшедшую женщину, которая не реагирует ни на что. Ей оказали психологическую помощь и забрали у неё ребенка, чтобы она невольно не причинила вреда малышу, сама того не осознавая. Малыша велели кормить смесью, пока Лариса не придёт в себя полностью. Гибель Гурракалона обрушилась на семью, словно атомная бомба, которая во время войны разрушила японские города Хиросиму и Нагасаки. Мекоил и Зулейха тоже плакали. Особенно сильно горевал Далаказан. Он рыдал диким голосом громче всех. Бедняга был вне себя, рвал на себе полосатую пижаму, подошел к имаму и, встав на колени со своим шкафом на спине, просил его, чтобы он разрешил ему понести тело Гурракалона на кладбище в его шкафу. Имам посчитал такую перевозку тело усопшего несерьезной и оскорбительной. Но когда Далаказан стал умолять имама со слезами на глазах, целуя ему руку, он согласился.

— Ладно, пусть этот раб Божий несёт на своем горбу своего давнишнего соседа и друга к последнему пристанищу. Только переоденьте его — сказал имам.

— Спасибо, Господин мулла — сказал Далаказан, благодарно целуя имаму руку еще раз. Односельчане одели Далаказана в зимнюю клетчатую рубашку, завязали галстук, и надели на него черный пиджак с длинными рукавами. Перед тем как произнести джаназу, имам произнес назидательную речь, которая известна в народе как мавъиза.

— Дорогие муъмины мусульмане! — начал имам свою речь. Вот перед нами в тобуте лежит Гурракалон Коптасомон углы, закончивший свой жизненный путь. Жизнь казалась ему вечной, и он не предполагал, что умрет, да еще и на рыбалке. Кто мог подумать, что его нога зацепится за рыбацкую сеть и он, запутавшись в ней, как муха запутывается в паутине паука, погибнет? Пусть это будет очередным уроком для всех нас, и мы будем помнить, что смерть не выбирает человека по возрасту и должности, а забирает рабов Божьих, когда у них кончается жизнь, намеченная Творцом. В старину жил один злой трусливый правитель, который казнил тысячи ни в чем неповинных людей на кровавых эшафотах и на виселицах. Многих из них он варил в огромном котле, наполненном кипятком. Когда узников бросали живьем в кипяток, бедняги дико вопили в ужасе и, если они выпрыгивали из котла, с них мгновенно слезала кожа, и они умирали в мучениях трепеща и булькая в кипятке. Однажды один старик с белой бородой, которого собирались казнить, стоя под виселицей, сказал тирану, что через месяц его ужалит скорпион и он умрет в страшных муках, мол, эта весть приснилась ему. Тиран расхохотался, услышав эти слова, и приказал:

— Повесить этого колдуна предсказателя! Палачи выполнили его приказ, вздёрнув на виселице ни в чем не повинного святого человека с белой бородой, которого уважал и любил угнетенный народ. Прошли дни и недели, и срок смерти злого правителя, о котором говорил казненный святой человек, приближался. Наконец, пришел тот роковой день, и злой правитель, чтобы не умереть от яда скорпиона, сел на коня и решил провести день в мелководье реки, чтобы предсказание святого человека не сбылось. Он сидел на своем коне, который стоял в воде. Тут незаметно из гривы коня выполз большой черный скорпион и ужалил руку злого правителя. Тот в ужасе тряхнул рукой, но сильный яд скорпиона проник в его тело, и пока он скакал на своём коне до целителя хакима, у него парализовались мышцы, и он упал с коня. Лежа на земле, злой правитель долго корчился и стонал от невыносимой боли и умер в страшных мучениях. Так что, дорогие мои, от судьбы и смерти не уйти. Даже если вы будете жить в этом мире тысячу лет, все равно жизнь покажется вам ничтожно короткой. Поэтому в своей жизни мы должны стараться успеть сделать как можно больше добра людям. Да благословит всевышний нашего односельчанина, Гурракалона ибн Коптасомона, амин!

На этом имам завершил свою речь и начал читать намази-джаназа. После джаназы односельчане, осторожно подняв тобут Гурракалона, уложили его в шкаф Далаказана.

Далаказан стоял в черном пиджаке с чересчур длинными рукавами и в клетчатой зимней рубашке с галстуком. Потом люди направились на кладбище. Впереди толпы шли Далаказан и Мекоил, держа в руках посох и громко плача.

— Акаммоооо, акаммо! Балик тутаман деб уз сотиб олган торига узи уралашиб улган акаммо! Сизни уз акамдай якши курар эдим, акаммо! Оч колганимда мендан хабар оладиган мехрибоним акаммооооо, акаммо! Музлаб колганимда мени масчидга олиб борган, алкашлардан шкафимни олиб берган акаммооооо акаммо! — плакал Далаказан, идя по дороге со шкафом-гробовозом на плечах. Его плач в переводе звучал примерно так: «О, мой брат, мой брааааат! Желая поймать рыбу, ты упал в реку и запутался в рыбацкой сети, которую сам приобрёл! Каким добрым человеком ты был! Приносил мне еду, когда я был голоден! Не ты ли принёс меня на руках в мечеть, когда я лежал в снегу замерший! Это ты, именно ты, выгнал из моего шкафа несчастных конченных и вонючих алкашей в клетчатых рубахах и в рваных куртках! Я любил тебя как своего родного брата! О, мой браа-аа-аат! Мой брат!»

Услышав его трогательный плач, люди, идущие за шкафом-гробовозом, дружно заревели. Мекоил тоже горько запричитал.

— Алвидо, дадажон! — сказал он, заливаясь слезами — уз отамдан хам мехрибон эдингиз! Бизни уз болангиздай тарбияладингиз! Бизларни бирон марта хам урмадингиз, хатто хакорат килмадингиз! Биз энди янги тугилган укам билан етим колдик! Бувим билан ойимни касалхонага олиб кетишди! Мени кечиринг, дада, сизни куткаролмай колдим! Балик овига бормасак хам булар экан! Кушма корхона очаман деб уриниб, кийналиб, максадингизга етолмадингиз! Дадаммооооо, дадаммо!

Я пишу эти строки и сам безмолвно плачу, с трудом разбирая слова, которые с дрожью звучат сквозь слезы. Они, словно утренняя роса на ветру, падают на клавиатуру компьютера, которую прислал мне по почте из России мой друг, одаренный поэт и переводчик Алик Вагапов. Несмотря на слезы, я пишу, и хочу перевести на русский язык плачь Мекоила тоже. Его слова в переводе звучат так:

— Прощай, папа! Ты был добрее, чем мой собственный отец! Ты нас воспитывал и любил как своих детей! Ты никогда не бил и даже не ругал нас! Теперь мы с моим маленьким братиком остались сиротами! Пап, ты прости меня за то, что я не смог спасти тебя! Маму с бабушкой увезли в больницу, отец! Эх, лучше бы мы не ходили на рыбалку! Ах, мой отец! Как он старался, как он бегал месяцами, желая открыть совместное предприятие, но не смог это сделать! О мой отее-е-ец, мой бедный отец!

Наконец, они пришли на кладбище, и подошли к вырытой могиле Гурракалона. В Узбекистане покойного хоронят не так, как в России или в Америке. Могилы тоже выглядят по-разному. Вырытая яма является крыльцом могилы. А сама могила находится в выемке, или нише, с правой стороны этой ямы и в эту нишу кладут покойного, завернутого в белый саван. Ниша с телом покойного замуровывается гувалой (гувала — это не жженый кирпич овальной формы). Потом яму заваливают грунтом.

Тело Гурракалона, завернутое в белый саван подняли и осторожно передали в руки гуркова (гурков — это могильшик), и он уложил покойного в могилу. Потом заложил проем овальными кирпичами и поднялся из ямы.

Имам начал читать молитву, а односельчане стали заваливать землёй крыльцо вечного дома Гурракалона, у которого нет ни двери, ни окон, не дымохода. Теперь они ему не понадобятся. Потому что теперь никто не будет заходить в его дом. Гурракалон больше не будет смотреть в окно, так как за окном никогда не будет сиять яркая луна летними ночами, не будут шуметь осенние дожди и падать красивый ночной снег, никогда. И так он будет лежать в темноте и в одиночестве до самого судного дня! Ах, как это страшно!

125 глава Весенние дожди

В день смерти Гурракалона Фарида пережила обширный инсульт, и эта болезнь приковала её к инвалидной коляске. В момент приступа лицо и рот Фариды начинали дергаться, у нее кружилась голова и шумело в ушах. Она с трудом говорила и не могла даже плакать. Когда она плакала её рот некрасиво искривлялся, и казалось, что она не плачет, а смеётся. У Фариды отнялись ноги, и она еле двигала руками. Кроме того, она не могла с лёгкостью двигать шеей. Гибель любимого человека было для неё неожиданным ударом молнии, которая сломала её и физически и духовно. Мир теперь стал для неё бескрайной пустыней. Лариса за ней ухаживала, а Светлана Николаевна занималась детьми. Дочь покойного заправщика Запарамина Садокат, сдержав свое слово, каждый день приходила и убирала по дому, готовила, одним словом, помогала как могла. Художница Фатила тоже два раза, иногда три раза в неделю, приходила в дом Фариды, чтобы посидеть рядом со своей подругой, побеседовать с ней, поглаживая ей руки. Они плакали вместе. Фатила знала по себе, настолько трудно и страшно потерять близкого сердцу человека. Она плакала и целовала Фариде руки, и старалась как-то успокоить Фариду, говоря, что этот мир является миром расставания. Человек рано или поздно теряет своих любимых людей и близких. Это, говорила она, — закон природы, и люди должны починяться ему. Покойные никогда больше не вернутся в этот мир, даже если их близкие будут плакать денно и нощно, пока у них не вытекут глаза. Самый лучший способ успокоить себя и покойных — это молится за них. Фарида согласилась со своей верной подругой, одобрительно кивая головой и глядя на неё сквозь слезы. Фатила в эти дни писала ответные письма Ильмураду от имени Фариды.

Как-то раз Фатила с Фаридой пошли на кладбище, чтобы посетить могилу Гурракалона. К ним присоединились Лариса и дочь усопшего заправщика Запарамина Садокат, которая шла, осторожно толкая инвалидную коляску Фариды. Детей с малышом оставили Светлане Николаевне. Когда они пришли на кладбище, они увидели у могилы Гурракалона большой шкаф Далаказана и услышали горький плачь. Со своим шкафом на спине Далаказан громко и долго плакал, обнимая могилу Гурракалона. Потом встал на колени и начал читать молитву, раскрыв ладони и опустив голову:

— Кулху оллоху ахад, оллоху сомад. Ламялид, валам юлад. Валамякуллаху куфуван ахад. Субхонака роббиль иззати аммо ясипун. Васаломун алал мурсалин. Валаахамду лиллохи раббиль оламийн.

Остальные молитвы Далаказан читал шёпотом, звуки которого напоминали шум моросящего дождя. Он молился за Гурракалона и плакал, роняя крупные капли слез, сотрясая старомодный шкаф сталинских времен, который был у него на плечах и который он носил всегда с собой. Он его никому не доверял с тех пор, как застал внутри этого шкафа свою любимую жену с её голым любовником. Далаказан читал молитву самозабвенно и не замечал женщин, которые пришли на могилу Гурракалона помолится за него. Фарида, Фатила, Лариса и Садокат плакали молча, чтобы не мешать молящемуся Далаказану. Далаказан закончил молитву и заговорил с покойным Гурракалоном, словно колдун, который занимается спиритизмом.

— Гурракалон-ака, говорил он тихим голосом. Вчера поздно вечером я лег спать, закрыв на засов двери своего шкафа, и посмотрел через зарешеченное окно на луну, которая тихо светила высоко в небе, освещая Комсомолабадские степи. Мерцали звезды над рекой Джуга, где мы с Вами рыбачили в тот роковой день, когда Вы погибли запутавшись в рыболовной сети. Глядя на одинокую луну и мерцающие звезды, я не заметил, как уснул. Во сне мы с Вами и мой бывший ученик, отличник низкого роста с длинными руками, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой за плечами шли по труднопроходимому тропическому лесу, прокладывая себе дорогу, срубая густые заросли лиан с помощью острых и длинных мачете. Мы долго скитались по лесу, и когда вышли на берег какой-то реки, там на мокром песке мы обнаружили большие следы незнакомых науке животных. От страха у меня сердце в пятки ушло. Потом мы услышали грохочущий топот шагов, от которых у нас под ногами дрожала земля как во время землетрясения. Потом из леса, пробираясь сквозь высокие папоротники, вышел огромный тираннозавр. С диким ревом он стал приближаться к нам, широко открыв свою кровавую пасть и оскалив острые зубы. Мы что есть мочи побежали в сторону реки. Я тоже бежал со своим шкафом на плечах. Там, в реке, мы увидели мерзких зубастых крокодилов, тоже громадного размера, и остановились на миг. Хорошо, что мой бывший ученик отличник низкого роста с длинными руками, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой за плечами увидел летящего над рекой птерозавра, летающего ящерицу с огромными кожисто-перепончатыми крыльями и позвал его на помощь на птичьем языке. Птерозавры оказались дружелюбными и отзывчивыми животными с добрыми птичьим характером. Они не задумываясь тут же поспешили на помощь и, прилетев стаями, спасли нас от кровожадного тираннозавра. На лету мы познакомились с ними, и вожак стаи по имени Шитмувердвестеавтомобильсундуксундукногойтормознул спросил, кто мы и откуда. Я сказал, что мы все из солнечного Узбекистана.

— Из Пакистана? — спросил мой собеседник махая своими огромными крильями.

— Нет, не из Пакистана, а из Узбекистана! Ташкент, Бухара, Самарканд, слыхали? — сказал я.

— Нет, к сожалению, я никогда не бывал в этой стране — сказал вожак стаи Шитмувердвестеавтомобильсундуксундукногойтормознул.

— А в Таппикасоде? — спросил мой ученик отличник низкого роста с длинными руками, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой за плечами летая в когтях другого птерозавра.

— Нет, в Таппикасоде тоже не был — честно признался вожак стаи Шитмувердвестеавтомобильсундуксундукногойтормознул.

— Жаль, что не были Вы в наших краях. — сказал мой ученик отличник низкого роста с длинными руками, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой за плечами, почёсывая свои кривые, как у медведя, ноги. И продолжал — У нас люди сеют хлопок на полях и трудятся день и ночь вместе со своими маленькими детыми от весны до самой зимы. Несмотря на капризы природы, они выращивают хлопок усердно трудясь под палящим солнцем и при этом получают за свой рабский труд мизерную зарплату, иногда не получают их годами, радуясь и довольствуясь полмешком макарон и хлопковым маслом в трехлитровой стеклянной банке. Студенты и школьники тоже. А что делать, ежели в стране высокий уровень безработицы и разграблены вплоть до вентиляционных труб крупные заводы и фабрики. Народу негде работать. Поэтому миллионы граждане нашей независимой родины уезжают в соседние страны работать гастарбайтерами, выполняя самую грязную и тяжелую работу на стройках и на мусорных свалках. Они живут зимой в холодных подвалах и в железных гаражах, где нет ни окна, ни форточки. Сотни из них сгорели заживо в таких катакомбах, не успев эвакуироваться во время пожара. А что делать? Народу как-то надо прокормить свою семью, верно? Заниматься предпринимательством в наших краях невозможно, так как в стране лютует тотальная диктатура и коррупция.

— Да…невесёлая картина — посочувствовал вожак стаи Шитмувердвестеавтомобильсундуксундукногойтормознул. Знаете ли, прошлый раз мы спасали двуногих, которые тоже свободно говорили на нашем языке, и они тоже жаловались на своего правителя, называя его диктатором и кровожадным тираном. Интересно, а что, на Ваш взгляд, там у вас нет никакого позитива? Почему вы говорите всегда о негативных явлениях? — поинтересовался он. Потом продолжал: — Честно говоря, вы двуногие надоели нам со своими жалобами! — сказал он и обратился к своим друзьям: — Бросайте этих, вечно недовольных гадов, которые крутять старую пластинку сталинских времен, и пусть ими полакомится голодный кровожадный Тиран!

— О нет, неееет, господин вожак, не бросайте нас! Умоляюуууу! — сказал мой ученик отличник низкого роста с длинными руками, пузатый милиционер с лысой головой и с ученической сумкой за плечами на птичьем языке. Мы тоже в панике стали кричать.

Тут я и проснулся.

Э-эх, что только не приснится человеку, Гурракалон-ака! Сегодня я принес с собой саженец саксаула, который рос в песчаных дюнах комсомолабадских степей и хочу посадит его у Вашей могилы — сказал Далаказан. Пусть этот степное карликовое дерево растет над Вашим последним пристанищем, бросая знойным летом тень на холмик, под которым Вы покоитесь. Пусть соловьи молятся за Вас на птичьем языке, сидя на ветках этого саксаула, заливаясь в лунные ночи.

Потом он, освободившись от ремешков своего шкафа, поднялся и хотел было открыть двери, но неожиданно увидел Фариду, которая сидела в инвалидной коляске, сопровождаемая Ларисой, Садокат и художницей Фатилой. Фарида смотрела на Далаказана сквозь дрожащие слезы, лицо её дергалось и некрасиво искривился рот.

— Спасибо, Далказанджан, что пришли навестить Гурракалон-аку и принесли саженец саксаула — сказала Фатила.

Потом они вместе посадили саксаул у могилы Гурракалона. А между тем небо покрыли черные тучи, которые предрекали начало весенней грозы. Спустя несколько минут с неба начали падать крупные косые капли весеннего дождя, который быстро и с шумом усилился.

126 глава Отставной генерал

Отпетый алкоголик Арратопанов Калтакапан, желая стать, наконец, вождем всемирной партии алкашей, готовил дворцовые интриги с целью свержения с престола главного алкаша Худьерду. И вот однажды он сообщил ему, что у запустевшего дома Гурракалона снова появились окна, а сам он живет в Комсомолабадских степях вместе с бывшей женой Худьерды. Его лакей, Далаказан Оса ибн Коса, тоже уехал с ним закрыв свою дурацкую шкаф-школу. Наступил очень удобный момент для того, чтобы еще раз отомстить главному алкашу, пригрозив ему, дескать, то ли еще будет. Это была политическая приманка Арратопанова Калтакапана. По его замыслу эта приманка, заманит главного алкоголика Худьерди в западню, то есть в дом покупателья, купившего его у Гурракалона, человека, который работал в органах внутренних дел.

— Спасибо, Арратопанов Калтакапан, — сказал Худьерди, обращаясь к нему, — видимо, я не зря сделал тебя своим заместителем. Ты — великий алкаш нашей эпохи! В тот кризисный момент, когда я думал только о том, где и как найти денег на похмелье, ты просто выручил нас, то есть спас от явной гибели всех членов всемирной народно демократической партии алкашей!

Затем он обратился ко всем присутствующим алкоголикам:

— Дорогие поклонники ста граммов! Уважаемые грязные алкаши! Мы спасены! Айда в Таппикасод! Штурмом захватим дом буржуя сапожника и конфискуем его имущество! Этот придурок — сторож, учитель птичьего языка и литературы Далаказан Оса ибн Коса, оказывается, уехал вместе с сапожником! Это для нас исторический шанс, и мы не должны упустить его! Иначе история нас не простит! — крикнул Худьерди. И добавил: не плохо было бы подкрепиться перед штурмом, вмазав по двести граммов, но жаль сейчас казна нашей партии всемирных пяниц пуста!

С этими словами он повел за собой армию алкашей в сторону автобусной остановки. Когда подошёл автобус, «пазик» желтого цвета в виде буханки русского хлеба, они, расталкивая женщин пинками в зад, гурьбой забрались в салон, и поехали. Тут появилась кондукторша, которая попросила заплатить за проезд. Она повернулась лицом к Худьерды, с трудом двигаясь в толкучке, и сказала:

— Ну-с, гражданин пассажир, Ваш билет, пожалуйста.

— Мне можно не покупать билет, госпожа кондукторша. Я, энто, участник афганской войны. Имею награды. Я там работал в контрразведке. Звание у меня — генерал. Война, кровь, канонада снарядов и пронзительный вой авиабомб, дым, пыль до небес, груды харкающих кровью и умирающих воинов, валяющиеся трупы с потухшими зрачками глаз — всё это не могло не сказаться на моём здоровье. У меня расшатаны нервы. Я даже умудрился написать книгу о войне, которая, в целом, в тысяча раз сильнее романа Льва Николаевича Толстого «Война и мир» или романа Эрнста Хемингуэя «Прощай, оружие!». Но почему-то никто не спешит присудить мне Нобелевскую премию. Ночью мне снятся кошмары, и я брежу во сне, понимаете ли, зову своих погибших друзей однополчан, которые подорвались на мине. Просыпаюсь, весь в поту и смотрю — жена, бедная, задыхается, прося глазами, чтобы я отпустил ей горло, которое я схватил цепкими пальцами, крича с презрением:

— Умри, вражина!

Короче, мы расстались с женой, и она стала счастливой, выйдя замуж за одного сапожника по имени Гурракалон. Когда я был бригадным генералом, она неразлучно ходила по пятам словно верная собака, говорила, «я тебя люблю и не могу жить без тебя ни дня. Обещай милый, что умрем с тобой в один день, в один час и в одну минуту. Напишем завещание, чтобы люди похоронили нас в одной могиле, уложив в один гроб». Как только я стал плотником, она резко разлюбила меня, и ушла к другому. Вот что такое любовь с первого взгляда. Пусть не смущает Вас мой внешний вид и моя рваная одежда, госпожа кондукторша. В человеке главное — не внешний вид, а его внутренний мир, душа, мироощущение. И чувства у него должны быть тонкими и прекрасными. Да, не скрою, я пью. Но не просто так. Я спился с горя. Хотя я — отставной генерал, но я зарабатываю свой хлеб насущный честно. Я по профессии — плотник, и изготавливаю из древесины качественные современные оконные рамы, причем, недорогие. Ах, если бы Вы видели, как я работаю в своей мастерской в одной майке и в ватных шортах. Беру, значит, брус, проверяю его тщательно, глядя на него одним глазом и, плотно зажав в тиски, начинаю тесать древесину. Рубанок начинает издавать божественные звуки, и из него летят стружки, словно кручёные деревянные пружины, похожие на курчавые волосы красивых блондинок. Я работаю, мои мышцы играют, а рубанок мой «кхх-ххк!» — туда, «кхх-хххк!» — сюда. Одним словом, когда я работаю, рубанок превращается в продолжение моих рук. Эта работа для меня является чем-то вроде поэзии в древесине, чем-то вроде музыки, понимаете? Запах древесины я очень люблю, от него у меня голова кружится. Это запах моего детства. Когда я вдыхаю этот аромат, я невольно начинаю вспоминать своего отца, который тоже был потомственным плотником. Он погиб, когда распиливал доску на две части циркулярной пилой. Случилось так, что циркулярку неожиданно заклинило, и она, сломавшись, с грохотом разлетелась в разные стороны. Один из осколков этой круглой пилы попал, словно сюрекены воинов-невидимок ниндзя, моему бедному отцу прямо в лоб, и он умер. Я остался сиротой. Инструменты отца остались мне в наследство. Профессия плотника у меня в крови, поэтому я с малых лет стал заниматься столярным делом и плотничеством. Помню, у нас в доме была табуретка, и я хотел её приспособит для себя. Короче, я хотел укоротить ножки той табуретки и для этого отпиливал часть каждой из них. Когда я отпилил все четыре ножки, табуретка стояла неровно. Мне опять пришлось отпиливать ножки, чтобы выровнять табуретку. Но она все так же стояла криво. Одним словом я отпиливал по кусочку вновь и вновь и так до конца. То есть у нашей табуретки не осталось ножек. Увидев это, мама сильно рассердилась и, поколотив меня отцовским сапогом, выгнала из дома. Я зашел в мастерскую, сложил все отцовские инструменты в большой мешок и ушел. Мама плакала, сидя на ступеньках нашей лачуги, вытирая слезы с глаз своим дырявым фартуком.

— Вернись, окаянный! — крикнула она мне вслед!

Но я был упрямым мальчиком и домой больше не вернулся. Вот так я прошел трудный путь плотника. Если хотите, я могу даже отдать Вам за дешево одно из окон, которые я недавно смастерил из красного дерева — сказал Худьерди.

Вытаращив глаза на Худьерди, кондукторша на миг задумалась, потом закурила сигарету в толкучке, и сказала:

— А на фига мне окно, если я живу в водопроводном колодце? Ты лучше предъяви билет, папаша! Тоже мне отставной генерал! Еще работал в контрразведке! Не зря твоя мать выгнала тебя из дома! Аферист! Давай быстрее покупай билет, а то вышвырну тебя вон из автобуса, плотник несчастный! Я обладательница черного пояса по каратэ! Так что шутки со мной плохи!

— Ах, ты еще и хулиганка?! Ну, ну… Сейчас мы позвоним в родную милицию… где же мой сотовой телефон?… — сказал Худерди, шаря по карманам пузатого человека, который ехал с ним рядом. Тот тоже оказался с расшатанными нервами, и тут же завязалась драка. Дети заплакали от страха, а пассажиры стали кричать, кто от нехватки воздуха в толкучке, кто ругал дерущихся двухэтажным матом. В суматохе кондукторша начала оказывать военную помощь пузатому пассажиру, ударяя кондукторской сумкой по голове алкоголика Худьерди. Тут шофер остановил свой драндулет и алкаши гурьбой покинули автобус. Когда автобус отъехал, Худьерди похвастался, показывая алкашам охапку денег, которую он держал в руке.

— Ни чего себе, откуда эти деньги?! — спросил кто-то из алкоголиков с удивлением.

— Обшмонал сумку кондукторши! — сказал Худьерди.

— Ну, ты даёшь, Худик! У тебя золотые руки! — обрадовался другой пьяница, восхищаясь ловкостью рук своего бессменного лидера. После этого они поймали попутное такси «Дамас» и поехали дальше в сторону Таппикасода.

127 глава Крутой Гугутбиртийин

Ильмурада освободили из тюрьмы досрочно, за хорошее поведение. Когда он вышел на улицу, у него от чистого воздуха закружилась голова, и он чуть не ослеп от яркого солнца. За годы, проведённые в неволе, он сильно похудел, и, несмотря на свой молодой возраст, поседел как старик. Вот она, долгожданная свобода! Как хорошо! Теперь он может идти, куда хочет, без сопровождения конвоиров и служебных собак. Он решил, что первым делом купит подарки маме, братишке и сестрёнке на деньги, которые отчим Гурракалон когда то тайком передал ему через посредников. Не забыл он и о дочери покойного заправщика Запарамина Садокат, которой он тоже решил купить подарок. Ильмурад не ожидал, что дочь заправщика Запарамина Садокат когда-нибудь напишет ему письмо, прося прощения. Она писала ему такие письма, что Ильмурад влюбился в неё. Они переписывались постоянно, и Ильмурад перечитывал её письма каждый день по нескольку раз, как читают и перечитывают стихи любимых поэтов. В конце концов, он выучил все её письма наизусть. Он подумал о встрече с ней, и сердце у него забилось учащённо от волнения.

С этими мыслями Ильмурад сел в автобус. Он сидел у окна, держась за дугообразную эмалированную трубу спинки сидения, словно за баранку автомобиля. Рядом с ним на другом сидении сидели двое молодых парней, один толстый, другой — тощий. Они начали подшучивать, косо поглядывая на Ильмурада.

— Ты думаешь, водитель там, впереди, за рулём Икаруса? — спросил толстый.

— Да, а что? — ответил тощий вопросом на вопрос.

— Не-е-ет, ты что, водитель это я. Видишь, как крепко я ухватился за баранку. Я даже могу ехать, держа её одной рукой — сказал толстый, и оба засмеялись.

— Да? А я думал, что ты директор стрекозо-завода, у которого сотни деревянных ульев, в которых держат рой стрекоз — сказал тощий, и они снова засмеялись.

— Ни фига себе, как ты угадал? Да, действительно, я фермер саранчевод, и собираюсь на днях построить себе дом из кирпича — продолжал подшучивать толстый.

— Да? А кирпичи у тебя силикатные или огнеупорные? — спросил тощий.

— Ты чо, разве я выгляжу таким нищим, чтобы строит себе роскошный дом из каких-то там силикатных или огнеупорных кирпичей? Я построю себе большой особняк из золотых кирпичей! — сказал толстый.

И они снова захохотали.

Слушая их издевательские шутки, Ильмурад чувствовал, что выходит из себя, но он взял себя в руки не стал конфликтовать с ними. Наоборот, он убрал руки со спинки сидения. Толстяк снова заговорил:

— Видишь? Я — каскадер. Могу водить автобус, даже не касаясь руками баранки. Даже не буду смотреть на дорогу. Веду машину, выглядываю в окно, иногда моргаю красивым девушкам — приколовался он.

Тощий смеялся до упада, схватившись за живот. Толстяк тоже смеялся, тряся плечами и толстым животом. Он даже прослезился от смеха. Ильмурад отвел взгляд от окна и посмотрел на свои руки.

— Теперь мне нужно помолиться — сказал толстяк и заржал над своими словами.

Тощий угорал со смеху. Даже устал смеяться. Особенно громко он хохотал, когда Ильмурад недовольно посмотрел на них. Дружки смеялись, глядя друг на друга, словно обкуренные. Когда автобус остановился, Ильмурад поднялся и, бочком продвигаясь сквозь толпу, направился в сторону двери и сошел с автобуса. Да, он не должен горячиться и ни в коем случае не вступать в перебранку с людьми, чтобы, не дай бог, снова не попасть за решетку. Ведь его ждут дома близкие, которые страдают за его непродуманные шаги. Особенно тяжело переживала мама. Если он снова загремит в тюрьму, она просто не сможет пережить это. С этими мыслями Ильмурад зашел на базар, купил для своих родных и для Садокат подарки и направился в сторону остановки такси, которые ездили через горный перевал в долину. Увидев его, таксисты бросились к нему.

— Куда едем, братан?! Садитесь, подвезу Вас до самых ворот Вашего дома! Проезд — не дорого!

— Нет, этот братан поедет с нами. На моем «Дамасе». Садитесь, и сразу уедем! — кричали таксисты один за другим.

Но тут подошёл к нему один таксист и сказал:

— Ука, если я не ошибаюсь, Вы из Комсомолабада. Несколько лет назад я отвозил Вас в город из центра совхоза «Истиклол». Может, Вы не помните меня, но у меня фотографическая память. Тогда я водил «Тико». Арендовал у одного Хаджы — аки. Теперь вот, арендую новую «Нексию». Не машина, а птица! Она летит по дороге как ястреб! Садитесь, у меня как раз не хватает одного пассажира. Садитесь, — поехали! — сказал шафер частного такси, беря сумку из рук Ильмурада.

— Сколько будет стоить проезд? — спросил Ильмурад.

— Э-э, от билан туя болармиди, утиринг! — сказал шафер. Эти слова означали «цена ни лошадиная и не верблюжья, садитесь!»

— Нет, так не годится, ака. Я должен уточнить, сколько, все-таки, я должен буду заплатить за дорогу — сказал Ильмурад.

Шофер назвал цену, и Ильмурад согласился. Тут раздался голос одного из пассажиров, сидящих в салоне:

— Эй, водила, ты долго еще там будешь возиться?! Ну, сколько можно ждать, ты, это, давай, шевелись!

— Сейчас! — сказал шафер.

Ильмурад сел на заднее сиденье и сразу почувствовал запах водки и табака. На заднем сиденье сидели двое, а впереди сидел еще один пассажир. Они были одеты в клетчатые рубахи синего цвета, и все были в жёлтых галстуках. Им было примерно лет по пятьдесят, и все они были седыми. Рядом с Ильмурадом сидел сутулый худой человек с треугольной головой, пучеглазый с короткой седой бородой в рваном пиджаке с чересчур длинными рукавами. Он тоже был в клетчатой рубашке. От него разило водкой и чесноком. Глядя не его выпученные глаза с мешками под ними, не трудно было догадаться, что он болен, и у него целый букет болезней. Из разговора этих людей, Ильмурад узнал, что пучеглазого зовут Гугутбиртийин. Несмотря на своё плачевное состояние, он считал себя сверхчеловеком и хвастался, что он весьма успешный бизнесмен, который занимается куплей-продажей золотых изделий.

Откинувшись на спинку сиденья Гугутбиртийин заговорил:

— Шофер-бала, ты я смотрю, зеваешь, широко разевая рот, словно бегемот, демонстрируя свои гнилые зубы, похожие на мои зубы. Видать, ты не выспался. Это, между прочим, очень опасно, так как многие таксисты, сами того не замечая, от усталости засыпают за рулём с открытыми глазами и, выехав на встречную полосу, — ба-бах — сталкиваются лоб в лоб со встречным грузовиком. Даже подумать об этом страшно.

— Да, ака, эта «Нексия» — не моя. Мы с братом арендуем её по контракту у одного ходжы-аки и платим ему ежемесячно деньги за аренду. Трудимся в две смены, днем — я, а ночью — мой брат. Работаем без выходных. Ездим беспрестанно из долины в Ташкент, мотаемся туда-сюда, словно шарик настольного тенниса. Бензин и все затраты на ремонт, в случае если сломается этот драндулет, — за наш счёт. Иногда мы сутками стоим в очереди за бензином, где у бензоколонки выстраивается очередь на несколько километров. Бывает такое, что когда подходит твоя очередь, кончается бензин. И тогда ты просто вынужден купить втридорога некачественный бензин у частника, родственника того же владельца бензоколонки. Машина не застрахована, это значит, если, не дай Бог, она разобьется в аварии, мы должны купить ходжи-аке такую же новую машину. Более того, почти на каждом километре нас останавливают гаишники, налоговики и прочие чиновники, требуя свою долю. У нас остаются деньги только на хлеб. Иногда мы приезжаем домой с пустыми руками. Мы радуемся этому и благодарим Бога за то, что не остались должниками. А еще бывает, что мы, таксисты, деремся между собой. Иногда драка переходит в поножовщину. Начинаются жестокие схватки как у стаи хищных зверей в лесу. Вот в таких суровых условиях мы зарабатываем свой насущный хлеб — сказал шафер, мчась на большой скорости и крутя баранку то вправо, то влево. Потом, закуривая одной рукой и бегло бросая взгляд на Гугутбиртийина, спросил у него, кто он такой и откуда и зачем приехал в Ташкент. Гугутбиртийин ответил ему так:

— Если хочешь знать, я — святой человек. Да, да, ты не удивляйся, глядя на мою рваную одежду. Это я специально так одеваюсь, чтобы не засветится. Не бреюсь и не умываюсь, чтобы милиция сразу не догадалась, что я торгую контрабандными товарами. Одним словом, я — святоша, и мое тело — это колокольня священного храма, и я должен беречь купол этого храма, дабы её не разрушила родная милиция, ударив дубинками. Еще я сам считаю себя мусульманином, хотя хожу с грязным галстуком на шее и пью водку не просыхая неделями, пока морда моя не посинеет как у покойного — сказал он. Машина мчалась по перевалу, а Гугутбиртийин говорил не переставая. Ильмурад любовался горными пейзажами, которые мелькали за окном автомобиля. Вдоль дороги ходили ремонтники, одетые в оранжевые камзолы. С правой стороны дороги тянулись глубокие овраги, и кое-где бросались в глаза большие голубые озера с зелеными ельниками на берегу. Озера напоминали огромные зеркала среди высоких горных скал и заснеженных вершин. На повороте Ильмурад увидел двоих плохо одетых мальчиков, которые стояли у дороги, держа в руках букеты желтых тюльпанов в надежде продать их. Но никто не хотел остановиться и купить их. А зачем людям тюльпаны? Лучше им купить чего-нибудь съедобного. Эх, бедные мальчики, подумал Ильмурад, похоже, что вы братья, и чтобы помочь своим малоимущим родителям, вы поднялись на вершину и, собрав эти желтые цветы спустились с трудом обратно вниз и вот, простояв здесь до самого вечера вернетесь домой усталым…

Между тем, хвастливый Гугутбиртийин всё болтал, а машина поднималась всё выше и выше. Когда Ильмурад увидел сквозь клубящийся туман призрачные горные вершины, у него от нехватки кислорода закупорились уши. Потом машина начала спускаться, и уши у Ильмурада постепенно пришли в нормальное состояние.

— Шаф, а шаф, (Гугутбиртийин хотел сказать шофер) ты, энто, остановись вон у того кафе. Мы хотим покушать и вмазать по двести — сказал Гугутбиртийин.

Шофер снизил скорость и повернул в сторону кафе. Они вышли из машины, зашли в кафе и заказали шашлычнику сорок шампуров шашлыка. Когда они сели за круглый стол, пришел официант и вежливо спросил, что они желают поесть и выпить. Гугутбиртийин заказал водку и разные напитки. Ильмурад заказал себе шурпу и чай. Шофер тоже. Когда официант стал уходить, Гугутбиртийин остановил его и спросил:

— А почему не вращается, энтот самый, как его, барабан и пустует клетка? Где белка?

— Аа-а-а, белка? Белка умерла, и шеф унес её домой. Он содрал с неё шкуру и сделал чучело — ответил официант.

— Да? Ну и безжалостный варвар, скульптор — таксидермист! Проклятый палач! Какая хорошая была белочка, бедняжка, как она крутила барабан своими маленькими лапками! Вы его либо неправильно кормили, либо оставили голодным или отравили. От вас гадов, всё можно ожыдать! — сказал Гугутбиртийин.

— Да что Вы, Гугутбиртийин — ака. Наоборот, мы её любили и когда она умерла вес коллектив хором плакали, ревели на вес голос, на который горные вершины вторили эхом. А шеф наш дал ей вторую жизнь, сделав из её шкуры симпатичное чучело — сказал официант и ушел.

Через десять минут официант вернулся со своей помощницей, поднимая на подносах заказанную еду и напитки, и Гугутбиртийин разлил водку по стаканам. Тут, как раз кстати, шашлычник принес шашлык. Гугутбиртийин взял один из стаканов и протянул его Ильмураду.

— Спасибо, я не пью — сказал Ильмурад.

Гугутбиртийин обиделся на него.

— Почему не пьешь? Ну, шофер не пьёт, и это понятно, то есть ему нельзя, он за рулём. А ты то почему не слушаешь меня и отказываешься пить?! Ты вовчик, что ли?! Вера не позволяет, да?! — сказал он.

— Нет, я не ваххабит и не имею никакого отношения к ваххабизму. Просто так, не хочу пить и всё — сказал Ильмурад, макая ломтик хлеба в шурпу.

— Тогда выпей — сказал Гугутбиртийин.

— Нет — сказал Ильмурад решительно.

Разозлившись, Гугутбиртийин вдруг выплеснул водку из стакана в лицо Ильмурада. Ильмурад резко вскочил с места, но снова сумел сохранить самообладание, подумав о своих близких. Он спокойно вытер лицо салфеткой и сел на место. Кто-то упрекнул Гугутбиртийина, сказав, что нельзя заставлять человека пить спиртное, если он не хочет.

— Да он строит из себя умного порядочного человека! Рисуется, козел! Вот из за таких, как он, стране угрожает терроризм! Вот такие люди под прикрытием Ислама совершают террористические акты, убивают ни в чем не повинных людей, включая стариков и детей! Давайте, выпьем друзья за свободное общество! И пусть исчезнут с лица земли во веки веков религиозные фанаты, такие как он! — сказал Гугутбиртийин.

Его дружки подняли стаканы и, чокнувшись, выпили стоя. Потом принялись есть шашлыки. Ильмурад спакойно ел свою шурпу, а Гугутбиртийин, взяв один шампур из нержавеющей стали с шашлыком, снова обратился к нему.

— Эй, ты, вовчик, ну, хрен с тобой, ты не пил водку, а почему шашлык не кушаешь?! Или ты думаешь, что шашлык тоже харам (отрава)?! Не бойся, этот шашлык не из свинины — сказал он.

— Нет, я не говорил, что эти шашлыки харам. Я просто не хочу есть шашлык — сказал Ильмурад.

— Блин, если бы позволял закон, я бы его собственными руками убил бы… твою мать! — еще сильнее разозлился Гугутбиртийин.

Услышав это Ильмурад встал с места.

— Ака, не ругайтесь матом! Не оскорбляйте мою маму! Следите за метлой — сказал он.

— Ты чо сказал, сука? Голос поднимаешь на меня да, собака?! Нищий раб! Ну что ты мне сделаешь, если я оскорблю твою мамочку, а?! Слушай ты, в гробу я…бал твою маму! — сказал Гугутбиртийин.

Тут Ильмурад не сдержался и, схватив стальной шампур, ударил им Гугутбиртийину в горло. Длинный шампур пронзил шею Гугутбиртийина насквозь, и он, в ужасе тараща глаза, начал харкать кровью. Сначала опустился на колени, потом упал лицом в пол. Дружки Гугутбиртийина замерли от страха. В кафе начался переполох. Посетители стали разбегаться, кто, крича в ужасе, кто просто, чтобы уйти от греха подальше.

128 глава Сумка

Смерть Гурракалона, сердечный приступ Светланы Николаевны и её отъезд обратно в Россию вместе с Ларисой, одиночество Фариды Гуппичопоновны, повторный арест и продление срока заключения Ильмурада — всё это оставило в глубине души Далаказана глубокие следы. На сердце у него был тяжёлый груз, словно якорь заброшенного заржавелого корабля на дне высохшего Аральского моря. У него было такое чувство, будто старик Джумагул, бывший бедный каракалпакский рыбак, сделал из этого якоря плуг, чтобы вспахать соленую землю и посадить саженцы саксаулов и юлгунов, которые потом будут защищать каракалпакские хутора от песчаных завалов во время бурь.

Далаказан очень испугался, когда услышал знакомые ему утренние голоса птиц, которые теперь были ему почему-то совершенно непонятными. Это было для Далаказана неожиданным ударом жизни по его знаниям в сфере языкознания, и он стал искать чудо-таблетки, которые он хранил в тайнике. Там их не оказалось. Он еще сильнее испугался и бегал со своим шкафом на спине, сначало по улицам, потом в дюнах, горько плакал в далеке, чтобы его отчаянного состояния не видели односельчане, особенно дети. Но у этого мира везде есть глаза, которые тайно следят за каждым движением человека, кто бы он ни был и где бы он ни находился. Там, в песчаных дюнах, Далаказан неожиданно увидел Фатилу, жену покойного художника баталиста Хорухазона Пахтасезонувуча. Она писала утренные пейзажи пустыни с чернеющими саксаулами и, прибежав к Далаказану с кисточкой в руке, стала успокаивать его.

— Почему Вы плачете, Далаказан? Что случилось? — спросила она, поглаживая стенку его шкафа.

— Aх, госпожа, я потерял дар птичьей речи! Утром проснулся, вышел из своей шкаф-квартиры, смотрю — а там, на ветках деревьев, щебечут птицы, и я ничего не понимаю. Видно, потускнело зеркало моего разума, апажд-жан! Долго искал я оставшиеся чудо-таблетки, а их нигде нет. Теперь мне нужно срочно идти в город к моему наставнику и учителю таащу Космодромову на повышение квалификации в сфере птичьего языка и литературы! Но я не могу оставить Фариду Гуппичпановну и её детей одних! — с горечью сказал Далаказан.

— Да Вы не беспокойтесь о Фариде Гуппичопоновне и об её детях, Далаказанджан. Я позабочусь о них. Фариду Гуппичопоновне поможет Садокат. Вы езжайте, ради Бога, к своему наставнику и учителю Космодромову и повышайте свою квалификацию — сказала Фатила.

— Да? Вы обещаете позаботится о них? Ну, спасибо Вам, Фатила Хорухазонувна, Вы самая хорошая и талантливая женщина в мире! — обрадовался Далаказан.

На следующий день, попрощавшись с Фаридой и её детьми, он отправился в путь босиком, в полосатой пижаме, и со своим шкафом на спине. Его до самых песчаных дюн проводила художница Фатила, дав ему немного денег и еду на дорогу. Она смотрела ему вслед со слезами на глазах, пока Далаказан не исчез за горизонтом.

Он шел по песчаным просторам Комсомолабадских степей, где на горячем ветру надрывно плакали саксаулы и танцевали вальс вихри, легко, словно на цыпочках, кружась и бегая, по песчаным барханам, словно молодые балерины Большого театра. Песчаные ящерицы, задрав хвосты, бегали по раскаленному песку под палящим солнцем. Бегали быстро, чтобы не обжечь брюхо. На песке Далаказан увидел также зигзагообразные следы огромной змеи, скорее всего питона. Здесь обитали и черепахи, которые дерутся между собой за территорию, ударяя друг друга своими панцирями. Они дерутся лунными ночами, и в тишине слышатся звуки касания их панциря и скрежет. Он шел и думал о назидательных словах великого философа ХХI века тааща Космодромова о мусоре.

— Дорогой мой ученик Далаказан, — сказал ему Космодромов однажды — послушай, что я тебе скажу. В мире накопилось огромное количество мусора. Люди всей планеты выбрасывают его тоннами. На земле скопилось его столько, что мусорщики не успевают закапывать их в глубокие котлованы. Одни закапывают мусор, а другие выкапывают его, чтобы найти что-нибудь полезное. Особенно гастарбайтеры, которые работают на мусорных свалках в качестве дешёвой рабочей силы. На западе и в Европе есть крупные бизнесмены, которые делают деньги из мусора, причем бешенные деньги. Их в народе называют мусорными королями. Жители нашей планеты переполняют мусором не только земной шар, но даже начали выбрасывать мусор в космос! Боюсь, что они, и в том числе мы с Вами, загрязним вредными отходами всю Вселенную! Это еще ничего по сравнению с мусором, который переполняет наш мозг, наше сознание! Вот к примеру Вы. У Вас в шкаф-квартире есть компьютер, подключенный к Интернету, который Вы нарисовали химическим карандашом на стене Вашего шкафа, так? Вы каждый день входите во всемирную паутину в поисках информации и читаете всё подряд, не разбирая где ложь, а где — правда. В результате Ваш мозг переполняется духовным мусором, и Вы не знаете, как избавится от него. Ведь этот мусор не простой, а духовно радиактивный, правильно?! Вот-вот. А мозг и сознание человека тоже имеют свой предел и свою границу. Но горы мусора с каждым часом и с каждой минутой увеличиваются. Что делать?! Нужно ликвидировать мусор. Но как? Вы не знаете? Жаль. А я знаю. Нужно в срочном порядке построить в своем мозгу гигантский завод, перерабатывающий духовный мусор. Да, да! И на том заводе надо производить полезные идеи и мысли из того же духовного мусора. Вот тогда из духовного мусора очистится не только Ваш мозг, но и душа. Пока мы не очистим от этого мусора наши мозги и души, наша планета никогда не очистится от ядерного мусора, такого как ненависть, коррупция, гнет, ложь, обман, вражда между народами, геноцид народов, месть, террор и так далее. Пока мы не очистим свои души и свой мозг от духовного мусора, нам не вдыхать аромат Райских роз на том свете! — заключил таащ Космодромов.

Далаказан думал также о Нырвангулье, сокровищнице своей душевной казны, в которую он влюбился с первого взгляда, встретив её в аллее тихой и уютной больницы, где лечатся люди, болезни которых связаны с душой. Как она рассказывала ему о говорящих ботинках тааща Космодромова! Боже мой, какие у неё безумные глаза и лоснящиеся седые волосы! Когда приду в город, я обязательно куплю ей подарок, решил Далаказан Оса ибн Коса.

С этими мыслями он долго ходил по горячему песку босиком со шкаф-квартирой на своем горбу, передвигаясь по каменистом дорогам горного перевала и пересекая хлопковые поля солнечного Узбекистана. Он шёл проселочной дорогой, по берегу рек и озёр, по аулам, где собаки лаяли под луной и, наконец, к утру добрался до города. Он оказался первым покупателем у старухи, которая торговала старыми женскими сапогами, лифчиками большого размера и трусиками сталинских времен. Далаказан купил у старухи для своей возлюбленной Нырвангульи рейтузы молочного цвета и пошел дальше.

— Эй, мебельщик, шкаф твой продается?! — спросил кто-то из прохожих из толпы.

— Нет, эта шкаф-квартира не продается! Это мой дом, моя крепость! Это моя Родина! А Родину свою я никогда ни кому не продам! — сказал решительно Далаказан, продолжая свою прогулку по базару в толпе, словно гордый атомный ледокол, бороздящий на просторах Северного Ледовитого океана.

Далаказан был вегетарианцем, поэтому, чтобы купить себе еду, он подошел к старику в поношенной тюбетейке, который торговал салатами. Тут одна женщина в парандже подошла к Далаказану и попросила подержать её сумку, а сама пошла в сторону платного туалета. Далаказан купил себе салат и, сев на ограду цветника, начал есть вкусный салат с майонезом. После сытного завтрака он поднялся и посмотрел в сторону платного туалета, куда пошла хозяйка сумки.

— Чего она так долго пропадает? — думал он — у бедняжки, наверное, заболел живот. С кем не бывает? Ведь Далаказан тоже сидит часами в туалете под открытом небом в юлгуновых зарослях, вздувая от напряжения шейные артерии и краснея как рак. Оставлять сумку здесь тоже нехорошо. Мало ли что может случиться? Кругом шляются жулики, грабители и карманники. Может, у неё в этой сумке находятся вещи, которые она должна реализовать и купить хлеб для своих маленьких детей.

В этот момент сумка в руках у Далаказана взорвалась, и он разлетелся кусками в разные стороны. Его шкаф — квартира тоже.

Тут Далаказан проснулся и поднялся с камышовой пастели, словно человек, который только что выскочил из воды.

За окном шкаф-квартиры царила ночь, и над Комсомолабадскими степями сияла тихая одинокая луна.

129 глава Глина

Жена покойного художника Хорухазона Пахтасезонувуча Фатила стояла у могилы своей подруги Фариды и плакала. Её рано поседевшие волосы трепетали на весеннем ветру Комсомолабадских степей. Фарида покоилась рядом с могилой Гурракалона и её любимого сына Ильмурада, который так же, как муж Фатилы, вышел из тюрьмы в герметичном гробу. По заключению врачей судмедэкспертизы, Ильмурад, якобы, покончил жизнь самоубийством, повесившись в тюремной камере. На самом деле смерть Ильмурада не была похожа на суицид. Когда мурдашуйи омывали покойного Ильмурада перед тем, как похоронить, они обнаружили на его тело следы пыток. На спине, на лице, на ногах и руках у него было много гематом, синяков, и переломов костей. Вероятно, его убили пытками в следственном изоляторе или организовали заказное убийство со стороны так называемых сокамерников, специально внедряемых в среду заключённых, чтобы выбить информацию у осужденных или чтобы просто ликвидировать людей, неугодных властям. Фатила сначала старалась не сообщать Фариде о смерти Ильмурада, но кто-то из односельчан всё же, опередив её, сказали ей об этом. Услышав о смерти своего любимого сына Фарида, вместо того, чтобы плакать, начала смеяться словно женщина, которая хохочет в цирке над проделками клоуна. Фарида сошла с ума. Самое страшное было то, что она иногда, сидя в своей инвалидной коляске, с трудом протягивала руки, брала горсть земли и ела её, как аристократы с большим аппетитом едят на завтрак черную икру. А ещё она по ночам лаяла как собака и выла словно волчица на луну, пугая односельчан, особенно детей… Однажды за ней приехали врачи из психбольницы, но односельчане не позволили им увезти её в больницу, так как они считали, что это всё у Фариды от горя, и что со временем она придет в себя. Теперь за ней присматривали её второй сын Мекоил и дочь покойного заправщика Запарамина Садокат, которая каждый день приходила к ней, убирала по дому, готовила обеды, стирала и так далее. Зулейху приютила Фатила и стала воспитывать её в своем доме. Мекоил днём катал мать в инвалидной коляске, чтобы она поскорее выздоровела, пребывая как можно больше на свежем воздухе. Глядя на них, Садокат рыдала, горько причитая, что, мол, во всем виновата она и её семья. Если бы не было их, Ильмурада не оклеветали бы, и он бы не ушёл так рано из жизни — казнила она себя. Её успокаивала Фатила, говоря, что Садокат и её семья не виноваты в этих несчастьях. Виноваты в этом, прежде всего, власти и президент — лжедемократор страны, который ведет неправильную политику, говоря одно, но делая совсем другое, обманывая при этом бедный угнетенный народ и мировую общественность, лживо заявляя, что у нас всё хорошо. Виновато в этом и общество, построенное на основе тотальной диктатуры, где свободно и безнаказанно разгуливает преступники в масках чиновников и стражей порядка. Общество, в котором коррупционеры свободно получают и дают взятки в колоссальных размерах, где большие чиновники занимаются отмыванием народных денег, тайно переправляя их в западные и европейские банки. Виновата безработица, которая охватила всю страну, словно чума, и которая заставляет людей обманывать друг друга, клеветать, грабить и убивать, ради того, чтобы выжить и прокормить свою семью в этом закрытом обществе! — говорила она.

— Да, апа, пожалуй, Вы правы. Это неправильная политика виновата и в смерти моего отца! Убийцы-невидимки — это детище диктатуры и коррупции! Они убили моего отца и любимого мною Ильмурад-аку, который писал мне чудесные письма из колонии и который обрадовался, когда его освободили досрочно. Но потом он снова угодил за решетку, и в результате вот… Наши мечты с Ильмурад-акой, так и остались мечтой. Я теперь никогда не выйду замуж. Буду жить в мыслях с Ильмурад-акой до самой своей кончины, — плакала Садокат.

— Нет, Садокат, не говорите так — возразила Фатила. Вы молоды и должны выйти замуж и нарожать много детей.

— Нет, Фатила Хорухазонувна, я не буду рожать детей. Потому что я не хочу, чтобы мои дети тоже, как другие дети, мучились в холодную зиму в холодных лачугах, где нет газа, нет электричества и нормальной еды. Не хочу, чтобы они тоже с возрастом, коротали свою жизнь, сидя в карцере за клевету, где убивают людей под зверскими пытками — сказала Садокат.

— И то правда — согласилась Фатила, задумчиво глядя на степь, на далекие песчаные дюны, где, наверное, надрывно плачут на ветру весенние саксаулы и юлгуны.

Шли месяцы. Фарида по-прежнему сидела в своей инвалидной коляске, глядя вдаль пустым взглядом иногда бессмысленно смеясь. Она даже не обращала внимания на Мекоила, который на берегу реки около юлгуновой саванны лепил кирпичи из глины, в надежде продать их как стройматериал, и таким образом накопить деньги на учебу. Он намеревался поступить в Ташкентский Государственный Университет и в будущем стать большим человеком. Вот тогда, думал он, у него будет возможность вылечить маму в центральных клиниках страны. Получив высшее образование, он будет бороться против диктатуры и коррупции. Мекоил должен в корне изменить общество, которое разрушило его семью.

C этими мыслями таких Ильмурад работал весь в поту босиком, в одной майке и в шортах. Он работал так усердно, что не заметил, как кончилась глина. Закончив работу, Мекоил довольный вернулся домой. Он думал, завтра придет и перевернет высохшие кирпичи. После того, как они окончательно высохнут, он сложит их так, чтобы освободить площадку. Но, к сожалению, к вечеру начала надвигаться гроза и с шумом полил дождь. Желая спасти кирпичи от ливневого дождя, Мекоил побежал на берег реки Джуга, оставив мать художнице Фатиле. Он бегал со свертком полиэтиленовой пленки под мышкой, шлепая вымокшей одеждой. Его дорогу иногда освещал сильный свет сверкающих молний, словно прожектор в концентрационном лагере. Гремел гром. Прибежав к берегу, Мекоил быстро разложил полиэтиленовую пленку и стал укрывать ею кирпичи, которые он слепил днем. Пока он укрывал, он увидел, что многие кирпичи успел смыть дождь. А некоторые кирпичи он сам испортил, наступая на них по неосторожности. Но он все же спас от дождя большую часть кирпичей, которые ему были очень нужны. На следующее утро после завтрака он снова направился к берегу, чтобы продолжат свою работу. Утреннее солнце предвещало жару, и это радовало Мекоила. Он поставил инвалидную коляску в тень старой маслины, которая росла на берегу реки Джуга. Он хотел, чтобы мама сидела в тени, а не под палящим солнцем. Потом он первым делом убрал с кирпичей полиэтиленовое покрывало и начал готовить глину, работая кетменем. Он работал, не щадя себя, так, как в работе он на какое-то время забывал о горе и страданиях, которые он и его семья пережили. Тем более физический труд лучше всякого спорта.

Когда глина было готова, Мекоил стал лепить новые кирпичи. Он лепил их и думал о словах Фатилы, которая говорила, что Бог создал людей из такой вот глины. Он создал человека не из золота, не из железа, а именно из глины. Он сделал это для того, чтобы люди когда-нибудь остановились хотя бы на миг и подумали, кем они были до того, как стали богатыми чиновниками, считающими себя чуть ли не выше самого Бога. Чтобы они задумались, почему они смотрят на все свысока, глядя в небо исполненные гордыней и высокомерием, топча при этом землю под ногами и плюя на неё. А Земля скромно лежит под их ногами, держит их кормит и, даже, носит их на своем горбу, незаметно вращаясь в космосе. Человек вращается, вместе с Землёй и сам превращается в землю, так и не поборов свою гордыню, не познав истинную суть своего существования и не поняв те уроки, которые давал ему скромная наставница Земля на протяжение всей его жизни.

С такими раздумьями Мекоил трудился долго, словно каторжник. Наконец он выпрямил спину и вытер пот со лба краем своей рваной майки. Оглянувшись, он страшно испугался, увидев маму, которая, крутя руками колеса инвалидной коляски, ехала в сторону глубокого оврага.

— Мама, стой! Остановись! Что ты делаешь? Там же овраги-и-ии! — закричал он и побежал за ней. Но он не успел остановить её. Она полетела в глубокое русло степной реки Джуга. Мекоил прибежал и от отчаянья упал на колени.

— Не-е-ет, нехе-ее-ет! Мама-аа! Мама-аа-аня! Что ты сделала-аа! Ааа-аахах-хаа-аах-аааа-ааа! — зарыдал Мекоил, стоя на коленя на краю обрыва, закрыв лицо ладонями, измазанными глиной, из которой Бог создал человека.

130 глава Шрам

На Гореловском кладбище царила снежная тишина, которую нарушали лишь вороны, каркающие хриплыми голосами. Лариса шла с сыном Сергеем по тропинке среди покрытых снегом могильных плит и памятников с крестами. Под ногами у них ритмично скрипел сухой снег, издавая в белой тишине звуки, напоминающие хруст жующих клевер лошадей, в теплой конюшне, за окошком которой падает обильный тихий снег. Лариса обратила внимание Сергея на пушистых белок серого и оранжевого цвета. Они проворно бегали, прыгая с дерева на дерево. Одна из белок, с кедровой шишкой в зубах, держалась своими маленькими лапками за ствол елки и с любопытством смотрела на них. Мать с сыном шли, скорбно понурив голову, в сторону могилы Светланы Николаевны. Лариса была одета в теплое пальто с соболиным воротником, а Сергей был в кожаной куртке, в джинсах и в импортных сапогах. В руке у него был пышный букет цветов, завернутый в полиэтиленовый сверток. Когда они пришли могиле Светланы Николаевны, Лариса очистила от снега мраморную плиту, а Сергей положил на могильную плиту своей бабушки букет свежих цветов. Потом они стоя крестились и молились за неё. После этого, очистив снег со скамейки, они сели рядом.

— Ну, здравствуй, мама, — начала разговор Лариса, крестясь и вытирая слезы с глаз, — вот мы с твоим любимым внуком снова пришли навестить тебя. Сколько времени утекло с того дня, как тебя не стало! Но нам по-прежнему очень не хватает тебя, мама. Я чувствую душевное облегчение от того, что выполнила твое завещание, похоронив тебя здесь в России. Ты хотела покоиться в русской земле, в земле наших отцов и дедов. Теперь одна половина моего сердца покоится здесь, а другая — в узбекской земле, где похоронен мой Гурракалон. После вас мир для меня опустел словно пустыня. Я бы давно наложила на себя руки, если бы не Сергей, солнышко мое. Я живу ради него, мама. Работаю я, как и раньше, валяльщицей на предприятии у Александра Березанскаго. Мой сынок уже вырос. Ты бы обрадовалась, если бы увидела его сейчас. Увы, этому не суждено было случиться. Бедный мой сыночек, он часами рассматривает фотографии Гурракалона. Я ему рассказываю о том, каким хорошим и интересным человеком был его отец. Теперь сынок хочет поехать в Узбекистан, чтобы посетить могилу своего отца. Я тоже поеду с ним. Я должна излить переполненную горем чашу своей души, поплакав у могилы моего Гурракалона вместе с Фаридой Гуппичопоновной, которая тоже осталась одна. Мы пришли сюда, чтобы попросить у тебя благословления на это, перед отъездом в Узбекистан. Спи спокойно, мама, мы все время молимся за тебя, зажигаем свечи за упокой твоей души, каждый раз, когда посещаем церковь. Царство тебе небесное — плакала Лариса.

Сергей размельчил пирог, который он взял с собой специально для птиц, и посыпал крошки в кормушку, подвешенную на кедровое дерево. Потом они вышли из кладбища, и пошли домой. Не доходя до колледжа, они увидели в снежном сугробе вдоль дороги валяющегося пьяного мужчину. Это был бывший кочегар котельной колледжа Балалайкин Захар Дмитревич.

— Подними его, сынок, и отведи беднягу домой. А то он может замерзнуть на таком морозе — сказала Лариса.

Сергей начал поднимать пьяного Балалайкина.

— Захар Дмитрич, поднимайтесь, я отведу Вас домой. А то здесь замерзнете — сказал Сергей.

— Отпусти меня! Руки прочь от Вьетнама! Я не хочу идти домой… Потому что… потому что… я бездомный… понял? Вот… жена выгнала меня из дома… — сказал Захар Дмитрич Балалайкин и горько заплакал, исказив лицо. Он сидел на снегу и был похож на китайскую панду.

— Не плачьте, Захар Дмитрич, может Ваша жена погорячилась и поругалась с Вами из-за того, что Вы иногда приходите домой поздно пьяным. Это нормально, так как ни одна женщина не рада, когда её мужья пьёт. Вот увидите, она Вас простит и пустит в дом. Давайте, поднимайтесь — сказала Лариса.

Захар Балалайкин на миг задумался, глядя на Ларису, и сказал:

— Аа-а-а, это ты, жена моего давнишнего собутыльника как его… это… хик… Гены из Узбекистана — с трудом вспомнил Захар Дмитрич, умывая шею снегом. И, помолчав, спросил: — А кстати, где он сейчас? Я почему-то давно его не вижу. Уехал что ли в свой Узбекистан?

Лариса задумалась на минуту и ответила:

— Вашего друга больше нет, Захар Дмитрич.

— То есть…как это больше нет его? — удивился Балалайкин. Он что, умер что ли?

— Да, Захар Дмитрич, он погиб на рыбалке. Его ноги зацепились за рыболовную сеть, и… — ответила Лариса.

Захар Дмитрич инстинктивно снял с шапку-ушанку и, поспешно крестясь, помолился за Гурракалона.

— Хороший был мужик. Царство ему небесное. Пусть земля будет ему пухом — сказал он.

Потом вдруг, прижав шапку к глазам, начал беззвучно плакать, содрогаясь всем туловищем.

— Не плачьте, дядя Захар, идёмте, я отведу Вас домой. Вы для меня как близкий родственник. Потому что мой отец был Вашим другом — сказал Сергей, и стал поднимать Дмитрича, взяв его под мышки.

— Что? Ты сын Гены, что ли? — спросил он, поднимаясь с помощью Сергея и качаясь.

— Да, Сережка сын Вашего друга Гурракалона — сказала Лариса.

Захар Балалайкин, криво нахлобучив на голову шапку, крепко обнял Серёгу и зарыдал.

— Да будет место твоего отца в раю, сынок! Какое горе, господи! Не верится даже. Неужели утекло столько времени с того времени, когда мы с твоим отцом сидели в котельной, где я работал, выпивали и беседовали зимними ночами в снежную погоду! Ты даже не представляешь, каким хорошим мужиком был твой отец! Нет, это горе нужно немедленно утопить в водке! Нехорошо не помянуть такого человека как Гена. Ну, жизнь, а! Как она безжалостна! Порой человек не ценит своих лучших друзей при жизни и горько плачет о них только тогда, когда они уже уходят из жизни! Настоящие друзья проходят, словно кометы, освещая звездное небо твоей жизни и оставляя за собой светлый след. И ты загрустишь, глядя на него, словно человек, который прощается с журавлиным караваном, стоя на осеннем поле один. Я вижу, ты вылитый отец. Ну, веди меня, Сережа, в близлежащий кабак. Мы с тобой справим маленькие поминки. Помянем моего бедного друга Гену! — сказал Захар Балалайкин.

Сережа не зная, что делать, посмотрел на мать, и Лариса сказала:

— Я пойду, а ты отведи, Захара Дмитрича домой.

— Хорошо, мама, ты иди домой, а я позабочусь о нём — сказал Сергей.

— Только, не пей спиртного, сынок, хорошо? — сказала Лариса.

— Не беспокойся мама. Ты же меня знаешь, я не пью и не курю — успокоил маму Сергей.

Итак, Лариса пошла домой, а Сергей повел Захара Балалайкина дальше. Когда они дошли до поворота, пошёл снег. Захар Балалайкин, оказывается, хватил лишнего и не мог самостоятельно передвигаться. По дороге он несколько раз спотыкался и падал на землю вместе с Сергеем. Бывший собутыльник отца Сергея был довольно тяжелым, поэтому удержать его было трудно. Сергею стало еще труднее, когда они проходили мимо кабака, где продавали водку и вино в розлив. Захар Балалайкин упирался ногами, оказывая сопротивление Сергею, требуя зайти в кабак и пропустить по двести грамм на помин души Гурракалона.

— Ты сынок, оказывается, жмот и сушняк. Нехорошо не помянуть отца своего и не выпить хотя бы стопочку вина! Пусти меня, сушняк, курага! Ты думаешь, что нет у меня бабок на водку? Есть у меня заначка, я запаслив! А ты иди, гуляй, Вася! Пусти меня, говорю, придурок, ты чо привязался и вцепился в меня словно пиявка?! Убери руки! — кричал Балалайкин, стараясь выпутаться из объятий Сергея.

— Дядя Захар, не говорите так, я не жмот, и я не против того, чтобы помянуть отца, но только не сегодня. Потому что Вы сегодня выпили достаточно. Давайте оставим это дело на завтра. А сейчас я отведу Вас домой, договорились? — сказал Сергей.

Тут Захар Балалайкин резко рванулся, выпутался из объятий Сергея и побежал в сторону кабака, спотыкаясь и падая на бегу. Неожиданно он ударился лбом о телеграфный столб и снова упал в сугроб.

— Ну, хорошо, дядя Захар, хорошо. Пусть будет по-вашему. Только с одним условием. Выпейте сто грамм — и домой — сказал Сергей.

— Вот это другое дело — безмерно обрадовался Захар Балалайкин и поднялся, опираясь на телеграфный столб.

Они вошли в многолюдный шумный кабак, где сидели подвыпившие люди. Они еле виднелись в табачном дыму, словно призраки в кладбищенском тумане. Вокруг — шум гам и дикий смех пьяных посетителей. Захар Балалайкин, двигаясь как солдат, тяжело раненный в жестоком сражении с врагами, опираясь на Сережу, направился в сторону бара. Наконец, они добрались до прилавки. Балалайкин поздоровался с барменом, жадно чавкая губами и с трудом глядя на него сквозь щели отяжелевших глаз. Сергей хотел заказать водку за свой счет, но Захар Балалайкин остановил его и сказал:

— Пджжи, я сам заплачу… надо помянуть мово покойного собутыльника.

И он начал шарить по карманам своих брюк в поисках заначки. Но левая рука его ушла по самый локоть на дно кармана. Карманы его брюк были то ли бездонными, то ли дырявыми. Когда Захар Дмитрич сунул правую руку в карман до самой брючины, Сергей остановил его.

— Не утруждайте себя, дядя Захар. Вы лучше сядьте, а водку я сам куплю. Вы мне позволите? — сказал он.

— Ладно, валяй — сказал Захар Балалайкин.

Сергей занял место рядом с незнакомым человеком, у которого на лошадином лице был глубокий шрам от нижних губ до самих ушей. Сергей купил бутылку водки и, откупорив ее, налил в стаканы и протянул их Захару Балалайкину и человеку с глубоким шрамом на лице. Они начали пить, говоря красивые тосты. Когда в бутылке кончилась водка, человек со шрамом на лице сильно захмелел, и вдруг начал плакать:

— О, бедная моя родина, мой бедный народ! Я плачу о тебе, когда светит луна, освещая поля и леса! Плачу о заброшенном хуторе моем, где я родился и вырос, влюбился в девушку, с которой лежал под луной в стогу сена и целовал её в сладкие мягкие губы! Теперь хутор мой опустел, и пустуют дома, которые печально смотрят на дороги, на чернеющие леса, своими ослепшими окнами! Как я не люблю, Господи, о как не люблю безразличных людей к судьбе родины, таких людей, таких как этот гад! Мне так и хочется перерезать ему горло бритвой, которую я прячу в голенище своего валенка!

С этими словами он набросился, как волк, на Балалайкина желая, обезглавить его. Если бы Сергей вовремя не удержал его, он бы наверняка убил Балалайкина Захара Дмитрича. Это точно. Но защищая Балалайкина, Серегей тоже пострадал, точнее, пострадала его новая кожаная куртка. Человек с глубоким шрамом на лице сильно порезал её бритвой.

И всё же Сергею удалось увести Захара Балалайкина из кабака. Балалайкин окончательно захмелел, и Сергею пришлось тащить его на своих плечах до порога его дома. Он сделал это доброе дело ради своего покойного отца, который когда-то дружил с этим человеком. Он очень любил своего отца, и уважал его друзей, какими бы они ни были.

131 глава На лунном перевале

Лариса со своим сыном Сергеем полетела самолётом в Узбекистан, чтобы посетить могилу своего мужа Гурракалона и заодно увидеться с Фаридой Гуппичопоновной, с художницей Фатилой, с Садокат, с Мекоилом, с Зулейхой и с другими бывшими своими односельчанами, которых она хотела увидеть. Выйдя из Ташкентского международного аэропорта, мать и сын сели в такси и поехали на северный вокзал, откуда частные таксисты возят людей в Ферганскую долину. Там, на вокзале, Лариса договорилась с таксистом о цене проезда, и они сели в белую «Нексию». Таксист в тюбетейке оказался общительным и добрым отзывчивым веселым человеком лет тридцати пяти, среднего роста, полный, с короткой шеей. Он свободно разговаривал по-русски, и все тридцать шесть зубов у него были в золотых коронках. Это Лариса заметила, когда таксист хохотал, рассказывая смешную историю о Ходже Насреддине афанди.

Однажды Ходжа Насреддин афанди поехал на своем ишаке в гости к знаменитому баю, бизнесмену, через горный перевал — начал он рассказывать. — Он предупредил бая о своём визите, позвонив ему по сотовому телефону, и его встретили у ворот вооруженные охранники. Ходжа Насретдин оставил своего ишака в огромном гараже бая-бизнесмена, где стояли несколько его джипов, и зашел в роскошный замок. Они поздоровались. Бай пригласил Ходжу Насреддина к обильному столу.

— А ну-ка, Ходжа, возьми бутылку и налей в рюмки французского коньяка «Наполеон», который я купил на аукционе за миллион долларов США. Выпьем по стопочке за нашу дружбу — сказал толстый бай, еле дыша, закуривая ароматную кубинскую сигару, и глядя на огромный экран домашнего кинотеатра. Ходжа Насреддин откупорил бутылку и начал наливать отменный коньяк в хрустальные рюмки, тоже глядя на огромный экран телевизора, где крутили эротический фильм. Но вот чудо — льёт он, льёт в рюмку, а он не наполняется. Смотрит — бутылка пустая. И рюмка пустая. Оказывается, Ходжа наливал бесценный коньяк не в рюмку, а выливал его на стол. Рассерженный бай-бизнесмен с чересчур короткими руками выгнал Ходжу из своего роскошного замка — закончил свой рассказ таксист с золотыми зубами и захохотал, раскрыв рот до ушей, обнаруживая своё воспалённое от ангины горло.

Ларису и Сергея тоже до слёз рассмешил этот свежий восточный анекдот.

— Смех смехом, но эти дороги опасные — сказал таксист с золотыми зубами, крутя баранку и бросая беглый взгляд в боковое зеркало — не в том смысле, что здесь крутые повороты и глубокие овраги. Эти дороги — продолжал он — опасны тем, что по этому перевалу ездят таксисты-убийцы. Они убивают своих пассажиров в безлюдном месте ночью, отбирая у них деньги и драгоценности. И выбрасывают трупы в глубокие овраги. Там их поедают дикие звери и плотоядные птицы, которые питаются падалью. Бывают и пассажиры-убийцы. Это бандиты, которые, садятся в такси, говорят водителю адрес, по которому он должен их отвезти, и где, мол, они заплатят ему за проезд. Когда они приезжают на место, пассажиры приглашают водителя домой на пиалушку чая, и бедный таксист соглашается, ничего не подозревая. В доме ему предложат сесть и попросят подождать минутку, сейчас, мол, заплатим Вам за доставку. А там, за занавеской, скрывается их сообщник-убийца с топором в руках. — Бах! — таксисту топором по голове, и тот готов.

Слушая жуткий рассказ таксиста у Ларисы, сердце содрогнулось. Они долго ехали по перевалу. Между тем, опустился вечер, на небе зажглись звезды, и из-за горных вершин медленно стала подниматься яркая луна. Ларису и Сергея клонило ко сну, но они боялись спать после рассказов таксиста про убийц. В полночь они остановились у горного кафе имени великого узбекского полководца, правнука Тамерлана Захеритдина Бабура.

Выйдя из машины, Лариса и Сергей почувствовали ледяной горный воздух и холодный ветер. Кутаясь в свои одежды, они зашли в кафе, где было уютно и тепло. Заказали еду и питье и стали есть. После вкусного ужина таксист с золотыми зубами снова стал рассказывать:

— У нас скоро президентские выборы. Кандидатов в президенты страны много. Но я хочу проголосовать за кандидатуру господина Гуппичопонова Мекоила Худьердиевича из партии демократов-консерваторов «Единая семья». На мой взгляд, он — единственный кандидат на пост президента страны, который может правильно управлять страной — сказал таксист, делая глоток зеленого чая.

Услышав это, Лариса окаменела.

— Что Вы сказали? Гуппичопонов Мекоил Худьердиевич, говорите?

— Да, а что, Вы тоже знаете его? — сказал таксист с золотыми зубами.

— Да, если он тот человек, которого я знаю — сказала Лариса.

— У меня есть его фотография, напечатанная в газете — сказал таксист, вытаскивая из внутреннего кармана пиджака газету. Разложив газету, он показал фото Мекоила Ларисе.

— Э-э-э, да это точно он! Надо же, это наш Мекоил! Сынок твой брат — кандидат в президенты! — радостно воскликнула Лариса, обнимая сына.

— Да, брось ты, мама? Ты шутишь, что ли? — сказал Сергей, не веря своим ушам.

— Нет, сынок, я не шучу, это правда! Ах, как хорошо! Даже не верится! Я никогда не думала, что наш Мекоил станет таким знаменитым человеком. Слава тебе, Господи! — сказала она и заплакала от радости.

— Ниччего не понимаю. Странно. Как он может быть братом Вашему сыну ежели… Ведь Мекоил Худьердиевич узбек по национальности, а Вы, как я вижу, русские…

— Да, мы русские. Только вот покойный отец моего сына — узбек. А Мекоил Гуппичопонов — приемный сын его отца, Гурракалона Коптасомонувуча. Наша семья интернациональная — объяснила Лариса.

— А-а, ну, тогда другое дело! Значит, Ваш сын тоже узбек! Свой человек, наш! Ну, поздравляю, тебя, как тебе звать?.. Сергей? Ну вот, Сергей скоро твой брат станет президентом нашей страны! Я в этом твердо уверен и знаю: девяносто процентов населения поддерживает его кандидатуру! Конечно, а как же иначе? Ведь это он и его соратники по партии, рискуя своей жизнью, свергли диктатора и освободили народ от кровавого режима. Он не хитрый, как некоторые так называемые политиканы, которые прячутся в стороне, пока люди сделают революцию для него. Которые громче всех кричат потом, после того, как враг уйдёт. Мекоил Худьердиевич — надежный человек, поэтому народ Узбекистана уважает, любит и ценит его. Он умный, предприимчивый и дальновидный политик. Вот увидите, через неделю он станет президентом нашей страны! — сказал таксист с золотыми зубами.

— Спасибо, ака! — поблагодарил его Сергей, улыбаясь светлой гагаринской улыбкой.

Они продолжили путь. По дороге машина качала их, словно детская люлька, и Лариса, положив голову на плечо сына, уснула.

Ей снился Гурракалон. Она увидела его издалека, когда Гурракалон приближался на мотоцикле «Ирбит» военного времени, мчась на большой скорости по Млечному пути. В люльке были огромные мешки с овсяной шерстью. Гурракалон повернул в сторону минизавода, где работали валяльщики, громко разговаривая под шум станков. Там работал и Гульахмед, который во весь голос напевал грустную азербайджанскую песню из оперы «Аршин мал алан». Он пел эту песню с горечью в глазах. Гурракалон остановил свой мотоцикл и нажал на рычаг, который поднимает люльку мотоцикла, словно кузов самосвала, свалив огромные мешки с овсяной шерстью. Тут неожиданно появился незнакомый Ларисе человек с двухметровым шилом в руке. Это был великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Он изо всех сил ударил Гурракалона шилом в спину, но промахнулся. Гурракалон резко повернулся и начал укреплять оборону, быстро вынимая из голенища валенка кнопочное шило. Началась жестокая схватка между Гурракалоном и Абу Кахринигманом бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касумом. Они кружились, пронзительно глядя друг другу в глаза и держа в руках длинные острые шила, а под их ногами колыхались облака, словно поверхность булькающего болота.

— Гурракалоо-оо-он! Будь остороже-е-ен! — крикнула Лариса в ужасе.

В этот момент облако, где стоял Гурракалон, неожиданно раскрылось, словно люк подводной лодки, и он провалился. Хорошо, что он вовремя ухватился за край облака и, оттолкнувшись от него, поднялся подобно гимнасту, делающему солнце на турнике, и снова встал на ноги. Но хитрый сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, пользуясь удобным моментом, нанёс Гурракалону сокрушительный удар шилом в живот. Когда Гурракалон опустился на колени, Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум ударил его ногой и он полетел вниз.

— Не-е ет! О, не-ее-ее-т! — закричала Лариса и — проснулась вся в холодном поту.

— Успокойся, мама — сказал Сергей.

— Что с Вами, барышня? Вам плохо? Остановить машину на обочине? — забеспокоился таксист с золотыми зубами.

— Да, нет, нет. Все в порядке, ука-жон. Я заснула, и мне приснился кошмарный сон — сказала Лариса, извиняясь.

И машина помчалась дальше. Лариса, глядя через окно на лунные вершины и овраги, начала думать о встрече с Фаридой. Может, сейчас их там уже нет. Наверняка, Мекоил увез их с собой в столицу, чтобы им не угрожала опасность. Может, Фарида Гуппичопоновна лечится в дорогом оздоровительном санатории. А что, пора ей тоже жить по-человечески, эвон, сколько горя и страдания она пережила — подумала она.

Она не знала, что Фариды давно уже нет на этом свете.

132 глава Президент Гуппичопонов

Далаказан сидел в юлгуновых зарослях, справляя большую нужду, вздувая шейные артерии и краснея от напряжения. За эти годы он совсем постарел, похудел и выглядел как Кащей Бессмертный. Он весь сгорбился, волосы у него были словно снег на горной вершине, а длинная белая борода напоминали бороду Деда Мороза, который каждый под Новый год появляется, прилетая в своей летающей карете, запряженной северными оленями. Который летит по ночному холодному небу, пролетая над заснеженными лесами, когда падает снег. Летит он летит, звеня волшебными колокольчиками, с криком «хо — хо — хо — хо — хо-оо-оо!», чтобы ночью не заметно сесть на крышу дома и спустившись вниз через дымоход, он оставляет спящим детям различные подарки в валенке, который богатые люди ставят у камина, а малоимущие подвешивают над очагом старые сапоги. Сортир Далаказана Оса ибн Косы под открытом небом представляет собой тихое местечко, где человеку можно сосредоточиться, собираясь мыслями, подобно ученым Академии Наук. Здесь человеку можно подумать о прошлом, об ушедших друзьях, о приключениях, о горе и страданиях, которые он пережил. Хочешь, думай на здоровье, никто тебе не будет мешать. Это такой сортир, где никто не ждет очереди, бегая туда-сюда и кроя тебя на чем свет стоит за то, что ты долго сидишь. Никто не стучит и не бьёт ногой в дверь, требуя, чтобы ты немедленно освободил унитаз, ибо он вот-вот наложит в штаны. Наоборот, посторонние люди боятся войти в эти юлгуновые заросли, где расположен сортир Далаказана Оса Ибн Косы, опасаясь подорваться на «мине», то есть случайно не наступить на дерьмо. Несмышленые односельчане даже не подозревают о том, что эти юлгуновые заросли растут и цветут благодаря полезным удобрениям Далаказана.

Далаказан сидел в этом сортире, словно диктатор в своем кресле, который сидит и, от нечего делать, задумчиво ковыряет в носу. Далаказан долго сидел в зарослях и вдруг услышал крик своего старшего сына Чалаказана:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула! Пап, в наш колхоз приехал президее-е-ент! — кричал он на вес голос, стоя на крыше шкаф-квартиры.

Услышав это, Далаказан поспешно очистился камнем и поднял свои залатанные полосатые штаны. Потом побежал босиком в сторону шкаф-квартиры, где его жена Нырвангуль, которая умеет разговаривать на обувном языке, дула на мелкий хворост в дымящемся очаге, разводя огонь, чтобы приготовить вегетарианскую еду.

— Что ты сказал?! Президент, говоришь, приехал в наш колхоз?! — спросил Далаказан, глядя на старшего сына Чалаказана, который стоял на крыше шкаф-квартиры.

— Да, пап! Когда мы, ученики, собирали на полях хлопок, там, у полевого стана, появилось много легковых автомобилей. Наш учитель урто Котилов сказал, что приехал сам президент, чтобы лично познакомится и побеседовать с тружениками нашего совхоза «Истиклол»!

— Ну, вот и пришел наш звездный час! — сказала Нырвангуль, беря ведро и поливая водой очаг, чтобы погасить огонь. И добавила, обращаясь к Далаказану: чего ты стоишь как вкопанный, старикашка этакий! Давай собирайся, надень свои ордена и медали на свою парадную полосатую пижаму! Эй, Чалаказан, спустись сейчас же, джуванмаг, с крыши и позови своего братишку Ялаказана! Сейчас мы всей семьёй пойдем на полевой стан и попросим у президента новую трехкомнатную благоустроенную квартиру!

— Да ты что, Нырвангуль, дорогая, как же мы пойдем туда и попросим у господина Президента трехкомнатную квартиру?! — возразил Далаказан Оса ибн Коса, упрекая свою старуху. — Ты, прям, как сумасшедшая! Там же вооруженная до зубов охрана, которая оцепила полевой стан! Может, там, на камышовом чердаке полевого стана, залегли стрелки спецназа в масках со снайперскими винтовками в руках. У меня, между прочим, нет пуленепробиваемого бронежилета. Как только приблизимся к ним, они без предупреждения пришьют нас, как зайцев. Бжиг! Бжиг! — и нету нас. Зачем рисковать из-за какой-то там квартиры, любимая старуха ты моя?! Чем не устраивает тебя наша роскошная шкаф-квартира?

— Нет, я не хочу больше жить в этом старом шкафу! — настаивала Нырвангуль. — Пойдем сейчас же на полевой стан, где наш многоуважаемый Президент беседует с людьми и спрашивает об их проблемах! Это наш шанс, и мы не должны упустить его ни в коем случае, слышишь ты, окаянный?! Трусишка ты несчастный! Чего ты боишься в таком преклонном возрасте?! Бронежилета, видите ли, нет у него! Зачем нам бронежилет, когда от невыносимых испытаний, от гнета, от адского труда, от мозоли наши тела и так превратились в пуленепробиваемые бронежилеты! Там на крыше полевого стана нет никаких снайперов! Потому что наш уважаемый Президент Мекоил Худьердиевуч настоящий демократ! Это у лжепрезидентов-диктаторах вооруженная охрана! Тем более, ты сам говорил, что в детские годы ты катал нашего президента в своем шкафу! Пойдем к нему и скажем, мол, нам трудно жить, помогите, мол, нам господин Президент, дайте ключи от трехкомнатной квартиры! — сказала Нырвангуль.

— Нырвангуль, дорогая, ты пойми, в конце концов: человек, сделавшись руководителем, становится совсем другим человеком и забывает о своих старых друзьях, а если увидит их, то он делает вид, что их не знает. А что если я пойду к нему, а он сделает вид, что не знает меня? Не могу же я, ни с того ни с сего, сказать ему, что когда-то катал его в своем шкафу! Вес народ нашей страны будет смеяться, увидев меня по телевизору со шкафом на спине, если там будет вестись прямая трансляция! — продолжал сопротивляться Далаказан Оса ибн Коса.

— Если ты не пойдешь, то я с тобой разведусь и выйду замуж за профессора Космодромова! — пригрозила Нырвангуль.

И Далаказану ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться своей старухе и пойти с ней и со своими сыновьями на полевой стан, куда пожаловал сам Президент, Господин Гуппичопонов Мекоил Худьердиевуч, чтобы побеседовать с простыми тружениками-хлопкоробами.

И взгромоздив свою шкаф-квартиру на плечи, Далаказан направился босиком в полосатой пижаме в сторону полевого стана. В шакафу сидела его семья. Идя по проселочной дороге, Далаказан крикнул пару раз свой знаменитый лозунг о жизни простых людей планеты:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

— Давай быстрее, старый джин, беги! А то опоздаем! Президент уедет, и мы останемся без квартиры! — кричала Нырвангуль через зарешеченное окно шкаф-квартиры.

Далаказан ускорил шаги, потом побежал. Приблизившись к полевому стану, он снизил скорость и остановился на краю тутовой плантации, чтобы изучить окрестность и узнать, не грозит ли им опасность. Он четко увидел Президента и его охранников в штатском, которые с наушниками в ушах и с мобильниками в руках стояли вокруг полевого стана. А Президент страны Господин Гуппичопонов Мекоил Худьердиевуч разговаривал с тружениками. Телевизионщики снимали их на камеру. От волнения у старика Далаказана пересохло горло, и сердце его забилось учащенно.

Тут один из охранников Президента начал говорить по мобильнику:

— Второй, второй, вы видите в тутовнике подозрительный объект с длинной бородой и с огромным рюкзаком на спине?! Он похож на вооруженного террориста! Приказываю немедленно обезвредить его!

Вас понял, первый! Приступаю к выполнению приказа! — ответил второй и побежал со своим отрядом в сторону Далаказана Осы ибн Косы. Увидев это, Далаказан в панике побежал прочь, спасая себя и свою семью, спотыкаясь и падая в хлопковом поле. Он бежал изо всех сил со своей шкаф-квартирой за плечами, где сидели его старуха Нырвангуль со своими сыновьями. Боевой отряд охранников президента ни за что не смогли бы догнать Далаказана Осу ибн Косу, если бы он, споткнувшись, не перевернулся со своим шкафом, словно гигантский сундук. От испуга сыновья Далаказана, Чалаказан и Ялаказан и старуха Нырвангуль начали дико кричать, когда бойцы боевого отряда президентской охраны начали арестовывать их.

— Вай до-оо-од! Помогите-ее! Убиваюуу-ут! — кричала Нырвангуль, пытаясь освободиться от наручников.

Услышав шум, Президент страны господин Гуппичопонов Мекоил Худьердиевуч спросил у начальника охраны, мол, что случилось, и почему бойцы боевого отряда бьют мирных и безоружных жителей нашей многострадальной страны. Тот объяснил Президенту все, и арестованного Далаказана Оса ибн Косы вместе с его семьей привели на полевой стан. Увидев старого Далказана Оса ибн Косу, Президент Гуппичопонов замер на миг. Потом подошёл к Далаказану, крепко обнял его и сказал:

— О, дядя Далаказан, как хорошо, что Вы живы и здоровы! Я думал… Простите… А это Ваша жена и Ваши дети? — спросил он.

Далаказан, который от испуга потерял дар речи, кивнул головой, в знак подтверждения.

— Чего же Вы стоите, снимите с них быстро наручники. Эти люди — не террористы! Они простые граждане нашей страны. А это дядя Далаказан настоящий человек, с добрым сердцем! — улыбнулся он.

Далаказан заплакал как маленький, искривив рот, и вытирая слезы с глаз рукавом своей полпосатой пижамы.

133 глава Коррумпированный генерал

Жена Далаказана Нырвангуль и его дети Чалаказан и Ялаказан были довольны. Власти выделили им двухэтажный коттедж с подвалом в районе, где живут самые богатые люди города. Для того, чтобы Далаказан мог свободно пробираться в дом со своим шкафом на спине, строители поменяли дверь. Кроме того, им подарили кабриолет, и Нырвангуль решила сама водить иномарку. Ей не пришлось ходить на курсы вождения для получения водительских прав. Инструктора сами приходили к ней домой, обучали её и готовили к экзаменам. Но она не сдавая экзамены купила водительские права и начала ездить на своем кабриолете, крутя баранку одной рукой высунув локоть другой руки наружу. Далаказан готовил еду на кухне, стирал, ухаживал за породистыми сторожевыми собаками, которые рычали в клетках, мыл полы, топил баню и садовничал, копаясь в огороде. Он даже нашел время, чтобы построить скворечник для птиц и установить его на густом каштановом дереве, что росло под окном. Время от времени, когда опустошался огромный холодильник с отдельным морозильником, он ходил на базар со своим шкафом на спине, чтобы купить необходимые продукты. У Чалаказана и Ялаказана были свои отдельные комнаты, оснащенные компьютерами. Они купались в бассейне с прозрачной водой, который находился на втором этаже коттеджа, и радостно кричали:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Теперь у них была совсем другая жизнь, благополучная и беззаботная. В их районе города никогда не отключали электричество и не прекращали даже на миг подачу природного газа.

Однажды на воротах зазвенел звонок и Далаказан подумал, что пришел почтальон. Но это был бывший ученик Далаказана — пузатый милиционер с лысой головой, с ученической сумкой на плечах, который приехал вместе с одним генералом. Ученик отличник пузатый милиционер с лысой головой, с ученической сумкой на плечах опустился на колени и зарыдал, причитая:

— О, великий наставник мой, простите своего глупого ученика, пузатого милиционера с лысой головой, с ученической сумкой на плечах, то есть меня, за то, что в тяжелые минуты вашей жизни я покинул Вас! Я сожалею, что служил бывшему президенту проклятому диктатору, который угнетал наш бедный народ! Вот теперь, слава Богу, пришел к власти настоящий президент, истинный демократ господин Гуппичопонов Мекоил Худьердиевуч! — каялся он, целуя руки Далаказана.

— Да, я тоже так считаю, господин Далаказан Оса ибн Коса-ака! — сказал генерал, встав на колени. Он стал двигаться в сторону Далаказана, словно герой войны, калека, которому ампутировали в лазарете обе ноги из-за прогрессирующей гангрены. Прижимая к груди в свою генеральскую папаху, сотканную из дорогого золотистого бухарского каракуля, он продолжал говорить с патетикой в голосе, как будто читал стихи великого поэта:

— О Осаказан Косадаланувуч, при проклятом диктаторе я работал большим начальником, не отдыхая ни дня, ни часа, ни минуты. Я жил, казня себя, и безмолвно плакал по ночам, роняя горькие слезы на подушку, думая о нашем бедном многострадальном угнетенном народе. Я даже несколько раз пытался застрелиться, но каждый раз мое табельное оружие, как назло, давало осечку. Я хотел уйти в отставку, но тот дьявол не подписывал мое заявление об уходе. Потом он меня отстранил с занимаемой должности за отмывание денег в крупном размере. Признаюсь сразу, Осадалан Косаказановуч! Да, будучи заместителем министра обороны, я продавал крупные партии оружия и боеприпасов боевикам. Потом занимался отмыванием денег, тайно переправляя колоссальные суммы в долларах в банки в Косово и в республику Бангладеш. Но все эти деньги я хранил на черный день не для себя, а для нашего народа! Я прошу Вас, Далаказан-ака, скажите своему племяннику, ну, это, как его… многоуважаемому Президенту страны господину Мекоилу Худьердиевучу, пусть он назначит меня Министром обороны. За мной не заржавеет. Я готов дать Вам любую сумму денег, Вы только намекните, сколько! Помогите мне пожалуйста, ради моих маленьких внуков, которые живут сейчас в особняке в Швейцарии! — сказал отставной генерал, целуя босую ногу Далаказана.

— Уважаемый ученик-отличник, пузатый милиционер с лысой головой, с ученической сумкой на плечах, Вы не просите у меня прощения. Потому что я не в обиде на Вас. Что касается о вашей деятельности, это Ваше личное дело. Если вы хотите сделать что-то полезное своему народу, то Вам лучше заняться переводами птичьей поэзии. А Вы, товарищ генерал, зачем Вы целуете мне ноги? Встаньте сейчас же! Не опускайтесь так низко. Вы же офицер, не забывайте. Вы напрасно просите меня, чтобы я помог Вам стать министром обороны. Скажу прямо — я не могу вмешиваться в такие дела. Это не в моей компетенции. Вы предлагаете мне деньги. Зачем мне Ваши деньги? Мне деньги не нужны. Тем более, я уже постарел, и мне пора думать о вечной жизни в раю! Брать взятки за какие-то услуги — большой грех! — сказал решительно Далаказан.

— Ну вот, Вам как раз нужны деньги, чтобы избавится от грехов — сказал генерал оживившись.

— То есть как? — удивился Далаказан.

— Возьмите деньги и совершите хадж, то есть съездите пару раз в Мекку, и станете безгрешным человеком, словно новорожденный младенец. Разве это проблема?! Знайте, за деньги все можно купить, даже рай! — сказал генерал, продолжая стоять на коленях и прижимая к груди свою драгоценную генеральскую папаху сотканную из золотистого бухарского каракуля.

— Я пойду в Мекку пешком со своим шкафом на плечах и деньги не понадобытся — сказал Далаказан.

— Вот этого делать нельзя, господин Далакасам ибн Оса. Я лучше всех знаю карту дорог, и я знаю, Вы пойдете через Афганистан, через горный перевал Саланг и дальше — в сторону Пакистана. А там сейчас опасно. Кругом талибы и американские солдаты, которые воюют друг другом. Дороги заминированы, Вы можете наступить на противотанковую мину и… А если пойдёте через горы, то там Вас ждут стаи голодных волков, которые вмиг Вас растерзают. Могу дать сто процентную гарантию, что от Вас даже костей не останется. Вы не боитесь волков? — спросил генерал.

— Нет, я не боюсь волков. Я боюсь людей, таких как Вы. Люди опаснее и кровожаднее, чем волки! — сказал Далаказан и стал выгонять коррумпированного генерала и ученика отличника пузатого милиционера с лысой головой, с ученической сумкой на плечах. Уходите, гады, и больше не появляйтесь на пороге нашего дома! Вон отсюда! Не то напущу на вас моих собак — доберманов, ротвейлеров и питбультерьеров или позвоню участковому милиционеру, и он вас обоих арестует!

— Всё, всё, господин, успокойтесь, мы уходим — сказал коррумпированный генерал покорно, рабски, кланяясь Далаказану, и отступая назад. И ушел прочь вместе с учеником отличником пузатым милиционером с лысой головой, с ученической сумкой на плечах.

После того как они ушли, Далаказан сел в кресло на крыльце и задумался:

— Ну, люди, а? — думал он. Вот из-за таких коррупционеров рушится экономика в стране. Такие люди сегодня живут лишь с президентом в голове, восхваляя и боготворя его. Как только начинает шататься его кресло, они тут же, бросив президента Гуппичопонова, выстраиваются под другим флагом, расхваливая нового президента. Это коварные хитрые и подлые люди. Таким людям нельзя доверять ответственные должности и государственную казну, налоговую систему, оборону и так далее. Нет, я среди таких подлых и мерзких людей жить не могу. Я лучше уеду в свой родной Таппикасод, где я родился и вырос, где прошли мое детство юность и где я долгие годы преподавал уроки птичьего языка и литературы — подумал он.

Когда его жена Нырвангуль вернулась домой, он, попрощавшись со своими сыновьями Чалаказаном и Ялаказаном, собрал вещи, сложил их в мешок и взгромоздив на плечи свою шкаф-квартиру, вышел из дома и отправился пешком в село Таппикасод.

134 глава Желтая революция

Таппикасодчане обрадовались, узнав о возвращении Далаказана в Таппикасод. Далаказан начал жить, как и прежде, в своем шкафу на берегу реки Телба-дайро. В ту ночь он долго не мог уснуть, лежа на самодельном топчане внутри шкафа, глядя на луну и звезды через зарешеченное окно. Высоко в звездном небе то и дело пролетали кометы с огненными хвостами. В юлгуновых зарослях пели сверчки. Из далеких болот доносились кваканье лягушек и лаяли собаки за рекой. В шкафу царила тишина. Старик Далаказан привык к жизни без света и газа, и это первобытное существование нравилось ему больше, чем неестественная городская жизнь, где шум и гам напрягают нервы человека.

Любуясь звездной ночью и ярко светящей луной, Далаказан уснул младенческим сном. Утром он проснулся от шума и громкого людского разговора. Он поспешно открыл дверь и увидел около своего шкафа монтажников в строительных касках и в спецовках оранжевого цвета.

— Кто вы такие?! Что вы тут делаете?! — удивлённо спросил Далаказан.

— Доброе утро, господин Далаказган-ака! Мы по поручению властей устанавливаем на Вашей шкаф-вилле камеру наблюдения, чтобы охрана денно и нощно наблюдала за подозрительными людьми, которые могут приблизиться к Вашему шкаф-особняку — сказал прораб монтажников.

— А на фига мне ваша камера наблюдения?! Я и без неё неплохо живу — сказал Далаказан. Потом, с еще большим удивлением глядя на монтажников, которые ходили на крыше шкафа, спросил:

— Эй, что вы там делаете, на крыше моей шкаф-квартиры?

— Мы, энто, устанавливаем солнечные батарейки новейшего образца, господин Далаказан Оссобыйкоса. Это мы делаем, чтобы Вы ни в коем случае не пользовались вонючим кизяком для отопления Вашего жилища — сказал заместитель прораба.

— Да, чуть не забыл, еще наша строительно монтажная бригада намерена огородить высоким забором в радиусе семидесяти гектаров участок вокруг Вашего шкафа и построить для Вас небольшой ресторан, площадку для гольфа, мини-аэродром для вертолетов и спортивных самолетов, гараж, сауну и псарню. И причал на берегу, чтобы Вы могли спокойно купаться с красивыми девушками, отдыхать, плавая на байдарке и катере или рыбачить в свободные время в тихих лагунах. Кроме того, на днях на берегу реки Тельба-дайро мы приступили к разбивке национального парка. В нём с большими начальниками и заокеанскими гостями Вы будете охотиться на зайцев, оленей и волков со сворой охотничьих собак, сидя верхом на скакуне Ахалтекинской породы. На места юлгуновых зарослей губернатор нашей области намерен построить специально для Вас трехэтажный туалет с золотыми унитазами.

Услышав это, Далаказан обалдел от удивления. И, повернувшись к группе людям в оранжевых спецовках, крикнул:

— Эй, куда вы прёте?!

Люди в оранжевых спецовках, со свертками в руках, в пилотках из газеты «Халк сузи» (народное слово), собирались войти в его шкаф-квартиру.

— Простите, господин, нам сверху велено отремонтировать Вашу квартиру. Обклеить стены обоями — сказал один из ремонтников.

Далаказан хотел было отругать их и выгнать, но тут он услышал рокот экскаваторов, которые качая своими огромными ковшами, копали землю за юлгуновыми зарослями. Он побежал туда, чтобы узнать, зачем они роят котлован. Там его встретил бригадир, возглавляющий группу экскаваторщиков. Перекрикивая шум экскаваторов, Далаказан громко спросил у бригадира, зачем, мол, они копают котлован. В такой сейсмоопасной зоне, мол, нельзя создавать водохранилище.

— Не-е-ет, господин Далаказан Осса ибн Коссаааа! Это не водохранилище — сказал прораб — Мы на всякий случай построим для Вас специальное укрытие, ну, энтот самый, как его… бункер со всеми удобствами! В случае восстания народа против нашего президента господина Гуппичопонова Мекоила Худьердиювуча Вы спуститесь в этот бункер, и спасетесь вместе со своей семьей от народного гнева, как фюрер третьего рейха Адольф Гитлер!

Услышав такое, Далаказан почувствовал, что у него снова тускнеет зеркало разума, и он теряет рассудок. Он хотел выпить очередную порцию чудо-таблетки, которую дал ему тааш Космодромов, на курсах повышения квалификации знатоков птичьего языка и литературы в учреждении, где лечатся больные, у которых болезнь связана с душой. Но, увы, таблетку он не нашел. Когда он шарил по карманам своей полосатой пижамы в поисках чудодейственной таблетки, его пальцы нащупал дырки в кармане, и он заплакал. Тут, как назло, его потянуло в юлгуновые заросли по большой нужде, и он побежал, схватившись за живот, в котором назревала желтая революция. Далаказан поблагодарил Бога за то, что он успел добежать до своего любимого сортира под открытым небом. Он весь напрягся и покраснел от напряжения, словно беременная женщина во время родов. И тут вдруг он увидел колыхающиеся кусты зарослей и страшно испугался, решив, что в этих местах развелись кровожадные шакалы. Он подтёрся камнем, задрал свои знаменитые на весь посёлок залатанные полосатые штаны и, оглянувшись вокруг, увидел отряд вооруженных до зубов охранников.

— Что Вы тут делаете?! — спросил Далаказан у охранников.

— Здравие желаю, урто Осакоса Далаказанувуч, нам поручено охранять Вас. Это приказ главнокомандующего, так как Вы родственник Президента, господина Мекоила Худьердиевуча Гуппичопонова. Нам приказано предотвращать любую опасность, которая может угрожать Вам — объяснил командир отряда охранников, отдав честь Далаказану.

— Да Вы что, с ума, что ли, все посходили?! Какая угроза?! — спросил Далаказан недоумевая.

— Вас могут похитить злоумышленники, когда вы спите ночью в своем шкафу. Потом они сделают из вас рычаг, чтобы давить на нашего многоуважаемого Президента, требуя у него крупную сумму денег в твердой валюте. Если не последует ответа на их требования, они могут просто-напросто убить Вас, причем сделают это очень холоднокровно — сказал командир отряда охранников.

Далаказан задумался, глядя на командира отряда, который тщательно замаскировался, и вышел из зарослей. Тут ему в голову пришла блестящая идея, и он от радости закричал:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

И, взгромоздив свою шкаф-квартиру на плечи, побежал в сторону хлопкового поля. Он бежал дальше, думая, всё, мол, хватит, я избавлюсь от них раз и навсегда. Пойду пешком в Мекку и совершу хадж. В этом мне не помешают ни пятидесятиградусная жара, ни арктический холод, ни голод, ни смерч, ни песчаная буря. А с голодными волками, львами и тиграми, и даже с гиенами и шакалами, я могу справится. Лишь бы по дороге мне не встретились подлые люди, завистники и коварные клеветники, которые хуже паршивого шакала.

С этими мыслями Далаказан стремительно побежал дальше, а за ним погналась рота охранников на БТРе, поднимая за собой облака пыли.

— Постойте-ее, куда Выы-ыы, господин Далаказаааан, там заминировано! — закричал в жестяный рупор командир танковой роты охранников в шлеме танкистов, высунув голову из люка.

— Да оставьте вы меня в покое, ради Бога-аа! Что Вы мне привязались, прям как рыбы-спутники, которые неразлучно плавают с акулой на дне океана! Я иду пешком в Мекку чтобы совершить ха-а-аадж! — кричал Далаказан на бегу.

— Вам нельзя пешком ходить туда, господи-и-ин! Это опасно-оо! Если об этом узнает Президент, то нам — коне-е-ец! Он освободить меня от моего занимаемой должности-ии! Если не дай Бог, подорветесь на фугасе, то нас отдадут под трибуна-аа-ал! Если Вы хотите совершить паломничество в Мекку, мы организуем Вам чартерный рейс на бронированном «Боинге»! Верните-еесь! — продолжал кричать в жестяной рупор ротный охранников, кашляя в густой пыли, которую подняли БТРы. Далаказан бежал с огромным шкафом на спине, не останавливаясь ни на минуту, а за ним гналась целая рота пехотинцев с криком: — Уу-уурра-аа-а-аа!

Тут прозвучал сильный взрыв, и один из БТРов, перевернувшись, с грохотом свалился в воронку, которая образовалась после взрыва фугаса. Далаказан остановился не потому, что испугался, вовсе нет, он остановился из любопытства. Тут из люка перевернувшиеся БТРа вышел и выбрался из воронки и пополз по пластунски командир роты охранников с помятым рупором в руках, лицом весь в саже от дыма и угара.

— Вы в порядке, господин Далаказаааан? Не ушиблись?! — спросил командир роты в помятый рупор.

— Нет, не ушибся! — ответил Далаказан. И спросил: — А Вы?!

— У меня всё в порядке! — кричал командир в помятый жестяной рупор, кашляя в черном дыму.

— Слава Богу! — крикнул Далаказан.

Когда командир роты охранников, потерявший сапог, подошел поближе, Далаказан увидел, что у гимнастерки командира отсутствует один рукав. Рота пехотинцев, оставив своего командира с Далаказаном, с криком «ууууурраааааа!» побежала под прикрытием БТРов вперед.

— Спасибо, что остановились господин Далакузееен! — снова крикнул в помятый жестяной рупор командир роты охранников.

После этого они спустились в глубокий блиндаж, то есть замаскированный командный пункт, и, сидя там один на один, обсудили проблемы, касающиеся совершением паломничества Далаказана на Аравийский полуостров.

— Хорошо, мы с Вами согласны, господин Далаказан. Вы можете идти пешком. Но для этого мы должны оформить для Вас международный документ неприкосновенности на пяти языках — на английском, французском, арабском и испанском, чтобы Вы могли свободно продвигаться и пересекать границы государств. Мы также дадим Вам немного денег на дорогу. А чтобы Вы не потеряли документ неприкосновенности, мы приклеим его на видном месте вашего шкафа-контейнера и, увидев этот документ, пограничники пропустят Вас через границу, договорились?

— Хорошо, начайник — согласился Далаказан.

— Вот это совсем другое дело — сказал ротный, облегчённо вздыхая.

На следующий день наш старый добрый Далаказан отправился пешком в дальнюю дорогу. Он был одет в полосатую пижаму и шёл босиком, с огромным шкафом на плечах.

135 глава Слезы господина президента

Полгода ходил Далаказан пешком и босиком в одной полосатой пижаме, да к тому же с огромным шкафом на спине. Конечно, не легкое это было дело. Читателю может показаться это даже нереальным. Но Далаказан привык к длительным прогулкам. Он всю жизнь ходил с тяжелым грузом на спине, и, наверное, поэтому выдержал всю тяжесть дальней дороги. Он шёл как верблюд, на горбу которого возят тяжелые грузы по безводным пустыням планеты, где вихри песчаных бурь не дают человеку открыть глаза, наполняя их, горячим песком, словно жгучим острым толченным перцем.

Раскалённый песок жёг ему ноги, а он, усталый, упорно шёл под палящим солнцем, задыхаясь от удушающего воздуха. Далаказан пересекал пустыню, переходил вброд мелководные реки, проходил горные перевалы, отдыхал, ел, пил, изучая карту, которую дал ему командир роты охранников. Спал он, плотно закрыв на засов дверь своей шкаф-квартиры в безлюдной степи, где волки выли. Он шел мимо рисовых полей где, люди, сгорбившись, сажали саженцы риса, брёл по холмам, по берегу моря, где шумели белые чайки. Любовался водными просторами и лазурными берегами, стоя со своим шкафом на спине на палубе корабля дальнего плавания, восхищался в океанских водах прыжками веселых дельфинов, фонтанами китов и плавниками акул. Хотя Далаказан не понимал никаких иностранных языков, кроме птичьего, но всё же умел общаться с различными людьми планеты на языке немых, то есть на пальцах. Везде люди приветствовали его с дружелюбной улыбкой, глядя с интересом на его огромный деревянный рюкзак, на его полосатую пижаму, на залатанные короткие штаны и на его босые ноги. Длинную белую бороду и длинные седые волосы Далаказана трепали ветры, когда он задумчиво и с грустью глядел на горизонт, куда печально садилось солнце. Люди удивлялись, видя, как свободно он разговаривает с чайками на утренних причалах. Далаказан шел строго на юг по направлению, которое было указано на карте. Наконец, он достиг цели, к которой шел так долго и упорно. Он обрадовался как маленький, когда увидел людей в белых одеждах. Они столпились на огромной площади, и Далаказан побежал к ним, радостно крича на вес голос:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Но счастливая улыбка на его устах погасла, когда он узнал, что пришел не в город Мекку, а в город Ватикан, где масса людей приветствовала Папу римского в маленькой красной тюбетейке, который ехал на «папа-мобиле», приветливо махая христианам рукой и благословляя их. Сидя на каменной скамейке Далаказан начал горько плакать, причитая по-узбекски и частично на птичьем языке, ругая того командира охраны, который дал ему ложную карту. Услышав его плач, прибежали паломники-христиане и спросили у него на итальянском языке, почему он плачет. Далаказан ответил им на иностранном, ну, то есть на птичьем языке, но, естественно никто ничего не понял, потому что среди паломников, не нашлось таких, которые бы владели языком пернатых. Тогда паломники прочли тот международный документ неприкосновенности, написанный на пяти языках мира и приклеенный на видном месте шкаф-квартиры Далаказана, из которого узнали, что он из далекого и солнечного Узбекистана. После этого они позвонили в посольство Узбекистана и сказали, что тут, мол, гражданин их страны плачет, и ему нужна помощь. Но сотрудники посольства никак не прореагировали на это. Наоборот, они стали тайно следить за происходящем, наблюдая за Далаказаном из-за занавески и снимая его издалека на видеокамеру. Они думали, что это очередной гражданин страны, который вышел на пикет, требуя прекратить ущемлять его человеческие права.

— Да не звоните им, они не реагируют, и не помогают миллионам своих граждан, гасатрбайтерам, попавшим в трудную ситуацию в России и в Казахстане! — сказал по-английски один из паломников по имени Крейк и продолжал — До сих пор с их стороны не разработан правовой механизм, который мог бы защищать своих граждан, работающих гастарбайтерами в других странах. В то время, как другие государства встают на защиту одного своего гражданина и готовы начать из-за него мировую войну, власти этой страны не оказывают своим гражданам даже элементарную правовую помощь, когда они попадают в трудное положение или когда их попросту убивают ни за что. Но они любят получить прибыли в процентах от миллиардов долларов, которые приносят в казну бедные узбекские гастарбайтеры перечисляя деньги из страны пребывания. Бедняги получают мизерную зарплату за свой дешевый рабский труд от своих новоиспечённых рабовладельцев из ближнего зарубежья!

После этих слов мистера Крейка поломники стали спрашивать друг у друга, понимает ли хоть кто-нибудь по-узбекски. Нашлась одна американка по имени Сарах из штата Коннектикут, которая изучала в университете Индиана узбекский язык. Она вступила в разговор с Далаказаном.

— Почему вы плачете, бабай? — спросила она у Далаказана Оса ибн Косы.

— Эх, доченька, меня обманули! Я шел пешком в сторону Аравийского полуострова, чтобы совершить хадж, то есть паломничество, но командир отряда охранников дал мне ложную карту, и, в результате, я попал сюда, в Ваш Ватикан! Может, он в спешке неправильно начертил карту или сам, того не замечая, подменил её — плакал Далаказан тряся своим огромным шкафом на спине.

Тут в разговор вмешался другой паломник в длинной белой одежде, который, успокаивая Далказана, сказал следующее:

— Не плачь, странник, не плачь! У нас с тобой разные религии, но Бог един и неразделим! Народы всей планеты, независимо от национальности, расы и вероисповедания, должны жить вместе дружно, мирно и в согласии, словно единая семья! Ибо все люди планеты — дети Адама и Евы! Мы, христиане, и вы, мусульмане, а также иудеи, буддисты и представители других вероисповеданий должны относиться друг другу с уважением. Нам всем нужно быть терпимыми друг к другу, если хотим, чтобы в мире не было войн, чтобы планету не разъедали экономический кризис, духовное разложение, разруха, голод, эпидемии и так далее!

— Да, ты прав, друг мой — сказал Далаказан, выслушав слова паломника в переводе.

После этого паломники показали ему дорогу в Аравийский полуостров, начертив для него новую карту. И подарили ему итальянский зонтик, так как в Ватикане начал моросить прохладный дождь. Далказан поблагодарил христианских паломников и снова отправился в путь. Сердце у него успокоилось и поднялось настроение. Весело насвистывая мелодию, он шагал со своей шкаф-квартирой на плечах по просторам страны, похожей на огромный сапог со шпорами как у средневековых рыцарей. Иногда он радостно кричал:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Услышав его крики, люди улыбались и махали ему рукой. Благодаря международному документу, приклеенному на видном месте его шкаф-квартиры, Далаказан без труда пересекал границы государств и шагал дальше к цели. Пересекал поля, шагал по гигантским висячим мостам, проходил через туннели, связывающие горные перевалы, переплывал океаны и моря на паромах и на кораблях, скитался по безлюдным просторам пустынь, где бродят стада диких верблюдов. В одной из таких пустынь поднялась страшная песчаная буря, и Далаказан чуть не погиб, оказавшись под завалом песка. Он выбрался из-под песка, словно маленькая морская черепаха, которая только что вылупилась из яйца, и пополз по песчаному берегу в сторону моря. Тем временем у него кончилась вода и запас еды. Невыносимая жажда, сильный голод и жаркое солнце выбили его из сил, и он начал передвигаться, шатаясь и спотыкаясь с огромным шкафом на спине. Вдруг Далаказан увидел оазис, где под старой густой маслиной журчала прозрачная родниковая вода. Но когда он подошел ближе, родник тут же исчез из виду. Оказалось, это был мираж, который грезится человеку в пустыне. Далаказан понимал, насколько опасно было здесь сделать привал, чтобы немного передохнуть. Человек при такой жаре просто зажарится, лежа на раскаленном песке. Поэтому Далаказан решил, во что бы то ни стало, идти дальше, пока есть силы в ногах. Он долго шагал, понурив отяжелевшую голову, словно на шее у него висела чугунная гиря уличных силачей. Далаказан даже подумал, а что если бросить шкаф с плеч и двигаться дальше налегке? Но передумал, решив, что он будет носить свой шкаф на себе до своей кончины. Ведь это была его памятная семейная реликвия, которая напоминала ему о первой жене. Он отчётливо помнил, как застал её голой с любовником именно в этом шкафу. С этим грузом он решил не разлучатся, даже после смерти. Пусть на том свете его неверная жена увидит этот шкаф и покается перед Богом в судный день, и пусть ей будет стыдно за супружескую измену, которую она совершила, оскорбив бедного Далказана. Он даже написал на всякий случай завещание, в котором высказал пожелание, чтобы после смерти его положили в гроб и похоронили вместе с этим шкафом.

С такими мыслями он долго шёл, не отдыхая, и вдруг увидел свое родное село Таппикасод. Далаказан остановился на миг, качаясь, словно хмельной, и подумал, что ему опять грезится мираж. Но тут услышал знакомый голос.

— Ие, Далаказан хаджи-ака вернулись из Мекки! Хадж мубарак, хаджи-ака! Ну, слава богу, вернулись! — закричал в помятый жестяный рупор командир отряда охранников, радуясь и стараясь обнять Далаказана. Далаказан повалился на землю с огромным шкафом, проговаривая:

— Слава Богу, что я вернулся на родину!

Сказав эти слова, он неожиданно для всех, умер.

В морге в кармане полосатых штанов Далаказана нашли его завещание, которое он написал при жизни. Согласно этому завещанию, после омовения его тело завернули в белый саван вместе с его шкаф-квартирой и положили в тобут перед джаназой. Во время джаназа Далаказана присутствовал сам президент страны, господин Гуппичопонов Мекоил Худьердиювуч. После того, как Далаказана опустили в могилу вместе с его шакафом на спине, президент страны Мекоил Худьердиевуч не выдержал и беззвучно заплакал, тряся плечами. Вся страна плакала, увидев эту трогательную сцену по телевизору в прямой трансляции.

— Прощайте, дядя Далказан. Вы были настоящим человеком. Простите, что мы достойно не смогли оценить Вас при жизни. Мы Вас никогда не забудем. Жойингиз Жаннатдан болсин (пусть Ваша душа покоется в Раю) — сказал Президент, хрипя от горя и вытирая слезы носовым платком. При этих словах Президента страны присутствующие на похоронах Далаказана хором зарыдали.

136 глава Страх

Поэт Подсудимов, как ответственный перед Богом за свою семью, долго искал дерево с дуплом на Таппикасодских просторах, чтобы обеспечить себя и свою семью нормальным жильем. Однако все дупла были заняты. В одних расположились среднеазиатские кобры, в других жили птицы, а третьи были слишком тесноваты для семьи Поэта Подсудимова. Да он и не хотел возиться с расширением помещения, пользуясь стамеской, как в старые добрые времена. Тем более что дело это требовало довольно много времени и сил.

Всё это время семья Подсудимовых ночевала то в кукурузном поле, то в стогах, сложенных на берегу реки местными сенокосами. Приемные сыновья Поэта Подсудимова жили по отдельности, каждый в своём стогу сено, и Поэт Подсудимов со своей женой тоже жили отдельно в одном из стогов. Козу они привязали к высохшему карагачу, кору которого она сгрызла полностью. Хорошо, что у них была это коза. Иначе кто обеспечивал бы семью Подсудимовых бесплатным жирным питательным молоком, богатым белками и полезными протеинами, благодаря которыму они не голодали. Уникальность молока козы заключалось в том, что в вымени оно всегда было свежим и не портилось, как это случается у горожан. Бедные городские жители хранят молоко в холодильниках и, когда власти отключают электроэнергию, не предупредив население, и холодильник не работает сутками и даже неделями, в результате чего молоко скисает.

Жизнь в стогах — это огромное удовольствие, особенно для творческого человека. В ночном воздухе витает душистый запах сено и над стогом сияет задумчивая луна. Поэт Подсудимов со своей женой лежали в стоге сена иногда до самого утра, глядя на сияющие звезды, похожие на крупные алмазы, и тихую луну. Сарвигульнаргис пела песню «Углима охшайди овозинг сани» из оперы «Шохсанам и Гариб». Порой они внимали пению сверчков и перекличке береговых лягушек, каждая из которых напоминала телефон, и казалось, что там, на берегу сотни людей одновременно звонят куда-то и разговаривают часами.

Самое радостное событие в семье Подсудимовых случилось позже. Они нашли, наконец, хорошее жильё. Жильё под землей. Жизнь в землянке, им казалась безопаснее, прохладнее и комфортнее, чем на поверхности земли. Там, в подземелье, не было слышно мирской суеты. Больше всех радовался этому Поэт Подсудимов, которому нужны были тишина и покой как воздух и вода. Вот эту жизнь смело можно было назвать жизнью в гармонии с матушкой природой. Поселившись в землянке, Поэт Подсудимов полностью осознал того, что звери, которые живут под землей, намного цивилизованнее и разумнее, чем человеческое существо. Потому что звери, в отличие от такого разумного хищника, как человек, живут по законам природы, не нарушая её и не разрушая экосистему. Они не нарушают природный баланс, как люди на земле, которые губят жизнь не только для себя, но и для других живых существ тоже. Поэт Подсудимов понял наконец, почему усопшие лежа под землёй, никогда не жалуются на отсутствие электричества, газа, угля, дров и даже кизяка. Оказывается, там, под землёй, они приобретают полный покой, уют и комфорт. В противном случае, мертвые жаловались бы, на что-нибудь, правильно? Молчат — значит у них всё хорошо — думал Поэт Подсудимов.

С того дня семья Подсудимовых стала жить в соседстве с сусликами. Все старались не спугнуть зверьков своими неуклюжими движениями, и заодно учиться у них чуткости, проворности и реакции. Из чувства любви и уважения к животным Поэт Подсудимов запретил всем членам семьи разговаривать на человеческим языке. И, как бы это ни было трудно, изучить язык соседей, ну, значит, этих сусликов. Он также велел Маторкардону ни в коем случае не произносить азан громким голосом перед молитвой. Потом обращаясь к Чотиркардону он сказал:

— Дьякон Чотиркардон, это касается не только Муллы Маторкардона, но и тебя тоже! Широко не крестись, слышишь, и не произноси громко слово «Аллилуйя!» во время молитвы. Этим ты пугаешь сусликов, нарушая принципы добрососедства. И ты тоже, пионер Буджуркардон, не шуми, выкрикивая свои громкие лозунги, такие как «Пионер, будь хотов!» и «Увсехда хотов!», — поняли?!

— Ну и жизнь. Это какая-то диктатура, тоталитаризм, деспотизм, можно сказать. Ну, сами подумайте, разве можно произносить азан негромким голосом? Товба! — сказал недовольно Маторкардон.

— Не только можно, но и нужно! Этого требует обстоятельство! Мы должны развивать и, если надо, углублять голыми руками всемирную демократию в этих богом забытых краях! Если потребуется, будете молиться тихо и бесшумно, с помощью жести и шёпота! Чтобы я не слышал никакого азана и никакого звона колоколов! — сказал Поэт Подсудимов.

— Тогда пусть мама наша тоже поет свою песню из оперы «Тахир и Зухра» «Отмагай тонг» шепотом или с помощью жестов — поставил свои условия Маторкардон.

— Договорились — сказал Поэт Подсудимов, мысленно радуясь тому, что теперь он, наконец, избавится от шума и суеты, приобретёт покой, и сможет спокойно писать свои хокку про одиночество и печаль.

— А коза? Ей можно блеять, а нам нельзя даже молиться — да?! Какая несправедливость, Господи Боже мой! — сказал Чотиркардон недовольным голосом.

— Дурак, наша коза — не человек, а животное, и её не боятся суслики, так как они тоже животные. Они не знают что такое молитва. Пожевал травы, быстро двигая маленькими челюстями, с раннего утра и до заката солнца, справил нужду, поспал — и всё! Вот такой у них образ жизни! А мы с вами, слава Богу, являемся короной природы! То есть мы — люди! А суслики боятся людей. Это естественно. Так что, не будем делать козе намордник из веревки, чтобы она не блеяла. Тем более, она ни фига не понимает даже тогда, когда мы объясняем ей это дни и ночи напролет. Все, точка! Это тема закрыта раз и навсегда! Да, чуть не забыл, когда услышите какой-нибудь шорох или увидите что-то подозрительное, то сразу сообщите мне, и я аварийным свистом дам вам команду подобно вожаку сусликов! — предупредил Поэт Подсудимов своих приемных сыновей.

— Хорошо — сказали приемные сыновья Поэта Подсудимова в один голос, с опасением оглядываясь вокруг.

Их глаза постепенно начали привыкать к темноте. Поэт Подсудимов даже стал чувствовать, что у него день за днем начало улучшатся зрение. Один раз они испугались, зайдя в землянку, и увидев глаза друг друга, которые горели в темноте. Потом безмолвно смеялись, треся плечами.

Итак, у них началась новая, таинственная и интересная подземная жизнь.

Однажды члены семьи Поэта Подсудимовых услышали шорох человеческих шагов, и, увидев вдалеке фигуру какого-то человека, насторожились. Маторкардон, который первым заподозрил опасность, тревожно фыркнул словно суслик. Встревоженные члены семьи Поэта Подсудимова, побежали в сторону своей землянки, чтобы спрятаться в ней, словно тушканчики, которые смертельно боятся преследующей их скользящей тени степного орла. Они боялись, что к ним приближается либо Далаказан Оса ибн Коса, либо городской колдун Санаторий Самоварович, в целях оказать им братскую помощь с жильём. Члены семьи Поэта Подсудимова, забравшись в самый дальний угол землянки, тихо сидели тесно прижавшись друг к другу, в надежде, что тот человек пройдет мимо их жилища и они спасутся. Но не тут-то было. Судя по звуку шагов, они узнали о том, что человек остановился как раз у землянки, в которой пряталась семья Поэта Подсудимова. Сарвигульнаргис с тройняшками дрожали от страха, с опаской глядя в земляной потолок и прислушиваясь к тишине. Поэт Подсудимов, приложив указательный палец к губам, дал всем знак, дескать, молчите, мол пришел либо учитель птичего языка и литературы, отличник народного образования, видный общественный деятель, великий ученый — филолог современности, профессор Далаказан Оса ибн Коса, либо городской колдун Санаторий Самоварович, который читая магические заклинания вызывает природное бедствия, в целях помочь людям преодалеть засуху. Тем временем, человек нагнулся и заглянул в проем. Семья Поэта Подсудимова испугалась еще сильнее. Тут незваный гость крикнул.

— Сынок, Поэт Подсудимов, ты дома?! Это я, твоя мама, Купайсин! Меня выгнали из дома престарелых, за неуплату арендной платы за жильё! Дом престарелых приватизировал губернатор города и он грит, всё — в нашем доме нет больше места для бездельников и паразитов! Мы, грит, живем в условиях рыночной экономики, и тот, кто не в состоянии заплатить плату за жильё, пусть уходит, не заставляя нас применять силу! Теперича это учреждение является моей собственностью! Я хочу открыть здесь подпольный публичный дом, со всеми удобствами для высокопоставленных клиентов нашей верхушки! После этих слов проклятого губернатора мне ничего не оставалось делать, кроме как уйти. Я пошла к тутовому дереву, где ты жил со своей семьей, а там никого нет. Я поняла, что твоё тутовое дерево сгорело. Её, видимо молния поразила, подумала я. Я испугалась. Только хотела было заплакать, как тут на моё счастье я увидела одного странного человека, который, произнося заклинания, вызывал природное бедствие. Я подошла к нему, спросила мол, где мой сын Поэт Подсудимов и его семья. Он прервал на минуту своё заклинание и сказал, что вы живете в шкаф-квартире какого-то профессора Далаказана, который дает школьникам уроки птичьего языка и литературы. Ну, думаю, спасибо, Господи, что мой сын и мои внуки Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон с невесткой Сарвигулнаргис живы и здоровы. И вот сегодня я, наконец, нашла вас. Но я никак не пойму, почему вы убежали увидев меня. Выходи, сынок, не бойся! Выходите, мои любимые внуки и невестка! Я соскучилась по вас! — плакала старуха Купайсин.

Услышав эти слова, первыми не выдержали дети. Ползком они пробрались к выходу и выбрались наружу. Потом все трое бросились к Купайсин в объятья.

— Бабушка! Мы так соскучились по тебе! — сказал Маторкардон за всех.

Купайсин плакала, роняя слезы радости, обнимая и целуя их в щечки и в лоб. Через минуты вышли из норы Поэт Подсудимов и Сарвигульнаргис. Коза тоже прибежала.

137 глава Сон президента Гуппичопонова

Президент страны Гуппичопонов Мекоил Худьердиювуч лег спать поздно в Белом доме, где он жил со своей семьей. Ему приснилась его мать Фарида Гуппичопоновна. В этом сне она сидела на облаке и глядела на Мекоила Худьердиювуча с улыбкой. Потом начала говорить:

— Здравствуй, сынок! Ну, как у тебя дела? Узнав о том, что ты стал президентом страны, мы были безмерно рады. Твои родные, отчим Гурракалон, брат Ильмурад, бабушка, а также мулла Абу Абдулатиф Алаутдин Ибрагим шейх Салахуддун ибн Абдельрахман, Светлана Николаевна, художник баталист Хорухазон Пахтасезонувуч, Заправщик Запарамин и наш сосед Далаказанджан Оса ибн Коса, все сейчас здесь. Мы находимся на карантине и, побудем здесь до судного дня, где Бог разделяет рабов своих на две лагеря. Отправляя одних в рай а других в ад. Дай Бог, чтобы мы попали в рай. У твоей бабушки открылись глаза, и она видит теперь лучше нас. Когда ангелы, махая своими белыми крыльями, прилетели за твоим отцом алкоголиком, чтобы унести его с собой в огненный ад, бабушка твоя, стоя на коленях среди облаков, умоляла их пожалеть его. Она просила, со слезами на глазах, чтобы они пощадили её сына, то есть твоего отца Худьерди, и чтобы они не отправляли его в ад. Но ангелы не выполнили её просьбу, объяснив ей, что они не в силах внести изменение в указание Бога, и что, мол, они просто должны привести в исполнение суровый приговор. Когда они поднялись в воздух, художник баталист Хорухазон Пахтасезонувуч зацепился руками за ноги Худьерди и полетел с ними, захватив с собой этюдник, который болтался у него на плече.

— Ты куда-аа, Хорухазон Пахтасезонувууууч?! — крикнул ему вслед Гурракалон.

— Я хочу полететь с алкоголиком Худьерди в Ад, чтобы запечатлеть на полотне грешников, которые и в аду дерутся между собой, предавая своих дружков собутыльников и топя друг друга в огненной реке булькающей лавы! — ответил художник на лету, удаляясь от нас.

Хорошо, что у Худьерди спустились грязные рваные залатанные штаны вместе с его сапогами, и художник баталист Хорухазон Пахтасезонувуч, полетев вниз, упал кувырком на мягкие и белые, как узбекский хлопок, облака. Ну, как там Зулейха, всё плачет бедная? Ты скажи ей, пусть она не плачет — сказала Фарида.

— Хорошо, мама, я обязательно скажу ей, чтобы она не плакала больше. Знаешь, мама, Зулейха давно уже замужем, и у неё двое детей! Я тоже женат. Сноха твоя Дильбар родила мне троих детей. Теперь у тебя пять внуков — сказал Президент страны господин Гуппичопонов Мекоил Худьердиювуч.

— Спасибо сынок, поцелуй моих внуков за меня и не забудь передать привет художнице Фатиле — сказала Фарида, вытирая радостные слезы подолом платья. И, улыбаясь сквозь слезы, продолжала: — Вчера я увидела Далаказана, который бегал по бескрайним просторам белых и серых облаков со своей шкаф-квартирой на плечах, весело крича:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Он рад за тебя и гордится тобою. Я, грит, даже не поверил когда Ваш сын, то есть президент нашей независимой страны, господин Гуппичопонов Мекоил Худьердиевуч, приехал на мою джаназу, чтобы лично присутствовать в ней. Я, грит, едва сдержал слёзы, когда по его указу было выполнено моё завещание, и меня похоронили вместе с моей шкаф-квартирой. Особенно сильно хотелось плакать, когда господин президент произнес трогательные слова в мой адрес, прощаясь со мной. И вот, благодаря ему, я смог взять с собой в этот вечный мир свою шкаф-квартиру, чему я чрезмерно рад, Фарида Гуппичопоновна! — сказал он и снова крикнул:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

В ту ночь мы с твоим отчимом Гурракалоном, лежа на пушистых облаках, прислушивались к далекому рокоту трактора и тихо улыбались, с озарёнными лицами при свете луны. Этот рокот доносился с безлюдных облачных полей, где твой брат Ильмурад пахал на своем одиноком тракторе. Он намерен посеять там хлопок. Запарамин по-прежнему работает заправщиком за облачными горами. Там у него есть заправочная станция. Правда на этой заправочной станции нет ни капли бензина, но, несмотря на это, заправщик Запарамин каждый день ходит туда и с утра до вечера сидит в помещении кассы. Он говорит, что любит эту работу, грит, заправочная станция напоминает мне те далекие дни, когда я работал заправщиком в совхозе «Истиклал» Комсомолабадского района Андижанской области. Запарамин просил у нас прощения за то, что Ильмурада незаконно посадили из-за него. Мы простили его. И ты тоже прости меня, сынок, за то, что я преднамеренно направила свою инвалидную коляску в глубокий овраг. Это было не суицид. Я сделала это потому, что тогда я была не в своем уме. То есть теперь я понимаю, что у меня было тяжёлое психическое расстройство. Прости меня за то, что я причинила тебе горе и страдание в момент, когда ты своим честным трудом, лепя кирпичи из глины, собирался накопить деньги на учебу — сказала Фарида.

— Почему ты просишь у меня прощения, мама? Ты же ни в чём не виновата. Наоборот, это я должен просить у тебя прощения, за то, что не смог тогда спасти тебя. Ты нас вырастила, подняла на ноги, сделала нас людьми. Не бросила нас даже в самые трудные дни. Сама голодала, отдавая нам последние куски хлеба. Хотя я был тогда маленьким, но я все помню. Я до сих пор помню, как ты горько плакала, когда умерла наша бабушка. Потом отчим, потом брат мой умерли один за другим, и горе окончательно сломило тебя. Ты святая женщина, мама! — сказал президент страны господин Гуппичопонов Мекоил Худьердиювуч.

— Спасибо еще раз, сынок, за то, что ты понял меня сказала Фарида и продолжила свой рассказ: — Недавно произошёл интересный случай. Была лунная ночь. Смотрю, рядом нет твоего отчима. Я вышла из лачуги, которую мы построили из облака и увидела Гурракалона, который сидит среди облаков и плетет рыбацкую сеть из лучей светяшиеся луны. Я, грит, пойду на охоту. — Я говорю, тут нет водоёма где ты мог бы порыбачить. — Он говорит, я пойду не на рыбалку, а на край облачных просторов и, грит, буду охотиться на лунных девушек, которые, грит, сидя под яркой луной, расчесывают серебряными гребёнками свои нежные длинные густые волосы, надрывно запевая печальную песню о любви. Поймаю, грит, одну из них и вам, грит, со Светланой Николавеной и с моей тещей будет веселее. А то нет тут телевизора, чтобы Вы смотрели по вечерам интересные сериалы и мелодрамы. Потом он, волоча рыболовную сеть, которую сам сплёл из лучей луны, пошел на край облачных полей. Но к утру он вернулся с пустыми руками. Я говорю, ну, дорогой, поймал лунную девушку?! Он говорит, когда я пришел на край облачного поля, я увидел много красивых лунных девушек. Они были совершенно голыми, но сидели, прикрывая свои тела, с распушенными нежными густыми волосами, и расчесывали их золотыми гребёнками, напевая нежную пленительную песню. Я долго слушал их, лежа за облачными кустами и никак не мог наслушаться. Потом, осторожно подкравшись к ним, хотел было накинуть на них рыболовную сеть, которую сам сплёл из лучей луны, но тут прибежал Далаказан с огромным шкафом на спине и закричал пронзительным голосом на всё облачное поле:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Услышав это, лунные девушки в страхе разлетелись в разные стороны, словно стая белых лебедей. Я говорю, Далаказан, что ты, грю, наделал?! Ты же своим криком вспугнул лунных девушек, на которых я охотился. Неужели нельзя было произнести шепотом этот всемирный лозунг малоимущих, как его там, ну, «жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула?!» — рассердился я.

Далаказан говорит, простите, грит, но я хотел чтобы вы снова не погибли на охоте, запутавшись рыболовной сети, которую сами сплели.

— Что? Ты чего, Далаказан, смеешься что ли надо мной, издеваешься, да?! Да я тебя одним ударом отправлю в нокаут! — сказал я вытаскивая из голенища валенка кнопочное шило и ударил его этим холодным оружием в шею. Потом несколько раз в грудь. Но Далаказан, вместе того, умереть, наоборот, засмеялся, потому что из его раны, которую я ему нанёс, не кровь потекла, а начали расходиться серебряные лучи. Гляжу, нашу драку наносит на холст масляной краской художник баталист Хорухазон Пахтасезонувуч — сказал Гурракалон.

Вот такая вот у нас веселая беззаботная жизнь, сынок. Короче говоря, мы рады за тебя, за то что ты правильно управляешь страной, развивая демократию в обществе, где представители разных народов живут в мире и согласии, словно члены единой семьи, независимо их национальности, расы и религиозной принадлежности — завершила свой рассказ Фарида.

— Спасибо, мама. Передай привет бабушкам, моему брату, отчиму, дяде Далаказану, заправщику Запарамин-аке, художнику баталисту Хорухазону Пахтасезонувучу. Да, чуть не забыл, недавно мы в центре села Таппикасод воздвигли гигантский восемнадцатиметровый монумент дяди Далаказана из чистой бронзы. Его статуя с огромным шкафом на спине возвышается над селом Таппикасод — сказал президент страны господин Гуппичопонов Мекоил Худьердиевуч.

— Спасибо, сынок. Я обязательно оповещу об этом Далаказанджана, и он обрадуется.

До свидания сынок. Я еще приснюсь тебе, когда у меня будет время. Передай привет от нас Зулейхе, Фатиле, Садокат и другим односельчанам — попрощалась Фарида.

И тут, президент страны господин Гуппичопонов Мекоил Худьердиювуч проснулся.

Конец

Content

Холдор Вулкан
Жаворонки поют над полем

1 глава Фарида

2 глава Лунная ночь

3 глава Лестница

4 глава Человек, который живет в дупле

5 глава Оперная певица на хлопковом поле

6 глава Ранным утром

7 глава Отец

8 глава Добрые соседи

9 глава Бессонница

10 глава Огненные мухи

11 лава Деревянный наручник

12 глава Лайнер

13 глава Письмо сапожника

14 глава Беспилотники и бомбардировщики

15 глава Фортуна

16 глава В исчадии ада

17 — глава Сон о кукурузном поле

18 глава Человек, который живет в лифте

19 глава В поисках возлюбленной

20 глава Баррикада

21 глава Четвероногий человек

22 глава Тайные зрители фильма интимного характера

23 глава Независимый инкассатор

24 глава Кошмарная ночь

25 глава Пашня

26 глава Водоворот

27 глава Родственник тракториста

28 глава Гуддаводжитходжа

29 глава Деревянный панцирь Далаказана

Любовь

30 глава Золотая маска

31 глава Сила поэзии

32 глава В следственном изоляторе

33 глава Первый снег

34 глава Человек, который потерял память

35 глава Подарок мамы Поэта Подсудимова

36 глава Зеркальные воды рисовых полей

37 глава Портрет императора лжедемократора

38 глава Арест Поэта Подсудимова

39 глава Битва сапожников

40 глава Религиозная семья

41 глава Героический поступок Буджуркардона

42 глава Чародей Самоварич

43 глава Боксер по прозвище «Узник»

44 глава Белая горячка

45 глава Ограбление

46 глава Публичный шкаф Далаказана

47 глава Свадьба

48 глава Библиотека в селе «Таппикасод»

49 глава Тракторист по имени Пахтаплан

50 глава Одноногий покупатель

51 глава Рисовое поле

52 глава Бой без правил в лунном поле

53 глава Ливень

54 глава Митинг в Таппикасоде

55 глава Парпеддун Паттиё

56 глава Злые квартиранты

57 глава Арест Далаказана

58 глава Товарищ Космодромов

Докторская диссертация профессора Далаказана

60 глава Преданные друзья

61 глава Возвращение Далаказана в Таппикасод

62 глава Шкаф-школа учителя Далаказана

63 глава Лунные поля

64 глава Смерть шейха

65 глава Ночные уроки на кладбище

66 глава Талантливый сторож

67 глава Оружия шайтана

68 глава Засада

69 глава Журавли над Таппикасодом

70 глава Жатва

71 глава Гастарбайтер Абессалом

72 глава Радость сапожника

73 глава Бедный Гюльахмед

74 глава Сгоревшая книга Омара Хайяма

75 глава Покаяние

76 глава Лариса

77 глава Cон во сне

78 глава Коммерсант

79 глава Шантаж

80 глава Четвертая справедливость

81 глава Покинутый дом

82 глава Заправщик Запарамин

83 глава Инфаркт

84 глава Арест опасного сапожника Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума

85 глава Странный художник Хорухазон Пахтасезонувуч

86 глава Зазабузамазаев Важакторбоказа

87 глава Наводнение

88 глава Беседа со стервятником

89 глава Фатила

90 глава Симфония степи

91 глава Жало скорпиона

92 глава Интервью

93 глава Свадьба

94 глава Телескоп

95 глава Мертвый пассажир

96 глава СИЗО

97 глава Адвокат Тотиё Ойчотирзомби

98 глава Чердак

99 глава Теракт в дупле Тутового дерева

100 глава Кровососы

101 глава Родные края

102 глава Прощение

103 глава Письмо осужденного художника Хорухазона Пахтасезоновуча

104 глава Убийца Тырдылдынов Чигильягмо Культозанувуч

105 глава Белые розы в декабре

106 глава Письмо из зоны

107 глава Карзолим Бужурданак

108 глава Любовь Далаказана Оса ибн Косы

109 глава Ангел без крыльев

110 глава Смерть художника-баталиста Хорухазона Пахтасезонувуча

111 глава Добрый Далаказан

112 глава Кровавая подпись тракториста

113 глава Суд, который состоялся в заброшенной конюшне

114 глава Кладбище в зимнем тумане

115 глава Глухой звонарь Гангирдукки Созилатиф

116 глава Обращение Далаказана Таппикасодчанам

117 глава Блуждающие призраки в лунных степях

118 глава Гнев народа

119 глава Полет Далаказана

120 глава Зимняя рыбалка

121 глава Мосье Турвель Дерьмантьен

122 глава Степная лиса

123 глава ЧП

124 глава Шкаф — гробовоз

125 глава Весенние дожди

126 глава Отставной генерал

127 глава Крутой Гугутбиртийин

128 глава Сумка

129 глава Глина

130 глава Шрам

131 глава На лунном перевале

132 глава Президент Гуппичопонов

133 глава Коррумпированный генерал

134 глава Желтая революция

135 глава Слезы господина президента

136 глава Страх

137 глава Сон президента Гуппичопонова