Игорь Денисов

Судья

Он придёт к тебе сегодня

И позовёт во мрак глубокий

Часть I. Начало

Глава 1. Господин Убийца

— Пусти, мне больно!

Воробьи, синицы и дятлы расселись по ветвям деревьев, как важные персоны в ложе театра. Вычистив клювами перья, птицы встречали новое утро радостными трелями.

Лес пробуждался. Он тяжело вздыхал, качая деревья, стряхивал с себя листву, корнями жадно пил земные соки.

Один из воробьев распустил хвост, дернул крыльями, перелетел на соседнее дерево. Уставился на происходящее стеклянным черным глазом.

В нескольких шагах от опушки, на заброшенной просеке стояли два автомобиля — черная «лада» и красный «мерседес». Водительские дверцы были распахнуты.

— Пусти, сволочь! — Инна вырвала руку и отступила на два шага, потирая запястье. Бедром уткнулась в капот «лады». Остановилась, не сводя расширенных, как у обжегшейся кошки, глаз с грузного мужчины в черной кожаной куртке.

— Тварь неблагодарная! — плевался Вадим Нестеров, прижимая племянницу — сероглазую блондинку лет двадцати — к борту «лады». — Отвечай, где ты шлялась всю ночь? Я все морги обзвонил. Опять Илья? Еще раз притронется к тебе — рожу ему разобью. Поняла?

Стальная рука крепко сжала ее плечо.

— Не твое дело! Отвали! — Инна совершила безуспешную попытку вырваться. — Ненавижу тебя. Ненавижу!

Дядя грубо схватил Инну за руку.

Отдернул до локтя рукав ее белой блузки.

На запястье, где проходили тонкие синие вены, две красные точки. Одна совсем свежая, с воспаленными припухшими краями.

— Ты кололась, — прошипел Нестеров. Грубо встряхнул племянницу. — Кто продал?

— Ты знаешь. Твой дружок, Баринов!

Нестеров отвесил девушке звонкую пощечину.

Инна прижала к пылающей болью щеке ладонь. Светлые пряди волос упали девушке на лицо.

— Ублюдок, — она зарыдала, шмыгая носом.

— Ты опозорила меня. Если бы не я, ты бы сгнила в детдоме!

Он вновь попытался взять девушку за руку.

— Не трогай меня!

Инна отшатнулась. Он вновь приблизился.

— Тихо, девочка, тихо. Кричать бесполезно. Нас все равно никто не услышит.

— Не трогай, — прошептала девушка, отступая за открытую дверцу «лады».

Дядя захлопнул дверцу. Положил руки девушке на плечи.

— Я… я расскажу… — сквозь слезы просипела Инна.

— Да? И кто тебе поверит? Все знают, кто ты такая.

Нестеров потянулся губами к губам племянницы. Инна застыла в его руках, как слабый котенок.

Дядя поцеловал девушку. Ладони огладили Инну от плеч до бедер.

Отстранился. Облизнул губы. Его глаза блестели.

— Так-то лучше. Хорошая девочка.

Инна смотрела на дядю огромными серыми глазами.

Вадим вновь приблизил свое лицо, выпятив губы.

Она ударила коленом в пах. Вадим согнулся, с шумом выдохнув воздух. Инна оттолкнула дядю. Зашарила по карманам джинсов в поисках ключей от «лады».

Нестеров выпрямился.

Сцена, подобная этой, повторялась между ними почти каждый день. Дядя всегда побеждал. Сейчас Инна как никогда чувствовала свою неспособность дать отпор. Она действительно провела ночь с Ильей, занимаясь черт знает чем. Инна понимала, как выглядят в глазах других она и Вадим Нестеров. Она — сирота безродная, стерва, чуть не проститутка. Крупный бизнесмен Нестеров поступил очень благородно, когда взял опеку над ней. Без его покровительства и денег она действительно могла оказаться на помойке.

Обычно драка заканчивалась примирением со слезами и взаимными обещаниями. Но сейчас девушка чувствовала — он разозлен очень сильно. Может, его злость усиливал страх из-за последствий темных делишек, которые они проворачивали с Бариновым. Может, все дело в красных точках у нее на запястье. Нестеров впервые понял, что дрянь, которую он через посредников толкает в Высоких Холмах, коснулась его горячо любимой племянницы.

Инна знала одно — теперь синяками и сломанным носом дело не ограничится.

На этот раз он ее убьет.

Дядя приближался. И хромающая походка, вызванная ноющей болью в промежности, не делала его менее опасным.

Отступив на шаг, Инна схватилась за голову и что есть мочи завопила:

— ПОМОГИТЕ! ПОЖАЛУЙСТА, СПАСИТЕ МЕНЯ ОТ НЕГО! ПОМОГИТЕ МНЕ КТО — НИБУДЬ!

Девушка бросила взгляд поверх дядиного плеча. Нестеров обернулся.

Человек в черном плаще с капюшоном стоял в трех шагах от них. Полы плаща спускались до земли. Ладони и запястья высовывались из широких, как жерла пушек, рукавов плаща. Инна заметила, что руки у него бледные, как у мертвеца, пальцы тонкие и длинные. Солнце так странно освещало его со спины, что казалось, под капюшоном совсем нет лица — сплошная чернота.

Незнакомец стоял твердо и неподвижно.

— Ты еще кто такой? — спросил Нестеров.

Незнакомец молча смотрел на него.

На лице дяди появилось выражение испуганной злости. Он фальшиво-небрежным тоном спросил:

— Давно здесь стоишь?

Странный человек не ответил. Инна тоже не заметила, как он здесь появился. Но почему-то ее не отпускало чувство, что незнакомец появился на просеке сразу, как только она позвала на помощь. Причем появился ниоткуда. И с его появлением ей стало холодно.

— Парень, — Нестеров облизнул губы. — Лучше тебе уйти.

Человек в черном склонил голову набок, словно прислушиваясь к безмолвным голосам, и негромко сказал:

— Что ты говоришь? Убить их? — и сам себе ответил, более низким и грубым голосом: — Неважно. Устрой им Айлатан.

Инна похолодела. Именно так он и сказал. АйлАтан, с ударением на второй слог.

— Что вам нужно? — закричала она. — Уходите! Оставьте нас в покое! Вы сумасшедший!

Незнакомец выпрямился, и, хотя лица его девушка по-прежнему не видела, готова была поклясться, что под тенью капюшона его губы скривились в зловещей усмешке.

Он сунул руку под плащ и достал деревянный судейский молоток, вдвое больше обычных молотков, которыми пользуются на судебных заседаниях.

— Дядя! — закричала Инна. — Убери его!

Вадим Нестеров подошел к незнакомцу и попытался нанести сокрушительный удар кулаком. Незнакомец небрежно, изящно и, как показалось Инне, величественно скользнул в сторону. Дядя промахнулся и, потеряв равновесие, упал лицом вниз. Тут же попытался подняться. Незнакомец подскочил к нему и ударил молотком по затылку. Раздался хрустящий стук. Ноги дяди подогнулись, он со слабым стоном повалился на живот, Пальцы его, сжимаясь и разжимаясь, судорожно царапали песок. Из уха потекла тонкая струйка крови.

Внутренний голос кричал Инне, что нужно бежать. Но она застыла на месте, не в силах пошевелиться, и смотрела на распростертого дядю.

Он снова слабо застонал, и поднял голову. Лицо его заливала кровь, в рот набился песок. Дядя протянул к Инне дрожащую руку, и попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только невнятный сдавленный звук.

Человек в черном плаще поставил ногу на распростертое тело. С молотка на макушку дяди капала кровь.

— Ты позвала меня, — сказал он. — Ты должна решить его судьбу. Убить его или оставить в живых?

Инна с ужасом посмотрела на незнакомца.

— Если я уйду, — продолжал незнакомец. — Он встанет на ноги. Снова будет тебя унижать. До конца жизни. Сама ты никогда от него не освободишься.

Инна, прикусив губу, затрясла головой.

— Нет… прошу. Я не могу решать такие…

— Думай быстрее, — нетерпеливо сказал незнакомец. Склонив голову, брезгливо оглядел Нестерова. — Еще минута — и я уйду. Твой единственный шанс избавиться от этой мрази.

Инна с ужасом ощущала, что таинственная и холодная воля незнакомца заставляет ее делать то, что он велит.

Дядя смотрел на нее, и лицо его искажала боль, а в глазах застыли страх и мольба.

Но из глубин памяти всплыло другое лицо. Похотливое лицо сопящей пьяной свиньи. Таким он пришел в спальню одиннадцатилетней девочки.

Его кислое, вонючее дыхание…

Грубые, жадные руки, рвущие на ней белье…

Боль, слезы, унижение…

Инна подняла блестящие от слез глаза.

Темнота под капюшоном холодно и, как казалось, со скрытым весельем, смотрела на нее.

— Да, — прошептала Инна, почти не слыша себя. — Избавь меня от него.

Она закрыла глаза и села на песок, прижавшись затылком к борту машины.

Душа девушки словно опустела.

С закрытыми глазами она слушала мерзкие звуки ударов молотка и хруст ломающихся костей. Дядя несколько раз слабо вскрикнул, потом захрипел.

А после уже не издавал никаких звуков.

Глава 2. После

Шатаясь, Инна поднялась на одеревеневшие ноги.

Реальность, чудом спасшая ей жизнь, врывалась в сознание резкими яркими картинками.

Птицы на деревьях. Чистое небо. Две машины с распахнутыми дверцами.

Незнакомец исчез. После того, как дядины крики стихли, наступила тишина. Инна несколько минут просидела, закрыв глаза, но звука удаляющихся шагов так и не услышала.

Девушка упала на колени.

На четвереньках поползла к мертвецу.

— Дядя, — прошептала она. — Дядя, вставай, стыдно же.

Тело окаменело, налилось мертвой тяжестью. Инна со стоном перевернула его.

В бессмысленном отупении животного девушка разглядывала изуродованное лицо Нестерова. Можно сказать, что лица не было — кровавая каша с осколками костей.

«Господи. И это все деревянным молоточком?»

«Что же делать? Не оставлять же здесь… Нужно забрать его. Тяжелый, правда. Как шкаф дубовый. Когда я в последний раз шкаф передвигала? Три года тому. Да, его нельзя трогать. На месте преступления шкафы не двигают».

Инна встала. Громко рассмеялась от внезапного прилива душевных сил.

Глава 3. Чуть позже

Она наделала кучу ошибок, сделала все, чтобы погубить себя.

Ей показалось необыкновенно важным поехать домой, а потом — на квартиру Ильи. Почему, она не знала. Ничто не могло изменить, как казалось Инне, ее собственного решения. Если бы кто-то стал возражать или мешать ей, она бы разъярилась.

Инна выехала на трассу Москва — Санкт-Петербург. Влилась в поток машин. Поехала в сторону Высоких Холмов.

Всю дорогу девушку что-то грызло, неприятно примешиваясь в ее спокойствие. Она должна была сделать нечто очень важное, но никак не могла вспомнить, что.

Нестеровы жили в поселке неподалеку от озера. Все нувориши Высоких Холмов, маленького городка на юго-востоке Новгородской области, жили здесь. Владельцами особняков были мужчины, разделившие городок на сферы влияния. Судьба города решалась именно здесь, а не в муниципалитете. Мэр часто заезжал сюда.

Особняк Нестерова бежевого цвета, в два этажа, с пристройкой и гаражом. Двор вымощен красной плиткой. В садике — вишни и яблони. Ограда — стальные прутья.

Инна вышла из машины. Воровато огляделась. Никого.

Поселок имел любопытную особенность: он был невидим для посторонних. С севера и запада его закрывала окружавшая озеро лесополоса. С востока и юга — нагромождение «хрущевок», складов и гаражей. Поселок мог разглядеть только тот, кто жил здесь и знал о нем.

Инна пересекла двор. В бассейне спустили воду. На дне плавали опавшие листья.

В холле девушка огляделась. Направо — кухня, гостиная, подсобка. Слева — винтовая мраморная лестница на второй этаж. На стенах — безвкусные картины современных художников.

Дом мертв. Ни садовника, ни уборщицы, ни повара. Вадим Нестеров не держал постоянной прислуги. Инна не знала, что тому причиной — жадность Нестерова или его подозрительность.

Девушка обошла все комнаты, бессвязно обдумывая будущие действия. А они не обдумывались. Чем больше она тянулась мыслью в будущее, тем ярче восставало из праха прошлое.

«Ты должна решить его судьбу».

Инна прошла в гостиную. И первым делом направилась к мини-бару. Опрокинув в себя два стакана вина, счастливо вздохнула. Можно жить.

Рухнула на диван, накрыла голову подушкой. Страх сковывал ее разум, терзал сердце, грыз кости.

Во сне Инна лежала на диване в темноте и не могла пошевелиться, вздохнуть, позвать на помощь. На грудь давил металлический сейф. Потом пришел дядя с красными глазами и длинными грязными ногтями. Он призывал Инну и манил ее к себе. Возбужденно шепча, он одной рукой гладил грудь племянницы, другой доставал из сейфа пачки денег и бросал их в огненную яму слева от дивана.

Потом возник незнакомый мужчина с красивым тонким лицом. Руки и одежды забрызганы кровью. Мужчина начал грызть угол сейфа. Пришел Илья в черном плаще. Он тоже выгребал из сейфа и бросал в яму пачки денег, которые на лету превращались в опавшие листья. Илья заплакал. Незнакомый мужчина обнял его. Судорожно дыша, они начали душить друг друга.

Подошли к Инне. Принялись доставать у нее из живота грязные тряпки. «Чудненько», шептал Илья, «Все это будет чудненько». В гостиной пошел дождь. За стеной громыхнуло, словно уронили шкаф, и возникший ниоткуда Баринов сказал: «Конец». Незнакомец просочился сквозь пол, и Инна проснулась.

Посмотрела в окно. Действительно, начался сильный ливень с грозой.

Она вспомнила все, что было, и застонала. Нужно действовать, а для нее даже встать с дивана — подвиг.

Инна встала. Рядом было то, ради чего она преодолевала страх и вставала каждое утро — мини-бар. Инна жила, чтобы пить, и без этого не начинала дня.

Достала сотовый. Проверила время. Она спала менее часа.

Девушка выпила полстакана вина. С тоской взглянула на почти допитую бутылку.

— Нет, — отставила стакан. — Мне сейчас нужна ясная голова.

Она прошла в комнату. Переоделась вплоть до нижнего белья.

Взглянула в зеркало. Вздрогнула.

«Ну и рожа», подумала она, разглядывая потеки туши на щеках, искусанные губы. Собственный взгляд — безумный, затравленный — поразил ее.

Инна торопливо умылась, подвела глаза, накрасила губы. Отражение в зеркале ее удовлетворило.

Что дальше?

Дядя лежит мертвый под дождем. Рядом с машиной. Нужно вернуться и забрать машину. То есть тело. Инна подошла к окну, обняла себя за плечи. Она знала, что думает не о том.

Нужно думать не о том, как забрать тело. Черт с ним. Нужно хорошенько обмозговать, что она скажет ментам. Тщательно взвесить каждое слово.

Проблема эта казалась Инне абсолютно неразрешимой. Говорить, как все было, нельзя. Во-первых, ее имя не должно попасть в газеты в связи с убийством. Во-вторых, Инна чувствовала, что словами передать произошедшее невозможно. Это так невероятно. Ее рассказ прозвучит как бред сумасшедшей. Инна ясно увидела себя в смирительной рубашке, среди белых халатов, белых стен.

«Туда мне и дорога», подумала она.

В-третьих — Инна уже не помнила, что именно произошло. Мысли путались. Событие мелькало перед глазами аляповатыми обрывками: черный плащ, изуродованное лицо дяди, голос убийцы. Образы, образы, образы… Никаких деталей, примет, никакой последовательности. Как девушка ни напрягала мозги, она не могла восстановить цепочку событий.

В-четвертых…

Инна закатала рукав голубого спортивного джемпера. Точки на запястье побледнели. Но опытный глаз заметит их без труда.

Говорить правду нельзя. Нужно лгать. Ловко и умело.

Она не справится. Для этого нужно знать, какие факты и улики скрывать, а какие — нет. Она же не знает, какие из них важны, а какие несущественны. Еще менее она знает, что эксперты найдут на просеке, какие вещдоки будут на руках у следователя. Ей не выиграть в борьбе умов, в игре лжи.

— Илья? Это Инна.

— Чего тебе? — в трубке слышались пьяные голоса, резкий смех, грохот музыки.

— Можешь заехать на БМВ-ухе?

— У тя че, своей лошади нет?

Инна прикусила губу. На «ладе» сейчас нельзя светиться.

— Мотор барахлит.

— Возьми дядину.

— Нестеров уехал. По делам. Вернется… — Инна потерла лоб. — Завтра утром.

«Ну да. В кошмарном сне разве что».

— Такси вызови.

— Я думала, ты подъедешь, — мягко надавила Инна. Подошла к бару с трубкой. Достала стакан.

— Ты думала? А в суп не попала? Посмотри в окно.

— Посмотрела, — Инна разрезала пополам лимон. Взяла половину. Сжала в ладони над пустым стаканом. По стенкам потекла остро пахнущая жидкость.

— Ну?

— Что «ну»?

Она плеснула в стакан водки.

— Мне че, в такую дождину к тебе мчаться?

— Не кричи, пожалуйста. Ты прав. Я эгоистка. Прости.

Она взяла стакан. Осушила. Закашлялась.

— Ты там бухаешь, что ли? Алкоголичка.

Инна поставила стакан.

— Я сама приеду.

— Нужна ты мне бухая! Ладно, подваливай. И закусь тащи.

— Я приеду. Скажи, какие нужны закуски.

Илья сказал. Инна записала.

— Запомнила? Ладно, не пять лет, сообразишь, чего как.

— Кто там с тобой?

— Все. Болт, Мигунов. И Вероника, — с удовольствием прибавил Илья.

Инна вздрогнула.

— С чего вдруг? Неужели папочка отпустил? — она расхохоталась.

— Я ее позвал. Ради меня она послала его к Е. М.

— И как? — Инна улыбалась, вертя пальцами стакан.

— Да никак. Сидит в углу, лыбится. Та еще коза.

— Ну ладно. Я выезжаю. Буду через полчасика.

— Жду с нетерпением, моя прекрасная Анни`.

Инна дернулась, чуть не выронив стакан.

— Ильюша, сколько раз просила тебя — не называй меня так! У меня от этого имени мурашки по коже.

В трубке послышался злорадный хохот.

Инна вдруг выпалила:

— Я люблю тебя.

Она была пьяна.

— Что?

— Нет. Ничего. Пока.

Илья оборвал связь.

Девушка посмотрела на сотовый. Ее лицо исказилось. Она закричала. Швырнула телефон в окно.

Осколки стекла со звоном посыпались во двор. Холодный ветер с дождем ворвался в комнату. Узорчатые занавески взметнулись паутиной.

Инна села на пол. Зарыдала.

Спустя некоторое время поднялась и начала одеваться.

Глава 4. Отзвуки эха

Поздоровавшись в коридоре с учителем труда, Павел отворил дверь в класс.

Королев, откормленный сын владельца супермаркета, ударил в лицо Диму Сотникова. Мальчик упал на колени. Класс грохнул от смеха. Некоторые от хохота свалились под парты.

В изумлении Павел смотрел, как Дима плачет, стоя на коленях. Верхняя губа опухла и сочится кровью.

Когда вошел Павел, Королев обернулся. Выражение жестокой радости на его лице сменилось испугом.

— Он первый начал, — быстро сказал он.

— Королев, — еле сдерживая дрожь в голосе, сказал Павел. — К директору! Бегом!

Некоторое время Королев нагло смотрел в глаза. Покосился на Диму, который стоял в углу, вытирая рукавом сопли.

Потом вышел из класса.

— Класс! Открыть страницу сорок восемь. Упражнения 19, 22, 23. Приду, проверю.

Павел повернулся к Диме. Мальчик смотрел в пол.

— Сотников, идемте со мной.

Повернувшись к классу спиной, Павел услышал смешки. Хихикали девочки.

— Вытри, — он подал Диме носовой платок. — Садись.

Они сели на скамью. По коридору шли двое шестиклассников. С любопытством взглянули на хнычущего Диму. Один толкнул другого локтем. Смех.

Павел посмотрел на них. Ребята смолкли и зашагали быстрее.

Он повернулся к дрожащему, неопрятно одетому мальчику:

— Ну, как ты?

Дима уткнулся лицом в плечо классного руководителя, захлебываясь слезами.

Павел мягко отстранил его.

— Пойди умойся.

Дима поднял красные глаза.

— Вы проводите меня?

Павел молча смотрел на него.

Дима отправился в туалет. Павел смотрел ему вслед. Лицо учителя исказилось. Уголок рта дернулся. Он быстро-быстро заморгал, словно сам был готов заплакать.

— Удивительное сходство, — пробормотал он. — Как две капли воды.

Дима вернулся. Глаза сухие. Лоб и щеки влажные.

— Садись. Дима, сейчас я войду в класс, а ты останешься здесь. Через минуту постучишься, войдешь и сядешь на место.

Мальчик поднял несчастные глаза.

— Вы скажете ему?

— Дима…

— Я не хочу, чтобы он трогал меня!

— Тихо-тихо, — Павел положил руку ему на плечо. — Королев не тронет тебя, если ты не позволишь.

Он встал и мрачно взглянул на Диму.

— Я ушел. Через минуту войдешь и сядешь. После уроков останься.

— Зачем?

— Поговорим.

Павел заполнял классный журнал на следующую неделю. Десятый класс вытекал в коридор. Дети грубо шутили, хохотали, пихались.

Слабый стук в дверь.

— Войдите!

В проем сунулась темная вихрастая голова.

— Павел Юрьич, можно?

— Входи.

Дима сел напротив учительского стола. Весь сжался.

— Рассказывай.

Запинаясь, мальчик начал рассказывать.

Павел принял класс две недели назад. Это слишком мало даже, чтобы запомнить всех по именам — каких-то шесть занятий. За это время невозможно как следует изучить душу ребенка. А их тут восемнадцать.

Ближе всех Павел Юрьевич познакомился с Королевым и Сотниковым. Оба — новенькие.

Королев проходил курс начальной школы в частном заведении с языковым уклоном. У отца его денег куры не клевали.

Он получал любую игрушку, какую хотел. Мир был для него огромным «Луна-парком», любое жизненное событие — веселым аттракционом.

Когда Вите было четыре годика, его мать споткнулась о ковер, ударилась затылком о батарею отопления и умерла. Мальчик очень горевал. Все его утешали, вытирали слезы и сопли. Мальчика задаривали игрушками и сладостями. Витя усвоил очень хорошо — даже смерть близкого человека можно использовать в свою выгоду.

В классе Королев освоился мгновенно. Модная одежда, дорогие портфель, ручки-тетрадки. Он раздаривал конфеты и детские побрякушки. Все его любили, все хотели с ним дружить. Королев набрал себе «банду» и начал развлекаться.

В этот «Луна-парк» попал Дима Сотников.

Вялый, болезненный, бедно одетый мальчик с грязными руками. В отличие от Королева, до сих пор не завел ни одного друга. Почти не разговаривал. Из прежней школы Павел получил характеристику. Диму описывали как замкнутого, неуспевающего, асоциального. Чуть ли не слабоумного. Утверждали, что он прогульщик, но Павел знал — Дима Сотников в жизни не пропустил ни одного урока. Просто, когда он сидит на «камчатке», опустив взгляд, его невозможно заметить, если специально не выискивать глазами.

По развитию он далеко обходил сверстников. У доски Дима действительно отвечал плохо. Но за письменную работу получил от Павла высший балл. В начальной школе Диме всегда занижали оценку. Во-первых, из-за плохого почерка, который Павел не считал существенным показателем. Во-вторых, из-за стереотипного подхода к личности ребенка, который основан на сложившемся мнении, а не на потенциальных способностях ученика.

Павел был обозлен работой бывшей классной руководительницы Сотникова из школы, где он учился раньше. Он видел ее мельком в коридорах гороно — накрашенная молоденькая дурочка, обеспокоенная в основном личной жизнью и своим отражением в зеркале. Типичная выпускница педагогического. Павел напечатал статью об этом явлении, чем обрек себя на всеобщее осуждение.

Он сильно повздорил с Анной Павловной из-за Сотникова.

— Эта дура скинула его мне на плечи, а сама и пальцем о палец не ударила.

— Сотникова хотели оставить на второй год. Его родители упросили этого не делать.

— Я не о том. Умственные способности Димы меня удовлетворяют. Я о его социализации.

— А, это, — директриса поморщилась.

— Такое ощущение, будто Дима никогда нигде не учился.

— Может быть, это аутизм?

— Аутизм или синдром Дауна, мы обязаны…

— Мы ничего не обязаны, — отрезала Анна Павловна. — Здесь школа, а не богадельня.

— Но я считаю…

— Павел Юрьевич! — Анна Павловна схватила папку со школьным бюджетом. — Это видели?

— Я не слепой.

— Читали?

— Я не заведую бюджетом.

— Как прикажете учить детей на эти копейки? У меня нет времени, сил, желания заниматься душевным здоровьем. В школе есть психолог. Пусть поговорит с этим… мальчиком!

— Психолог ему не поможет.

— Все. Разговор окончен!

Директриса хлопнула папкой об стол. Павел покинул ее кабинет со скрежетом зубов.

Дима Сотников стал жертвой Королева и его свиты. Павел два раза вмешивался в отвратительные случаи унижения. Видя беззащитность мальчика, другие дети тоже включились в игру. Каждый считал своим долгом самоутвердиться за его счет.

Единственная встреча с родителями мальчика произошла первого сентября. На родительское собрание явилась только мать. Одутловатое лицо и характерные темные мешки под глазами. С классным руководителем своего сына она беседовать отказалась.

Он еле вытянул из Димы правду.

Сотниковы ссорились на глазах у сына. Дима не сказал прямо, что «папа бьет маму», но Павел и так понял.

На дому устраивались пьянки. Иван Сотников изменял жене при собственном ребенке.

Дима почти не интересовал их. Родительская любовь выражалась в том, что мальчика посылали в магазин за вином, а также к различным родственникам — попрошайничать. Если Дима возвращался без денег, его били. Дима — единственный ребенок в семье (после двух пьяных выкидышей матери).

— Дима, — сказал Павел. — Твои мама и папа…

Дима мотнул головой.

— Они не помогут.

— Никто не поможет. Пойми, никто не должен защищать тебя от Королева. Твой отец может защитить от взрослого человека. Я могу помочь с учебой или еще с чем — но трогать чужого ребенка мы не вправе. Ты должен научиться защищать себя.

Павел сомневался, что он понял.

Павел собирал в портфель бумаги, когда в дверь постучали.

— Войдите!

В класс вошла Анна Павловна.

— Ну? — со слабой улыбкой сказала она, глядя на Павла через толстые стекла очков. — Как прошел рабочий день? Как настроение?

— Спасибо. Прекрасно.

Анна Павловна вгляделась в усталое лицо учителя.

— Э-э, Павел Юрьич, шалишь. Больно вид у тебя невеселый.

Павел улыбнулся. Ему нравилась манера директора переходить на фамильярный тон вне стен собственного кабинета.

Директриса усмехнулась.

— Рассказывай. Опять Сотников?

— Дима не может влиться в коллектив. Все время сидит в углу.

— В начальной школе у него тоже были проблемы, — Анна Павловна ходила по классу, водружая на парты перевернутые стулья.

— Именно. Родители пьют. А пацана им не жалко.

— Что мы можем сделать? Лишить родительских?

Павел нахмурился.

— Можно попробовать.

— Бесполезно. Будет как с дочкой Яковлевых. Сотникова отправят в детдом. Родители опомнятся и прикинутся паиньками. Их восстановят, и все начнется сызнова.

Павел сжал губы. Директриса права. Так и будет.

Анна Павловна закончила уборку класса. С удовлетворением оглядела через очки результат.

— Вы слишком много думаете об этом, Паша. Работу свою вы делаете на все сто, и я ею довольна.

— Меня тошнит, Анна.

— От чего?

— От всего. Бедный забитый мальчик… с одной стороны. И жирный сынок нувориша — с другой. Я ничего не могу сделать.

Анна Павловна подошла к учителю. Сощурилась.

— У-у-у, милый мой. Против ветра ссать вздумал?

Отвернувшись, Павел начал яростно запирать портфель.

— Может, и вздумал.

Директор побледнела. Погрозила пальцем.

— Не смей, — потрясенным шепотом сказала она. — Работы лишиться хочешь?

Павел поднял глаза.

— Дело не в этом, правда? Вы боитесь, что я и вас дерьмом измажу.

— Верно. Честь школы важна для меня. Моя симпатия к тебе не должна мешать принципам. Не рассчитывай на мою помощь.

— Забудем об этом.

Он улыбнулся. Директор улыбнулась в ответ.

— Ты торопишься куда?

Павел взглянул на часы.

— Да, у меня встреча.

— Во сколько?

— В восемь, — наугад сказал Павел.

— Время терпит, — отмахнулась директриса. Улыбнулась насмешливо-снисходительной улыбкой. Все учителя школы N19 знали эту улыбку и мечтали увидеть ее. — Пошли, посидим.

— Не могу.

Анна Павловна, сощурившись пристально вгляделась в его лицо.

— Обижаешь, Павел Юрьич. Забыл, как я по-доброму отнеслась к тебе, когда ты приполз ко мне со своим липовым дипломом?

Он молча смотрел на директрису.

— Ты единственный учитель русского языка мужского пола в Холмах. Я даже не спрашиваю, на что ты живешь, и от кого прячешься в моей школе. Я просто хочу, чтобы ты ценил проявления дружеского участия. Я не ко всем педагогам так отношусь.

— Я это ценю, — сказал Павел.

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза. Потом директриса, усмехнувшись, хлопнула его по плечу.

— Пошли-пошли. Составишь мне компанию.

«Чтоб тебя», подумал Павел. И последовал за начальницей.

Кабинет директора школы был прекрасно отделан — в отличие от учебных классов. В углу — кадка с пальмой. Зеркало во всю стену, перед которым так удобно отрабатывать жесты и мимику. Мягкие кресла, сидя в которых, нельзя не ощутить себя во всем правым.

Павел поставил портфель на пол. Сел в одно из кресел.

Директриса отперла сейф. Достала два стакана, блюдце с дольками соленого огурца, полупустую бутылку водки.

— Садись, Паша, — сказала Анна Павловна. — Угощайся.

Павел взял стакан. Поднес к носу.

— Пей, пей, не отравишься.

Директриса быстро опрокинула в себя стакан. Замахала перед лицом ладонью.

Сняла очки. Седая прядь выбилась из монолитной прически.

— Новость слыхал?

— Какую именно?

— Нестерова убили.

— Неужели?

— Сейчас-сейчас, — Анна Павловна плеснула себе в стакан. Заметила, что Павел не пьет. — Ты чего тормозишь?

Павел поднес стакан к губам. Директор поднесла к лицу свой, прикрыв глаза. Павел тут же вылил свою порцию в кадку с пальмой. Сделал вид, что морщится от горечи. Замахал перед лицом.

— Что? Хороша? — расхохоталась Анна Павловна. — О чем я говорила?

— Нестеров.

— Да. Нашли мертвым на опушке леса. Под Новгородом. Страшное убийство.

— В него стреляли?

— До смерти забили. Башку проломили, а потом лицо изуродовали.

Секунду Павел и Анна молчали.

— Ну? — Анна Павловна хлопнула рукой по столу. — Еще по одной?

Она подмигнула. Павел отвел глаза. Анна Павловна опорожнила стакан. Павел повторил прежний трюк. Директор тяжко вздохнула и уставилась в одну точку. Павел уже намеревался встать и вежливо уйти. Анна Павловна вздрогнула.

— Да… Мертвый. А рядом машина его… и там это… эти… отпечатки пальцев.

— Отпечатки пальцев?

— Знаешь, чьи? Ни хрена ты не знаешь. Племянницы его… как же ее… Ира, Ирма?

— Инна.

— Вот-вот.

— Это ничего не доказывает. Она могла сколько угодно ездить на дядиной машине.

— Рядом с телом нашли ключи от машины. Знаешь, чьи там пальчики? Кровищи — уйма.

— Она главная подозреваемая?

Анна Павловна подняла красные глаза.

— Постовой ее видел. Девка на машине гнала. Оштрафовать ее надо было. Да он узнал ее. Сам понимаешь, с Нестеровыми ему связываться ни к чему.

Павел кивнул.

— Следователь думает, что Инна там была. Она, кошка драная, отпирается. Друзья ее подтвердили, будто бы Инна с ними гуляла все утро.

— Если бы она была на месте преступления, остались бы другие следы.

— Повезло ей. В тот день дождик пошел. Там теперь сам черт правды не доищется. Менты теперь ничего не докажут. Девочка с деньгами. Адвокатов наймет, и концы в воду.

— Но зачем ей убивать дядю? Да еще таким образом?

Анна Павловна усмехнулась.

— Э-э, Павлуша, других учишь, а тебе самому еще расти и расти. А наследство? У Нестерова же, кроме нее, нет никого. Ты представляешь, какие это бабки? Я бы на эти деньги все стены здесь золотом отделала. Я бы десять школ отгрохала!

Анна Павловна сгорбилась над столом. Прическа ее совсем испортилась.

— Э, да что там. Нам, хорошим людям, таких денег век не видать.

Она грохнула кулаком по столу. Так, что подпрыгнул стакан. Павел потер лоб.

— Странно это. У нее и так все было. Дядя ведь не держал ее впроголодь.

Анна Павловна хмыкнула.

— Ну что ты, дурачок, богатых не знаешь? Во! — она покрутила пальцем у виска.

На секунду опустила глаза. Когда подняла, стакан Павла стоял на столе. Сам у дверей с портфелем в руке. Как он вскочил, директор не заметила.

— Я пойду, — сказал Павел. — До свидания.

— Сядь, — приказала директор. Властным жестом указала на кресло. Павел подчинился.

— Я тебе про Нестерову расскажу. Та еще стерва.

Павел кашлянул.

Анна Павловна рассказывала довольно бессвязно. Павел внимательно слушал. Он услышал гораздо больше, чем директор намеревалась ему сообщить.

Кирилл Нестеров был уродом семьи. Окончив в восемьдесят втором школу, он сбежал из дома. Жил на чердаке заброшенного дома. Подрабатывал штукатуром. Говорят, по вечерам он писал роман, бичующий советскую власть. Точно сказать нельзя, поскольку этот роман никто никогда не видел.

В семье Нестеровых, видных ученых, о младшем сыне забыли и старались о нем не упоминать. Старший, Вадим, напротив, был гордостью семьи: обаятельный, практичный, предприимчивый. В восьмидесятые Вадим открыл одну из первых торговых фирм в области, и к концу десятилетия, что называется, оказался «на коне». О брате он не говорил иначе как с презрительной усмешкой.

В 84-м до Нестеровых дошли слухи, будто Кирилл женился на дочке партийного чиновника. Нестеровы только посмеялись. Но слух был верен.

Никто точно не знает, как неудачник Кирилл встретил Софью. Говорили, будто он защитил ее от хулиганов. Но это весьма сомнительно.

Родители, естественно, горячо убеждали дочь порвать с «никчемным неудачником». Молодой человек казался расчетливым проходимцем, который норовит пролезть в семью и пользоваться накопленными благами. Нестеровы думали точно так же. Женившись на Софье, Кирилл оказывался куда богаче Вадима.

Все сложилось иначе. Софья ушла из дома, отказавшись от денег и материального комфорта. Путь назад был для нее закрыт.

Возлюбленные расписались. Софья последовала за Кириллом в его печальных поисках правды. Девушка была беременна. Поиски привели молодоженов на юг. Там родилась Инна Нестерова.

Нестеровы несколько лет ужасно бедствовали. Даже для немногих друзей, которых интересовала судьба молодой пары, они будто канули в Лету. В 90-м о них появились первые новости. У Нестеровых все было хорошо. Софья зарабатывала достаточно, чтобы семья поселилась в домике на берегу моря. Они не хватали звезд с неба, но были вполне счастливы. Говорили, будто Кирилл собирается вернуться на северо-запад и помириться с семьей. Однако, этого не случилось. Нестеровы погибли в автокатастрофе, столкнувшись с бензовозом. Считалось, что виноват был пьяный водитель грузовика. Правды не узнал никто: тела и обе машины разнесло на части взрывом.

Оба семейства с отцовской и материнской стороны отказались принять Инну. Вадим Нестеров, по совершенно неясным причинам, согласился взять сироту. Он приехал за ней и увез в Высокие Холмы.

Девочка очутилась в атмосфере богатства, роскоши и власти. Ее окружали сильные мира сего — холодные, жестокие люди, превыше всего ценящие собственную персону.

Опекун заботился о ней, но забота носила строго материальный характер. Инна получала любую игрушку или платье, какое желала. Но ей всегда чего-то не хватало. Очень скоро она перестала желать что-либо.

Инна замечала косые взгляды взрослых. О ней шептались. Девочка поняла: ее судьба неразрывно связана с роковой тайной, которую ей никогда не разгадать.

Вадим Нестеров не единожды проклинал день, когда взял к себе девочку. Очень скоро стало ясно, что из Инны ничего путного не выйдет. Зато греха не оберешься. Вадим не раз говорил друзьям (иногда в присутствии Инны), что ее нужно было утопить в помойном ведре.

Инна была невыносима. Ее истерики и самоистязания приводили прислугу в ужас. Девочка рвала на себе волосы целыми прядями, царапала лицо, била себя по щекам. Когда няня спросила, зачем она это делает, девочка ответила, что хочет быть некрасивой.

— Почему? — спросила няня — робкая женщина с усталым лицом — со слезами глядя на богато одетую девочку.

Инна встала и подошла к няне, глядя дикими голубыми глазами.

— Они говорят, что я красавица, — прошептала девочка. — А я уродка. Я хочу, чтобы все это видели, все, все, ВСЕ!

И начала кататься по полу, выкрикивая грязные ругательства. Няня ахнула и выбежала прочь из комнаты. На следующее утро положила на стол Нестерову заявление об уходе.

— Почему? Разве я мало плачу?

— Даже за большую плату я не стала бы здесь оставаться. Я не могу этого выносить.

Нестеров нанимал десятки женщин, но ни одна не задерживалась больше, чем на неделю. Он повышал плату и в два, и в три раза — без толку. Последняя сказала ему, глядя прямо в глаза:

— Просто ужас, что вы творите с бедным ребенком.

Нестеров мрачно смотрел ей вслед: «Лучше подумай, дура, что она со мной вытворяет».

Вадим сидел в гостиной с партнерами по бизнесу. Инна, в розовом платьице, с расчесанными золотыми волосами, сбежала вниз по лестнице, забралась на стол и тоненьким голоском пропела «Голубой вагон». Партнеры Нестерова (некоторым из них случалось заказывать похищение или убийство детей) изумленно переглядывались. Вадим побледнел. Он видимо сдерживался, чтобы не ударить племянницу.

Закончив выступление, Инна улыбнулась и грациозно присела. Она держалась с изумительным достоинством, которому нельзя обучиться.

Бизнесмены засмеялись. Кое-кто зааплодировал.

Девочка спрыгнула со стола. Застыла посреди комнаты, со странным выражением оглядывая лица взрослых.

— Какая хорошая девочка, — сказал один из них, по фамилии Баринов. Взял из вазы апельсин, протянул Инне. — Смотри, какой фрукт! Хочешь?

Инна настороженно смотрела на него.

— Невежливо молчать, когда с тобой разговаривают взрослые, — сказал Нестеров. Лоб его покрылся испариной. Он внимательно следил за Инной.

— Вкусный апельсин, — продолжал Баринов с кошачьей улыбкой. — На, бери! Ну что же ты? Боишься? Да не бойся, я не кусаюсь.

Инна не пошевелилась. Глядя на Баринова умными серыми глазами, она вдруг побледнела.

На его лице появилось выражение раздраженного нетерпения.

— Да что ты, в конце концов! Иди-ка сюда!

Приподняв зад от дивана, он наклонился вперед, схватил девочку за руку и притянул к себе. Посадил на колени. Погладил по волосам.

— Красивая девочка, — промурлыкал он. — Почему апельсин не берешь? Нехорошо так с дядей обращаться.

Инна, глядя ему в глаза, вдруг ласково улыбнулась.

— А ты правда не кусаешься?

Баринов кивнул.

— Правда. Я добрый дядя.

Улыбка девочки стала еще более ласковой.

— А я кусаюсь, — сказала она. Личико ее исказилось злобой. Извернувшись, она укусила Баринова за палец.

Добрый дядя заорал от боли. Выпавший из руки апельсин покатился по полу в угол.

Инна, спрыгнув с колен Баринова, отскочила в сторону. Наставив на Баринова пальчик, запрокинула головку и злобно расхохоталась.

Побагровев, Вадим вскочил.

— Ты что вытворяешь, сволочь? — заорал он и ударил Инну по лицу.

Инна ошарашено взглянула на дядю. Глаза ее наполнились слезами. Она выбежала вон.

Еще час Баринов, раскачиваясь на диване взад-вперед, баюкал распухший, кровоточащий палец. Все его утешали и успокаивали.

— Вадим, сука! — выл он. — Чтоб я еще раз к тебе в гости пришел!

— Ну, что ты хочешь, Валера? — бормотал Нестеров, потирая лоб. — Она сирота.

— Да ну тебя! — сказал Баринов, чуть не плача. — Она меня за палец тяпнула! Сука!

Не дождавшись семилетия Инны, Нестеров отправил ее в престижную школу-интернат. Вскоре Нестерова засыпали телефонными звонками — жалобами на Инну.

Девочка никак не хотела превращаться в маленькую принцессу, достойную фамилии. У нее были уличные манеры. Она часто сбегала по ночам или во время занятий. Пока ее сверстницы обучались танцам, этикету и оксфордскому диалекту, Инна сближалась с детьми из бедных районов. От них Инна набралась характерных словечек. Воспитатели с ног сбивались, разыскивая ее по глухим подворотням. Инна сама возвращалась под вечер, в испачканном платьице, с царапинами на коленках и синяком под глазом.

С одногруппниками она не желала общаться. Они были ей чужды, как посланцы иного мира. Эти дети не знали ни горя, ни страха, ни голода. Подражая взрослым, они обсуждали деньги, налоги, яхты. Сверстники презирали ее и дразнили «подкидышем». Инна жестоко наказывала обидчиков.

К третьему классу девочка подошла со средней успеваемостью. Отличные оценки только по литературе, рисованию и кулинарии. Дальше училась все хуже.

В десять она закурила, в одиннадцать выпила, в двенадцать загуляла. Вадим от злости и отчаяния чуть на стенку не лез. Ночами ворочался в постели.

«Чего ей еще надо? Все у нее есть. Тряпки, побрякушки, курорты — пожалуйста. Сколько возможностей! Весь мир перед ней. Да любая девка с улицы жизнь продаст, чтобы оказаться на месте этой идиотки. Дрянь неблагодарная!»

Ссорились они по сто раз на дню. Иногда дело доходило до поножовщины. Из-за пятен крови ковер в гостиной часто меняли. Но Инна была неспособна сбежать из дома, как ее мать.

В детстве она часто бродила в одиночестве по берегу озера или в лесу, и все мечтала о принце, который приплывет на корабле под алыми парусами. И увезет ее далеко-далеко. Ребенок, не знающий родительской любви, взрослеет очень рано. Это жестокое взросление, которое искажает душу. Такой ребенок рано начинает мечтать о возлюбленном, который обласкает его. Сирота всю жизнь будет искать в любовнике отца или мать. Нужно ли говорить, что эта жажда никогда не будет утолена. В любви никто не способен всю жизнь нянчить другого.

В двенадцать лет Инна почти забыла своего Принца-отца. Более того — любая мысль о нем вызывала в ней отвращение и ужас.

Под конец рассказа речь Анны Павловны стала совсем бессвязной. Она уронила голову на грудь.

Павел тихо встал. Взял портфель, и на цыпочках вышел.

Глава 5. Ира

Павел шагал, спотыкаясь о неровности асфальта. Все время приходилось обходить огромные лужи.

Небо потемнело. Серебристый диск луны сиял из прорехи в скоплении облаков, как из глубокого колодца.

Над разбитой дорогой низко стелился подсвеченный сиянием фонарей туман. Ноги вязли по щиколотку, словно идешь по толстому слою мокрой ваты.

Дом Иры старый, перекошенный, неприятного серого цвета. Одно окно тускло светится, как единственный глаз на лице старика. В крайнем правом окне разбито стекло. Камень.

Павел скривился.

Свернул на тропинку к воротам. Почувствовал спиной взгляд. В освещенном окне дома напротив мелькнуло лицо женщины. Когда он обернулся, любопытная соседка тут же юркнула за занавеску.

Павел просунул руку в щель между стеной дома и забором. Пальцы нащупали холодное железное кольцо. Он потянул на себя засов. Тот поддался с тяжким скрежетом.

Над крыльцом зажглась лампочка. Павел зажмурил глаза. Открыл и увидел Иру. Девушка показалась ему бесплотным призраком в застиранном халате.

— Привет.

— Привет, — Ира скрылась в коридоре. Павел взошел по скрипучим ступенькам. В доме пахло табаком и тухлой капустой.

Прошел в душную кухню. Колченогий стул под ним со скрипом пошатнулся. Портфель он сунул под стул.

На плите кипела в грязной кастрюльке мутная вода. Под потолком на веревках висели влажные тряпки.

— Как я выгляжу? — Ира протиснулась к плите.

Некогда сильные волосы с золотым отливом — теперь тусклые, стянутые на затылке в тугой пучок. Под глазами темные круги.

Взгляд Павла скользнул вниз. Руки огрубели, ногти черные от грязи.

Ей было шестнадцать лет.

— Прекрасно, — сказал он.

— Картошку будешь?

Павел покачал головой.

Ира села за стол. Начала очищать дымящуюся картофелину.

— Осторожно, — сказал Павел. — Руки не обожги.

За тонкой стенкой заплакал ребенок. Ира вздрогнула.

— О господи. Я сейчас.

— Ну что ты, что ты. — донеслось из-за стенки. — Чего мы расплакались? Ш-ш-ш…

Ира вернулась, потирая лоб. Встретила взгляд Павла. Устало улыбнулась.

— У него температура.

Села за стол. Взяла картофелину.

— Остыло, — пробормотала она.

— Все будет хорошо.

Ира взглянула на Павла. В ее глазах затаилась старая злоба, которая пугала Павла, хотя к нему не относилась.

— Ты не представляешь, каково было в роддоме. Гадюшник, одно слово! Они все время пялились на меня.

— Кто, Ира?

— Мамаши. Врачи. Медсестры. Все. Я вижу их везде — в магазине, в автобусе, в соседских окнах. Они повсюду.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь! Каково было слышать их тупое квохтанье: «На каком вы месяце? А кто папаша?» — передразнила Ира. — Но еще больше меня бесили те, кто все понял. Одна такая все смотрела на меня, будто я ноги лишилась. Приставала, совала фрукты. Ты знаешь — бабы вечно суются со своей заботой, когда их никто не просит. Я пряталась от нее в сортире.

— Скверно.

— Да, в общем, ничего. Только когда мужики к ним приходили, было худо. У меня-то никого.

— Я пришел один раз, — напомнил Павел.

— Да, — Ира с благодарностью взглянула на него. — Когда ты ушел, соседки по палате про тебя спрашивали.

Ира отвела взгляд. Рассмеялась.

— Я сдрейфила. Сказала, ты мой муж.

Они сидели, натянуто улыбаясь. Ира съела одну картофелину. Отодвинула блюдо.

— В зале дует, — сказала она.

— Окно разбито.

— Знаю. Камень бросили.

— Да? Как странно!

— Нужно вставить новое. Или заделать чем-нибудь.

Павел потер рукой лоб.

— Я не умею стекла вставлять.

— Я соседа попрошу. Он давно на меня облизывается.

— Неплохой повод.

— Не смейся.

— Извини.

— Ненавижу мужиков. Вы все такие идиоты.

Она наклонилась, пристально глядя на Павла.

— Я и его, — Ира покосилась в сторону детской. — Ненавижу иногда. Ничего не могу с собой сделать. Как на него погляжу — так отца вспомню. Глаза, нос, рот — все то же.

Она сгорбилась, глядя на стиснутые пальцы.

— А иногда думаю — хорошо, что сын. Он поймет, почему я на трассу ходила. Женщины ненавидят меня и считают кругом виноватой.

Павел вспомнил кое-что. Сунул руку в карман. Положил на стол пачку денег.

Ира округлила глаза.

— Что это?

— Здесь восемьдесят тысяч рублей, — Павел подвинул пачку на ее край стола. — На первое время хватит.

Он потер лоб.

— Послушай меня. Я хочу, чтоб ты начала жить по-человечески. Чтобы нашла нормальную работу. Слышишь?

Ира взяла деньги. Поднесла к глазам, будто боялась, что растворятся в воздухе.

Кинулась к Павлу.

— Спасибо! Ты спас меня!

Она начала покрывать лицо Павла поцелуями, пожалуй, чересчур жаркими.

— Ира… не надо.

Ира смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Почему?

— Не надо.

Она опустилась на колени.

— При первой встрече ты тоже отверг меня. Я была дура. Я думала, ты как все. А ты совсем не такой.

Она уткнулась лицом ему в колени и заплакала. Павел слегка отстранился, потирая висок.

Ира взглянула на него лихорадочно горящими глазами. Начала трепетно поглаживать ладонями ноги, начиная от коленей и поднимаясь выше и ближе.

— Мне хочется отблагодарить. Почему не позволяешь?

— Прекрати.

Она тяжело поднялась. Волосы беспорядочными прядями упали на лицо.

— Знаю, я тебе не нравлюсь. Потому что я такая.

— Ира…

— Ты чистый. Я тебе противна.

— Замолчи сейчас же!

— Хорошо, — Ира со страхом взглянула на него. Тронула лоб. Словно в лихорадке, оглядела кухню.

Павел со вздохом поднялся.

— Ну, мне пора.

Он достал из-под стула портфель.

— Я провожу.

В прихожей Ира окликнула Павла.

— Возьми, — она протянула ему пачку денег.

— Зачем? — нахмурился Павел.

— Я не могу их взять.

— Не ломай комедию.

Ресницы девушки дрогнули.

— Я не заслужила.

Павел обнял ее за плечи. Посмотрел в глаза.

— Ира, — прошептал он. — Подумай о ребенке.

Ира прикусила губу, глядя на него. Отвернулась.

— Уходи, пожалуйста, побыстрее уйди и никогда больше не приходи! Я боюсь тебя. Боюсь и ненавижу. Ты хуже всех. Нет никого ужаснее тебя.

— Это я знаю, — пробормотал Павел.

— Что?

Он отвернулся. Ступеньки скрипели под ногами. В голову через затылок проникала тупая боль. Павел чувствовал себя разбитым.

— Паша?

Он обернулся. Ира смотрела на него сверху, зябко кутаясь в халат. Глаза ее болезненно горели.

— Сегодня я проснулась, и впервые не заплакала, — исступленным голосом сказала она. — Я чувствую, скоро все изменится. Скоро придет Спаситель!

Павел нахмурился.

— Какой еще Спаситель? Иисус, что ли?

— Нет! — Ира сбежала по ступенькам, приблизилась. Ее безумное лицо в тускло освещенном полумраке походило на белую луну. — Не жалкий хлюпик. Истинный герой. Смелый и жестокий. Я знаю, Он придет и отомстит за всех нас!

Павел несколько секунд разглядывал ее будто сведенное судорогой лицо.

— Иди в дом, — наконец сказал он.

Он везде зажигал свет. Задернув занавески, отогнул одну и выглянул на улицу. Облегченно вздохнул.

— Вот я и дома.

Во всех комнатах лампочки два раза мигнули и погасли. Дом погрузился во мрак.

Он стоял у окна, слушая стук сердца.

Спустя миг вспыхнул свет. Павел бросился в гостиную. Споткнулся о порог. Упал на колени. Вскочил.

Сунул руку под подушку дивана.

Пальцы сомкнулись на рукоятке.

Взглядом он судорожно ощупывал каждый угол. Дергаясь от каждого шороха, водил стволом пистолета.

Ящик комода выдвинулся сам собой. Павел замер, слушая оглушительный стук сердца. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара.

Сняв пистолет с предохранителя, он медленно приблизился к комоду.

На дне выдвинувшегося ящика лежала фотография в рамке. Павел взял ее в руки.

Красивая брюнетка с бархатными карими глазами. Платье кремового цвета с открытыми грудью и плечами. Холодная, строгая красота розы.

И рядом с ней — он.

Павел с болью и тоской разглядывал фото.

— Очень смешно, — он бросил рамку на дно, задвинул ящик. — Думаешь, я сам не помню?

Он спрятал пистолет. Провел ладонью по лицу.

Сел на диван со стаканом вина. Уставился в пустоту.

Прошлое выступало из тумана, как силуэт темной скалы. Павел попытался вспомнить лицо Юры, но не смог.

Неожиданно для себя он заплакал.

Глава 6. Допрос

— Володя, выйдем на минутку, — Точилин незаметно подмигнул Быстрову. Повернулся к Нестеровой. — Инна Кирилловна, мы ненадолго.

Следователь Точилин — высокий, стриженный ежиком мужчина с высеченным из камня лицом — насмешливо взглянул на капитана.

— Ну, что думаешь?

Придвинувшись к следователю, Быстров прошептал:

— У меня там сидит племянница и единственная наследница Вадима Нестерова. Которую вполне можно назвать главной подозреваемой в убийстве. Которая, к тому же, несет бред собачий про мужика с молотком. Ты понимаешь, в какое говно я вляпался?

Точилин усмехнулся.

— Капитан, доверься мне. Эту кучу таким, как ты, не разгрести. Ты, главное, поддакивай в нужных местах.

Быстров промолчал. Он смотрел на этого человека, о котором в коридорах ОВД не говорили иначе, как с боязливой ненавистью, и снова почувствовал, как он устал.

— Ну, — вздохнул капитан. — Пошли!

К ним подошел мужчина в сером плаще. У него было очень напряженное лицо.

— Простите, я из комиссии по делам несовершеннолетних. Нужна ваша подпись.

Точилин ощупал его взглядом с головы до ног. Наморщил лоб, будто пытался вспомнить, где видел этого человека.

— Это не ко мне, — отмахнулся Быстров. — А что у вас?

— Ходатайство о лишении родительских. Шестьдесят девятая статья.

— Вы из школы?

— Да, я классный руководитель.

— Вам к Чернухину. Пройдемте, это сюда.

Все трое вошли в кабинет. Быстров отвел Павла к столу Чернухина, а сам вместе с Точилиным прошел в дальний конец комнаты.

Инна Нестерова сидела на диване, глядя в одну точку.

Когда открылась дверь, Инна вздрогнула, но быстро овладела собой. Ее пальцы стискивали сжатые колени.

Точилин взял стул. Поставил напротив дивана, спинкой вперед. Сел, положил локти на спинку, свесив вниз руки. Инна сжалась под строгим, настойчивым взглядом глаз со стальным блеском.

— Снова здравствуйте, Инна Кирилловна. Я — Точилин Александр Сергеевич, следователь по расследованию особо тяжких преступлений областной прокуратуры в звании майора юстиции. Будем разговаривать.

Инна пристально смотрела на него.

— В чем меня обвиняют?

Голос ее прозвучал так громко и резко, что все, включая Павла, посмотрели на нее.

Павел уже получил подпись. Ему следовало уйти. Но он застыл у стены с документом в руках, странно глядя на Инну.

— Ни в чем, — вздохнул Точилин. — Пока ни в чем.

Он задумался.

— Расскажите нам еще раз, как все было.

Инна вздохнула.

С того самого момента, когда они с дядей ссорились у машины, и появился незнакомец в черном плаще, все пошло кувырком. Эти два дня Инна прожила в аду.

Она приехала к Илье на квартиру, где, как всегда, творился настоящий бедлам.

Девушка остановилась на пороге, усиленно улыбаясь. Никто не обращал на нее внимания. Впервые в жизни голову Инны посетила мысль, что друзьям нет до нее никакого дела. Умри она сейчас — вечеринка продолжится.

Илья поймал ее взгляд. Он сидел во главе стола. Рядом, пунцовая от вина и счастья, Вероника в голубом топике и джинсах с низким поясом. Правую руку Илья просунул под мышкой, сжимая ее грудь.

Инна с болью следила, как Илья наклоняется к Нике. Шепчет на ушко. Та смотрит на Инну с торжеством.

Илья убрал руку с ее груди. Встал из-за стола. С возгласом: «А вот и наша Инна!»

— Легка на помине! — крикнул кто-то.

— Вспомнишь говно, вот и оно! — процедила Вероника.

Илья поцеловал ее.

— Как доехала? Нормально?

— Да.

Илья усадил ее за стол под грохот металла — Pantera, или что-то в этом роде — и все было как всегда.

Инна сидела молча, почти не притрагиваясь к спиртному. Только высаживала сигарету за сигаретой. У нее еле хватало сил сидеть прямо, вставлять реплики, выдавливать смех. Она чувствовала себя актрисой, которой дали чужую роль.

Она заперлась в ванной. Оперлась руками на раковину. Посмотрела в зеркало.

За спиной стоял Он. Черный плащ с капюшоном без тела. Поднимает ладонь с длинными тонкими пальцами. Приветливо, издевательски машет.

Инна вскрикнула. Обернулась. Никого.

Она осела на пол вдоль стены. Спрятала лицо в ладонях.

Выплеснув боль и отчаяние в слезах, встала, привела себя в порядок.

Илья стоял в коридоре, скрестив на груди руки.

— Колись. Что с тобой?

— Ничего. Все в порядке.

— По-твоему, я дебил?

Инна молчала.

— В чем дело?

— Ни в чем, — она выдавила улыбку.

— Тогда встряхнись и не порть мне праздник. Сидишь с кислой рожей. Смотреть тошно.

— Хорошо, — Инна кивнула. — Прости.

Они вернулись в безумие залы. Но девушка не могла избавиться от ощущения, что все смотрят на нее с подозрением.

А потом — звонок в дверь.

Инна вздрогнула. Со страхом посмотрела в сторону двери. Илья, Вероника, Болт, Мигунов сразу смолкли. Кто-то бросился открывать и вернулся с мертвым лицом.

В зал вошли менты. Быстров с отвращением огляделся.

— Нам нужна Инна Нестерова. Кто знает, где она?

— Это я, — Инна сжалась. — Что вам?

— Ваш дядя найден в лесу. Он убит.

Инна дернулась, словно осужденный на электрическом стуле. Неестественно округлила глаза.

— Что? — ахнула она. — Как? Где? Господи…

Она всю жизнь будет стыдиться своей неубедительной актерской игры в тот миг. Даже Болт и Мигунов не поверили. А уж их-то никто не назовет ценителями искусства.

— Вы должны ехать с нами.

Инна подчинилась. Она покидала квартиру, ощущая промеж лопаток прожигающий взгляд Ильи. Девушка знала — после допроса в отделении ее ждет еще один, домашний. И неизвестно, что хуже.

Она объяснила милиции все как есть. Ей не поверили (что неудивительно). Взяли мужика с камерой, поехали на место. Инна все показала. Где стояла она, дядя, как подошел убийца, как убил дядю. Конечно, многое она опустила — например, странные слова Господина Убийцы. Когда все закончилось, приливом нахлынуло облегчение.

На следующий день встретилась с Ильей. Тот наказал ее за то, что засветилась у ментов. Очень серьезно наказал. Так, что Инна два дня не вставала с дивана. И ходила с кровью. Она смотрела на кофейного цвета мочу в унитазе, и думала: «Вот он, цвет моей любви» И хохотала.

А теперь приехал этот следователь с жесткими глазами, опять начинай все сначала.

Точилин допросил ее второй раз. Инна все рассказала, чувствуя на себе взгляд странного мужчины в сером плаще, который молча стоял у стены. Возможно, помощник Точилина. А может, тайный свидетель, которого Точилин приберег на десерт. Который видел, видел, ВИДЕЛ.

Боже, да что видел-то?

«То, что Я убила дядю, Я, Я, Я!»

Об этом она, конечно, умолчала.

Следак, похоже, не верил ни единому слову. Он постоянно перебивал: «Вы уверены? Так все и было? Как странно!»

— Нет, я не уверена! — сказала Инна. — Долго вы будете меня мучить? Я все рассказала что знаю. Не один раз! Вам нравиться надо мной издеваться? Он убил дядю и ушел. Он вернется за мной, понимаете? Я боюсь, боюсь!

Она зарыдала. Точилин хмыкнул. Быстров подал стакан воды.

— Успокойтесь. Здесь вы в безопасности.

Точилин встал, прошелся по комнате.

— Еще парочка вопросиков, Инна Кирилловна. Вы в состоянии отвечать?

— Спрашивайте, — Инна хлюпнула носом. — Все что угодно.

Точилин пожевал губами.

— Баринов Валерий Георгиевич — это имя вам что-нибудь говорит?

— Говорит. Баринов — друг и деловой партнер дяди. Он живет через два дома от нас. Часто бывал у нас дома. Девочкой я сидела у него на коленях.

— Что вам известно об отношениях между Нестеровым и Бариновым? Дядя когда-нибудь говорил с вами о делах?

— Никогда. Мне всегда было до лампочки, чем дядя занимается. Отношения у них были нормальные.

Точилин сел на край стола.

— Инна, знаете, почему дядя никогда не говорил с вами о бизнесе?

— И знать не хочу!

— Он не хотел подставлять вас под удар. Ваш дядя — и Баринов — занимались черт знает чем. Торговля оружием, наркотики, детская проституция. И многое другое.

Он выжидающе уставился на Инну. Она отвела взгляд.

— Я не хочу, чтобы вы бросались бездоказательными обвинениями в адрес нашей семьи. У дяди нимб над головой не светился. Его дело. Каждый крутится как может.

Точилин нахмурился. Подошел к окну, выглянул на улицу.

— Инна, вы не понимаете, в какой опасности находитесь. Вы стали свидетелем убийства. Этого мудака послали очень нехорошие люди. Люди эти не знают, говорил с вами дядя насчет бизнеса, или нет. Они не уверены. А такие люди очень не любят неясности. Рисковать они не станут.

Он повернулся к Инне.

— Они ни перед чем не остановятся.

Быстров кашлянул.

— Александр Сергеич, я думаю, будет лучше…

Тот не слушал. Продолжал сверлить девушку взглядом.

— Ну?

Инна покачала головой.

— Я все рассказала.

— Подумайте хорошенько. Не спешите.

— Я. Ничего. Не знаю.

Инна с вызовом взглянула в глаза Точилину. Тот поиграл желваками.

— Что ж, в таком случае — раз вы ничего не знаете — я не могу гарантировать вашу безопасность.

Инна вскинула голову.

— Мне ничего от вас не нужно. Думаете, я не знаю ваши нравы? Вы возитесь со мной только потому, что я богатенькая стерва. Будь я без гроша, вы бы меня мигом на Колыму отправили.

Точилин хмыкнул.

— Ну, зачем же вы так о правосудии… Мы вас отправим на Колыму — когда у нас будут улики против вас.

Быстров снова кашлянул.

Вошел молодой дежурный, отдал честь.

— Что такое? — лицо Точилина дернулось. — Что случилось?

— Вам просили передать, — сержант протянул коричневый конверт.

— Кто просил?

Сержант набрал в грудь воздуха и открыл рот.

Его глаза расширились. Желваки напряглись. Вместо человеческой речи сержант издал невнятный сдавленный звук.

— Что за… — нахмурился Точилин.

Быстров начал медленно подниматься со стула.

— Парень, что с тобой? Э?

Тело сержанта содрогнулось… Он издал булькающий горловой звук, будто полоскал горло. Побледневшая Инна, открыв от изумления рот, расширившимися глазами смотрела на него.

Павел, до сих пор таившийся в углу, бросился к парню.

Голова сержанта откинулась назад. Хрустнули шейные позвонки.

Глаза вылезли из орбит. Лицо побагровело.

Парень согнулся пополам. Из его горла хлынул поток алой крови с черными потеками. Воздух наполнился вонью тухлой рыбы и гнилых помидоров.

Инна завизжала. Павел схватил ее за плечи и оттащил в дальний угол.

Сержант с трудом разогнулся. Он дрожал. Точилин схватил его за шиворот. Встряхнул.

— КТО ОН? — заорал Точилин в лицо сержанта, брызнув слюной. — Как выглядел? Что говорил? Куда пошел?

Сержант моргал, не отвечая. Он выглядел больным. Точилин вновь встряхнул его. Послышался треск ткани.

— Сержант, ты что! Оглох?

— Я… — слабым голосом начал тот. — Он…

— Что «он»?

— Черный… холодный…

Точилин отпустил паренька. Тот пошатнулся и, словно в лихорадке, прошептал:

— Айлатан…

— Проклятье! — Точилин грохнул кулаком по столу. — Уведите его!

Сержанта увели. Точилин подошел к столу, сощурился на коричневый конверт. Протянул руку.

— Не трогайте! — вскрикнул Павел.

Точилин вздрогнул. Оглядел учителя с головы до ног.

— Это еще кто? Посторонние в отделении? Без премии всех оставлю!

Быстров и Чернухин переглянулись.

— Н-не имеешь права, т-товарищ майор… — начал Чернухин.

— Еще как имею! Здесь все мое, товарищ капитан. Мое! Ясно?

Павел покосился на Инну. Она смотрелась в зеркальце, поправляя волосы. Павел хотел подойти, спросить, в порядке ли она. Девушка с такой ненавистью посмотрела на него, что Павел поспешил выйти.

Глава 7. Хуже и хуже

— Инна!

— Проклятье! — девушка остановилась.

Следователь быстрым шагом пересек коридор. Схватил Инну за руку и потащил к выходу.

— Что вы творите?

— Слушай меня внимательно, милая. Я знаю, ты невиновна. Что бы там между вами ни произошло, дядю ты не убивала.

Инна с надеждой и подозрением покосилась на следователя.

— То, что ты там наговорила — это, конечно, твое дело. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы с тебя сняли обвинения. Однако, если дело дойдет до суда…

— Вы думаете, будет суд? — Инна вздрогнула.

— Инна, все может быть, — прошептал Точилин.

Они вышли из отделения. Обогнули здание и двинулись к автостоянке.

— Вот я о чем. То, что ты там насочиняла — черный плащ, мистика… весь этот туман…

— Я не…

— В суде этого говорить нельзя. Скажешь, что видела человека в черной маске. И все. Ясно?

Инна прикусила губу.

— Этого не было.

— А все же будет лучше, если ты так скажешь.

Инна кивнула.

— Хорошо.

— Сможешь? — настаивал Точилин. — Не испугаешься?

— Нет, что вы, — расхохоталась Инна. — Я же теперь убийца!

Точилин улыбнулся. Инна хотела идти, но он удержал девушку за руку.

— Да, еще. У тебя будут спрашивать, не было ли у дяди врагов. Ты скажешь — был. И его имя — Баринов Валерий Георгиевич.

Инна мгновенно переменилась в лице. Вырвала руку.

— Использовать меня вздумал? Очень смешно. А вот это видел?

Девушка с фальшивой улыбкой показала ему средний палец. Лицо Точилина окаменело.

— Не, начальник, — все с той же неискренней улыбкой продолжала Инна. Глаза наполнились слезами жалости к себе. — Если мне и придется сдохнуть, то только по собственной тупости. Не хочу лечь в гроб из-за того, что этого ублюдка убили у меня на глазах.

— Инна…

— Мне плевать! — вскричала Инна. — Он мертв, и знаете что? Я в восторге! Он мне надоел! И я не хочу, чтобы он из могилы доставал меня! Мы прожили под одной крышей пятнадцать лет, и я хочу забыть все, как страшный сон!

Плача, она развернулась и направилась к бутылочного цвета «БМВ». Точилин видел за рулем знакомого парня с порочным лицом и насмешливым взглядом. Илья Бубнов. Точилин многое знал о нем, и то, что он знал, не предвещало для Инны ничего хорошего.

— Инна!

— Ну что еще?

Инна обернулась, презрительно оглядела следователя.

— Можете думать что угодно. Я скажу правду. Может, вы и рады, что вашего дядю убили — он оставил вам жирный кусок. И не говорите, что вас это не волнует. Я отслужил двадцать лет и о людях знаю все. Ничего для вас не изменится. Но у вас есть шанс помочь мне засадить за решетку негодяя. Звучит смешно, но если вы соврете в суде, можете спасти сотни хороших людей. Подумайте, Инна. Вы ведь ничего не теряете.

Она отвернулась. Направляясь к «БМВ», бросила через плечо:

— До свидания. А лучше — прощайте.

Инна села в машину. Бубнов, целуя ее, с наглым торжеством посмотрел в глаза следователю.

Точилин смотрел вслед удаляющемуся «БМВ».

— Идиотка! — процедил он.

Александра Точилина не любил никто — ни начальники, ни сослуживцы. Персонажи преступного мира любили его еще меньше. Но все без исключения его боялись.

Несмотря на дурную репутацию и несговорчивость, Точилин стремительно взлетел по карьерной лестнице.

Любил его, пожалуй, только капитан Владимир Быстров. Любил, потому что знал его с детства.

Вчера Точилин приехал в Высокие Холмы и вмешался в дело Нестеровой. Убийство бизнесмена — это не убийство, скажем, школьного учителя. Такая смерть всех ставит на уши, особенно тех, кто может на этой смерти хорошенько нажиться.

Быстров, которому поручили это дело вдобавок к пяти другим (нераскрытым), чувствовал, как небесная твердь кусками падает ему на голову.

В этом убийстве были замешаны силы, достойные битвы титанов. В первую очередь — деньги и власть. Больше всего Быстров боялся, что Инна Нестерова окажется убийцей. Не потому, что упечь ее в тюрьму казалось ему задачей абсолютно невыполнимой. Он и сам не знал, почему.

И вот из-под земли вырос Точилин, с которым знакомы со школы. У следователя была своя версия. И в его изложении все выглядело хуже, чем это возможно себе представить.

— Капитан, я тебя поздравляю! Ты сидишь на пороховой бочке.

— В смысле?

— В твоем городе заправляет питерская мафия, судьи куплены, почти все твои сослуживцы — тоже. Только ты, наверное, честным и остался. Наверное, потому что дурак.

— Не болтай ерунды.

— Если бы так! И вот теперь ты, маленький, скромный и честный капитан Быстров, столкнулся с миром больших дядек.

— Думаешь, в деле замешан Баринов?

— И все, кто за ним. Дело поручили тебе. Думаешь, случайно?

Быстров нахмурился.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Именно. Кто-то постарался, чтобы дело поручили тебе. Потому что не раскроешь ты его, друг мой, даже за тысячу лет.

— С-суки, — Быстров нервно закурил.

— Есть одно большое НО.

— Какое?

— Я добился от министра, чтобы убийство отдали мне. А это в их планы не входило, уж поверь старику.

— Ну спасибо, — с облегчением выдохнул Быстров. — Так, значит, девка невиновна?

— Ты ее на детекторе проверял?

Быстров покачал головой.

Точилин встал у окна, с отвращением оглядел улицу.

— Да-а-а-с-с… Девочка его не убивала. Уж больно хитро. Но она явно недоговаривает.

— Вот и займись ею, — Быстров раздавил в пепельнице окурок. — Я спросить как следует не умею.

Он поднял глаза.

Точилин открыл окно. Высунулся на улицу чуть не по пояс.

— Ты чего?

— Птичка на карниз села. Червячка ищет. Много ли пичужке надо?

Быстров закрыл рот.

Глава 8. Вечером

— Ну что, сука, попалась ментам?

Илья сел в кресло, потирая костяшки пальцев. Инна сидела в кресле напротив, согнувшись пополам. Ладони она прижимала к правому верхнему ребру, которое ныло при каждом вдохе. Ее тошнило.

— Я ничего им не рассказала, — прошептала Инна, шмыгая разбитым носом. Илья поднялся, склонился над ней, заорал в ухо:

— ЧТО не рассказала?!

Инна вскинула голову.

— Про тебя! Про тебя не рассказала! Твое имя ни разу не прозвучало!

Илья застенчиво улыбнулся.

— Точно?

— Ага, — Инна кивнула.

Илья с облегчением вздохнул. Погладил Инну по волосам.

— Хорошая девочка.

Вернув себе маску самоуверенности, Илья сел в кресло. Закурил.

— Слушай, а ты точно невиновна?

Инна вздрогнула.

— Ты про что?

Илья выдохнул дым. Стряхнул пепел на ковер.

— Может, никакого урода с молотком не было? Может, ты его и порешила, а?

— Как ты можешь так говорить, Илья? Я на такое не способна!

Илья махнул рукой.

— Забудь.

Встал. Прислушался к грохоту вечеринки за дверью.

— Пошли. Нас не так поймут.

Он подал Инне руку. Она легко поднялась — боль в ребрах почти утихла. Илья ее обнял.

— Ну? Чего разнюнилась?

— Я ужасная дура, прости, — Инна вытерла слезы. — Сейчас перестану.

В залу она вышла с сухими глазами.

— О! — воскликнул Болт — бритый парень с серьгой в ухе. — Ильюха вернулся. Да не один, а с парой классных сисек!

— Смотри, не ослепни, — сказала Инна, наливая себе немного — «детскую порцию». Вдруг сцена из ужасного прошлого возникла перед глазами. «Ты решишь его судьбу». Она поскорее выпила.

— Ой, че я, сисек не видел, что ли?

— Ты другого не видел никогда! — огрызнулась Инна. Болт открыл рот, но тут Илья прорычал:

— Завязывайте! У меня в ушах звенит от ваших сисек! Еще раз услышу «сиськи», вышвырну тебя в окно. Понял, Болт?

— Сиськи, — сказала Инна. Отхлебнула из стакана. — Приятного полета, Болт.

Хмуро молчавшая в углу Вероника ожила.

— Да, хватит обсуждать… сиськи, — Инна усмехнулась: примерная девочка еле выдавила это слово. — Особенно, если они кое у кого квадратные!

Все заржали. Инна поперхнулась, чуть не расплескав вино из стакана.

— Что? На х… ты это щас вякнула?

— Это шутка, Инночка, шутка.

— Да, — встрял Мигунов, моргая глазами лемура. — Шутка-прибаутка. С яблоками.

Инна запрокинула голову. Расхохоталась.

— ХА-ХА-ХА! Шутка, да? ХА-ХА!

— Закрой рот, — посоветовала Вероника. — Трусы видно.

Инна обворожительно улыбнулась. Послала ей воздушный поцелуй.

— Опять шутка?

— Опять шутка.

— Опять шутка — ик! — затрясся Болт. — Шутка, шутка, шутка!

— Ну хватит! — рявкнул Илья. Саданул кулаком по столу — только тарелки подскочили. — Достали уже! Ильф и Петров.

— Ильф и Петрова, — поправила Инна. Подняла стакан. — Объявляю вас мужем и женой. Аминь.

— Э, — сказал Болт. — Не смешно.

— А Инна не умеет шутить. Она… юмора не понимает, не.

— Тухло пиздишь, — Инна отпила вина. С наслаждением добавила: — Целка.

Вероника побледнела.

— Что? Шлюха! Че смотришь? Твоя дыра — проходной двор! Да! Проходной двор! Все знают!

— А твоя… А твоя — досками заколочена!

— Да, я не как ты — и с мальчиками, и с мужиками — ножки врозь каждые пять минут, как Невский мост!

— Ага, — Инна отпила. — Если ты не успела освоить другие способы!

Илья закашлялся. Исподлобья взглянул на Инну.

— Инна… Я ем.

— Ну и что? Кушай на здоровье. А я — пью.

И она отпила еще немного.

Все бы ничего, но с того мгновения, как она увидела обезображенное лицо дяди, что-то в ней неуловимо изменилось.

«Убить его или оставить в живых?»

— Ну как? — спросила Вероника. — Хороша зараза?

Вздрогнув, Инна поскорее растянула губы в наглой усмешке.

— Отпад!

— Смотри не захлебнись!

Инна отпила еще.

— Смешно как похороны.

— А похороны могут быть смешными, — заявил Мигунов. — Если это похороны Ельцина!

Смех. Болт оторвался от бутерброда с лососиной.

— Да ну, не заливайте. Че, Ельцин сдох?

— Давно уже!

— Ы-ы-ы, — заныл Болт. — Как жалко!

— Хватит ныть, заливной лосось, — Илья встал. — Всем встать!

— Суд идет, — пробормотала Инна, поднимаясь. За Королевой поднялись остальные. Илья поднял бокал. Все замолчали.

— Я поднимаю бокал… за правосудие.

И подмигнул Инне.

Глава 9. Встреча

Возвратившись домой после работы, Павел ощутил непреодолимое желание прогуляться. Пустота комнат наводила на мысли о самоубийстве.

Подходил к концу сентябрь 2007-го года. Со дня убийства Вадима Нестерова прошел месяц.

На парковой скамейке сидел старичок в мундире с нашивками. На груди блестели медали. Лицо старика было коньячного цвета. Сложив руки на палке между расставленных ног, он бессмысленно глазел на алый закат.

Павел сел рядом. Старик каждые две минуты жевал губами, бормоча под нос.

Павел задумался о своем, забыв про соседа. И потому вздрогнул, когда пенсионер вежливо спросил:

— Проблемы какие-то у вас?

— Нет. Никаких.

Старик снова пожевал беззубым ртом. Потом рассказал Павлу историю своей жизни.

Он был ветераном войны. В начале 90-х государство презентовало ему квартиру в Новгороде. Дочь как раз вышла замуж. Старик взял молодоженов к себе. И очень скоро пожалел.

Зятю до зарезу было нужно прописаться в Новгороде. Квартира у старика хорошая, в центре, все рядом. Дочь потребовала прописать мужа. Старик — «С какой стати?»

Его не трогали, пока была жива жена. Померла — жизни не стало.

Зять бил его по голове кухонным полотенцем. Старика запирали в лифте. Два раза собственная дочь подсыпала ему в борщ цианиды.

— Что с тобой, доченька? — плакал измученный старик.

— Ненавижу тебя! — шипела доченька. — Старый осел! Ты испортил мне личную жизнь!

Вся лестничная площадка знала о происходящем. Но, как всегда в крупных городах, никто не вмешивался. Старик обратился в комитет ветеранов, но там «ничем не смогли помочь».

В конце концов, ветеран войны оказался на улице.

Павел слушал, и слушал, и слушал, и очень скоро почувствовал ужасную головную боль.

— И что теперь? — спросил он, потирая лоб. — Как же вы живете?

Старик бессильно улыбнулся. Посмотрел вдаль.

— Я теперь в поездах живу. Сажусь с поезда на поезд, езжу из города в город. Проводники меня уже в лицо знают. Я им сказал, что меня дочка из дому выгнала, уж они меня из вагона не выгоняют. Чаек носят.

Павел покачал головой.

— Но ведь долго так все равно не протянешь.

Старик выдавил жалкую улыбку.

— Что ж делать? Я в свое время воевал, чтоб моя дочка жила — так что ж теперь, с ней воевать?

— Разве вам не хочется отомстить?

— Дурные у тебя мысли, сынок, — старик внимательно посмотрел на задумчивого Павла. — Знаешь, как в народе говорят? «Месть — меня ест». Да и как можно своему семени мстить? Ничего, я пожил. Пусть теперь она живет как хочет, и бог ей судья.

Он вышел на освещенный огнями витрин проспект. Остановился у панорамного окна модного кафе. Словно кто-то схватил его за плечо. Синие глаза расширились.

Через стекло Павел увидел Инну Нестерову.

Она сидела одна, в белой блузке и черной мини-юбке. Сгорбившись над чашкой кофе, почти не обращала внимания на окружающих. При всей ее красоте и свежести девушка выглядела усталой. И была в ее лице печать рока. В каждом движении чувствовалось нечто, бессознательно вызывавшее у Павла отвращение и жалость. Словно у нее на спине висела табличка: УДАРЬ МЕНЯ.

Инна вздрогнула. Увидела Павла. В глазах промелькнул страх.

Павел сам не понял, как миновал фойе и оказался в шумном зале, полном людей. В сером плаще, черной вельветовой рубашке и поношенных джинсах он казался себе неандертальцем.

Павел взял кофе. Кассирша окинула его прикид скептическим взглядом.

— Простите, стул свободен?

Инна подняла голову. Враждебно взглянула прямо в глаза.

— Нет. Этот стул ломаный.

Павел отвернулся. Огляделся в поисках свободного столика.

«Не получилось общения. Жаль, жаль».

Что «жаль»? Боже мой, Павел, что ты здесь делаешь? Сейчас же уходи!

— Да сядь ты, — с досадой сказала Инна. — Я пошутила.

Повесив на спинку плащ, Павел сел.

— Я думал, ты кого-то ждешь.

— Ты думал? Не сломай голову.

Инна отхлебнула кофе. Наморщила лоб.

— Где я тебя видела?

— В отделении. На допросе.

Инна вздрогнула. Рассмеялась.

— Да? Прикольно!

Девушка развалилась на стуле.

— Ты чего, язык проглотил?

— Нет, — Павел отхлебнул, неловко озираясь и вздрагивая от каждого звука. Он чувствовал себя идиотом. И не знал, куда спрятаться от неприятного, прямого взгляда наглых глаз Инны.

— Ну, выкладывай: как тебя зовут, где живешь, чем занимаешься?

— Тебе есть до этого дело?

— Действительно, — хмыкнула Инна. — Мне нет до этого никакого дела.

— Вы, женщины, интересуетесь в мужчине чем угодно, только не тем, чем надо.

— М-м, очень интересно. А чем надо интересоваться?

Павел склонился над столиком.

— Вот ты спрашиваешь: как меня зовут, чем я занимаюсь и так далее. Я могу наговорить много всего, но что это даст тебе? А ты попробуй спросить: «Что ты за человек? Что чувствуешь? Чего хочешь от жизни?»

— Никто об этом не спрашивает.

— А между тем, об этом и стоило спросить.

— Можно подумать, кто-нибудь даст правдивый ответ.

— Все же это было бы правильно.

— Но это невозможно, — Инна положила локти на стол. Подперла ладонью подбородок. — Это даже такая дура, как я, знает.

— Ты не дура.

— Почем ты знаешь? — раздраженно спросила Инна. — Все, что ты здесь наболтал — полная чушь! Мне не нужно тебя ни о чем спрашивать. Я и так знаю, чего ты хочешь.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

— Я чувствую, что ты все видишь, — сказал Павел.

— Вот! — Инна расхохоталась, запрокинув голову. Она смеялась неестественно громко. На нее оглядывались с отвращением.

— А знаешь, как я узнала?

— Как?

— Очень просто! Только сумасшедший явится сюда в этих… отрепьях.

Павел кивнул. Улыбнулся.

— Ты заметила, на нас все пялятся?

— Да. Давно.

— Это из-за меня или из-за тебя?

— Из-за меня, — насторожилась Инна.

— Ну да. Ты — Нестерова.

— Что с того? Нельзя быть Нестеровой?

Павел взглянул ей в глаза. Инна вздрогнула.

— Что я такого сказал?

Она вдруг виновато улыбнулась.

Зазвонил мобильник. Инна схватила сумочку и начала лихорадочно рыться. Раздраженно выругалась.

— Это ты, любимый? Да. Я в тошниловке сижу, скучаю. Да. Да, да, да. Хорошо. Конечно.

Она улыбалась. Ее губы дрожали.

— Конечно. Буду через полчасика.

— Уже уходишь?

Инна встала. Оправила юбку.

— Представь себе, ухожу. Ты думал, я всю жизнь буду торчать здесь с тобой?

— Что ты, что ты. Мы еще увидимся?

— Увидимся, — Инна посмотрела мимо него, морща лоб — В следующей жизни.

— Пока.

— Пока.

Павел наблюдал, как девушка идет к выходу, покачивая бедрами. Взгляд его был серьезен и задумчив.

Илья развалился на диване, посасывая сигарету.

Компания покинула квартиру пять минут назад. Инна ходила по комнатам, уничтожая последние следы вечеринки.

С веником и совком вошла в комнату. Встретила взгляд Ильи. Улыбнулась. Илья улыбнулся в ответ.

Инна увидела на ковре немного белого порошка. Вскрикнула и быстро смахнула на совок, оставив несколько белых пятнышек.

Илья напрягся.

— Носом ткнуть? Прибери все, пока я тебя не убил.

— Сейчас, — Инна сделала вид, что не слышала его «убил».

Намочила в ванной тряпку. Терла ковер, пока пятна не побледнели.

Выпрямилась. Оглядела комнату.

— Вроде ничего не пропустила. Да?

— Да все, все. Затухни. Бросай это дело и ползи сюда. Папочка соскучился.

Инна подсела к нему на колени. Илья погладил ее по щеке.

— Молодец ты у меня. И умная, и красивая.

— Что есть, то есть, — улыбнулась Инна.

Взгляд Ильи вдруг стал рассеянным, и вместе с тем — странно подозрительным. Нахмурившись, он наклонился. С шумом потягивая носом, обнюхал Инну.

— Любимый, что с тобой?

Илья откинулся на спинку дивана. Сощурился.

— Где ты шлялась? — капризным тоном спросил он. — От тебя говном воняет.

Инна, побледнев, молча сидела у него на коленях, не зная, чем ответить на подобную сентенцию. Илья и раньше говорил подобные вещи. Нужно было ждать.

Через минуту взгляд Ильи прояснился и смягчился. Он посмотрел на Инну, как будто впервые ее увидел, и поцеловал в шею.

Инна положила голову ему на плечо.

— Тебе хорошо со мной?

— Нормально, — Илья потушил сигарету. Начал ковыряться в зубах.

Инна посмотрела ему в глаза.

— Я люблю тебя.

— Спасибо.

Инна отвела взгляд.

— Я хочу, чтобы мы поженились.

— А я хочу, чтобы не было войны.

— Я думала, мы поженимся.

— Ты думала? А башку не сломала?

Звонок в дверь.

Илья сбросил с себя девушку. Побежал открывать. Инна сидела на полу, уставясь в одну точку. В прихожей звучали приглушенные голоса. Инна узнала голос господина Бубнова. Илья говорил тихо. «Да, отец. Хорошо, отец». Инна встала, сдула со лба прядь волос и вышла в прихожую.

— Здрасте.

— Здравствуйте, — отец Ильи строго взглянул на нее. Повернулся к сыну.

— Чем вы занимались?

— Уроки учили, — Илья смотрел в пол.

— Уроки они учили, — проворчал Бубнов. Наклонился. Снял ботинок. — Наплодят уродов, потом по врачам бегают.

— Э, — сказал Илья.

Бубнов выпрямился. Лицо побагровело.

— Рот закрой, щенок! Мало мне соседи мозги промыли за тебя! А как два года назад на условное нарвался с невыездом? Забыл? Я напомню!

— Это здесь не при чем.

— Мне решать, дурак, что причем, а что нет! Пьянки-гулянки, а через пять месяцев эта с брюхом! Залетит — сам выкручиваться будешь, понял? Я не собираюсь больше тебя из дерьма вытаскивать!

— Хорошо, отец, — Илья снова опустил глаза.

Бубнов отдышался, прощупал пульс. Повернулся к Инне.

— Инна, оставьте нас. Мне нужно поговорить с сыном.

Инна вернулась в гостиную. Обернулась. Бубнов что-то с суровым лицом выговаривал сыну. Тот стоял, опустив голову.

— Да, отец, — услышала Инна. — Хорошо, отец.

Она закрыла дверь, отсекая тусклый свет.

Глава 10. Новая встреча

В субботу Павел одел синюю рубашку и новехонькие серые джинсы. Тщательно оглядел себя в зеркало.

Надел плащ и вышел из дома в половине четвертого. Около часа петлял по улицам, бессознательно выбирая направление. На самом деле он уже знал, куда нужно идти.

Вошел в вертящуюся дверь ресторана, взволнованно огляделся. К нему с приклеенной улыбкой подошла женщина в черном костюме.

— Что желаете?

— Я жду человека.

— Столик заказывали?

— Я… нет. Она, наверное, заказывала.

Администратор оглядела его с головы до ног — с той же улыбкой. Но в глазах появилось подозрение.

— У нас в базе данных зарегистрированы все заказы. Пойдемте, проверим.

Она провела его в кабинет. Села за компьютер. Несколько минут стучала по клавиатуре. Павел ерзал на стуле.

— Как ее зовут?

— Инна Нестерова, — сказал Павел.

— Ах, вот как! Для нас большая честь обслужить Инну Кирилловну. А вы знаете, что случилось с ее дядей?

— Да, она мне говорила.

— Ай-яй-яй, какое несчастье!

«Ну, это как посмотреть». Но он кивнул с печальным видом.

Администратор не нашла в базе данных заказа на имя Нестеровой. Павел улыбнулся.

— Наверное, это какая-то ошибка. Инночка мне много раз говорила про ваш ресторан. Все уши прожужжала. Она уже полгода пытается меня сюда затащить. А мне некогда. Все дела, дела.

— Понимаю, — засмеялась женщина в костюме.

— Ну, я сдался. Сколько можно нервы мне трепать? У нас годовщина помолвки, и я подумал… так там нет ничего?

— О, не беспокойтесь! У нас есть один заказанный столик для иногородних, но заказ можно отменить.

— О, — сказал Павел, вставая. — Не утруждайтесь. Я скажу Инне, и мы быстренько найдем другой ресторан. Голова у нее дырявая.

— Нет-нет, — женщина вцепилась в его рукав. — Вы наши постоянные клиенты. Прежний заказ можно отменить. Я вообще не знаю, как он попал в список. Это, наверное, дурацкая ошибка.

Павла за ручку отвели к столику в углу, освещенному интимным светом лампы с абажуром, обтянутым зеленым бархатом.

Павел заказал стакан минеральной воды. Уставился в одну точку.

«Какого хрена, Павел?»

Ладно. Сделанного не воротишь.

Инна вошла в зал ресторана. Она была в коротком красном платье с открытыми плечами. На груди и пальцах горело золото. Девушка с прирожденным достоинством шла по залу. Мужчины оглядывали ее.

— Инна!

Девушка повернула голову. Обреченно улыбнулась.

— А, это опять ты.

Она с изумлением оглядела его.

— Ты приоделся. Кого-то ждешь?

— Тебя.

Инна изменилась в лице.

— Послушай меня. Этот номер у тебя не пройдет. Понял? Я таких ловких пачками жрала. Можешь вены резать. Я человека жду, ясно?

— Кого?

— Не твое дело!

На них начали коситься.

Павел покачал головой.

— Он не придет.

— Еще как придет! Вот я щас пальцами щелкну — он тут как тут!

— Он сейчас с другой.

Инна побледнела, судорожно сжимая сумочку.

— Сумасшедший…

— Сядь, — тихо сказал Павел.

— Что? Да кто ты такой, чтобы мне указывать?

Павел вскочил. Схватил ее за плечи.

— Сядь сейчас же, дура, — прошипел он. — Или я мозги тебе вышибу!

Инна огромными, полными ужаса глазами разглядывала его хладнокровное, вдруг ожесточившееся лицо. Еле шевеля губами, прошептала:

— Я сейчас… администратора… позову…

Павел улыбнулся.

Положил руки ей на плечи. Девушка вздрогнула. Глаза наполнились влагой. Павел горячо зашептал ей на ухо:

— Инна, куда ты пойдешь? Некуда идти. Чего ты боишься? Нечего бояться, Инна. Все хорошо. Тебя здесь никто не тронет. Тебя здесь любят.

Павел взглянул на нее. Девушка едва дышала через приоткрытые лепестки губ.

Он наклонился и накрыл ее губы своими. Инна вздрогнула. Выронила сумочку. Попыталась слабо оттолкнуть Павла. Он нашел ее ладонь и сжал в своей.

Отстранился. Заглянул в глаза.

— Простите?

Кто-то кашлянул над ухом.

— Все в порядке?

Женщина-администратор с фальшивой улыбкой смотрела на них. Инна открыла рот, но Павел сжал ее пальцы до хруста в костяшках. Инна вздрогнула от боли.

— Нет, — сказал Павел — Кое-что не в порядке. Ваша прическа. Просто дурацкая. Она портит мне аппетит.

Женщина открыла рот. Инна стояла рядом, глядя в пол, не смея пикнуть ни слова.

— Я заказал шампанское для нас полчаса назад. Его все еще не принесли. В чем дело? Официантка повесилась?

— О, это ужасная ошибка! Сейчас все будет в лучшем виде. А эту негодницу мы уволим.

— Нет. Не надо. Все в порядке. Я сегодня добрый.

Павел с восхищением и нежностью взглянул на Инну.

Девушка, не глядя на него, наклонилась. Администратор опередила: с быстротой кошки схватила сумочку и подала Инне.

— Все в порядке, госпожа Нестерова?

— Да, — Инна улыбнулась. — Выполните заказ моего жениха, пожалуйста.

Павел усадил ее и сел напротив. По залу плыла тихая музыка, исполненные нежной красоты звуки сливались со звоном ножей и вилок, с какофонией людских голосов.

Им подали две бутылки: шампанское, которого Павел не заказывал, и бутылку красного вина за счет заведения.

Инна закурила. Пальцы, сжимавшие сигарету, дрожали.

— Все нормально? — спросил Павел.

Не поднимая глаз, она покачала головой.

— Зачем ты это сделал? Псих ненормальный.

— Я ничего не делал.

— Ты сказал…

— Я? Когда?

— Псих, — Инна стряхнула пепел. — Я даже не знаю, как тебя зовут.

Павел склонился над столиком.

— Смотри мне в глаза.

Инна вздрогнула и с усилием подняла глаза. Ресницы дрогнули.

— Я без ума от тебя, слышишь? Ты меня с ума сводишь. Я места себе не нахожу.

— Черт! — Инна раздавила окурок. Начала рыться в сумочке. — Ты пьян, что ли?

— Пьян. Тобой.

Инна достала мобильник. Начала нервно нажимать кнопки. Приложила мобильник к уху.

— Абонент недоступен, — сказала она Павлу, кусая губы.

— Я же говорю, он не придет.

Инна выругалась, достала зеркальце. Вытерла салфеткой потекшую тушь.

— Раз уж ты свалился мне на голову, может, не будешь сидеть как пень? Налей даме вина.

Павел налил вина и подал ей бокал…

— Пей.

Инна осушила бокал, вытерла рот рукой.

— Он придет. Он обещал. Я скажу ему, и он тебе руки сломает.

— Пусть делает что угодно. Это ничего не изменит. Я буду ползти за тобой по битому стеклу со сломанными руками. Я тебя в аду достану.

— Идиот! — Инна закурила новую сигарету. Павел со скептической усмешкой разглядывал ее.

— Кто он? Какой он?

Инна выдохнула дым, разглядывая посетителей.

— Он сильный. Уверенный в себе. Наглый.

Инна вздрогнула.

— Хочется встать перед ним на колени. Покориться ему.

— Перестань, — Инна не смотрела на него.

— Все по его правилам, так? Он приходит, когда захочет, и уходит, когда вздумается. Ты — когда он прикажет. Он может изменять, ты — нет.

— Хватит.

— Раздражительный, капризный. Тапочки у него стоят ровно. Все должны быть тише воды, ниже травы. Ты должна быть идеальной, но не потому, что хочешь — у тебя нет выбора. Везде видит грязь. Да. А еще он нюхает. Все ему кажется, что чем-то воняет.

— Хватит! — вскрикнула Инна. Посетители начали оглядываться.

Подошла официантка.

— Что-нибудь желаете?

— Где вы ходите? — закричала Инна. — Кто у вас командует парадом? Я хочу видеть человека, который набрал сюда таких идиоток! — она потерла лоб. — Замените пепельницу, да поживее.

Губы официантки дрогнули.

— Я думаю, не стоит так…

— Ты еще возникать будешь? Да ты в курсе, кто я такая? Я вас всех здесь куплю за три копейки. Живьем сожру и не подавлюсь! Заткнись и делай что велено!

Глаза официантки наполнились слезами. Павел тронул ее за руку.

— Сделайте, пожалуйста. Хорошо? — он улыбнулся. — Мы вам очень признательны.

Кивнув, девушка ушла. Инна поджала губы.

— Зачем ты влез?

— Чтобы ты не играла в стерву. Ты ведь добрый человек. А зачем притворяешься?

Вернулась официантка. Инна подняла глаза, с усилием улыбнулась и выдавила:

— Мы очень вам благодарны. Извините. Я не хотела кричать. Просто у меня был тяжелый день.

Она коснулась руки официантки.

— Вы не обижаетесь? Как вас зовут?

— Полина, — девушка смутилась.

— Молодец, Полина.

Девушка ушла. Инна покачала головой.

— Ну и денек. Илья меня убьет.

— И что? Позволишь ему обращаться с тобой, как с половой тряпкой?

— Слушай, заткнись, а? Без тебя тошно.

— Бояться нечего, Инна. Выход есть.

Придвинувшись, Павел зашептал:

— Идем со мной. Я заберу тебя от него. Он тебе не нужен. Ты с ним погибнешь. Уедем куда-нибудь. Куда ты хочешь?

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. В глазах Инны надежда сменилась страхом и отвращением. Павел вновь попытался взять ее за руку, но Инна отпрянула.

— Очень смешно! Думаешь, я тупая? Не просекаю, кто ты такой? Честный парень из народа решил окрутить богатенькую стерву. Я таких навидалась на своем веку! И писем приходило — вагон и маленькая тележка! Так что…

Павел молча достал бумажник, вынул несколько банкнот болотного цвета. Бросил на блюдце. Инна запнулась. Нахмурилась.

— О, какие мы богатые! Украл?

— Я получил наследство, — Павел убрал бумажник. — У меня была богатая жена. Катя умерла десять лет назад.

Инна замолкла. Проверила мобильник, встала. Павел улыбнулся.

— Уже?

— Да. Спасибо за испорченный вечер.

— Всегда пожалуйста. Телефончик оставишь?

— Перебьешься.

Павел схватил ее за руку.

— Я ведь все равно найду. Из-под земли достану.

— Ах, боже мой, — Инна надиктовала ему телефон. Павел не стал заносить его — он был уверен, что номер ложный.

— Вот тебе, подавись! — она схватила сумочку. — И не смей провожать меня. Со мной опасно связываться, заруби на носу, — она усмехнулась — Я убийца. Не знал?

— Не мели чушь. Никого ты не убивала. Скорее себя убьешь.

Инна остолбенела. Хмыкнула, вздернула нос и покинула зал.

Павел потер лоб. В затылок вогнали раскаленный прут. Ох, парень, ввязался на свою голову.

Внезапно на него навалилось предчувствие неотвратимой катастрофы.

Три дня спустя он спустился в душный подвал. Пахло горелой пластмассой, потными телами, спиртом и мускусом. С потолка брызгал мерцающий огонь светомузыки. Огромные динамики выблевывали грохот ритмов в стиле драм-н-басс.

Через живую стену горячих тел Павел протиснулся к стойке. Заказал коктейль. Облокотился на стойку, глазами выискивая в толпе Инну. Павел знал, она здесь.

К стойке подошел рослый парень в футболке цвета хаки, с повязанным на шее пионерским галстуком.

Бритоголовый с серьгой в ухе, одетый в красную рубашку, из расстегнутого ворота которой сверкала золотая цепочка, тронул его за плечо.

— Ильюха? Че там?

— Отвали, Болт, — отмахнулся тот. — Веди себя прилично.

Икнув, Болт посмотрел на Павла.

— Клевая рубаха.

Павел опустил глаза, с удивлением разглядывая свою шелковую рубашку.

— Твоя-то получше будет.

— Это точно!

— Бери, — Илья передал бритому бокал с коктейлем.

— Ну, давай, брат, — Болт пожал Павлу руку.

Илья окинул Павла подозрительным взглядом. Вместе с Болтом растворился в толпе.

Павел потягивал спиртное, разглядывая пляшущую молодежь.

Кто-то задышал ему в затылок.

Павел обернулся и увидел накачанного парня с тупым лицом. Близко посаженные глазки блестели из-под насупленных бровей.

— Слушаю вас, молодой человек.

Краем глаза он заметил — дружки парня обступают его.

— Это, типа, мое место. Вставай давай, а то чердак расколочу.

— Твое место? Ничего не знаю.

Голиаф побагровел. Воздвигся над Павлом, как громадный небоскреб. Павел отставил стакан, готовясь получить по морде.

В этот момент, как явившийся с неба лучезарный ангел, возникла Инна. Увидела Павла. Закатила глаза. Схватила за руку.

— Опять ты? Горе мое луковое! Пошли! — ее язык заплетался.

— Э, — Голиаф положил волосатую лапищу на ее голое хрупкое плечико. — Мы еще не разобрались.

— Грабли прибери, чмо! — Инна сбросила лапищу и потащила Павла на танцпол.

Павел не удержался и обернулся. Лицо парня сморщилось от обиды, как у младенца.

На танцполе Павел оказался в круге сверкающего света.

— Эй, только не сюда! — закричал он.

— Святоша, — Инна расхохоталась. Подмигнула. — Не бойся! Все путем!

Они оказались сдавлены потными телами. Павел почувствовал, как возбуждение толпы перетекает в его тело, электричеством бежит по венам.

Глаза Инны заблестели. Она сделала несколько движений в быстром ритме музыки. Двигалась она хорошо.

Павел стоял, с неловкой улыбкой глядя на нее.

Девушку толкнули. Павел среагировал. Инна замерла в его руках. Они смотрели друг другу в глаза. Их губы были близки.

Инна закрыла глаза. Вытянула шею.

Павел прижался сухими губами к ее — теплым, мягким. Он вложил в поцелуй всю нежность, что была в нем.

Инна отстранилась. По щекам ее текли слезы.

— Что случилось?

— Ничего, — Инна вскинула голову. Уголок рта дернулся.

— Что-то не так?

— Меня никто так не целовал, — прошептала она. — Никогда!

Девушка обвила его шею руками и жарко поцеловала. Прижалась к нему низом живота. Его ладони легли на ее плечи, опустились до округлых крепких бедер.

Их губы разлепились. Павел с улыбкой смотрел ей в глаза. И вдруг цвет ее глаз поменялся — из серо-зеленого стал почти черным.

Инна оттолкнула его.

— Это ничего не значит. Ясно?

— Инна…

Она прижала палец к его губам.

Сквозь давку протиснулся худой парень с темными кругами вокруг глаз. Подошел к Инне.

— Тебя Илья ищет.

Инна посмотрела на Павла. Наморщила лоб.

— Я с тобой.

Инна медленно покачала головой.

Павел последовал за ней.

Компания расселась вокруг залитого тусклым светом стола.

Бубнов чинно развалился на стуле, в зубах — сигарета. На столе лежит груда мобильников. Самый дорогой — золотистого цвета. Павел был готов спорить — это мобильник Ильи, и он отделан настоящим золотом.

Инна села по правую руку. Илья обнял ее с небрежностью, отличающей любителей дешевой, но удобной мебели. Выпятив полную нижнюю губу, он вертел в руке матово блестящий револьвер. Почувствовал пристальный взгляд Павла. Поднял холодные глаза.

— Дайте человеку стул.

Болт подспорил. Павел поблагодарил. Сел в той же позе, что Илья. Взглядом они изучали друг друга.

— Моя Инна рассказала мне про тебя, женишок.

Компания расхохоталась. Павел метнул быстрый взгляд на Инну. Девушка хохотала громче всех, с любопытством глядя на учителя.

Павел вновь посмотрел на Илью.

— И что?

Илья сузил глаза.

— Я тебя помню. Ты начал работать в школе, когда я выпускался.

Павел кивнул.

— Мне жаль, Илья, что не удалось познакомиться с тобой поближе.

Илья усмехнулся.

— Думаешь, смог бы меня перевоспитать?

— Нет. Но с удовольствием научился бы у тебя чему-нибудь.

Илья помолчал. Поднял револьвер на уровень глаз.

— Эта штука лежала на столе. Кто-то оставил его, и неспроста. Это наше место. Мы всегда здесь тусуемся. Тот, кто оставил револьвер, знает об этом.

— Значит, в барабане есть пуля.

— Верно.

— Это очень легко выяснить.

— Мы искали подходящего кандидата.

Инна замерла на плече бойфренда. Ее глаза расширились. «Нет», закричала она одними губами.

Лицо Павла приобрело странное выражение. Губы сложились в тонкую змеиную улыбку. Он достал из кармана дешевенький Nokia и придвинул к общей куче.

Илья рассмеялся. Положил оружие на стол, толкнул к Павлу.

Инна вздрогнула, впившись глазами в лицо учителя.

— Не надо, — хрипло сказала она. Илья отстранился, изумленно глядя на девушку.

Павел подмигнул ей.

— Святоша, — сказал он.

Взял револьвер, сунул ствол в рот и нажал курок.

Инна вскрикнула, зажмурив глаза.

Илья усмехнулся. Болт дико расхохотался. Мигунов отвернулся, словно готовился стошнить.

Сидящие за соседними столиками оборачивались. Их лица бледнели, охваченные ужасом.

Он вынул ствол изо рта. Поморщился.

Бросил оружие на стол. Револьвер с грохотом прикатился к Бубнову. Тот задумчиво посмотрел на него.

Павел сел.

— Псих, — выдохнула Инна, глядя на него со смесью восхищения и ужаса.

Павел поднял глаза.

— Я испугался. Очень испугался.

Он вытер со лба бисеринки пота. Расстегнул ворот рубашки.

Илья поджал губы. Взял револьвер. Вскрыл барабан.

На стол упала и с грохотом покатилась, подпрыгивая, свинцовая капля. Все взгляды устремились на нее, когда она подкатилась к другому краю стола.

Павел накрыл ее ладонью. Поднял глаза. Илья улыбался уголками губ.

— Что бы ты делал, учитель и жених, если бы в барабане оказалась не одна пуля? А две? Три?

— Может, все шесть? — с улыбкой сказал Павел. Илья промолчал, играя желваками.

— Нет, — Павел покачал головой, разглядывая пулю на ладони. — Их не могло быть шесть. Мне никогда так не везло.

Илья наклонился к Инне, прошептал что-то ей на ухо. Побледнев, она взглянула на Павла.

Илья встал.

— Пойдем, учитель. Поговорим.

Они прошли дверь в углу зала, освещенный жидким светом вонючий коридор, вышли на глухой двор за клубом. Стены, исписанные свастиками и матом, сотрясались от грохота музыки. Рядом с мусорными ящиками гнили отбросы. За кривым деревянным забором хрипло брехали собаки.

Илья сунул в рот сигарету, предложил Павлу. Тот покачал головой.

— Я не курю.

Илья впился взглядом в лицо Павла. Его глаза почти остекленели.

Пожав плечами, он убрал пачку в карман джинсов. Закурив, вздохнул.

— Какая прекрасная ночь.

Павел молчал.

Отбросив сигарету, Илья повернулся к Павлу.

— Тебе было страшно, когда ты играл в «русскую рулетку»?

— Да. Очень.

Илья смущенно рассмеялся, приближаясь к Павлу.

— Ты знаешь, чей это револьвер?

— Нет. Откуда?

— Я знаю.

— Чей?

— Мой.

Кулак Ильи с треском врезался в лицо Павла, расплющив губы о зубы. Павел отлетел, ударившись спиной и затылком о стену. Хрястнуло. Голова Павла наполнилась звоном. Дверь распахнулась и хлопнулась о стену. На задний двор высыпала вся честная компания.

Бубнов, Мигунов и Болт повалили Павла на землю. Начали пинать ногами. Павел катался по земле, закрыв лицо руками, крича и задыхаясь.

Сквозь алую пелену боли Павел успел увидеть Инну. Она стояла за спинами других с бутылкой в руке, и громко хохотала.

Это было последнее, что он видел.

Павел уже не шевелился, его тело безвольным мешком подпрыгивало на земле.

Инна глядела, и бледнела все больше. Схватила Илью за руку. Тот повернул к ней искаженное ненавистью, счастливое лицо.

— Чего тебе?

— Хватит, — Инна смотрела в сторону. — Достаточно.

— Ты что, сучка? Жалеть его вздумала? Сама просила проучить его!

Инна покосилась на дружков Ильи, пинающих неподвижное тело. Треск ломающихся ребер оглушал. Она поскорее отвернулась.

— Я просила поговорить с ним. Я не просила убивать его.

Илья оскалил зубы.

— На жалость пробило? Тогда я тебя убью. У тебя ведь тоже рыльце в пуху. Правда, милая?

Инна побледнела. Весь страх и вся ненависть к Илье, накопленные за два года их романа, подняли змеиные головы в ее сердце.

— Ну убей! — заорала она ему в лицо, брызнув слюной. — Зарежь!

Девушка бросилась на Илью, осыпая слабыми ударами кулачков его мощную грудь. Разрыдалась и уткнулась лицом в его плечо.

Илья с каменным лицом оттолкнул Инну. Несколько секунд с отвращением рассматривал ее лицо, черное от потеков туши. Расхохотался.

— Ну и дура! Видела бы ты сейчас свою рожу! Я не знал, что ты такая тупая дура!

Повернувшись к друзьям, Илья заорал:

— Э! Завязывайте! Я не хочу, чтобы он сдох!

Подошел к Инне. Грубо схватил за руку. Девушка вскрикнула. Совершила жалкую попытку вырваться.

— Пусти, мне больно! Скотина!

— Мы еще с тобой дома поговорим, — Илья задыхался. — Готовься.

— Попробуй тронь! — дрожащим голосом выпалила Инна. — Я тебя ментам заложу!

Илья ехидно улыбнулся.

— Да? А на ком подозрение висит? А?

— Подонок!

Илья наклонился к ней.

— Именно, радость моя. Только пикни — я пойду к ментам, поцелую их в зад и скажу, что ты говорила мне о том, что хочешь убить дядю. Нет, это слишком скучно. Я скажу, что сам видел, как ты резала дядю на кусочки!

Инна с бессильной ненавистью смотрела на любимого. Слезы текли по ее щекам.

Илья повернулся к дружкам.

— Сваливаем! Хорош здесь мудиться!

Инна стояла на заднем дворе. Холодный ветер продувал ее до костей. За забором исходили злобой голодные псы.

Девушка взглянула на обезображенное тело у стены, рядом с мусорными контейнерами.

Она не боялась крови. В школе часто дралась с соперницами, и с удовольствием наблюдала драки мальчиков, когда с оглушительным треском ломаются кости носа, рук, ребер, а выбитые зубы усыпают асфальт окровавленными жемчужинами.

Но то, что произошло здесь, было не дракой, а жестоким избиением.

Инна встала на колени рядом с Павлом. Протянула к нему руку, тут же отдернула. Можно ли его трогать? Она не знала.

Все-таки девушка перевернула его на спину, испачкавшись кровью. Лицо Павла было залито алым, но, кажется, не сильно пострадало. Хотя губы походили на кровавые лепестки.

Павел застонал, дернув головой.

— Держись, кретин, — процедила Инна. — Сам виноват.

Она заперлась в туалете, смыла кровь, привела себя в порядок. Подошла к охраннику, сказала, что на заднем дворе лежит избитый. После чего смылась — ей нельзя светиться в этой истории.

Точилин и Быстров стояли у небольшого стола в лаборатории. На столе лежал конверт, который некто передал через сержанта лично в руки Точилину.

Присутствовал эксперт. Происходящее снимали на камеру.

— Все готово? — спросил Точилин.

— Да, — пробормотал Быстров. Остальные закивали.

Точилин натянул резиновые перчатки, взял конверт, вскрыл тонкой пилочкой. Заглянул внутрь. Лицо медленно вытянулось.

— Что там, Саша? — спросил Быстров.

Точилин достал из конверта что-то. Сжал в кулаке. Повернувшись к остальным, со странным выражением лица вытянул руку. Разжал кулак.

Быстров охнул. К горлу подкатила тошнота.

— Твою дивизию, — сказал он.

Но, подойдя ближе и сощурившись, понял, что глаза на ладони у следователя — не настоящие. Пластмассовые.

Но очень похожи на настоящие глаза Вадима Нестерова — большие, круглые, с синей радужной оболочкой.

Капитан смотрел на глаза. Глаза с немного удивленным выражением смотрели на капитана.

Рядом встал эксперт Толя. Сложил на груди руки.

— Точила, — сказал он, брюзгливо морщась. — Ты меня ради этого позвал?

Точилин не ответил, хмуро разглядывая два выпуклых шарика.

— У меня и так работы выше крыши, — продолжал Толя. — Кроме твоего Нестерова, на мне еще десять трупов висит. Начальство душит. Телефон обрывают. Со всех отделений звонят. Всем нужны результаты, все, как дети малые, требуют: «Давай, давай, давай…» Дай-подай! Хоть бы одна сволочь бутылку поставила.

— Извини, Толя, — рассеянно ответил Точилин, оглядываясь в поисках сосуда, в который можно положить глаза. — Дело важное, сам понимаешь.

— … А Толя на части разрывайся. Вы думаете, я резиновый? Да мне, может…

— Ну хватит! — неожиданно услышал Быстров свой раздраженный голос. — Не ной. Можно подумать, мы ерундой занимаемся. Нам тоже нет никакой радости все время зависеть от вас. Лебезить перед тобой и твоими дружками. Хватит, попили нашей кровушки!

Он шагнул к Точилину, не замечая обиженного взгляда Толи.

— Ну что, Саша? Какие соображения? Что это может значить?

Точилин наконец нашел взглядом стеклянный сосуд на столике в углу, возле умывальника. Сосуд предназначался для мочи, слюны, крови и спермы, но еще ни разу не использовался.

— Послание, — сказал он, хватая сосуд (игнорируя при этом возмущенные возгласы эксперта). Наклонил над сосудом ладонь. Пластмассовые шарики с забавным стуком упали на дно. — «Вы слепы», что-то в этом роде.

Следователь поставил сосуд на середину стола.

Сложив на груди руки, смотрел на него. На лбу Точилина пролегла складка. Продолжающего возмущаться Толю он не слушал.

Быстров почувствовал восхищенную зависть к Точилину, который мог назначать экспертизу. И назначал ее всегда, плюя на загруженность криминалистов работой, имея полное право не лебезить перед ними. Тогда как Быстров и другие опера были в полной их власти. И эксперты этой властью пользовались, заставляя платить дань в виде шоколадок, конфет, спиртного, позволяли себе орать на сотрудников. Особенно бабы этим отличались.

Толя, наконец, замолк, осознав, что Точилин его уже давно не слушает.

Следователь поднял глаза.

— Что с тем пареньком?

— С каким?

— С дежурным. Которому убийца конверт передал.

— В больнице. Ничего не помнит.

Точилин нахмурился. Лицо и вся его поза выражали напряженную работу мысли.

— Ну что, господа? — кашлянул Толя. — Я надеюсь, все? Можно заняться настоящими делами?

Точилин подошел к нему, на ходу стягивая перчатки. Положил ладонь эксперту на плечо.

— Толя, — веселым тоном сказал он. — Звони в морг.

— Чего? Точила, ты совсем охренел?

— Звони, — с улыбкой сказал Точилин. Глаза его жестко блестели.

— Не буду я звонить! Надоело ради тебя людей беспокоить. Ты один в целом свете, что ли?

— Толя, — Точилин похлопал эксперта по плечу. — Не забуду.

— Знаю я, как ты «не забудешь»! — сказал Толя, тем не менее, поднимая трубку телефона. — Умотаешь в свой Новгород, и поминай, как звали!

Его помощник, отключив камеру, спросил:

— Я свободен? Можно сворачиваться?

Точилин повернулся к нему.

— Нет. Поедешь с нами. И фотоаппарат захвати.

В морге сонный, раздраженный паталогоанатом откинул простыню.

Быстров выругался.

Мертвый, уже начавший разлагаться Нестеров смотрел в потолок черными ямами глазниц, в которых застыло выражение ужаса.

— Где глаза?! — заорал Точилин.

— Где-где, — сказал паталогоанатом. — В Караганде. Ну че, закрывать?

Точилин подскочил к Быстрову.

— Вова, ты снимки с места преступления видел?

— Копии, — ответил Быстров. — Они же у тебя должны быть. Тебе не передавали?

— Нет. Они остались у Стеклова.

— Ты ему не звонил?

— Я не могу до него дозвониться. Он в отпуске. Материалы вовремя не подготовил. Ты скажи, на фотографии глаза у Нестерова были на месте?

— Да я не помню… Да, были. Точно, были.

— Э, — подал голос помощник эксперта. — Мне-то че делать?

— Снимай его, — Точилин указал на труп. — Со всех ракурсов.

Пожав плечами, молодой человек снял с шеи фотоаппарат. Начал настраивать объектив.

Точилин позвонил Инне. Через час она приехала — всклокоченная, ошеломленная.

— Что такое, господа? — спросила она, входя в мертвецкую. Поморщилась. — О, как мило!

Точилин взял ее за руку, отвел к стальной постели, на которой лежало, накрытое простыней, тело дяди.

Снова отогнули простыню. Инна побледнела, отпрянула.

— Видите? — сказал Точилин.

Инна потрясенно кивнула.

— Что вы можете сказать по этому поводу? — спросил Быстров. — Как вы это объясните?

Инна, переводя взгляд с одного на другого, покачала головой.

— Я не знаю, — сказала она.

Глава 11. Разлученные смертью

Артем поднимался по лестнице на четвертый этаж, наслаждаясь ощущением легкости в каждом члене своего сильного, крупного тела.

Восемь часов он с напарником развешивал на крючьях свиные туши, а потом заворачивал их в целлофановые мантии, но чувствовал себя бодрым и свежим. Наверное, все дело в обволакивающим утробу цеха запахе сырого мяса. Да и тяжелый дух крови пьянит.

К тому же мысли об Оле снимали всякую усталость.

Они поженились четыре месяца назад, и до сих пор Артем не имел повода жаловаться. Стерва она, конечно, порядочная. Работает воспитательницей в детском саду, и каждый вечер выливает на голову любимого мужа свою злобу. Все дети у нее тормоза, а родители — «самые настоящие уроды». Но тело у нее отличное.

На лестничной клетке третьего этажа Артему пришлось отвлечься от своих радостных мыслей, поскольку он оказался в полной темноте. Лампочка разбита. И на четвертом этаже тоже. Матерясь, он нащупал перила и начал медленно подниматься по ступенькам.

В памяти всплыло жалкое лицо старика, ветерана Великой Отечественной. Олиного отца. Артем невольно усмехнулся. Ловко все-таки они его тогда из хаты выжили. Артем намекнул Оле, что старикан им мешает. Сначала не хотел прописывать любимого своей дочки в квартире. Сам Артем жилья не имел. После смерти матери квартира родителей должна была достаться ему. Но в завещании старая карга записала жилплощадь на старшего брата Артема, который заботился о матери в последние ее дни, пока младший сын пил и гулял. Так что прописка в квартире Оли была бы очень кстати. Оля давила и давила, и старик-таки сдался. Потом оказалось, что втроем жить в двухкомнатке весьма сложно. Особенно сложно заниматься сексом, когда за стенкой хрипит и кашляет старик. Да еще регулярно зовет дочь — дай да подай ему капли, мазь или микстуру. Бесит!

И они ему устроили темную по всем правилам. Оля потом сваливала вину на Артема, но тот видел, что и ей доставляло удовольствие мучить старика. Нет ничего лучше, чем издеваться над тем, кто заведомо слабее тебя. Риска никакого, а сколько веселья! И беззащитность жертвы, ее жалкие попытки защититься, ее бессильные жалобы еще больше злят и распаляют. После издевательств над стариком они с Олей с двойным пылом предавались любви. Ведь во имя любви все и делалось, а значит, стыдиться им нечего. Дорогу молодым!

Особенно смешной был момент, когда Оля подозвала старика к столу. Конфликт тогда еще только разгорался, и старикан не чуял подвоха. Обрадовано приковылял к столу, где в тарелке дымился наваристый борщ. Ел да нахваливал, какой вкусный борщ да какая у него славная дочка. А потом Оля схватила грязную кухонную тряпку и начала хлестать старика по лицу. Артем стоял у стены и хохотал — такое у старика было ошеломленное, по-детски обиженное лицо. А Оля, распаляясь, била все сильнее, и лицо ее все больше ожесточалось, черты лица заострились, как у хищного зверя. Наконец, старик не выдержал и заплакал. А Оля, визгливо хохоча, показывала на старика пальцем. А потом вдруг с нечеловеческой злобой закричала: «Что ты ноешь? Веди себя как мужчина!»

В тот момент Артем на миг почувствовал страх. Эта красивая фраза не вязалась с общей нелепостью ситуации, а Оля произнесла ее с такой серьезностью, будто и не замечала нелепости.

Но в целом момент был очень веселый. Уж, казалось бы, что страшного — ну бьют тебя тряпкой. Не кувалдой же! Однако, в том и смех, что человек, которого хлещут по лицу грязной тряпкой, выглядит еще более жалкой жертвой, еще более унижен. Потому что не может защититься. Это была мысль Артема, до которой он дошел своим умом — неважно, как на тебя нападают, главное, что вообще нападают. Кто нападает, по-любому в выигрыше, а защищающийся во всяком случае будет выглядеть нелепо.

Ну, ему-то бояться нечего. Он умеет добиться своего. Потому что он настоящий мужчина. И наконец-то встретил настоящую женщину.

В потемках он, матерясь, несколько минут пытался попасть ключом в замочную скважину. Наконец вставил ключ, и на губах его расцвела улыбка предвкушения.

Но в прихожей его никто не встретил, и в квартире царила непривычная тишина. Артем ощутил раздражение.

Переодевшись в спортивные штаны и мятую серую футболку, он заглянул на кухню. Поднимая крышки пустых кастрюль, ощутил, как раздражение превращается в черную ярость. К его приходу ничего не приготовлено. Вот и вся благодарность ему за то, что он целый день пахал как проклятый, зарабатывая деньги на семью?

Ладно. У Оли еще есть шанс заслужить прощение. Если она очень хорошо постарается, может, Артем не изобьет ее до полусмерти.

Оля частенько выводила его из себя, и тогда они начинали драться, а потом всю ночь бурно «примирялись». Эта девочка была не из тех, что любят нежности. Оля любила, когда ей скручивали руки, били, обзывали и унижали, а потом грубо имели по-собачьи. И во многих случаях специально дразнила Артема, чтобы спровоцировать его на агрессию.

Будем надеяться, теперь тот самый случай, думал Артем, отправляясь в спальню. Может, вечер еще закончится на мажорной ноте.

Одного взгляда на жену Артему хватило, чтобы понять, что его планам на сегодняшний вечер не суждено сбыться.

Оля сидела на супружеской кровати, стиснув в руках подол домашнего халата, и плакала. Косметики на ее лице не было. Черты лица заострились, а обращенные на Артема глазки казались маленькими и злыми.

Скрывая раздражение, Артем сел рядом, обнял жену.

— Что случилось?

Оля, всхлипнув, прижалась к нему.

— Мне страшно. Я чувствую, скоро с нами случится что-то плохое.

— Что за глупости!

Оля слегка раздраженно взглянула на мужа.

— Нет, не глупости! Я знаю.

— Да откуда ты можешь знать? — Артему захотелось ей врезать, но он сдерживался и даже умудрялся говорить спокойным тоном.

— Мне в последнюю неделю все время снится один и тот же сон. Я стою на лестничной площадке у нашей квартиры, а внизу у лестницы лежит он.

— Кто?

Оля со страхом посмотрела на Артема.

— Ты знаешь, кто.

Артем кивнул. Теперь он сам начинал тревожиться. Боевой настрой пропал.

— Лежит, скрючившись, в своем мундире, — продолжала Оля. — Стонет, кряхтит. Поднимает голову, лицо все в крови. В глазах — мука. Тянет ко мне руку и хриплым голосом зовет: «Доченька, помоги. Мне больно». А я во сне не взрослая женщина, а девочка лет пяти. Он зовет, зовет, и мне жалко его, и противно. Отец садится, говорит: «Доченька, так давно тебя не видел, иди, я тебя обниму». И разводит руки. Я, вместо того, чтобы просто спуститься к нему, прыгаю с лестницы к нему в объятия. И лечу по воздуху вниз, к нему, медленно и плавно. Лечу и вижу, что в глазах отца не боль, а хитрая злоба, и лицо у него жестокое и алчное. Меня трясет от ужаса, я хочу остановиться, но не могу. И существо, которое притворялось моим отцом — человек в черном плаще с капюшоном — встает и распахивает свой плащ. И там у Него ничего нет. Пустота. И там, в этой черной пустоте, что-то есть… во сне я подумала, точнее, я не думала, я знала, что это души тех, кого Он убил. Он их поглотил. И их было много, очень много. Тысячи.

— Ты что, их видела? — спросил Артем, думая о том, как скоро она закончит.

— Нет. Я их слышала. Они выли и плакали там, у Него внутри. И оттуда, из этой пустоты, дул холодный ветер. И я летела и летела внутрь этого существа, меня туда будто засасывало, как в черную дыру.

— И что потом?

— Потом я проснулась, — с облегчением сказала Оля.

— Это просто сон, — сказал Артем.

— Ты меня совсем не слушаешь! — Оля высвободилась из его объятий. — Я же говорю, скоро что-то случится! Что-то ужасное!

— А я вообще не понимаю, зачем ты снова вспомнила своего папашу! — Артем вскочил и, набычившись, прошелся по комнате. — Его нет здесь — и слава богу!

— Тебе легко говорить! Это не твой отец!

— Давай, вали все на меня, — усмехнулся Артем. — Мы вдвоем его отсюда выжили. Забыла?

— Не забыла. Но и у тебя рыло в пуху. Так что изволь не говорить со мной таким тоном.

Артем пристально взглянул на любимую супругу. В глазах его сверкнула зловещая радость.

— Тебя что, совесть замучила?

Оля вздрогнула.

— Вот еще! — она тряхнула волосами. — Я не сделала ничего дурного. Я молодая, красивая, элегантная женщина, которая имеет право на личное счастье. Разве я виновата, что собственный отец мешал мне? Если я и виновата — чего, впрочем, нет — то ты виноват больше. Это ты тогда пообещал бросить меня, если старик не оформит тебе прописку.

— Ты могла послать меня куда подальше и оставить бедного старикана в покое.

— Я тебя любила, — Оля встала, гордо расправила плечи. — Все, что я делала, я делала ради любви.

— Кстати, о любви, — Артем шагнул к ней.

Раздавшийся звонок в дверь заставил обоих вздрогнуть. Супруги переглянулись.

— Кто бы это мог быть? — пробормотала побледневшая Оля. — Сходи, посмотри.

Артем подошел к двери, глянул в дверной замок.

— Кто там? — спросила Оля. Она стояла в дверном проеме спальни, обняв себя за плечи.

— Ничего не видно. На лестнице лампочку разбили.

— Это Он, — прошептала Оля. — Я точно знаю.

Артем нетерпеливо облизнул губы.

— Да нет никакого Его. Хватит ерунду городить, — повернувшись к двери, Артем крикнул: — Кто?

— Анна Николаевна, соседка. Откройте пожалуйста, тут темно.

Артем открыл. В темноту подъезда из прихожей хлынул холодный электрический свет. Пожилая женщина в очках отступила на шаг, щурясь и прикрывая глаза ладонью.

— Вам еще три дня назад письмо пришло. Я все хотела отдать, да забыла.

— Давайте его сюда, — потребовала Оля, выступая из-за спины мужа. — Как оно к вам попало?

— У вас почтовый ящик сломан, и почтальонша его ко мне в ящик сунула, — соседка отдала конверт Оле. Голос ее звучал вежливо, но в ее маленьких крысиных глазках, увеличенных выпуклыми линзами очков, Артем увидел скрытую неприязнь. Конечно. После того, как они выгнали старика, все соседи так на них смотрели.

— Спасибо, — не слишком вежливо ответила Оля. — Вы очень добры. У вас все?

— Да, извините за беспокойство, — Анна Николаевна повернулась, чтобы уйти, но Артем, облизнув губы, спросил:

— А вы случайно не знаете, кто все лампочки в подъезде перебил?

— Нет, у меня же со слухом плохо, — невпопад ответила соседка и направилась к двери своей квартиры.

Артем запер дверь. Оля тут же, в прихожей, разорвала конверт и развернула сложенный вчетверо листок. Бегло пробежав глазами, побледнела.

— Что там? — Артем подошел к ней.

Отвернувшись, она протянула ему бумажку и хрипло сказала:

— Читай.

Артем прочитал:

Дорогие Ольга и Артем!

Очень скоро вы умрете. Советую вам наслаждаться жизнью — пребывать на этом свете вам осталось очень недолго. Но я вас утешу — вы будете вместе, пока смерть не разлучит вас!

Р.С. Привет вам от старика.

Артем скомкал записку в кулаке. В нем поднимался гнев, недоумение, страх — целая гамма не поддающихся описанию чувств.

— Мерзость, — сказал он. Оля, с отвращением взглянув на него, закричала:

— И это все, что ты можешь сказать? Лучше подумай, кто мог прислать эту записку!

— Тут и думать нечего, — ответил Артем, скрывая тревогу. — Кто-то из соседей, а может, и эта глухая очкастая старушенция. Они нас ненавидят после… ты знаешь. Это просто чья-то злая шутка. Они хотят нас вытравить из дома.

— Это Он! — завизжала Оля. — Говорю же, тупая башка, Он придет за нами. Человек из моего сна! Он убил Нестерова, а теперь Он убьет нас!

— Да, конечно! — Артем тоже начал кричать. — Еще скажи, что придурок из твоего сна перебил лампочки и сломал наш ящик. С ума не сходи, Оля. Они на это и рассчитывают.

Оля с надеждой посмотрела на него. Артем обнял ее.

«Черт бы тебя побрал, истеричка проклятая! Я еще надеюсь сегодня если не потрахаться, то хотя бы ПОЖРАТЬ! Так что УСПОКАИВАЙСЯ!»

Он ощутил, как напряженное тело Оли в его объятиях расслабилось.

— Да, ты прав, — вздохнула она, и со слабой улыбкой посмотрела на него снизу вверх. — Я нервная дура. Это просто чья-то злая шутка. А сны — всего лишь сны.

— Ну, так я о том же, — Артем, крепче прижимая ее к себе. Сладостные картины вновь замелькали в его сознании. Оля оттолкнула его.

— Полегче, парниша! Не все сразу! — глаза ее смеялись, хотя в них еще оставалась тень тревоги, а веселье казалось натянутым. — Сначала мы поедим.

— Хорошая мысль. Я как раз проголодался.

— Сейчас что-нибудь приготовлю, — с удовольствием сказала Оля, входя в привычную роль самки, от которой зависит судьба человечества.

— А потом? — спросил Артем.

Оля многообещающе улыбнулась.

Повернулась к нему спиной, чтобы отправиться на кухню, и Артем шлепнул ее по заднице, отчего ее страхи окончательно развеялись.

Оля ушла на кухню, и начала готовить ужин, напевая под нос и вспоминая шлепок мужа. «Вот оно — счастье», думала она.

Артем думал примерно то же самое, бодро вышагивая по комнате в попытках унять напряжение в чреслах. Жизнь снова заиграла яркими красками. Время от времени перед глазами возникало несчастное лицо Олиного отца, и в светлое настроение Артема примешивалась смутная тревога. Но Артем старался не замечать ее.

За окном темнело. Артем подошел к окну и взялся за шнур, чтобы сдвинуть занавески. Рука его замерла, рот открылся.

Внизу он увидел еле различимую в вечерних сумерках фигуру. Напротив окна через дорогу стоял человек в черном плаще с капюшоном, полностью скрывающим лицо.

Сначала Артем подумал, что это галлюцинация, и поморгал. Человек стоял на прежнем месте. Легкий ветерок трепал полы его плаща, но сам он был неподвижен, как статуя.

И смотрел, как показалось Артему, прямо на него.

Догадка его подтвердилась, когда человек поднял руку с бледными пальцами, казавшимися неестественно длинными, и помахал Артему. Не бурно и радостно, как машут старые друзья, а медленно и лениво, будто пытался что-то этим сказать. В движении его Артему почудилась издевка. Еще он почувствовал испуг — жест загадочного человека внизу странным образом сблизил их с Артемом, и будто что-то навязывал ему. Андрей резко дернул шнур и отпрянул за сдвинувшиеся занавески. Сердце его неприятно и больно колотилось.

«Это еще что за чертовщина? Проклятые соседи! Если они пытаются отомстить нам за старика, какого дьявола молчали, когда мы с Олей его гнобили? После драки все смелые!»

Тревога его все усиливалась. Да, по его теории, записку с угрозами им с Олей послал кто-то из соседей (так, по крайней мере, он сказал Оле, хотя сам ни на секунду себе не поверил). А значит, сейчас за окном в нелепом прикиде стоит тоже кто-то из них. Но откуда этот кто-то узнал про таинственного человека из Олиного сна? Возможно, она кому-то проболталась. Да нет, ерунда. Оля, как и Артем, уже давно не общается с соседями. С того самого момента, как они…

— Тема, ты че там, заснул? — крикнула с кухни Оля. Голос ее звучал с веселым пренебрежением, которое отличает женщину, находящуюся в беспечном расположении духа, довольную жизнью и собой. — Все готово. Иди кушать!

Плывущие из дверей кухни запахи жареной картошки с яичницей и сосисками в иное время обещали уют и покой, но сейчас раздражали. Артему хотелось крикнуть жене в ответ грубость. Ударить ее. Стереть с ее лица тупую улыбку счастливой квохчущей самки, способной впасть в истерику от ерунды, и позволяющей успокоить себя несколькими лживыми словами. Наказать ее за собственную тревогу, вызванную появлением странного человека в черном плаще. Выплеснуть на нее раздражение из-за того, что странные события сегодняшнего вечера мешают его планам на ночь.

Он, конечно, мог выйти на улицу и наказать таинственного незнакомца. Но тогда Оля обязательно спросит, куда и зачем он пошел. А Артем совсем не собирался рассказывать ей о появлении человека из ее сна.

Все же, черт возьми, кто он такой и откуда взялся?

Затаив дыхание, Артем подошел к окну и осторожно отогнул занавеску. Человека в черном плаще не было. Ушел. Артем облегченно выдохнул.

— Тема! — крикнула Оля. — Ты идешь или нет? Жрачка остынет!

Артем ел, не чувствуя вкуса. Он представлял, как таинственный незнакомец входит в темень подъезда и медленно поднимается по ступенькам. Шаг Его тверд — в темноте Он видит, как кошка. На лице под капюшоном — загадочная улыбка. Он поднимается на четвертый этаж, подходит к двери их квартиры. Сует руку под плащ. И достает…

Оля говорила что-то про Нестерова. Человек из ее сна убил Нестерова. Артем читал сообщение в газете, в неприметном левом углу страницы, рядом с заметкой о женщине, выбросившей из окна собственного ребенка. Успешного бизнесмена забили до смерти тупым предметом. На фотографии лицо Нестерова походило на разваленную тыкву. Кто, черт побери, мог сделать такое?

— Тема, ты чего?

Он вздрогнул и посмотрел на Олю. Хмурясь, она внимательно разглядывала мужа.

Артем выдавил виноватую улыбку.

— Ничего. Просто…

В дверь позвонили.

Оля, бросив ложку, откинулась на стуле и странно, визгливо расхохоталась.

— Нет, я не могу больше, — простонала она. — Оставят нас сегодня в покое или нет?

Звонок раздался снова. Дребезжащий звук показался Артему особенно настойчивым, требовательным.

— Ну, чего сидишь? Иди, спроси, чего им надо.

Артем, подходя к двери, подумал: «Ну конечно! Теперь ты ничего не боишься».

— Кто? — крикнул он.

Никто не ответил. Артем посмотрел в дверной глазок, но на лестничной площадке все еще царила темнота, и он не мог ничего разглядеть.

— Ушли, — крикнул он Оле.

Снова раздался звонок — долгий, издевательский. И снова. И снова.

— Блядь, да че они, ох…ли, что ли? — весь страх Артема пропал. Его место заняла злость. Он взял с полки под зеркалом ключи, чтобы отпереть дверь и избить стоявшего за дверью — кто бы это ни был. Но возникшая на пороге кухни Оля, схватившись за ворот халата, хрипло сказала:

— Нет. Не надо. Звони в милицию.

Артем раздраженно взглянул на нее.

— Да? — сказал он, и в это время звонок раздался снова, но оба его уже не замечали. — Хуйню не гони. Че я им скажу?

— Скажешь, что нам угрожали смертью, и что сейчас кто-то звонит в дверь.

— Да, приедут они из-за такой ерунды!

Они бы продолжали препираться еще битый час, но оба замолчали и замерли, совершенно неожиданно услышав звук отпираемого дверного замка.

— Господи, — сказала Оля, огромными глазами глядя на мужа. — У Него ключ от нашей двери. Он сейчас войдет сюда!

Артем подскочил к Оле, схватил ее за плечи, встряхнул.

— Откуда? — крикнул он, обрызгав капельками слюны ее щеки и подбородок. — Кому ты давала ключ, сука?

— Никому, — прошептала Оля.

Оттолкнув ее от себя, Артем решительным шагом отправился на кухню.

— Тема! — взвизгнула Оля. — Куда ты! Не уходи! Мне страшно!

Артем промелькнул в дверном проеме, выйдя из кухни в прихожую, и она увидела блестевший в его руке нож. Страха на его лице Оля не увидела — только ярость из-за испорченного вечера. Он был готов убить любого, кто войдет в дверь.

Последующие события пронеслись так стремительно, что Оля, стоявшая в центре спальни и не смевшая шелохнуться, так и не поняла, что произошло.

Она услышала, как открылась дверь, и кто-то вошел в прихожую. Шаги Его сопровождались шорохом скользящего по телу черного плаща.

— Кто ты такой? — закричал Артем. — Откуда у тебя ключ от нашей квартиры?

Вместо от этого послышался свист рассекаемого молотком воздуха, полный страха и боли крик Артема и затем — звук шмякающейся об асфальт гнилой тыквы. Артем издал усталый вздох. Послышался грохот падающего тела, и лязг сорванной со стены вешалки — очевидно, Артем в падении ухватился за нее руками. Повалились куртки и пальто, и Оля услышала, как Артем, удивленно постанывая, возится на полу, пытаясь выбраться из-под вороха одежды.

Шлепки ладоней по линолеуму — пытается нащупать нож, выпавший из ослабевшей руки, когда Он ударил Его.

«Это не Он, нет никакого Его, это был просто сон, и какого черта ты стоишь? Запри дверь в спальню!»

Как во сне, она подбежала к двери, закрыла ее. Схватила с тумбочки у кровати ключ, вставила в замочную скважину, два раза повернула. Отступив от двери, услышала в прихожей приглушенное шмяканье ударов молотка, превращающих лицо ее мужа в окровавленный цветок.

«Плевать на него! Артему уже ничем не поможешь. Спасай свою шкуру!»

Как?

«Выйди на балкон и прыгай. Переломаешь ноги и руки, но останешься жить».

Оля бросилась к балкону, но остановилась, издав невнятный звук.

На подоконнике сидел ворон. Сидел абсолютно неподвижно. И сверлил Олю немигающим черным глазом.

Очевидно, недавно он дрался с одним из своих сородичей — в птичьем черепе зияла пробоина, через которую Оля увидела мозг. В драке ворон потерял часть перьев — проплешины на боках открывали взору голую кожу, отвратительную на вид и, наверное, на ощупь. С клюва ворона на подоконник капала темная — и Оле даже показалось, черная — кровь.

Ворон пошевелился — прижался клювом к оконному стеклу. Одарил Олю бездушным взглядом и, дернув крыльями, прыгнул в темное небо. Летел он тяжело и неуклюже. После него на стекле осталась кровавая точка.

Звуки ударов в коридоре стихли. Артем уже давно не кричал.

В тишине послышались шаги. Оля увидела под дверью тень убийцы.

Он начал дергать дверную ручку.

Крича, Оля подбежала к застекленной двери, дернула вниз шпингалет и выскочила на балкон. Облокотившись на перила, глянула вниз. Внизу во дворе никого не было, на детской площадке тихо, как на кладбище. Несколько секунд Оля стояла, глядя на далекий асфальт внизу. Закружилась голова, к горлу подступила тошнота.

Ее полный ужаса голос прорезал глухую тишину залитого ночью двора:

— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! МЕНЯ СЕЙЧАС УБЬЮТ!

Ее дикий крик эхом раскатился вокруг, и заглох — слабый и одинокий. На шоссе за домами с призрачным ревом проносились машины. Небо над крышей противоположной многоэтажки окрасилось оранжевым, послышался треск фейерверка, а следом — полные тупой животной радости крики школьников: «У-У-У»…

За спиной Оли раздался звук отпираемого замка.

Она обернулась, не веря своим глазам: дверь открылась, и человек из ее сна вошел в спальню.

В руке он держал заляпанный кровью, осколками костей и волосами Артема деревянный молоток.

— Папа! — закричала Оля и неожиданно для себя бросилась на него, чтобы вытолкать старика из комнаты.

Он ударил ее молотком, сбив с ног. Оля упала на спину, ощущая, как по затылку разливается жар боли, а волосы мокнут от горячей крови. Череп наполнился тяжким гулом.

Убийца встал над ней, расставив ноги. Оля, с трудом приподнявшись на локте, умоляюще смотрела на него снизу вверх. Он смотрел на нее, под капюшоном Его лицо было скрыто непроницаемым, плотным мраком.

— Пожалуйста… — прохрипела Оля. Губы одеревенели и не слушались. — Не трогай меня…

Он размахнулся и опустил молоток на ее лицо. Послышался звонкий треск, будто разбилась фарфоровая статуэтка. Ее раскрошенные передние зубы посыпались на ковер, рот наполнился теплой кровью. Оля замычала и начала извиваться, царапая пальцами ковер.

Убийца сел на нее. Наклонился. Изувеченное лицо Оли обожгло ледяным холодом.

— Я тебя сейчас убью, — сказал Он. — Думаю, перед смертью ты захочешь узнать, кто я такой.

Голос Его был бесстрастен, но с нотками веселья.

Он откинул капюшон.

Остекленевшими от ужаса глазами Оля смотрела на сморщенное лицо своего отца. Глаза его были черными. Они горели безумием и бесконечной яростью.

Оля хотела закричать, но выдавила лишь несколько невнятных звуков. Из горла хлынула кровь с желчью.

Отец поднял к потолку безумное лицо, оттянул верхнюю губу, обнажив острые желтые клыки, и завыл.

А потом снова поднял молоток. И опустил его на голову жертвы. Много раз.

Глава 12. Новый шаг

Инна взяла два пакета с покупками. Захлопнула дверцу машины. За спиной раздался тихий голос:

— Привет.

Она обернулась.

Павел стоял у ворот ее дома. Руки в карманах серого плаща. На печальном лице — синяки и ссадины.

— Я возьму, — Павел перехватил пакеты. Инна набрала код. Открыла ворота. Они двинулись к дому. Павел прихрамывал.

— Как ты? — Инна взглянула на его залепленное пластырями лицо.

— Неплохо. Уже три недели не был на работе. Твой дружок дал мне то, чего я давно хотел. Отдых.

Они помолчали.

— Я ушла от него.

Павел приподнял бровь.

— В самом деле?

Инна нервно рассмеялась.

— Точнее, сбежала.

— Он бил тебя?

— Нет.

— Что он сказал?

— Сказал: «Скатертью дорога». Ему все до лампочки.

— Он так просто не отстанет. Илья явится за тобой, и ты вернешься.

— Нет, — Инна покачала головой. — Все, что угодно, только не это.

Они вошли в дом.

Инна схватила повела его в гостиную. Усадила в кресло. Направилась к мини-бару. Вернулась с двумя бокалами.

— Что это? — Павел поднес бокал к носу.

— Коньяк.

Павел отпил. Поморщился. Инна осушила бокал до дна, запрокинув голову.

Павел осмотрелся.

— У этого дома плохая атмосфера.

Инна закурила.

— Знаю. Мне никогда здесь не нравилось.

Павел присмотрелся к ней.

— Ты стала спокойней. Даже похорошела, — он выдержал паузу. — Я все время думаю о тебе.

Девушка с бесстрастным любопытством посмотрела на него сквозь облако дыма.

— Я о тебе ничего не знаю. Кроме того, что ты работаешь в школе. И что у тебя была богатая жена, которая умерла и оставила тебе наследство. Кстати, что с ней случилось?

Павел сразу посуровел.

— Со временем ты все узнаешь.

Инна молча смотрела на него. Он, встретив ее взгляд, нервно рассмеялся.

— Не верится, да?

Инна взяла с журнального столика пепельницу и погасила окурок.

— Мне вообще не верится, что у тебя кто-то был. Гляжу на тебя, и просто не представляю, что у тебя могла быть нормальная жизнь, любовь. Даже сейчас мне кажется, что я сплю и тебя здесь нет. Ты как призрак.

Павел усмехнулся.

— Но тебе тоже есть, что скрывать. Правда?

Инна вздрогнула.

— Всем есть, что.

Павел повертел бокал в руках, поставил на журнальный столик.

— Вчера вечером у нас произошло новое убийство. Убили супружескую пару. Оба забиты до смерти. Я видел фотографии в Интернете. Ужасное зрелище.

Девушка равнодушно посмотрела на Павла. Взяла со столика бокал, плеснула вина. Ее рука дрожала. Откинувшись на спинку дивана, она неестественным тоном спросила:

— И что?

— То, что убийца с ними сделал, очень похоже на труп Вадима Нестерова.

— Я не хочу говорить об этом! — вскричала Инна. Лицо ее вдруг исказилось, в глазах мелькнула тень страха. — Зачем ты рассказываешь мне о такой ерунде? Какое мне дело?

Павел наклонился вперед. Взял девушку за руку.

— Инна, мне важно знать, кого ты видела в тот день. Скажи мне. Очень прошу.

Она оттолкнула его, осушила бокал. Утерла губы рукой.

— Никого не было, — прошептала Инна, глядя в сторону.

— Нет, — Павел впивался взглядом в ее лицо. — Ты Его видела. Человека в черном плаще. Человека без лица.

— Я не помню! — Инна потерла лицо. — Все пытаюсь вспомнить, что же случилось. И не могу. Помню только лицо дяди. Как оно ужасно выглядело. Остальное… мне что-то мешает вспомнить. Пожалуйста, не мучай меня.

Павел устало вздохнул.

— Ладно. Извини.

Инна покосилась на него. Павел с легкой улыбкой смотрел на нее. Глаза его светились нежностью. Она поскорее отвернулась.

— Мы должны быть вместе, — сказал он. — Забудь Илью. Забудь роскошь и богатство — они не принесли тебе ничего, кроме несчастья. Здесь нет хороших людей. Идем со мной. Я смогу тебе помочь.

Инна, глядя ему в глаза, сказала:

— Давай отложим разговор. Мне нужно подумать, — она встала. — А сегодня просто поужинаем.

Они провели вместе вечер. Утром Павел покинул ее особняк. Через три дня Инна послала ему SMS. Одно слово: «Нет».

После этого Инна в странном приступе паники рванула обратно к Илье. Когда поднесла палец к дверному звонку его квартиры, почувствовала внезапную тошноту. И убежала.

Глава 13. Дима

Издалека Павел увидел три маленькие фигурки, тесным кольцом окружившие четвертую. Один из нападавших (Павел узнал в нем Королева) угрожающе надвинулся и ударил Диму Сотникова кулачком в лицо. Маленькая фигурка опрокинулась. Павел перешел на быстрый шаг, почти побежал. Полы плаща трепыхались за спиной, как серые крылья. Королев начал пинать жертву ногами. Дружки присоединились. Павел приблизился на расстояние девяноста шагов, когда увидел нечто ужасное.

Он увидел это, как если бы сидел в кинозале на первом ряду, а происходящее показывали средним, в конце — сверхкрупным планом.

Дима Сотников поднялся с лицом, на котором смешались неуверенность, боль и отчаянная решимость. Шагнул к Королеву, чтобы, может быть, впервые в жизни дать сдачи. Один из дружков Королева подошел со спины и сделал подсечку. Дима вскрикнул и полетел лицом в грязь. Павел зажмурился на ходу, не в силах этого видеть.

Смех детей был таким злобным, что у Павла дрожь прошла по спине. Дима с трудом поднял голову. Его лицо было забрызгано вонючей жижей. «Нет», прошептал Павел. Все рухнуло. Дима теперь никогда не поднимется. Так и будет лежать в грязи, поверженный судьбой.

Дима начал подниматься.

Тут, словно на широком экране, увеличенном линзой, Павел увидел, как над павшим Димой встает Королев. Медленно поднимает ногу, ставит подошву кроссовка на затылок Димы. Давит. Лицо мальчика погружается в грязь.

Взрыв хохота.

— Королев! — Павел задыхался. — Все трое! К директору! В школу с родителями!

Они вздрогнули, улыбки на лицах мгновенно исчезли. Королев первым пришел в себя.

— Мы ниче не делали, Павел Юрьич. Мы его так и нашли.

— Да, — закивал другой мальчишка, ростом с хорошего подростка. — Мы ему помочь хотели.

— Не смешите меня, молодой человек. Я все видел. Сейчас — к директору.

Дима поднялся и теперь стоял, весь грязный, не поднимая глаз.

Павел достал белый платок.

— Держи. Вытрись.

Дима шмыгнул носом, не глядя на учителя. Вытерся.

— Вот, — протянул обратно грязный платок. Мальчик не знал, как вести себя в таких ситуациях. Впрочем, Павел знал не больше его.

— Оставь себе. А лучше выкинь.

Платок мало помог. Большая часть разводов на лбу, щеках и подбородке осталась.

— Тебе лучше пойти домой. От занятий я тебя сегодня освобождаю.

— Не пойду, — Дима мотнул головой.

— Почему?

Дима напрягся.

— Отец меня убьет.

— Потому что ты грязный?

— Да, — Дима с трудом кивнул. — И потому что меня избили. Меня отец ненавидит, потому что я слабак.

Павел нахмурился. Его раздирали самые противоречивые чувства: жалость, желание помочь, отвращение, ненависть к тому, как по-идиотски устроена жизнь.

Он взглянул на мальчика. Тот по-прежнему стоял, заложив руки за спину, как приговоренный к казни, грязный, пассивный. Спокойно, сказал он себе. Это всего лишь ребенок.

Павел сел перед ним на корточки. Взгляд Димы был настороженным.

— Твой отец когда-нибудь учил тебя? Хоть чему-нибудь?

Дима покачал головой.

— Смотри.

Павел выставил вперед открытую ладонь.

— Ударь. Вот сюда.

Он ткнул указательным пальцем в центр ладони.

Дима округлил глаза.

— Зачем?

Павел как можно мягче, но все же твердо сказал:

— Можешь просто ударить?

Дима, нервно сглотнув, отступил на шаг.

— Павел Юрьич, но вы же…

— Я не Павел Юрьич. И не твой учитель. Я сейчас твой… враг, — Павел чуть не сказал «отец», но вовремя прикусил язык. — Просто ударь.

Несмело приблизившись, Дима слабо ударил кулачком в ладонь Павла. Рука учителя даже не покачнулась.

— Еще. И посильнее, пожалуйста.

Дима застыл в нерешительности, но, встретив суровый взгляд Павла, ударил. Чуть сильнее. Рука Павла качнулась.

— Еще, — сказал Павел.

Дима, забывшись, со всего маху впечатал кулачок в широкую мужскую ладонь. Павел, охнув, потряс рукой.

На лице мальчика появилась тревога.

— Извините, — сказал он. — Я не хотел.

Павел посмотрел на него. «Боится, что сейчас начну его бить». Он снова почувствовал эту странную ненависть неизвестно к чему.

— Все в порядке. Молодец. Так и надо, — Павел снова подставил руку. — Давай еще немного поиграем, ладно?

Дима кивнул.

— Еще! — говорил Павел, а Дима бил. — Еще удар! Сильнее! Сильнее! Молодец.

«Что я делаю?»

— Ну что, куда теперь?

Дима помрачнел. К нему вернулось привычное чувство — уныние.

— Вы-то куда?

— Я? — Павел задумался. — Домой. Куда же еще?

Он услышал чужой голос, говорящий его устами:

— Хочешь, можешь пойти со мной.

— Как? — Дима посмотрел недоверчиво. — К вам домой?

— Серьезно, — Павел взял его за руку. — Пойдем.

Дима ничего не ответил. Они шли через подворотни, остерегаясь людных проспектов.

— Спасибо вам, — сказал Дима.

— Спасибо на хлеб не намажешь. А за что спасибо-то?

— За то, что не бьете.

Павел почувствовал холодок по спине. От неловкости он немного грубо ответил:

— Ты должен понять, Дима — в тебе есть сила.

— Вам кажется?

— Да, — соврал Павел. — Я уверен.

— Куда грязную одежду?

— На пол.

— Куда?

— В угол.

Павел подошел к зеркалу, застегивая верхнюю пуговицу красной клетчатой рубашки.

Дима стоял посреди гостиной — в чистых серых джинсах и белой футболке. Он оглядывался с детской непосредственностью. Дима не спросил Павла, откуда детские вещи, и Павел был ему благодарен.

— Садись. Сейчас будем обедать.

Смущенно бормоча, Дима сел на диван.

— Включить телевизор?

— Не, — мальчик помотал головой. — У вас есть библиотека?

— Есть.

— Можно посмотреть?

— Парень, распоряжайся в моем доме, как душе угодно. Только книги, чур, найдешь сам.

— Ладно, — Дима с готовностью отправился искать. Павел усмехнулся.

«Что ждет его? Есть ли для него надежда?»

Его улыбка поблекла.

Павел разогрел куриный суп, вскипятил чайник. Заглянул в свою комнату. Темная вихрастая голова мелькала перед стеллажами. Дима был поглощен книжным великолепием.

«И тот был такой же».

Павел почувствовал, как ледяная игла кольнула его в сердце.

Обедали молча. Дима показал Павлу две книжки: «Мир Смерти» и «Страну Багровых Туч».

— Павел Юрьич, можно эти?

— Конечно, — Павел наморщил лоб. — Но что скажут твои родители?

Они посмотрели друг на друга через стол.

Дима ничего не ответил, уткнувшись в тарелку.

— Еще кое-что, — Дима поднял глаза. Он всегда смотрел Павлу в глаза, когда тот говорил. — Называй меня Павел, хорошо?

— Я…

— Очень прошу.

Дима улыбнулся. Кивнул.

Оба смущенно замолчали.

— Кто эта женщина?

Дима подошел к комоду, глядя на фото в рамке. Павел вчера вытащил его из ящика и поставил рядом с пустой вазой.

Павел взглянул на Катю.

Это было мучительно. Он перевел взгляд на Диму. Тот прижимал к груди книги. Лицо мальчика поразило Павла своей серьезностью.

— Она была вашей женой?

— Да.

— Вы расстались?

— Она умерла.

После недолгого молчания Дима сказал:

— Очень красивая женщина.

— Да, Катя была красавицей.

— Из-за чего люди расстаются?

— Трудно сказать. Людям кажется, что друг с другом им будет хорошо. И они влюбляются.

— А потом оказывается, что им друг с другом плохо?

Учитель улыбнулся.

— Им друг с другом трудно. И хорошо, и плохо.

— Почему?

— Потому что… — Павел запнулся. — У тебя когда-нибудь была собака?

— Нет.

— Родителей просил?

Дима опустил голову, и Павел обругал себя.

— Нет. Не просил. У них денег нет.

«А на водку?»

— Ясно.

Он положил ладонь на плечо Димы.

— Когда-нибудь у тебя обязательно будет пес с висячими ушами.

— Ага, — сказал Дима. — Сенбернар.

— Сенбернар? А почему сенбернар?

— Он большой. Сильный. И добрый.

— А, — сказал Павел. — О чем мы говорили?

— О том, почему люди расстаются.

— Да. И о собаках. Когда у тебя будет пес, тебе нужно будет его выдрессировать. Чтобы псина тебя слушалась. А другого человека выдрессировать нельзя.

Дима помолчал, теребя корешок книги.

— Вы спали с ней?

Павел взглянул на Диму. Тот усиленно улыбался, но глаз не отводил.

— Да. Но я не собираюсь обсуждать это с тобой.

Часы на стене звонко пропели, возвещая полдень.

Оба вздрогнули.

Безумное утро обратилось серым, пасмурным днем. В небе тяжело плыла огромная, как скала, черная туча.

Павел присел на корточки.

— Помни — что бы ни случилось, я помогу.

Дима кивнул.

— Не беспокойтесь. Я сам справлюсь. До свидания.

— Счастливо.

Павел выпрямился, глядя на удаляющуюся маленькую фигурку. Улыбка на губах медленно растаяла.

«Я помогу».

Великая самонадеянность. Великая.

Глава 14. Баринов

— Ира, зайдите ко мне.

Маленький толстый человечек, утопающий в кожаном кресле, задумчиво смотрел на поверхность стола поверх сцепленных пальцев.

Валерий Баринов прикрыл тусклые серые глазки, глядя из-под полуопущенных ресниц, как томная первокурсница.

Больше всего он походил на модного адвоката. Брюшко. Тихий, вкрадчивый голос, выговор со смягчением согласных, особенно шипящих. Серые и зеленые костюмы. Из нагрудного кармана торчит цветастый платок.

На самом деле он — крупный бизнесмен. Крупнейший делец города Высокие Холмы. Сеть торговых центров, несколько аптек, строительство домов в юго-западной части города.

Вошла секретарша — молоденькая девушка с глазами опытной женщины.

К сожалению, Ира почти все время смотрела в пол.

Девушка с судьбой. Баринов за свой полувек повидал многих девушек с судьбами. И все они смотрели в пол.

— Что-то нужно, Валерий Георгиевич?

Ира уже освоилась, хотя работает четвертый день. Толковая девчонка.

— Ирочка, возьми эти файлы, — Баринов отдал ей диск. — Отправь на главного бухгалтера. Конечно, сделать это нужно как можно скорее. Немедленно.

— Я поняла.

— Ну и чудненько, — Баринов потерял к Ире всякий интерес. Вновь погрузился в размышления.

Ира была самой прилежной из всех девушек, работавших в офисе Баринова.

Многие из них пытались соблазнить его. Таких он увольнял сию минуту. ТП не сможет утаить то, что здесь можно подслушать. И подсмотреть.

Большинство использовали служебный телефон, чтобы трепаться с подругами. Или хахалями. Все эти девушки большую часть дня прихорашивались, попивали кофеек и строили глазки посетителям.

Баринов платил 500 долларов. Прежние секретутки выражали недовольство. Ира промолчала. Она, кажется, даже обрадовалась.

Баринов оттолкнулся ножками от пола. Кресло на колесиках откатилось назад. Обитая кожей спинка уткнулась в стену. Баринов со странной улыбкой развернул кресло, переставляя коротенькие ножки (еле доставал) по паркету. Оттолкнулся. Кресло выехало из-за стола на открытое пространство. Баринов на ходу дернул левой рукой за подлокотник. Развернулся. Слишком резко. Кресло качнулось, как лодка в штормовую погоду.

Он улыбнулся, тяжело дыша. Достал платок. Вытер со лба пот. Взгляд наткнулся на стену с фотографиями, дипломами и лицензиями. Под стеклом хранилась бейсбольная бита с эмблемой его фирмы.

Баринов подъехал к витрине. Нагнулся, чуть не вывалившись. Прижался лбом к гладкому стеклу. Нос и верхняя губа сплющились.

Жанна работала у него три года назад. Высокая блондинка с фигурой Венеры. Ее мясо тряслось и подпрыгивало, как желе, при каждом шаге. Эта шлюха с накрашенным личиком одевалась так, чтобы в как можно более выгодном ракурсе показать всем свои прелести.

С посетителями она разговаривала исключительно томным голоском.

Три раза Жанна отпрашивалась с работы — «присмотреть за ребенком». Месяц пропустила по больничному + трехдневный отгул, когда ее мать-пенсионерка слегла в больницу с микроинфарктом.

Девочка не поняла, куда попала.

Баринов вызвал к себе Игоря и Вадика.

Игорь Баринову нравился. Его левую скулу пересекал уродливый шрам — память о чеченской войне. Игорь был молчалив и носил кожаные куртки.

Баринов сидел за столом, постукивая карандашом, строгий как гробовщик и мрачный как смерть.

Игорь стоял, глядя прямо в глаза. Вадик за его спиной, руки в карманах. Смотрит в сторону, жует жвачку.

Валерий Георгиевич посмотрел на Игоря.

— Жанну знаешь?

— Знаю.

— Кто ж эту б… не знает! — заржал Вадик. Осекся под тяжелым взглядом шефа.

— Во-первых, вынь руки из карманов. Во-вторых, глотай эту дрянь и перестань жевать, как корова. В-третьих, еще раз матернешься в моем офисе — яйца оторву. Ясно?

Вадик пробулькал что-то невнятное.

— А что Жанна? — спросил Игорь.

Баринов объяснил. Игорь скупо улыбнулся. Но в глазах осталась тихая грусть, появившаяся там восемь лет назад.

— Ясно.

Вечером на столе завыл телефон.

Баринов извинился перед собеседником (между прочим, членом Торговой палаты), снял трубку.

— Да.

— Валерий Георгиевич, — в голосе Игоря чувствовалась горькая ирония. — Мы тут поговорили с Жанночкой. Она очень хочет вас видеть. Правда ведь, солнышко?

— Да, — раздался в трубке сдавленный женский голос. Он звучал так, словно дыханию что-то мешало. Например, сломанный нос.

— Я спущусь через… — Баринов взглянул на часы. — Полчаса. Пусть наша секретарша ведет себя приличнее.

Он положил трубку. Улыбнулся партнеру. Член Торговой палаты понимающе осклабился. Эти секретарши!

Они обсудили все дела (в пользу Баринова, в чем тот и не сомневался) за пятнадцать минут. Баринов проводил члена Торговой палаты до дверей. Тот надел черные очки и выразил надежду, что госинтересы будут учтены.

Баринов направился к лестнице. Не дойдя двух шагов, повернул за угол. Красная стрелка указывала вниз под аршинной надписью: ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖЕБНЫХ ЛИЦ. Спустился вниз, напевая «Стюардесса по имени Жанна…»

В прохладном подвале с кафельными стенами, освещенном мягким светом флюоресцентных ламп, все мысли и все песни вылетели у него из головы.

Жанна с окровавленным лицом сидела на диване, зажатая Игорем и Вадиком. Тушь размазалась по лицу безобразными пятнами. Нос расквашен. Верхняя губа кровоточит.

Игорь поднялся навстречу.

— Да-а-а, — со смешком протянул Баринов. — Чудненько.

Игорь и Вадик рассмеялись. Жанна шмыгнула носом, разглядывая крашеные ногти.

— Ну что, сука, — девушка вздрогнула. — Допрыгалась?

— Валерий Георгиевич, за что?

Она подняла лживые глаза, полные мольбы и боли.

— Ты лгала! — рявкнул бизнесмонстр, подавая знак Вадику. Тот кивнул. Его челюсти по-лошадиному двигались. Секьюрити направился к дальней стене. Теперь двигался его затылок.

— Опять жвачку жуешь? — вскипел Баринов. — Верблюд!

— Валерий Георгиевич, вы ж сказали, в офисе нельзя! Здесь-то че, тоже?

Лицо Вадика сморщилось от обиды.

— Ладно, хрен с тобой. Жуй.

Баринов повернулся к Жанне.

— У тебя нету сына. И матери нет. Тебя воспитывала бабушка.

— Простите, — прошептала Жанна.

Она, плача, рухнула перед Бариновым на колени, распахнула блузку. Под которой, кстати, ничегошеньки не было.

Вадик округлил глаза, чуть не подавившись жвачкой. Игорь смущенно отвернулся.

Баринов поморщился.

— Убери эти… это… короче, запахнись!

Жанна всхлипнула всем телом. Ее тугие груди поднимались и опускались в такт дыханию.

— Валерий Георгиевич…

— Что Валерий Георгиевич? — Баринов встал над ней. Будь он повыше, показалось бы, что он хочет помочиться на Жанну. — Валерий Георгиевич, Жанночка, не вечный. Не бережете вы старика.

— Извините, — прошелестела секретарша. Баринов присел на корточки. Протянул руку. Запахнул края блузки. Поднял пальцами ее испачканный кровью подбородок. Ее влажные глаза встретились с его колючими. Ресницы дрогнули.

— Девочка, никогда, слышишь — ни-ког-да — не пытайся обмануть русского бизнесмена. Он сам обманет кого угодно.

Баринов выпрямился.

— Ты встречалась с Киселевым. Киселев — конкурент.

— Нет… нет, — Жанна помотала головой.

— Мне все про тебя известно. Ты была у них на вечеринке.

— Валерий Георгиевич, это неправда…

— Ты с ними трахалась! У нас есть фотка, где ты делаешь омлет генеральному директору. И хватит врать!

Жанна всхлипнула.

— Да ты не плачь, девочка, — Баринов взял у Вадика бейсбольную биту. Перехватил поудобнее. Он никогда не играл в бейсбол, но ощущение от биты ему понравилось.

— Все будет хорошо, — мягко сказал Баринов, поднимая орудие над головой.

Жанна снова всхлипнула. Биты она не видела.

— Валерий Георгиевич, я правда не виновата, — Жанна запрокинула голову, надеясь увидеть на его лице сочувствие.

Вместо этого она увидела опускающуюся сверху круглую биту. Собственно, даже этого она не увидела. Если ты умираешь раньше, чем понимаешь, что тебя убило, считай, ничего и не видел.

Баринов оттолкнулся от пола. Отъехал назад. Развернулся, успел упереться ножками в стену. Оттолкнулся. Кресло силой толчка вынесло на середину кабинета. Баринов остановился, тяжело дыша.

Сейчас с секретаршей нет проблем. Ира — молодец.

Его проблема — Точилин.

Следак явился собственной персоной неделю назад. Сел в кресло напротив, важный и надутый, как голубь, обожравшийся крошек. Спрашивал про Нестерова.

Баринов организовал кофе и бутерброды. Точилин ни к чему не притронулся. Баринов нервно ходил по кабинету.

— Что я могу сказать, Александр Сергеич…

— Что знаешь, то и скажи, — с улыбочкой сказал Точилин.

— Да я не знаю ни хрена!

Баринов действительно понятия не имел, кто кончил Нестерова. Это не мог быть он. И не Бубнов.

Через три дня после смерти Вадима Бубнов позвонил ему, и осторожно поинтересовался: не имеет ли Валерий Георгиевич отношения к убийству? Баринов ответил, что имеет отношение к случившемуся менее, чем никакое.

— Кто же тогда заказал его? — голос в трубке звучал задумчиво, словно Бубнов разговаривал сам с собой. — Я тоже ничего не знаю.

Он помолчал.

— Это может иметь отношение к грузовикам?

Подумав, Баринов ответил:

— Я не знаю. Но обязательно выясню, кто убил Вадима.

— Не будь идиотом! Исполнителя теперь днем с огнем не сыщешь. Нужно искать заказчика.

— Я займусь, — сказал Валерий Георгиевич. — Ты же не думаешь, что его заказала Инна?

— Что она, идиотка? В первую очередь же на нее подумают. Тем более, в то утро она была там и все видела.

— Вопрос — кого она видела? В газетах об этом ни слова.

— Вот и найди ее. Заодно решишь вопрос с наследством. Инна сможет возглавить фирму Вадима?

— Исключено. У нее ни ума, ни фантазии. Она скорее миллион в унитаз спустит, чем вложит в дело. Активы Вадима, да и пассивы тоже, теперь в весьма ненадежных руках.

— Займись, — повторил Бубнов. Он издал короткий смешок. — Я, как понимаешь, трогать ее не могу. Из-за сына. С ним и так в последнее время что-то странное делается. Уезжает с друзьями на всю ночь, возвращается взвинченный, лыбится как идиот. Спрашиваю: «Где был?» — «Нигде, папа». И вижу же, по глазам вижу, что нюхал. А теперь еще моду новую взял — имена наоборот выговаривать. Не знаешь, что это за чертовщина?

— Нет. Может, у них теперь прикол такой новый?

— Инна же нормально говорит! А этот… упустил я сына. Ладно. Я позвоню тебе на днях, еще раз все обсудим.

Они распрощались, а теперь Баринов вертелся в кресле, болтая в воздухе маленькими ножками.

Вчера произошло новое убийство. Почерк тот же. Значит, Вадима не заказывали. Убитые никак не связаны с ним, наркотиков в квартире тоже не обнаружено. Значит, Вадим случайно попал под серийное убийство. Странно и немыслимо, конечно, но жизнь вообще странная и немыслимая.

Но что же это за человек, осмелившийся убить Вадима среди бела дня, да еще при свидетеле?

Глава 15. Свет Надежды

Ира составляла список дел на неделю. Для Баринова. В душе ее смешивались неясные мечты и желания.

Она обвыклась на новом месте. Первая в ее жизни настоящая работа. Ира справлялась легко, и душа ее наполнилась скрытым ликованием. Она не обречена всю жизнь мерзнуть на трассе, фальшиво любезничать с клиентами, выполнять их скотские желания.

(Ира, кстати, даже не подозревала, что «дядечка», на которого она работала проституткой, ходил под Бариновым. Баринов как был ее шефом, так и остался).

Ира подозревала, что зарплата в пятьсот баксов — не самая лучшая. Но для нее это такие деньги! Босс вполне приличный. Не красавец, конечно, но богатый и неглупый.

Ира с восхищением и благодарностью вызвала в сознании образ Павла. Боже, как он ей помог! Сами небеса послали его.

Ира стояла у трассы, зябко кутаясь в старое пальто. Промозглая осень вступила в права.

По тротуару, залитому бледными лужами света, шагал мужчина. Он шел медленно, и на миг ей в голову пришла странная мысль: «Ночь — его стихия».

Павел остановился в двух шагах от Иры. Он просто стоял, пряча руки в карманах, глядя ей в глаза. Это длилось минуту, казавшуюся вечностью. Под прицелом этого странного неподвижного взгляда Ира оцепенела.

Ситуация стала еще более пугающей, когда на левую щеку мужчины села муха, а он не пошевелился.

Ира опустила глаза. Нервно облизнула губы. Она хотела убежать, но ей нужен клиент.

— Вы не знаете, который час?

Незнакомец вынул из карманов мобильник.

— Полтретьего.

Убрал сотовый.

— Почему ты одна? — спросил он. Так просто, словно для того и гуляет ночью, чтобы разговаривать с незнакомками.

— Ты тоже один, — сказала Ира, чтобы выиграть время. Нужно сообразить, как увести его с собой.

Павел кивнул.

— Пойдем.

Он пошел по улице. Ира последовала за ним, смущаясь все больше.

Они повернули за угол. Ветер выл в трубах, раскачивал деревья.

Павел заговорил.

— Ты проститутка (Ира вздрогнула). Ко мне ты подошла, потому что за ночь никого не подцепила. За это «дядечка» изобьет тебя. Ты решила, что я одинок, а значит, не отвергну симпатичную девушку.

Ты решила, что и я достаточно мил. Будет не очень противно мне отдаться.

Ира выслушала эту странную тираду. Павел сказал в точности то, что она думала.

— Ты ошибаешься.

— Не ври.

Резкий порыв ветра качнул фонарные столбы. На улицах не было ни души.

— Куда мы идем? — занервничала Ира.

— Ко мне. Ты ведь этого хотела?

Павел с усмешкой смотрел на нее. Они шли бок о бок, нога в ногу. Его глаза неотступно преследовали Иру. Они переходили из областей темноты в освещенные участки, и его бледное лицо то озарялось, то скрывалось в тени.

В гостиной Павел скинул плащ. Повернулся к ней. К Ире вернулось профессиональное самообладание. Она скинула пальто.

С игривой улыбкой подошла к Павлу. Положила ладони ему на плечи.

Павел мягко отстранил ее.

— Не надо.

Ира в изумлении воззрилась на него. Странно: она восприняла отказ как личное оскорбление.

— Почему?

Павел отошел к окну. Ира в оцепенении рухнула на диван.

— Сколько тебе обычно дают?

Ира назвала сумму. Павел вышел и вернулся с деньгами.

— Здесь такса плюс неустойка.

Ира пожала плечами. Встала.

— Я пойду?

— Сядь. На улице холодно.

Она села.

Павел в раздумье прошелся по гостиной. Оба неловко молчали.

— Слушай, ты есть не хочешь? — нашелся Павел.

— Да разве на ночь едят?

— Действительно, — он задумался. — Давай я хоть кофе сварю.

Ира посмотрела на его спокойное лицо. Вдруг она почувствовала, что именно кофе и хочет. Может быть, потому что ей давно уже не предлагали кофе? Это так… невинно. Павел своим предложением будто поднял ее до уровня… обычной девушки.

Он подошел к ней. С ласковой улыбкой погладил по щеке.

Ира подняла глаза, полные слез.

— Хорошо, что мы встретились, правда? — услышала она собственный голос.

Он кивнул.

Глава 16. Из мрака

Всю зиму и начало весны Инна Нестерова жила в постоянном страхе. Никогда девушка еще не была так одинока. Она совершила роковую ошибку, расставшись с Бубновым. Выяснилось, что все ее друзья — друзья Ильи. И с сучкой Нестеровой они дружили, пока Илья рядом. В эти месяцы Инна получила десятки SMS и звонков, где бывшие друзья поносили ее и обещали отомстить. Инна отключила телефон. Ее словно выбросили на околоземную орбиту — никаких контактов с внешним миром. «Друзья семьи» и партнеры дяди тоже не интересовались ее судьбой — Инна еще не вступила во владение миллионами Нестерова. Нужно подождать, пока с нее снимут подозрение в убийстве, а деньги потекут на банковский счет. Тогда у нее вновь появятся друзья.

Но больше всего Инна боялась того, кто преследовал ее.

Она постоянно чувствовала затылком Его взгляд. Дома, в машине, в очереди в магазине. Инна знала, что нельзя выдавать себя. Два раза она не удержалась и обернулась, ожидая углядеть в толпе клочок черного капюшона. Но никого не увидела.

Инна зашторила все окна. Жила в полумраке. Дверь и ворота на сигнализации, но девушка не была уверена, что Его можно остановить этим.

Но ей было жизненно необходимо поведать кому-то о своих страхах. Литры алкоголя, которые она вливала в себя, не помогали.

И потому она в первый миг обрадовалась, когда услышала за спиной неуверенный хриплый голос Павла:

— Инна.

Она обернулась. Инна стояла во дворе особняка, Павел — снаружи. Их разделяла решетка ворот.

Вид его необычайно тронул сердце Инны, израненное одиночеством и иглами страха. Его и без того усталое лицо за зиму осунулось и заросло щетиной. Глаза горят болезненным огнем безумного желания, которое невозможно тут же воплотить в жизнь. Плечи согнуты под невидимой ношей.

— Привет.

— Боже, что с тобой?

Павел усмехнулся.

— Видок у меня не ахти, да?

— Зачем ты пришел?

— На тебя посмотреть.

— Посмотрел? Теперь уходи. Мы с тобой не пара.

Павел вздрогнул.

— Я знаю, почему ты прогоняешь меня, — сказал он, впиваясь взглядом в ее лицо. — Знаешь, что самое смешное? Ты меня всю жизнь ждала. А вот он я. И ты меня прогоняешь. Я понимаю, ты разочарована.

— Ты не в себе, Павел, — Инна отвернулась.

— Стой! Не смей уходить! Смотри мне в глаза.

Инна, против желания, обернулась. Павел поймал ее взгляд, и уже не отпускал. Он возбужденно заговорил, вцепившись руками в прутья решетки.

— Думаешь, я не знаю, что не имею прав на тебя? И что? Что прикажешь мне делать? Сдаться?

Он замолк, тяжело дыша.

— Я ухожу, — сказала она, содрогаясь от жалости, отвращения и неясного наслаждения.

Крики Павла преследовали ее до самых дверей.

— Думаешь, я отступлю? Я никогда не оставлю тебя. Я — твой самый страшный кошмар! Лучше тебе не выходить из дома, слышишь, ты, дешевка? Я разобью стекла твоей тачки, подожгу дом и зарежу тебя. Зарежу! Ты не моя… и ты никому не достанешься! Но сначала я изобью тебя, изнасилую, я заставлю тебя жрать дерьмо, как жрал я! Тебе не уйти!

Инна закрыла дверь. Его крики еще долго преследовали ее.

Глава 17. Ближе

Когда огромный, мрачный, чудовищный Дом поглотил Инну, Павел замолк. Он осознал, что стоит, протягивая руки между прутьями решетки, словно нищий, просящий подаяния.

Понял, что с трудом дышит. На губах выступила пена.

Павел простонал. Прислонившись спиной к воротам, бессильно сполз на землю.

— Поздравляю тебя, Павлик, — сказал он. — Ты опять проиграл.

Утром Инна подошла к окну. Отогнула занавеску.

Павел все еще сидел, прислонившись к решетке.

Он очнулся от лихорадочной полудремы. Вскочил. Обернулся.

Инна, обнимая себя за плечи, подошла к воротам. С опаской взглянула на него.

— Мне нужно съездить за покупками.

— Едем вместе.

— Нет. Пропусти меня.

— Я не уйду.

— Черт возьми, Павел, у меня нет еды! Ты хочешь, чтобы я сдохла от голода?

Она прикусила губу, чувствуя, что вот-вот расплачется. Или захохочет, как сумасшедшая. Она понимала, что нужно, прежде всего, сохранять полное хладнокровие. Но овладеть собой не получалось — хоть тресни.

Павел скривился.

— Шагу отсюда не сделаю. Если только меня не оттащат силой.

— Ты… Да я сейчас ментов вызову!

— Зови. С ОМОНом вместе.

Они стояли, глядя друг на друга через прутья решетки. Их взгляды были полны ненависти и презрения.

— Держись, ублюдок, — прошипела Инна.

Пасть гаража распахнулась. Инна вывела машину, остановилась в десяти метрах от ворот. Ее руки вцепились в руль.

Девушка нажала кнопку на пульте. Сигнал. Ворота с железным скрежетом распахнулись.

Павел у нее на пути. Плечи скорбно опущены. Смотрит прямо.

— Придурок чертов! — Инна включила передачу и нажала на газ.

Красный «мерседес» рванулся вперед, как разъяренный лев.

Для Инны эта секунда растянулась до бесконечности. И вечность была полна ужаса от осознания, что она сейчас собьет человека.

В последнюю долю секунды Инна успела нажать на педаль.

По-женски взвизгнули тормоза.

Поздно.

Морда автомобиля прижалась к земле. Подкинула хрупкую фигурку, как тряпичную куклу. Павел подлетел в воздух, нелепо взмахнув руками.

Всем весом обрушился на ветровое стекло, которое вмиг пошло трещинами. Инна с ужасом услышала, что-то с грохотом покатилось по крыше.

Тело хлопнулось о багажник и безвольным мешком костей рухнуло на брусчатку.

Несколько столетий Инна просидела, сжимая руль. В воздухе повисла звонкая тишина. Где-то прокричала птица.

Инна отстегнула ремень и выскочила из авто, в полной уверенности, что ей это снится.

— О господи, — молила она, обходя машину. — Только не опять!

Павел лежал в позе зародыша, левой стороной лица в луже крови.

У Инны вырвался судорожный полувсхлип…

— О боже, — сквозь слезы прошептала она.

Застонав, Павел перевернулся на спину. Лицо, иссеченное мелкими брызгами стекла, залито кровью.

— Так ты жив! — вскричала Инна, за раздражением скрывая безмерное облегчение.

Павел встал на колени. Поднялся. Его шатало.

— Не шевелись, — Инна подхватила его. Помогла прислониться к машине. — Ты в порядке? Боже, ты весь в крови.

Она сорвала с себя белую блузку. Начала оттирать его лицо от крови. Павел вцепился в ее плечо. Капли крови падали на ее руки.

— Я в порядке, — прохрипел Павел. — Все цело.

— Садись… Вот сюда… Да, на диван. Вот так.

Павел сел, пятная кровью бархатную обивку. Вскрикнул.

— Что?

— Нога… Черт, как больно! Нет. Ничего.

Инна стояла посреди гостиной в мини-юбке и лифчике, с недоумением глядя на окровавленный комок блузки в руках.

Наморщила лоб.

— С ума сойти. Что я щас должна делать? Нужно вызвать «скорую»…

— Сядь. Ничего не надо.

— Шутишь? Да ты кровью истекаешь! Я не хочу, чтоб ты сдох! Нужен врач.

— И что ты скажешь? — Павел откинулся на спинку. Прикрыл глаза. — Неужели правду?

Инна прикусила губу. Упала в кресло, стискивая в руках испорченную блузку.

Павел рассмеялся.

— Ой, дурак… нет, ну надо же…

— Что смешного?

— Нет, просто… А-а-а-й! — Павел схватился за левую ногу. С шумом выпустил через нос воздух.

Инна с отвращением швырнула блузку в угол. Вцепилась пальцами в волосы.

— Господи, и зачем ты свалился мне на голову? Сначала Он, теперь ты! Да есть ли среди вас хоть один нормальный?

— Есть, — Павел ощупал лицо. — Но не здесь. Где-то далеко-далеко. Нормальный, как ты правильно заметила, с тобой не свяжется.

— Безумие, — Инна покачала головой. — Может, тебе аспирину принести?

— Не надо. Посижу и уйду.

— Куда ты пойдешь? Никуда я тебя не отпущу! Ты… просто идиот!

Павел поднял вверх палец.

— Живой идиот, прошу заметить.

— Тебе повезло, — сказала Инна.

Напряженная тишина.

Инна пристально вглядывалась в Павла.

«Жив-живехонек. Вот, блин, штука-то в чем! Черт возьми, как?»

В ее душу начало проникать страшное подозрение, открывавшее столь пугающие горизонты, что Инна попросту задавила его, как окурок в пепельнице.

Девушка тряхнула головой.

— Вот что — сегодня ночуешь у меня.

Павел взглянул на нее. Ситуация явно его забавляла.

— И никаких возражений!

— Так точно, капитан, — Павел отдал честь. Инна не удержалась от улыбки. Хотя злилась на Павла за то, что он сломал ее, и на себя — за то, что позволила сломать.

Мрачное предчувствие тяжестью лежало у нее на сердце. Но она не осознавала его — а оно было почти животным ужасом.

— А завтра… — Инна вздохнула. — Завтра посмотрим.

Павел с трудом поднялся.

— Помоги.

— Конечно. Обопрись на меня.

Она провела Павла в ванную. Павел смыл с лица кровь. Инна отвела его в гостиную и усадила на диван.

Она отмыла пятна крови с груди, живота, плеч. Маленькое черное пятнышко осталось на юбке. Инна решила, на это можно забить. Плеснула водой в лицо.

Грязную блузку швырнула в корзину. Поднявшись наверх, переоделась в красную мужскую рубашку.

— Мне нужно съездить в город. Хавки купить.

— Оставишь меня здесь?

— Обещаешь не подыхать, пока меня нет?

Павел махнул рукой.

— Езжай-езжай.

В дверях Инна услышала насмешливый голос:

— Когда вернешься, меня не будет. А ты недосчитаешься пары вещичек!

Инна остановила черную «ладу» у супермаркета «Огонек». «Мерседес» она завела в гараж и оставила там, решив, что сдаст машину в ремонт позже. Возможно, она вообще избавится от нее. И от «лады» в придачу.

Инна посидела в машине, барабаня пальцами по рулевому колесу.

Достала сотовый.

Перед глазами всплыло призрачное лицо Павла, ссадины на лбу и скулах. Его болезненный взгляд.

В трубке прозвучал сигнал. Инна нервно кусала губы. Она совершенно не представляла, что скажет Быстрову.

«Тебе не уйти! Ты не моя, и ты… никому не достанешься!»

В трубке все еще слышались гудки. Господи, подохли они там все, что ли?

Щелчок.

— Да? — голос капитана Быстрова звучал устало. — Говорите!

«Капитан, меня преследует один человек. Сумасшедший. Он сейчас у меня дома».

— Алло! Кто это?

Инна увидела человека в черном плаще. Он стоял, неподвижный, застывший во времени, на углу улицы. Смотрел на нее.

— Кто это? — раздраженно повторил Быстров. — Алло!

Инна отключила связь. Вновь обвела глазами толпу. Никого. Покупатели ручейками вплывали в двери магазина, вытекали на улицу, хлопали дверцами авто, перешучивались. Человек в черном исчез.

Павел сидел в кресле, откинувшись на спинку. Он спал, приоткрыв рот. Его лицо выглядело по-детски беззащитным.

Она сняла туфли. На цыпочках прошла к лестнице.

Павел простонал во сне.

Инна обернулась.

Он не шевелился.

Мысль о том, что во всем мире у нее остался единственный друг — этот человек, больно кольнула ее сердце.

Глава 18. Утром

Павел стянул с головы плед. Зажмурился от брызнувшего в глаза солнечного света. Занавески были раздвинуты.

Несколько секунд понадобилось, чтобы сообразить, где он. Воспоминания о случившемся вчера нахлынули волной стыда и раскаяния. Так, наверное, чувствует себя человек после шумной и глупой попойки.

Павел остановился на пороге огромной, сверкающей хромом кухни. Инна стояла у плиты в переднике.

Обернулась со слабой улыбкой.

— Доброе утро.

— С каких это пор оно стало добрым?

Павел обнял девушку. Поцеловал в шею.

Она мягко отстранилась.

— Не сейчас.

— Почему? — прошептал он. — Мы ведь уже делали, помнишь?

— Я не настроена.

Павел сел за стол.

— Знаешь, что было? Когда мы переспали в первый раз? Я плакал. Ты спала, а я рыдал как ребенок.

Я думал о твоем бывшем, о всех, кто знал тебя до меня — сколько их было?

Павел рассеянно посмотрел в окно.

— Не представляешь, как было больно думать об этом. Почему ты не можешь принадлежать мне одному? Почему не дождалась меня? Не сохранила чистоту?

— Павел, ты зарываешься.

— Почему я должен делить тебя с кем-то? Мне нужно все или ничего, Инна.

Пауза.

— Что ты готовишь?

— Картошку. С мясом. Сейчас будет готово. Погоди пять минут.

— Ты здорово смотришься у плиты.

Инна рассмеялась. Без особого энтузиазма.

— А где прислуга? Где наемные рабы?

— Никого нет. Не выношу чужих в доме. Они приходят, когда я сама им звоню.

Павел с восхищением разглядывал девушку.

— Не смотри на меня так.

— На тебя нельзя не смотреть. Ты восхитительна!

Павел обнял ее. Поцеловал. Ее губы, сперва холодные, потеплели и размягчились.

Павел прижал ее к себе, погладил по волосам.

Глава 19. Версия

Быстров сидел за своим столом. За столом Чернухина сейчас никого не было — он уехал в районный суд. С ходатайством от комиссии по делам несовершеннолетних на лишение родительских прав отца и матери Димы Сотникова.

Точилин сидел на диване в расслабленной позе, но лицо его выглядело напряженным.

Час назад они вернулись с квартиры, где было совершено новое убийство.

— Ну, — Точилин взглянул на Быстрова. — Что думаешь?

Капитан покачал головой.

— Пока ничего не думаю. Одно радует — с этим убийством Инна Нестерова не связана. Значит, ее можно оставить в покое.

Точилин встал. Сложив руки на груди, прошелся по кабинету.

— Но я очень надеюсь, что убийца связан с Бариновым.

Быстров раздраженно тряхнул головой.

— Слушай, хватит, а? Ты уже плешь мне проел. Ты зачем в Высокие Холмы приехал — расследовать убийства или под Баринова копать?

Следователь сел на подлокотник дивана.

— И то, и другое, — ответил он с ироничной усмешкой. — И если можно, без хлеба.

— Хватит! — Быстров поморщился. — Можешь хоть сейчас обойтись без шуток?

Точилин хохотнул, но, увидев отчаяние на лице друга, посерьезнел.

— Ладно, ты прав. Пора переходить к делу. Убита молодая пара. На собственной квартире. Почерк тот же, что и в деле Нестерова. Орудие убийства пока не установлено. Отпечатков пальцев нет, других следов тоже не обнаружено.

— А соседи что говорят?

— Никто ничего не слышал, не видел. То есть вообще ничего, — Точилин нахмурился. — Что странно. Первый раз в моей практике.

— А по-моему, ничего странного. Помнишь, что сказала соседка? Полгода назад Ольга и Артем выжили из квартиры владельца, отца Ольги. Соседи с тех пор их возненавидели. Вот и заболели глухотой и слепотой.

— Кстати, о старике, — Точилин снова поднялся и начал мерить комнату шагами. — Его нужно найти, если сам не явится. Потому что убийца проник в квартиру сам, его не впускали. А значит, у него были ключи от входной двери и от спальни.

— Думаешь, старик дал ему?

— Или убийца украл ключи и сделал копию.

Быстров провел рукой по волосам.

— Пока ничего не понимаю. Где мотив? Может, это кто-то из соседей решил отомстить за старика? Но как тогда это связано с убийством Нестерова?

— С убийством Нестерова связи, может, и нет, — Точилин прищурился. — А с Бариновым есть. Убитый, Артем Плетнев, работал на предприятии, которое принадлежит Баринову.

— Господи, это еще ничего не значит! — поморщился Быстров. — В городе два с половиной завода, и все они принадлежат Баринову.

— И работают очень плохо. Потому что служат лишь прикрытием для более важных дел. Баринов что-то затевает. Смерть Нестерова ему на руку. Он уже купил половину города, включая многих сотрудников твоего отделения, а скоро подомнет весь город.

— Тихо ты! — прошипел Быстров, косясь на дверь. В коридоре слышались голоса сотрудников. И, да, Быстров подозревал, что Точилин прав — многие из них продались.

Он взглянул на следователя. Тот скупо улыбнулся.

Глава 20. Златоцвет

Инна села напротив Павла. Тот смотрел на нее с улыбкой.

— Как у тебя получилось?

— Что?

— Остаться целым после того, как я… тебя сбила.

Павел медленно прожевал пищу. Посмотрел в окно.

— Ты придаешь этому слишком большое значение. Скажем так: моя способность к выживанию чуть сильнее, чем у других людей.

— И ты никогда не пытался выяснить, откуда это идет? Что с этим можно сделать?

— А зачем? Возможно, я обладаю неким даром. Ну и что? Он бесполезен. Денег на нем не заработаешь, карьеры не сделаешь, успеха и признания не добьешься. Да это и не дар вовсе, — его взгляд стал туманным.

— Почему?

— Я заплатил за него слишком большую цену. А разве за дары платят?

Павел покачал головой.

— Это, скорее, аванс… мне дали в долг. Я должен его вернуть.

— Когда? И кому?

— Не знаю. Когда я понял, что отличаюсь от других детей, страшно обрадовался. Но в следующую секунду испугался. Очень испугался.

— Можешь не говорить! — расхохоталась Инна. — Мне это знакомо. Мне с детства говорили, что у меня дар актрисы. Прочили большое будущее. Девочкой я наряжалась то ведьмой, то принцессой, разыгрывала перед гостями сценки. Мне нравилось, и все выходило легко.

— Но актрисой ты не стала.

— Да, — Инна рассмеялась. — Знаешь, почему? Я боюсь сцены! Мерзость, да? Я бы это преодолела, да просто незачем. У меня же все есть!

Павел помрачнел. Не глядя на нее, сказал:

— Я сказал, что не знаю, откуда эта способность. Скажу тебе больше: я делал и другие вещи… но я стараюсь забыть об этом. Потому что это слишком великая ответственность. Я ненавижу дар, и с радостью бы от него избавился…отдал кому-нибудь другому.

На минуту он погрузился в раздумья. Подняв глаза, с глубокой тревогой взглянул на Инну.

— Послушай меня. Ты должна рассказать мне, что случилось в тот день, когда убили твоего дядю. Кто убил его?

Инна побледнела. В глазах ее заблестели слезы.

— Я, — прошептала она. — Это я его убила.

Она рассказала Павлу все, что помнила. Что убийца спросил у нее разрешения убить дядю, и она сказала: «Да».

Девушка разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Павел встал из-за стола, обнял ее.

— Ты не виновата, — сказал он, гладя ее по волосам. — Он заставил тебя.

Инна помотала головой.

— Нет. Не заставил. Я просто испугалась, что Он и меня убьет. И… я действительно захотела, чтобы дядя умер. Втайне я давно желала ему смерти. Паша, это так ужасно!

Она прижалась к нему, положила голову ему на грудь.

— Я знаю, — сказал он. — Нестеров плохо с тобой обращался. Все в городе это знали. Вы самые известные люди в городе. Поэтому я так легко находил тебя, ища встречи. Ты всегда на виду. И именно по этой причине Он начал с тебя.

Инна подняла голову, посмотрела на Павла широко раскрытыми глазами.

— Ты знаешь, кто Он?

Павел нахмурился.

— В лицо — нет. Но знаю, зачем Он здесь. Чтобы убивать грешников, совершивших тайное преступление, и оставшихся безнаказанными. Инна, он не обычный человек.

Девушка нервно рассмеялась.

— О, да, это я уже поняла!

Павел сжал ее руку.

— Он не оставит тебя просто так. Это я тоже знаю. Он вернется. Идем со мной, Инна. Здесь ты не будешь в безопасности. Быстров и Точилин не защитят тебя от Него.

Инна с грустью усмехнулась.

— Да? А ты сможешь?

— Со мной у тебя больше шансов. Только я понимаю Его природу. Ты как-то сказала, что я похож на призрака. И Он такой же. Я это знаю, потому что встречался с Ним в прошлом. Он пытался убить меня. Но не смог.

Инна пристально посмотрела на Павла.

— Пытался убить тебя? За что?

Он отвел глаза.

— Сейчас не время говорить об этом. Тем более, что ты все равно не поверишь.

Инна высвободила свою руку.

— Я действительно ничего не понимаю.

Павел поднялся. Положил руки ей на плечи.

— Раз в сто лет некая сила вселяется в конкретного человека, чтобы вершить правосудие его руками. Этот человек убивает, а потом исчезает, и его никогда не находят. И даже памяти об этих событиях не остается. Не спрашивай, откуда я знаю. Просто поверь мне.

Инна с минуту задумчиво разглядывала его взволнованное лицо. Потом встала, и с серьезным видом сказала:

— Ладно. Некоторое время я поживу у тебя, — она оглядела кухню. — В Доме мне сейчас действительно нельзя оставаться. А там посмотрим.

Глава 21. У Павла

Инну поразила запущенность, свойственная жилищу одинокого мужчины, бедность убранства и убогость обстановки. Комнаты казались темнее и мрачнее, чем были на самом деле. На жестких расшатанных стульях нельзя было сидеть, не заработав мозолей. Инна боялась прикасаться здесь к чему-либо, не запачкавшись.

Несколько первых минут ее мучил запах чужого дома — запах гнилых досок, лука и чего-то тошнотворно-сладкого, как непереваренная пища. Но постепенно Инна привыкла к запаху и перестала его замечать, как уборщики цирка, вычищая обезьянник, не замечают вони.

Павел пытался быть гостеприимным, но у него получалось только быть суетливым и неуклюжим. Он явно не жаловал гостей. Инна сомневалась, что, кроме нее, за порог этого дома ступала чья-то нога.

И все же она быстро подавила раздражение. «Ладно. В конце концов, случалось ночевать в местах и похуже».

Инна как можно более спокойным тоном попросила дать ей женский халат и какие-никакие тапочки.

— Буду обживаться в твоих хоромах, — заявила она, ослепительно улыбаясь. На самом деле ей не хотелось разгуливать здесь в блузке и фирменных джинсах. Еще ей в голову запала странная идея, что, раз она прячется, нужно изменить внешность. Для начала — обрядиться в тряпье.

Павел вытащил из комода в прихожей стоптанные розовые тапочки, подал Инне черный халат с красными маками.

— Чье? — Инна взяла у него одежду.

— Жены. Бывшей жены, — поправился Павел, отводя глаза.

— Это которая умерла? — Инна подозрительно покосилась на халат. — Ты на память хранишь, что ли?

Павел промолчал. Инна пожалела о том, что сказала. Но и не подумала извиняться.

Павел кашлянул, разглядывая бледные розы на выцветших обоях.

— У меня есть белье. Дать?

Инна замерла перед дверью спальни.

— Нет. Я куплю, что нужно.

Она переоделась в халат. Немного великоват. Инна с удовольствием подумала, что жена Павла не отличалась стройностью.

Она приколола на затылке волосы. Посмотрела в зеркало. Улыбнулась самой себе, подмигнула. Спустя секунду это показалось ей глупым. Дом осуждал ее, проникал в сердце, менял оценки.

— Дура, — сказала Инна самой себе.

Павел стоял за дверью. Инна взяла его под локоть.

— Я теперь твоя жена, — объявила она. — Ну, сударь, ведите меня в опочивальню.

Они встретились взглядами и прошли в кухню, натянуто улыбаясь.

Инну неприятно поразило, что Павел дал ей чашку с отколотым краем. Вдобавок, к внутренней стороне чашки прилипла какая-то гадость — засохшее варенье.

— А у тебя других чашек нет? Эта какая-то… не такая.

Они начали спорить и быстро закипели. Павел бросил полотенце на пол, покраснев от гнева:

— Знаешь, что, милая моя? Здесь тебе не дворец!

— Вот как? А кто затащил меня сюда? Можно подумать, я сама напросилась!

Павел поднял полотенце.

— Как знаешь. Раз уж ты здесь, привыкай. Праздник закончился.

Он отвернулся.

Инна закрыла рот.

— Ничего себе заявочки, — пробормотала она.

Пока все для нее исчерпывалось протекающим бачком в туалете, отсутствием телевизора, газет и журналов.

Зато его дом был завален книгами. Учебники, монографии, психология, философия, фантастика, классика, оккультизм. Инна вяло пролистала «Униженных и оскорбленных», пока Павел готовил ужин. На третьей странице у Инны заболела голова из-за длиннот и отсутствия диалога.

Ужин оказался не так плох, хотя его никак не назовешь романтическим: жареная картошка с яичницей и сосисками, чай с бутербродами. В конце трапезы Павел и Инна ели свиную тушенку прямо из банки. Ужинали молча.

— Ты всегда на ночь так наедаешься? — спросила Инна. — Смотри, нам сегодня не спать!

Павел промолчал.

Инна разделась и легла в кровать. Хотя бы простыни свежие.

«Теперь будем трахаться».

Ей стало противно, как никогда не было.

Она ждала Павла, но он так и не пришел. Лег на диване. Вскоре послышался тихий свист его дыхания. Инна почувствовала странную благодарность.

Девушка повернулась набок и заснула под вой ветра за стеной.

Когда Инна открыла глаза, белый утренний свет струился между занавесками. Девушка наморщила лоб, рассматривая витиеватые трещины на потолке.

Несколько секунд понадобилось ей, чтобы вспомнить вчерашнее. Она в чужом Доме. У Павла. Он выкрал ее и утащил в подземное царство.

Некоторое время Инна прислушивалась. Если Павел дома, она притворится спящей.

Но ни топота, ни покашливаний, ни звона посуды девушка не услышала.

Всякий раз, вставая с кровати, Инна совершала неимоверное усилие. И всегда вставала в тяжелой депрессии, которую было просто необходимо залить алкоголем. Внутренние голоса Инна заглушала, включая телевизор или музыку. От боли и гложущей тоски Инну изо дня в день спасали многочисленные вечеринки, гулянки, лихорадочный секс. Только так. Окунуться в дурманящий водоворот. Не думать о завтра и забыть все вчера.

Но в это утро она с изумлением обнаружила, что совершенно спокойна.

На столе стояла холодная сковородка с остывшей яичницей, обернутый полотенцем чайник и накрытое тарелкой блюдо. Инна приподняла тарелку. Оладьи.

На столе записка. Корявым мелким почерком Павел написал:

УШЕЛ НА РАБОТУ И ПО ДЕЛАМ. ВЕРНУСЬ НЕ ЗНАЮ КОГДА. НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЛЮБИШЬ НА УЖИН, ПОЭТОМУ ПРИДЕТСЯ ЕСТЬ ТО, ЧТО ЛЮБЛЮ Я.

— А что ты любишь? — раздраженно спросила Инна. — Мертвых детей?

УШЕЛ НА РАБОТУ И ПО ДЕЛАМ. Если работа — не дело, то что — «дела»? Инна представила, как Павел бредет под дождем в черном плаще, перешагивая через лужи.

Девушка тряхнула головой.

Позавтракав, всерьез задумалась о том, чем заняться.

Она терпеть не могла быть у кого-то на иждивении. Решила отплатить Павлу за гостеприимство, т. е. прибраться.

Надев фартук, она нашла в чулане ведро, лентяйку, метлу и совок.

К полудню вымыла окна, протерла мебель. Ковры скатала и свалила в углу, твердо решив, что заставит Павла по приходу вытряхнуть.

Вытирая руки тряпкой, остановилась на пороге кабинета.

Кабинет — святилище любого человека. Здесь каждый прячет свои тайны.

Инна шагнула за порог. На цыпочках прошла к столу, вздрагивая от каждого шороха.

Что она рассчитывает здесь найти? Отрубленные головы мертвых жен?

Она обнаружила кое-что похуже.

На чистой поверхности стола лежала рукопись. Титульный лист специально оставлен лежащим так, чтобы любой, кто войдет, с порога мог прочесть:

ИСПОВЕДЬ ПРИЗРАКА.

Инна протянула руку и отдернула, когда внутренний голос завопил: НЕ ТРОГАЙ! ЭТО ЛОВУШКА!

Но отступать было поздно.

На счастье или на погибель, Инна перевернула страницу и начала читать.

Часть II. Исповедь Призрака

Паденье, совершенное в отчаянии,

Падение от непонимания

Разбудит новые надежды и мечты,

Которые — всего лишь возвращение

Бессмысленности, горя, пустоты.

За тем, что мы не можем совершить,

За тем, что мы не смеем полюбить,

За тем, что потеряли в ожиданье,

Придет лишь новое паденье и страданье.

У.К. Уильямс. «Патерсон».

«Я приехал в Новгород из Валдая. Мне только что исполнился двадцать один год.

Полгода я проработал сторожем в alma mater. Потом армия. После тяжких военных испытаний созрел и поступил в Новгород на юридический. Мне было все равно. Но престиж факультета много значил для матери.

Я сносно проучился первый курс. Приобрел трех друзей, одну подружку и кучу полузнакомых. Передо мной во всей красе встал вопрос пола. Главный Вопрос, так это называется. Я не искал ответ. Он сам меня нашел.

После окончания лекции я убирал в сумку учебники.

Подошел Кирилл из 4-й группы. Я дружил с ним, но не стремился в его свиту, чем вызывал досаду.

— Павлик, — сказал он. — Мы в пятницу на дачу собираемся.

Он замолчал с дружелюбной улыбкой.

— Кто — „мы“?

— Ну… мы… парни, девчонки… весь курс.

— Когда и где?

Я ничего не планировал на пятницу. Дал согласие с гордым видом, будто мое присутствие/отсутствие делает там погоду.

На дачу ехали на трех частных и одном автобусе. Часа полтора тряслись по ухабистым дорогам. Я сжался на заднем сиденье „москвича“ Кирилла, рядом с парнем кавказского типа, который пах омерзительно. Парень пытался заигрывать с девочкой, которая сидела от меня по левую руку. Та молча улыбалась и постоянно теребила край зеленой юбки в складку.

Вывалились из автомобилей, жадно хватая пересохшими ртами свежий воздух пригорода. Все засуетились.

Кирилл встретил мой взгляд, замахал рукой.

Он стоял возле „москвича“. Крокодилья пасть багажника открыта. Внутри — две багажные сумки беременного вида.

Рядом с Кириллом — высокая голубоглазая шатенка в синих джинсах и белом вязаном пуловере. Стоит очень прямо. Взгляд ледяной.

— Паша, помоги Тане вещи перенести.

Я повернулся к ней.

— Вы Таня?

— Да, — улыбалась она очень гордо. — А вы Павел?

Кивнув, я вытащил сумки. Каждая весила так, словно в них хранилось по разобранному на запчасти „Титанику“.

Я тащил сумки, отдуваясь, обливаясь потом.

Таня и Кирилл молчали. Я посчитал, между ними что-то есть.

Я не испытывал особого волнения или гордости оттого, что тащу ее чертовы сумки. Она показалась мне очень неприступной. Снежная Королева.

Вечеринка удалась. Кирилл был в ударе. Свита подыгрывала в нужных местах. Включили магнитофон. Девчонки танцевали, виляя бедрами.

Я сидел с краю стола между парнями, которых не знал. Имел полное моральное право молчать и напиваться в одиночестве.

Таня сидела с другого края, по диагонали от меня, в окружении подруг. Во время нарезания салатиков она была самой активной. Сейчас молчала с видом оскорбленного достоинства. Совсем не пила. Ни один парень не приглашал ее танцевать.

Кирилл изображал шута. Придумал пить на брудершафт. Начал составлять пары, смешивая людей. Отказать обаяшке никто не мог. Он сталкивал лбами людей, которые до сих пор плевать друг на друга хотели. В этом его заслуга перед человечеством. Скоро все перецеловались и разбрелись по комнатам, ради чего, собственно, и ехали.

Кирилл схватил меня за руку и, не долго думая, одним махом сблизил с Таней. Мы стояли у всех на виду, смущенные, каждый со своим стаканом. Я начал первым, т. к. был пьян.

— Таня.

— А? — она повернулась ко мне. В глазах тревога. Она осторожно дышала через приоткрытый рот. Снежная Королева боялась. Это было как прозреть среди пустыни.

— Выпьем, — просто сказал я. Таня нервно кивнула. Мы переплели руки. Выпили. Я — шампанское, она — апельсиновый сок.

— Почему ты не пьешь? — спросил я.

— Непьющая.

— Совсем?

— Совсем.

Таня так смело заявляла об этом. Я улыбнулся.

— Хорошая девочка.

Она опустила глаза.

Тут из угла послышались смешки. Мы одновременно вздрогнули. Кирилл и Компания показывали на нас пальцами. Девочки шептались и хихикали.

— Поцелуйтесь, ребята! — заорал Кирилл. Вскочил с бутылкой водки в руках, его схватили за руку, усадили.

Таня покраснела. Мы стояли бок о бок, как пристыженные школьники.

Сели на диван. Мы теперь как бы были вместе. Я хлопнул на грудь еще бокал — для храбрости.

Я не притворялся и ничего из себя не корчил. Таня тоже.

— Я учусь на втором курсе, — сказал я.

— Тебе восемнадцать?

— Двадцать два.

— Ты служил в армии?

— Да.

— Мой отец — генерал.

— Здорово.

— А твой?

— У меня нет отца.

— Извини.

— Почему ты извиняешься?

— Не знаю.

Я рассказал, как папаша бросил мамочку. Мне было семь лет. „Жаль“. Ненавижу его, сказал я.

Эстафета перешла к ней. Я с облегчением замолчал, принялся слушать ее хрипловатый сексуальный голос.

За беседой, совсем не тягостной, в отличие от большинства бесед, ухлопываю еще пару бокалов шампанского и чего-то покрепче. Голова начинает кружиться.

Таня говорит, будто со дна глубокого колодца. Голос звучит монотонно, обрывочно.

Она — генеральская дочка. Отец предоставил дачу, жрачку и выпивку (я, прости меня Господь, вспомнил тяжесть сумок). Ну конечно. Кто еще мог собрать такой стол осенью 1995-го? Только генерал, просиживавший задницу в штабе, пока юные призывники пачками гибли в Грозном.

Что было дальше, не представляю. Скорее всего, я ткнулся мордой в стол. Позорище.

Кирилл и Женя Астафьев взяли меня под белы ручки, и без разговоров, надругавшись над свободой личности, перенесли в одну из спальных комнат.

Наутро я как огурчик, даже причесываться не надо. Никакого похмелья.

Таня поздоровалась. Улыбнулась уже знакомой мне горделивой улыбкой.

Она начала громким, командным голосом руководить уборкой стола. Я сидел с банкой кока-колы в руке и наблюдал за уборкой. А на самом деле — за ней.

Мы проторчали на даче три дня. Остальные два запомнились тем, что теперь все, включая Кирилла, были пьяны. Трезвы только я, Таня и полная девушка с шепелявым выговором, в очках и со стянутыми на затылке тусклыми волосами. Мы втроем укладывали спать тридцать два пьяных лба.

Через пять минут по дому гремел храп, от которого тряслись стены. Мы втроем уселись в кресла. В камине трещали поленья.

Спустя полчаса девушка в очках сообразила, что мы с Таней что-то больно часто переглядываемся. Она, подобно многим некрасивым, сразу почувствовала себя лишней, ненужной. Вскочила, одергивая кофточку, и заявила, что ей пора спать. Таня горячо убеждала Олю, что та не мешает, все ее очень любят и желают только добра. Но Оля разобиделась не на шутку, и не дала себя удержать, чему я был только рад. Оля бросилась наверх, в спальню. Таня огорчилась.

Она молчала, глядя на пламя, что бросало яркие отблески жидкой ртути на ее горделивое лицо.

Я ерзал в кресле. Нужно было что-то предпринимать.

Но за полчаса я не выдавил из себя ни слова. Таня строгим голосом сказала, что пойдет спать. Я с досадой вынужден был признать, что утро вечера мудренее.

Мы поднялись по лестнице. Я следом за ней. Так получилось, что я пялился на нее сзади.

Наши спальни располагались по соседству. Мы сухо распрощались и повернули дверные ручки.

Я разделся, лег в постель. Рядом храпел кто-то, смердящий как хлев. На потолке корчились тени.

Я заложил руки за голову, и под оглушающий храп вонючего соседа начал мечтать о Тане.

Но перед тем как заснуть, я вновь вспомнил отца. Болотной водой в душу хлынула старая обида.

И ненависть.

Я мечтал найти его. Схватить за горло. И трясти, трясти, вытрясти из него извинения.

Может, именно из-за этих мыслей я вновь увидел сон, который видел каждую ночь, когда был ребенком. Сон нельзя назвать кошмаром, хотя он и пугал меня.

Я видел человека в черном плаще с капюшоном. В руке он держал судейский молоток.

Человек стоял в центре пустой комнаты с белыми стенами. Смотрел прямо на меня. Я это знал, хотя лица его не видел. Под капюшоном была непроницаемая тьма.

„Ты плохо себя вел сегодня?“

Его вкрадчивый шепот казался мне знакомым, хотя я не мог вспомнить, где слышал его.

Человек издал жуткий вой. Разорвал на себе плащ. Оцепенев от ужаса, я увидел — под плащом нет тела. Вместо груди и живота там бесконечное пространство. Посреди черноты кипело ледяное озеро. И в озере тонули люди. Тысячи людей. Время от времени их головы выныривали на поверхность, и безглазые лица разевали рты, кричали, моля о помощи. И я знал, что эти люди сделали что-то очень плохое. Человек в черном наказал их. Взял себе их души.

Комната, в центре которой стоял этот человек, начала сжиматься, съеживаться, как бы проваливаясь внутрь него…

Вздрогнув от ужаса и омерзения, открыл глаза. Утро. Тени на потолке исчезли, уступив место ярким солнечным зайчикам. Горло — наждак. Постель пуста.

Застегивая рубашку, вышел в коридор. Никого. Спускаюсь в гостиную. Людно, дымно, пьяно. В углу Илья Парфенов играет на гитаре „Я на тебе, как на войне…“, пытаясь подпевать. Его слушают с вниманием и восхищением, как любую бездарность.

Я взял журнал, сел в кресло в углу, потягивая колу.

Ко мне подошли две симпатичные девушки. Одну я знал. Аня спросила, интересный ли журнал.

— Я еще не читал.

Обе неловко рассмеялись.

— Я имела в виду — можно посмотреть?

Я пожал плечами. Дал ей журнал. Он был спортивный.

Другая, брюнетка с полным телом и большой грудью, интересовала меня гораздо сильнее. Ее звали Катя. Она стояла рядом. Ее вид был очень строгим. Я даже испугался.

— Ты любишь футбол? — спросила Аня.

— Да.

Тут Катя высунулась вперед.

— Хорошо играешь?

Я поморщился.

— Не очень.

— Просто увлекаешься?

— Да.

— Эта, — Аня указала на Катю. — Болеет за Италию.

— Там Паоло Мальдини, — Катя смущенно засмеялась.

Я чопорно кивнул. Попытался уйти в себя. Девушки вернули мне журнал, и отошли в другой конец комнаты. Я решил, что не понравился. Взглянул на Катю. Она опять напустила на себя строгость розы. Я словно кололся, глядя на нее.

На диване сидела Таня. Ее подруги ушли куда-то с мальчиками. Я подсел рядом.

— Чего загрустила?

Таня агрессивно взглянула на меня.

— Я не загрустила.

— Почему ты одна? Почему не с мальчиком?

— Мне не нужны мальчики, — гордо сказала Таня, и непоколебимым движением взяла яблоко. — На первом месте — учеба.

Я улыбнулся. Мы молчали.

Это было Испытание Молчанием.

Неловкость так и не пришла.

Вечеринка подошла к концу. Наступили студенческие будни, а с ними — октябрьские холода, бегство птиц, деревья, убого тянущие к небу кривые руки.

По коридору факультета идет Таня. Красивая, яркая. Ловит мой взгляд.

— Привет.

Я вдруг понимаю, что не могу смотреть на нее. Чьи-то могучие руки тисками сжимают мне виски, и отворачивают голову. Словно Некто хочет свернуть мне шею.

Отвожу глаза и вместо приветствия бормочу под нос. Скольжу мимо. Сердце бьется. Мне в смущении кажется, это видит весь мир, хотя никому нет до меня никакого дела. Таня-то точно заметила. Но Она проходит мимо горделивой походкой.

Мы несколько раз встречались в коридорах. Ничего особенного. Привет-привет, пока-пока. Но мне в этом „пока-пока“ чудилось нечто неземное. Всякий раз, как я Ее видел, сердце радостно билось в неописуемом восторге, в котором смешались, кажется, все чувства человеческие: страх, радость, нежность, желание. Мир окрасился в яркие тона. Я везде видел Ее. Отовсюду мне чудились Ее прекрасные глаза.

Мы с Таней оба из провинции и оба любим читать. Я видел в этом Знак Судьбы. Такой же верный и непреложный, как сила земного притяжения.

Я ничего не ждал и не просил. Я был благодарен Ей только за то, что Она дышит, ест, пьет, ходит по этой грешной земле, такая чистая, что цветы, леса и прекрасные сады расцветают там, где Она ступает.

Быстро обнаружился факт — люди мы совершенно разные. Эта находка разочаровала обоих и привела к трехнедельному кризису в отношениях…»

Инна пробежала глазами несколько страниц. Свиданки-гулянки, бла-бла-бла.

«Мы, совершенно неожиданно для себя, оказались в моей комнате.

Я вел Таню за руку на четвертый этаж. Стараясь не думать о том, что произойдет (лучше бы не происходило!). Отвлекался на все, что можно. Впивался взглядом в белые стены, потрескавшийся потолок, стертые ступеньки. Я словно впервые увидел лестничные пролеты второго, третьего, четвертого этажей. Подмечал такие детали, вроде щитков с надписью ОГНЕОПАСНО, которые ранее как-то проходили мимо. Бог мой, о чем я думал, поднимаясь по этой лестнице день за днем?

Таня шла за мной следом, улыбалась. Ее щеки горели. И Она говорила. Не умолкала ни на минуту.

Но вот она, дверь с номером 87. Я дрожащими руками вынимаю ключ, с третьей попытки вставляю в скважину (Бог мой, какая аллегория!), открываю дверь.

Слава Богу, я вчера прибрался… первый раз за полгода. Таня плещет словами, разматывая белый шарф с тонкой шеи. На моем лице выражение глубокой сосредоточенности. Надеваю куртку.

— Куда ты? — тревожно спрашивает Таня.

Я хочу сказать: „Сейчас“, но не могу выдавить ни слова. Глотка пересохла.

Выбегаю на улицу, мчусь в универмаг. Покупаю торт, бутылку красного и банку пива.

У входа в общагу быстро высасываю пиво. Сердце утихло, зато в голове зашумело. Шум прибоя — далекий, тихий, будто из-за прикрытой двери душевой кабины.

Поднимаюсь в комнату, где оставил Таню трепетать от страха.

Разлил по бокалам вино. Взял в руки свой, другой подал Тане. Она нервно улыбнулась. Помотала головой.

— Надо, — сказал я. Таня взяла бокал.

Шумно выдохнула и, с неожиданным умением, словно опытная посетительница баров, хлопнула на грудь. Закашлялась.

— Ой, — сказала она, смеясь.

— Что бы сказали твои родители, увидев тебя сейчас?

Таня улыбнулась — смело и гордо.

— Они не знают, что я здесь.

Я встретил ее взгляд. Отставил бокал. Стук раздался в неожиданно звонкой тишине, как выстрел из Царь-пушки.

— Выключи свет, — хрипло попросила Таня. Я щелкнул выключателем. Вечер уже взошел на трон, но огни фонарей таращились в комнату. Я подошел к окну, в полумраке бедром задел стол (набил синяк). Задернул занавески. Подошел к Тане. Она дышала очень тихо.

Я положил руки ей на плечи. Таня смотрела испуганно, выглядела очень ранимой. Ее плоть была мягкой, почти таяла под ладонями.

Я осторожно снял кофточку. Стараясь не касаться ее тела. Когда случайно коснулся тыльной стороной ладони, Таня вздрогнула.

В темноте я нашел ее глаза.

— Ты как?

— Нормально…

— Все будет хорошо, — прошептал я, целуя ее лоб. — Не бойся.

Она слабо улыбнулась.

— Ты слышишь? — спросил я, наклоняясь к ней.

— Что?

— Шум прибоя, — сказал я, и накрыл ее губы своими.

Мы забыли все, наши жалкие намерения дотянуть до первой брачной ночи, ее родителей, пустые лица друзей и подруг, которые истлевали, гнили в саркофагах убогой Повседневности.

Мы прилегли. Пружины ржавым скрипом объявили протест.

Что я могу сказать? В тот день ничего не было. (Инна, сидя на полу, двенадцать лет спустя, расхохоталась. „Павел… Герой-любовничек!“) Таня испугалась и была неподатлива. Мы как-то забыли, что мы пара, и какая огромная у нас любовь. Знамя Любви, которое мы несли на всеобщее обозрение, такие надутые индюки при дневном свете, в непроницаемой темени поникло, повисло на тросах жалкой тряпкой.

Мы просто лежали на боку, лицо к лицу, соприкасаясь лбами, гладили друг друга, будто привыкая.

Через час мы встали, оделись, включили свет. Разговаривали чужими голосами. Пили чай с тортом, вкусом напоминающим дом из картона.

В следующий раз Таня разделась сама.

Может быть, потому что в прошлый раз мы разведали местность, в тот вечер все пошло как по писаному.

Я натянул резинку, которую Таня молча вложила мне в ладонь.

Лег на Таню, просунув колено между ног. Мне все казалось, кто-то сверлит взглядом спину. Сейчас дверь слетит с петель и в комнату, улюлюкая, рассыпая конфетти, с воплями „Сюрприз!“ ворвутся наши однокурсники. Потом это прошло.

Таня лежала подо мной, отвернув лицо в сторону. Я вошел в Нее, с некоторым сопротивлением. Начал двигаться в Ней, испытывая неловкость, какую испытывает человек посреди огромного зала, полного незнакомцев.

Спустя какое-то время Таня повернула голову, посмотрела в глаза.

— Ты очень красива, — сказал я.

После этих слов Таня начала осторожно двигаться в моем ритме. Потом мне надоело, да я уже еле сдерживался. Я попросил Ее лечь на меня спиной.

Я направлял нас обоих, ощущая прессом горячую гладкую спину.

Какая у тебя гладкая кожа, прерывисто прошептал я. Ты прекрасна, Таня. Моя Королева. Моя Богиня. Мы задергались быстрее. Я простонал, кончил и облегченно выдохнул. Поцеловал Таню в плечо, Она слезла с меня. Все действо, с пыхтением и сопением, заняло чуть больше десяти минут.

Никакого слияния душ я не заметил. Таня, судя по глазам, тоже.

Мы вяло оделись, зажгли свет, по очереди сходили в душ. Таня поехала домой. Я не провожал.

Месяц спустя вошел в аудиторию, тоскливо озираясь. Настроение было препаршивое. Таня вчера позвонила: надо срочно, ехать на поезде в Воронеж, к бабушке. Голос Тани был полон тревоги. Я не стал ее допрашивать. Про себя решил, с бабулей что-то серьезное.

Сел за парту. На соседнем ряду девичник. Оля, которую встречал на даче, Аня и Катя. Катя сидела ко мне спиной. Строгость покинула ее. Она расслабилась, движения были очень плавными и красивыми. Она возбужденно говорила низким, сексуальным голосом. В ней проглядывало что-то тщеславное.

Я тоскливо смотрел на Катю, бессознательно раздевая ее взглядом. Между легким свитером в бело-голубую полоску и верхом джинсов я видел голую спину. Из-под джинсов торчал край белых кружевных трусиков. Катя говорила, изгибалась, наклонялась вперед. Ее спина была очень прямой, гибкой, с гладкой кожей. Я не мог поверить, что спина может быть такой красивой.

Катя встала, взяла стул и поставила рядом со мной. Это было неожиданно. Мне казалось, она никогда не приблизится ко мне даже на расстояние выстрела. А тут она, ее черные глаза, черные блестящие волосы, гибкое тело — все рядом. Только руку протяни. Я почувствовал, словно густо намазанные дегтем, пылают лоб и щеки.

Вышел в коридор. Сердце стучало в клетушке груди. Я испытывал восторг и радость обретения, ибо обрел страсть. И боль, и страх, и ненависть к Кате, потому что теперь она что захочет, то со мной и сделает. Я буду скрывать, что у меня на душе, и ни черта не скрою.

Остаток дня провел в горячке. Не спал ночью. Безумство повторилось на следующий день. Я везде встречал Катю: в коридорах, в столовой, на крыльце среди курящих. Я словно притягивал ее.

„Нельзя, нельзя“, думал я без конца, как полоумный. „Таня… Таня, ТАНЯ. Она — мое счастье, моя страсть, моя любовь“.

Но все было напрасно.

Я хотел большего. Я жаждал получить ВСЕ!

В первые минуты пожар легко потушить. Что я и сделал: пришел в комнату, сел за стол и написал на листке: ХОЧУ КАТЮ ДУБРОВСКУЮ. Начал выписывать все свои желания. Стать богатым и знаменитым, стать писателем, съесть шоколадный торт, познать Истину, пожать лапу Джону Леннону (интересно, как бы я сделал последнее?). Я увлекся, исписал двойной листок. Щеки остудились. Прочитал первую строчку и ничего не почувствовал. Сердце утихло.

В дверь постучали. Я вздрогнул и скомкал листок.

Дежурная по этажу: Покровского вниз. Зачем? Телефон.

Радостный голос Тани поверг меня в буйный восторг. Я чуть не пустился в пляс с трубкой, прижатой к уху.

Таня счастлива: с бабушкой все в порядке. Врач сказал, ничего серьезного. Прописал ингибиторы и диуретики.

— Чего?

— Диуретики.

— А-а, — я нахмурился. Что-то я об этом слышал от приятеля-медика. Не мог вспомнить.

— …Я рассмеялась и сказала врачу… знаешь, молодой такой? Ну, ты не знаешь. Сказала, что все будет в порядке, а бабушку я в обиду не дам.

— Молодец. Домой-то собираешься?

Я чувствовал сквозь трубку, что это „домой“ для Нее, как и для меня, означает что-то теплое, большое, мягкое.

— А как же! Небось, скучаешь? Извелся весь?

— С ума схожу!

Спустя неделю мне позарез понадобилось ехать в Валдай. Я оставил мать одну, все хозяйство на ней. Нехорошо.

— Что-то мы с тобой все время в разъездах.

Я сказал это, насмехаясь. Таня на полном серьезе предложила ехать со мной.

— Как раз случай… мы же все равно должны будем сказать… ты понимаешь.

Улыбаемся до ушей.

Пока шли к дому по узким, выпуклым валдайским улочкам, я рассказывал Тане о детстве, показывал знакомые места.

Мать приняла нас тепло. Я не предупреждал ее, но в прошлые приезды рассказывал о Тане. Мать смекнула, откуда ветер. Она взглянула на Таню, прищурившись и отклонившись корпусом. Таня кашлянула, горделиво улыбаясь. Мать улыбнулась сухими губами. Вокруг глаз собрались морщины.

— Проходите.

Сухо кашляя, прошла в коридор. Ее дыхание вырывалось из легких со свистом и хрипами.

Посидели хорошо. У матери было много недостатков, но она искренне любила молодость, и доверяла мне. Если я решу жениться, она слова не скажет.

С Таней они быстро спелись. Я сидел молча, подперев голову рукой, переводя взгляд с одной на другую. Мать расписала меня во всех красках: какой я хороший, ласковый, заботливый. Всегда-то помню, звоню, пишу письма, говорю ласковые слова. Я возмущался, спорил. Таня сидела прямо-прямо, гордо улыбаясь. Во время разговора поглядывала на меня. От шампанского ее глаза блестели, а щеки рдели. Она искала под столом мою ладонь, и коротко пожимала тонкими пальцами.

После мать ушла к соседке, черт его знает, за какими-то семенами.

Мы с Таней сидели на кухне. На плите пыхтел, разгораясь злобой, чайник с раздутыми, покрытыми копотью боками. Мы молчали, улыбаясь непонятно чему, как больные синдромом Дауна.

Я смотрел на Таню. Ее глаза сияли.

Вдруг, непонятно с какого перепугу, внутри меня чужой, холодный голос прошептал: „Улыбайся, улыбайся… недолго осталось“.

Таня увидела выражение моего лица. Улыбка исчезла.

— Милый… что-то не так?

— Все так, — сказал я мертвым голосом.

Встал и вышел в залу. Подошел к окну. Тающий апрельский снег стекал ручейками в грязные канавы.

Хоть убейте: в самые трогательные моменты во мне просыпается этот холодный голос (теперь-то я знаю, чей). Мы сидели, все прекрасно, романтично до слез. А я вдруг увидел нас со стороны. Словно глазами самой Жизни. Увидел нас глупыми, наивными, с идиотскими улыбками. Я осознал, что мы умрем. Рано или поздно истлеем, с нашими чувствами и „великой любовью“ (в самом деле, очень хорошей, искренней). Вот мы сидим, гордые собой, и до нас миллионы людей так сидели, и после нас столько же будут сидеть, воображая друг друга, любя призрак.

Таня подошла. Положила ладонь на плечо.

— Милый, что случилось?

— Ничего, Таня, — отчеканил я, глядя на таянье снегов. — Причина не в тебе.

„Тебя ведь это интересует?“

Таня посмотрела на меня с тревогой.

Вернулась мать. Общество оживило ее: исчезла бледность, она много улыбалась. В последний раз я видел ее такой пять лет назад.

Снова чай, торт, разговоры. Вечер прошел очень трогательно. Я так надулся чаю, что под конец едва встал со стула.

Поздно вечером убирал со стола. Вошла мать. Пошатнулась, схватилась за косяк.

— Я вам постелила в комнате.

Она села на стул, улыбнулась. Посмотрела на меня восхищенными глазами, покачала головой.

— Вырос, — сказала она. Закурила.

Я понес торт в холодильник. Кухня настолько узкая, что между коленями матери и столом осталось пространство в три ладони. Я прошел мимо, изо всех сил стараясь не задеть бедром ее колени.

Вернулся. Начал смахивать крошки. В воздухе повисло тягостное молчание чужих людей. Мать встала и протянула руку за чайником. Я повернулся, вытирая руки тряпкой. Она, улыбаясь, взглянула на меня. Вот он. Великий момент. Я стоял вплотную, и вполне мог преодолеть пропасть. Обнять ее.

Прошли секунды. Ничего не произошло. Ее улыбка поблекла. Мы снова молча занялись каждый своим делом, стараясь не касаться друг друга.

— Спокойной ночи, сынок.

— Спокойной ночи, мама.

Через три года она умрет от рака. Меня не будет рядом.

Таня прижалась ко мне. Сквозь ночнушку я чувствовал жар ее тела.

Мы молчали, слушая вой ветра за призрачной стеной. Нам было тепло и уютно, как двум щенятам в корзинке.

— Тань, — позвал я шепотом.

— А?

— О чем задумалась?

— О бабушке.

— И чего?

— Все будет хорошо. Я чувствую. Вот здесь.

Она взяла мою ладонь и прижала к левой груди.

— О да. Я тоже чувствую.

— Молчи, дурак!

Мы улыбнулись.

— Я больше не оставлю ее. Буду ездить каждую неделю.

— Ты тревожишься сверх меры. Все будет в ажуре.

— Я знаю, Паша. Просто к слову пришлось.

— Ты слишком много думаешь о других. Заботься о себе, люби себя.

— Я девушка сильная…

— Ты слишком сильная. Я хочу, чтобы ты была послабее. Будь слабой.

— Сейчас… попробую…

— Будь беззащитной, застенчивой. Скажи, что тебе нужна моя защита.

— Мне нужны твои губы, любимый.

Во мраке я нашел ее жаркие губы.

— Мы ведь никогда не расстанемся?

— Никогда. Мне, кроме тебя, никого не надо! Ты — предел всех моих желаний.

— И ты, любимый.

Мы уснули.

На следующей неделе я встретил Таню в университетском коридоре. С ней Катя.

Они дружили.

Я молча стоял рядом. Близость Кати, ее резкие манеры и вульгарность убивали меня. В конце концов она заметила кого-то в толпе. Резко замахала рукой, рассмеялась и оставила нас вдвоем.

Таня взглянула на меня.

— Ты чего такой бледный?

— Я болен, — сказал я, глядя — Катя пошло смеется в толпе друзей.

— Ты почему молчал? Катя обиделась. Тебе следовало быть повежливее.

Через два дня мы с Таней собрались в кино. Фильм? Не помню. Помню, был конец апреля, и появились почки, и снег растаял, и грязь запеклась коркой, а вода в лужах стала теплой.

Я сказал Тане, что железно достану билеты.

В спускался по лестнице в фойе университета. Раздраженный. Искал Таню, чтобы сказать — билетов нет. Человек, который обещал достать хоть со дна морского, подвел.

У гардероба увидел Аню. Она помахала рукой. Подошла с улыбкой.

— Ты чего такой хмурый?

— Да вот, собрались с Танькой в кино, а билетов нет.

— Я знаю девушку, у которой есть.

Она сказала это с каким-то плохо скрываемым торжеством. Глаза заблестели. Я так понял позже, они целый заговор против Тани придумали. И я поучаствовал. В главной роли.

Она отошла и вернулась с Катей под ручку.

Катя достала билеты.

— Мне не с кем пойти в кино, — сказала Она, краснея и смущенно встречаясь взглядом с Аней. — Ты не знаешь, с кем бы мне пойти?

Я смотрел на нее, такую близкую — воплощенная мечта.

— Подожди, — сказал я, не узнав голоса.

Таня, сидела, спрятав лицо в ладонях. Ее плечи тряслись.

Она отняла от лица руки и отчужденно посмотрела на меня.

— Что случилось?

— Бабушка… Ухудшение.

— Ухудшение чего?

— Сердечной недостаточности, — Таня вновь разрыдалась. — Я должна ехать в Воронеж.

Она подняла мокрые глаза.

— Ты со мной?

Я не ответил. Не сел рядом, не обнял, не утешил.

Вышел и сказал Кате, что пойду с ней.

Итак, я позволил Кате соблазнить меня. Забыл Таню, ее глаза, ее робость и дерзость, уверенность и страхи. Мягкость ее волос под ладонью. Все это перестало интересовать меня в одночасье. Рухнуло в бездну, в омут карих Катиных глаз.

Это произошло в темной спальне. Жаркий, влажный летний воздух через окно проникал в комнату, оттого простыни были совсем сырые.

В жаркой тьме страстно горели Ее глаза.

О боги! Ее темные блестящие волосы! Ее совершенно вылепленное лицо с капризным изгибом губ. Ее гибкое округлое тело, такое горячее под моими ладонями!

Я все еще не забыл Таню. Какая-то часть меня еще рвалась к ней, не такой красивой, но гораздо более тонкой, простой и благородной.

В ушах эхом звучал ее доверчивый голос. Я помнил голубые глаза, нежные и умные.

Но она была в Воронеже. В тысяче километров к юго-востоку от этой комнаты. И рядом была девушка, которую я возжелал всей своей порочной натурой.

Утолив первый голод, я с удовлетворенным вздохом откатился на спину. Прикрыл глаза. Мои мысли уплыли далеко. Катя резким голосом позвала меня. Убедившись в полном моем внимании, успокоилась. Улеглась рядом. За окном орали сверчки. Лунный свет пробивался в комнату сквозь паутинные завесы.

Томно улыбаясь, Катя потянулась.

— Хорошо-то как.

Я погладил ее плечо. Но „хорошо“ означало вовсе не то, что я думал.

— А все-таки я Таньку на…бала. Я победила. Победила!

Она увидела выражение моего лица. Села на постели. Красивое лицо исказилось.

— Что ты уставился?

Я приподнялся на локтях. Нахмурился.

— Что-то я не понял про Таньку. Про какую Таньку ты говоришь? Про Антипову?

— Какое тебе дело?

Я молча смотрел Ей в глаза. Катя передернула плечами.

— Ну да, про нее. Ты же с ней гулял.

На ее лице заиграла тщеславная улыбка.

Я поморщился.

— Не понимаю, зачем сейчас говорить о ней.

— Потому что раньше ты был с ней, а теперь со мной.

— Конечно, я с тобой, — я нетерпеливо облизнул губы. — Но почему я с тобой?

— Да? — Катя с насмешкой смотрела на меня. — Почему ты раньше был с ней, а теперь со мной?

— Потому что люблю тебя, — слегка раздраженным голосом ответил я. — А ты любишь меня. Разве нет?

Катя, запрокинув голову, расхохоталась. Но, заметив мое озадаченное лицо, придвинулась и, перебирая пальцами мои волосы, сказала:

— Конечно, я тебя люблю, глупый мальчик. Так люблю, что увела тебя из-под носа у паршивой зазнайки. Как она всегда меня бесила! Вечно сует свой нос во все споры, без спроса высказывает свое никому не нужное мнение. И вечно лезет со своим сочувствием и помощью. Но теперь-то все увидят, кто лучше. На этот раз самая умная, смелая и благородная Танечка проиграла!

Катя снова расхохоталась, показывая белые жемчужины зубов. Мне стало неловко.

— Давай сменим тему, — сказал я.

Я потянулся к Кате, мы слились в поцелуе. Я вдыхал душистый аромат Ее волос. Мой язык ощутил влажность Ее зубов, двинулся дальше, пощекотал небо. Отстранившись, я секунду просто любовался Ею. Она смотрела на меня своим пытливым, насмешливым, страстным взглядом. О, найдет ли мое сердце покой? Я пил Ее, пил и не мог напиться, не мог утолить жажду. Я жрал, жрал Ее тело так, что слюна текла по подбородку, но не чувствовал насыщения.

Спустя несколько минут мы отвалились друг от друга, усталые солдаты на полях любовных сражений. Запыхавшиеся, но счастливые. Ночь была тиха и спокойна.»

Инна прошлась по комнате, устало потирая лоб. Стало холодно. Она обняла себя за плечи.

Девушку угнетало чувство вины, какое бывает у человека, который заглянул в замочную скважину чужой спальни. Но при этом ее разбирало любопытство. И этот дневник…

«Вот ты какой, Павел», думала она.

Внутренний голос снова шепнул Инне, что нужно прервать чтение, бежать прочь из кабинета, от этих мемуаров, от чужих тайн.

Но она сама не заметила, как пожелтевшие от времени листы вновь оказались у нее в руках.

«…Нам было ослепительно хорошо, как только может быть хорошо юным мужчине и женщине на этой земле слез. Я не вспоминал Таню Антипову, лишь в самый яркий момент извержения, когда горячая, как лава, сперма потекла по бедрам и животу самой прекрасной девушки курса, перед внутренним взором на миг всплыло лицо Тани. Печальное, с глазами, полными неземной тоски.

Я проявил выгодное мне самому здравомыслие и сказал себе, что Таня вовсе не несчастна. И не думает обо мне. Что я — самая важная на Земле персона? Таня — девка хоть куда. К тому же обеспеченная.

В любом случае, я не могу отвечать за ее счастье. Каждый сам кует свою судьбу.

На следующей неделе я шел по университетскому коридору в потоке студентов. Голова раскалывалась, мышцы были вялыми. Я провел с Катей весь уик-энд и обе ночи.

Я остановился, прижимая к груди учебники по уголовному праву и КПЗС. Почувствовал между лопаток чей-то взгляд.

Таня. Она шла в зеленой вязаной кофточке и простой льняной юбке до колен, но показалась мне неизмеримо прекрасной. Мое лживое и слабое сердце, чуткое к женской красоте, сжалось. Несмотря на то, что я предал ее любовь и собственными руками разрушил все, что между нами было. Я тогда еще не знал, что ничего, подобного нашему красивому роману, этой чистой невинной любви, такой безоглядной, всепоглощающей — ничего такого больше в моей жалкой жизни не будет.

Ее темные волосы волнами спадали на плечи и грудь. Она смотрела прямо. Прошла мимо, обдав сладковато-мускатным ароматом духов (шлейф еще долго тянулся за ней). В этот миг мое горло пересохло, сердце остановилось, ноги одеревенели. Она не сказала ни слова.

Я постоял несколько секунд, глядя ей вслед. Мое сердце вспомнило, что надо работать, заколотилось как полоумное. Прямо с цепи сорвалось.

Я двинулся своей дорогой, тяжко переставляя ноги. Не потому что минуту назад жутко перепугался. Не потому что то была девушка, которую я двумя неделями раньше любил всей душой, больше жизни (и какая-то часть этой пожирающей меня любви еще таилась в душе). О, если бы она подошла ко мне, схватила за руку, сказала: „Будь со мной, беги со мной куда угодно, на край света!“ Я бы — в тот миг — послушал зов сердца.

Поздно. Таня смирится. Будет переживать, кусать ногти. Будет всем говорить, какой я подонок (в моем случае это, совершенно случайно, окажется правдой). И все.

Об этом я думал на лекциях. Но не подошел к Тане. Я теперь боялся ее, ибо имел перед ней вину, и потому тихо ненавидел. Все в ней теперь раздражало: ее внешность, от которой я трепетал ранее, ее выговор, манера одеваться, ее резкость и простота. Я нарочно пробуждал в себе эти чувства, словно ковырял открытую рану.

Но для меня начался новый, счастливый период. Катя, Катя! Что за божественное создание! Как я желал, как трепетал! И я Ей нравился.

Она вряд ли осознавала глубины моей духовности, но в полной мере прочувствовала мою страсть. Я шептал Ей те же слова, что и Тане, выполнял любую прихоть и всегда приходил на помощь. Я стал рабом женщины.

В наших фамилиях было созвучие, в чем я нашел Знак Судьбы.

Через два месяца Катя познакомила меня с родителями. Мы преподнесли сюрприз: объявили помолвку.

В ту минуту я был готов выпрыгнуть в окно пятого этажа, лишь бы не видеть их бледные перекошенные лица. Будущий тесть рассвирепел. Все начали орать. Катя стояла за меня горой, будто Сталинград обороняла. Иван Петрович брызгал слюной и стучал кулаком по столу. Мать поглядывала на меня с виноватой улыбкой. Я же сидел в уголке, готовый провалиться в ад. Однако мы меня отстояли, и к полуночи, когда закончилась склока, было решено, что жить будем на квартире Катиного брата, который как раз женился и переехал за город.

Я ушел из университета. Катя нанялась в отцовскую фирму секретаршей.

Тесть и теща помогали деньгами. Иван Петрович обещал меня пристроить куда-нибудь, что было затруднительно, ибо я был ни на что не годен.

Новоселье справляли всем курсом. Катя была весела и счастлива. Вечный пессимизм и строгость покинули ее. Даже потом пришлось сводить ее в уборную. Я держал голову возлюбленной над раковиной, убирал волосы, пока блевала. Волосы у Кати были сильные, блестящие, я не хотел, чтобы они запачкались рвотой.

Я сидел на диване с краешку, рассеянно отпивая из бокала, презирая и ненавидя пьяных гостей — поющих, сплетничающих, жрущих консервированные салаты, которые Катя с тещей заготовляли все лето, как проклятые.

Встал с бокалом в руке. Катя, раскрасневшаяся, с расстегнутыми верхними пуговицами полупрозрачной блузки, вовсю распевала пьяным голосом: „Видно не судьба-а-а…“ Пела она хорошо.

Я двинулся через гостиную. На пестром ковре танцевали раздувшиеся трупы однокурсников.

У стены — Таня.

Я замер. Она встретила мой взгляд.

Обменялись приветствиями. Привет-привет. Все, как и раньше, подумал я. Эта мысль имела горечь лимона.

— Выглядишь потрясающе.

Она действительно выглядела лучше, чем когда-либо.

Но я не знал, стала ли она счастливее. Меня это все еще волновало.

— Как тебе вечеринка?

Таня оглядела склеп, полный мертвых однокурсников, на секунду взгляд голубых глаз остановился на Кате, которую, как говорится, разобрало вовсю.

Таня усмехнулась.

— Веселюсь на всю катушку.

Это звучало банально. Мы замолчали.

— Погуляем?

Она кивнула.

Пересекла комнату, протиснулась к хозяйке. Катя, увидев подругу, вскочила со стула, восторженно засюсюкала. Таня что-то сказала ей на ушко. Катя просияла и бросилась Тане на шею. Девочки расчмокались.

Таня прошла мимо меня в коридор. Я взглянул на Катю. Та пила на брудершафт с каким-то смазливым холуем с серьгой в ухе.

Я молча вышел вслед за Таней, помог надеть пальто, подал шарф. Таня встретила в зеркале мой взгляд, по-мальчишески подмигнула и показала язык.

Мы гуляли по парку у стадиона. Ветер метал над дорожками опавшие листья. Солнце бросало через слой облаков жидкие снопы лучей.

Таня схватила меня за руку.

— Мы здесь гуляли, — сказала она, наморщив лоб, будто борясь с тяжким недугом.

Шли молча, и на проклятие вышли к университету.

— Я не могу, Паша, не могу, — Таня прижалась ко мне. Я неловко обнял ее. Она смотрела на меня снизу вверх огромными глазами, полными слез. Меня, убивало, как ее холодность уступала место детской беззащитности.

— Это место… ты… я… Мне как будто пришили оторванную ногу. Всякий раз, как здесь прохожу, болит, крутит и ломит.

— Таня… все кончено.

— Почему?

Я молчал, опустив голову. Мои плечи поникли.

— Шум прибоя. Помнишь?

Я медленно покачал головой. Поднял глаза.

— Я изменился, Таня. Я теперь… Призрак. Все светлое во мне умерло.

Мы смотрели друг на друга. Мне показалось, Таня удаляется, уменьшается, или я растворяюсь, просачиваясь сквозь трещины в асфальте.

Я кинулся к ней.

— Беги со мной. Пропадем вместе!

— Пропадем?

— Прыгнем с обрыва!

В темной комнате мы пытались вернуть невозвратимое. Так дуют на тлеющий уголек, реликт пожара, который уничтожил лес тысячелетия назад. Дуешь, пока голова не заболит, и — ничего.

В один безумный миг мне показалось, в самое пекло, в мгновение всепоглощающей страсти, ослепительный свет охватил нас, озарив комнату, стены, потолок в трещинах, застывшие силуэты мебели. Вспыхнул на секунду, и погас вместе с жалобными и страстными стонами, вздохами облегчения, криками отчаяния.

Пережидая шторм в ветхом сарайчике, в теплой постели, мы тяжело дышали. Волна стыда и буйной, мстительной радости охватила обоих.

— Паша, — прошептала Таня сытым голосом. — Сейчас… погоди…

Я, не сказав ни слова, встал, оделся, взял куртку и вышел из квартиры, тихо притворив дверь. „Собачка“ замка мягко щелкнула.

Катя, помятая, с волосами, упавшими на лицо, убирала посуду. Складывала горками в раковину, на разделочный стол, на подоконник.

Я подошел со спины, обнял за плечи.

— Где ты был?

— Шатался. Тебя здесь не съели?

— Как видишь.

Мы разговаривали как чужие.

— Славно повеселилась?

— А ты? — Катя повернулась. Посмотрела мне прямо в глаза. Мне показалось, с подозрением. Я отвел глаза.

Мы с Катей сложили стол, отставили к стенке. Гостиная сразу стала убогой.

Развалясь на диване, я щелкал пультом, устало подперев рукой голову.

Подошла Катя. Наклонилась, коснувшись полной грудью моей шеи. Жарко прошептала на ухо:

— Милый, идем в постель.

Я вскочил. Пьяно рассмеявшись, Катя начала раздеваться.

Мы с Катей вступили на минное поле семейной жизни (скорее, подобные союзы следовало бы назвать семейной смертью), совершенно не зная друг друга. Мы были абсолютно разными. Пока сила страсти удерживала нас, это было незаметно.

Ах, нам бы признать ошибку, и разбежаться по разным углам ринга! Но нет. Мы, ослепленные, с ожесточением вгрызались друг в друга. Словно утопающие, из которых каждый, вместо того, чтобы спасаться, топит другого.

Первый звоночек. Свадьба. Вы знаете.

Нудная церемония в Загсе, на хрен никому не нужная. Счастливая невеста с ордой вопящих от восторга и зависти подружек. Подвыпивший жених с ватагой пьяных приятелей — будущих „друзей семьи“. Дурацкие игры, фанты, кража невесты. Потом банкет, танцульки, крики „горько“ и поздравления черт знает с чем.

В десять вечера, переступив порог квартиры (внизу, у подъезда, весело прогудел сигнал авто — друзья пожелали „неспокойной ночи“), я вытер со лба пот. Более утомительного, долгого, кошмарного дня не было и не будет в моей жизни. Не говоря о том, что я нацеловался, кажется, на всю жизнь.

Я остановился на пороге опочивальни, без всякого энтузиазма расслабляя модный заморский галстук.

Катя сидела на краешке кровати, сжимая в руках фату.

Она плакала.

— Что случилось?

— Ничего.

Я подошел, сел рядом. Привлек к себе. Катя уткнулась лицом мне в плечо. Я гладил по волосам, тупо глядя в стену. Жена заснула у меня на руках. Я просидел всю ночь, не шевелясь, боялся разбудить.

Проснулся на кровати. Катя, в белом подвенечном, сладко потягивалась. Солнечный свет, фонтаном бьющий в распахнутое окно, создавал огненный ореол вокруг темных волос.

Она обернулась. В лукавой улыбке сверкнула ослепительно белыми зубами.

— Доброе утро, муж.

— Доброе утро, жена.

Мы засмеялись. Глупо. И немного нервно. Что-то пугающее и огромное, как заблудший в тумане авианосец, неслось на нас из тьмы.

— Ты болтал во сне, — Катя отвернулась, начала снимать чулок.

— Про что?

— Не разобрала. Про какого-то Судью… махал руками, кричал. Голоден?

Вместо ответа я ущипнул ее.

Роскошное платье выполнило свою священную миссию — вызвало зависть подружек — и в целлофановой обертке тихо-мирно перекочевало в гардероб. Катя облачилась в домашний халат — черный, с цветочками — повязала фартук и встала к плите.

Я валялся в кровати, заложив руки за голову. Потом вскочил и уселся перед телевизором. Так началась наша семейная жизнь.

Я купался в любви, роскоши, комфорте. Сжимал в объятиях девушку, на которую облизывался каждый второй мужчина. Приятели считали меня баловнем судьбы. Они не видели наших отношений изнутри. Наша семья была яблоком, аппетитным снаружи, но прогнившим внутри.

И очень скоро из яблока полезли черви.

Окружающий мир на глазах разваливался. За год цены на товары наиболее частого потребления повысились вдвое. Иван Петрович не мог сунуть меня ни в одну печь: дымоход завалило обломками экономики. Он был вынужден сокращать штаты, раздолбай вроде меня ему был не нужен.

Я жил среди чужих людей, где меня (по праву) считали паршивой овцой. Это чувствовалось в каждом взгляде, жесте, вопросе. Наша квартира — проходной двор: соседи, Катины друзья, родственники, коллеги. Всех этих людей я презирал, а они, пытаясь общаться со мной, с недоумением наталкивались на холодную отчужденность. Я испытывал почти физическое отвращение к ним, и прятался в дальних комнатах. Я превратился в „загадочного Катиного мужа“, полумифическое существо, постепенно обросшее тайнами и легендами. Катя подыгрывала окружающим, и сочиняла про меня небылицы. Так ящерка, напугавшая трусливого рыцаря, породила мифы о драконах. Постепенно жена полностью слилась для меня со своим окружением недоносков.

Я начал пить. С самого утра прикладывался к бутылке, и к полудню заваливался спать. До следующего утра.

Через месяц Катя за моей спиной собрала семейный совет (без меня, ведь я так и не стал частью клана Дубровских), нажаловалась папочке и мамочке на мое поведение. Иван Петрович, с его хваткой бизнесмена (и бывшего партийного), велел выгнать меня из дома к чертовой матери. Maman была более мягкосердечна (и как женщина, и как мать Кати, завидующая молодости и красоте любимой дочки, да и знающая ее вдоль и поперек). Катя дома радостно зачитала вынесенный мне приговор.

В ответ я заявил, что через неделю устроюсь на работу.

Катя желчно улыбнулась.

— Ха! Ничего-то у тебя не выгорит. Ты уже показал себя… — и прошипела тихо-тихо, вылитая змея. — Неудачник.

Я ударил ее по щеке.

Катя полетела через всю комнату. Шваркнулась головой о стену (хорошо приложилась, надо сказать) и запнулась о кресло. Минуту сидела на роскошном ковре, опершись на руки. Смотрела на меня дикими-дикими глазищами. Волосы пали ей на лоб, как у висельника. Верхняя губа разбита, из уголка рта тоненькой струйкой текла кровь. Для Кати мир открылся с новой стороны. Она не знала, что такое боль. Поэтому с такой легкостью предала Таню.

Конечно, Катя была права. За неделю я ни черта не успел. Хотя начал сразу же. Во мне проснулась жажда реванша. Пришлось месяц побегать, вымаливать, лгать в глаза, обзванивая всех знакомых и полузнакомых. Победа! Старый друг с юридического устроил судебным приставом. Через две недели я со злобной ухмылкой бросил перед Катей на стол аванс. Она вздрогнула. Но промолчала.

Победа оказалась Пирровой. Каждый божий день я стоял столбом у стены в зале районного суда. Столько подонков, воров, насильников, убийц я в жизни не видел. Ответственность за порядок в суде давила. Домой я заявлялся либо трезвый и злой, либо пьяный, и тоже злой.

В грязной обуви ходил по комнатам.

— Катя, где ты? — орал я, сжимая кулаки. — Три-четыре-пять, я иду искать!

Катя обычно с истошным визгом вскакивала с дивана и бежала в спальню, пытаясь запереться. Я ногой толкал дверь, та со стуком хлопалась о стену. Катя забивалась в угол и, заламывая красивые руки, умоляла не бить ее.

Мне было жаль Катю, с ее утраченной юностью и разбитыми мечтами. Но она заслужила. Я помнил, как мы оба поступили с Таней. Себя я презирал и ненавидел. Наказать же не мог. Жизнь накажет, спокойно думал я. Жизнь — лучший Судья. Неумолимый, жестокий, справедливый. Всем воздает по заслугам.

Вставляю ключ в замок. Поворачиваю. Вваливаюсь за порог.

— Катя, где ты, любимая? — ору я пьяным голосом. Снимаю куртку.

Закатав рукава рубашки, обхожу квартиру. Кухня, ванная, гостиная, спальня. Открываю двери, щелкаю выключателями. Нигде нет и тени моей горячо любимой жены.

— Три-четыре-пять, — бормочу я, озираясь в гостиной.

Отворяясь, скрипнула зеркальная дверца гардероба. Я обернулся. Успел ухватить взором свое одутловатое, безумное лицо с болезненно горящими глазами.

Под занавесом из платьев и мехов сжалась Катя.

— Нет, Паша, пожалуйста, не надо…

— Сейчас, тварь, — шептал я, разгребая ворох платьев. Некоторые с вешалками срывало с перекладины, я отбрасывал их прочь. Шуба из песца, куплена на Новый Год. Катя три часа вертелась у зеркала в магазине, чуть не кончила от восторга. Красное вечернее платье с подкладкой, надевала, когда к Чернышевым ходили. Я пролил фужер шампанского ей на грудь.

Ослепительно белое, сверкающее свадебное платье в хрустящей целлофановой упаковке. Я сжал его в руках. Воздух в комнате остыл на пару градусов. Я смотрел на платье, черт его дери, и сердце в груди остановилось. Платье выглядело таким новым, белым, чистым. Как снег в начале ноября. Словно его никогда не надевали. Словно мы поженились вчера, и все — любовь, смех друзей, счастье — было вчера. И сейчас мы проснемся, обнимем друг друга и звон бокалов, острый, пряный запах жимолости, марш Мендельсона, и Катя в этом самом платье, с откинутой на лоб вуалеткой, смеется, юная и счастливая. Поворачивается спиной к гостям, сжимая в руке букетик незабудок. Смеется: „Кого-то я сегодня доста-а-а-ну-у!“. На миг ловит мой взгляд. Улыбается тщеславной улыбкой, взгляд становится лучистым. Бросает букетик через голову. Цветы на миг зависают в воздухе, насыщенном запахами лета и сирени, перелетают через гостей. Букетик приземляется „парашютиком“ в руки… Тани Антиповой…

…и мы идем рука об руку, у обоих ладони потные, мимо гостей, друзей, родителей с торжественными лицами. Сотрудница загса говорит с фальшивой улыбкой: „Дорогие Павел и Катерина… Клянетесь ли вы любить и поддерживать друг друга… в горе и в радости?“

Меня охватило отвращение, я отшвырнул платье. Заглянул в шкаф. Затравленные, звериные глаза Кати таращились на меня. Через белое свадебное платье явственней проступал весь мрак и ужас нынешнего положения. Тем сильнее сжимались кулаки, клокотала, подступая к горлу, черная ярость.

— Тварь, — сказал я. — Ты исковеркала мне жизнь!

Катя вжалась в стенку гардероба. Я схватил ее за волосы, вытащил из шкафа и швырнул через гостиную. Катя упала на ковер между креслом и диваном. Вскрикнула. Я шагнул к ней. Катя отползла к батарее, одной рукой схватилась за занавеску с вышитыми лебедями. Выставила вперед ладонь.

— Погоди, Павел, погоди… Я должна кое-что сказать.

Я неумолимо шагал вперед. Ее глаза расширились, наполнившись непонятным ужасом. Катя облизала губы.

— Паша, пожалуйста, выслушай меня.

Отчаянная мольба в ее голосе заставила меня остановиться с поднятой рукой.

— Ну? Живее! Раньше начнем — раньше закончим.

— Я беременна. Пожалуйста, Паша, не трогай моего ребенка, мне ТАК СТРАШНО!

Я опустил кулак.

— Лжешь.

— Да нет же, идиот! — закричала она. — Негодяй! Ненавижу тебя! — она спрятала лицо в ладонях.

Я стоял рядом, как вылезший из пруда мокрый пес.

Катя убрала руки от лица. Глаза сухие.

— Прости. Прости, что кричу на тебя. Ты мой муж и мой мужчина. Я должна уважать тебя.

— Погоди, — я рухнул в кресло. Тупо уставился на рисунок кружевной занавески.

— Ты… — я облизнул губы. — Уверена?

— Я была у врача.

Я встал, прошелся по комнате, взъерошил рукой волосы.

— С ума сойти.

— Не рад? — Катя усмехнулась.

— Не знаю, — я остановился. — Слушай, а он точно мой?

Катя исподлобья покосилась на меня. Я прикусил язык. Подошел, протянул руку. Катя смотрела недоверчиво.

— Вставай, Катя. Пойдем.

Остаток дня и вечер провели вдвоем. Гуляли по старым местам. Я купил цветы и впервые за десять месяцев повел ее в ресторан. Мы заняли столик в углу, рядом с аквариумом, в котором лениво плавали золотистые, оранжевые, пятнистые рыбы. Я осторожно расспрашивал Катю. Она держалась холодно, но я вел себя смирно. После двух-трех бокалов шампанского расслабилась. Взяла со столика сигареты, закурила.

— А тебе… можно?

— Не будь занудой.

Мы танцевали. „Midnight Lady“, „Ты меня любишь“. Катя положила голову мне на плечо. Я уткнулся лицом в ее волосы. Обдумывал наше будущее. Придется многое менять. Не знаю, о чем думала она. Наверное, мечтала вот так же лежать на плече Александра Серова. Он, наверное, никогда не бил женщин. Хотя черт его знает.

Вернулись домой. Катя легла. Я смотрел в зеркало. У моего отражения было чистое лицо с добрыми синими глазами. Я вспомнил, как поймал свое отражение в гардеробном зеркале. Злобное лицо оборотня с горящими красными точками. С одним Катя была спокойна и расслабленна. Другого боялась и ненавидела.

Наутро, когда завтракали, я сказал — она должна оставить работу.

— Пока в этом нет нужды.

— Уверена?

Катя отпила апельсинового сока.

— Успокойся.

Беременность протекала хорошо.

Я проводил вечер с друзьями, предварительно обговорив, что с нами не будет женщин. Катя уже четыре месяца ходила с брюхом, но с ней осталась Аня.

Меня позвали к телефону. Я встал из-за карточного стола.

— Что случилось? — спросил я. С кухни доносился смех и грязные ругательства.

— У Кати воды отошли.

— С ней все в порядке? — в голове шумело. Я слегка набрался.

— В порядке.

В голосе Ани мне почудились сухие нотки. Пожав плечами, я повесил трубку.

Женя Наумов подбросил до роддома на бежевой „Волге“. Всю дорогу он — по тупости, а может, специально — травил байки о женах, чьи дети не похожи на отцов. Мои руки сами собой сжимались в кулаки.

Приехали. Я торопливо поблагодарил. Побежал к больнице. Окна роддома мерцали таинственным зеленым светом, какой бывает в морге.

Катя лежала на подушках, вся в поту. По щекам ручейками стекали черные от туши слезы. Подурневшая до неузнаваемости, она взглянула на меня болезненно горящими глазами. Черными-пречерными. Такой я ее никогда не видел.

В смежной комнате гремели железным. Несло кровью и спиртом. Вытирая руки полотенцем, вышла акушерка. Устало сняла с лица маску.

— Ну, чего встал в дверях? Принимай сыночка!

— У нас сын, Паша, — прохрипела Катя грубым, мужским голосом. — Твой сын.

Я учуял резкий запах крови, аромат первозданной Природы.

— Хорошо, — выдавил я. В соседней палате взорвался истошный женский визг, словно кого-то разделывали на скотобойне.

Я не мог оставаться здесь ни секунды. Вылетел пулей, жадно глотая стерилизованный воздух. Хотел тут же забрать жену. Нечего ей и моему ребенку делать в этом гадюшнике. Но правила позволили сделать это лишь два дня спустя.

От машины до дома Катя, еще слабая, несла одеяльный кокон, из которого торчало розовое, сморщенное личико, похожее на сушеное яблоко с глазками.

Ночью, когда легли, Катя посмотрела на меня влажными глазами.

— Знаешь, я не чувствую, что это наш сын. Мне кажется, это кто-то чужой. Злой.

— Катя, это были роды. Он чуть не убил тебя.

— Я рада, правда…

— Ты прекрасная мать, — я скривился. Мне надоел этот разговор. Я хотел спать.

— Как мы его назовем?

— Потом… — пробормотал я в полудреме. — Завтра…

— Да, ты прав, — Катя провела ладонью по лицу. — Я думаю, ты дашь имя нашему сыну. Все-таки ты отец. Нужно помнить об этом.

Утром я дал ему имя — Юра. В честь несуществующего дедушки.

Я вошел в детскую. Моя толстая, с некрасивым лицом жена перекладывала с места на место воняющие мочой тряпки. Колыбелька качалась и скрипела. Внутри что-то шевелилось.

Я протопал по комнате, задел бедром кроватку. Катя зашипела. Я рассердился, выхватил у нее Юрочку. Сказал, что сам знаю, как обращаться с детьми, я мужик и вообще…

Подержал младенца. Потыкал пальцем в мягкий затылок. Протянул указательный палец. Хватка у парня хоть куда: вцепился как зверь!

Я вертел его так и эдак, как тряпичную куклу.

— Отстань от него! — закричала Катя.

— Слушай, а ты уверена, что это мой сын?

Тут Катя выругалась так, что я обомлел.

— Не ругайся при ребенке. Я просто пошутил.

— В каждой шутке… — Катя переняла у меня бразды правления ребенком. — У самого рыло в пуху.

Улыбка сорвалась с губ. Это был удар.

— О чем ты?

— А то ты не в курсе! Думаешь, я не знаю, что ты трахался с Антиповой?

— Не было этого.

Катя промолчала — были заботы поважнее. Она улыбнулась Юре. Тот в ответ беззубо осклабился. Между ними что-то происходило. Ее любовь, ее жизнь перетекала из карих глаз в его (мои) — синие, чистые, доверчивые. Юра проскрипел и слабо зашевелил ручками. Катя склонилась над ним, глупо сюсюкая. Я почувствовал себя чужим на празднике жизни. Сжав кулаки, вышел из комнаты.

Он плакал по ночам, заставляя вскакивать Катю и реже — меня. Он ревел, как пожарная сирена. Я ненавидел его.

Брал на руки и укачивал. „Тс-с-с, тише, сынок“. И сынок успокаивался. Сразу. Катя смотрела с завистливым восхищением. „Как это у тебя выходит, ума не приложу“.

— Я и сам не понимаю, любимая, — говорил я, ощущая грудью жар младенческого тельца.

Он желтел, терял вес, болел диатезом, корью, свинкой — мы не вылезали из больниц, весь мир стал для меня палатой умалишенных. Катя сидела на валокордине, вся на нервах. Я тоже. Играл роль любящего отца и мужа — неплохо, как мне кажется. Внутри весь кипел. И не было мне покоя, ни днем, ни ночью.

Он мешал мне спать. Он мешал нам (больше мне) заниматься сексом. Он забрал у меня любимую женщину.

Меня так и подмывало встать, вырвать вопящее существо из колыбели, встряхнуть и заорать: „Заткнись! Заткнись!“

В одну из ночей Катя, чувствуя мое настроение, повернулась на боку вполоборота, и сказала обычное, что все женщины говорят в таких случаях: „Павел, он еще ребенок“.

Я промолчал. Я знал, что у Кати в некотором роде дефект материнского инстинкта. Как у всякой женщины-любовницы. Если я захочу причинить сыну боль, она ничего не сможет сделать. Будет стоять рядом, умолять: „Не надо! Не надо!“ — и все. Не примет удар на себя, не заявит в милицию, не подаст на развод, не убьет меня, в конце концов. Возможно, причина в ее ненависти к матери. Возможно, ее, как и меня, не любили родители.

Знаю только, что одной ночью встал (Катя дышала глубоко и ровно), посидел на кровати, глядя в пол. Одел джинсы, застегнул ширинку. Звук в ночной квартирной тишине прогремел, как выстрел. Босиком пересек гостиную.

Электронные часы на столике показывали: 03.38. На кухне, как безумный, трещал холодильник. В раковине капала вода.

Я бесплотной тенью замер на пороге детской.

Лунный свет серебром заливал комнату.

Подошел к кроватке. Юра мирно спал, открыв губки, похожие на лепестки роз.

Вернулся в спальню. Катя лежала в той же позе. Взял подушку.

Юра, словно почувствовав что-то, кряхтел во сне, сучил ручонками. Я замер с подушкой в руках. Слушая оглушающие, сводящие с ума звуки: стук собственного сердца, клекот холодильника. Звонкую тишину ночи.

В углу кто-то стоял.

Я отшатнулся, выронил подушку.

В углу стоял тот, кого я видел (так я думал) впервые: серый призрак, бесплотная тень. Мы оба были одними из множества злых теней.

Он высок и черен. В темном плаще с капюшоном, скрывающем ужасные черты несуществующего лица. Таким он мне казался (был ли он еще каким-то?) Тьма под сенью капюшона, стократ чернее ночной тьмы, завораживала меня и притягивала. Все мое существо горело лихорадочным желанием подойти к Нему и сорвать капюшон, увидеть лицо, каким уродливым или прекрасным оно ни окажется. Знаете, как бывает: смотришь вниз с моста на реку, так и зудит прыгнуть! Я смотрел в эту бездну, к счастью, недолго. Промедлив, я поседел бы или свихнулся.

Он смотрел на меня, и за один миг узнал обо мне все: кто я и на что способен.

Давай, прошептал Он.

Я почувствовал странное облегчение. Давай. Словно благословение. Земная тяжесть свалилась с плеч.

Наклонившись, я поднял с пола подушку.

Заглянул в кроватку.

Похолодел.

Юра лежал с открытыми глазами. Беззубо улыбался.

Этот взгляд. Чистый, наивный, открытый. Взгляд голубых — моих — глаз. А губы Катины. Внезапно мои собственные губы задрожали. Во мне мгновенно все переменилось. В ужасе я думал о том, что собирался сделать секундой раньше… Нет! Я не думал! Не смел!

Вздрогнув, я обернулся. Катя стояла в дверях.

В первый год после свадьбы она надевала полупрозрачный пеньюар. Сейчас на ней выцветший халатик.

И все же она была прекрасной. Я уже забыл, как красива моя жена.

— Почему ты не спишь?

Катя подошла к кроватке, машинально, как автомат, поправила одеяльце. Юра повернулся набок. Сунул в рот большой пальчик.

— Что ты делал?

— Проснулся, и… Юра…

— Что?

Я молчал.

— Идем спать, — она выглядела такой усталой. Я почувствовал Ее. На миг стал Катей. Ее роль в этой сказке показалась мне очень печальной. На глазах выступили слезы.

— Что с тобой? Ты сегодня явно не в себе.

Я повернулся к кроватке.

— Посмотри, как он спит.

Катя подошла — осторожно, будто боясь обжечься. Ее лицо странно исказилось.

— Да. Он прелесть.

Юра вздохнул во сне.

— Ты так же спишь.

— Да? Я, наверное, смешной.

— Не то слово.

Мы тупо стояли, глазея на сына, как на восьмое Чудо Света. Он был нашей совестью.

— Знаешь, — ее голос звучал тихо. — Тогда, на новоселье…

— Что?

— Таня Антипова подошла ко мне.

— Она прошептала что-то тебе на ухо.

— Она сказала: „Он хороший парень. Бери его! Будь счастлива“.

— Таня была обо мне слишком высокого мнения, — я помолчал. — А ты?

Катя посмотрела на Юру.

— Иногда ты кажешься мне чудовищем. Пойдем в постель.

А потом произошло то, что навсегда отрезало мне путь назад.

Накануне мы с Катей жестоко поссорились. Не помню, из-за чего — да и какая разница? Катя громко топала по ковру босыми ногами, открывала дверцы шкафа. Срывала с вешалок платья. Белое подвенечное платье несколько секунд держала в руках, хмурясь, будто не узнавала.

— Сжечь, — пробормотала она. Платье разделило судьбу своих собратьев — комком упало на кровать.

— Не сходи с ума, дура, — скривился я, сидя в кресле с книгой („Преступление и наказание“).

Катя сделала вид, что не расслышала.

— Завтра День Города, — говорила она, носясь по комнате. — Пойдешь с сыном (Юре исполнилось четыре годика).

— Хрена я пойду. Сама иди.

— Сходи с сыном, — тихо повторила она.

— Это и твой сын тоже.

— Нет! Он твой сын! Не мой, а твой! Ясно?

Я молча смотрел на нее. Она стушевалась.

— Готов спорить, — произнес я в звонкой тишине. — Таня никогда бы так себя не повела.

Я увидел, как дрогнули ее губы, и обругал себя. Но, как водится, не извинился.

— Не смей произносить при мне имя этой (непечатно).

— Потише, Юра может услышать.

— Пусть слышит. Раньше повзрослеет!

Мы ссорились до полуночи.

Юра лежал под одеялом, глядя в окно, за которым шевелились скривленные предсмертной судорогой ветви деревьев.

Я сел на кровати, провел ладонью по мягким волосикам.

— Все нормально?

— Да, — он кивнул, печально глядя на меня.

— Спи, — я хотел подняться, но услышал его тонкий голосок:

— Я слышал, как вы ругались.

Я сел, не глядя на него.

— Ты ругался. И мама тоже.

Я смущенно кивнул.

— Прости нас, Юра. Мы… Мама устала.

— Поэтому она ругалась?

— Не только. Я обидел ее.

Я говорил, чего не надо говорить ребенку. Но Юра никогда в полной мере и не был ребенком. Я не особенно обращал на него внимания, но знал, Юру часто бьют в детском саду. Мой сын слаб, раним, и понимает больше, чем многие взрослые.

— Зачем ты обижаешь маму?

„За тем, что она делает то же самое“.

— У взрослых трудная жизнь.

Юра промолчал. Расстроился.

Я покосился на него, поправил одеяло, грустно улыбнулся.

— Не будем осуждать маму. Маме просто нужно отдохнуть.

— Отчего она устает?

— Устает возиться с нами, как с маленькими. Она не вечная, наша мама. Спи.

Я встал, не приласкав его.

В темноте разделся. Лег. Катя дрыхла.

Конечно, я пошел с сыном.

Издалека нас встретил транспарант, провозглашающий, для особо одаренных, День Города. Гремела танцевальная музыка. В горячем воздухе плавились запахи горячих пончиков, пива и электричества.

Мы поели жареных сосисок под кетчупом, от которого горело во рту. Немного покатались на чертовом колесе. Юра попрыгал на батуте с другими ребятами, пока я курил. Потом была „мертвая петля“, от которой у меня захватило дух. А Юра и вовсе верещал от страха и восторга, вцепившись в мой рукав. На поворотах он дышал часто-часто, будто тонул, а я испытывал приятное чувство возвращения.

Наконец, состав скользнул по скрипучим рельсам вниз.

— Ну как, здорово? — я повернулся, глупая улыбка растаяла. Юра сидел, вцепившись в ограждающий поручень. Остекленевшими глазами глядел в пустоту. На фоне радостно гомонящих детей, выпрыгивающих навстречу родителям, мой сын выглядел полным идиотом. Раздраженный и порядком напуганный, я грубо впился пальцами в Юрино плечо. Встряхнул. Юра качнулся.

— Юра! — заорал я. — Проснись!

Взрослые начали оборачиваться.

Я вновь встряхнул сына. Он повернул голову. Посмотрел на меня немигающим взглядом.

Я сглотнул.

— Ну, ладно. Хватит шутить. Вылезай.

Я вел его за руку, проталкиваясь сквозь редуты потных, воняющих пивом людей.

Присел на корточки.

— В чем дело?

— Ни в чем, — Юра отвернулся, угрюмо глядя на ряды ларьков.

— В глаза смотри, — процедил я. Юра подчинился.

— Что это было?

— Дыра, — сказал он.

Я нахмурился.

— Иногда, когда я… — он запинался. — Когда я в-волнуюсь… вы с мамой кричите… или вот как на горке (горкой он называл „американские горки“)… Я вижу… висит в воздухе.

— Что висит? Дыра?

— Д-да…

— Ты, Юра, не волнуйся и не торопись, — я взял его руку в свою. Хотя внутри все клокотало. Я не верил ни единому слову.

Огляделся.

— Пойдем присядем.

Мы сели на скамейку.

— Продолжай.

Юра шмыгнул носом.

— Она как обруч. Черный огненный обруч. Всегда появляется, когда я волнуюсь. Я в нее проваливаюсь!

Он заплакал. Уткнулся лицом мне в грудь. Кривясь, я одной рукой гладил его. Нервно смотрел по сторонам. Мне было стыдно за себя и за сына-плаксу. Сам я никогда не плакал. Двое подростков в черных кожаных куртках, стоявших у мотоцикла, взглянули на нас. Один показал пальцем. Заржали. Я стыдливо отвел глаза.

— Как ты проваливаешься? — я облизнул губы.

— Голова кружится, — Юра посмотрел куда-то вдаль, словно огненное, черное, как резина, колесо и сейчас кружилось в жарком воздухе. — Во рту невкусно. Как пепел. Мне что-то показывают.

— Что показывают?

— Я не знаю! — закричал Юра. Сжал виски ладошками. — Не помню! Зачем ты меня мучаешь? Зачем вы оба меня мучаете? Ненавижу вас, уроды, ненавижу!

Слышать такое из уст моего робкого, нежного сына — кошмар! Я вздрогнул, вспомнив, что „уродом“ во вчерашней ссоре меня назвала Катя. Уродом и еще кем-то. Я тоже придумал для нее множество разных наименований.

— Успокойся, пожалуйста.

— Прости, папа, — Юра снова хлюпнул носом. Я положил ладонь ему на плечо.

— Тебе есть еще что мне рассказать?

Юра молчал. Замкнулся. Я знал, в будущем это принесет ему немало проблем. Меня вновь охватило сводящее с ума желание ударить его. Я глубоко вдохнул и выдохнул.

— Сынок, ты должен доверять мне.

Юра судорожно кивнул и, как тонущий гребет к берегу, выдавливал из себя переживания:

— Показывают разные фигуры… квадраты, треугольники, круги. Места. Замки, озера. Как на картинке у мамы в комнате. Будущее.

— Будущее? — смеющиеся рожи вокруг вдруг показались мне отвратительными обезьяньими мордами.

— Мама сидит в кресле. Неподвижно. Ей плохо. Мнет в руках фотографию.

— Чью?

— Не знаю! — Юра осекся. Понизил голос. — Там был ты.

Я нервно рассмеялся. Погладил его по голове.

— Ты стоял на сцене в белой одежде. Выступал перед большой кучей людей.

— Толпой, — поправил я.

— Перед толпой, — Юра — чудо! — улыбнулся. — Ты говорил… что-то о воде.

— О воде?

Юра нахмурил лоб. Он изо всех сил пытался вспомнить.

— Ты сказал: „Пейте воду!“ — он улыбнулся, довольный собой. Я же ощущал неприятный холодок по спине.

— Юра, кто все это показывает?

Сын наградил меня недоверчиво-осуждающим взглядом.

— Зачем спрашиваешь? Ты ведь знаешь.

— Нет.

— Да, — сказал Юра гордо и чопорно. — Знаешь. Черный Капюшон.

Я облизнул губы.

— Когда он приходил? Он говорил что-нибудь?

— Д-да, — Юра с трудом кивнул. — Он сказал, что приходит раз в сто лет, чтобы наказывать плохих людей. Но Он пока всего лишь призрак. Ему нужен человек, в которого Он сможет воплотиться. Тогда Он сможет провести ре-пе-ти-цию.

— Репетицию чего?

— Большого Суда, — Юра со страхом взглянул на меня. Со страхом и надеждой. — Ты ведь знаешь, о чем Он?

— Знаю, — соврал я. Мой сын смотрел на меня. Вновь от его взгляда мне стало не по себе. Будто из тебя высасывают жизнь.

— Нет, — он покачал головой. — Ты не знаешь.

Я потер лоб. Слух резали звуки: грохот поп-музыки, от которого позвоночник ссыпался в брюки; грубый обезьяний хохот; пьяные, визгливые голоса. Высокий тощий парень, разодетый под скомороха (если можно себе представить скомороха в вылинявших джинсах) фальшивым баритоном зазывал поучаствовать в дурацком бесплатном конкурсе.

Юра протяжно вздохнул.

— Обычно это происходит в туалете. Однажды я „провалился“ у всех на глазах. После обеда. В детском саду.

Он посмотрел вдаль. Я представил, как дети возятся в песочнице, носятся вокруг горки, лазают на „паутинке“. И вдруг мой сын, печальный, слабый, безмолвно сидящий в гордом одиночестве, опрокидывается навзничь. Закатывает глаза. Начинает биться в припадке, как выброшенная на берег рыба.

Дети бросаются врассыпную с радостными воплями: „Рыба сдохла! Рыба сдохла! Отравился и не подавился!“ Воспитатели с обескровленными лицами, наоборот, сбегаются, как ведьмы на шабаш. Склоняются, хлопочут, перекрывая кислород. Паникуют: „Положите что-нибудь под язык! Врача! Скорее!“ Может, даже матерятся при детях.

А мальчик всего-навсего… провалился в дыру.

— Они надо мной смеялись, — сказал Юра, глядя в никуда. — Тыкали пальцами, обзывались… я подслушал разговор взрослых. Они сказали, что я… при-па-доч-ный.

Он встряхнулся и, оттолкнувшись ручками, соскочил со скамьи.

— Нам нужно идти.

Я встал.

— Ты хочешь домой? Хочешь в туалет?

— Нет. Мама. Соскучилась.

— А может, погуляем?

Юра помотал головой.

— Я хочу к маме.

— Как скажешь, — я взял его маленькую холодную ладошку.

На обратном пути смотрел под ноги, пережевывая, перемалывая скрипучими мозгошестернями тяжелые думы. Холод и Тьма начали поглощать меня.

Из Тьмы меня выдернул чей-то истошный вопль: „Осторожно!“

Вздрогнув, я с ужасом осознал, что стою на перекрестке, вокруг теснят люди, испуганные, с перекошенными лицами. С вылезшими из орбит глазами. Тупо озираюсь, будто спросонья. Замечаю, сына нет. Юра куда-то пропал, сорванец эдакий. Из темных глубин океана выплыла мысль о Кате.

Ох и попадет мне от жены!

Глупо улыбаясь, ловлю на себе испуганные, ошарашенные, сочувствующие взгляды.

Замечаю бежевый „рено“, косо вставший поперек полосы, с распахнутыми крыльями. На капоте вмятина, по стеклу ветвятся трещины. Рядом водитель в кожаном кепи и замшевой куртке. Плечи опущены, лицо мертво. Смотрит на меня и медленно отходит, качая головой. Губы беззвучно шевелятся.

— Что вы хотите? — дружелюбно осведомляюсь я.

И вижу. Наконец-то вижу. Улыбка медленно исчезает. Я смотрю на неподвижное тело ребенка, с неправдоподобно подвернутыми ногами, со смещенным вбок тазом, с кровавой пеной на пухлых детских губах. Под затылком натекла розовая лужа. Стекленеющие глаза осуждающе таращатся в небо.

Все к этому и шло, думаю я. Для этого я и женился на Кате.

Я позвонил жене с таксофона. Она выслушала с удивительным спокойствием. Задавала какие-то странные вопросы:

— Сбила машина? Какого цвета? Юру? Нашего Юру? Точно?

Я сбивчиво, путано и как-то не по-русски объяснял, что произошло. Мы орали, потому что со связью что-то случилось, и оба почему-то не могли понять простейших реплик. Наконец Катя отрезвила:

— Ладно. Возвращайся домой. Я буду ждать. Пока ничего не пойму, что ты бормочешь.

Связь оборвалась. Я поспешил домой, так, словно по моему следу пустили бешеных собак. Боялся, что Катино спокойствие — игра и фальшь, что она вот-вот наложит на себя руки, уже накладывает, и почему-то все в башке мысли крутились, типа, смертный грех, несмываемый позор и тра-ля-ля.

Тем не менее я не упустил случай заскочить в винную лавку, и купить банку „Охоты крепкой“, которую выдул у подъезда.

Вошел в прихожую. Никто меня не встречал. „Повесилась, дура“. Однако, слухом уловил в гостиной бормотание телевизора. Сердце забилось ровнее.

Я вошел в гостиную, неловко теребя ключи.

Катя сидела в кресле, подогнув ноги. Ее черные строгие глаза не отрывались от экрана. Я повернул голову. Шла „Смехопанорама“.

Я стоял как не родной, бессмысленно глядя в экран.

— Сядь, не стой, — сказала жена. Ее голос не имел ни цвета, ни запаха, ни вкуса.

Я сел. В последующие два часа мы оба не шелохнулись.

Когда закончились вечерние новости, Катя вдруг вскочила. Я дернулся.

— Куда ты?

Она наморщила лоб, будто что-то потеряла.

— Восемь. Юра голодный. Пойду ужин готовить.

Я встал, прокашлялся, обнял ее за плечи и начал все сначала.

Прекрасное Катино лицо, исказившееся до неузнаваемости. Истерики, рыдания, проклятия. Но главное — ее глаза. Когда я произнес необходимые слова, видел, как еле заметно вздрагивают ресницы. Как глаза пустеют, под глаза ложатся тени, щеки вваливаются. Я убивал ее. Каждым словом.

Мы обрекли себя на это. Когда предали человека, которого оба любили. Когда в первый раз легли в постель. Когда посчитали себя умнее и хитрее всех, способными перехитрить Жизнь.

Осуждающие глаза четы Дубровских, Катиных братьев, сестер, друзей! Обвинения, угрозы, жирный плевок Ивана Петровича, стекающий с переносицы на кончик носа, на губы. Я смотрел на тестя, не утираясь. Пытался взглядом выразить все понимание собственной виновности, свое сожаление. Но поправить ничего было нельзя. Я похоронил собственного сына и разрушил чужие жизни, как разрушал все, к чему прикасался.

Катя осела, как фигура из песка. Через три месяца, когда я уже надеялся, что обошлось, загремела в психбольницу с диагнозом: „временное психическое расстройство“.

Теплое весеннее утро, ласковый ветерок, пение птиц. На задней террасе клиники, у приемного покоя, я беседовал с врачом, который, судя, по облику, был внебрачным сыном Альберта Эйнштейна. Между нами в кресле на колесиках — Катя. Исхудавшая, с черными кругами вокруг глаз, в салатового цвета больничной пижаме. От нее пахло немытым телом, кислым запахом безумия. Волосы свисали по щекам грязными сосульками. В руке она сжимала мятую фотографию. Взгляд пустой.

— Ваша жена впала в регрессивный аутизм, — сказал Эйнштейн. Руки заложил за спину, тайком от меня, Кати, и даже от самого себя перекатывая в ладонях два железных яйца. Они там тихо стукались друг о друга.

— Что можно сделать?

Он вздохнул, сложив губы бантиком.

— Скрестить пальцы и… надеяться.

Я матернулся. С тоской посмотрел на Катю. Доктор склонился над креслом, положил ладонь на плечо Кати. Та — о чудо! — вздрогнула. Но взгляд остался пустым.

— Милая, что это у вас?

— Фото моего мальчика, — радостно сообщила Катя. Я знал, это неправда: на фото она сама в пятилетнем возрасте, скромно улыбается в объектив, зажав в ручонках подол платьица в красный горошек.

— Всегда это, — отравлено сказал я. — Детские фотографии. Плюшевый медведь с оторванным ухом. Все равно его не брошу, потому что он хороший. Безглазые куклы. Это никогда не закончится! Вы сказали, регрессивный аутизм…

— Подобное умственное расстройство часто провоцируется травмирующим фактором. Например, гибелью маленького члена семьи. Человек замыкается в себе и как бы возвращается в инфантильное состояние.

Я потер лицо.

— С ума сойти. Я могу побыть с ней наедине?

— Конечно, — доктор взглянул на часы. — В случае чего, немедленно сообщите сестрам.

— Как ты? — спросил я, присаживаясь на корточки. Взял Катю за руку. Она не отвечала.

— Катя, — позвал я. — Ты слышишь меня?

Ее ресницы дрогнули.

Она повернула голову, как кукла. Увидела меня. Печально улыбнулась.

— Паша? Что ты здесь делаешь?

— Пришел… навестить, — выдавил я, прикусив губу. Глотая слезы, поцеловал ее руку. Вспомнил все время, что я наведывался сюда, приносил ей фрукты, словно надеялся откупиться.

Боже, что я наделал?

— Павел, — Катя сжала мою руку. Глаза наполнились тревогой. — Скажи, где Юра? Где мой мальчик?

Я молча смотрел на жену. Глотка пересохла, язык одеревенел. Я плакал. Но что теперь значили слезы?

Что я мог сказать? Только то, что и сам порой вскрикивал, просыпаясь по ночам в холодном поту. Мне снилось происшествие на трассе. Перекошенное тело сына на асфальте — сломанная марионетка в луже крови. Во сне я даже чуял ее запах — тяжелый, железистый, сладкий до тошноты.

Я часто видел его. Как он стоит в углу. И смотрит. Печально, никого не осуждая, будто отпуская грехи. Или бегает во дворе вокруг толстенного раскидистого дуба, низко склонившего уродливые ветви. Слышу смех — звон серебряного колокольчика. При жизни Юра редко смеялся.

Да, я плакал по ночам. Но я не из тех, кто подчеркивает собственные страдания. Не из тех, кто считает, что чувством можно откупиться от последствий.

— Катя, — мягко начал я. — Юра…

— Погиб, — закончила Катя. Ясно и твердо глядя мне в глаза. Я увидел до самого дна всю ее несгибаемую волю и мужество.

Спустя секунду Катя сдалась. Спрятала лицо в ладонях. Плечи и грудь затряслись.

— Катя, держи себя в руках.

— Я знаю, он мертв. Меня здесь считают дурой. Психованной. Врут, что он жив. А я в здравом уме.

— Я знаю, — мой голос сорвался. Я порывисто сжал ее руку, начал покрывать поцелуями. — Прости, Катюша. Прости меня, любимая.

Она смотрела на меня сквозь слезы.

— Я прощаю тебя, Паша. Я люблю тебя — всем сердцем — и прощаю.

Ее взгляд переместился. Из глаз начала ускользать жизнь. Тон стал задумчивым.

— Только… жалко, что Юрочка умер. Знаю, я молода. Я еще рожу. Но… грустно. Дети не должны умирать.

Катя погрузилась в себя. И больше ничего не сказала.

Она так и не вышла оттуда. И никого не родила. Когда я последний раз навещал ее, Катя ходила под себя и ела сырые картофелины. Эйнштейн раскололся: „Ее психика разрушена. Такие болезни не поддаются лечению“.

— Боже, — я взъерошил волосы, нервно меря шагами палату. Из смежной комнаты доносились звуки, похожие на вой гиен и уханье сов. — Есть же какие-то врачи, клиники. Не здесь, так за бугром. Доктор, у меня есть деньги. Я звезду с неба достану.

Он покачал головой, катая в ладони шары.

— Деньгами болезнь не задобрить. Надежды нет.

Катя сидела в инвалидном кресле, тиская плюшевого зайку, глядела в окно и бессмысленно лыбилась. По подбородку стекала слюна. Я подошел к ней. Провел ладонью по грязной щеке.

— До свидания, Катя.

Она не шевельнулась.

На пороге я огляделся. Эта картина навсегда останется в моей памяти: палата с мультяшными стенами, залитая солнечным светом; Катя в кресле, превратившаяся в безмозглого уродца. Ее соседи по этажу: женщины, худые как скелеты, с рябыми лицами; дебильные мальчики; шишкобровые дауны, старательно рисующие цветными карандашами странные картинки.

Мое горло сжалось.

— Будь осторожна, Катя, — сказал я. Голос звучал жалко и глупо. — Веди себя хорошо. И вы все! — я обвел взглядом комнату. — Берегите мою Катю и не обижайте.

Кто-то мягко дернул за рукав. Я обернулся.

Низкорослый парень-даун, бессмысленно улыбаясь, смотрел на меня поросячьими глазками. Протянул мне детский рисунок: зеленая лужайка, синее небо, желтое улыбающееся солнышко с лучами-спицами.

— Спасибо, — глотая слезы, я обнял дауна. Тот что-то смущенно промычал.

Я отстранился. Положил руки ему на плечи.

— Приглядишь за ней?

Тот не отвечал, не мог ответить. Но он все понял. Я видел ответ в его глазах — там, за внешней оболочкой бессмысленности. Ответ, ясный, как сигнал в тихую погоду: „Не беспокойся. С Ней все будет в порядке“.

Я еще раз обнял парня. Бросил прощальный взгляд на жену. И ушел.

Через семь месяцев Катя проткнула горло карандашом. Неплохой исход для нее. В последние дни, я узнал, она была счастлива. Парень-даун приглядел за Катей. У них была свадьба, почти как настоящая, с вафельным тортом и чаем. Церемонию показывали в местных новостях. Катя сблизилась с детишками-дебилами. Научилась искусству оригами, дарила им фигурки. Когда я узнал, что она отмучилась, то была первая ночь, в которую я спал без кошмаров.

Собственные родители ни разу ее не навестили.

Я пытался подать в суд на водителя бежевого „рено“. Иск отклонили. Виновниками „происшествия“ (так в СМИ называют гибель ребенка — „происшествие“) назначили отца, который упустил из вида сына, и мальчика, не вовремя выскочившего под колеса.

Катины похороны стали тяжким испытанием.

Дубровский отозвал меня за ряды крестов.

Мы стояли в окружении солдатских могил, с омерзением глядя друг на друга.

Катин отец, в дорогом кашемировом пальто, седые волосы ежиком, колючие глаза, завел разговор о наследстве. Часть акций фирмы, вещи, участок земли с домиком у озера.

— Ты не член нашей семьи и никогда им не был, — Дубровский скривился.

— Это для меня не новость.

Я держал руки в карманах зеленой куртки. В правом лежало мое обручальное кольцо. Я снял его, когда под вой и дешевые стенания опускали гроб.

— Ты, сукин сын, щенок, бляжий отпрыск… — его затрясло.

— Не оскорбляйте мою мать.

Он приблизился. Дышал так, словно вот-вот схватит сердечный. Глаза налились кровью. Стальная рука схватила за отворот куртки.

— Слушай меня, недоносок. Ты откажешься от наследства. Перепишешь на Андрея (то был один из „любящих“ Катиных братьев). Собственной рукой поставишь подпись.

Я смотрел на нувориша, теребя в кармане кольцо. Сжал его в кулаке.

— Завещание составлено на мое имя. Это Катино решение.

Упоминание дочери произвело эффект. Рожа Дубровского скривилась. На миг он показался мне ужасным оборотнем. Волчья пасть оскалилась, обнажая желтые от никотина клыки.

— Заткни пасть! Не упоминай при мне дочь.

— Вы сами завели тупой базар. Я не могу говорить об этом и не упоминать Катю.

— Не произноси это имя.

— О, ради Бога! Катя, Катя, Катя!

Зачем я делал это? Зачем дразнил льва палкой?

Иван Петрович достал „Мальборо“. Плечи поднялись. Коротко остриженный затылок торчал между ними, как холм, покрытый чахлой беленой.

— Моя дочь была не в себе. Иначе никогда не отдала бы свое имущество такому ничтожеству.

— Катя любила меня. До самого конца. Она говорила об этом. В клинике. Куда вы ни разу…

— Я платил бабки за ее лечение! — рявкнул Дубровский.

— О, это все резко меняет, — мои губы раздвинулись в ухмылке трупа. — По-крупному.

— Я - ее отец! — он выбросил сигарету. — Я платил! Всю жизнь! Покупал платья, игрушки, скупал целые луна-парки! Оплачивал счета и рестораны. Благодаря мне у Кати никогда не было проблем с мальчиками, с учебой, всегда водились друзья — они роились вокруг нее, как стая летучих мышей! Все у нее было — это я, я купил для Кати! Друзей, ухажеров, дом. Я делал для нее все. А ты — ни хрена! Я возненавидел тебя с первой секунды, как увидел твою слащавую рожу. Я людей насквозь вижу, и бездарей вычисляю с ходу. А такого гнилья, как ты, никогда не видел.

— Я не сомневаюсь, вы добросовестно инвестировали в собственную дочь. Уверен, вы бы купили ей место в Раю, только вакансии оказались заняты. Я ничего для нее не сделал. Кроме того, что немножко любил ее. Как умел.

Я опустил взгляд, угрюмо уставившись на носки ботинок. „Вот теперь, кажется, ты готов заплакать…“

— Твоя любовь убила мою дочь! Моего внука!

Я вскинул голову. Сжал кулаки.

— Вашего внука! Которого вы ни разу не держали на руках! Да Юра, клянусь Богом, даже не подозревал о вашем существовании!

Мы разговаривали слишком громко. Оба это понимали. Родственники любимого нами трупа уже начали коситься со святым осуждением.

Дубровский взял меня за пуговицу. Глядя в глаза, заговорил убаюкивающим шепотом, похожим на пение птицы Феникс:

— Тебе нужны деньги? Вижу по глазам, нужны. Об этом ты думал, идя по венец, когда трахал мою дочь. Хорошо повеселился? Вижу по лицу, хорошо. Сколько тебе надо?

Он достал бумажник. Послюнявил палец. Начал отсчитывать зеленые купюры.

— Сколько? Тысячу? Пять тысяч? Десять?

— Уберите, — сказал я, даже не взглянув на деньги. Я только и думал, как бы улизнуть в укромное местечко и наплакаться. Может, напиться с горя. А этот дешевый хрен собирался купить меня за тридцать серебренников.

Дубровский спрятал бумажник. Уставил мне в нутро взгляд стальных глаз.

— Отступись, Паша. Отступись.

Я покачал головой.

Он снова схватил меня за отворот.

— Тогда я тебя уничтожу.

— Уничтожайте, — устало сказал я.

Он разжал тиски. Я пошатнулся. Лихорадочно нащупал в кармане обручальное кольцо.

— Что вы сделаете? — я задыхался. — Убьете меня? Вы всегда предлагаете деньги тому, кого убиваете? Всегда. По глазам вижу. А спустя годы, долгой бессонной ночью, когда за окном ревет ветер, повернетесь к жене в постели и скажете: „Я предлагал ему деньги. Он мог отступиться. Проклятый щенок не оставил мне выбора“.

Бизнесмен напряженно улыбнулся.

— А если так?

— Счастливо оставаться, — сказал я. — И не забудьте отмыть руки. Они в крови.

Развернулся и пошел прочь.

Сел за стол в номере гостиницы. Вынул из кармана обручальное кольцо.

Достал из ящика письменного стола конверт. Распечатал. Наклонил.

Звякая, на стол выкатилось золотое кольцо с голубым бериллом. Яркое, сверкающее, его красота не потускнела с годами. Кольцо Кати.

Я подвинул кольцо к более тусклому, неприметному. Долго смотрел на них. В глазах стояли слезы, а в мозгу звучала торжественная музыка, гремел фальшивый голос регистраторши: „Любить друг друга… и в горе и в радости…“

И я сбежал. От этого голоса, от этих людей. Оправдываясь бог весть перед кем, что спасаюсь от цепных псов Дубровского, а на самом деле — от злобных теней прошлого. И, как все беглецы, не мог остановиться.

Подобно обуянной ужасом ночной птице, перелетал с места на место, из одной больницы в другую. Лечебницы для душевнобольных, дома престарелых, приюты для детей-сирот. Не было мне покоя. Я видел только пустые глаза — надежда из них ускользнула; скорбные лица, сведенные непереносимой мукой; протянутые в мольбе озябшие руки с посиневшими пальцами. Мир стал для меня огромным сиротским приютом. Я видел лишь страдания, и ни тени радости.

Два месяца я скитался без жилья, денег, еды, несмотря на богатое наследство. Спал в холодных подъездах, у теплотрассы, под мостом. Сбредались обиженные жизнью, взметал жаркие языки спасительный огонь, в ход шла бутылка. Люди рассказывали истории жизни, правдивые и выдуманные. Становилось легче.

С вокзала загребли в ментовку. Сидел в обезьяннике. Соседей двое. Один насиловал детей и иногда, потехи ради, душил. Второй проломил жене голову за измену.

Утром составили протокол. В той же комнате проходило опознание. Трое бандитов с угрюмыми рожами сидели в наручниках на узкой скамье. Дожидались свидетеля. На опознании присутствовал следователь по фамилии Точилин. От его взгляда плавились стены. Когда меня выводили, я спросил протокольщика — молодого, подтянутого лейтенантика:

— Что за птица этот ваш Точилин? Ведет себя, словно он тут царь и бог.

Он закивал, открывая входную дверь. Мы вышли в промозглое февральское утро.

— Точилин — тот еще фрукт. Важняк. Говорят, даже Устинов его боится.

Я нахмурился.

— Почему?

Протокольщик нагнулся ко мне, обдавая никотиново-ментоловым дыханием.

— Он чудовище. Сечешь? От него не уйти. Вообще.

Со значением посмотрел на меня.

Я кивнул и, поблагодарив за службу, двинул прочь в сыром тумане.

Когда составляли протокол, выяснилось, что я не только не бомж, но и богатый наследник дочери самого Дубровского. Точилин отвлекся, и все сверлил меня подозрительным взглядом. У протокольного мальчика глаза были уже не на лбу, а бог знает где. Адвокат, красивая женщина с отличной грудью в вырезе, хищно улыбнулась и взглянула на меня, как на брата.

Точилин сел напротив подозреваемых, нога на ногу. Сложил на груди руки. Улыбнулся. Но глаза не улыбались.

Тот из опознаваемых, кто сидел посередине, покрытый татуировками, побагровел под этим взглядом.

— Суки! — заорал он. — Гниды ментовские! Дерьмо жрать заставлю!

Точилин наморщил лоб.

— Молотов. Он же Молоток, он же Отбой, — жизнерадостно улыбнулся. — Вас ждет пожизненное.

— Да хоть кол в жопу!

Тут крупных габаритов мент, сидевший в углу, вскочил, поигрывая резиновой дубинкой.

— Еще слово, сволочь. Еще слово. Пожалуйста, — глаза недобро сверкнули. — На бис. Для меня.

Молотов выступил на бис. Он сказал не одно слово. Он много чего сказал.

Я был голоден и жутко устал. Потрясенный, я наблюдал за кошмаром: служитель закона хватает дубинку обеими лапищами. Заносит, как бейсбольную биту. Со всей дури опускает.

Голова Молотова откидывается назад. Бьется о стену. Молотов издает животный стон боли. На стене остается кровавый след с клоком волос.

Что тут случилось с Точилиным! Вскочив, он начал орать, это черт знает что такое, превышение должностных, он всех пересажает к чертовой матери.

— Эта гнида резала детей, женщин, старух! — орал мент, брызгая слюной. Указал окровавленной дубинкой на Молотова.

Точилин сел на стул, провел рукой по волосам.

— Вы уволены.

— Прекрасно, — мент бросил дубинку на пол. Та с гулким грохотом откатилась к ножке стола, оставляя цепочку кровавых следов.

Мент сорвал погоны. Вышел, хлопнув дверью.

Молотов сплюнул сгусток крови. Вместе с несколькими зубами.

— Суки! Всех урою! За меня ответят, ясно? Слышь, Точила? Тебе конец. Понял?

— Кто ж меня так любит?

Точилин, казалось, веселился.

— Сухов… Мож, слыхал?

— Сухов, — Точилин демонстративно пожевал губами. — Ну конечно! Сухов, он же Сухарь, он же Сушеный, он же Портвейн, он же Вобла.

Следак начал загибать пальцы.

— Он же Сухофрукт. Он же Памперс. И он же Падаль.

Точилин расхохотался. Отбой сплюнул еще несколько окровавленных зубов. Я же подумал, Сухов что-то вроде местного пугала. Или очень добрый человек, раз уж его знает каждая кошка.

Открывается дверь, входит красивая женщина в черных брюках и красном вязаном джемпере. Точилин кривится. Протокольщик вскакивает, задевая крышку стола.

— Татьяна Алексеевна… Что же вы так рано? Мы бы… Как муж? Как мальчик?

— Прекрасно. Все прекрасно, — он рассеянно улыбается, оглядывая следы крови, дубинку на полу у стола, окровавленное лицо Молотова. — Что здесь?

Голос сонный. Звонок вытащил ее из уютной постели, чье тепло еще тлеет в стройном, худощавом теле. Но усталость не отражается — ни в глазах, ни на лице, ни в походке.

Молотов пожирает ее глазами. Обнажает в ухмылке щербатый рот.

— Здорово, красотуля. Ментовская блядь, да? Красивая сука. Как с мужиком-то, а? Не очень? Знаешь, за что меня Отбойный Молоток прозвали?

Я со страхом взглянул на женщину, в которой сразу, с восторгом и болью, узнал Таню Антипову.

Она стояла с каменным лицом, сжимая и разжимая кулаки.

Протокольщик встает, подходит к Молотову. Бьет кулаком в лицо. Слабенько. Тот шипит.

Точилин вскакивает.

— Капитан Волкова! Мы взяли за жабры Сухова.

Таня изумленно смотрит на выползшего из небытия следователя.

— Точилин? Кто вас направил сюда?

— Правосудие, — шепчет он. Улыбается. И вновь глаза остаются холодными, айсберговыми.

Таня (капитан Волкова) оглядывается. На секунду взгляд голубых глаз останавливается на мне. У меня внутри обмирает. В этих глазах что-то появляется… некое апрельское таянье льдов.

Таня поворачивается к протокольному мальчику.

— Я домой, вернусь через два часа. Эта падаль, — косится в сторону Молотова. — В ваших руках. Делайте с ним, что душеньке угодно. Я слова не скажу. И… приберитесь.

— Хорошо, Татьяна Алексеевна. А с этим что делать?

Кивок головой в мою сторону. Таня смотрит на меня. И снова, будь я проклят, что-то в глазах — там, за официальностью!

— А что, на нем что-то есть?

— Нет. На вокзале дрых.

— Ну так и гоните его к едрени фени!

Но ей пришлось задержаться. Привели ярко накрашенную девицу в потертой джинсовой юбке и красной кожаной куртке.

— Кто это? — спросила Таня.

— Да вот… — начал дежурный.

Девушка вызывающе посмотрела на всех, особенно на меня.

— Вы должны меня отпустить! Этот, — махнула рукой на дежурного. — Обозвал меня шлюхой. Я не шлюха!

— Никто не сомневается, золотце, — Таня взяла ее за руку. — Успокойся. Тебе здесь желают только добра. Садись. Чаю хочешь?

— Пожалуй, — девица села на стул, раздвинув ноги. Точилин нахмурился. — Скажите им, я не шлюха. Я чистая девушка.

Чистую девушку звали Инна Нестерова.

Иду по Ленинградской, руки в карманах, ворот куртки поднят.

— Молодой человек! Постойте!

Оборачиваюсь.

Ко мне несется, подобно черному крылатому призраку, бледный высокий человек. Худое красивое лицо, горящие глаза.

— Что вам нужно?

— Позвольте вам вручить от нашей организации.

Сует в руки брошюру.

Я взглянул. „Церковь Любви Господней“. Пятьдесят отделений по всему миру… Сто пятьдесят тысяч членов. Секта. Чистой воды.

— Очень мило.

— Приходите в воскресенье в 11.00.

Он назвал адрес.

— Религия меня не интересует.

— Вы придете, — сказал человек в черном пальто.

— Почем вам знать?

Он приблизился.

— Вы сломлены. Я вижу это в ваших глазах. Но в вас есть Свет.

Я неловко отступил.

— Как вас зовут?

— Руслан, — улыбка осветила его изможденное лицо. — Приходите.

Я в смятении снова перечитал название секты и адрес.

Без десяти одиннадцать в воскресенье стою у подъезда трехэтажного здания, в котором располагается типография, офис одной из газет и обувной магазин.

Мне нужен офис N 38.

Свет флюоресцентных ламп, тихая симфоническая музыка. У стен с обоих сторон ряды длинных столов. У левой стены сектанты в белых одеждах раздают бесплатно еду бомжам, старикам и детям. Получившие эту небольшую, но тем не менее великую помощь отходят к столам у правой стены. Здесь из коробок с эмблемой „Церкви Любви“ — распятым Христом со звездой во лбу и без венца — достают ворохи старой одежды.

Спустя полчаса Руслан освободился.

— Рад, что ты пришел, Павел.

— На минутку заскочил. Посмотреть.

Обменялись рукопожатием.

Руслан пригласил меня в кафешку за углом.

— Ну как тебе? — он глотнул каппучино.

Его переход на „ты“ был естественным, как дыхание.

— Мне нравится. Хотя вы могли быть и побогаче.

Руслан усмехнулся.

— Все дело в названии. Оно слишком простое. А мы очень нуждаемся.

Я закивал, глотнув кофе.

— Деньги.

— Да, — Руслан поморщился.

— У меня мало времени, — он взглянул на часы (сверкающие „Ролекс“). Я наморщил лоб. Кажется, в офисе на запястье Руслана часов не было. — Если ты не против, я бы хотел еще раз с тобой встретиться.

Пожимаю плечами.

— Времени у меня предостаточно. Как и вопросов.

Руслан засмеялся. Взял чашку.

— Спрашивай.

— Тогда на улице ты сказал…

— Свет. В тебе он есть. У тебя глаза ангела, — он странно взглянул на меня.

— Внешность обманчива, — я с горечью вспомнил сотворенное мною.

Он встал. Протянул визитку.

— Через неделю в том же офисе, если не возражаешь. Я хочу, чтобы ты работал с нами.

— Что за работа?

— Что-нибудь придумаем, — он улыбнулся, усталое красивое лицо преобразилось. — Извини, что лезу в душу. Но предположу: сейчас для тебя любая работа — спасение.

Извинившись, Руслан оставил меня.

Она выходит из подъезда новостройки под руку с мужем. Подтянутый, уверенный в себе бизнесмен. Волков садится в „пежо“ и укатывает к чертовой матери. Таня в пестром цветочном платье пересекает детскую площадку.

Я отталкиваюсь от стойки качелей.

Она проходит мимо, копаясь в сумочке.

— Таня!

Останавливается. Плечи вздрагивают, словно я подкрался сзади и ткнул лезвием между лопаток.

Оборачивается. Делает вид, что взволнована, ошеломлена, удивлена.

— Паша? Что ты здесь делаешь?

Неудачно пытаюсь улыбнуться.

— Жду тебя.

Она беспомощно озирается.

— Ну хорошо, давай присядем где-нибудь.

Садимся на скамейку у пустых качелей.

— Как ты меня нашел?

— У кого есть деньги, тот может все.

Таня наморщила лоб.

— Как Катя?

Я посмотрел на нее.

— Ты спрашиваешь об этом?

— А что? Ждешь, что я упаду и забьюсь в судорогах?

— Нет.

— Что было, то было.

Таня достала сигареты.

— Раньше ты не курила.

— Поработаешь в следствии, закуришь, — она положила ногу на ногу. В юности всегда сидела, сдвинув коленки. — Надеюсь, ты не праведник?

Я истерически расхохотался.

— О, только не это!

Таня промолчала.

— Как ты живешь?

— Прекрасно. Муж хороший. Любит меня. Сын здоров, — она выдохнула дым, глядя вдаль. — Это твой ребенок.

В волнении я вскочил со скамьи.

— Бог мой… и ты молчала?

— А что ты хочешь? Пять лет от тебя ни слуху, ни духу. А тут из-под земли вырастаешь — и из-под земли же достаешь! Следил, вынюхивал.

— Это же ребенок, — я сел. — Он имеет право знать.

Мы наблюдали игры детей на площадке.

— Его там нет?

— Нет, — Таня бросила окурок в лужу. — Он сейчас в детском садике.

— Как зовут?

Она поколебалась.

— Павлик… в честь отца.

Я шмыгнул носом, втоптанный в землю.

— А муж?

— Ему все равно. У Володи бизнес. И он любит меня.

— Володя, — я хмыкнул.

Таня взглянула на меня.

— Мне почему-то кажется, в последнее время в твоей жизни произошло что-то ужасное, — она помолчала. — Почему ты развелся с Катей?

Я сунул руку в карман куртки, где по-прежнему лежало обручальное кольцо. Катино, не мое. Свое я вчера выбросил в Волхов.

— Я не разводился с ней. Она умерла. И наш ребенок тоже.

— Мне жаль, — сказала Таня, но прежнего сочувствия, знакомого мне с юности, в ее голосе не было.

Я взглянул на нее. Криво усмехнулся.

— Тебе очень повезло, что мы расстались.

— Почему?

Глядя ей в глаза, я сказал:

— Все, кого я люблю, погибают.

Вторая встреча с Русланом прошла так же спокойно и ровно, как неделей раньше. Он явно умел влиять на людей.

— Ты говорил о работе, — я отхлебнул кофе. Кафе не столь многолюдно, как в прошлое воскресенье. В приемнике за трескотней помех звучит: „Не трави мне душу, скрипка…“

— Я об этом подумаю, — Руслан лениво откинулся на спинку стула, между пальцами сигарета.

— Я хочу быть полезным.

— Расслабься. Я хочу, чтобы в нашей организации ты чувствовал себя как дома. И не испытывал чувства вины.

— Я слишком много бездельничал в последнее время. И просто устал.

— Но ты многое понял в эти дни. Верно? — Руслан потушил сигарету в миске с чечевичным супом.

Он улыбнулся.

— Я хочу, чтобы ты познакомился поближе с ребятами. И потом, у тебя будет ясное представление, чем мы занимаемся.

— Я уже понял — кормите голодные рты.

— Обижаешь, брат. Это лишь вершина айсберга.

Руслан подался вперед.

— Новгород — великий город. Но здесь особо не разгуляешься.

— Ясно, — я усмехнулся. — Москва — звенят колокола?

— Не говоря уже о Париже, Лондоне, Праге.

— Все настолько круто?

— Намного, намного круче, — Руслан поднял палец. Указал на потолок, а через него — на небо, на необозримую ширь Вселенной. — В Лондоне мы устроили пресс-конференцию: „Таймс“, „Геральд трибьюн“, „Индепендент“. Нам неплохо подсобили парни из „Сторожевой Башни“. Разместили рекламу. Устроили благотворительный концерт в „Нью Одеон“. Самым отзывчивым оказался Джордж Харрисон. А Стинг отказался. Гад.

Я рассмеялся.

— Откуда у вас столько денег?

Руслан на секунду помрачнел. Поставил на стол локоть. Задернул рукав рубашки, обнажив запястье. Сверкнули золотые „Ролекс“.

— Нравятся часики?

— Хорошие, — я смутился. — Дорогие.

Он откинулся на стул.

— Видел, как ты смотрел на них в прошлый раз. Понимаю, такой контраст. Эти оборванцы… а тут „Ролекс“.

Руслан криво улыбнулся.

— Многие из „братьев“ — люди обеспеченные. И даже богатые. Так что деньги у нас есть.

Он достал позолоченную зажигалку, закурил.

— Тебя это смущает? — он сощурился на меня сквозь муть дыма.

— Я тоже не голодаю.

Руслан кивнул.

— Но… — я отложил вилку. — У вас „Церковь Любви“… Ты представляешь религиозную организацию на конференциях, договариваешься с чиновниками. Твои часы — не очень хороший маркетинговый ход.

— Ты прав, прав. Но тут другое. Павел, я не фанатик. Я отношусь к этому как к бизнесу.

— Да, понимаю.

— Я вижу, у тебя не так. Ты хочешь помочь людям.

— Просто бегу от прошлого.

— Этим бедолагам все равно, кто их накормит супом — трус или герой.

— Верно…

В глубине души мне казалось, что „бедолагам“ вовсе не было бы все равно, знай они, кто я. Да и для меня — и еще для кого-то — это имеет огромное значение. А может быть, в этом вся и суть — не в супе, а в том, кто подает тебе суп.

— А я бизнесмен. Потому у нас успех. Мы ведь не адвентисты…

— Бизнесмен, — я покачал головой, вспомнив нашу первую встречу на улице.

Словно читая мысли, рассмеялся.

— Скажем так: бизнесмен с заскоками.

Любая работа у нас, конечно, неоплачиваемая, сказал Руслан.

„Я не бедствую“.

„Да, ты говорил“.

Мне предложили разносить листовки. Я согласился — подростковая работа, но надо же с чего-то начинать. Предложили „спецодежду“ — белый балахон из особого материала, от которого будто сияние исходит. Видел такие на братьях в офисе. Отказался. Не хочу, чтобы люди шарахались.

И я разносил эти чертовы листовки. В бедных кварталах.

Разрушенные дома, горы забытых, одиноких кирпичей, не укрытых от непогоды брезентом или пленкой. Дождь, снег, морозы и жара превратили их в кирпичную крошку. Кривые дороги с глубокими рытвинами. Глухие подворотни. Темные подъезды с оторванными почтовыми ящиками, воняющие газом, собачьим калом, спиртом и мочой.

Я рассовывал по ящикам свои дурацкие листовки — так и так, мы самые замечательные, добро пожаловать в „Церковь Любви Христовой“ — а из-за дверей квартир доносились ужасные звуки. Женщины поносили мужчин, причиняя им неизлечимые душевные травмы. Мужчины били женщин. И те, и другие мучили своих детей, которые, повзрослев, будут делать то же самое.

Я никогда не видел такого Новгорода. Имя ему — Город Нищеты.

И передо мной все время восставали тени прошлого. Катя, Дубровский. Таня. Мать с усталым взором. Они разговаривали со мной, убеждали и призывали. Я не поддавался.

И везде мне грезился сын. Его печальные, умные глаза.

Три месяца я жил так напряженно, что, казалось, мог в одиночку провернуть Октябрьскую революцию. Почти не ел, спал пять часов в сутки против обычных девяти-двенадцати. Встречался со многими людьми. Попадались хорошие, но чаще — сволочи. Хуже: некоторые казались просто безумцами. Косился на Руслана и думал: как он выдерживает?

Схема в России, во Франции, Англии, Испании, Чехии — была проста. Руслан объяснил на пальцах. Я восхитился.

„Церковь Любви“ состояла из братьев и сестер двух социальных слоев: богатеев-рантье вроде меня и разнорабочих-волонтеров. На первых материальное обеспечение Фонда, имущество и оборудование для больниц, приютов, благотворительных организаций. На вторых вся черная работа: выявление и распределение по учреждениям бездомных, сирот, стариков, которых собственные дети или жены выгнали с квартир. Плюс алкоголики, наркоманы, больные СПИДом — центром помощи для последних Руслан особенно гордился.

Богатые налаживали связи с властями, чиновниками, прессой, бизнесом. Обеспечивали работников. Сами работали без вознаграждения, но пользовались Фондом по специальной смете.

В уставе нашей организации было предписано совершение религиозных обрядов. Руслан с кислой миной сообщил, что ему в общем-то претит шаманство. „Но что делать, Паша? Людям нужно во что-то верить“.

Обряды стали моим увлечением. Мы ходили на дом втроем: Я, Руслан и смазливый юноша с порочной улыбкой, по имени Андрей. Мне он не нравился — полные губы и дерзкий взгляд больше подходили служителю Сатаны, чем рабу Господнему.

Мы читали отрывки из Евангелия, импровизировали. Крестили комнаты (в основном спальни, но один раз нас попросили освятить от крыс кладовку, в другой — деревянный нужник), младенцев, беременных женщин. Андрей, совершая руками таинственные круговые пассы, „снял“ мужскую немочь с хозяина дома. Лечение верой дало плоды: жена забросала офис благодарственными письмами.

Мы приехали в больницу в городе Холм также втроем. Умирала девушка.

Она лежала, облепленная датчиками. Ее опутывали провода. Машина на последнем дыхании еле-еле поддерживала в юном создании жизнь.

— Что с ней? — шепотом спросил я у Руслана. Ответил, скривившись, Андрей:

— Изнасиловали.

— Надеюсь, насильника найдут. И казнят.

— Ба! — усмехнулся Андрей. — Откуда в тебе столько жажды мщения, брат мой во Христе? — и добавил: — Их было пятеро.

Я промолчал.

Девушку звали Даша Воронцова. Блондинка с длинными ресницами. Я тревожно вглядывался в бледное худое лицо, покрытое иссиня-черными кровоподтеками.

— Начнем? — Руслан вздохнул (вместе с ним вздохнули родственники жертвы, они сидели в углу).

Он подал знак. Андрей подошел к койке, разложил на одеяле облатки, символы, иконы. Руслан облачился в белый стихарь, встал у изголовья и обеими руками обхватил голову Даши. Андрей помазал ей лоб миром. Я раскрыл книгу в кожаном переплете, на обложке золотом было оттиснено: Via Vite. Начал вслух декламировать текст, сочиненный в офисе. Какие-то псалмы, состоящие в кровосмесительном родстве с библейскими.

Как я понял, нас просили „снять грех с оскверненной души“. Повернуть время вспять, отменить сам факт.

Через неделю мы с Русланом приехали на старенькой „копейке“ (негоже священникам сверкать иномарками) проведать Дашу. В дверях палаты нас остановила жирная очкастая медсестра. По лицу видно — всех ненавидит, а больных сугубо.

— Куда претесь? — голос ее смахивал на фабричный гудок. Да и сама она была с целую фабрику.

— Куда-куда? — я завелся. — К тебе на свидание! К больной!

— Успокойся, — Руслан взял меня за руку. С очаровательной улыбкой обратился к медсестре:

— Можно повидать Воронцову?

Медсестра зарделась.

— Да вы поздно. Она скончалась.

— Как? — я выступил вперед. — Давно?

— Два часа назад, — медсестра смятенно улыбнулась Руслану. — Через полчаса вывезут.

Из палаты вышли двое, показавшихся мне всадниками Тьмы. Спустя миг я с ужасом узнал в них мать и брата усопшей. В его взгляде было осуждение и выдержка перед черным будущим; она смотрела растерянно, с какой-то даже обидой на жизнь. Оба скользнули мимо. От них несло трупной вонью. Запах Смерти — я знал его лучше, чем запах собственного тела, он въелся в меня на всю жизнь. Вонь пригрезилась — за два часа труп не мог еще разложиться.

Мы с Русланом прошли в палату.

Я смотрел на мертвую девочку, которую вскорости съедят черви. Неделей раньше смеялась, любила, надеялась, а теперь — пир для червей. Как ломают об колено хрупкую веточку, так же легко — в один миг! — сломана человеческая судьба. Много судеб.

Руслан положил ладонь мне на плечо. Я вздрогнул.

— Пойдем, Паша.

Нас пригласили на панихиду. Я отпирался. Руслан, в свойственной ему обворожительной манере, уговорил.

Около десяти утра в воскресенье подъехали к покатому деревянному дому с кривым фасадом и окнами, замазанными глиной. Дом сам, похоже, отбросил копыта, а может, кукнулся.

Его комнаты были полны полумрака, в котором слепо бродили серые тени. Гроб стоял на столе в гостиной. Даша лежала в бархатной колыбели, тело уже окурили елеем и всяческими благовониями. Она, накрашенная, выглядела лучше нас. Может, именно потому, что была мертва. На лице усопшей устоялось (теперь навеки) выражение безмятежного спокойствия. Синяки тщательно замазаны. Я вглядывался в бледное личико. Как и в детстве, на похоронах бабушки, не мог отделаться от впечатления, что сейчас виновница торжества сядет во гробе и расхохочется. Мы с Русланом вышли на крыльцо. Курили „Русский стиль“. Обсуждали почему-то, какая у кого песня в башке играет. У меня — „Disco Band“. Руслан меня уделал — у него „День Рожденья“ в исполнении Крокодила Гены. Мы ржали, а когда из дома выходил гость, прятали ухмылки.

Потом уселись на продавленный диван в углу. Я вспомнил мразь, которая „сотворила такое“.

— Успокойся. В прокуратуре дело рассматривается особо.

— Кто ведет следствие?

— Какой-то странный тип. Кажется, Точилин.

— Точилин? — я наморщил лоб. — Вспомнил! Я видел его. Это машина убийства!

— Ну и чудненько, — Руслан, кажется, смутился.

Он поведал о двух новых зверствах. Изнасилованы и убиты две девушки, того же возраста — лет семнадцати. Первую затащили в машину, привезли на кладбище. И, предварительно надругавшись, посадили на кол.

— Бедняжка мучилась три часа, — вздохнул он, причмокнув губами. — Корчилась, орала. Она была беременна. Острие кола смазали канифолью. Оно вошло в задний проход, проткнуло матку и вышло между лопаток. На острие торчал покрытый слизью и кровью четырехмесячный эмбрион.

Вторую жертву исполосовали ножами в церкви, поведал Руслан. Во рту нашли кусочек ладана. Над головой — перевернутый крест. Иконы поруганы. На алтаре нашли „рвотные массы“ и „продукты пищеварительной деятельности“ (гениальный протокольный язык).

— Это сатанисты!

— Спасибо, Павел, без тебя я бы в жизни не догадался.

— Как ты можешь шутить? Они рушат все, что мы делаем! Это ужасно!

— Будь уверен, их найдут.

— Их надо линчевать! — заорал я шепотом.

Он строго взглянул.

— Откуда в тебе такая злоба? Паша, ты сам не свой. Или это и есть ты?

Из передней позвали гостей „для последнего прощания“. Руслан встал. Прошептал:

— Ерунда. Мы сильнее!

„Интересно“, вдруг подумал я, вставая. „Кто это — „мы?“

После „прощания“ (которое заключалось в рыданиях и причитаниях матери, тогда как остальные хмуро разглядывали собственную обувку) народ потек в переднюю и вон из дома. Я остался, глядя на мертвую. Руслан взял меня под локоть.

— Идем.

— Сейчас, — вышептал я, не глядя. Он мельком взглянул на спокойное лицо Даши. Тихо сказал:

— Ждешь, что проснется?

Я вздрогнул. Повернул голову. Глаза Руслана странно блестели.

— Автобус приедет с минуты на минуту, — сказал он. И вышел.

Я неподвижно простоял, мраморный, восковой, минут пять. Пришел в себя посреди пустой комнаты, залитой игривым солнечным светом, рядом с трупом.

Руслан прислонился к капоту „мерса“ (здесь мы выступали не как священники, и могли позволить себе), со сложенными на груди руками.

Посмотрел мне в глаза. Я до конца жизни запомню его взгляд — ожидающий, внимательный, с прищуром.

— Едем?

Я кивнул. Вдруг образ сына, сбитого автомобилем, мелькнул в мозгу: исковерканное тело в луже крови.

„Мальчик, кого ты больше любишь — маму или папу?“

— Подожди.

На лице Руслана отразилось изумление. Впрочем, сдается мне, фальшивое.

Не чувствуя под собой земли, бросился к дому.

В прихожей столкнулся с братом и матерью. Их изумленные взгляды сонных мух заставили меня стыдливо отвести глаза. Проскользнул мимо. Сердце колотилось, кровь стучала в висках.

Остановился, затравленно озираясь. Передняя, застывшая в вечности, с кислой вонью; этот стол, рассыпающийся на глазах; натюрморт на стене (фрукты в античной амфоре), шипение газа в трубе отопления. За каким чертом я здесь?

Во дворе гомон. Рокот мотора, шорох колес по гравию, мелкие камешки вылетают из-под покрышек, исчезая навсегда. Автобус Смерти, принюхиваясь, подползает к пристанищу мертвой. Где-то безумно жужжит муха.

Дом кажется непроходимым лабиринтом, я заплутал в трех соснах. Туда! Бросаюсь в огонь, стукаюсь лбом о притолоку. В глазах вспыхивают сверхновые. Нагибаюсь. Оказываюсь в мертвецкой, с этим трупным смрадом, пробивающимся через аромат благовоний. С этим окном в трещинах, замазанных глиной. С незабудками, увядающими в вазе с отколотым краем, полной протухшей болотной воды.

Несмело шагаю к гробу. Святотатственный страх сковал тело. Быстрее, пока никто не видит! Вздрагиваю. Катя лежит там, загримированная, холодно-прекрасная, усыпанная лепестками красных роз. Воняющая. Жмурюсь и считаю про себя до десяти. Открываю глаза.

— Бедная девочка, — шепчу я. Ладони вспотели. Вытираю о брюки, оставляя жирные пятна.

Шаг, второй, третий. Вглядываюсь в неподвижное лицо, с веками, резиной приклеенным к тонким как бумага бледным щекам.

„Папа!“

В углу — Юра. В висящих мешком белых одеждах… Лицо печально, в его (моих) глазах светится мудрость, которой у меня отродясь не было. На ум вдруг пришло далекое: „О чем молчал отец, то высказывает сын; и часто я находил, что сын есть обнаженная тайна отца“.

— Тебе не нашли другой одежды?

Юра печально, по-взрослому улыбается. Злой улыбкой.

„В Царстве Мертвых не взрослеют. Не знал?“

— Прости, — говорю я. Набрав в грудь воздуха, наклоняюсь и впиваюсь губами в губы Даши Воронцовой, которые холодны и сухи, горько-солоноваты. Она не дышит. Странное ощущение: будто целуешь пылесос. В нос бьет букет тошнотворных и сладких запахов. Ужас и восхищение, пронзительный экстаз. Дрожь проходит по телу, колени подгибаются. Я припал к мертвому источнику, прижался лбом к холодному могильному камню. Черви проникли мне в рот, в ноздри набилась земля. Душная тьма. Колени и локти упираются в твердое дерево. Грудь стиснута невидимым пространством, что лишь кажется. Головокружение. Выпустите меня отсюда! Бьюсь в четырех стенах. Пойман! Жалкая птица ломает крылья!

И последнее воспоминание, оно же первое: лето 77-го, мне пять лет, в автобусе мчимся к Черному морю. Мама в летнем платье, держит за руку, улыбается. На два голоса поем: „Катится, катится, голубой вагон…“ Орет радио: „Все, что в жизни есть у меня…“ И окно открыто, и теплый ветерок врывается в салон (а в меня врывается чье-то дыхание, горячее и смрадное). Мы едем к морю, да, к морю, к новой, лучшей доле! Мчимся в автобусе, обгоняя смерть, смерть, смерть!

Как утопающий, я вынырнул в реальность, выпрямился, начал жадно хватать ртом смрадный воздух. Взглянул на лицо девушки, такое мертвое и неподвижное. В ужасе от сотворенного мною безумия отшатнулся, бессознательно стряхивая с одежд прах.

— Что вы здесь делаете?

Вздрогнув, я развернулся. Мать, пошатываясь, стояла в проходе. Взгляд недоумевающий. С губ чуть не сорвался безумный вопрос: „Вы боитесь, что я украду вашу дочь?“

— Автобус приехал, — сказал я с виноватой улыбкой, и проскользнул мимо нее. Вниз по ступенькам, через ворота, через семь кругов Ада к машине.

Щелкая, распахивается дверца. В помутнении кажется, в салоне никого, дверца открывается сама по себе.

Задыхаясь, впрыгиваю на заднее сиденье. Руслан перегибается через спинку кресла. На лице — испуг и торжество.

— Все в порядке?

— Трогай! — я откидываюсь на сиденье, расстегивая ворот белой рубашки.

На губах таял вкус ее губ. Я после долго еще помнил: рот и ноздри забиты горькой землей.

Через два квартала скрутило от боли. Я заорал и свалился на пол. Ноги ниже колен, руки до локтей, кости черепа ломало. Меня сунули в камнедробилку. Перед глазами пылали огненные круги, будто бросили камень в озеро жидкого огня.

— Черт! — Руслан выворачивал руль, как капитан угодившего в шторм корабля. Несмотря на мягкий ход „мерса“, меня швыряло по полу. Приступ длился десять минут, казавшихся столетиями. Мука была нестерпимой, как боль роженицы. В конце концов я остался на полу — не было сил встать. Дыхание давалось с трудом. Вместе со мной под сиденьями валялись потрепанные порножурналы.

Нас останавливал постовой, и я понял — выезжаем из города.

Закрыв глаза, слушал голоса.

— Что с ним?

— Перепил. С поминок возвращаемся.

— Ясно. Не сажайте его за руль.

— Конечно.

— Езжайте с богом.

— Благодарю за службу.

На даче я двое суток просидел над ведром. Каждые десять минут сгибался пополам, блевал с кровью. Блевотина кроваво-красная с черными нитями, похожими на рыбьи хребты, остро пахнущая кислотой. От блевотины шел пар.

Наутро за окном заурчал мотор, зашептали колеса. Руслан и Андрей сидели на кухне, пили водку, переговаривались. Я, благословение Господу, впал в беспамятство.

Проснулся серым холодным утром, за стеклом ревел ветер, ливень хлестал землю.

Встал, в теле слабость.

Кое-как натянул серые джинсы и чистую синюю футболку.

Руслан с Андреем хохотали за столом, уставленном яствами.

— Проснулся, — Андрей усмехнулся, оглядывая презрительным взглядом.

Руслан налил в стакан „Абсолют“.

— Выпей.

Я взял стакан, взглянул на Руслана. Хмуро оглядел комнату. Большое панорамное окно выходило на английскую зеленую лужайку, розовый сад, и вдали — темно-свинцовое озеро.

В углу горел камин. Поленья трещали, как кости ревматика.

Я поставил стакан на стол. Пал на колени посреди гостиной и вдруг, неожиданно для себя, друзей и, наверное, Господа Бога, забормотал:

— Отче наш, сущий на небесах, — наморщил лоб, как ребенок, забывший урок. — Отче наш…

Руслан и Андрей переглянулись.

— Тронулся, — закивал Андрей. Руслан отмахнулся.

— Подожди.

Я понял: что-то не так.

Вернулся в спальню. Подошел к окну. Вгляделся в мир: пристально, напряженно. В конце концов разглядел внизу две маленькие согбенные фигурки. Женщина с мальчиком рука об руку брели под ливнем. Шли по аллее цветов.

Я вдавился лицом в стекло. Ошибки быть не могло: Таня и Паша, мой второй сын. Живой сын. Юра погиб, тот был от Кати, она тоже погибла, а этот выжил, и Таня жива, потому что рядом не было меня.

Я отпрянул от окна. Бросился на колени. И вдруг чужим, громким голосом быстро и четко сказал:

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое. Да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя на небе и земле!

Хлеб наш насущный дай нам на сей день. Прости нам грехи наши, как мы прощаем должникам нашим.

Не введи во искушение, но избавь от лукавого. Ибо Твое есть Царство и слава вовеки.

— Аминь, — прошептал я сухими губами.

Руслан отодвинул стул. Поставил тарелки: грибной суп, салат из огурцов и помидоров, сосиски. Я налег на пищу телесную.

Андрей презрительно разглядывал меня, откинувшись на спинку стула. Между пальцами зажата воняющая мятой дамская сигаретка.

— Сильный мужчина голоден даже в болезни. Еще бабу — и жизнь сложится!

— Это по твоей части, — отозвался я между ложками.

Руслан поворошил в камине кочергой, вернулся за стол и рассказал мне кое-что. Рассказ перебивался смешками.

— Мы вот, Паша, с прощания уехали рано. А зря. Андрей побывал там после нас. В пять минут разминулись. А там и автобус подъехал. Ну, значит, выходят двое могильщиков. Один болезненный такой, сморкается в грязный желтый платок. Кашляет с кровью. Входят в дом.

Брат с матерью за ними. Остальные ждут снаружи.

Проходит минута, другая. Гроб не выносят. Тут из комнаты, где девчонка лежит — крик. Все, конечно, бросаются в дом. Врываются в комнату, и, как думаешь — что видят?

Ложка с салатом замерла у рта. Я медленно поднял глаза.

— А видят они: могильщики стоят с глазами на лбу. Мать чуть не в обмороке.

А девочка сидит в гробу, сонная и бледная, но вполне себе живая. Проводит ладошкой по лицу, оглядывает народ, и слабым голосом: „Какой странный сон… Мама? Куда ты так вырядилась?“

Я схватил бутылку водки, налил, выпил залпом.

Руслан улыбался. Андрей сверлил меня недобрым взглядом.

Из салона „мерседеса“ я увидел ее.

Опираясь на руку матери, Даша шатающейся походкой вышла из дверей больницы. Бледная, в больничном халате, волосы сосульками прилипли к щекам.

Остановилась на терассе. Оглядела этот мир. Абсолютно пустым взглядом. Только в самой глубине ее глаз я увидел растерянность и страх.

— Ну что? — спросил Руслан. — Убедился?

Я кивнул, глядя, как мать помогает дочери спуститься по ступенькам. Усаживает больную на скамейку. Мать пытается выглядеть веселой и бодрой. Но видно — она тоже растеряна.

Что-то говорит с улыбкой, очевидно, пытаясь развеселить Дашу. Та отрешенно смотрит себе под ноги.

— Что с ней?

Руслан закурил, опустил стекло.

— Ученые уже сталкивались с подобным явлением. Они называют его „синдром Лазаря“. Пациент, вернувшийся с того света, не узнает близких, испытывает депрессию, утрату смысла жизни.

— Это проходит? — спросил я, глядя на Дашу.

— Со временем.

Руслан курил. Я смотрел на нее. И ничего не испытывал. Никакой радости.

Потер лицо.

— С ума сойти… Что же теперь делать?

Выбросив сигарету, Руслан посмотрел на меня, как мать на несмышленого сына.

— Работать, — сказал он. — Делать дело.

Я молчал. Он внимательно изучал мое лицо.

— Ты сделал благое дело, Павел.

— Да ничего я не сделал! — вскричал я.

Руслан улыбнулся.

С минуту мы смотрели друг другу в глаза.

— Не заставляй меня делать это еще раз, — сказал я. — Я не могу. И не хочу. Это слишком… великая ответственность.

Руслан отвернулся. Положил ладони на руль.

— Поехали в гостиницу. Тебе нужно отдохнуть.

По дороге он, будто невзначай, сказал:

— Идет Война между Светом и Тьмой. Она уже началась. Ты должен стать воином. Кто, если не ты?

Несколько секунд я молчал, глядя на свои сжатые в кулаки руки.

— Такого я больше делать не стану. Никогда.

Руслан кивнул, глядя на дорогу.

— Я тебя об этом не прошу. Но ты можешь дать людям надежду.

Мы приехали в гостиницу, и до утра не вспоминали об этом разговоре.

А потом начали работать. Делать дело.

Нам сдали в аренду помещение в одном из торговых центров. Здесь уже полтора года проводили религиозные собрания. В этот вечер собралось народу 200 человек. Мы оборудовали деревянный помост под некоторое подобие сцены, с микрофоном и всей необходимой аппаратурой.

Я стоял на сцене. На мне белый балахон, на шее сверкающий амулет. Рядом в аналогичном облачении Андрей. Руслан, в деловом, притулился в углу.

Забитые, нуждающиеся, просто потерявшие надежду рассаживались на грубо сколоченных скамьях. Многие с детьми.

Руслан подошел сзади, шепнул на ухо:

— Все нормально?

— Почему их так много?

— Это только начало, брат. Дальше-больше.

Я без особого энтузиазма кивнул.

Руслан выступил вперед.

— Братья и сестры! Я надеюсь, все вы пришли к нам с чистым сердцем и добрыми помыслами. Всем удобно?

— Да! — послышалось с разных концов зала.

— Светло? Тепло?

Кивки, смешки, возгласы. Парень в кожаном с жвачкой во рту:

— А концерт будет?

— Будет, — весело объявил Руслан. — Но под нашу дудку.

Смех. Лидера проверили. Можно расслабиться.

— Мы же со своей стороны надеемся, вы будете добры друг к другу. Обещаю, наше собрание пройдет в атмосфере равенства, братства и миролюбия.

— А женщин здесь не обойдут?

— К женщинам мы проявляем особое уважение.

Гул. Перешептываются, смеются, подсаживают поудобнее детей.

— Один из братьев пришел к вам сегодня для духовного общения и наставничества. Я верю, что вы отнесетесь к нему с присущей вам душевной теплотой и участием. Порукой тому наша любовь к вам.

Они захлопали.

— Удачи, — шепнул Руслан.

Я вышел вперед. Никогда я не выступал перед столь многочисленной аудиторией.

— Здравствуйте, друзья. Спасибо, что пришли.

— Как вас зовут? — началось. Конечно, женщины.

— Юрий, — сказал я. Подсказка Руслана. Он настоятельно советовал не пользоваться настоящим именем.

Толпа загудела.

— Я попрошу вас встать и взяться за руки.

Женщины подчинились, подтягивая мужчин и детей. Подсказка Руслана номер 2.

— Почтим молитвой тех, кого нет с нами. Тех, кто погиб, и тех, кто погибает сейчас. Всех нуждающихся, страдающих, невинно осужденных. Всех жертв концлагерей, репрессий, и членов их семей. Всех несчастных влюбленных. Всех, кто сейчас умирает от рака. Вспомним невинную кровь, пролитую на иерусалимской земле две тысячи лет назад. Пусть их глаза, скрытые тьмой, не будут нам укором. Ибо в нашей великой радости есть и толика печали.

Я встал на колени, сложил ладони перед собой, прикрыл глаза. Прочел „Отче наш“. Зал наполнился нестройным хором тихих голосов.

Довершив молитву, я встал. Люди сели. На лицах некоторых я заметил просветление. Иные плакали.

— Теперь, друзья, позвольте поднести вам чай и бутерброды.

Я подал знак Андрею. Он открыл дверь, в зал со сцены вышли девушки в накрахмаленных передниках. На подносах стаканы с горячим чаем, ломтики лимона, бутерброды с сыром и копченой колбасой.

— К сожалению, мы не предвидели, что у нас так много друзей. На всех не хватает, но я верю, что вы поделитесь друг с другом. Никто не должен быть обойденным.

Кое-кто (некоторые старики и скептики из мужчин) отказывались, качая головами. Остальные приняли угощение с удивлением и благодарностью, все без исключения делились с ближним. Кому не хватало доброты сердца, помогал страх осуждения. Я подметил парня, скромно притулившегося в углу, который взял с колбасой и не поделился. Но и сам не съел. Я решил, он не жадина. Просто застенчив.

Я поднял руки, гул затих.

— Я думаю, у некоторых из вас имеются вопросы. Время есть, задавайте.

Мужчина в синем деловом костюме с красным галстуком поднялся.

— Скажите прямо, зачем мы здесь? У меня назначена в восемь важная встреча. Не хотелось бы опоздать из-за надувательства.

Я открыл рот, чувствуя, земля уходит из-под ног.

Руслан выступил вперед.

— Я не знаю, зачем мы здесь, но скажу, зачем здесь вы. Ваше сердце очерствело. Вы потеряли веру. Вы убиваете в себе чувства и с недоверием взираете на мир.

Хомо бизнес возмущенно пропыхтел и сел на скамью. Почувствовал в Руслане нечто родственное, но более сильное. Руслан обвел зал взглядом.

— Мы здесь никого не надуваем. Надувают все: правительство, рекламщики, Папа Римский (смех) — кто угодно, только не мы.

Он кивнул мне (и незаметно подмигнул), отошел вглубь сцены. Проходя мимо, шепнул:

— Всыпь им ремня, Паша.

Я посмотрел в зал. Женщина в джинсах и желтой в черную полоску блузке подняла руку. Я кивнул.

— Что вы собираетесь нам рассказать?

Я улыбнулся. Женщина покраснела.

— Чтобы вы не решили, что мы гонимся за дешевыми сенсациями, начну с простого. Сегодня я расскажу вам, что такое душа.

Над залом повисла тяжелая, как свинец, тишина. Послышался шепот. Я проглядел первые ряды.

— Мальчик… выйди сюда. Иди, не бойся, можешь маму с собой взять.

Восьмилетний мальчишка спрыгнул с колен смущенной матери. В гордом одиночестве восшествовал на сцену, демонстрируя восхитительное мужество.

Я наклонился с дружелюбной улыбкой.

— Что это у тебя?

— Минералка.

— Позволишь?

Я взял у него полулитровую бутылочку „Аква Минерале“. Поднял на уровень глаз, глядя, как свет переливается в воде.

Отвернул крышечку, наклонил бутылку. Парень со страхом наблюдал, как сумасшедший выливает его воду на деревянный пол. Я перевернул бутылочку.

— Какая прекрасная чистая вода.

Я поднял бутылочку выше.

— Всем видно? Никаких тузов в рукаве.

Смех, ропот.

И тут я всыпал им ремня.

— Братья и сестры! Душа — здесь. В этой бутылке.

Под гул встревоженных, изумленных голосов я вернул бутылку мальчику и отправил его к маме на колени. Мальчик что-то сказал ей, женщина потрепала сына по волосам.

Я обернулся. Руслан кивнул. Показал большой. Андрей со скучающим видом разглядывал стены.

Я повернулся к залу. Подождал, пока волна шума схлынет. Парень в кожаной куртке сплюнул жвачку между ног.

— Фигня! Слишком просто!

— Все гениальное просто, — парировал я. Чувствовал, что взял толпу в кулак, теперь это горячее, недоверчивое сердце бьется в моей руке. — Скажите мне, чего в человеке больше всего?

Парень захлопнул рот. На лице отразилось недоверчивое: „А ведь действительно…“ Я оглядел зал. Возвысил голос.

— Где зародилась жизнь? Что никогда не исчезает? Что дарует жизнь и убивает? Без чего ни одно живое существо не может жить долго?

— Без секса! — выкрикнул с левой стороны зала парень в черной бейсболке.

— И без этого тоже, но мы сейчас о другом. Как гениально прозорлив Толстой! Он сказал: „В каждом человеке есть вода: в одних холодная, в других теплая, чистая и мутная, бурливая и спокойная…“ А сейчас я расскажу вам о воде.

И я рассказал им о воде.

Вода окружает нас со всех сторон. Она проникает всюду.

Камень можно раздробить. Ветер — остановить. Огонь потушить. Воду нельзя уничтожить.

Каждый день мы пьем воду, испаряем воду, проходим мимо воды. Мокнем под дождем и проклинаем его. Кто-то тонет в воде.

Известное нам количество воды в Мировом океане — лишь треть всей водной массы. Две трети находятся под землей. В Час Суда материки опустятся, вода поднимется и затопит сушу, оставив небольшой клочок земли в Сибири. Там зародится новое человечество.

Нет ничего более обыденного, чем вода, и нет большего чуда.

Вода — исключение из всех правил.

Вода — единственная жидкость, которая встречается в природе. Все другие жидкости образуются в результате химических соединений.

Вода не является оксидом, так как оксид — соединение кислорода с металлом. Вода — единственная жидкость, молекула которой состоит из трех атомов.

Никто не понимает, как из такого простого соединения образуются сложные кристаллические образования — снежинки.

Каждая снежинка уникальна. Ни одна из снежинок формой не походит на другую, траектории снежинок никогда не пересекаются и не повторяются.

Вода чутко реагирует на отрицательную энергию. Ученые проводили эксперименты. В комнате с водой включали тяжелый рок, матерились, устраивали скандалы и ссоры. За сутки вода в стакане превратилась в мутную, грязную, вонючую жижу.

Снежинки, намороженные на стенках холодильника в комнате, где звучал тяжелый металл, были уродливы. В комнате, где звучала музыка Моцарта — правильные, совершенной формы.

Некоторые природные источники обладают целительной силой.

Ученые не могут объяснить процесс электролиза.

Вода нарушает закон физики: с увеличением плотности увеличивается и масса. По этому закону лед в стакане должен опускаться на дно, айсберги — тонуть. С увеличением плотности воды ее масса уменьшается.

Так что, братья и сестры (улыбаюсь) — пейте воду!

Я обернулся. Руслан пропал. На деревянном помосте я да Андрей, облитые искусственным светом, погубившим столько великих людей.

Андрей подошел ко мне с прежней улыбочкой дьявола. С удивлением я заметил в его глазах уважение.

— Молодец, — сказал он. И покинул сцену через боковую дверь.

В номере скинул чертов балахон. Плеснул в стакан коньяка со льдом (который не тонул). Рухнул в мягкое кресло.

Руслан стоял у окна. Глазел на залитую огнями Студенческую.

— Ты был превосходен, Павел. Блестящее выступление! Видел их глаза?

— Без твоей поддержки я бы ничего не сделал, — я вытянул ноги и откинул голову, ощутив затылком женственную мягкость спинки.

Он повернулся, голос стал встревоженным.

— Я чувствую в тебе неуверенность. Чего ты страшишься? Не держи в себе страхи.

Я с изумлением взглянул на Руслана. С чего вдруг хваткий бизнесмен заговорил высоким штилем? Я подумал — возможно, „Руслан“ — не настоящее имя.

— То, что сегодня было, кажется мне неправильным. Они так верят мне. Но я вовсе не тот, кем они меня считают. Я хуже любого из них!

— Ты воодушевил тех, кто, возможно, погиб бы иначе!

Я горько усмехнулся.

— Да. Но стали бы они слушать меня, если бы знали, кто я такой?

Я встал, прошелся по комнате.

— Все это лишь глупое покаяние. Люди будут считать, что я — пророк. А все, что я делаю — искупление грехов.

Руслан рассмеялся.

— Э-э, брат, да ты пьян как сапожник.

Я потер лоб.

— Прежде всего я устал.

Руслан поднялся. Подошел к окну.

— В самом деле. Иди спать. Утро вечера мудренее.

Утром моя голова напоминала военный полигон, на котором проводили ядерные испытания.

— Точилин взял их? — спросил я, развалясь в кресле. Потер висок. Утренний свет бил в окно.

Руслан не стал уточнять, о ком я.

— Не успел.

Он сидел за столом. Изучив бумаги, сложил их стопкой и убрал в дипломат с хромированной стальной ручкой.

— Насильников достал кто-то другой.

— Другой?

— Убил всех пятерых. Тела нашли в подвале многоэтажки. На улице Германа.

Я выпрямился в кресле.

— Каким способом?

— Проломил головы. Бил чем-то тяжелым.

— По затылку?

— В основание черепа, ломая шейные позвонки. Одного — по макушке. Череп раскололся, как грецкий орех. Сильный парень. Кофе будешь?

— Лучше пиво.

Руслан встал. Я покачал головой.

— Народная месть… Точилин обосрался.

Почему-то я переживал за этого человека, которого видел вживую один раз. В следующий миг мне стало все равно. Даже все равно, что стало с той, что была отмщена.

С девочкой по имени Даша.

С девочкой, которую похоронили.

Руслан открыл мне банку пива. Я поблагодарил кивком.

— Сегодня их в два раза больше, — в моем голосе нотки паники.

Руслан не улыбнулся. Не удостоил даже кивком. В тот вечер он снова был на себя не похож.

Андрей подошел ко мне.

— Удачи, — бросил он и поскорее удалился вглубь сцены, морщась от досады. Я улыбнулся.

Вышел вперед, воздел руки. Прихожане затихали в ожидании шоу. Многие уже узнают, да и мне некоторые памятны.

— Братья и сестры! Я знаю, зачем вы пришли. В сердце каждого из вас — добро. Вы хорошие люди. Я вижу это.

И я вижу вашу усталость, ваши страхи. Оставьте заботы. Отложите дела. Пусть в этом зале сияет луч надежды.

Аплодисменты.

— Что вы нам сегодня расска-а-ажете? — как-то уж слишком игриво спросила белокурая девица в мини, накручивая локон на пальчик.

— Сказку, басенку, стишок, — сказал я. По залу прокатилось ха-ха-ха. — Братья и сестры! Сегодня я поведаю о том, как встретил Иисуса Христа.

Во сне я блуждал по темному холодному лабиринту.

Я оказался в огромной зале с высоким потолком. Было темно, холодно, сыро.

В одном из многочисленных коридоров показался крохотный огонек. Он разрастался, приближаясь, и будто плыл в темноте. Я увидел — то человек, окутанный голубым сиянием.

Это был Он.

— Вы видели Его! — воскликнула девушка на центральном ряду. — Какой Он?

— Кто самая выдающаяся личность всех времен? Кто величайший гений и величайший духовный лидер? Кто, единственный во всю историю человечества, жил праведно?

Этот человек изменил ход истории. Он исцелял неизлечимых и оживлял мертвых. Он не взирал равнодушно на беды и страдания мира! Он пострадал за всех нас!

Некоторые просветлели, иные со скучающим видом разглядывали стены. Я рассказывал общие положения о Христе, к тому же скучные.

— Он стал посредником между Землей и Небом. Он — наш человек в Небесном Саду. Христос — Богочеловек. Он всех нас сделал равными Богу!

Одна из женщин радостно вскрикнула в религиозном экстазе. Кажется, она испытала духовный оргазм.

— Везде, где появлялся Христос, Его ученики и Его учение, открывались школы и приюты для сирот, прекращались распри, освящались браки, всячески защищались права женщин.

Вы спрашивали, каков Он?

Я улыбнулся, медленно и как бы в истоме поднимая глаза к потолку.

— У Него чистые черные волосы до плеч. Дивные голубые глаза. Добрый взгляд, проникающий человека. Тихий бархатный голос. Красивые нежные руки с тонкими сильными пальцами. Из под одежд Его видны маленькие ступни ребенка, коими Он неслышно ступает по земле, воде и облакам.

Меня тошнило от самого себя. Но лица светлели, глаза загорались, а спины выпрямлялись. Я говорил то, что они ожидали услышать. Христос всем знаком по образцам канонической живописи. Средневековые художники воссоздавали Его образ по собственным лекалам, руководствуясь техникой, школой, традицией. А большинство иконописцев, кроме, наверное, Рублева, и вовсе писали по указке духовенства. Полагаю, даже Микеланджело не избежал подобной участи.

Христос был плотником, Его руки не могли быть нежными. Скорее, они были мозолистыми. Лицо грубое, нос плоский, лоб покатый. Такими были люди в ту эпоху.

— Он сказал мне: „Иди и проповедуй любовь и всепрощение по всей Земле. Ты должен основать новую Церковь, Церковь Любви, чистую, не запятнанную кровью, не погрязшую во лжи. Пусть твои апостолы не жируют в роскоши, а ходят по грязи мирской и добросердствуют“.

Я обвел взглядом зал. Лица. Усталые, недоверчивые, озаренные надеждой или ослепленные ненавистью и страхом.

— Христос существует! — вскричал я, воздев руки к потолку.

Сборище содрогнулось. Как мужчина шепотом, руками и губами пробуждает в женщине желание, так я пробуждал в них чувства, похороненные под лавиной страхов, сомнений, отчуждения.

— Он воскрес! И воскрешал! И при Нем женщин допускали к святилищу! Женщины, слушайте, это для вас! В нашей Церкви вы будете наравне с мужчинами. Приносите крестить своих детей к нам — вы будете опускать их в святую воду!

Женщины оживились, начали перешептываться. Бедные дурочки. Я бросил кость диким псам феминизма. Им нужно быть наравне с мужчинами во всем, причем за здорово живешь, без усилий. Будь их воля, заставили бы мужиков вынашивать и рожать, чтоб уж совсем равноправие.

— И мы всех примем! Гомосексуалистов, проституток, убийц и воров! Ибо Христос рек: „Отец Мой есть Я. Кто знает Меня, тот знает и Бога“. Человек — каждый человек — есть образ и подобие Божие. Бог есть Бог и убийц и святых!

Меня прервал человек в темном пальто с длинным изжелта-бледным лицом.

— Вы лжете.

Я замер в предчувствии грозы. Руслан стоял позади. Я ждал, что он скажет что-нибудь такое… не знаю, раздавит мерзавца. А он стоял и ковырял в носу.

Вперед выступил Андрей. Одна девушка ахнула. Другие с бесстыдным интересом разглядывали его хищное лицо.

— Этот человек, — он кивнул головой в мою сторону. — Чист душой и открыт. Он — пророк.

Прихожане зашевелились, словно единая колоссальная гусеница. Кажется, женщины поверили.

Я облизнул губы.

— Христа видели многие. Четыре апостола в течение десятилетий рассказывали о нем. За такое время их поймали бы на лжи.

— Я не об этом, — сказал длиннолицый. — Я верую в Христа. И, по-моему, больше, чем вы! Он никогда не говорил таких слов!

Я скривил губы в усмешке, чтобы скрыть, как затравленно бьется в пятках сердце.

— Каких слов?

— О том, что каждый последний подонок есть подобие образа Божьего!

Толпа затихла в напряженном ожидании. Нужно было отвечать.

— Вы будете решать, кто последний подонок, а кто святой? Вы много на себя берете! Это грех! Вспомните слова Иисуса: „Не суди, да не судим…“

— „Узки врата, ведущие в Царство Божие“, — оборвал он. — Вот Его слова.

Звенящая тишина.

Мои нервы натянулись. Из какой преисподней выполз этот нехристь? Этого, черт побери, не было в ПЛАНЕ!

Я оглянулся. Руслана не было. Андрея тоже. Я стоял один на один с внезапно загудевшей толпой. Смиренное доверие сменилось враждебностью.

Провал.

— Не слишком ли много треволнений для такой ерунды? — спросил Андрей.

Втроем у меня в номере. Подавлены. Я хмуро разглядываю галактики на дне стакана с вином. Руслан, сидя в кресле, вяло теребит бокал мартини. Андрей мерит комнату шагами, раздраженный, как разбуженная пчела.

Я не знал, что Андрей задумал. Меня это пугало. От него я не ждал ничего хорошего.

— Это не ерунда, — Руслан рывком поднялся с кресла. — Это вера.

— Ах, брось ты свои бредни! Вера, надежда. Это бизнес, Руслан. И ты об этом знаешь.

Они стояли друг против друга, сжимая кулаки. Я вжался в кресло, скованный страхом.

Конечно, я был на стороне Руслана. Андрей циничен, хитер и опасен. Я вообще удивлялся, чего Руслан таскает его повсюду. Толку-то от Андрея не особенно.

Некоторое время они мерялись волей. Кулаки разжались, дуэлянты разошлись по углам ринга. Я с облегчением вздохнул.

В следующую субботу я с напряженным вниманием вглядывался в собравшихся. К счастью, длиннолицего среди них не оказалось. Он явно считал нас шарлатанами.

Я расслабился. Вспомнил слова, сказанные накануне Русланом: „Успокойся. Сколько таких? Этот, еще один. Им не сломать нам хребтину“.

Обернулся. Руслан подмигнул, показал сложенные колечком большой и указательный пальцы. Andre отсутствовал, чему я был только рад.

— На прошлом собрании я рассказывал вам об Иисусе, — начал я. — Нас прервали.

— Его здесь нет! — с торжеством в голосе объявил подросток в очках, с повязанным на шее пионерским галстуком.

— Мы вам верим! — женский голос. — Расскажите еще что-нибудь!

Я задержал дыхание. Наступило время передать им новое откровение.

— В момент медитации, в кульминации слияния с Сущим, я видел Христа. Об этом я говорил. Но я не успел сказать всего.

Христос, стоя внутри некоего энергетического шара, рек:

— „Бог видит тебя, друг мой. Он уповает на твои труды, как ты уповаешь на Него в молитвах своих. И как ты воздаешь Ему за насущное благодеяниями и трудами праведными, так Он воздаст тебе. Не сторицею, а сколько понадобится, и сверх того. Не сколько попросишь, но более. Не когда попросишь, а когда отчаешься и утратишь надежду.

Так говорит тебе Бог, и то же во чреве твоем передает другим, мужчинам и женщинам, детям и старикам, грешным и праведным, юристам, поэтам и проституткам — ибо Он есть и Бог проституток!“

Я сказал: „Хочу познать Бога“.

Христос печально улыбнулся. Покачал головой.

— „Познать Его невозможно. Ибо Он — Все — или Ничто — как тебе нравится. Познавать Его можно вечно, и чем больше ты будешь узнавать, тем дальше будешь от истины. Нельзя познать Бога. Возможно лишь… быть Богом“.

Я спросил, что это значит.

— „Знай же, Бог не один, а есть два Бога: Бог-Отец и Бог-Мать. Он наказывает, воздает по заслугам, творит справедливость. Он суров, тверд, терпелив. Она прощает, одаряет и принимает. Она добра, мудра и милосердна.

Ибо в Боге Едином воплощены и мужчина, и женщина — неразделенные, неразлучные. Потому надлежит влюбленным вступать в священный брак, чтобы стать плотью единой, и без того не сходиться.

Так говорю я: не твори Зла, не пылай ненавистью, прощай врагов своих. Не суди никого, прощай, даже если убьют детей твоих, без сердца же и помощи никого не оставляй.

Не прелюбодействуй и не усердствуй в малом. Не говори от полноты сердца. Пусть слова будут холодны, словно глыбы ледяные. Не изрыгай речей пламенных, подобно дракону, и не будь во злобе.

Ибо чем убивать: словом или мечом? Проклятие же бывает страшнее атомной бомбы.

Не мечи бисера твоего перед свиньями. Лучше находиться в одной клетке с голодным львом, чем в одной комнате с вульгарными.

Праведникам Бог отдает самое лучшее, как домовладыка любимым сыновьям: добро, милость, радость жизни. Верным супругам Он дарует покой, уют, приятную усталость после трудов.

Грешникам же и раскольникам все прочее: болезни, одиночество, измены, отчаяние, СПИД, наркотики и неотвратимая гибель.

Такова главная заповедь: любишь — люби, и будешь любим. Любит ли мужчина женщину, женщина — мужчину, или мальчик женщину, или девушка старика, мужчина мужчину, женщина — женщину — да будут верны душой и телом. Ибо должно отдаваться целиком. Не будь отступником и не верти головой по сторонам. Сделав выбор, сожги мосты.

Грешник подобен строителю, воздвигшему дом из песка и фекалий в центре шторма: обрушится дом, и останется на месте том болото зловонное и прах смердящий.

Праведник подобен строителю, воздвигшему дом из хрусталя на твердой почве в ясную погоду: устоит дворец тот вовеки, и не обрушится, но воссияет в вечной славе“.

Я замолк, переводя дух. Люди зашевелились, заерзали на жестких сиденьях.

Я же презирал себя. Я ведь рассказывал об Иисусе, и сам как бы выступал от имени Иисуса. Господь стоял у боковой дверцы за сценой, где обычно стоял Андрей, и вслушивался в каждое слово, которое я пытался отдать людям. А я всей душой чувствовал, как убога моя духовность, какой я еще щенок.

Я прошел сцену, по ступеням спустился к просветленным лицам. Глаза — удивленные, жадные, задумчивые — распахивались навстречу.

Я обходил ряды, сосредоточенный и плавный. Я чувствовал их веру и сомнения, страхи и надежды, пропускал через фильтры сознания, как сигаретную дрянь в легких.

Я споткнулся, словно долбанулся лбом о низкую притолоку. В пятом среднем ряду с краешку сидела женщина с семилетним сыном на коленях. В один призрачный миг мне почудилась Таня — прекрасная, гордая, неприступно-холодная. С собранными в хвост темно-русыми волосами. Ребенок на коленях у женщины имел ангельские глаза цвета океанских глубин. Редкий оттенок. Мой оттенок. Нежные пальчики сжимают красного леденцового петушка. Оба смотрят на меня. Богоматерь — с насмешливой улыбкой, мальчик-Иисус — с испуганным любопытством.

Я моргнул два раза. Почудилось. Не те, не там и не тогда.

Облизнув губы, я рек:

— Мы живем не в мире внешних событий. Жизнь реальная — лишь бледная тень того, что внутри. Мы живем в себе. Каждый в собственном сне.

Вот вы, женщина с сыном на коленях… какой красивый мальчик… вы так прекрасно смотритесь вместе… жаль, нет фотоаппарата (закругляйся, идиот!). Вы видите то, чего я не вижу — сцену, стены, потолок — у меня за спиной. Я вижу то, чего вы не видите — этих добрых людей позади вас, вашу красоту. Вы видите по-женски, у меня мужское зрение.

Когда вы только пришли сюда, этот зал был чужим и непознанным — вы видели его настоящим. Сейчас вам все кажется родным, но вы его не познали. Вы его придумали, подогнали под собственные представления. Мы находимся в разных „залах“. Сколько здесь людей, столько и „залов“. Мы не на одной планете, и даже не в одной Вселенной.

Взгляд матери стал задумчивым. Она кивнула.

Я прошел вглубь, заглядывая в глаза — иначе львы меня растерзают.

— Вокруг нас сказочный мир, сотканный из света, чувств, желаний. Миллионы иных, никогда нами не познанных внутренних миров. Мы черпаем энергию не от Солнца, как цветы, не от еды и отдыха. Мы подключены к невидимому духовному источнику. И эту, данную нам свыше энергию, эту святую воду любви и добра нельзя тратить на бесконечные ссоры и склоки. От этого страдает душа. Вода — вот этот источник. Но она не стоячая, а проточная. Непрерывно струящийся через наши каналы поток света, который мы получаем свыше и отдаем миру, людям. Мы подключены к сети бесплатно. На небесах нет провайдера. Но, возможно, мы платим налог в виде страданий.

Знать об этом источнике. Видеть его, чувствовать — в себе и других людях — наша святая обязанность и наша священная привилегия. Источник всего, в том числе этого сердца и этих слов.

Преступниками и убийцами нарекаю я тех, что не признают света, отвергают его, изображая кирпичную стену и строя преграды. А порой так поступает каждый из нас.

Мы не должны озлобляться, не должны мстить, отвечать ударом на удар, умножая Зло — иначе уничтожим все.

Наше тело, земное требует своего. А еще страх осмеяния, страх показаться слабым, жажда власти, лидерства, — она есть в каждом!

Но человек принадлежит двум мирам. В этом его красота и уникальность. Наша энергия — не от земли, никакой, даже самый тяжелый и грязный труд не способен ее исчерпать.

Земное есть в нас, оно требует побеждать других. Но в нас есть и Свет.

Разве это не величайший Дар? Мы — короли, дети божьи, и разве наша власть (она есть у каждого!) не выше всего? Всей грязи, что творится здесь, на земле?

Сила удара — ничто. Было бы глупостью восхищаться ею — слышите, вы, все битые и бьющие? Она, в отличие от любви и добра, ничего не создает, не преумножает, не соединяет.

В нас есть что-то, никак (благослови Господь!), не связанное ни с инстинктом жизни, ни с материнским, ни половым. Станем ли сеять тлетворение?

Любящие земное получат свой кусок мяса. И возрадуются, и уверуют в праведность свою. Однако наступит срок, когда придут иные — из сточных канав и глухих подъездов, и скажут: „Ваше время истекло!“ И цари земли будут низвергнуты во тьму внешнюю. И послышатся стенания и скрежет зубовный!

Или не слышали вы, что рек Спаситель: „Камень, который отвергли строители — тот самый сделался главой угла!

И многие из первых будут последними, а многие из последних — первыми“.

Так говорил Христос, так говорю Я: „Блаженны все изгои и отшельники, ибо станут королями, и будут жить счастливо в семьях своих.

Но горе вам, о которых все говорят хорошо! Ибо жизнь мира есть гибель Духа; то, что во тьме Свет, для Света — Тьма!“

Мир материальный будет разрушен, вместе с законами, которые он нам диктует. Кто строит замок на зыбучих песках?

Я глядел на них с помоста. Сердце радостно колотилось. Никогда еще мне не было так хорошо. Я был… чист. Слова, что я говорил, не были моими, и говорил их не я, Некто более могущественный.

Одни за другими, прихожане вскочили со скамеек. Женщина с черными волосами, тронутыми сединой, подбежала к краю сцены. Я отшатнулся. Женщина со странным волнением в увлажненных глазах перегнулась через край сцены, где ходили в грязных ботинках, и кончиками пальцев попыталась коснуться меня. Но ухватила лишь край белого шелкового балахона. Ее глаза взирали на меня с благоговейным восхищением, как, верно, никогда не глядели на мужа или детей.

Я отступил, ткань балахона выскользнула из ее пальцев. Женщина, не отрывая глаз от моего лица, беззвучно шевелила губами. Ее усталое, рано покрывшееся морщинами лицо исказилось.

Руслан подошел, положил руку на плечо. „Спокойно“, прошептал он. „Держи марку, Паша“.

Прихожане окружили деревянный помост. Женщину оттеснили, я заметил исчезающую в людском океане благодарную улыбку.

Сердце, казалось, вот-вот выскочит из темницы груди и, дергаясь комком мышц, упадет на грязный пол. Люди смотрели на меня с восхищением, трепетом, благодарностью. Тянули ко мне озябшие, скрюченные артритом, покрытые шрамами и мозолями руки.

И они кричали. Перебивая друг друга, не заботясь о ближнем.

Мою слабую плоть сокрушил шквал чужих мыслей, чувств, воспоминаний. Старик с палкой, в пальто с заплатками на локтях. Пятьдесят лет назад с винтовкой наперевес вместе с товарищами он ворвался на вымощенные камнем улицы Берлина. Обезумевшие от страха и крови, солдаты кололи ржавыми штыками всех, кто встречался на пути. Стариков, женщин, детей. Они устали, и озверели, и ждали победы так долго… Его товарищи — „бойцы Красной Армии“ — умирали у него на глазах. И он колол животы, выпуская кишки мирным жителям. А месяц спустя вместе со всеми взошел на трибуну, чтобы под пушечные выстрелы, рев толпы и крики „Ура-а-а!“ получить медаль героя.

Женщина с подбитым глазом и огрубевшими от стирки руками. Когда ей было десять лет, ее изнасиловали старшеклассники. Она рассказала об этом отцу.

Он отвел дочь в кладовую. Погладил по голове. „Никому не говори, ладно?“

Девочка кивнула, прижимая к груди куклу.

Он улыбнулся. Еще раз погладил по волосам.

„Вот и чудненько“.

Улыбка его пропала.

„Никто не должен узнать. Ты опозоришь нашу семью, а меня исключат из партии“.

Мужчина в кожаной куртке. В школе о его спину в мужском туалете потушили сигарету. Ожог третьей степени.

Это сделал сынок одного важного парторга. Директор утряс дело. Родители не явились в школу. Не выказали никакого возмущения. Отец того парня был их начальником.

Лысый господин в круглых очках, похожий на ворону. Врач. Я знал это. Знал и то, что он хирург, и втайне наслаждается страданиями пациентов. Он с детства мечтал быть только хирургом. Больные молились на него. Он был хорошим врачом. После удачной (а особенно — неудачной) операции мыл руки, возвращался домой и с удвоенной энергией любил жену.

Все они трогали меня. Я закрылся руками, Руслан стискивал железной хваткой мое хрупкое плечо. И шептал: „Держи марку, Павел. Помни, что ты сделал!“

И я помнил. Из темных глубин океана перед моими глазами выплыло безумное, постаревшее лицо Кати. Лишь в черных глазах, по-прежнему прекрасных, светился спокойный и властный огонек разума. „Я тебя прощаю, Павел. Я люблю тебя — всем сердцем — и прощаю“.

Охваченный смятением и страхом, я опустил руки и закричал:

— Хватит! Перестаньте!

Они замолкли. Боялись оскорбить? Обидеть? Страшились зарезать курицу, несущую золотые яйца?

Я шел по холодному коридору с деревянными стенами. Между досками разевали темные рты щели шириной в два пальца. Рты изрыгали ледяное дыхание. В зале, где я оставил свою душу и жизнь, роковая поступь зимы не ощущалась, коридор же и не думали отапливать.

Из полумрака на меня выпрыгнул Андрей. Толкнул в грудь. Я спиной хлопнулся о стену. Доски коротко прозвенели.

Не давая мне опомниться, Андрей навалился. Прижал к стене. Запечатал рот ладонью.

— Тихо. Не дергайся, умник. Обещай не кричать. Отпущу.

Я промычал ему в ладонь. Моргнул два раза.

Андрей ухмыльнулся. Нисколько не сомневаясь в своем физическом превосходстве, отпустил меня.

Я вырвался и тут же кинулся на него.

Андрей двинул кулаком под дых.

Я согнулся пополам, ловя ртом недоступный воздух.

— Ну что, герой? Протрезвел?

Я отбросил мысли о сопротивлении. Выпрямился.

— Чего тебе надо?

Он приблизился.

— Слушай меня внимательно, умник, герой, пророк и все прочее. Сейчас ты вернешься в номер, и Руслан возьмется за тебя. Запомни: ты не должен верить ни единому слову!

— А не пошел бы ты, — я попытался протиснуться между ним и стеной. Удалось, но я не питал иллюзий: просто Андрей меня отпускал. — С какой стати?

Его красивое лицо озарилось странной улыбкой. Глаза блестели.

— Наш блаженный мальчик думает, что все понимает. Забавно.

Холодная тревога жидким азотом разливалась по внутренностям.

— Забавно, — в тон ему ответил я. — Ну, думаю. Тебе-то что?

Павел. Ты ведешь себя как мальчик.

Улыбка пропала с его лица. Ее место заняло холеное равнодушие.

— Помни, не верь тому, что скажет Босс.

Я холодно ответил, что разберусь сам. Андрей не удостоил меня ответом.

Руслан вовсе ничего не сказал. Весь вечер молчал. Это меня не удивило: в последнее время мы отдалялись. По-моему, причиной были мои „выступления“. Они пожирали нас обоих, затягивали в шестерни лжи и равнодушия. Руслана явно больше интересовала моя роль в сочиненной им пьесе, чем я сам. Я перестал ему доверять, и много времени проводил в кабаках, заливая одиночество горькой.

На собраниях пускали яркий свет в глаза прихожан, чтобы никто не просек, что у меня рожа с бодуна вздулась. И я продолжал рассказывать о Воде, о Жизни. „Помните“, говорил я чистым молодым голосом. „Вода вас держит! Отдайтесь воле Божьей — и не утонете. Плывите по течению. Начнете барахтаться, жаловаться, озлобляться — захлебнетесь!“

Они же все чаще просили — даже требовали — продолжать повесть о Христе. Они действительно верили каждому слову. У них дома голодали дети, в магазинах не было хлеба, цены росли как на дрожжах, а у людей не осталось никаких желаний, кроме как сидеть на жестких скамьях и хлопать ушами.

На этих встречах почти не встречалась молодежь.

Слишком поздно я понял: меня грязно использовали. Я попал в лапы к расчетливому мерзавцу.

Перед очередным выступлением мне пришло в голову обратиться к юристу клана Дубровских, который в свое время оформлял завещание Кати. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что он неожиданно скончался. В органах мне отказались давать какие-либо объяснения о причине его смерти.

Я обратился в банк. Молодой служащий отвел меня за отдельный столик. Ломая пальцы, он смущенным голосом поведал, что большая часть денег с моего счета пропала.

— Как? — спросил я, стараясь казаться строгим. На деле же ничего, кроме изумления и ужаса, я не чувствовал. — Вы шутите?

— К сожалению, нет, — глазки его бегали. — Кто-то перевел деньги с вашего счета на заграничный.

Пойманный в ловушку загнанный зверь с минуту молчал, пытаясь оправиться от потрясения.

От потрясения я кое-как оправился, а сделать вид, что ничего не происходит, даже не пытался.

— А остальное? — услышал я собственный (чужой) голос. — Акции? Земля? Недвижимость?

Служащий, нервно теребя галстук, убитым голосом ответил:

— Все переписано на чужое имя.

— На кого? На Руслана Кривицкого?

Служащий на миг поднял испуганные глаза. Тут же опустил.

— Я не имею права разглашать имя клиента.

Я грохнул кулаком по столу. Служащий подскочил на стуле.

— ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ, ИМЕЕТЕ ВЫ ПРАВО ИЛИ НЕТ! — изо рта у меня брызнула слюна. — ВЫ ЧТО, СБРЕНДИЛИ?

Банк замер. Сотрудники и клиенты — все, кто находился в зале обслуживания — с неодобрением смотрели на меня.

Молодой человек в костюме оставил в покое свой галстук. Глубоко вздохнул.

— Павел Юрьич…

— ВЕРНИТЕ МНЕ МОИ ДЕНЬГИ! НЕМЕДЛЕННО!

Надо мной навис охранник.

— Валера, успокоить товарища?

Тот со смущенной улыбочкой повел в воздухе рукой.

— Нет-нет, Дима, все в порядке. У нас небольшие затруднения.

— Ошибаетесь, — процедил я, вставая. Наставил на него палец. — У вас ОГРОМНЫЕ ПРОБЛЕМЫ.

Выйдя из банка, обругал себя. Пришло запоздалое осознание полного провала.

Можно отрубить человеку руку, но нельзя пришить ее обратно.

Можно незаконно перевести деньги с одного счета на другой. Но вернуть их невозможно.

Руслан наверняка пустил все в оборот. Дома, акций, денег — ничего этого уже не существует.

Капкан захлопнулся.

Вернувшись в номер, я обнаружил там Руслана.

Он сидел в кресле с бокалом в руке. На губах — улыбка спокойного превосходства.

Поднял на меня насмешливый взгляд.

Я с угрюмой злобой смотрел на него. Меня охватила ненависть… и страх. Священный ужас, который преданный всегда испытывает перед предателем.

Я прошел к мини-бару, плеснул в стакан из первой попавшейся бутылки. Там мог быть и яд. Но если бы вздумалось прочесть этикетку, я не разобрал бы ни одной буквы.

Я сел на диван. Руслан смотрел на меня. Я смотрел в угол, боясь встретиться с ним взглядом. Отпил, не чувствуя вкуса.

Секунды тянулись, как часы.

— Ну? Как дела?

Вздрогнув, я посмотрел ему в глаза. Глухим, спокойным голосом ответил:

— Я все знаю.

Руслан кивнул.

— Это хорошо. Я думал, ты никогда не сообразишь.

Я глядел на его холеное лицо, лихорадочно подыскивая нужные слова. Которые раздавили бы его. Но, конечно, невозможно было найти их. Это я был раздавлен. Мне оставалось только делать то, что делают все проигравшие — сохранять лицо.

— Может, объяснишь, в чем дело?

Дурацкая, дурацкая фраза! Голос мой полон чувства собственного достоинства, праведного гнева — смешного в моем положении.

Руслан пожал плечами.

— А что объяснять? Все и так ясно.

Он наклонился ко мне.

— Все очень просто, Павлик. Ты используешь свой дар. Даешь людям веру. Успокаиваешь свою сраную совесть. Мы — делаем на тебе деньги. Обычный бизнес.

— Мы? — спросил я, хмуро уставясь в стакан.

— Мы, мы. Все остальные — кроме Андрея — в доле. Кроме вас двоих, все с самого начала знали, чем мы занимаемся. Народ получает зрелища. Мы — хлеб.

— Это были мои деньги, — убитым голосом сказал я.

У Руслана от изумления задвигались брови.

— ЧТО?! ТВОИ? Ты получил эти бабки в наследство от жены, которая сдохла в богадельне для умственно отсталых. От жены — которую ты убил, Паша. Как и своего сына.

Да, да, можешь не смотреть на меня своим взглядом злобной собачонки! Я прекрасно знаю, кто ты и что ты. Ты такой же ублюдок, как и я. Только не такой хитрый.

Он допил вермут. Встал, поставил стакан на столик.

— Не советую тявкать, — он одернул пиджак. — тебе это богатство все равно ни к чему. На этих деньгах кровь твоей жены и сына. Так что, все к лучшему.

Я откинулся на диване. Прикрыл глаза.

— Я ухожу. Все. Лавочка закрыта.

— Еще как не закрыта, — сказал Руслан. Обошел диван, обнял меня за шею.

— Про любовницу-то свою забыл? — прошептал он мне на ухо. — Про ту, из прошлой жизни? Которую ты окотил?

Я похолодел.

— Ты не тронешь ее. Не посмеешь.

— Милый мой, посмею. А ты что — думал, до конца жизни сможешь гадить и убегать, чтоб не нашли по запаху? На сей раз, дружок, ты просчитался.

Руслан выпрямился.

— Прости, Паша, не могу тебя отпустить. Уж больно шикарный из тебя получился мессия. Хотя Христос — я верю, что Он существовал — был поумней тебя. Помнишь Его слова? „Враги вам домашние ваши“. Христос вовремя избавился от привязанностей. Знал, умник: те, кого мы любим — наше слабое место. Спокойной ночи, Паша. Жду тебя в субботу.

Я окликнул его. Руслан обернулся на пороге, посмотрел на меня с усталой усмешкой.

Я впервые увидел его по-настоящему.

— Господи, — прошептал я. — Неужели ты тот, о ком я думаю?

Руслан улыбнулся.

— Тебя это пугает?

Я молча смотрел на того, кто в облике Руслана Кривицкого ходил по земле, под маской благотворителя губя людские души.

ЕГО глаза сверкнули.

— Лучше тебе забыть то, что ты увидел. Навсегда.

Он вышел.

Я упал на диван — ноги не держали. В голове не было ничего, кроме звонкой пустоты.

К ночи я был вусмерть пьян.

В тот вечер мой успех зашкалил. Прихожане пришли в неистовство. Одна женщина пыталась прорваться ко мне. Она кричала и рвала на себе одежды. Моя охрана грубо вытолкала ее из зала.

Забыл сказать: меня ведь теперь охраняли. Двое лбов в костюмах, насколько я понимаю, скрывающих бронежилеты. Покуда я распинался на сцене, ребята с хмурыми рожами стояли внизу, сложив лапищи на самом важном.

Руслан не являлся на встречи. Со мной был Андрей. Он вмешивался, когда толпа наглела. Впрочем, я не чувствовал благодарности.

Мы с Русланом встречались только в коридорах многочисленных отелей. Мы перелистывали города, как страницы романа. Сухо кивали друг другу и расходились по номерам.

Я пропадал в барах, перестал являться на выступления. Руслан, скрежеща зубами, подыскал на улице парня, похожего на меня. Его волосы выкрасили в каштановый цвет, и сходство стало поразительным. Андрей писал ему речи на мятых листках, список вопросов, которые якобы приходили от прихожан, заранее заготовленные ответы.

На каждом вечере среди паствы сидели подсадные, чтобы не было осечек. Иначе нельзя: мы высоко взлетели, прямо-таки гремели на всю страну.

К весне 2001-го мы достигли потолка. Я перестал интересоваться чем-либо. Прошлое занимало меня сильнее настоящего. Лица, слова и картины, искаженные и расцвеченные сознанием: детство, Таня, семейный ад с Катей — все казалось прекрасным, усеянным красивыми цветочками с нежными лепестками.

Последний разговор с Русланом закончился ссорой. Босс нервничал, бегал, запинаясь о ковер, орал, брызгал слюной. Я сидел в кресле, ехидно улыбаясь. Кажется, я просек причину его терзаний. Я больше ему не нужен. Я поднял состав Руслана в гору, теперь осталось толкнуть с вершины, сам наберет ход и покатится по заранее проложенным рельсам. Мавр сделал дело и может выметаться к чертям, НО: Руслан не мог от меня избавиться. Потому что парень с крашеными волосами похож на меня… но чего-то не хватает. Хоть тресни. Нет в нем Света. Я — единственная гарантия, что мероприятие не накроется.

Меня же мучили газеты. Первые полосы кричали о похищении детей. О том, как дети под влиянием какой-то религиозной секты сходят с ума, становятся наркоманами. Многие не старше восьми лет. Лица этих детей мелькали передо мной в пылающей темноте. Они кричали у меня внутри.

Эта секта использовала какую-то хитроумную схему финансовой пирамиды. Сеть охватывала всю страну. Это доканывало больше всего. Получается, эти парни действовали параллельно с нами, и с тем же размахом. Черт возьми, возможно — кто знает? — они ездили по тем же городам и останавливались в тех же гостиницах.

Секта работала с населением так же, как мы: собраниями. Но эти ребята не боялись использовать дешевые методы: гипноз, одурманивание наркотическими веществами — даже детей — демонстрация фильмов с 25-м кадром. Они использовали в освещении залов особый набор цветов, определенная комбинация которых вызывала религиозный экстаз, оргазмы у женщин и — помимо прочего — конвульсии, эпилептические припадки и рвотные спазмы у ребятишек.

Среди безумия тех дней я не находил себе места. Встречи на некоторое время прекратились. Состав затормозили на полном ходу. Раскрыли секту. Следом за ней лопнули еще три-четыре пиявки помельче, действовавшие где-то за Ярославлем. Как я узнал, самое громкое дело раскрыл Точилин. Треск и грохот судебного процесса слышали даже на Луне.

Руслан нервничал, бегал по комнате, как таракан.

— Чему ты не рад? — спросил я, вливая в себя вино и пиво самого разного качества. — Точилин, сам не зная, нам помог. Теперь никто не будет вставлять палки в колеса.

Руслан остановился в середине комнаты, с презрением глядя на меня.

— Ты пьян.

— И что? — я взял новый бокал. — И тебе налью.

— Что хуже, ты еще и тупица. Сегодня они, завтра — мы.

Я пожал плечами. Откинулся на спинку кресла.

— Чего нам шарахаться? У нас все чисто…

Бокал замер у моих губ.

— Или нет?

Руслан с отвращением отвернулся.

— Я так и думал, — прошептал я и опрокинул яд в желудок. Поднял пустой бокал к потолку: — Виват, Павел! Мои сердечные поздравления. Тебя опять поимели!

Я много бродил по улицам, петляя, словно путал следы. Одевался как можно неприметнее, ни на одном углу не задерживался более чем на минуту. Не оставлял окурков. То и дело озирался, кутаясь в плащ. Страх терзал меня — будто кто-то ищет взглядом. Странное дело: в толпе прохожих отпускало. Но, как только я оставался один в комнате, и запирал дверь — ужас черной волной захлестывал душу.

— Руслан?

Озираясь, я стоял на пороге его номера. На столике два бокала, початая бутыль виски. И горстка белого порошка.

В ванной послышался невнятный голос бывшего друга.

Я сорвал с лица черные очки и, как был, в синей ветровке и кроссовках, зашел в Храм Воды.

В пузатой ванне, до краев полной голубоватой воды (души), полулежал Руслан. На его коленях сидела голенькая малышка лет десяти. Светлые волосы, голубые глаза.

Руслан расплылся в улыбке.

— О… Павел, — пьяно пробубнил он, стискивая в объятиях малолетку. — Я тебя ждал.

— Кто это? — я кивнул на девочку.

— Познакомься: Маша. Она скрасит мое вечное одиночество этой ночью. Как я одинок! И сколько еще одиноких ночей впереди!

Маша заелозила на коленях Руслана, что-то там тыкалось ей в спину. Руслан вздохнул, стиснул ее сильнее.

Девочка выглядела заторможенной. Скорее всего, Маша здорово обдолбалась.

— Ты притащил ее с улицы?

— Что? — на роже Руслана появилось театральное изумление. — Нет! Это было бы слишком пошло. Маша — дочь одного из тех тупых скотов, которые таскаются на твои „концерты“. Умная, воспитанная девочка. Играет на пианино. Маша, сыграешь что-нибудь для меня?

Маша вяло, по-коровьи повела золотокудрой головкой.

— Синие огрызки, — сказала она, хихикая.

— Умничка, — Руслан погладил ее по волосам. Рука его переползла на детскую грудь.

— Я привел ее сюда. Сказал, что дам ей конфетку. А она предпочла кокс. Начала плакать, биться в истерике. Загнала дядю Руслана в угол. Все богатеи такие. Гнилье, — он поморщился.

Я поймал в запотевшем зеркале свое отражение: черные круги под запавшими глазами, губы в трещинах. Бледный мертвец на балу безумцев.

— Дядя Руслан, а что ты сделаешь, когда тебя обвинят в педофилии?

— Найму лучших юристов. Они все продажны, как Папа Римский.

Тут Маша начала бить по воде ладошкой, истерически хохоча.

Я вышел из ванной. Некая сила потащила меня в кабинет.

На письменном столе лежала пачка листов, придавленная к столешнице золотым пресс-папье в облике рычащего льва. Я сел на стул, убрал льва и взглянул. При этом у меня в голове звучал осуждающий голос, мол, нехорошо читать чужое.

Убористый, тонкий, паутинный почерк с витиеватой „Т“.

„Долгие годы, с самого его рождения, я наблюдал за Павлом.

Милый дурачок, блуждающий во мраке.

Вспоминаю один разговор, который мы имели после одного из выступлений.

Я: Такая жизнь не для тебя. Тебе бы жениться, детей завести.

Павел (вздрагивает): Человеку лучше вовсе не иметь детей.

Я — весь святое изумление.

Павел (продолжает): Дети — всего лишь оружие, которым Бог наказывает родителей. Средство унижения. Мы рожаем детей не для того, чтобы любить их, или чтобы они любили нас — никакой любви между поколениями не существует. Скорее, это стоило бы назвать взаимной ненавистью. Мне кажется, дети каким-то непостижимым образом выявляют пороки и слабости родителей. Так Богу легче все контролировать.

Я (хохоча): Да, у старины Бога диктаторские замашки.

Мы помолчали, воздав должное вину.

Я: Ну, а жена?

Павел (морщась): Да чего ты пристал?

Я (с улыбкой): Уж не скажешь ли ты, что и супружеской любви нет?

Павел (глаза его начали стекленеть): Любовь — вид безумия. Потом болезнь проходит — в этой жизни все проходит. И ты просто принимаешь осознанное решение взрослого человека — буду любить ее“.

Он отпил из бокала.

— Любовь — просто навык. Ты учишься работать, ладить с людьми, понимать другого. И любить жену, которая дурнеет, неизбежно стареет, когда ты еще молод и полон сил.

Я: Ты презираешь институт брака?

Павел: Мне уже все равно. Это еще одна иллюзия. Например, все хотят иметь дом и семью. Это миф — будто дома нам будет хорошо. Совершенно ясно, дом — это место, где тебе хуже всего, где тебя поджидают самые главные опасности, а твоя семья — твои враги.

Я: Слова Христа. Ты веришь в Его проповедь?

Павел: Каждый философ создает философию для себя. Учение Христа эффективно только для человека, у которого такой же цельный характер, как у самого Христа. Мы не такие. Мы слабы. Потому Он и не смог нас спасти.

Я встал, осушил бокал и пожелал другу спокойной ночи.

Павел рассмеялся и послал меня… к дьяволу“.

Дрожащими руками я перелистывал рукопись. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из горла.

Среди дневниковых записей попадались отрывки труда, озаглавленного как Черное Пророчество. Буквы — черные кляксы. Кровь Руслана, а может, кого-то еще.

„Внимай, Черный Ангел, что Князь Тьмы говорит Тебе: служение Свету требует жертвы.

И, так же Князь Света тысячелетиями забирал жизни, проявляя животную ненасытность, так Ты прибирай души, мсти Ему за жадность Его.

Ибо Я, Его кровавое детище, взбунтовался против воли Его, прежде рода человеческого. Да будет так: сын пойдет с ножом на отца, дочь выдавит глаза матери.

Сын есть тайна отца, ставшая явью. Дочь есть воплощенный порок матери: где низость родителей, там дети впитают само Зло.

И сделай, Черный Ангел, рек мне Король Червей, чтобы невинные стали тайным оружием против Пастыря Овец, ибо не справедливы, но ТОЛЬКО милосердны. И через невинных и просветленных Зло прямой Стезей хлынет в глотку рода людского.

И сделай, Черный Всадник, чтобы не знали Тебя. И чем сильнее стремились к Добру, тем вернее служили Злу…“

Далее снова дневник:

„Павел… слабая нервная система делает его добреньким. Он не подозревает, насколько озлоблен против Бога. Я восхищаюсь им, когда вижу силу, заключенную в нем. И презираю, потому что он слабый, жалкий, сломленный человек. Мое видение, несомненно, есть взгляд божий на человека. Он не рефлексирует, ибо Его власть дана Ему собственной волей. Босс получил власть из вторых рук, потому все сомнения — от Дьявола.

Я сказал Павлу, что знаю его историю: как он предал любимую и женился на богатой сучке без мозгов, как он намеревался придушить собственного сыночка подушкой. Несомненно, глупое и непродуманное решение, да он и сделал бы сие неумело.

Он сам не знает (я думаю) о значении той ночи. Тогда две его сущности — Свет и Тьма — вошли в столкновение. Выплеснулась психическая энергия колоссальной концентрации. Судьбы многих людей изменились в одночасье. Но главное: Павел отделил часть себя от себя. С той секунды некая Тень (Черный Капюшон, чудовище, так пугавшее его в детстве, хотя Павел об этом и не помнит), зажила собственной жизнью — безумной, бессознательной, звериной. Тень витает в пустоте, не привязанная ни к Свету, ни ко Тьме. А значит, сущность Ее — Справедливость. Равновесие. Дух сей ищет, в кого бы воплотиться, и воплотится, когда Павел свершит новое Зло. Тот, в чье тело вселится Тень, станет истинным…“

— Истинным… — прошептал я.: — … Судьей.

Я откинулся на спинку стула. В висках стучала кровь. В голове только белый шум, ни одной мысли.

В ванной слышался плеск воды. Руслан нежно ворковал. Он мог вылезти из ванны, накинуть халат и явиться сюда. Застукать кота, который крадет еду из шкафа. О последствиях лучше и не думать.

Но я не шелохнулся. Даже не собирался заметать следы преступления. Мир вокруг рушился, словно картонные декорации воображаемой реальности, где все хорошо и все тебя любят.

Я встал. Огляделся.

Взгляд наткнулся на золотого льва. Я взял его. Взвесил в руке. Килограммов пять. В нерешительности я стоял, слушая звуки из ванной.

Поставил льва на стол и быстро направился к выходу. На пороге развернулся, чертыхнувшись, вернулся и снова схватил льва.

Внезапно в ванной зазвучал новый голос, грубый, не похожий на бессвязный лепет Маши или мягкий баритон Руслана. Я так испугался, что чуть не выронил Царя Зверей.

Выскочил в гостиную. Первое, что жестокая реальность бросила мне в лицо — входная дверь открыта. Вторая пощечина — два негромких хлопка в ванной. Будто кто-то выбивает ковер.

Я ворвался в ванную и замер на пороге.

Андрей, в черной кожаной куртке и темно-зеленой вязаной шапочке. В правой руке, затянутой в черную перчатку, „беретта“. В воздухе растворялся запах пороха. Девочка сжалась в углу.

Я повернул голову.

Труп Руслана сползал по стене, оставляя на кафельной плитке игриво-розового цвета кровавое „good bye“. Левая рука, прикрывая разинутый в немом крике рот, сползла на грудь. Член колыхался под водой, как малиновый моллюск. Красная дырочка на левой стороне груди выплевывала розовые сгусточки, окрашивая воду.

Голова Руслана сползла по фаянсовой стенке ванны и ушла под воду. Из раны на лбу выплеснулась кровь, и все заволокло алым.

Я перевел взгляд на Андрея. Он раздвинул в дьявольской улыбке чувственные губы вампира.

— Я давно этим не занимался, — посмотрел на пистолет в своей руке. — Но не облажался. Привычка — великая сила.

— Привычка ко Злу? — спросил я.

Андрей несколько секунд изучал меня глазами, полными ртути и серебра.

— Что есть Зло?

Я трепетал под его взглядом, но не отводил глаз.

— Тьма, — сказал я. — Которая притворяется Светом.

Андрей пожал плечами, сунул „берету“ за пазуху, сорвал с вешалки пушистое полотенце.

Присел перед девочкой на корточки. Начал обтирать тельце, покрывшееся от холода пупырышками.

— Хочу к маме, — она заплакала.

— Успокойся, — сказал Андрей. — Сейчас я отвезу тебя к маме. Где ты живешь?

— В аду, — личико девочки исказилось отвратительной гримаской. — В холодном аду, где падает белый снег!

Она захихикала.

Я заглянул в ванну. Руслан глупо таращился на меня сквозь толщу розоватой воды. Волосы на голове, под мышками, на лобке плавно покачивались.

Я взглянул на Андрея. Его спина и затылок были беззащитны.

Я подошел сзади, занес над головой золотого льва. Маша пронзительно закричала. Я обрушил пресс-папье на затылок Андрея. Треск. Из раны хлынула кровь. Тело рухнуло на пол. Я нагнулся, вынул из-за пояса его джинсов пистолет и посмотрел на девочку.

Остановился на перекрестке. На улице несколько прохожих. К счастью, мы им до лампочки.

Моя рука крепко сжимала маленькую ручку Маши. Девочка, одетая в изорванное платьице (я нашел его под креслом) казалась равнодушной ко всему.

— Где ты живешь? — я облизнул губы. — Маша, где твой дом?

Мимо нас по тротуару кралась кошка. Замерла, глядя зелеными глазищами. Встопорщила усы.

Маша просияла. С широкой улыбкой потянулась к кошатине.

— Киса, — пролепетала она. — Кис-кис.

Кошка, шевеля ушами, понюхала землю. Вытаращилась на Машу.

— Да, киса, — согласился я, вздрагивая каждый раз, когда мимо по шоссе проносился автомобиль. — Пошли, Маша. Мама ждет.

Маша с озлоблением вырвалась. Я разжал пальцы — не сделай этого, ее рука оторвалась бы от плеча. Маша направилась к кошке.

— Кис-кис!

Ощущение безумия навалилось на меня.

С превеликим трудом я усадил Машу в такси. Кинул водиле пятьсот сверх счетчика — „если что, ты нас не видел“. Таксист кинул взгляд на Машу. Девочка безвольно привалилась к моему плечу. Зрачки не реагировали на свет. Кожа начинала зеленеть.

— Она под кайфом? — спросил он.

— Трогай, — грубо ответил я, отводя глаза. Таксист усмехнулся.

Я довез ее до областной больницы и оставил прямо на пандусе, у приемного покоя.

И сбежал. Снова сбежал, потому что меня — я был уверен — уже искали. Или менты, или дружки Руслана, а может, и те и другие.

Застыл на пороге номера. Тишина.

Вынул из-за пазухи пистолет.

Андрей лежал на полу ванной.

Руслан безвольным куском плавал в воде. Кровь из дырки на лбу перестала.

Стискивая оружие, я нагнулся. Пристально вгляделся. На миг почудилось, он подмигнул.

В гостиной схватил с дивана подушку. Вернувшись в ванную, вскрикнул.

Руслан сидел, привалившись к стенке ванны. Лицо исказил хищный оскал. Стеклянные глаза уставились на меня с бессильной ненавистью.

Через подушку я сделал еще один выстрел в голову.

У двери прислушался. Спустился по лестнице. Мне встретились два швейцара. Поздоровались. Я мрачно кивал.

В безумстве, вместо того, чтобы бежать из Новгорода, направил стопы на Великую улицу, где снимал квартиру.

Юра стоял там. В углу, между шкафом и телевизором. В забрызганных кровью клетчатых одеждах арлекина. На голове — бумажный колпак, руки вылезают из длинных рукавов. Под глазами тушью нарисованы слезы.

Будь осторожнее, папа, прошептал он. Тьма ищет тебя.

Начал исчезать. Я кинулся к нему. „Постой, не уходи!“

Но Юра ушел.

За окном послышался смех, звонкие голоса. Я вздрогнул. Я даже не подозревал, как соскучился по смеху, людям, которые приняли бы меня, вытащили из мрака.

Они меня звали. В нестройном хоре детских голосов я расслышал отчетливое: „Павел“ Иди играть! Павел!»

Бросился к окну. Чертыхаясь, сбивая ковры, вжался носом в холодное стекло.

Внизу у подъезда дети водили хоровод. Призывали меня.

На бегу накидывая плащ, бросился вон из квартиры.

На лестничном пролете чуть не свернул шею. Выбежал в осеннюю слякоть. Как безумный, три раза обежал двор. Ни души.

Вернулся, сел в кресло, присосался к бутылке. Призраки прошлого окружали меня. Кричали. Смеялись в лицо. Сулили царства и власть над миром. Я им не сдался. Так и сказал: «Пошли все на…»

Отхлебнув, посмотрел в угол. Надеялся увидеть Юру. Там был не он.

Судья смотрел на меня.

— Пришел по мою душу? — прошептал я. И бросил в Него пустую бутылку. — Катись в Ад!

Случилось то, что никогда больше не повторялось.

Бутылка не пролетела сквозь Него, не разбилась о стену. Хлопнулась о плащ, скатилась к Его ногам и покатилась обратно к креслу.

Я обмер, и смотрел на Него, не в силах пошевелиться. Свет за окном померк. Комната погрузилась во мрак. Тело под одеждой покрылось «гусиной кожей». Дыхание выплескивалось изо рта облачками пара.

И Он заговорил со мной.

«Ты боишься?»

— Да, — ответил я без колебаний. — Всегда. Но сейчас — сильнее, чем раньше.

Судья коротко рассмеялся. Звуки выкатывались из-под капюшона, как тяжелые валуны. И еще: пар не вылетал изо рта Судьи, если у Него был этот проклятый РОТ.

— Когда Ты приходишь, очень холодно, — сказал я. — Почему?

Он склонил голову.

«Я несу в себе холод зимы. В Моей душе никогда не светит солнце. Там всегда идет снег».

Он достал из-под плаща судейский молоток. Через всю комнату тенью скользнул ко мне. Занес орудие возмездия над моей головой.

Крича, я закрыл голову руками.

Страшный удар потряс мой череп. Комнату озарила яркая белая вспышка, а в моем сознании раздался звериный вопль Судьи.

Я пал на ковер, ощущая, как по волосам течет горячая кровь. Сквозь туман видел: Он стоит надо мной, глядя на молоток. Поза Его выдавала детское недоумение и животную ярость.

— Ты не можешь убить меня, — прохрипел я. — Ты — мое порождение…

Перед тем, как провалиться в небытие, я услышал, как Судья прошипел голосом Юры:

«Мы еще встретимся… отец!»

Когда я очнулся, Судьи в комнате не было. Я тронул лоб. Брови покрылись инеем.

Часть III. Судья

Все кончено для нас с тобой…

Нет для нас ни жизни, ни спасенья, ни надежды,

Для тех, кто хочет вечно жить,

Для тех, кто хочет вечно любить.

Queen. «Who wants to live forever».

Глава 22. В Царстве Смерти

Инна отложила рукопись.

Бессмысленно уставилась на разбросанные в беспорядке листы.

«Боже, да как же он живет с этим?»

За окном сгущалась темень. Инна вскочила. Павел скоро явится.

Девушка бросилась в ванную и пустила воду. Начала брызгать в лицо водой. Умыться. Смыть грязь, чужие грехи, эту ужасную трупную вонь.

Она посмотрела в зеркало. Лицо бледное.

— Бежать, — прошептала она.

Инна заправила постель. Переоделась. Пальцы дрожали. Пуговицы не продевались в петли. Взглядом нашла сумочку на кресле. Схватила ее.

Пальцы тронули дверную ручку. Повернули. Дверь не поддалась.

Тяжело дыша, Инна отступила на шаг. Прикрыла глаза.

Толкнула дверь. Безрезультатно.

Девушка закричала и забарабанила в дверь кулачками.

— Сукин сын! Выпусти меня!

В замке входной двери повернулся ключ.

Инна стояла, парализованная ужасом, не отрывая глаз от дверной ручки.

Ручка наклонилась вниз. Щелкнул замок.

— Инна? — Павел влетел в прихожую с двумя сумками. — Смотри, что я принес!

Он увидел выражение ее лица. Поставил сумки на пол.

— Что случилось?

— Я… — прошептала девушка. — Хотела в-выйти. Прогуляться.

Она фальшиво улыбнулась.

В его глазах появилось понимание. Павел окинул ее взглядом.

— Туфли надеть забыла.

Инна со стыдом и ужасом осознала, что он прав: она не переобулась. Собиралась бежать в розовых тапочках.

Сумочка сползла с ее плеча и упала на пол.

Павел поднял сумочку. Выпрямился.

— Любимая? Что с тобой? На тебе лица нет.

Бледнея, Инна медленно отступила.

— Ты… — шептала она. — Ты…

Павел стоял, сжимая ее сумочку — ее последнюю связь с внешним миром. Его улыбка пропала. Он нахмурился.

— Что — я?

Инна бросилась на него.

Выбила сумочку у Павла из рук, начала бить его по щекам, плечам, груди.

Павел отступил, поднимая руки.

— Да что ты… Ненормальная!

Он схватил ее за плечи. Встряхнул.

— Что происходит, ты МОЖЕШЬ ОБЪЯСНИТЬ?

Инна отпрянула.

— Объяснить? Объяснить? ОБЪ-ЯС-НИТЬ! — Инна воздела руки к потолку и расхохоталась. Павел с тревогой смотрел на нее.

— Нет, жених, — процедила Инна, наставляя на него палец. — Это ТЫ будешь объясняться!

Павел, холодея, наблюдал, как Инна удаляется в его кабинет. Страшное предчувствие охватило его.

Павел ожидал увидеть что угодно, но не то, что он увидел.

Инна выбежала из кабинета с рукописью в руках.

— Что это? — закричала она. Павел облизнул губы.

— Ты рылась в моих бумагах? Кто дал тебе право…

Листы полетели ему в лицо, будто ветер пригоршней швырнул опавшие листья.

— Что ЭТО? — Инна швыряла и швыряла в него листы. — Сукин ты сын, объясни-ка, ЧТО ЭТО ТАКОЕ!

Павел вновь поднял руки, защищаясь. Инна тяжело дышала. Прядь волос упала на прекрасное лицо. Глаза пылали гневом.

— Как это называется? А?

Инна осела вдоль стены. Закрыла лицо ладонями. Зарыдала.

Павел посмотрел под ноги. Листы его автобиографии рассыпались по полу.

«Совсем как моя жизнь».

— Где взяла?

Инна шмыгнула носом.

— На столе лежало. Ты оставил ее, чтобы я прочла.

— Да не оставлял я ничего! — вскричал Павел. Вздохнул. — Ладно. Прочла, и хорошо. Теперь ты знаешь, с кем имеешь дело.

Он потер лоб. Раскаленный прут боли пронзил висок.

— Ничего я не знаю! И ничего не понимаю.

Инна подняла мокрые глаза.

— Павел, как ты мог? Твой сын… и эта девочка… и-и…

Девушка начала заикаться.

Лицо Павла окаменело. Уголок рта дернулся, как и тогда, когда он смотрел на Диму (точно так же у Павла дергалось лицо, когда он увидел в луже крови мертвого сына).

Он сел на пол рядом с Инной. Положил ладонь ей на плечо. Инна движением плеча сбросила его руку.

— Это жестоко! — шептала она в горячке. — Жестоко!

От каждого ее вскрика Павел морщился, как от зубной боли.

— Знаю, — он покачал головой. — Я до сих пор вижу его в кошмарах. Ладно я, а Катя… она не вынесла. Я убил ее.

Он неуверенно покосился на Инну.

— Если хочешь, можешь уйти.

— Куда я уйду? — всхлипнула Инна. Со страхом взглянула Павлу в глаза.

— Мне некуда идти, — странная улыбка отчаяния исказила ее лицо. — Они ищут меня, Паша. Им нужны мои деньги. Они меня убьют. Они собьют меня на машине, застрелят, положат в гроб и закопают!

Инна схватила его за руку. Ее ладонь была горячей. Глаза лихорадочно блестели.

— Это грязь, Паша! Смой с меня грязь, пожалуйста, сотри ее с меня!

Сотри с меня грязь, шептала Инна, прикрыв глаза, пока Павел торопливо расстегивал пуговицы.

Павел приподнялся на локтях. Тронул лоб.

Инна застонала во сне. Перевернулась на другой бок. Павел с тревогой взглянул на любимую. Поправил одеяло.

Тонкая рука Инны высунулась из-под одеяла. Павел осторожно взял ее. Инна не проснулась.

Щурясь в темноте, Павел осмотрел запястье. Заметил две бледные точки.

Жалость и отвращение нахлынули на него, как и тогда, когда он увидел богатую наследницу через окно кафе. Сердце сжалось в предчувствии неотвратимой катастрофы.

Павел лег, накрылся одеялом до подбородка.

В шесть утра проснулся. Инна сидела на постели и плакала.

— В чем дело? — сонно щурясь, Павел приподнялся на локтях.

— Мне приснился страшный сон, — девушка всхлипнула. — Там был Он.

— Кто?

— Твой Судья! — закричала Инна. — Он придет за мной. Я знаю!

— Что Он делал?

Инна подняла на Павла испуганные глаза.

— Ничего. Просто стоял и смотрел, — девушка помолчала. — Он сказал одно слово. Страшное слово.

— Какое?

— АЙЛАТАН, — прошептала Инна. — Я не знаю, что оно значит. Но мне кажется, это плохое слово.

Павел обнял ее.

— Со мной можешь ничего не бояться. Здесь Он тебя не достанет.

Девушка с надеждой посмотрела на Павла.

— Обещаешь?

Глава 23. Утро

Павел побрился, почистил зубы и умчался, толком не позавтракав.

Инна отогнула занавеску. Нахмурившись, наблюдала, как Павел проходит мимо окна гостиной в извечном сером плаще, обходя огромные лужи.

Девушка торопливо переоделась. Павел сделал ей копию ключа. Она смогла выйти на охоту за Призраком.

Павел шел через кварталы нищеты прямо, не оглядываясь. Инна догадалась, что он часто бывал здесь.

К счастью, скоро он вышел на проспект.

Пройдя два квартала, свернул на окраинную улочку. Инна с изумлением следила, как Павел идет по тропинке к серому дому с разбитым окном. Просовывает руку до локтя в щель между шатким забором и кривой стеной дома. Тянет. Слышится тяжкий, ржавый стон засова. Павел открывает дверь и входит во двор.

Инна стояла посреди улицы, прикусив губу. Если Павел обернется, заметит ее.

Открылась входная дверь. На крыльцо вышла светловолосая девушка.

Девушка развязно обняла Павла за шею, поцеловала свежевыбритую щеку. Инна с удивлением почувствовала укол ревности.

Павел с девушкой скрылись в доме. Инна села на скамейку у дома напротив. Скамейка стояла под окном кухни. На кухне ссорились муж с женой. Визгливая женщина распекала супруга — тот что-то не сделал, из-за чего они куда-то не пошли. А если бы пошли, Нечто таинственное и великое могло быть спасено. Инна оглядывала мрачные дома на улице, и ей казалось, что спасать здесь нечего, а нужно собирать манатки и валить из города.

Прошла минута, пять минут, десять. Инна попыталась вообразить, что там поделывают Павел с отцветшей блондинкой. Первая мысль — занимаются любовью. Но это слишком банально. Слишком не похоже на Павла. От него можно ждать чего угодно, только не того, что можно ждать от всех.

Инна подобрала палочку и начала чертить на земле кресты и полумесяцы.

Так что же все это значит? Есть идеи, начальник?

Дверь серого дома открылась. Павел вышел на крыльцо. Девушка проводила его до ворот, и на минутку вышла на улицу. Они уже не улыбались. Павел, нахмурясь, что-то отрывисто выговаривал девушке. Она молчала, сложив на груди руки. Когда Павел замолчал, посмотрела ему в глаза, вымученно улыбнулась.

Павел погладил ее по плечу.

Инна смотрела, как спина Павла исчезает за поворотом. Девушка у ворот тоже смотрела ему вслед.

Потом с враждебным видом наблюдала, как Инна пересекает улицу.

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза.

— Я тебя знаю, — сказала девушка.

Инна поправила на плече сумочку.

— Откуда?

Девушка криво усмехнулась.

— Тебя все знают.

Инна промолчала. Краска стыда залила ей щеки.

Девушка вдруг улыбнулась. Протянула ладонь.

— Ирина.

Инна смущенно назвала себя. Неловко пожала ладонь девушки.

— Идем в дом, — Ира нырнула за ворота. Инна последовала за ней, проклиная свою глупость.

Внутренняя обстановка выглядела еще более убогой, чем в доме Павла. Но теперь Инна быстрее подавила отвращение. Только усмехнулась про себя: «Инна Нестерова, до чего ты докатилась».

— Может, чаю? — Ира слабо улыбнулась.

— Да. Спасибо.

Инна села на колченогий стул. Кухня была тесной коробкой из-под сапог, воняло гнилой капустой. Начала болеть голова.

Ира поставила на плиту покрытый копотью чайник.

— Павел говорил про тебя.

Инна вздрогнула. Ее покоробило, что Ира с каким-то особенным оттенком сказала «Павел».

Ира села напротив. Достала пачку «Оптимы».

— Сигарету?

— Давай.

Инна не хотела курить, но чувствовала себя здесь слишком неуверенно, чтобы отказаться.

Ира дала прикурить от спички.

Инна выдохнула дым.

— Что он сказал?

Ира пожевала сухими губами, вертя сигарету желтыми от никотина пальцами.

— О, он много чего сказал. Вчера он сказал, что ты избалованная сучка. Сегодня — что никогда не встречал такой женщины, как ты. Интересно, что вернее — первое или второе?

Инна расхохоталась.

— И то, и другое, Ирочка. Все правда.

Ира отвела взгляд.

— Он хочет тебе помочь.

— Что он может?

— Мне он помог. Он меня из дерьма вытащил.

— А меня в дерьме топит. Каждый день.

— Ах, что ты понимаешь!

Ира встала, бросила в чашки пакетики дешевого чая.

Устало оперлась на край стола.

— Он хочет, чтобы ты стала актрисой.

— Я не… — Инна запнулась.

— Он тебя любит. Я знаю. Видела в его глазах. Если бы ты слышала его голос, когда он говорит о тебе!

— И что?

Ира повернулась. Губы дрожали. По щеке катилась слеза.

— А то, — прошептала она. — Что ты — тоже его любишь.

Инна вскочила.

— Опомнись, дура, что ты мелешь?

Рот Иры скривился.

— Это я — дура? Нужно быть полной идиоткой, чтобы не заметить. Вы чувствуете друг друга сквозь стены. Стоит мне представить вас вместе, и все ясно как божий день. Сам воздух накаляется, когда вы рядом.

— Заткнись, — прошипела Инна.

Она чувствовала, вокруг ее шеи затягивается петля.

За стенкой послышался детский плач. Инну словно окатило кипятком. Этот резкий, животный крик, полный бесконечного горя, страха и одиночества, было худшее, что она могла услышать.

Ира побледнела и бросилась в детскую. Инна села на стул. Сигарета в пепельнице истлела.

Из-за тонкой стенки до ее слуха донесся испуганный, на грани истерики, голос молодой матери: «Тш-ш-ш… У кошки болит, у собаки болит, у Андрюшки не болит».

Инна потерла лоб. От воплей младенца, рожденного в грехе и боли для бесконечных страданий, мороз шел по коже.

Плач стих.

Ира поймала взгляд Инны. Устало улыбнулась.

— Пей чай, остынет.

Инна, мелкими глотками отпивая чай, наморщила лоб.

— Кто отец ребенка?

Ира вздрогнула. Рука, державшая чашку у губ, замерла.

— Это тебя не касается.

— Ты давненько его не видела, так? — с удовольствием сказала Инна. — Пришел, увидел, победил, и — гуд бай, Америка!

Ира промолчала.

Инна отставила чашку.

— Давай, выкладывай.

— Нет. Тебе — нет, — Ира с трудом сдерживала дрожь в голосе, — Зачем ты явилась? Тебе здесь не место.

— Мне нигде не место. А явилась я, потому что твой любимый Павел притащил меня сюда, — сказала Инна, имея в виду и дом Павла, и дом Иры, и бедные кварталы. Весь мир нищеты.

— И знаешь, что самое страшное? Он, видимо, единственный человек, которому я могу довериться. У меня не осталось ни друзей, ни родных. Одни враги. Меня ищут. Павел меня прячет.

— Идиот! — вскричала Ира. — Идиот! Ты его использовала! Теперь я вижу, кто ты такая! Проболталась!

Она вскочила.

— Ты отсидишься у него, а потом, когда буря утихнет, бросишь! Думаешь, я не просекаю? Тебя ищут! Ищут, чтобы посадить в тюрьму! Чего уставилась? Все знают, что ты убийца! Весь город только об этом и болтает!

Инна вскочила, бледнея. Размахнулась и отвесила Ире пощечину. Ира с криком схватилась за лицо, глядя на Инну округлившимися глазами.

Инна схватила девушку за плечи. Встряхнула.

— Слушай меня, сука. Никого я не убивала, ясно? Но я видела, как это произошло. Меня убийца не тронул… может, его что-то испугало, не знаю, в общем… он-то меня и ищет. Поняла?

Андрюша снова заорал. Ира, приоткрыв рот, безумным взглядом смотрела на Инну. Инна отпустила ее.

— Ну, иди, успокаивай своего выродка! Я хочу, чтобы он заткнулся. У меня башка болит от его воплей.

Ира отстранилась. Тусклые волосы пали на постаревшее лицо.

— Хочешь знать, кто отец? Парень, с которым я училась в школе. Я встретилась с ним один раз, и с тех пор его не видела.

Ира всхлипнула и с усилием выдавила:

— Он меня вы…бал. Я залетела. Рассказала все родителям. Отец простил и обещал помочь, обещал скрыть. Мать выгнала меня из дома. Папа не посмел ей перечить. Он сам отвез меня сюда. Всю дорогу вздыхал, всем видом пытался показать, что сожалеет. Все приговаривал: «Прости меня, Ирочка, но ты же понимаешь». Я говорила, что понимаю — а что еще я могла сказать? А сама думала, как я ненавижу их обоих. Он сунул меня в эту помойку и уехал. Больше я их не видела. Я уже и лиц их не помню. Я, как и ты, осталась одна в целом свете.

— Почему ты не избавилась от него?

Ира замерла. Покосилась в сторону детской. Андрюша затихал.

Ира снова посмотрела Инне в глаза.

— Струсила, — прошептала она, — Я струсила. Черт! Я…

Инна подняла ладонь.

— Ладно. Все. Хватит на сегодня «мыльных опер». Утри слезки. Теперь-то все хорошо? Павлуша что-то для тебя сделал?

— Да, — Ира прижала руки к груди. — Он меня спас!

— Ну и молодец.

Ира слабо улыбнулась.

— Он тебя любит. И я тоже хотела бы тебя полюбить. Ради него.

— О, какая честь! Но ты не можешь. Ты меня ненавидишь.

— Знаешь, что он сказал? Он много говорит, и всегда что-то такое… будто лечит. Он сказал, что в мире много боли и ненависти, но нет равнодушия. А значит, мир можно спасти, потому что любовь может превратиться в ненависть, но и ненависть можно превратить в любовь. В этом залог спасения мира — в ненависти, которой пропитано все кругом! О, Павел спасет мир! Я верю. Он все может.

Уголок ее рта нервно дернулся.

— Хочешь, смейся, Нестерова, но я верю — Павел может воскресить человека!

Инна вздрогнула.

— Ты ничего о нем не знаешь.

— Я знаю, что он тебя любит. И я хочу того же. Потому что у меня нет шанса. Вы будете вместе до самой смерти, и после смерти. Вечно. Я не вынесу вечной ненависти.

— И не надо. Да и не с чего. Не будет ничего. Никакой вечной любви нет. Никто не будет вместе. Разбежимся кто куда, как тараканы, и все на этом. Хочешь меня ненавидеть — ради бога. Мне не привыкать.

— Я хочу тебя любить, — в глазах Иры промелькнуло презрение. — Но ты меня любить не можешь. И Павел тоже.

— Он любит тебя. По-своему.

— Нет, не любит. Я грязная.

— Я тоже грязная. Да ты знаешь.

— Нет, — Ира покачала головой. — Твоя грязь — не моя грязь. Ты сама ее выбрала. Ты любишь грязь. А я ненавижу, потому что живу в ней не по своей воле.

Девушка отступила на шаг, разразившись счастливым смехом. Сердце Инны сжалось — Ира выглядела совсем больной.

— Разве можно меня любить? Погоди, сейчас увидишь.

Ира опустилась на четвереньки, приблизила лицо к полу. На глазах ошеломленной Инны медленно провела языком, лизнув пол у ее ног.

Ира поднялась. Ее глаза блестели от слез. На запачканных пылью губах выступила безумная улыбка.

Она высунула черный от грязи язык.

— Видишь? Так я делаю уборку. Я убрала грязь, которую ты принесла сюда.

Инна смотрела в эти глаза, полные отчаяния, и сама заплакала, чувствуя злость и жалость.

Взяла Иру за руку.

— Я люблю грязь. Ты живешь в грязи, я потому я смогу полюбить тебя.

Инна прикрыла глаза и приблизила лицо к лицу Иры. Та порывисто дышала через приоткрытые губы.

Инна поцеловала ее. Почувствовала, по телу Иры прошла слабая дрожь.

Инна обняла Иру. Девушка плакала у нее на плече. Инна гладила ее по тусклым волосам, шепча:

— Не плачь. Я люблю тебя. И Павел тоже.

Глава 24. Судья

Инна устало плелась по городу. Она чувствовала себя разбитой. Сумочка на плече весила тонну.

«Возвращаюсь домой», думала она. И усмехнулась над своей судьбой. Вот теперь где ее дом — у Павла. Получается, домом может быть и коробка из-под сапог, если это единственное место, где ты можешь укрыться от дождя или врагов.

День прояснился. Солнце бросало на землю золотые лучи. Очертания зданий обрели четкость.

Инна шагала через парк — и кого, вы думаете, увидала?

Павел стоял у продуктового магазина, беседуя с худеньким, бледным мальчиком в голубой джинсовой курточке.

Инна поправила на плече сумочку, бодрым шагом направляясь к ним.

Мальчик снова рассмеялся и улыбнулся.

Инна, приближаясь, с тревогой и болью разглядывала его. Павел один раз упоминал Диму и его школьные беды.

Он был нереален. Для этого ясного весеннего дня мальчик был чужим, как нежеланный плод. Он портил цельное, гармоничное полотно жизни, очерняя яркие краски.

Инну поразила бледность мальчика, темные круги под глазами, сухие губы. Он был как дети из бедных кварталов, но другой. Меланхолически-красивое лицо, умные глаза, безотчетно гордая осанка говорили, что мальчику не место там, где он находится.

Теперь и Павел заметил ее, и поджидал с легкой улыбкой.

Инна ослепительно улыбнулась.

— А вот и я, ха-ха-ха. Что? Не ждали?

— Ошибаешься, — сказал Павел. — Мы как раз говорили о тебе. Знакомься, это Дима, мой хороший друг.

Инну тронула чуткость Павла. Он не сказал «мой ученик». Когда Павел произнес «друг», лицо мальчика просветлело.

— Дима, это Инна. Я говорил тебе.

— Привет, — прошептал мальчик, не сводя с Инны восхищенного взгляда.

— Привет, красавчик. Павлик учит тебя плохому, а?

— Н-не, — Дима покачал головой. — Мы разговариваем.

— Что ж, он и сигаретой тебя не угостил? Вот дурачок, правда?

Инна встретилась с Павлом взглядом. В его глазах горел ясный, добрый, спокойный свет.

Инна поспешно перевела взгляд на Диму.

— Ну ничего. Я тебя сама научу плохому. Потом спасибо скажешь.

Дима рассмеялся, нервно поводя плечами.

— Павел сказал, ты — актриса.

— Я? Да. Актриса по жизни.

— А кого ты играла?

— О, одну идиотку. Женщина с судьбой. Характерная роль, понимаешь?

Дима ошеломленно промолчал.

— Ну, пошла хвастать, — глаза Павла сверкнули. — Не рассказывай, если можешь показать.

— Да, — кивнул Дима. — Покажи.

— Ага. Разбежались.

Инна покосилась на ухмыляющегося Павла.

— Спасибо, жених, — процедила она. — Подстава стопроцентная.

— Рад стараться, любимая.

Он отвесил легкий поклон.

Заливаясь краской, Инна нервно облизнула губы.

— Что показать-то?

— Что хочешь. Лучше что-нибудь смешное.

— Да, — поддакнул Дима. — Грустного не надо. Смешное давай.

Павел хлопнул его по плечу, и когда Дима обернулся, подмигнул.

Инна повернулась к ним спиной, в раздумье отойдя на несколько шагов.

— Вам нравиться смеяться над Инной, — сказала она, стараясь взбодрить себя.

Повернулась к ним. Павел и Дима затаили дыхание, жадно следя за ней.

Инна закатила глаза, так, что остались видны только влажные белки, как это бывает у слепых. Ее лицо постарело, на нем отразилась глубокая скорбь. На лбу образовались морщины, и кожа будто посерела. Уголки рта скорбно опустились.

Инна захромала к ним, облизывая языком губы, будто ее мучила жажда.

— Инна, — сказал Павел. — Ты чего?

— Никого у меня не осталось, — задыхаясь, прохрипела Инна. Остановилась. Ее шатало. — Одна я в целом свете. Не знала я счастья… и не узнаю.

Ей казалось, это очень смешно. Но смеха не последовало.

Она открыла глаза. Мужчины смотрели на нее, открыв рты.

Инна робко улыбнулась.

— Ну как?

Павел смотрел на Инну так, словно она у него на глазах вернула зрение слепому.

Инна поняла, что получилось.

Она почувствовала восторг, и секундой позже — страх.

Как только Дима попрощался с ними и исчез в дверях магазина (мать послала его за вином), улыбка пропала с лица Павла.

Инна, все еще в эйфории после своего маленького (и великого) успеха, не заметила, насколько усталым он выглядит.

— Чудесный день, правда?

Павел сурово взглянул на нее.

— Почему ты здесь? Я же сказал тебе сидеть дома.

— Ничего ты не говорил, — парировала оскорбленная Инна. — Ты сам сделал мне копию ключей. По-твоему, я должна торчать одна в чужом доме?

— Я дал тебе ключи, потому что ты сказала, надо купить одежду. Я думал, ты прошвырнешься в магазин и обратно. Тебе нельзя разгуливать по городу. Это опасно.

— Ну, знаешь. Это что-то с чем-то. Если на то пошло, для меня купить что-то не значит «прошвырнуться туда и обратно». Если хочешь так, сажай на цепь.

— Инна…

— Хватит! Мне не от кого прятаться. Я невиновна. И хочу, чтобы все в этом городе знали…

— Я не об этом. Он близко. Я чувствую. Меня бьет озноб, а день меркнет. Просто ты не замечаешь.

Инна поправила на плече сумочку.

— Ты талдычишь это уже десятый день, а воз и ныне там. Откуда тебе знать? Может, Он вообще не явится.

— Ладно, — Павел скосил глаза. Сказал уголком рта: — Дима идет. Улыбайся, Инна, улыбайся.

— Ну, чего? — Дима жизнерадостной походкой приблизился к ним. Из-за тяжести пакета, набитого продуктами, левая сторона его тела клонилась к земле.

— Ничего, — сказала Инна, растянув рот до ушей. — Иди домой, Дима. Ты наверное, голодный.

— Да, Дима, — Павел улыбался одними губами. В его глазах улыбки не было ни на грош. — Нам с Инной нужно поговорить.

— Да, — Инна сузила глаза. — Взрослые разговорчики, знаешь?

Мальчик подозрительно разглядывал обоих.

— Ладно, — протянул он. — Пока.

— Пока, — Павел посмотрел на Диму. — Завтра в школу?

— Конечно. Само собой.

Павел положил ладонь ему на плечо.

— Мы ведь друзья?

— Да, — прошептал Дима.

Холодная игла кольнула Инну в сердце. Мальчик был по-собачьи предан Павлу. Эта способность подчинять себе людей в который раз испугала и восхитила ее.

— Я тоже твой друг, — сказала Инна. Наклонилась и поцеловала мальчика в щеку. — Инна твой друг, слышишь? Радуйся, пока я жива!

Мальчик смутился. Не вымолвил ни слова, лишь одарил Инну восхищенным, благодарным взглядом.

Дима смешной походкой, из-за которой так быстро портил обувь, направился прочь по улице — маленькая беззащитная фигурка скоро растворилась в золоте солнца.

Инна с фальшивой улыбкой повернулась к Павлу.

— Ну что, дружок, на чем мы…

Она осеклась. Павел смотрел вслед мальчику. Он не плакал, но небесного цвета глаза подернулись дымкой невыносимой скорби. Рот странно скривился.

Павел встретил ее взгляд.

— Удивительное сходство, — сказал он. — Как две капли воды.

Он пригладил волосы.

— Я знаю, зачем Бог послал мне этого несчастного мальчика. Он — моя совесть. Покуда Дима рядом, я вечно буду помнить, что потерял.

Инна взяла Павла за руку.

— Все будет хорошо. Может, ничего уже и не исправишь, но ты стараешься. Ты раскаялся. Я бы не раскаялась. Жизнь продолжается.

Павел кивнул.

— Да, ты права. Извини. Я дал слабину.

— Ты устал, — Инна отпустила его руку. — Пошли… домой. Я тебя вымою, покормлю и спать уложу.

— А потом? — Павел с улыбкой заглянул ей в глаза. Инна отвела взгляд.

— Там посмотрим.

Они шли по улице. Домой.

Человек в черном плаще с капюшоном наблюдал за ними, стоя у детской площадки. Вокруг Него бегали дети. Крича и смеясь, они хлопали в ладоши. Мальчик с черной повязкой на глазах слепо метался по площадке, дергаясь в сторону каждого хлопка. Дети обегали Судью кругом, как дерево, прятались за Него, дергали за рукава плаща. Он ничего не замечал, неотрывно наблюдая за Инной и Павлом.

— Посмотри на меня, — прошептал Он.

Улыбка Инны пропала. Она обернулась, шаря взглядом по детской площадке.

— Что? — Павел тронул ее за руку.

— Там, на детской площадке. Не видишь ничего странного?

Павел нахмурился.

— Я чувствую. Он здесь. Не оглядывайся.

Взял ее за руку. Они пошли дальше, ускорив шаги.

В тот же день произошло новое убийство.

Быстров поднимался по лестнице, глядя в спину Точилина. Тот насвистывал бодрый мотивчик. Сзади отдувался эксперт с тяжелым чемоданчиком в руке.

Второй этаж, третий, четвертый. У двери гроб — здесь похороны. На двери противоположной квартиры висят воздушные шарики — там свадьба. Громкая музыка — «Как упоительны в России вечера». Гости подпевают пьяными голосами.

— Толя, — услышал Быстров свой наигранно-веселый голос. — Не в курсе, кого хоронят?

— Ребенок умер. Асфиксия.

Быстров споткнулся. Схватился за Точилина.

Тот обернулся.

— Ты чего падаешь?

— Ступеньки скользкие.

— А-а.

Быстров стал тщательнее смотреть под ноги.

Вот мы идем на квартиру, где лежит труп. Там будут его родные. Опять плач, стенания. Как же это раздражает! Скука.

И я когда-нибудь умру. И кто-нибудь — может, те самые люди, с которыми я сейчас поднимаюсь по лестнице, будут перешучиваться, травить анекдоты, раздражаться: «Шестой этаж! Черт возьми, неужели нельзя было помереть пониже?»

На лестничной площадке они остановились, переводя дух, толкаясь, мешая друг другу.

Дверь в квартиру приоткрыта. Точилин наклонился, осмотрел замок.

— Взломан, — выпрямился, — Как и домофон.

Следователь обернулся.

— Ну что, пошли?

Он вошел первым, за ним — Толя. Быстров пропустил их вперед, сам вошел последним.

Через прихожую прошли в гостиную.

Труп лежал на ковре, под белой простыней угадывались очертания мужского тела. Там, где простыня укрывала лицо, она чернела пятном крови.

Из-за жары комнату уже заполнила вонь разложения — тяжелый, приторный запах гнилой резины.

Зажимая носы, они разошлись по углам гостиной.

— Боже мой, — прогундосил Точилин. — Откройте кто-нибудь окно!

Толя подошел к окну. На карнизе сидела синица.

— А тебе чего здесь надо? — Толя постучал ногтем по стеклу. Синица взлетела с подоконника. Но, когда Толя, привстав на цыпочки, вытащил из петли шпингалет, снова оседлала карниз. Дергая головкой, смотрела на Толю черными глазками.

Выругавшись, Толя открыл окно. Рукой согнал птицу. Больше она не возвращалась.

— Что там, Толя? — спросил Точилин, отпуская нос. Он смотрел на труп.

— Синица.

— В это время года? — услышал Быстров свой голос.

Открытое окно мало что изменило — на улице царила апрельская жара.

«Хочу умереть зимой», подумал Быстров, не отрывая взгляда от пятна крови на простыне.

Эксперт надел резиновые перчатки. Обойдя диван, привстал на колено рядом с телом. С тихим треском оторвал простыню от чего-то липкого. Откинул до пояса.

— Красавец, — сказал он.

Взгляд Быстрова скользнул по животу и груди, покрытых густой рыжеватой порослью. Шея со свежими трупными пятнами.

Левая часть лица вмята внутрь. Челюсть смещена, и Быстров заметил рядом на ковре осколки зубов. Нос съехал вбок.

На месте глаз — две зияющие чернотой воронки, каждая из которых походила на развороченный анус.

Над телом жужжали мухи.

— Ну, что? — Точилин подошел к телу. — Этот?

Толя, не отрываясь от трупа, сказал сварливым голосом:

— Отойди, ты свет загораживаешь.

Точилин отошел. С веселой улыбкой подмигнул Быстрову.

— Чему улыбаешься?

— Вспомнил свою первую любовь.

Быстров закрыл рот.

— Похоже на того, — пробормотал Толя.

— Что? — спросил Точилин.

Эксперт прокашлялся.

— Это он. Все как на той квартире. Помнишь, где молодуху с женихом нашли?

— Дочь ветерана?

— Да. Которая своего папашу из квартиры выжила.

Толя достал из чемоданчика щипцы. Аккуратно подцепил что-то и сунул в пластиковый пакетик.

— Что там? — спросил Быстров. Толя, не оборачиваясь, протянул ему вещдок.

Быстров протянул руку, но Точилин подскочил и выхватил первым. Подошел к окну, поднял пакетик на свет. Быстров увидел, спина следователя дрогнула.

— Не может быть.

— Что там, Саша?

Быстров обошел труп, стараясь не наступить лужу крови.

Точилин показал ему вещдок. Быстров почувствовал легкое разочарование. Маленькая деревянная щепка. Даже не щепка, а крошка. В пакетике Быстров заметил маленькие частицы.

— Краска? — спросил он.

Точилин задумчиво смотрел на содержимое пакетика.

— Лак, я думаю. Им красят деревянные изделия.

Точилин, глядя на пакетик, бросил в сторону:

— Толя, что скажешь?

Тот, продолжая колдовать над трупом, отозвался:

— Что тут скажешь? Товарищ убит ударом тупого деревянного предмета. Непонятно, чем именно, но здорово смахивает на судейский молоток.

— Разве можно нанести такие травмы этой штуковиной? — спросил Быстров.

Толя пожевал губами.

— Можно, если он вдвое больше обычного размера.

— Где продаются судейские молотки? — спросил Точилин.

Толя пожал плечами.

— Где угодно. В магазинах сувениров, в Интернете.

Точилин повернулся к Быстрову.

— Все ясно? Шерсти магазины. Спрашивай, кто делал на заказ судейский молоток.

— Может, это ничего и не даст. Эту херовину можно и по объявлению купить.

— Да, — усмехнулся Точилин. — Причем, сдается мне, большинство судей в нашей стране получили молоток именно таким образом. Что ж. Теперь мы знаем, какое имя ему дать.

Следователь оглядел лица друзей.

— Мы будем звать его Судьей.

Повернулся к эксперту.

— Что именно послужило причиной смерти?

— Это тебе судебный медик скажет.

Точилин с улыбкой сообщил Быстрову:

— На юрфаке мы называли их судебными педиками.

Вновь посмотрел на вещдок.

— Что с тобой? — спросил Быстров.

Следователь не ответил.

Капитан подошел к эксперту. Из-за его спины он ничего не видел. То, как Толя обследовал тело, показалось Быстрову подозрительным. Эксперт, кажется, находился в растерянности.

— Что ты нашел?

Эксперт замер. Посмотрел на Быстрова снизу вверх странным взглядом.

— Иней. И немного льда на шее и подбородке.

— Откуда? — услышал Быстров собственный глухой голос. — Зачем?

— Чтобы не было больно, — сказал Точилин, поворачиваясь к ним. — Местная анестезия.

Быстров ощутил нестерпимое желание бежать прочь из этой воняющей трупом квартиры.

Он быстрым шагом направился к выходу.

— Ты куда?

Резкий голос Точилина заставил капитана вздрогнуть.

— Курить охота.

— Кури здесь. Из квартиры не выходи. Нечего народ привлекать.

Быстров кивнул.

— Я на кухню пойду.

Сидя на шатком стуле, он стряхивал пепел в хозяйскую пепельницу. Из залы слышались приглушенные голоса.

— Не пойму, — сказал Толя. — Зачем он им глаза выковыривает? Это здесь при чем?

— Я думаю, он близорукий. Косоглазый. Может, вообще слепой. Что скажешь насчет остального?

— Чудное дело, — с нервным смешком ответил Толя. — Он разлагается, но при этом холодный, как курица в морозилке. Он промерз изнутри, понимаешь?

Пауза.

— Саня, не молчи. Я вижу, ты опять что-то держишь на уме.

Снова молчание.

— Ты можешь посмеяться… я уже встречался с подобными убийствами.

Быстров почувствовал облегчение. Да, он тоже знал, и ждал, что следователь заговорит об этом первым.

«Сейчас он вспомнит убийство Нестерова».

Но Точилин заговорил о другом.

— Я уже встречался с ним. Кажется, лет шесть назад. В Новгороде.

— Что там произошло?

— Я сейчас не могу вспомнить точно. Что-то, связанное с сектой «Церковь Любви». Изнасилование, воскрешение, сатанизм…

— Саня, — осторожно сказал Толя. — Ты не бредишь?

— Не знаю. Убийцу мы так и не нашли. А теперь он снова появился. Мне нужно сунуться в архив. Володя!

Быстров раздавил сигарету и, странно улыбаясь, вернулся в комнату.

— Ну? — сказал он неестественно веселым тоном, потирая руки и поглядывая на труп. — Что теперь?

Толя открыл рот.

Скрипнула дверь, из соседней комнаты вышел измотанный Чернухин и двое помощников. В руках Чернухин держал протокол.

— Ну? — шепотом спросил Точилин. — Что там?

— Мать с дочкой, — шепотом ответил Чернухин. — Жена и дочь.

— Да, — сказал один из стоявших за ним. — Мать той, которая являлась дочерью тому, чьей женой являлась ее мать.

— Которая являлась женой того, чьей дочерью являлась дочь этой матери, — добавил второй.

— Так, — Точилин облизнул губы. — Кто мать, кто дочь, сколько их там и кто из них кто?

Двое помощников Чернухина переглянулись.

— Одна из них — дочь, — сказал один.

— А другая была женой и матерью до того, как убили ее мужа и отца ее дочери.

— И после того, как убили ее мужа, мать перестала быть женой и стала просто матерью дочери своего мужа.

— Вэ-вэ-вэ, — передразнил Точилин. — Шопенгауэры хреновы! Как они там?

— Держатся, — сказал Чернухин. — Но есть странности.

— Какие?

— Девочка. Даша. Она видела убийцу. Он разговаривал с ней.

— Что?

— Э, — Быстров положил ладонь ему на плечо. — Саня, ты чего? Остынь.

Точилин отпустил Чернухина. Тот отступил на два шага, оправляясь, и с легким испугом смотрел на следователя.

Точилин повернулся к капитану.

— Володя, вы с Толей остаетесь здесь.

«Ну спасибо», подумал Быстро, косясь на мертвеца. Пустые глазницы смотрели прямо на него. У Быстрова зачесались руки подойти к телу и закрыть это тошнотворное зрелище простыней. Хотя это вряд ли поможет — воображение простыней не накроешь.

— Так, — сказал Чернухин. — А мне что делать?

— Зови понятых.

— Опять я?

— Не опять, а снова. И чтоб не как в прошлый раз.

— А ты? — спросил Быстров у следователя.

Тот утер со лба пот. Притворно-спокойным голосом сказал:

— Я поговорю с девочкой.

Чернухин пошел по квартирам. Точилин повернулся к двери детской комнаты. Взялся за дверную ручку.

Быстров тронул его плечо. Точилин раздраженно взглянул на капитана.

— Саша, что с тобой?

Следователь поджал губы.

— Она видела убийцу. Я поговорю с Дашей, все выясню, и постараюсь убедить ее никому больше этого не рассказывать.

Быстров сглотнул.

— А… в суде?

— Забудь ты про суд! Нельзя дать Ему понять, как далеко мы продвинулись, как много знаем. Пусть расслабится.

Быстров нахмурился.

Безумный энтузиазм в глазах следователя ему не нравился. Так смотрят люди, которые собираются прыгнуть с крыши многоэтажного дома.

— Ты уверен, что это необходимо? Может, она все выдумала. Дети впечатлительны, особенно девочки.

Точилин покачал головой.

— Я так не думаю. Но я сразу пойму, если она врет.

Быстров кивнул. Хотя тревога не отпускала его. Это ведь Точилин.

— Хорошо. Не дави на нее. Ладно?

— Точилин усмехнулся.

— У меня сын. Я знаю, как разговаривать с детьми.

Он вошел в спальню. Закрыл дверь.

Быстров покачал головой.

«Сын? А если твой сын — свидетель убийства? На какой алтарь ты готов положить тех, кого любишь?»

Он сел на стул у стены. Толя вышагивал от окна к книжным полкам, насвистывая веселый мотивчик, который в данной обстановке звучал как похабная пень в храме. Оба старались не смотреть на труп. Но, конечно же, смотрели.

«Вот он, способ привлечь внимание», подумал Быстров. «Сдохни красиво».

Из-за двери слышался голос Точилина — монотонный, иногда — резкий, и неизменно настойчивый. В ответ звучал тихий голосок ребенка, и успокаивающий — матери.

«Точилин напал на след. Заткнул рот матери и мучает ребенка».

Быстров с удивлением обнаружил в себе невольное восхищение. Сам он не способен проявить жесткость, когда нужно. В их деле такие люди, как Точилин, неоценимы. Хотя, наверное, такие люди неоценимы в любом деле.

Капитан встал и направился к выходу. Толя, стоя у окна, мрачно взглянул на него.

— Опять курить?

— Нет. В туалет.

Толя нахмурился, но промолчал.

Быстров понимал, что нехорошо оставлять товарища в комнате, где произошло убийство. Но поделать с собой ничего не мог.

Он остановился на пороге и оглядел прихожую. Нахмурился. Все на месте. С того момента, как они вошли, ничего не изменилось.

Странно: откуда у него ощущение, что чего-то не хватает?

Его взгляд скользнул по курткам и плащам на вешалке. На полу под ними ровной линией выстроились туфли и тапочки. У стены — детский трехколесный велосипед с рожком.

Зеркало.

Быстров смотрел на слово, кровью написанное на гладкой поверхности. Кривыми буквами, похожими на детские каракули.

Он открыл рот, чтобы заорать так, что отзовутся все собаки в округе, но в последний миг прикусил язык. Нельзя создавать панику. И вообще, пора перестать вести себя, как баба.

Капитан разглядывал надпись на зеркале, и странная гордость охватила его. Каким бы великим ни был Точилин, именно он, скромный капитан Быстров, увидел это первым.

Он почти на цыпочках вернулся в гостиную (сейчас — мертвецкую), чувствуя на губах странную улыбочку, которая так часто раздвигала губы следователя.

Толя стоял у окна, сунув руки в карманы халата. Оглянулся. На лице отразилось изумление.

— Ты чего? Удачно сходил?

Капитан, продолжая улыбаться, поманил пальцем.

— Пойдем.

Они вышли. Быстров показал, и у эксперта вырвался изумленный выдох.

Они молча разглядывали кровавые буквы на зеркале. Странное слово

АЙЛАТАН

— Что это значит? — спросил Быстров. Подошел к зеркалу. От надписи исходил тяжелый запах. Кровь свежая, но словно замороженная. — Есть догадки?

— Наверное, имя.

— Имя?

— Какой-нибудь античный бог, или демон. Саня мне говорил, убийца связан с сатанистами.

Толя двинулся в гостиную.

— Ты куда?

— Нужно показать Точилину.

Быстров ощутил злость. Точилин! Все лавры этому сующему нос не в свое дело типу!

— Нет. Не мешай ему. Лучше возьми фотокамеру. Нужно сделать снимки.

— Что у вас? — спросил Точилин, возникая на пороге. Взгляд нашел кровавые буквы на зеркале. Быстров, глядя в зеркало, видел, как Точилин меняется в лице.

Следователь выхватил пистолет.

— Бегом! За мной!

Они выскочили из темного подъезда в жаркий огонь улицы. Моргая, Быстров и Точилин оглядывались по сторонам. Никого, кроме двух женщин, которые выбивали ковер на площадке перед домом. Увидев пистолет в руке следователя, женщины переглянулись, посмеиваясь. Начали озираться в поисках скрытой камеры.

— Ушел, — процедил Точилин. Сунул пистолет в кобуру и прикрыл плащом.

— Кто ушел? — спросил Быстров. У него все еще гулко стучало сердце. Он был уверен, что Точилин сейчас начнет палить куда ни попадя.

— Убийца! Он был там, понимаешь? На квартире. Пока мы осматривали труп, базарили и топали, как слоны, Он прятался в одной из комнат. Кровь на зеркале свежая.

Быстров сглотнул.

— Боже, неужели Он все слышал? Этого не может быть! — закричал он почти обиженно. — Где Он мог спрятаться?

— Не знаю, — Точилин огляделся, шумно дыша. — Прятаться там негде. Разве что в унитазе.

— Вот урод, — с чувством выговорил Быстров.

Глава 25. Молчание в телефоне

Намерения Точилина не осуществились: на следующий день новое убийство попало на первые полосы каждой уважающей себя областной газеты — в том числе тот факт, что убийца разговаривал с дочерью жертвы. Эта история была «главным событием» целую неделю, пока не уступила эстафету оглушительному разводу юной поп-звезды с большой грудью и маленькими мозгами.

Читатели с жадным любопытством поглощали описания обезображенной жертвы (сильно искаженные, а зачастую неверные). Убийство на время разогнало обывательскую скуку, и, верно, хотя бы ради этого стоит кого-нибудь, время от времени, зверски убивать. Когда телепередачи и адюльтер не помогают, чья-то смерть может разбавить рутину.

В статье описывали убитого как «замечательного человека, примерного семьянина и нежного отца». Фото — тонкое лицо интеллигента с добрыми глазами — будто подтверждало написанное. Впрочем, был убитый хорошим человеком или нет, вряд ли кого интересовало.

Эта история имела отличный шанс кануть в Лету еще до выходных, если бы на третий день после убийства в печати не появилось интервью одной школьницы. Школьница рассказала о том, как убитый (примерный муж, нежный отец, хороший человек) с друзьями изнасиловал ее на озере два месяца назад.

Их было трое, они имели ее по очереди. «Запугали… угрожали… чтобы молчала».

Ниже следовали беспомощные комментарии правоохранительных органов, а дальше — слова дочери убитого. Когда отца забивали насмерть в гостиной, Даша рисовала у себя в комнате. Ударов, криков, шума борьбы девочка не слышала — гремела музыка, которую слушал отец. Следователь по особо важным делам Точилин, кривясь, предположил, что никакой борьбы не было.

«В квартире все на местах, никаких разбитых предметов интерьера не обнаружено. Жертва была запугана до смерти и не оказала сопротивления».

По словам Даши, к ней в комнату зашел человек в странном одеянии. Капюшон скрывал его лицо. Одежды забрызганы кровью.

Появление незнакомца не вызвало у девочки никакого страха. Наоборот, он сразу ей понравился.

Девочка спросила, почему он весь в крови. Убийца ответил, что наказал плохого человека, который притворялся добрым.

«Ух ты!» ответила Даша, продолжая рисовать в альбоме. «Как в кино?»

«Да, как в кино».

«А что он сделал?»

Убийца сказал.

Девочка огорчилась. «Хорошо, что ты наказал его. Ты не сделал ему больно?»

Нет, ответил убийца. Он не очень страдал. Все произошло быстро, и совсем не больно. Как укол.

Девочка некоторое время рисовала.

«Кто это был?».

Убийца ответил: твой отец.

Девочка расплакалась, и закричала, что он ее разыгрывает, пусть уходит. Убийца пытался ее успокоить, но она закричала еще громче. Тогда он ушел.

Журналисты, как и Точилин, несколько раз уточняли: ушел? То есть вышел за дверь?

Девочка покачала головой.

«Нет. Он растаял в воздухе».

Потом она расплакалась.

«Он был хороший. Я знаю, он хороший. Только руки у него холодные».

Девочку успокоили.

«Даша, ты помнишь, как выглядел убийца?»

«Да».

«Можешь нарисовать?»

И девочка быстро нарисовала Его. У нее был дар, и рисунок вышел лучше фоторобота. Девочка ухватила характер убийцы. У всякого, кто брал рисунок в руки (а после его публикации в желтой газетенке — у всех скучающих читателей) на миг сердце сжималось от неясной тревоги. В этой тени человека, в его осанке было что-то угрожающее и в то же время беззащитное, одинокое. Холодная ярость и глубокая скорбь.

Истерия длилась ровно неделю. Журналисты отработали свои зарплаты, сорвав окровавленные простыни со всего, чему лучше оставаться в тайне. Человеческие страдания были выставлены на всеобщее обозрение и, перемоловшись в мельницах сплетен, обесцветились и утеряли смысл.

Жизнь снова потекла через людские глотки патокой скуки. Рты закрылись, глаза погасли, мысли растворились. Мелочные заботы снова выросли в чудовищных великанов. Все забылось.

Кроме одного — вечного.

На первой полосе городской газеты — аршинными буквами:

ИМЯ ЕМУ — СУДЬЯ.

Утром Павел ушел в школу. Инна вновь осталась одна.

Как только за Павлом захлопнулась дверь, в спальне загудел мобильник.

Инна застыла с пакетиком чая, который почти опустила в чашку.

Вошла в спальню. Взяла с тумбочки телефон. Дрожащим пальцем нажала кнопку.

— Да? Кто это?

— Инна? — Баринов сухо кашлянул. — Ты сейчас где?

— Где надо, — Инна села на кровать. — Чего тебе?

— У меня к тебе деловое предложение. Мы можем встретиться? Где ты сейчас? Игорь заберет тебя на машине. Инна? Куда ты пропала?

Инна молчала. Пауза длилась бесконечно, и все это время понадобилось ей, чтобы справиться со страхом. Пока она молчала, потенциальная энергия в ней превращалась в кинетическую.

Девушка сделала глубокий вдох.

— Ты про наследство?

Баринов некоторое время молчал, занимаясь тем же самым — собирал себя в кучу. Его тон стал грубее — в нем прозвучала скрытая угроза.

— Ты же все понимаешь. Ты умная девочка. Правила одинаковы для всех.

Инна встала, подошла к окну.

— Вы хотите поиметь Инну, да? Разделите дядины деньги на всех, а что потом? Будете …бать меня на столе в своем вонючем подземелье? Что вам нужно? Деньги? Дом? Машина? Акции? ЗАБИРАЙТЕ, ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ, ВСЕ!

Инна начала всхлипывать, проклиная себя за очередной срыв. Мысли разлетались, как светлячки в темноте.

«Соберись, Инна».

— Ну зачем же так? — укорил Баринов. — Посидим, выпьем хорошего вина, все спокойно обсудим…

— Да, обсудим. С ножом у горла.

Ее прямота все-таки привела Баринова в замешательство. Инна воспользовалась паузой. В доли секунды поняла, что нужно сказать.

Всего лишь правду.

Ее тон вновь изменился. Стал игривым, мягким, покорным.

— Ой, Валера, будет тебе. Скулишь как бездомная собачонка. Неужели ты думаешь, Инна такая дура? Может, я и веду себя как дура, но это лишь игра. Я ведь актриса по жизни. Я все понимаю.

В трубке облегченный выдох. Баринов снова сделал паузу, вытирая платочком пот со лба.

— Вот и чудненько. Приезжай в «Венецию». Нужные бумаги будут у меня. Впрочем, обойдемся и без бумаг. Мы обсудим, какую долю в бизнесе ты готова отдать. А потом выпьем за отличную сделку. Да?

Инна широко улыбнулась.

— Нет, — тем же игривым тоном сказала она. И содрогнулась от наслаждения, представляя, как уголки рта Баринова опускаются, а пухлая рожа вытягивается, как у ослика Иа-Иа. — Мы ничего обсуждать не будем.

— Что? Как? Подожди…

Инна вздохнула и добавила в голос лживого сожаления, которое тянуло на «Оскар».

— Ничего не получится, котик.

— О чем ты?

Инна нанесла удар рапирой в самое сердце быка.

— А никакой доли в бизнесе нет. Валера, ты еще не понял? Я еще не приняла наследство. На мне висит подозрение в убийстве дяди. Наследство зависло. Оно сейчас не мое и не ваше. Ничье. Если на меня с неба упадет корова, все отойдет государству.

— Ты… — Баринов задыхался. — Ах ты су-у-ка! Ты не посмеешь!

— Ну, это как посмотреть, — Инна запрокинула голову и расхохоталась безжалостным женским смехом. — Я думаю, не такая фиговая идея — отдать все голодным детишкам. Каково, а?

— Ты свихнулась. Послушай, ведь что-то у тебя есть? Вадим не мог оставить тебя на бобах.

— Еще как мог. Ты же меня знаешь — мне дай миллион, я в два счета все промотаю. Нестеров выделял мне тысячу долларов в неделю. И никогда не собирался давать мне больше.

— Что? Это невозможно!

— Очень даже возможно, дурачок мой, — с нежностью сказала Инна. — Дядя знал вас всех как облупленных. Он позаботился обо мне. Оставил вас с носом. Не расстраивайся. Мы все равно встретимся. Если хочешь, я отсосу у тебя. Нет? Пока.

Инна отключила связь. Начала мерить комнату шагами, нервно постукивая мобильником по подбородку.

Она вдруг почувствовала, как снежная зима врывается в сердце. В ее бедное сердце.

— Я проиграла, — прошептала Инна, останавливаясь посреди комнаты.

Зачем она сказала правду? В этом мире говорить правду — значит нарываться на пулю в лоб.

Нужно было сказать, что она занимается наследством. Выдумать всякие проволочки. Тогда она могла бы тянуть кота за резину до второго пришествия Сталина. Но теперь… невозможно вообразить, на что их толкнет правда. На что они способны?

На все. Меня осудят. И вынесут приговор.

Инна вспомнила Илью. Как он плакал у нее на груди — испуганный ребенок, охваченный кошмарными воспоминаниями.

«Они убили ее, Инна. Мою маму. Убили у меня на глазах».

Инна содрогнулась. Бедная Марина. Бубнов женился на богатой наследнице. Богатая наследница ворованных денег все сделала для его карьеры. А потом узнала (подслушала) слишком много. И ее убрали. Слово-то какое. Убрали. Забили кочергой в гостиной. Маленький мальчик прятался в шкафу. Маленький мальчик все видел.

— Илья, привет. Это Инна, — она нервно рассмеялась. — Ты мне нужен. Можешь приехать и забрать меня?

Она ненавидела себя за торопливый, заискивающий тон. Он выскакивал всегда, когда она разговаривала с Ильей. Сколько раз Инна пыталась притвориться холодной, неприступной — женщина, которая держит в руках нити своей жизни. И всякий раз эти попытки приводили к тому, что она с новой силой дарила себя.

Молчание Ильи больно ранило ее. Инна уже забыла его беспощадность, а теперь снова вспомнила.

Инна оборвала связь.

Глава 26. Закон и Справедливость

— Вот рисунок девочки.

Быстров взял альбомный лист. Потер подбородок.

— Странно.

Точилин приподнял бровь. Быстров перевернул рисунок, так, чтобы следователь видел. Ткнул пальцем.

— Видишь? Лицо все в тени.

— И что?

— Так не бывает. Из-под капюшона всегда видна нижняя часть лица.

Точилин пожевал губами. На рисунке под капюшоном вместо лица была сплошная чернота.

Быстров отложил листок.

— Какой идиот придумал использовать в качестве свидетельства детский рисунок?

— Я, — Точилин встал, прошелся по кабинету.

— Вполне возможно, что она никого не видела. Все нафантазировала. Помнишь, мы старика нашли? Ну, ветерана, которого убитая с квартиры выжила? Он дал сделать копию ключей от квартиры и всех комнат незнакомому человеку, который подошел к нему на вокзале. И старик вообще ничего не помнит. Как будто сон приснился. Инна тоже очень смутно помнила убийцу.

— Неважно, — сказал Точилин. — Меня сейчас другое интересует. Я уже встречал Судью.

Точилин с ироничной улыбкой поведал капитану о цепочке убийств, конец которой уводил в прошлое.

В мае 2000-го — пятеро сатанистов. Великий Новгород. Найдены в подвале многоэтажного дома. Забиты насмерть.

Март 2002-го. Валдай. Убит чиновник, изнасиловавший девушку — официального суда над ним не было. Забит насмерть.

Май 2004-го. Тверь. Трое милиционеров, ногами насмерть забившие маленькую девочку. С ними сделали то же самое.

Быстров вздрогнул.

— Господи, как Он с ними справился?

— И наконец, Высокие Холмы. Нестеров, супружеская пара, и вот теперь отец Даши, который оказался насильником.

— Ну, об этом мы знаем только со слов девицы. Доказательств у нас нет.

— И все же я склоняюсь к мысли, что это правда. Судья убивает тех, кто не понес наказания за преступление. Мотив — идея примитивной справедливости. В моей практике я уже встречался с парочкой подобных типов. Обоих взял. Хотя этот, конечно, будет почище прочих.

— С чего ты взял, что Судья руководствуется справедливостью?

— А больше ничего не остается. Серийные убийцы ведь очень простой и скучный народ. Никогда ничего нового не придумают. Вариантов здесь не много. Или маниакально-депрессивный психоз, или половая ненависть, или какая-нибудь странная идея. Цикличности шизофреника в цепочке убийств не прослеживается, жертвы разного пола, ничем не связаны. Остается голая идея. И поверь — человек он совершенно вменяемый.

— Что-то не похоже. Уж больно нелепо вырядился.

— Это для отвода глаз. Судья достаточно умен, чтобы понять разницу между законом и справедливостью. Так что, все сходится.

Быстров покачал головой.

— Значит, все правда. Инна не лгала.

— Ну, кое-что она, конечно, утаила. Нестерова не рассчитывала на доверие. В беседе со мной она не шла на контакт. Но, хоть грешки за ней и водятся, дядю она не убивала.

— Если только Судья не ее дружок.

Точилин минуту помолчал, напряженно обдумывая эту версию.

— Не думаю. Все это время мы следили за ней, и она ни разу не встречалась ни с кем, кроме людей своего круга.

— Ей вовсе не обязательно видеть киллера в лицо.

— Володя, в том-то и дело — она видела его в лицо. Нет, эта версия мне представляется малоправдоподобной.

Точилин на миг запнулся.

— Я сказал, что она не встречалась ни с кем кроме своих. Но я выразился не совсем верно. Как раз после убийства в ее жизни появился новый человек.

— И что?

— Этот человек косвенно был связан с первым из убийств.

Быстров взял сигарету.

— Каким боком?

Точилин сел за стол.

— Начну издалека. Жертва тех сатанистов, Дарья Воронцова, попала в больницу и там якобы умерла. В день похорон, когда за телом подъехал автобус, она села во гробе и спросила, который час.

Быстров поперхнулся дымом.

— Клиническая?

— И это приводит нас к псевдорелигиозной организации «Церковь Любви Христовой». Трое служителей «Церкви» приходили к Воронцовой в больницу. Пытались «очистить дочь от скверны».

Организатор этого мракобесия — некий Руслан Кривицкий. Уверен, имя не настоящее, и паспорт поддельный.

Вторые роли там играли два типа: Андрей Белкин, опытный киллер. За ним тянется цепочка убийств по всей стране. Его до сих пор ищет ФСБ.

Второй…

Точилин на миг выпал из реальности. Будто врезался в стену.

— Павел Покровский, мистер Икс во всех смыслах. Родственников нет, образования нет. Ушел со второго курса юридического. Нигде не прописан. Служил в армии под Ярославлем. Ни сослуживцы, ни командный состав его не помнят. Был женат на Катерине Дубровской, дочери успешного бизнесмена. Семья Дубровских уверяет, что о таком человеке никогда не слышали.

Быстров присвистнул.

— Темная личность. Все концы в воду!

— В том-то все и дело. Их реакция оправдана. Дубровская имела от Покровского сына. На глазах у отца его сбила машина. Мальчику было пять лет.

— Жалость какая.

— Спустя три месяца Дубровская оказалась в психушке. Спасти бедную женщину не представлялось возможным. Жена Покровского имела долю в отцовском бизнесе. Перед тем, как потерять контакт с реальностью, Катерина Ивановна составила завещание. Как думаешь, на чье имя она все переписала?

— На имя мужа, — Быстров нахмурился. — Интересная вырисовывается картинка.

— Деятельность «Церкви Любви» официально выглядела пристойной. Собрания, благотворительные фонды, и всякие душеспасительные мероприятия. Под этой оболочкой — финансовые пирамиды, промывание мозгов, наркота. Сеть раскинулась по всей стране.

Все закончилось летом 2001-го. Кривицкого нашли в номере гостиницы. В ванной. В крови обнаружены следы кокаина. Убит выстрелом в сердце и в голову. Стрелял профи.

— Белкин.

Точилин встал, прошелся по кабинету.

— Когда Кривицкий был уже мертв, кто-то совершил второй контрольный выстрел в голову. Стрелял чайник.

— То есть Покровский.

Сложив на груди руки, Точилин встал у окна.

— Вместе с ними в номере находилась девочка десяти лет. Эти уроды накачали ее наркотой. Была попытка изнасилования. Мария в беседе со мной сказала, что ничего не помнит о том дне, но описала мне двух мужиков, сильно смахивающих на Покровского и Белкина.

— Ну, все ясно. Пришли вместе, замочили босса, вместе вышли и разошлись в разные стороны.

— Нет. Пришли врозь, и вышли тоже. Белкин уходил последним. После убийства Кривицкого они что-то не поделили, Покровский ударил Белкина по голове чем-то тяжелым. Белкин некоторое время валялся без сознания, а Покровский, прихватив девочку, смылся.

Точилин пожевал губами.

— Вопрос вопросов: зачем Белкин оставил Покровского? Почему не прикончил его вместе с Кривицким? Что дало ему повод так доверять подельнику?

— Может, хотел подставить Покровского?

— Зачем? Если бы он попался нашим, Белкин тоже далеко не ушел бы. Нет, они были слишком крепко повязаны. Да и подставить Покровского не так легко. Стрелять он не умеет, но ума у него на троих. Вспомни, как хитро он все рассчитал с наследством жены.

Быстров медленно поднял глаза.

— Не хочешь ли ты сказать, что он сам толкнул сына под колеса? А потом довел жену до безумия?

Точилин пожал плечами.

— Почему нет? Сгубил близких, получил денежки, а потом — под мосток и молчок.

— Вот гаденыш!

— Да, — Точилин покачал головой. — Он хитрый и скользкий, как угорь. А с виду чист, как Богоматерь.

— Но какое это имеет отношение к Судье?

— Сам пока не знаю. Но подумай: тогда Судья убил пятерых, и через Воронцову это приводит нас к «Церкви Любви», а значит, к Покровскому. И теперь Судья вновь объявляется.

— И что? Покровский тоже здесь?

Точилин усмехнулся.

— Капитан! Я тебя поздравляю! Уже три года Покровский живет в Высоких Холмах. У тебя под носом. И мирно учительствует в школе.

Быстров рассмеялся. Поднял руки: сдаюсь.

— Нам повезло.

— Невероятно повезло, — подхватил Точилин. — Он и есть тот самый новый знакомый Инны Нестеровой, о котором я тебе говорил.

— Иди ты! Как они познакомились?

— В ночном клубе, в кафе. Где там еще знакомятся? Не знаю. В общем, обычное знакомство… если не считать того, что между ними нет ничего общего. Думаю, они уже пару раз переспали. Был конфликт с Бубновым, из-за чего Покровский сильно пострадал. Его не так-то просто испугать.

Инна бросила Илью. Теперь у нее роман с нищим школьным учителем. Интересная история, правда?

Быстров кивнул. В его голове начала складываться ужасная картина, которую он боялся представить четко.

— Что ты намерен делать?

Точилин сощурился.

— Думаю, господин Покровский требует к себе пристального внимания.

Проснулась она в постели. Села.

Сердце охватил холодный ужас.

Инна увидела рядом спящего Павла и облегченно выдохнула.

Даже во сне у Павла было усталое, напряженное лицо. Инна убрала волосы ему со лба.

Одевшись, она по привычке схватилась за мобильник. SMS. Пришло ночью.

Илья.

Илья? Инна с недоумением огляделась на спящего Павла.

Ахнула, и чуть не выронила телефон. В один миг вспомнила произошедшее вчера днем и ночью. Будто увидела ожившего мертвеца.

Ее рука дрожала, когда Инна прочла:

Я жив. Не волнуйся. Хочу тебя. Где и когда?

Прикусив губу, Инна напечатала:

Нигде и Никогда Не хочу тебя ни видеть ни слышать Все кончено Забудь мое имя.

Когда Павел встал, Инна рассказала ему все.

— Я удалила его из мобилы.

Он с мрачным видом прихлебывал кофе, держа чашку забинтованной рукой.

Инна повернулась к раковине. Начала мыть посуду.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

Ее руки замерли. Девушка обернулась.

Играя желваками, Павел смотрел на нее.

— Ты ощущаешь перемены. И против воли вспоминаешь прошлое. Ты удалила Илью из телефона, но не из сердца. Рана кровоточит.

Инна отвернулась.

— Все кончено. Забудь.

Павел усмехнулся.

— Если он явится, я его убью.

Глава 27. Подвал

Илья спускался по влажным каменным ступеням в темный подвал. Затхлый воздух источал горькую тошнотворную вонь. Стены из белого кирпича покрыты серо-зеленой слизью. На полу засохшие пятна черной крови, битые бутылки, обрывки одежд. Холодный мрак пропитан страхом, болью и отчаянием, наполняет сердце болезненной тревогой.

Илья одет в черную мантию. В руке факел. Дрожащее пламя озаряет потолок и каменные стены.

Он держит за руку Веронику, которая почти не дышит. Круглыми от страха глазами оглядывает подвал.

Они следуют позади. Андрей (Болт) и Саша. Лица серьезны и торжественны. На поверхности Кровавого Ада, где днем и ночью продолжается бессмысленный Бал Живых Мертвецов, они великолепно играли роли тупых хулиганов, ни на что не годных бездельников. Здесь они были настоящими.

— Илья, — голос Вероники дрожал. — Давай уйдем отсюда, а? У меня сердце не на месте.

— Зассала? — Илья ухмыльнулся. — Вали. Знать тебя не желаю!

Он до хруста сжал ее тонкие пальчики, причиняя дикую боль. Вероника заткнулась. Уставилась под ноги. Из глаз брызнули слезы. Потекла тушь.

Илья улыбнулся.

Они обогнули угол и оказались в просторной комнате. Из всех щелей веяло ледяным дыханием Смерти.

Илья поднял факел. Вероника закрыла рот ладонью, сдерживая крик.

Стены испещрены дьявольскими письменами, пентаграммами, рисунками в стиле Босха: демоны с кожистыми крыльями и горящими глазами. Демоны пожирают младенцев. Демон слоновьим членом насилует девушку, дьявольски похожую на Инну (рисовал Илья). Жертвы концлагерей — ходячие скелеты, завернутые в кожу — корчатся и стонут в агонии, утопая в черной кипящей лаве.

Но Вероника в первый же миг начала терять рассудок вовсе не из-за рисунков.

На полу мелом очертили в круге пентаграмму, запечатав Адские Врата. В круге, истекая кровью, лежала голая девушка. Кожа жертвы представляла собой карту боли: продольные рассечения от макушки до пяток, поперечные разрезы опоясывают все тело. В изголовье столб с пылающим перевернутым крестом (огонь никогда не угасал). Во рту девушки под языком — обмазанный фекалиями кусочек ладана. Глаза, от нестерпимых мучений вылезшие из орбит, с диким ужасом таращатся на сводчатый потолок. Руки согнуты в локтях, прижимают к груди образ Пречистой Девы (вместо глаз и рта у Машки — ожоги от сигарет). Поперек груди Богоматери — надпись кровью: ШЛЮХА.

Илья вздрогнул. Сердце сжалось от нестерпимой боли. Взор заволокло туманом слез.

Два года назад. Церемония в честь праздника Пасхи. Под хор чистых голосов, поющих о Боге и любви, по центру кафоликона расхаживает, помахивая чадящим кадилом, жирный священник в расшитой золотом фелони.

Илья, Андрей и Саня вломились в храм, пьяные подростки. Раздетые до пояса. Мускулистый торс Ильи блестел от пота, и невольно приковывал взгляды прихожанок.

Илья закусил губу, чтобы не заплакать от боли. Вспомнил, как метался в тесном для него храмовом пространстве, словно сибирский шаман, по-обезьяньи размахивая ручищами. Андрей и Саша пинали скамейки, крушили витрины с церковными товарами.

— Что это? — заорал Андрей, тыча пальцем в иконку с изображением Христа. — Дешевая подделка! Здесь должен быть автограф: «На память от Иисуса!» Говно!

Он плюнул на иконку. Послышался крик — одна из прихожанок лишилась чувств.

Хоровое пение оборвалось, как лопнувшая струна. В храме воцарилась тишина. На лице епископа — ужас пополам с отвращением.

Илья наткнулся на образ Богоматери. Вздрогнул. Пляска прекратилась. На миг его лицо исказилось невыносимым ужасом. Потом Илья разрыдался.

— Мама! Что они с тобой сделали?

Рыдания прекратились так же резко, как и начались. Илья повернулся к толпе. На лице — злое выражение, глаза пылают. Его красота в тот миг была ужасающей.

— Подонки! — завопил он. — Скоты! Приходите сюда, стучите лбами об пол, а дома насилуете собственных детей!

Он дико захохотал. Указал пальцем на лик Марии, который печально взирал на него с иконы.

— Знаете, кто она? — шепотом спросил он. И выплюнул: — ВОКЗАЛЬНАЯ БЛЯДЬ! ИИСУС ИМЕЛ ЕЕ В ЖОПУ! САТАНА КОНЧАЛ ЕЙ НА ЛИЦО!

Он сгорбился, пряча лицо в ладонях. Забегал по храму, шатаясь и размахивая руками, как слепой. Из груди вырвался звериный вопль боли. У присутствующих, в том числе у Андрея с Саней, по коже побежали мурашки.

— Я ГРЕШНИК! — рычал Илья, наталкиваясь на людей. От него шарахались. — Я ПОПАДУ В АД! ИЗ ОДНОГО АДА В ДРУГОЙ! ИЗ АДА… В АД!

В исступлении он расцарапал кожу на груди. Выступили капельки крови.

— Я СГОРЮ В АДУ! ИИСУС ОТВЕРГ МЕНЯ! МАМА, ЧТО ОНИ С ТОБОЙ СДЕЛАЛИ? ЗАЧЕМ ТЫ УМЕРЛА?

Прихожанка пронзительно закричала, закрыв уши ладонями. Кто-то нервно рассмеялся. Священник ошарашено смотрел на безумца.

Илья широко ухмыльнулся, обнажив острые зубы. Он чувствовал, на руках отрастают когти, волосы по всему телу грубеют до шерсти. Чуял запах серы. Чувствовал, что горит!

Наставил на священника палец.

— Ты-ы-ы! Жирный ублюдок. Где ты был, когда убили мою мамочку?

Все взгляды обратились на епископа. Тот, глубоко вздохнув, с видом оскорбленного, но нерушимого достоинства перекрестил Илью.

— Ступай с миром, — раскатистым, хорошо поставленным голосом сказал он. — Все в Боге едины. Да простит тебя Господь. А я буду молиться за тебя. И за матерь твою, которая, великомученица, пребывает с ангелами одесную Господа. Как ее звали в миру?

Илья отпрянул от священника. Весь задрожал, как в лихорадке, от лица отхлынула кровь.

— Ты… — прошептал он, плача. — Ты… даже не подозреваешь, идиот, как ты унизил меня.

Епископ спокойно и ласково смотрел на юношу. Илью охватило желание избить жирного урода до полусмерти.

Усмешка снова скривила его губы.

— Ну ничего. Сейчас Я тебя унижу. Плюну в рожу твоему Господу!

В толпе ахнули.

Андрей побледнел.

— Ильюха, давай лучше свалим, а? Хорош.

Илья показал ему средний палец. Взглядом нашел самую большую, в человеческий рост, икону Христа. Тряхнув волосами, небрежной походкой направился к ней.

— Остановите его! — завизжала дородная тетка с бриллиантовым колье на жирной шее. Кинулась на священника, тряся его за рукав ризы. — Да сделайте хоть что-нибудь! Мужчина вы или нет?

Священник с тем же спокойствием посмотрел на ее искаженное злобным раздражением лицо с двумя подбородками.

— Все под Богом ходим. Бог не допустит.

Илья встал пред иконой. Христос в белых одеждах с печальным спокойствием смотрел на него. Но Илью не обманешь. Он-то видит, как хитро и алчно поблескивают черные глазки Спасителя, который пялил Магдалину, когда никто не видел. И бухал, не просыхая, триста дней в году. Почитайте Нагорную проповедь — да это «белая горячка», не иначе!

— Здорово, братан, — насмешливо сказал он. Андрей с Сашей, да и пара подростков, которых родители притащили на службу, не удержались от сдавленного смеха. — Знаешь, как здороваются марсиане?

Илья заклокотал горлом, собирая слизь, чтобы плевок вышел смачным.

В последний миг он ощутил легкий страх. Взгляд Христа пронзил его насквозь. Но дикое ликование, ощущение всемогущества затмевало все.

Илья плюнул.

По толпе пронесся изумленный выдох.

Жирный плевок Ильи стекал по щеке Спасителя. Тот по-прежнему смотрел на юношу со святым всепрощающим спокойствием, и теперь это выглядело нелепо.

Бог допустил.

Илья повернулся к прихожанам. Воздел руки к купольному потолку.

— Видите? Вот каков ваш Господь! Я…

Слова застряли у него в горле. Илья издал невнятный звук.

Прихожане видели только, что юноша внезапно побледнел, и весь задрожал, словно через его тело пропустили электрический разряд. Только двое истинно верующих — старик в драном пальто и потерявшая ребенка согбенная женщина, больная диабетом — узрели, что происходило с Ильей.

Он чувствовал, как неугасимый огонь пожирает его изнутри. Видел, как из-под кожи валит черный дым, кожа плавится, покрывается волдырями. В ноздри ударил запах жареной свинины.

— А-А-А! — закричал Илья, падая на колени. Начал ногтями раздирать лицо. — Уберите его! Уберите!

Друзья кинулись к нему.

Илья вскочил, оттолкнул их.

Ему было больно. Очень больно. Пронзительно больно.

Он выскочил из храма, хватаясь за голову, и прихожане еще несколько минут слушали, как он беснуется на улице:

— Я СГОРЮ В АДУ! Я ПРОДАЛ ДУШУ САТАНЕ! О, МАМА, ЧТО ОНИ С ТОБОЙ СДЕЛАЛИ?

Все взоры обратились на икону.

Плевок Ильи испарился.

Из глаз Спасителя текли кровавые слезы.

Илья вздрогнул. Андрей тронул его локоть.

— Я думаю, брат, пора начинать.

Илья кивнул. Разжал пальцы. Вероника начала медленно отступать к стене, растирая побелевшие пальцы. Она не сводила испуганных глаз с истекающей кровью девушки на полу.

Илья, Саша и Андрей обступили девушку.

Они протянули руки, соединили их над жертвой. Вероника сидела на полу, обхватив колени. Отрешенно наблюдала.

— Великий Хозяин, козлорогий Повелитель Тьмы, Тебя призывают презренные рабы Твои. Освяти нас милостью. Всели в наши души бесстрашие и жестокость. С радостью и трепетом приносим жертву в знак преданного служения Тебе.

Они разъединили руки.

Каждый приложил ладонь к сердцу.

Глядя прямо перед собой, Мигунов взволнованно прошептал:

— Мое имя Александр. Но это не мое имя. Мое имя — Рдна`скела. Повелитель, я верно служу Тебе.

— Мое имя Андрей, — четко произнес Болт. — Но это чужое имя. Мое имя Йе`рдна. Повелитель, я Твой преданный раб.

— Мое имя Илья, — его голос отражался от загаженных стен, гулким эхом раскатываясь по залу. — Но это имя я отвергаю. Я`льи — вот мое настоящее имя. Повелитель, моя душа принадлежит Тебе.

Он вытянул руку над жертвой. Поднес к запястью лезвие ножа. Резанул. Нестерпимая боль обожгла руку. Илья, не стыдясь, издал звериный крик, чтобы выпустить боль.

Нож перерезал вены, но кровь не хлынула. Илья поднес руку к лицу, разглядывая края раны, похожие на безгубую щель. На коже выступило несколько капель крови. И только.

Саша и Андрей изумленно вскрикнули. Такого раньше не бывало. После обрядов они могли по трое суток не спать, неделями не испытывали голода и усталости. Но чтобы перерезанные вены не кровоточили…

У Ильи задрожали коленки.

— В чем дело, Хозяин? — его голос дрожал. — Ты не принимаешь жертву?

Никто не ответил. Илья бросил нож в угол. Тот со звоном покатился по камням.

— ВСЕ ПРОПАЛО! — закричал Илья, хватаясь за голову. — ХОЗЯИН НАС ОТВЕРГ!

На лицах друзей отразился ужас.

Андрей вытаращился на жертву.

— Сатана не взял ее. Мы убили человека, Илья! Нас будут судить!

Илья сглотнул.

— Берите меня за руки!

Они снова соединили руки над жертвой.

Монотонно и торжественно забубнили на три голоса:

— САНЬИРОТ, САНЬИРОТ, САНЬИРОТ… РОГИ ОВОСНЕД АВОРОГЕ… АВЕ САТАНИ, АВЕ САТАНИ, АВЕ САТАНИ…

Тщетно.

Илья скинул мантию через голову.

— Нам нельзя больше здесь оставаться. Идемте. Вероника, идем. Вероника!

Он обернулся. Девушка сидела на полу, обхватив руками колени, уставясь в никуда.

Илья подошел к ней, взял за руку, помог встать.

Наверх, из пропахшего кровью ада, вели семь ступеней. Семь смертных грехов.

Целомудрие.

Покорность.

Милосердие.

Жалость.

Трусость.

Любовь к ближнему.

Илья взглянул на Веронику. Девушка казалась отрешенной.

— Ника?

— Да.

— Как ты?

Она ответила не сразу.

— Это ужасно, Илья. Ужасно.

Она разрыдалась.

— Бедная девочка. Что она вам сделала?

Илья обнял Веронику. Поцеловал в висок.

— Успокойся. Все позади.

— Обещай, что никогда сюда не вернешься.

— Обещаю, — он лгал.

Илья поднимался вслед за Сашей и проклинал себя. Какого черта он притащил сюда девчонку? Когда они ехали на машине, смеясь над хохмами Андрея, спускались в подвал, это казалось забавным.

«Что я собирался делать? Напугать ее? Похвастаться? Ах да… Чтобы она любила меня. Любила за то, что я режу девственниц».

Сверху забрезжил свет. Повеял свежий ветерок. Послышался шум автомобилей.

Вероника с тревогой взглянула на Илью.

— Любимый. Все в порядке?

Он кивнул.

Саша шел впереди. Его спина и затылок маячили перед глазами. Андрей убежал вперед. Был уже у самого выхода.

— Болт! — позвал Илья.

Андрей развернулся и спустился вниз. Саша остановился, с недоумением глядя на Илью. Тот повернулся к Веронике.

— Ты выйди. Жди в машине. Через пять минут догоним.

— Чего тебе? — спросил Андрей. Они с Сашей стояли на одну ступеньку выше, глядя на лидера сверху вниз.

Илья бросился на них, схватил за вороты рубашек и скинул обоих с лестницы. С воплями его друзья и соратники скатились по ступенькам.

Андрей сломал шею. Саша упал на него, и потому выжил.

Он встал. Развернулся, сжав кулаки. Илья подскочил к нему. Всадил нож в низ живота. Изо рта Саши хлынула кровь. Глаза остекленели. Хрипя, он рухнул мешком костей. Илья вытер со лба пот. Достал платок, стер с рукоятки отпечатки пальцев. Вложил нож в ладонь мертвеца.

Вероника сжалась на переднем сиденье. По радио звучал «Князь Тишины».

Илья завел мотор. Задом выехал на трассу. «БМВ» помчался к Высоким Холмам.

— Где Болт и Мигунов?

Илья не ответил. Вероника вгляделась в его лицо.

Сказала, чтобы он прижался к обочине.

— Я хочу выйти.

— Хозяин-барин.

Илья открыл дверцу.

— Скатертью дорожка.

Вероника с каменным лицом вылезла из машины. От Ильи не ускользнуло, на заднем сиденье она оставила сумочку.

Он медленно поехал, глядя в зеркальце. Ника прошла десять шагов. Развернулась. Побежала за машиной, крича и размахивая руками.

Илья распахнул дверцу. Вероника влезла в кабину.

— Поехали, — грубым голосом сказала она.

Минуту спустя Илья сказал:

— Ты специально ее забыла.

Вероника молча грызла ногти.

— Я люблю тебя.

Девушка с удивлением взглянула на Илью. Улыбка озарила ее несчастное лицо.

Он впервые произнес эти слова.

На квартире молча раздевались, не глядя друг на друга.

— Ника…

Девушка обернулась. Отвела взгляд.

Илья положил руки ей на плечи.

Ника не успела снять сапоги. Илья задрал на ней юбку, прижал девушку к стене. Вошел в нее сильно и четко, словно воткнул нож в яблоко. Ее пальцы впились в его затылок.

Все произошло стремительно. Ника кричала. Они не думали о том, что слышат соседи. Соседи умерли.

Сидя на полу, среди сброшенных пальто и курток, Илья курил.

«Инна, сука, ты меня кинула. Связалась с ничтожеством».

Илья вспомнил встречу с учителем в клубе. Нельзя сказать, чтобы тот совсем не произвел впечатления. Что-то есть в этом Павле. Рожа у него хитрая и злая.

Илья встал, потушил сигарету о ладонь. В розовой мякоти осталась круглая ранка цвета сырого мяса, с черными от копоти краями.

Ника, шатаясь, встала. Устало провела по лицу ладонью.

— Что теперь, Илья? — сейчас она выглядела удивительно сильной.

Илья безумно улыбнулся.

— Теперь, девочка, будем веселиться.

Глава 28. Явление Точилина

Павел открыл дверь, впустив в дом холодный ветер.

На крыльце стоял Точилин.

— Покровский Павел Юрьевич, — он не спрашивал. Стальные глаза жестко изучали Павла. — 2001-й. «Церковь Любви». Дело об убийстве Руслана Кривицкого.

Павел помолчал.

— Я арестован?

— Пока нет. Я могу войти?

Не дождавшись ответа, он шагнул в проем. Павел не отступил.

— Ордер?

Точилин мотнул головой.

— Я к Инне Кирилловне. Насколько я знаю, она в данный момент проживает у вас.

— Проходите, — Инна вошла в гостиную. Точилин за ней, взглядом ощупывая каждый сантиметр комнаты. Хмурый Павел замыкал шествие.

Точилин устроился в кресле. Инна села на диван. Положила ногу на ногу. Поправила край цветочного халатика. Павел вдруг с холодом в животе вспомнил — это халат Кати.

Он сел рядом с Инной.

— Кофе, чай, бутерброды, коньяк?

— Нет, спасибо. Инна, я рад сообщить, с вас официально снято обвинение в убийстве дяди.

Точилин ожидал бурной реакции. Они кинутся обнимать друг друга. Инна завопит от восторга. Павел скажет: «Дорогая, я всегда говорил, так и будет».

Ничего подобного. Сидят, улыбаются.

— Вы будто не рады, — следователь выразительно посмотрел на них.

— Нет-нет, — Инна провела рукой по волосам. — Просто… это все очень неожиданно.

— Позвольте спросить, — Павел кашлянул. — Вы нашли убийцу?

Точилин покачал головой.

— Нет. Просто я настоял на прекращении преследования. А ко мне в некоторых случаях очень внимательно прислушиваются.

Я решил, что органы без толку вас мучают. Вы и так много пережили в последнее время. В связи с недавно открывшимися обстоятельствами дела, больше нет смысла вас беспокоить.

Инна ослепительно улыбнулась.

— О, вы так добры!

Точилин скромненько улыбнулся.

— Но повторю, убийцу мы еще не нашли, — он покосился на Павла. — Если вы вспомните — или узнаете что-то, что может пролить свет на убийство вашего дяди, сообщите мне.

— Конечно, — Инна закивала.

Он повернулся к хозяину дома.

— Павел Юрьич, где вы были 12 апреля 2001-го года?

Инна метнула на Павла быстрый взгляд. Тот выглядел спокойно. Но от нее не ускользнуло, как побелели его пальцы, стискивающие колени.

— Это ведь не допрос? — он улыбался, глядя Точилину в глаза. — Я не обязан отвечать.

— Допрос? Нет. Просто любопытно.

Павел покачал головой. Странным голосом протянул:

— Не помню.

— А может, попытаетесь?

— Я был в Великом Новгороде.

— С целью?

— По делам.

— Далеко вас занесло. Вы с кем-нибудь встречались в Новгороде?

— Это мое личное дело.

Следователь скривил губы.

— Ошибаетесь. Нам — мне и областной прокуратуре, которая передала информацию — известно, где вы были и что делали.

— Повторяю — это мое личное дело.

Внешне он сохранял холодную невозмутимость, а чей-то голос орал в ухо: «Катя, Катя, Катя! Он знает!»

Точилин наклонился вперед:

— Катерина Дубровская. Это имя вам что-нибудь говорит?

Павел вздрогнул.

— Говорит. Это моя бывшая жена. Да вы ведь знаете.

— Естественно. Павел Юрьевич, — глаза Точилина сверкнули. — Я из тех людей, которые знают все. Я знаю про вашего сына. Знаю про клинику, где Катя оказалась после трагедии. Я был там. Опрашивал медперсонал. Они вас помнят.

— Конечно, они меня помнят. Я навещал Катю.

— После смерти жены вы получили ее долю в отцовском бизнесе.

— Я много чего получил. Но у меня все отняли.

— Кто отнял? Руслан Кривицкий?

Ресницы Павла дрогнули. Он молчал.

— Андрей Белкин — это имя мне тоже известно. Девочка, которую вы накачали наркотиками, до сих пор жива. Она помнит вас обоих.

Павел поиграл желваками.

— Мне искать адвоката?

Точилин посуровел.

— Ты наглый ублюдок, Покровский. Ты даже ничего не отрицаешь. Как тебя земля носит?

— Не вам меня судить.

Точилин повернулся к девушке.

— Да, Инна, как вам все это?

Она вздохнула.

— Никак. Меня это все не касается. Я сама не святая. У Павла была своя жизнь, и я не хочу ничего о ней знать. У меня без того проблем по горло. Эта возня с наследством…

— С наследством? — насторожился Точилин.

— Мы с Пашей хотим на время уехать из города. Нужны деньги. Я сейчас на бобах, и без дядиных денег нам сейчас никак.

— Вы долгое время этим не интересовались, а теперь вдруг начали. Получить наследство и уехать — идея Павла?

Инна не ответила. Павел кивнул.

— Да. Я решил, с такими делами не стоит тянуть.

Точилин пристально разглядывал обоих.

— Вам очень нужны деньги. Вопрос — зачем?

— Паша уже сказал. Это не вашего ума дело. У вас все, надеюсь?

Точилин встал.

— Ухожу, ухожу. Позвольте мне задержаться. Я кое-что добавлю. Напоследок.

— Ну?

— Вы ведь были у врача в прошлом году?

Инна кивнула. Лицо Павла вытянулось.

— Ваш дядя за три дня до гибели разговаривал с терапевтом. И после этого сразу связался с юристом.

Он что-то знал, Инна, а вам не сказал. И это меня беспокоит. Потому что рядом с вами — вот этот человек.

Точилин кивнул на Павла. Тот зло улыбнулся.

— Знаете, кто он?

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Представьте себе. Молодой человек, назовем его П., во время учебы в университете крутит любовь с девушкой Т. Парень беден, девушка, напротив — генеральская дочка. Странная парочка, не находите?

Спустя несколько месяцев П. бросает Т. ради красивых глаз — и всего остального — девушки К., дочери успешного бизнесмена. Живет на ее деньги, на квартире брата. Спустя пять лет их сын гибнет под колесами автомобиля. К. не может перенести потери, сходит с ума и оказывается в психушке. Незадолго до того составляет завещание, по которому все имущество переходит к мужу. Который, надо сказать, быстро оправился — а сын погиб у него на глазах. И от денег не отказался.

А некоторое время спустя снова встречается с Т., которая удачно — с денежной точки зрения — выскочила замуж и стала еще богаче. Кстати, Т. имеет от П. сына. Но я не уверен, что П. это интересует. За все эти годы он ни разу не предпринял попыток встретиться с мальчиком.

— Вы скотина, — Павел сжал кулаки. — Какое вы имеете право…

— Имею, — взгляд Точилина стал холодным. — Властью, данной Законом.

— Да в ж… ваш закон! Кто вы такие? Вас всех нужно перестрелять!

— Павел, — Инна смотрела в пол. — На твоем месте я бы не…

— Не вмешивайся! Посмотри на него (Точилин довольно улыбался). Явился сюда, чтобы поливать меня грязью! Неужели ты не видишь — он нас презирает!

— Вижу. И что? Кто он такой? Мы тоже его презираем.

Павел потер лоб.

— Я встречался с Таней. Она сказала, у парня все есть. И я видел, что это правда.

Инна с изумлением взглянула на Павла. Таким подавленным она его никогда не видела.

— Мой сын… другой сын — погиб у меня на глазах. Наши отношения с Катей никогда не были безоблачными — их даже хорошими назвать трудно. А потом я потерял жену — он поднял глаза. — Это вы можете понять? Меня не отпускало чувство вины. Я ненавидел себя за то, что это случилось со мной. Я винил себя в гибели близких. Я был молод и глуп. Если бы вам «посчастливилось» пройти через это! Я не отказался от наследства, потому что это была Катина воля. Она так хотела. Не мог я отказаться! Хотя ее отец настойчиво этого требовал. Дубровские до сих пор меня ненавидят.

— Есть за что. Но вы ведь могли подумать своей башкой — рано или поздно ваш сын узнает правду. Он спросит: «А где папа? Где его черти носят?»

— Не думаю. Скорее всего, Таня сказала Паше, что его отец умер. Так и надо. Отец из меня дерьмовый.

Он усмехнулся. Точилин покачал головой.

— Я знаю одно: сейчас вам опять понадобились деньги. И вы сблизились с девушкой, которая в сто раз богаче вас.

Павел вскочил.

— Уходите. А то я вам рожу разобью! Даже если меня за это повесят.

— Да, было бы недурно, — на пороге Точилин кивнул Инне. — Берегите себя. Женщине опасно находиться рядом с этим человеком.

Павел на кухне смотрел в окно. После вчерашнего дождя дороги размякли. В лужах плавали клочки тополиного пуха.

Инна остановилась у него за спиной.

— Ты очень глупо себя вел! Зачем было перед ним распинаться?

Павел обернулся.

— Я сорвался. Прости.

— Ты не у меня должен просить прощения. У себя. Ты дал ему повод для подозрений.

Павел приблизился. Взял Инну за плечи.

— Плевать. Пусть думают что хотят. Я хорошего отношения к себе не видел и не увижу. Но ты-то — веришь, что я не убийца? Веришь, что я тебя люблю?

— Верю, — Инна смотрела ему в глаза. — Верю. Я имела столько возможностей убедиться… Я тоже тебя люблю.

В тот момент ей казалось, это правда.

Павел потер виски.

— Это добром не кончится. Точилин прав. Ты должна уйти.

— Уйду. Потом. Сейчас я тебе нужна.

Она помолчала.

— Ты первый человек, которому я по-настоящему нужна.

Павел поцеловал ее руку.

— Нужна. Но знай, ты полностью свободна. Мы расстанемся, как только скажешь. Я не собираюсь мучить ни тебя, ни себя.

— Да. Так будет лучше для нас обоих.

Павел встал, голым подошел к окну. В щель между занавесями просочился солнечный луч. Павел ладонью коснулся луча, взволновав танцующие в нем пылинки.

— Свет надежды, — прошептал он.

Раздвинул занавески.

В комнату потоком света хлынуло летнее утро.

Инна сидела на постели, сонно моргая.

— Который час?

— Полдесятого, — Павел застегнул молнию на джинсах.

— Куда ты?

— Мне нужно уехать на два дня.

— Так долго? Почему сейчас?

— Надо, — Павел застегнул верхнюю пуговицу белой рубашки.

Инна встала, накинула халатик.

— Что я буду делать в твоем доме одна?

— Позвони адвокату. Займись, наконец, наследством.

— Наследство, — Инна ахнула. — Я совсем забыла!

Павел не слушал. Собирался с серьезным видом, напряженно что-то обдумывая.

Глухим голосом спросил:

— На какой куш ты можешь рассчитывать?

— А, ерунда, — Инна подошла к зеркалу. Начала расчесывать светлые волосы. — Пара миллионов баксов, какие-то акции. Дом, машины. Я позвоню в Москву и все узнаю. Хочешь?

— Да, хочу, — Павел проверил счет на сотовом. — Не затягивай.

На пороге он обернулся.

— Да, вот еще что. Помнишь рукопись, которую ты читала?

Инна кивнула.

— Сожги. Там… — взгляд его затуманился. — Прошлое. От него нужно избавиться.

Она села в кресло. Сказала веселым тоном:

— Поскорей бы закончилась катавасия. Получим бабки, и ты увезешь меня на край света.

Павел странно улыбнулся. Его глаза потемнели.

К двум часам дня Павел на автобусе добрался до Новгорода.

Двухэтажный особняк — решетка ворот, гараж на три автомобиля.

Таня ждала его в холле — гордая хозяйка роскошного дома. В зеленом платье с белым поясом. В уголках глаз — морщины.

Павел стоял, перекинув плащ через руку. С горечью смотрел на Таню. Вот девушка, которую я целовал, сжимал в объятиях. И она — часть мира, который я ненавижу. И прекрасно вписывается в пейзаж.

Таня улыбнулась.

— Ты похож на тореро. Давай сюда плащ.

Они стояли друг против друга, два призрака. Неловкость и плащ на руке Павла разделяли их.

— Ты одна?

Таня кивнула.

— Волков уехал на фирму.

— Мама? Кто там пришел?

По ступенькам мраморной винтовой лестницы застукали маленькие ножки. Павел вздрогнул.

Таня гордо улыбалась.

— Здравствуй, — у Павла вырвался хриплый шепот. Он прочистил горло.

— Привет. Как тебя зовут?

Голубоглазый светленький мальчик рассматривал гостя с бесстыдным любопытством.

— Миша, — вяло ответил он.

— Очень приятно. А меня — Павел. Можно поздороваться с тобой за руку?

— Нельзя, — мальчик выпустил изо рта слюну, всосал обратно. Обнял мать за ногу.

Павел выпрямился. Растерянно посмотрел на Таню. Та, однако, смотрела на него с восхищением. Павел понял, что прошел какой-то невероятно сложный тест.

— А что мы сегодня будем есть? — протянул Миша, дергая Таню за подол платья.

Она рассмеялась. Потрепала сынишку по волосам.

— Даша рыбу пожарит.

Миша некоторое время переваривал неприятный факт, качаясь на маминой ноге. Взглянул на Павла.

— А дядя будет рыбу?

— Дядя все будет, — сказал Павел, глядя на Таню. — И рыбу, и все на свете.

Он поставил чашку на блюдце. С неприязнью оглядел просторную столовую.

— Красиво живешь.

— Не жалуюсь.

— И сын у тебя славный.

— Ты думаешь? — она сдержанно улыбнулась.

— Такого ребенка нельзя не любить, — Павел запнулся. — Где его брат?

— В школе, как и полагается.

— У него все нормально?

— Глупый вопрос.

— Твоя правда. Я могу что-нибудь для него сделать?

— Скорее он для тебя что-нибудь сделает. Не будь идиотом. Волков все делает.

— Извини.

Таня потерла виски.

— Давление поднимается, — она взглянула на Павла. — Ты понравился Мише.

— А по-моему, не очень.

— Он к тебе подошел. Миша не ко всякому подойдет. Боится.

— Втираться в доверие к детям — моя профессия.

Таня встала. Подошла к старинному буфету с чайным сервизом. Вернулась с пепельницей.

Вынула из пачки «Мальборо».

— Я сильно постарела?

— Я напомнил тебе про утраченную юность? Нет, ты не сильно постарела.

— Ложь, — Таня сунула сигарету в рот. Щелкнула зажигалкой.

— Можно?

Таня бросила пачку. Павел поймал.

— Не каждый день куришь такие, — сказал он. — Теперь можно помереть спокойно.

— Ты ко мне приехал «Мальборо» курить?

— Разве не для этого мы ходим в гости? Вообще-то я хотел узнать, как ты. Счастлива?

— У меня достаток, муж, дети. И ты спрашиваешь, счастлива ли я? Счастлива!

Таня опустила глаза.

— Он мне изменяет. С блядями и секретаршами — причем я даже не могу разобрать, кто из них кто. Со всеми.

Таня с ненавистью посмотрела на Павла. Слез в голубых глазах не было — вряд ли Таня когда-нибудь плакала в присутствии других людей.

— Почем знаешь?

— Духи унюхала. В последнее время я только и делаю, что нюхаю. В кармане пальто нашла ноготь. И я нанимала частного детектива. Бывший однокурсник. Кирилл Трофимов. Помнишь?

Павел кивнул.

— Говорила мне мама, все мужики одинаковы, и отец говорил, царствие ему небесное.

— Уйди от Волкова. Подай на развод.

Таня вздрогнула.

— Не могу. Он мой муж.

— Муж… обожрался груш. Цепляешься за быт? Дом, прислуга, модные тряпки?

Женщина в зеленом со злостью потушила сигарету.

— Чертов умник. Все видишь.

Она тряхнула волосами.

— Все не так просто.

— Ну ладно. Отомсти ему. Измени. Накажи постелью.

Таня сжала кулаки. Переполняющая ее мстительная злоба вспыхнула в глазах.

— Изменить? Ему все равно, что я чувствую, чем живу. Он ничего не замечает. Вот убить его — славная идея. Медленно.

Павел поперхнулся дымом.

— Пожалуйста, дождись, пока я уйду.

Таня усмехнулась.

— Не беспокойся. Я не дура. Ради детей буду изображать довольство всем и вся. Они-то ни в чем не виноваты. Дети… зачем я их родила? И от кого? Один дурак с деньгами, другой без денег. И оба сволочи.

Павел потушил сигарету.

— Может быть, все образуется.

«Черта лысого образуется», подумал он.

Таня провела по лицу ладонью.

— Зачем ты явился? Когда я гляжу на Павлика, всякий раз тебя вспоминаю. Сейчас, глядя на тебя, ничего не испытываю. Кроме раздражения. Ты дурак, причем нищий. Ты из никчемных неудачников, которые никак жить не научатся. От тебя никакой пользы. Как я тогда не разглядела?

Павел демонстративно встал.

— Нет! Посиди еще. Мне здесь не с кем поговорить. Соседи вечно заняты. Да я их и знать не хочу. Здесь все мужики тряпки, хоть и делают деньги, ездят на «мерсах», а меня не обманешь — все слабаки и трусы. Не знаю, почему. Чувствую, и все. Бабы — дешевки, из-за шубы удавятся. И дети, дети, дети… Я погрязла в быту. Я задыхаюсь. С тобой поговорить можно. Хоть ты и сволочь, а человек настоящий. Они все здесь не стоят твоего пальца. У этих только деньги и деньги, и я сама становлюсь такой же — шлюхой для своего жирного мужа. Скоро сама стану жирной матроной, и дети вырастут, будут такие же.

Таня вздохнула. Потерла виски.

— Вот я тебя увидела, и себя вспомнила. Помнишь, какой я была?

— Помню, — сказал Павел. — Смелой и бесстрашной.

Таня рассмеялась.

— Вылизывать ты не разучился. Боже, что я сделала со своей жизнью? У меня ведь были цели, мечты, амбиции! И замужем я себя видела разве что в гробу. Гроб и получился.

Она замолкла, странно улыбаясь.

— Я знаю, зачем ты явился. Денег просить?

— Помощи.

Таня взяла новую сигарету.

— Разве это не одно и то же?

— Помоги мне выйти на Кирилла.

— Зачем?

— Узнать кое-что. Про одного человека.

Таня выдохнула дым.

— Во что ты опять вляпался, Покровский?

— В прошлое, — пробормотал Павел.

Он поднял глаза. Таня щурилась. Сигарета дымилась в ее пальцах.

— Женщина. Во всем всегда виновата женщина. Ты снова с кем-то спутался. Глаза тебя выдают. Я этот взгляд хорошо помню, — Таня стряхнула пепел. — Эта девочка подведет тебя под монастырь.

«Конечно, если я сам не сделаю этого раньше».

— Ты ее любишь? Влюблен в нее?

— Как мальчишка.

— Ты никогда не повзрослеешь, дружок. Что ты с ней делаешь? Дуришь голову, как мне? Шепчешь те же красивые словечки? Но я оказалась умнее, и вовремя тебя кинула (Павел хмыкнул), а Катя тебе верила. Бедная Катя! Ты услаждал ее своими речами, а потом свел в гроб. И с этой так будет?

Павел сжал под столом кулаки. Выдавил улыбочку.

— Кирилл. У тебя. Есть. Его. Телефон?

Таня потушила сигарету.

— Чего не сделаешь для… старого друга?

В холле Павел и Таня замерли.

В дверях стоял шофер — хмурый красивый парень в черном костюме.

По лестнице поднимался темноволосый подросток.

Он повернул голову, сдержанно кивнул матери.

Раньше, чем увидел лицо, Павел понял: тот. Его глаза. Такие же были у Юры, у него самого в детстве, за исключением выражения — холодного презрения ко всему и вся.

Таня затаила дыхание. Павел растерялся под презрительным взглядом юного принца, который каждым движением демонстрировал принадлежность к властителям мира.

Он чуть не развел руки, чтобы с глупой улыбочкой промямлить: «Здравствуй, сынок. Ты меня не узнаешь? Я твой папа».

Из оцепенения его вывел раздраженный голос Тани.

— Павел, вообще-то с гостями принято здороваться!

Павел посмотрел на Таню — ему показалось, она кричит на него. Но ее суровый взгляд был устремлен в сторону лестницы.

Мальчик скривился. Неспешно сошел вниз. Подошел, протягивая руку.

— Здравствуйте, я Павел.

— Здравствуй, — сипло ответил Павел, пожимая маленькую холодную ладонь.

Павел-младший вскинул голову, чуть приподняв тонкие брови.

— Вы наш новый охранник?

Павел-старший смущенно оглянулся на Таню. Она смеялась, зажав рот ладонью.

Сын удивленно посмотрел на нее.

— Мама? Что смешного я сказал?

— Ничего, — Таня вытерла рукой слезы. — А мать целовать надо?

Мальчик скривился. Приподнялся на цыпочках. Обнял мать за шею. Холодно поцеловал.

— Как дела в школе?

— Нормально.

Мальчик направился к лестнице.

— Умойся и переоденься. Сейчас сядем за стол.

— Я подожду отца.

В голосе мальчика появилась нотки восхищения. Отец — это сила, власть, машина и деловой костюм. Мать — мелочная дура, всем в доме забивающая голову своими глупостями.

Павел наблюдал, как плод его чресел поднимается по лестнице. Таня прошептала на ухо:

— Исчезни. Быстро!

Павел повернул голову.

— Телефон.

Таня торопливо надиктовала номер. Она явно спешила избавиться от… давнего знакомого. Конечно. Павла видел шофер. Скоро о госте узнают все шоферы в округе. А значит — и соседи. Гнилой запах сплетен рано или поздно достигнет тонкого обоняния Волкова. А если и нет, репутация Тани будет подпорчена. Ей не дадут покоя шепоты и взгляды.

Охранник проводил Павла до ворот.

— Эй, постой!

Павел обернулся.

Мальчик успел переодеться к обеду. Брови сдвинуты.

— Я тебя знаю. Ты мой отец.

Охранник стоял с бесстрастным лицом, ожидал момента, когда можно будет открыть ворота.

— Да, — кивнул Павел. — Я твой отец.

— Знаешь, что? Ты придурок.

Павел промолчал.

Павел-младший сложил руки на груди.

— Зачем ты явился? Тебе нужны деньги?

Павел поднял ладони, защищаясь.

— Я не…

— Почему мы должны давать деньги таким, как вы? Мой отец заработал их собственным умом. Он — настоящий мужчина и великий человек. А ты — кусок дерьма.

Павел не сказал ни слова.

Его сын кивнул охраннику.

— Выпусти его.

Повернулся к отцу.

— Если ты еще раз явишься, я прикажу ему тебя пристрелить.

Павел вышел за ворота.

Он стоял, глядя на надгробную плиту. Застывшее лицо Кати на фотографии смотрело на него.

Павел прошел чуть дальше. Вот она, могила моего сына! Разве это может быть? Разве я могу стоять, глядя на слова, высеченные в камне? Пять лет. Вот и вся жизнь. Зачем он родился? Что мог успеть?

Павел прикрыл глаза.

Боже, как же это вынести? Да можно ли выдержать это и не сойти с ума?

Юра, прости меня. Катя, и ты прости меня. Простите меня все.

Зачем я пришел сюда? Ах да. Вспомнил. Я хотел узнать, может ли прошлое сжалиться надо мной, отпустить меня. Я хотел вспомнить, правда ли тот Павел Покровский был таким идиотом, или мне мерещится? О, как Он радуется! Как смеется надо мной!

Учитель тронул лоб.

Боже, какая боль!

Гудки.

Давно забытый голос — бодрый, живой, раздражающе веселый:

— Алло. Вы не туда попали.

— Кирилл, — Павел потер виски. Боль раскаленными щипцами сжала череп. — Это Павел Покровский. Помнишь, мы вместе учились?

— Павел Покровский? Нет. Извините. Не помню.

Павел облизнул губы.

— Татьяна дала мне твой номер.

— Танька? Антипова? Ясно. Как там тебя зовут?

— Павел.

— Павел, Павел. Да-да. Помню. Ты тот парень из второй группы?

— Да, — Павел учился в четвертой группе. — Мне нужна информация об одном человеке.

— Минуточку. Записываю. Имя?

Павел затаил дыхание.

— Андрей Белкин, — сказал он.

Глава 29. Странный разговор

Александр Точилин бродил по пустым улочкам города Высокие Холмы. Небо потемнело. Прохожие почти не встречались.

Из дверей продуктового магазина вышел Покровский. В том же сером плаще и потертых джинсах. Небритое лицо осунулось. Глаза горят — то ли от голода, то ли от злости. А может, от того и другого.

Павел заметил следователя. Застыл у крыльца универсама.

Странный момент. Они сверлили друг друга взглядом, вокруг ни души, и только ветер тряс вывески и провода.

Точилин первым стряхнул оцепенение. Приблизился.

— Зачем вы ходите в этот магазин?

— Здравствуйте, — сказал Покровский.

Точилин молча рассматривал Павла. Тот нахмурился.

— Вы всегда начинаете разговор с допроса?

Точилин смутился.

— О… извините. Нет. Не подумайте плохого. Просто в этом магазине цены завышены. Вот тот, через дорогу — там молоко на три рубля…

— Я там был, — перебил Павел.

Точилин смутился еще больше. Идиотская ситуация: он смущается перед человеком, которого вполне может упечь в кутузку. На то есть основания.

Впрочем, жизнь и состоит из идиотских ситуаций. И попытки выпутаться из них приводят к еще более идиотским ситуациям.

Павел же не смутился нисколько. Стоит. Смотрит. Очевидно, так мало общается с людьми, что ему уже плевать, клеится разговор или нет.

Точилин тряхнул головой.

— Что ж мы стоим, как столбы? Раз уж встретились, давайте перекусим где-нибудь.

— Хорошо. Но там, где я хочу.

Следователь кивнул.

Покровский затащил его в шаверму. И Точилин мысленно проклял его за это. Он прекрасно знал, какого качества пища в таких заведениях.

Пока грели чизбургеры, Точилин оглядывался. По телевизору, который крепился кронштейном к стене под потолком, шли новости.

— Кажется, последний раз я ел в шаверме лет пятнадцать назад, — с улыбкой сказал Точилин Павлу.

Тот положил локти на стол. Сцепил пальцы в замок.

— Я вам сочувствую.

Подали еду. Точилин уставился на бутерброд. Судя по запаху, соус прокис еще при Ельцине. Овощи гнилые и немытые.

Он попытался откусить кусочек, но только запачкал соусом пальцы. Отложил чизбургер. Рассмеялся, с гримасой отвращения вытирая руку салфеткой.

— Что же мы… будто нам и поговорить не о чем.

— Недавно вы, в моем собственном доме, при любимой женщине, бросили мне в лицо ложные обвинения. Я настаиваю, чтобы вы взяли свои слова обратно.

Следователь похолодел. Такое с ним впервые. Извиняться перед подозреваемым? Вообще перед кем-либо? Неслыханно!

— Вы это сделали, — проговорил он.

Павел молча поднялся, с демонстративным видом встал у стола.

Точилина прошиб пот.

Кипя от злости, он процедил:

— Извини.

Павел с ехидной улыбочкой сел. Точилин расслабил ворот рубашки.

«Никто не должен узнать об этом. И не узнают».

Павел откинулся на стуле. Кривясь, оглядел следователя.

— Вы отвратительны. Пытаетесь пролезть ко мне в доверие, а сами в уме просчитываете ходы.

— С чего вы взяли?

— Я вас насквозь вижу. Вы хотите выпытать у меня информацию о человеке, который занимает ваши мысли. О серийном убийце, которого вы называете Судьей.

— Раз уж мы об этом заговорили… Вы с Ним знакомы?

— В некоторой степени.

— В какой степени?

Покровский провел рукой по волосам.

— Я вам скажу как есть, а там сами решайте, верить мне или нет.

Точилин кивнул.

— Судья — я Его выдумал.

Точилин нахмурился.

— Да, так и есть, — сказал Павел. — Я давно знал о Его существовании. Я Его создал.

Он выдержал паузу, глядя на следователя с насмешкой.

— Каким образом? — спросил Точилин.

— В детстве я очень боялся человека в черном плаще, который придет и накажет меня, если я совершу грех. Невидимый друг. Я даже разговаривал с Ним. И подумал: почему бы Ему наказывать не только меня, но и других детей? Меня часто обижали. Я становился жертвой тех, кто сильнее. Я плакал. Меня переполняли злость и обида. Я представлял, как невидимый друг жестоко наказывает моих обидчиков. Мне становилось легче. Хотя теперь я понимаю, что все оказалось намного серьезней. Моя фантазия перестала быть бесплотным образом, обрела плоть и зажила сама по себе. Можно сказать, Судья — моя воплощенная мечта.

С минуту они смотрели друг на друга.

— Вы о чем? — спросил Точилин.

Павел потер переносицу. Вздохнул.

— Вам кажется, я брежу? Мне, впрочем, плевать, что вы обо мне думаете. Но я беспокоюсь о вас. Пока вы не поймете, что все обстоит так, как я говорю, не продвинетесь ни на шаг.

Послушайте. Вы же можете на секунду допустить, что человек не просто так приходит в этот мир? Что каждый из нас исполняет высшую миссию? Что любой человек является воплощением некоей идеи?

Точилин кивнул. Именно так он и думал.

— Вы, например, являетесь воплощением идеи правопорядка. Я — воплощение… уж не знаю, чего. Но речь не обо мне. О Судье. Он воплощает идею высшей справедливости. Просто представьте, сколько в мире униженных. Этих людей переполняет обида, жажда возмездия. И совокупное желание этих людей превращается в идею, которая ищет своего воплощения в конкретном человеке. Потому и явился Судья. Люди ждали Его прихода.

Точилин поднял руки. Рассмеялся.

— Извините. Это бред сивой кобылы.

— Неужели вы не знаете, что реальности нет? Мир податлив, как глина, а пальцы гончара — человеческие желания. Биотоки человека обладают магнитными свойствами. Человек притягивает и отталкивает. Я говорю о сильном желании, которое меняет мир. Я говорю о невозможном, которое становится возможным. О водах Красного моря. О воскресении мертвых. О Наполеоне, перед которым склонилась Европа. О Советской Армии, которая, терпя огромные потери, без оружия выиграла величайшую войну в истории.

Павел отхлебнул кофе.

— Мы зря уповаем на Бога. Все находится в нас. Известный нам мир — всего лишь чья-то мечта. Отражение наших мыслей, желаний, чувств, надежд.

Некоторое время Точилин переваривал информацию.

— Ладно. Если вы верите в это, ваше дело. Скажите мне одно — вы знаете, кто этот человек?

Павел помедлил с ответом.

— В лицо — нет. Имя Его мне тоже неизвестно. Хотя кое-что о Нем я сказать могу. Больше, чем вы.

— Просветите.

Павел молчал.

— Я ведь извинился, — торопливо добавил Точилин. — Что мешает вам помочь мне?

Павел поднял глаза.

— Я боюсь за вас. Вы хотите встретиться с Ним лицом к лицу. Зачем?

Следователь не нашелся с ответом…

— Вы придумали тысячи мотивов, чтобы решиться на это. Но мотив у вас один. Вы хотите переманить Судью на свою сторону.

— Вы ошибаетесь.

— Хотите, чтобы Судья работал на вас. Помогал вам вершить правосудие в обход закона. Я говорю вам, что это безумие. Судья — даже если допустить на минутку, что вы Его найдете — воспримет вашу просьбу как грех. И убьет вас.

— Во-первых, я не собираюсь встречаться с Судьей. Во-вторых, у меня нет ни малейшего намерения… как вы сказали? Вершить правосудие в обход закона. В-третьих, со мной не так легко справиться. Даже если бы я и хотел поговорить с Ним — чего я не хочу — вряд ли Ему удалось бы убить меня, как тех беззащитных молодых людей, выгнавших из дома слабоумного старика.

— А Нестеров? Тоже был беззащитным?

— Покровский, — Точилин наклонился вперед. Затаил дыхание, внимательно наблюдая реакцию собеседника. — Скажите прямо: Судья — это вы?

Он ждал. Ему бы хватило малейшего симптома: еле заметного дрожания ресниц, движения мускула на лице, сужения зрачка.

Павел вздохнул. Заговорил скучающим тоном, который явно давал понять, что ему хочется поскорее закончить разговор.

— Судья — необычный человек. Вы должны об этом помнить. Он силен, хитер и смел. Обладает способностями к гипнозу. Умеет взглядом подчинять себе людей. Способен понижать температуру в комнате. Внушать галлюцинации. Вызывать остановку сердца, инфаркт — без телесного контакта с жертвой. И становиться невидимым. Я имею в виду, способен сливаться с окружающей обстановкой.

Он замолк, погрузившись в себя.

— Это все?

— Пока все.

Точилин покачал головой.

— Немного. Что ж, и на этом спасибо. Еще один вопрос. Эксперты установили орудие убийства. Судейский молоток.

— Господи, — Павел потер лоб. — Даже это сбылось.

— Мне это кажется сомнительным. Разве таким предметом можно убить человека? У последней жертвы голова разбита вдребезги, и лицо в кашу. Вы не знаете, как такое возможно?

Павел покачал головой.

— А насчет следующей жертвы? Кого Он убьет?

— Кого угодно. Судья доберется до любого. Кроме меня. Я — единственный человек в мире, которого Он не может убить.

— Почем вам знать?

Павел усмехнулся.

— Он пытался.

— Что? — Точилин изогнул брови. Вот это новость!

— Давно. По мотивам, вам небезызвестным.

— И не убил вас?

— Он не может. Я для Него неприкосновенен. Я и те, кто находится под моей защитой.

— Кто это?

— Те, кого я люблю. Поэтому Он сначала убивал людей, от которых нить шла ко мне. Те насильники шесть лет назад… вы ведь через них меня нашли? Дочь бездомного старика — я встречался с Ним, в парке. Нас видело много людей. Судья пытался навести на меня подозрения.

— А Судья — действительно не вы?

— А может — вы?

— Нет. В этом я точно уверен.

— Почему? Может, вы больны шизофренией, и убили этих людей, а потом все забыли?

Павел допил кофе. Поставил чашку. Его рука дрожала.

— Что с вами?

— Ничего.

Павел потер виски. Точилин встал.

— Давайте я отведу вас домой.

— Нет.

— Бросьте. Не люди мы, что ли?

Точилин обогнул столик. Положил руку Павлу на плечо.

Тот вскочил, схватил Точилина за шиворот и прижал к стене. Его тонкое лицо исказилось. Верхняя губа оттянулась, как у волка.

— Если ты еще раз притронешься ко мне, я тебя убью. Понял?

Точилин не выдавил ни звука. Он впервые в жизни почувствовал страх. Нападение было неожиданным. Лицо Павла — ужасно. Черты заострились, придав ему звериный облик.

«Он ненавидит меня. Все это время он улыбался, а сам кипел ненавистью».

Павел отпустил его. Стоял, тяжело дыша.

Все взгляды обратились на них. Взрыв Павла испугал не только Точилина. Все в зале застыли в ожидании драки.

Точилин встряхнулся.

— Псих, — бросил он.

Павел потер лоб. Лицо снова осунулось.

— Извините. Сорвался. Мне пора. Провожать не надо.

Быстрым шагом он вышел, оставив Точилина в нелепом положении.

Следователь поскорее покинул шаверму.

Глава 30. Весенний денек

Дима Сотников сидел на кровати в своей комнате. Кровать, стол с шестью выдвижными ящиками, и старый комод, набитый книгами. Вот и все убранство. Ни своего телевизора, ни компьютера, ни магнитофона — ничего из того, что имеют другие дети. Даже этот угол — ему не принадлежит. Отец не раз повторял, что в этом доме нет ничего, что принадлежало бы сыну, потому что Дима ничего сам не заработал.

И сейчас он сидел на самом краешке своей незаработанной кровати, собираясь с духом, чтобы спросить у матери разрешения погулять.

Отец был на работе. При отце Дима почти не выходил из комнаты, изредка совершая вылазки в туалет. К столу его звали, как собаку.

Мать дала Диме добро, так как была пьяна. Дима любил, когда они пили. Они становились мягче, и тогда удары и мат вдруг сменялись ласками и поцелуями. К тому же, когда они засыпали — за столом или под ним, Дима мог утащить из холодильника что-нибудь поесть.

Он все время был голоден, и ощущал постоянную слабость.

Дима надел джинсовую курточку и отправился в парк. Он знал, там дети. Дима вовсе не рассчитывал затесаться в какую-нибудь веселую игру. Да его никто бы и не принял в компанию. Диме нравилось просто смотреть на чужое веселье.

Он сел на скамейку, наблюдая, как ребята играют в «ножички».

День был теплый и солнечный, как и положено одному из первых июньских дней.

Прямо в ухо кто-то весело и зло прокричал:

— Бу-у-у!

Дима тонко вскрикнул, от испуга свалившись на землю.

Безмятежность дня прорезал издевательский смех.

Стоя на четвереньках, мальчик поднял голову.

Витя Королев и Игорь Вялов стояли над ним. Руки в карманах. Дорогие джинсы. Модные рубашки. Аккуратные челочки.

В глазах — злое веселье, которое узнает любой, кто хоть раз был жертвой издевательств.

— Чего уставился, пидор? — оскалился Сотников. — Привидение увидал?

Вялов захихикал.

Дима поднялся.

Совсем рядом звучал детский смех. Родители сидели на скамеечках, умиляясь на своих чад. Ничего не замечали. Кое-кто оглядывался, но тут же делал равнодушные глазки, отворачиваясь в страхе.

Дима бросился на Вялова.

От страха он вел себя очень смело. Обрушил град ударов на сытое лицо мучителя. Тот в первые секунды опешил.

Задыхаясь, Дима остановился. Он уже устал, а драка еще не начиналась. Ему бы продолжить в том же духе еще минуты три. Но Дима в первый раз в жизни попытался дать сдачи. Первоначальный успех, вызванный не силой и храбростью, а неожиданностью нападения Димы, так испугал мальчика, что он замер.

Ошибка.

Вялов пришел в себя. Выпрямился с перекошенным лицом. Слабые удары Димы оставили на его лице лишь несколько красных пятен.

Вялов со всей искренностью злобы впечатал крепкий кулак в хрупкое лицо Димы.

От удара мальчик упал на спину. Заплакал от боли и обиды. Из носа хлынула кровь. Королев и Вялов заржали, указывая на Диму пальцами.

Королев пихнул Игоря локтем.

— Э, а давай ему мозги прочистим?

— Давай! — Вялов повернулся к поверженному Диме. — Вставай, падаль!

«Прочистка мозгов» делается очень просто. Нужно обхватить голову жертвы руками и со всей силы давить большими пальцами на виски.

Сначала Вялов держал Диму, а Королев чистил ему мозги. Потом Королев держал, а Вялов давил. Потом Королев давил, потом Вялов, потом снова Королев. Это было так весело, что они забыли, куда шли.

Для Димы это тянулось целую вечность. Наконец его отпустили. Он на слабых ногах сделал несколько шагов. Его шатало. В виски больно било кровью. К горлу подкатила тошнота.

Он упал на четвереньки. Его вырвало. В глазах потемнело. Мальчик упал лицом в собственную рвоту.

Королев захохотал.

— Зырь! Вот придурок! Ха-ха!

— Да, — Вялов поежился. Он не был лидером, и сейчас его охватили смутные сомнения. Не слишком ли далеко они зашли? Если что, Королев выкрутится, а ему попадет по первое число.

— Что вы делаете, сволочи?

Он вздрогнул.

К ним спешила молодая красивая блондинка в желтом плаще, с сумочкой из красной кожи через плечо. Лицо от негодования краснее сумки.

Блондинка приблизилась.

— Вам не стыдно? Что вы творите с бедным ребенком?

Она обращалась к Королеву, но тот смотрел ей прямо в глаза. В особняке его отца была горничная, похожая на эту блондинку. И он отвешивал ей пинки.

В прекрасных глазах блондинки промелькнул страх. Она отвернулась, толкнула Вялова в грудь.

— Ты откуда взялся? Тебя кто научил руки распускать?

— Э, я-то че? — он отступил, оторопев от того, что красавица с ангельским лицом ведет себя так грубо.

Королев подскочил к блондинке и со всей дури толкнул в спину.

Она полетела лицом вниз. Упала на живот. Сумочка отлетела к качелям. Мобильник выпал из кармана плаща в грязь.

Женщина, охнув, села, глядя на Королева круглыми глазищами. Юбка задралась до бедер.

Королев ухмыльнулся.

— Вау! Отсосешь, мамочка?

Щеки блондинки залило краской. Вялов такими же огромными глазами посмотрел на Королева.

— Витек, ты че?

Женщина встала. Прическа сбилась. Колготки разошлись.

— Щенок, — неуверенно прошептала она. — Ты что себе позволяешь?

Лицо Королева исказилось.

Он схватил блондинку за руку. Крепко сжал.

— Вали, сука, пока цела.

Безмятежность дня померкла.

Вялов развернулся, чтобы бежать, и застыл.

Человек в черном плаще с капюшоном стоял в трех шагах от него.

В руке Он сжимал запятнанный кровью судейский молоток.

Увидев Его, блондинка мигом забыла, что Королев толкнул ее. Выступила вперед, со страхом глядя на Судью.

— Я знаю, кто Ты. О Тебе писали в газетах. Уходи. Тебя никто не звал.

Судья молча смотрел на нее.

— Прошу, не трогай их!

Он вздрогнул. Поднял голову. Его голос звучал глухо:

— Ты просишь за них?

Ресницы блондинки дрогнули.

— Я.

Ледяной смех из-под капюшона заставил ее оцепенеть. В голосе Судьи не было ни капли жалости.

— Ты говоришь, что думаешь? Или просто играешь роль?

Женщина задрожала.

— Не наказывай их. Они еще дети.

Снова бесстрастный смешок.

— Какие банальные слова! Ты хорошая актриса.

Он приблизился. Блондинка замерла, словно беспомощный ребенок.

Судья наклонился. Прошептал ей на ухо:

— Хочешь, чтобы отпустил их? Я согласен.

Женщина с надеждой посмотрела на Него.

— О, спасибо! Ты… Ты добрый…

Он усмехнулся.

— Вместо них я убью тебя.

Она отшатнулась, бледнея.

— Ну что? Согласна?

Блондинка разрыдалась. Схватила сумочку и, шатаясь, побрела прочь.

— Нет… — шептала она. — Нет…

Вечером она будет битый час плакать в объятиях мужа. Супруг так и не добьется от нее вразумительных объяснений. Женщина будет повторять снова и снова: «Не надо меня, только не меня».

Игорь прирос к земле. Кто-то орал ему в ухо: «Беги! Беги, идиот! Спасай свою шкуру!»

Но этот крик души перекрывал иной звук — вкрадчивые шаги Смерти.

Королев, бледнея, смотрел на Судью. Черная тень легла на его лицо. Солнце погасло.

— Не трогай меня. Мой отец тебя убьет!

— Твой отец? Мне прекрасно известно, кто твой отец. Жирная пиявка. Его место в Аду. А твое место — рядом с ним.

Игорь, парализованный ужасом, смотрел на приятеля. Тот молчал, издевательская ухмылка исчезла, огонь торжества в глазах угас. Впервые в жизни Витя Королев осознал, что в жизни есть вещи, перед которыми бессильны деньги, связи, власть.

Например, смерть.

Голос Судьи был тих и серьезен:

— Когда-то я поклялся мстить за невинно обиженных. Поклялся женщине, которая значила для меня больше целого мира.

Я поклялся, что буду справедлив. Я не трогаю детей и беременных. Поэтому я не убью тебя.

Он уставился на мальчика. Витя неуверенно улыбнулся.

В следующую секунду Игорь увидел то, что долгие годы будет преследовать его в кошмарах.

Судья выпростал руку, схватил Королева за горло. Тот захрипел, судорожно вцепившись в руку Судьи. Его слабеющие пальцы скользили по рукаву плаща, не в силах разжать ледяные пальцы. Он болтал ногами в воздухе.

— Смотри на меня, щенок, — сказал Судья. — Смотри в глаза Правосудию. Видишь в них жалость?

Он отвел руку с молотком, и со всей силы обрушил на ноги мальчика, раздробив коленные чашечки. Королев страшно захрипел.

Игорь открыл рот, чтобы закричать, но выдавил лишь слабый писк. Оглушительный хруст раздробленных костей все еще звучал в его ушах.

Судья разжал пальцы. Королев приземлился на сломанные ноги. Истошный вопль боли огласил округу.

Но дети и родители на детской площадке вели себя странно. Одни продолжали играть, другие — умиляться. Лица походили на застывшие маски. В их счастье и безмятежности проглядывала фальшь, словно мертвые притворялись живыми.

Судья опустил молоток. Глядя на Королева, который катался по земле в корчах, сказал:

— Ты никогда больше не сможешь ходить.

Игорь смотрел, как черная фигура неумолимо приближается. Горло пересохло, язык окостенел.

Судья навис над ним.

— Теперь ты понимаешь, что за грех всегда наступает расплата?

Мальчик открыл рот, чтобы крикнуть: «Да, да, я понял! Я больше не буду! Не трогайте меня!»

Игорь не выдавил ни звука. Его трясло. Он пал на колени, рыдая.

Ни поза, ни голос Судьи ничего не выражали:

— Люди… только так вас можно чему-нибудь научить. Я обвиняю человеческий род в том, что вы сделали меня убийцей. Не будь вы такими, моя душа была бы спасена.

На площадке для игр кричали дети.

В голосе Судьи появилась теплота:

— Не бойся. Я отпускаю тебя. Ты достаточно напуган. Иди и расскажи всем, что видел.

Судья повернулся, скорбно глядя на игры детей. Детей, которые никогда не станут взрослыми.

Он закрыл глаза. Тупая боль била в висок. Боль всех обиженных, которую Он чувствовал, как свою.

Птицы, до этой минуты мирно сидевшие на ветвях парковых тополей и берез — вороны, галки, воробьи — слетели с деревьев, и щебечущей бурей обрушились на людей, стараясь выклевать глаза, вцепиться в волосы. Дети истошно завизжали, родители, подхватывая их, побежали прочь из парка. В один миг игровая площадка опустела.

Небо нахмурилось. Огромные, как дирижабли, тучи цвета печени обложили небо. Тень легла на землю.

Прохожие на улицах Высоких Холмов с недоумением смотрели на небо.

С неба падали белые хлопья.

Судья склонился над Димой. Перевернул мальчика. Под капюшоном Его лицо выражало сострадание и тревогу.

Он бережно взял на руки хрупкое тельце.

Павел шагал по проспекту Свободы, глядя под ноги. Воротник плаща поднят — вдруг резко похолодало.

Он оглядел пустынный проспект. «Где все? Куда подевались люди? Неужели конец света?»

Павел остановился. Задрал голову. На его лицо опускались хлопья тополиного пуха, почему-то холодного и мокрого.

— Зима началась, — прошептал он. Поежился — не от холода. От внезапного приступа страха.

Над проспектом поднялась снежная завеса.

Танец снежинок (каждая из которых имеет неповторимую форму и траекторию) завораживал.

«Люди — это снежинки».

Павел увидел хрупкого мальчика с бледным печальным лицом. Мальчик в черной курточке и синих джинсах — одежде с чужого плеча.

Мальчик, забыв все на свете, смотрит, как падает снег…

Из снежной пелены выступают черные фигуры. Грубые голоса. Резкий смех.

Подростки.

Хохоча, обступают ребенка и начинают толкать его от одного к другому.

— Зачем вы это делаете? — плачет мальчик.

— Ой! — говорит один из них. — Я тебя толкаю? Прости меня, пожалуйста!

Он бьет мальчика по лицу. Тот падает на колени. Плачет. Из носа течет кровь. Белая простыня снега окрашивается алым.

Хохоча, парни уходят.

Павел вздрогнул. Моргнул два раза. Видение исчезло.

Мальчиком был он сам. Давно.

«Тогда я придумал Судью».

Он добежал до места, где били мальчика, где плакал мальчик.

Кровь.

— Не может быть, — прошептал Павел.

Он оглядел проспект. Ни одного прохожего. Ни одной машины. Витрины магазинов слепы. Как такое возможно?

Здания вдруг стали прозрачными. Из окон струился яркий белый свет.

Иллюзия. Обман. Мечта. Я в чьем-то сне.

Он снова уставился на кровь.

Кровь не только здесь, у моих ног, но дальше. И дальше. Цепочка алого цвета.

Он пошел по кровавым отметинам.

За снежной завесой кто-то черный, согбенный. С ношей на руках.

Павел бросился за Ним, крича.

Судья обернулся.

— Что произошло? — Павел со слезами вгляделся в хрупкое лицо Димы.

Голос Судьи звучал глухо, печально:

— Сотрясение мозга. Злые дети мучили его.

Павел посмотрел во тьму вместо лица.

— Дети? Что Ты с ними сделал?

Судья опустил голову.

Павел взял у Него Диму.

— Я отнесу его в больницу.

Судья уже растворялся в снежной круговерти.

— Судья!

Он остановился.

— Зачем ты призвал зиму?

Человек в черном покачал головой.

— Не я. Ты. Зима пришла из твоего кошмара. Мой сон иной.

— Что это значит?

В голосе Судьи звучало торжество:

— Ты знаешь. Готовься, Павел. Будь бодр, чтобы Суд не застал тебя спящим.

Он скрылся в метели.

В прихожей Точилин снял куртку, сунул ноги в мягкие тапочки. Вдохнул кислый запах квартиры.

И сразу окунулся в унылую атмосферу того, что называют «домашним очагом». В этом пресном болоте жила царевна-лягушка — жена.

Маша стояла у плиты, помешивая в кастрюле суп.

Улыбнулась со слабой улыбкой покорной рабыни.

«Ужинать будешь?»

— Ужинать будешь?

— Чаю, — он сел за стол.

Маша, в вечном цветастом халате, подала кружку горячего чая, варенье, сахар, печенье-конфеты. Села напротив, подперев голову руками.

«Устал?»

— Устал?

Отхлебнув чаю, Точилин гаденько улыбнулся.

— Нет. Прыгаю как козел.

Жена посмотрела в окно.

— Сегодня снег был, представляешь?

— В мае? Не заметил. Заработался.

— Работа. Все работа, работа, работа…

Тон голоса падал, как ослабленная струна, пока не снизился до безвольного шепота.

— Где Алеша?

— Спит, — Маша взглянула на мужа. — Я уложила его полчаса назад. Ты обещал приехать пораньше, почитать ему перед сном. Он ждал до последнего.

— И что?

— Ничего. Конечно, ничего. Просто иногда — а с годами все чаще — мне кажется, у Леши вообще нет отца. А у меня — мужа.

Точилин молчал. Мелкими глотками прихлебывал чай. И вспоминал жену.

У нее были зеленые глаза, мягкие рыжеватые волосы, взбитая челка. Маша одевалась ярко, все по моде 80-х — твидовый пиджак (розовый со стразами), янтарные серьги, кольца, браслеты, итальянские сапоги. Отец-дипломат доставал из-за бугра. Маша отбирала, что нравилось, остальное перепродавала подружкам. Как в рекламе: «Мы отбираем лучшие зерна кофе, остальное отправляем вам».

У нее была улыбка кинозвезды.

Саша Точилин, студент юрфака ТГу, тогда ничего не знал о Законе, Справедливости и бесконечной пропасти между ними. Уже тогда его лицо казалось вытесанным из цельного куска мрамора. Но глаза составляли все различие между ним Тогда и Теперь.

Эти голубые глаза светились добрым, мягким, наивным светом. Все, о чем думал юный Саша — найти себе приличную (во всех отношениях) девушку. Гулять с ней у всех на виду.

Только девушки, тем более «приличные», не спешили отзываться на его чувственность. Он их отпугивал. Неуклюжестью, Серьезностью и Одержимостью.

Маша Миронова училась на медицинском. Они встретились в морге. Оба проходили стажировку. Точилин руководил опознанием. Маша проводила вскрытие. Кроме них, в залитом зеленоватым светом помещении находились двое сокурсников Саши и пожилой врач — Машин научный руководитель. Маша сразу приглянулась будущему гению следствия. Но, помня прежние промахи, он отгонял мысль об ухаживании.

Когда входили, всеобщее внимание привлекла почти целковая и явно мужская нога, оторванная неведомой силой до половины бедра. Синяя, с торчащей берцовой костью, она воняла горелой резиной. И мирно намывалась в ванночке.

— Интересно, — сказал Точилин Маше. — Что могло оторвать человеку ногу?

— Ой, знаешь, меня больше волнует, кто ее сюда принес. Что, одну только ногу и похоронят?

Маша ослепительно улыбнулась.

Точилин наблюдал за умелыми действиями девушки на вскрытии. Она разрезала ножницами живот, открывала створки ребер, брала в руки сердце, кишки, печень. Распиливала черепную коробку, долго ковырялась в мозге чем-то вроде пилочки для ногтей. Один из сокурсников Саши закрыл рот ладонью и с воплями выбежал вон. Под гогот остальных. Саша не замечал ничего. Он влюбился. Ее движения были точны и совершенны.

Маша взяла с жестяного подноса скальпель.

Они посмотрели друг другу в глаза.

Улыбнулись.

Два года пролетели как день. И год после свадьбы. Брачная эйфория, лучший секс из всех возможных, понимание с полуслова.

А потом…

«Я изменился».

Точилин закурил, усмехаясь.

Маша подняла мокрые глаза.

— Ты изменился. Давно. Твоя работа заслонила все. Да… я ревную тебя. Не к другой бабе — здесь тебя упрекнуть не в чем. К Закону. Ты одержим трупами и логическими цепочками. Нам с Алешей не осталось места в твоей жизни. У тебя раньше совсем другие глаза были. Добрые, мечтательные. А сейчас их будто железом покрыли.

Точилин, с дымящей сигаретой во рту, зааплодировал.

— Прекрасная речь. В чем же проблема? Я занят делом, Машенька. Делом, важность которого я даже не пытаюсь тебе объяснить. Не поймешь.

— Дело! Другие мужики занимаются стоящим делом, а ты говно разгребаешь! Ты воняешь трупами!

Она провела ладонью по лицу.

— Извини. Я не должна так говорить. Просто я устала. Я не могу любить Великого Следователя. Ты очерствел. Между нами пустота. Я не хочу тебя. Мне омерзительны твои прикосновения. Невыносимо лежать в одной постели с каменной статуей. С тобой холодно. Я тепла хочу, Саша.

На миг сердце Точилина — кто бы мог подумать — дрогнуло. «Да, это я сделал с ней».

Он уткнулся в чашку остывшего чая. Она права — и это ничего не меняет. Не должно менять.

Точилин сжал под столом кулаки. «Сука, почему ты завела этот базар именно теперь, когда я в пяти шагах от победы всей жизни?»

Зевая, он встал.

— Пошли спать. Утро вечера мудренее.

Маша с горечью покачала головой.

— Ты — знаешь кто? Кирпичная стена. Бьешься в тебя, бьешься — а толку?

Вздохнув, она отправилась проведать сына.

— Бетонная стена, — пробормотал Точилин. — И никакая другая.

Он коснулся затылком прохладной подушки.

Залился трелью сотовый.

Жена выругалась, переворачиваясь с боку на бок.

Следователь подскочил на кровати, как ванька-встанька.

— Точилин! — гаркнул он в трубку.

Быстров с ходу выложил факты. Следователь изменился в лице.

— Судья? Дети? Сын Королева? ИНВАЛИД НА ВСЮ ЖИЗНЬ? Ждите. Еду.

Маша раздраженно вздохнула.

Точилин оделся за тридцать секунд.

Конечно, насчет «инвалида на всю жизнь» — явное преувеличение. Судья молотком раздробил Вите Королеву коленные чашечки, но отец свез сына в Германию. Сделали тефлоновые коленки, и через полгода Витя ходил. С костылем. Он хромал, он уже не бегал и не прыгал. Но нрав его остался прежним. И даже усугубился.

Людей Витя теперь не трогал.

Теперь он мучил только животных.

Родители забрали Диму из больницы, некоторое время он сидел дома, отходя от шока.

Через неделю их вызовут в суд, чтобы лишить родительских прав. Мальчика отдадут бабушке.

Его отец сопьется через год, мать «утонет в стакане» еще через полгода.

Глава 31. Прошлое и будущее

Баринов сидел за столом в своем кабинете. Напротив господин Бубнов прихлебывал кофе из чашки. Чай заварил сам Баринов — Иру он отпустил пораньше.

Валерий Георгиевич повернул голову. За стеклом колыхался на ветру снежный занавес.

— Дела.

Бубнов поднял холодные голубые глаза. Рука с чашкой остановилась у губ.

— Аномалия.

— М-да. Скоро на потолке спать будем.

Бубнов закашлялся. Рука с чашкой затряслась, кофе плеснуло на стол и дорогие брюки.

Баринов угодливо подал полотенце. Бубнов отмахнулся. Достал пузырек, высыпал на ладонь две таблетки. Запил кофе.

Тронув запястье, принялся вытирать стол, и лишь затем — брюки.

«Интересно, кто ему брюки гладит? Жена-то… М-да. Чем ее? Кочергой? Дела, дела. Кочергу жалко. Пришлось выбросить. Марину в реку, и орудие убийства — туда же, десять километров вниз по течению. Жалко. Крепкая, наверное, была кочерга».

Сергей Петрович расстегнул ворот рубашки, откинулся в кресле.

— В мире, где мужики женихаются с мужиками, не такое уж чудо — снег в июне.

Баринов сунул в рот «Мальборо», поднес зажигалку.

— В новостях говорили — нонсенс. Атмосферный фронт локального действия. Пришел незнамо откуда. И никуда, сволочь, не уходит. Застрял — ни туда, ни сюда. В Холмах снег, а в Валдае солнышко. Плюс пятнадцать в тени.

Баринов выдохнул дым.

— И что?

— Ну… так ведь не бывает. Сергей Петрович, это не я говорю, синоптики.

— Много они понимают! Нет такого, чего не бывает. Есть то, чего мы не знаем. Или то, чего раньше не было. А теперь есть. Вот тебя, Валерий Георгиевич, раньше не было. А сейчас — сидишь, куришь.

— И хорошо.

— Только пятьдесят лет назад никто не поверил бы, что вот такой будет сидеть, курить. И я…

Взгляд Бубнова затуманился. Рот скривился. Даже как-то набок съехал.

— Я, еще три дня назад, плюнул бы в рожу первому, кто сказал бы: «Бубнов, сегодня вечером ты выгонишь из дому собственного сына. На него падет подозрение в убийстве двух человек, и он будет ползать на коленях, рыдать, умолять тебя не убивать его, как маму, не бить кочергой».

Баринов дернулся. Закашлялся.

Опасно слушать такие откровения. Чертов идиот! С чего опять завел свою волынку?

Сдает старик.

Бубнов потер лоб.

— Я знаю, о чем ты думаешь. Сдает старик. Болтает, чего болтать не надо. Как глупенькая школьница. Я говорю: да, Сергей Петрович Бубнов дал слабину. Знаешь, почему я так открыто признаюсь? Я тебя не боюсь. Никого не боюсь. Ни тебя, ни Точилина, ни Господа Бога. Даже того, кто убил Вадима. Если хочет, пусть приходит за мной.

Баринов потушил сигарету.

— Храбрый ты человек, Петрович.

Тот скривился.

— Храбрый? Нет. Просто я скоро сдохну. Точнее, меня убьют.

Баринов достал платок. Вытер пот со лба.

— Кто убьет?

Бубнов холодно рассмеялся.

— Кто-кто? Ты и убьешь. Не ты сам, конечно. Твои холуи! Игорь или этот… как его… Петя? Вася?

Баринов растекся по креслу киселем.

— Петрович, никогда в жизни!

Бубнов снова рассмеялся.

— Да успокойся. Пошутил старик. Не ты. Болезнь. Одиночество. Если только Он за мной не придет.

Бубнов замолчал, глядя в пустоту. Баринов попробовал дышать. Получается. Он выпрямился в кресле, нахохлившись.

— О ком ты?

— Что за идиотский вопрос! — Сергей Петрович насмешливо посмотрел на партнера. — О человеке, который убил Вадима. Я в последнее время часто Его во сне вижу. Черный, холодный…

Взгляд Бубнова затуманился. Баринов с неловкостью смотрел на него.

Бубнов встрепенулся.

— Я, если хочешь, давно знал, что Он придет. Пора бы Ему прийти. Такие появляются каждые сто лет, на короткий срок, и вновь исчезают. А может, это все один и тот же, только маски у Него разные.

— У кого?

Бубнов сурово взглянул на Баринова.

— Чистильщик. Хирург человечества.

Он снова погрузился в себя.

— Никого у меня не осталось. Ни жены, ни сына. Жена ладно, а Илья… Я надеялся, что его эта зараза не тронет. Сын-убийца. Вот отчего мне тяжко, Георгич. Я думал, что убийством можно устранить проблему. Что кочерга — всего лишь ржавая кочерга. Но жизнь так устроена. Из нее ничего нельзя устранить — по крайней мере, навечно. Жизнь все выталкивает обратно. А кочерга — вот она где аукнулась. Нельзя устранить проблему убийством — оно порождает десять новых проблем. Или одну, но такую, что убьет последнюю надежду.

— Ты философ.

— Нет, я живой труп. Ничего не исчезает. Все возвращается, снова и снова, повторяется без конца. Судья пришел, и Он уйдет, чтобы вернуться в свой срок. Бессмысленно ловить Его, прятаться от Него — он извечная часть повторяющейся пьесы. И в том, что Он делает, тоже нет смысла — Он может убить миллионы таких, как мы, но спустя время такие снова появятся, и заполонят весь белый свет. Мы — тоже часть повторения. Сто, двести, тысячу лет назад другие люди, у которых руки по локоть в крови своих жен и детей, сидели за столом, обсуждали снег в июне, и убивали жен кочергой, и выгоняли из дому сыновей-убийц.

Баринов улыбнулся.

— Ну, в таком случае, нам раскаиваться не в чем?

— Я не о раскаянии тебе говорю. О расплате.

— Не понимаю. Если мир — повторение одного и того же, причем без всякого смысла, в чем же расплата?

Бубнов склонился над столом, мрачно глядя из-под седых бровей.

— В том, что мы люди. В этом весь ужас. Какие бы преступления мы ни творили, сколько бы грешков на нас ни лежало — а все-таки остаемся людьми. Людьми, которым нужна самая малость: дом, семья, уют и покой. Нам с тобой нужна самая малость, а мы захотели иметь все и не платить по счетам. Мы с тобой слишком сильные, умные и хитрые. Мы хотим иметь все, и можем взять все, что хотим. Да только иметь все можно, если играешь против правил. Но когда ты играешь против правил, теряешь ту самую малость, которая нужна человеку. Нельзя выйти из рода человеческого, и сохранить то, что присуще человеку. Нельзя усидеть на двух стульях. Вот что я понял, Валерий Георгиевич: иметь все — значит не иметь ничего.

Баринов промолчал. Ему было неловко смотреть на партнера: тот сгорбился, осел, как дом из песка.

Бубнов усмехнулся.

— Впрочем, не слушай меня. Это все возраст. Старые мы с тобой. Партия сыграна, менять что-то уже поздно. Ничего хорошего не сделано, ничего хорошего не будет.

— Сергей Петрович, ты чего? Мы еще повоюем.

— Не с кем нам воевать, кроме себя. Пока молод был, на всех плевал, а теперь задумываюсь. О боге, о детях. Дети! Что мы им оставим? Кого мы вырастили? Дегенератов!

«Опять за свое».

С досады Баринов закурил.

Бубнов продолжал, потирая лоб. Кажется, он забыл, что рядом еще кто-то есть.

— Я везде проиграл. Я плохо воспитывал сына. Мне было некогда. Я строил бизнес. А чего я добился? В этой говняной стране, где любое начинание спускают на тормозах, делать бизнес — все равно, что строить дом на зыбучих песках. Да, я делал бизнес, но упустил сына. Значит, мой бизнес — ничто. Нельзя обмануть Жизнь. А жизнь так устроена, что если у тебя нет сына, значит, нет и бизнеса.

— Да будет тебе! — Баринов со злостью раздавил окурок. — Илья дурак. Ну что поделаешь? Он взрослый, сам за себя отвечает.

Бубнов отмахнулся от него, как от назойливой и глупой мухи.

— Взрослый, не взрослый — какая разница? Он сын. Сын! Знаешь, что такое сын? У тебя нет сына, ты не знаешь. А я тебе скажу. Сын — это будущее. Если твой сын убийца, наркоман, ни на что не годное ничтожество — у тебя нет будущего. Дети расплачиваются за грехи родителей, но и родители расплачиваются за глупость детей. Ребенок — это зеркало, в котором ты видишь свое истинное лицо.

По делам сына будут судить и отца. И здесь, и там, — Бубнов указал пальцем на потолок. — Мой сын — нуль, и всю мою жизнь можно делить на нуль. Мне некому передать все, что я имею, значит, оно и мне не нужно.

Бубнов встал у окна, заложив руки за спину. Он стоял так минут пять.

Отвернувшись от окна, прошелся по комнате. Вновь стал прежним. Плечи выправились, лоб разгладился, взгляд заледенел. В походке и жестах появилась вдумчивая властность.

— Будущее. Вот о чем мы должны сейчас думать. Фундамент заложен, конвейер наработан. В Холмах мы закрепились, стоим прочно. Власти на нашей стороне, мэр — человек гнилой, а значит, надежный. Сюрприза не выкинет. Все договариваются со всеми, у всех и каждого есть компромат на всех и каждого. Все прекрасно.

— Пора расширяться, — поддакнул Баринов.

Председатель вернулся за стол.

— Расширяться рано, — побарабанил по столу пальцами. — Если мы сейчас вложим деньги, все потеряем. Эксперты предсказывают глобальный кризис.

Баринов нахмурился. Об этом Председатель заговорил впервые.

— Сколько ждать?

— Два, может, три года.

— Мы не можем ждать так долго. Нас обставят. Почему бы не обеспечить отрыв загодя?

— Это глупость и недальновидность.

— Это здравый риск.

— Риск? — Бубнов вскинул голову, голубые глаза сверкнули. — Риск хорош, когда он оправдан. То есть когда ты можешь просчитать последствия. То, о чем ты говоришь — фальстарт. Если мы выстрелим сейчас, попадем мимо цели.

Баринов молчал, с ненавистью глядя в эти холодные глаза.

Партнер тронулся. О затишье сейчас не может быть и речи. В бизнесе нет остановки. Деньги — как проточная вода. Они должны находиться в обороте, работать, течь через банки, а не лежать мертвым грузом на депозитах. В этом случае проток превращается в болото, воняющее до небес. Деньги должны приходить в руки и тут же уходить из рук, обращаться в капитал, землю, недвижимость, оборудование, торговые точки, пустые арендованные помещения. Очищаться через липовые благотворительные фонды. Вот закон денег — вечное движение. Вечное очищение. Налоговики и аудиторы, глядя в финансовую отчетность, должны видеть заводы, магазины, рабочие места, соцстрахование, экстенсивное развитие и счастливые лица накормленных сироток, которые существуют только на бумаге. Но все в этом мире существует только на бумаге. Закон — тоже всего лишь черные буковки, фотографическим способом отпечатанные на коже, живьем содранной с бедной березки.

Бубнов не знал о трех грузовиках, которые уже едут по трассе в Высокие Холмы. В грузовиках везут коробки с бытовой химией — порошки, моющие средства, аэрозоли. В каждой третьей коробке стирального порошка — не совсем стиральный порошок, даже совсем не стиральный порошок. И этого «порошка» набирается столько, что, если сбыть его в кратчайшие сроки, можно отойти от дел и до похорон снимать пенки. Жить тихо, мирно, богобоязненно.

Самая крупная партия за последние десять лет. В обычных фурах, которые едут по федеральной трассе под носом у государства, прямиком через посты. А чего стесняться? Водилы — приятные, улыбчивые парни. Может, даже чуток пьяные — чтобы было к чему прицепиться. Коробки с Самым Главным — в глубине. Даже если устроят проверку, никто не будет вскрывать все коробки — слишком ленивы. И вообще, постовые — ребята миролюбивые, проблемы им не нужны. Утечки информации не было, а значит, наверху стучать кулаком по столу не будут. А если начальники спокойны, то и подчиненные глядят вполглаза.

И вот теперь все рушится. Рушится прямо на глазах. Если бизнес затормозить, то вода перестанет течь, и дерьмо всплывет наружу. Может быть проверка — Вадим, сука, подсобил. Шерстить будут его, а кто следующий? За последние пять лет держава сильно обнаглела. Медведь выполз из берлоги и зарычал. Пока рычит, но может и цапнуть. Придется лечь на дно, и товар сбыть не удасться, а держать его еще опасней — как на раскаленную печь голой задницей сесть. Товар нужно толкать раньше, чем получил — чтоб и глаза твои его не видели. И уже наобещано многим и многим товарищам, которые знают других товарищей, а те знакомы еще с какими-то приятными людьми. Приятные люди, в свою очередь, через стенку — чтобы не видеть лиц, не смотреть в глаза! — перекидывают пакеты «порошка» тем, кто и будет его толкать. И — дать задний ход? Оборвать с таким трудом налаженные многолетние связи, похоронить целую систему, закупорить аорты? Упустить момент, что есть ошибка роковая и непростительная. Начинать все сначала — да на это жизни не хватит, да и кто знает, где завтра будем?

Баринов вздрогнул.

— Прости. Ты что-то сказал?

— Нестерова. Найди мне Инну Нестерову.

Баринов кашлянул.

— Я ищу. Она не выходит на связь.

Бубнов откинулся в кресле. Пожевал губами.

— Я, дурак, Илью выгнал. Он бы вмиг разыскал. Инна бы на свист прибежала, как сучка дрессированная.

— Да на что нам эта бестолочь?

— Инна молода. Молодость — это будущее. Будущее нашего дела. Вадим, сучонок. Не уберег девку. А я — парня.

Бубнов на секунду как будто заснул. Встрепенулся, зыркнул из-под седых бровей.

— Инна должна стать партнером. Должна быть в доле. Руководить фирмой. Выйти замуж и нарожать наследников.

— Петрович, ты же знаешь Инну. Она ни на что не годна. Она не выйдет замуж, никого не родит. Она на игле сидит. Хорошо, если до зимы протянет.

— Ерунда! Не хочет — заставим. Кочергой припугнем (Бубнов хохотнул). С кем она контачила в последние месяцы?

Баринов вздохнул.

— Есть один подозрительный тип. Соперник Ильи.

— Что в нем подозрительного?

— Да как сказать? С какой стороны ни крути, он Илье никакой не соперник.

— Кто он?

— Покровский Павел Юрьевич, школьный учитель, наследник Катерины Дубровской, в начале века был связан с религиозной сектой «Церковь Любви»…

Бубнов раздраженно дернул щекой.

— Ну, затараторил! Что ты мне лекцию читаешь? Я же тебя не порт-фолио на него спрашивал!

— А что же тогда?

Бубнов грохнул кулаком по столу.

— ЧТО ОН ЗА ЧЕЛОВЕК? ИЗ КАКОГО ТЕСТА?

Он достал пузырек, высыпал таблетки, сунул под язык. Баринов поспешно плеснул воды из графина. Сел в кресло. Утер пот платком.

— Выкладывай, что знаешь.

— О Покровском ничего точно не известно, но ходит много слухов.

— Слухи? К черту! Никогда не слушай, что говорят люди. Люди ничего не понимают. Они называют смелыми поступки, совершенные под влиянием страха, а храбрость считают глупостью. К тому же, когда люди говорят о ком-то или о чем-то, они на деле рассказывают о себе. С кем он дружит?

— С детьми.

— С детьми, — Бубнов нахмурился. — Каков из себя?

— Мужчина средних лет, невысокий. Привлекательный, но не смазливый. Угрюмый нелюдим, одиночка. Когда улыбается или смеется — совсем другое лицо. Шутки любит злые.

Глаза темно-синие или голубые — в зависимости от настроения. Взгляд отталкивающий. Говорит мало, всегда только самую суть дела. Деньги и люди его не интересуют.

— А что его интересует?

— Сергей Петрович, я не знаю. Это не человек, а какой-то труп ходячий.

— Возможно, его интересует правда, — проговорил Бубнов, глядя на поверхность стола. — Когда у человека нет денег и семьи, он со скуки начинает интересоваться правдой. Есть еще что?

— Друзей не имеет, зато врагов хоть отбавляй. Среди них — Дубровский и Точилин.

Бубнов посмотрел Баринову в глаза.

— Спасибо, Георгич. Это хорошая характеристика. Теперь мне про него все ясно.

Бубнов встал, одернул лацканы пиджака. Взглянул на часы.

Баринов вскочил, словно на кнопку сел, обошел стол, протягивая для рукопожатия клешню.

— Найди Инну, — сказал Бубнов, пожимая клешню и глядя прямо в глаза. — И принеси мне на блюдечке. С голубой каемочкой.

Валерий Георгиевич кивнул.

Когда закрылась дверь, побагровел. Поднял кулак и показал двери.

— Вот тебе! Выкуси!

Тяжело дыша, опустился в кресло.

Снег перестал.

Илья стоял посреди роскошного офиса, недоуменно разглядывая торговые сертификаты на стенах. За столом утопал в кресле маленький человечек с лицом выдры.

— Садись, Ильюша. В ногах правды нет.

Он овладел собой. Сел напротив.

— Ошибаетесь. В ногах вся правда и есть.

— Как так?

— Когда человек испытывает страх, первым делом у него начинают дрожать коленки.

Баринов сухо улыбнулся.

— Ладно. К делу. Сергей Петрович сказал, ты толковый парень.

Илья сглотнул, с трудом сдерживая эмоции.

— Отец так сказал?

— Сказал-сказал. И я с ним согласен. Я людей повидал немало. Лохов вычисляю с первого взгляда. Ты не лох.

— Что вам нужно?

Баринов наклонился над столом и прошептал:

— Точилин. Это имя тебе что-нибудь говорит?

Глава 32. Павел и Инна

— Что ты теперь будешь делать? — спросила Инна. Они сидели за столом в кухне.

Павел взял чашку. Его рука дрожала.

— То, что сделали с Димой, изменило все. Не знаю, как буду жить дальше.

— Брось, — сказала Инна. — Глупости.

— Я не смог помочь ему. Я влюбился и на все наплевал. Хватит. Пора возвращаться в мир. С прошлым я расплатился. От иллюзий избавлен. Можно двигаться дальше.

Инна выпрямилась, удивленно глядя на Павла. Его глаза блестели. Она уже давно не видела Павла таким уверенным и готовым.

— Кажется, ты начинаешь просыпаться. Что же тебя торкнуло? Случай с Димой?

— То, что мой сын плюнул мне в морду.

Павел допил чай и встал.

— Но сначала я отвезу тебя домой.

Наступила мрачная тишина. Инна медленно подняла глаза. Ее ресницы дрогнули.

— Пора возвращаться, Инна, — сказал Павел. — Сказка закончилась. Я знаю, что ты не любишь меня и никогда не любила.

Часть IV. Конец

Это конец, милый друг.

Это конец, мой единственный друг.

Конец

Наших тщательно продуманных планов.

Конец

Всего, что имеет значение.

Ни спасения. Ни удивления.

Конец.

Я больше никогда не взгляну в твои глаза.

The Doors. «The End».

«Ужасы устремились на меня; как ветер, развеялось величие мое, и счастье мое унеслось, как облако. И ныне изливается душа моя во мне: дни скорби объяли меня. Ночью ноют мои кости, и жилы мои не имеют покоя».

Книга Иова, Ветхий Завет.

Глава 33. Завертелось

Застегивая пуговицы белой блузки, Инна испытывала щемящее чувство возвращения. Именно в этой блузке и голубых джинсах она впервые переступила порог старого, темного, запущенного Дома.

Девушка поправила волосы, ободряюще улыбнувшись отражению в зеркале.

Инна прошлась по комнатам, где ей было так тоскливо и холодно… Когда она оказалась здесь, все виделось убогим и грязным. Особенно мучила ее вонь. Но теперь, когда Инна прожила здесь несколько месяцев, Дом носил на себе печать ее присутствия. Инна смотрела на стены, мебель, полки с книгами, и во всем видела отражение собственной души.

Павел кашлянул в кулак. Инна обернулась. На ее лице испуг сменился изумлением. Павел, в нежно-голубого цвета рубашке и черных джинсах (Инна даже не знала, что у него есть такие вещи), чисто выбрит. Лицо спокойное и серьезное.

«Кажется, мой уход — большой праздник».

— Я вызвал такси. Ты ничего не забыла?

— Нет. Вещей немного — всего-то паршивая сумочка.

Инна некоторое время смотрела Павлу в глаза, пытаясь угадать его мысли. Сказала со слабой улыбкой:

— Все было не так плохо, правда?

Павел отвернулся.

За окном послышался шорох колес.

Инна вздрогнула. Павел встряхнулся.

— Ну? Пора.

Инна медленно, как во сне, сошла с крыльца. Направилась к машине.

Павел следовал за ней, хмуро глядя под ноги.

Инна взялась за ручку дверцы. Он вскинул голову.

— Ты что-то забыла?

Девушка облизнула губы.

— Съездишь со мной? Я боюсь одна ехать.

Павел секунду разглядывал ее лицо. Жесткая усмешка скривила его рот.

— Что ж, — процедил он. — Прокатимся с ветерком.

Инна неуверенно рассмеялась.

Такси остановилось. С ужасом и сонным недоумением Инна уставилась на роскошный особняк.

Павел открыл дверцу с ее стороны.

— Выходи.

Инна, в каком-то отупении, взяла сумочку. Выбралась из машины. Павел захлопнул дверцу.

Они смотрели друг другу в глаза. Шофер терпеливо ждал. Инна подумала: скольких он повидал, как мы? Как это, наверное, скучно и банально!

Павел сузил глаза.

— Дальше дорогу ты знаешь, не заблудишься.

Обошел машину, открыл дверцу. Инна крикнула:

— Куда ты?

Он криво усмехнулся.

— В будущее, любовь моя. В прекрасное, счастливое будущее! Мы все туда идем.

Инна постояла, глядя вслед такси.

Посмотрела на особняк.

— Я вернулась, — сказала она.

Задумчивой походкой вошла в гостиную. Все знакомо, и все чужое.

Скинула туфли. Бросила сумочку на диван.

Остановилась посреди комнаты. Она не была здесь так долго, что разучилась жить в собственном доме. Что делать?

Привычка повернула ее голову, раскрыла глаза, в улыбке раздвинула губы.

Мини-бар.

Инна достала стакан. Некоторое время задумчиво смотрела на него. Вспоминала.

Откупорила бутылку виски. Налила чуть-чуть.

Облокотившись на стойку, глотнула. Запрокинула голову, томно прикрыв глаза.

Выпрямилась. Глаза заблестели.

Девушка подняла стакан.

— Инна Нестерова, я пью за тебя!

И выпила все залпом.

Смотрите-ка! Куда идет эта женщина? Поднимается по лестнице. Ее лицо задумчиво. Какие призраки кричат ей вслед?

«Тебя нужно было утопить в помойном ведре, как котенка!»

— Заткнись, дядя! — крикнула Инна. — Ты пьян! И мертв!

Спотыкающейся походкой ввалилась в спальню. Бросилась на кровать.

Она сжала в объятиях подушку, потерлась щекой, вцепилась зубами. Подушка заглушила звериный стон боли и отчаяния.

— Мама, — прошептала Инна, плача. — Почему ты ушла? Почему ты меня бросила?

Проснувшись, она села на постели.

Тишина. За окном прожужжала машина. Грохот музыки. Почему никто не танцует?

Инна спустилась вниз. Остановилась в центре гостиной. Прислушалась.

Я был там в тот день. Я все видел. Я видел — Инна Нестерова — стоит в напряженной позе, слегка наклонив прелестную золотую головку. Видел, как широко раскрыты ее глаза. Как, сама того не замечая, она морщит лоб.

Что я мог сделать, чтобы спасти ее? О, если бы я мог повернуть время вспять! Сделать шаг. Крикнуть ей: «Обернись!» Встать между ней и Смертью. Я бы все исправил.

Инна слышала гулкие удары собственного сердца. Несколько секунд не было ничего — только она и ее сердце.

Потом появилось все остальное. Мир воссоздался из небытия за одну секунду, Дом нарос вокруг Инны с ее израненным сердцем. Подвешенное над горизонтом солнце, старое и молодое солнце, вечное солнце бросало в окно сквозь паутину занавесей пшеничные снопы лучей, словно хотело приласкать Инну. Все — стены Дома, птицы, тишина — кричало: «Мы любим тебя, Инна!»

Страшный скрежет в ванной, деревянный грохот в спальне заставили девушку вздрогнуть.

Она замерла, ледяной страх окатил с головы до ног.

«Это трубы, Инна. Газ».

«Нет, не трубы!»

В ванной открылся кран, в раковину с грохотом полилась вода.

Инна бросилась туда.

Все три крана открыты. Пар белым облаком заполнил ванную. Зеркало покрылось испариной.

Инна завернула краны. Провела ладонью по поверхности зеркала. Поймала собственный затравленный взгляд.

И увидела надпись на стене у себя за спиной, сделанную свежей кровью (буквы текли).

Обернулась. Беззвучно шевеля губами, прочитала:

LOVE

Снова посмотрела в зеркало. Так же одними губами, не понимая смысла, прочитала:

EVOL

Отпрянув, девушка издала невнятный звук.

Бросилась наверх.

Распахнула дверь спальни.

Дверцы шкафа раскрыты, платья вместе с вешалками в беспорядке раскиданы по полу. Ящики выдвинуты.

Под кроватью послышался странный слизистый звук, похожий на влажное чмоканье.

Из-под кровати выкатились два бело-голубых шарика.

Инна зажала рот рукой.

Глаза дяди подкатились к ее ногам. Уставились на девушку.

Инна отшатнулась. Она не могла убежать, пошевелиться.

Закрыла глаза. Что-то влажное коснулось пальцев ее ноги. Она сжала кулаки.

— Нет. Это просто сон. Просто чья-то мечта.

Она открыла глаза, глубоко вдохнула. Нагнулась и подобрала с пола глаза.

Твердые и сухие. Пластиковые. Детская шутка.

Инна сжала глаза в кулаке. По щекам текли слезы.

— Я невиновна, — прошептала она. Повторила громче: — Я невиновна, слышишь?

Она разжала ладонь. Пусто.

Спускаясь по лестнице, она начала шептать слова, которые сами выплыли из глубин памяти:

— Отче наш, сущий на небесах. Да святится имя Твое. Да пребудет Царствие Твое, как на небе, так и на земле. Хлеб наш насущный дай нам на сей день. Прости нам грехи наши, как мы прощаем должникам нашим. Не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и Слава вовеки. Аминь.

Судья стоял в центре гостиной. Плечи опущены. Руки висят вдоль тела.

Инна вскрикнула, остановившись на нижней ступеньке лестницы.

Судья кивнул.

— Беги.

Она осталась на месте.

— Хочешь знать, с чего все началось? Была одна женщина. Я любил ее, как еще никто на земле. Но она не оценила Моей любви, и отвергла Меня.

Судья встал перед ней. Инна, как и тогда, в тот день, когда дядю убили у нее на глазах, смотрела на Него, не в силах пошевелиться.

— Я любил ее, и это сделало Меня тем, Кто Я сейчас. Любовь к женщине было худшее, что случилось со Мной. Огонь пожирает Меня, и нет Мне покоя ни днем, ни ночью. Любовь сгнила во Мне. Я не могу внушать любовь, и не хочу. Я хочу сеять Смерть, Мрак и Ужас. Вы все живете в Моей мечте. И мечта эта — Ад.

Инна дрожала. Пар вырывался у нее изо рта.

— Что Тебе нужно? — выдавила она.

Судья подошел к окну, опустил шторы.

— Я должен завершить дела. Убей Я тебя тогда, никто не узнал бы обо Мне, и Я бы ушел. Но теперь Меня ищут, и Я должен поскорее выполнить свой план. Для этого придется убить многих. Пощадив тебя, Я обрек на смерть других. Это война, Инна. На войне милосердие приводит к ужасным последствиям.

Судья подошел к Инне, провел ладонью по ее лицу. Слезы на ее щеках превратились в капельки льда.

— Не бойся, — прошептал Судья. — Больно не будет. Я сделаю все быстро.

Она, словно во сне, прошла мимо Судьи к мини-бару.

Наполнила стакан. Рука тряслась, часть жидкости пролилась на стойку. Инна залпом осушила стакан. Попыталась поставить стакан на полку, но он с глухим стуком упал на ковер.

Судья шагнул к ней. Инна бессмысленно уставилась на Него. Она читала, что перед смертью вся жизнь в считанные секунды проносится перед глазами. Инна ничего подобного не испытала. Не было ничего, кроме звона в голове.

Судья поднял над головой молоток.

— Прости, — прошептал Он.

Инна, рефлекторно зажмурившись, услышала, как молоток со свистом рассекает воздух. Услышала, как ее череп с треском ломается, и все заполняет боль. Девушка беспомощно простонала.

Секунда, две, три.

«Я уже в Аду?»

Девушка открыла один глаз, другой.

Сквозь пелену слез увидела Судью, вытянувшего руку с бледными тонкими пальцами. Он почти обрушил молоток ей на голову. Непреодолимая внешняя сила помешала Ему.

Непреодолимой внешней силой оказался Павел. Увидев его, Инна поняла, что спит.

Павел держал руку Судьи стальной хваткой. Судья не сопротивлялся. В Его позе чувствовалась насмешка.

— А, — сказал Он. — Это ты.

Павел оттолкнул Его.

Судья отлетел на несколько шагов, но удержался на ногах.

— Убирайся, — сказал Павел. — Теперь этот Дом под защитой.

Судья передернул плечами.

— Лучше уйди.

— А то что? — Павел встал между Ним и жертвой. — Убьешь меня? Ты не можешь.

— Нестерова принадлежит Мне. Дай Мне взять Свое.

— Ее ты не получишь.

Инна стояла и слушала, как они решают ее судьбу, словно спорят, кому первому занять ванную.

— Мой тебе совет — не отходи от нее ни на шаг.

— Ты ее не тронешь. Она Тебе не нужна. Ты просто хочешь отомстить мне.

Судья приблизился к Павлу.

— Не знаю, какая в тебе сила. И почему Я бессилен перед Тобой. Когда Я разгадаю твою тайну, Меня ничто не остановит.

— Нет никакой тайны. Уходи.

Судья усмехнулся.

— Ты никогда не избавишься от Меня. Я — твоя вечная тень. Где бы ты ни был, Я всюду последую за тобой. Даже в Аду ты от Меня не спрячешься. Твой мертвый сын и твоя обезумевшая жена подтвердят Мои слова.

Судья направился к выходу. На пороге, обернувшись, с глухой угрозой сказал:

— Ты горько пожалеешь, что создал Меня.

Он покинул Дом, и сразу стало на несколько градусов теплее.

Инна поняла, что уже несколько минут почти не дышит.

Глава 34. Операция «Белая смерть»

— Я кое-что выяснил, — сказал Точилин, оглядываясь на женщину у пульта. — Отойдем в сторонку.

Быстров следовал за другом, в который раз испытывая восхищение. Сам он был полностью поглощен операцией. И, честно говоря, надеялся, что она не начнется. Грузовики не приедут, начнется ураган, короче, Всемогущий услышит его молитвы и в самый последний момент отменит вечеринку.

Точилин — нет. Он без спроса сунулся в дело Нестерова, все время держал на прицеле Баринова. Чуть ли не в одиночку перетряхнул вверх дном Высокие Холмы, которые, казалось, уже ничего не могло спасти. Именно благодаря ему капитан Быстров впервые в жизни участвует в действительно важной операции.

— Ну? — он выжидающе уставился на следователя. Тот вновь огляделся — они стояли чуть в стороне от опушки, и ряды сосен надежно скрывали от посторонних глаз.

«Только если сам Судья не прячется за кустом, подслушивая».

— Вот что я подумал: Судья не может быть гражданским. Он из наших, либо военный.

— С чего ты взял?

— Эта мысль первой пришла в голову, а значит, она правильная. Судья убивает людей, которые не наказаны за преступления. Тех, кого не смогли посадить, либо тех, кого в России посадить невозможно. Жертв Он выбирает обдуманно. Для этого нужно иметь связи в системе МВД, в судах, в прокуратуре. И вдобавок, обладать навыками слежки.

— Логично.

— Это помогает Ему заметать следы. Он просчитывает наши действия на два шага вперед.

Плюс Его способность взаимодействовать с окружающей обстановкой. Невидимость, отвод глаз и так далее. Плюс то, что жертвы не сопротивлялись — способность к гипнозу.

— Но это уже не похоже на сотрудника юстиции, — сказал Быстров. — Это нечто большее.

— Я пришел к такому же выводу. Это не обычный сотрудник МВД, и даже не кадровый военный. Здесь пахнет спецвойсками и секретными операциями. В этом направлении я и рыл. И кое-что выяснил.

В 94-м году под Волгоградом был создан спецотряд ВДВ под кодовым названием «Волна».

— «Волна»?

— Гениальная идея русских ученых. Новая методика подготовки бойцов, ведения боя на местности, основанная на развитии потенциальных возможностей человеческого организма.

Быстров наморщил лоб.

— Черт, я ведь тоже об этом читал! Кажется, в «Вокруг света». Управление потоками энергии?

— Эксперименты давали невероятные результаты. Этих ребят учили рукопашному бою без физического контакта с противником. То есть такой молодец может обезоружить тебя, вырубить и повалить на землю, даже не прикасаясь к тебе. С расстояния в пять-шесть метров, а то и больше.

— Впечатляет.

— Их учили гипнотизировать людей, сливаться с окружающей средой, повышать и понижать температуру воздуха… и даже впадать в кому.

— Притворяться мертвыми? — Быстров нахмурился.

— Отряд готовили для войн в Чечне, но эти люди — около сорока человек — ни разу не вступили в бой. Кто-то проболтался — не исключено, что за хорошие бабки — и ООН подняла бучу. Конечно же, с подачи Штатов.

— Скоты. И что, расформировали?

— Нет, по крайней мере, не сразу. Ловкие ребята в администрации Минобороны постарались создать такое количество проволочек, что к 98-му году эксперименты затухли сами собой. Все спустили на тормозах.

— Как всегда.

— Да. А спустя несколько лет имена наших ученых всплыли в Штатах, где был создан аналогичный отряд «Эскалибур». Его использовали, к примеру, в Ираке. И — без всяких протестов со стороны международных организаций.

— Все ясно.

— Но это так, экскурс в историю. Пока отряд существовал, имена десантников тщательно скрывали. Бойцам было запрещено менять место жительства, род войск, иметь семью. Они жили под вымышленными именами в лесной глуши. И зимой, и летом, в нечеловеческих условиях — в безлюдье, без воды и пищи, бытовой техники. Пещерный век. Из них делали зверей, которые умеют только убивать. Единственный источник информации об окружающем мире, о прошлом, о нормальной жизни — видеомагнитофон. Фильмы с насилием, фильмы ужасов, порнография — все это пробуждает агрессию. И они зверели.

Это если не принимать в расчет «кабинную лихорадку».

Представляешь, что происходило, когда ребят выпускали на учебные занятия?

— Они ломали стены.

— Они крушили все и всех. Каждый из них одной левой управлялся с двадцатью. Голыми руками. Они не знали страха, голода, боли и усталости. Истекая кровью, с простреленными животами, ползли по грязи — искали, кого бы еще убить.

— Первохристиане какие-то, — пробормотал Быстров. — Жуткая картина, конечно.

— Я говорил, в отряде было сорок человек. Изначально — сто восемьдесят. Многие не дошли до финиша. Попали в психушку, или наложили на себя руки, или перегрызли друг другу глотки.

Быстров присвистнул.

— Это и послужило основанием для протестов ООН. То, что отряд набран из добровольцев, каждый из которых подписал договор о принятии на себя ответственности за возможные последствия, в расчет не брали.

И вот главное: лучшим в отряде был некий Алексей Смертов — имя, естественно, вымышленное. На учениях Смертов проявил себя как самый умный, хитрый, безжалостный к себе и другим боец. Он был настолько хорош, что его убрали в 97-м.

— Убили?

— Отправили на вертолете на юг, в горы, где он должен был тихо гнить остаток жизни.

Быстров недоверчиво смотрел в искрящиеся фальшивым весельем глаза Точилина.

— Это самое странное решение, о котором я слышал. Почему они это сделали?

— Смертов их пугал.

Первое: его способности значительно превосходили самые смелые прогнозы ученых. Он, выражаясь фигурально, перестал быть человеком.

Второе: Смертов в любой ситуации оставался абсолютно хладнокровным. В нем ничто не возбуждало агрессии. Он был как машина. И убивал как машина.

— Разве есть разница?

— Есть, и великая. Когда тебя переполняет ярость, ты убиваешь не человека, а свою ярость. Ты не видишь перед собой живого человека. В суде это учитывается. Но хладнокровное убийство… ты все осознаешь. Каждую секунду. Смертов убивал стариков, женщин, детей — точнее, их модели — так же спокойно, как ты завариваешь утром чашку кофе. Он прирожденный убийца. Его талант, а может, ущербность — его трагедия, говоря высокими словами — заключалась в том, что он не был способен на проявление человеческих чувств, таких как любовь, дружба. Он мог только убивать. И мне, честно говоря, даже жаль его.

Третья причина: непредсказуемость. Смертов не выполнял приказы, действовал, как сам считал нужным. Это не могло понравиться командирам. Военный скорее сядет голой жопой на газовую плиту, чем признает, что дал неправильную зону обстрела.

— Я понял, — сказал Быстров. — Смертова отправили в горы, а он сбежал.

— Скорее, надул. Имитировал самоубийство. Сожрал горсть таблеток. Полгода Смертов донимал надсмотрщиков жалобами на бессонницу. Причем так умело, что те нарушили приказ и снабдили его снотворным. Тело нашли на ковре в гостиной охотничьего домика. Врач констатировал смерть. На «скорой» повезли в город, тут он «ожил» и — тю-тю!

— Ты думаешь, Смертов и есть Судья?

— Почти уверен. О проекте «Волна» мне рассказал один отставной полковник, и он наотрез отказался назвать настоящее имя Смертова. При мне он звал его «Лазарь». Остальное я выяснил сам — как и где, говорить не стану.

— Почему?

— Не хочу тебя подставлять.

Быстров помолчал.

— Что же нам теперь делать?

— Об этом подумаем после. Сейчас у нас задача поважнее. Пошли. Скоро здесь начнется.

Илья остановил «ладу» в двух кварталах от многоэтажки, где жила почтенная супруга Точилина. Машину он угнал на автостоянке.

Илья посмотрел в зеркало заднего вида. Бледное, осунувшееся лицо. Всклокоченные грязные волосы. На носу темные очки с зеркальными стеклами, отражающими улицу. Сущее пугало.

Он провел по волосам пятерней. Поправил ворот желтой рубашки. В ней он прошлым летом ездил на юга.

— С Инной, — прохрипел он. — Я ездил туда с Инной.

Кашлянув, Илья вынул из-за пазухи «беретту». Модель «950 Jetfire». Весил пистолет меньше 300 грамм. Открывающийся ствол. Обойма на восемь патронов, плюс один в стволе. Редчайшая вещь. Где, черт побери, Баринов достает такие пушки?

Оружие выдал один из охранников Баринова. Крепкий мужик со шрамом во все рыло. Игорь, кажется.

— Будь осторожен с этой штукой. Стреляй только в закрытом помещении. Ни в коем случае не на улице. Можешь попасть в невинного человека.

Илья криво усмехнулся.

— С чего такое благородство?

Игорь смерил его взглядом. В холодных глазах читалось отвращение.

— Побываешь в Чечне, узнаешь.

— Я бы славно там повеселился, придурок, — прошептал Илья.

Он смотрел на пистолет. Его охватывала тревога.

Нужно было надеть перчатки. Обмотать рукоятку скотчем. Или взять тряпку.

Останутся отпечатки. А он идет, чтобы… чтобы…

Илья улыбнулся. Пожал плечами. Какая разница?

Сунув ствол за пояс джинсов, Илья накрыл его рубашкой и зашагал к многоэтажке. Женщины с детьми, одинокие мужчины с бутылками пива в руках, пестрый молодняк — все они казались Илье призраками.

Весь вчерашний вечер он пил и кололся. Зарядился на славу. У него два часа. После будет так ломать, что он не сможет дать отчета своим действиям. Нужно быстренько сделать дело и лечь на дно.

Илья пытался сосредоточиться на предстоящем действе. Но мысли назойливо роились вокруг Инны, какой он видел ее в последний раз.

Боже Всемогущий, как Инна изменилась! Такой серьезной стала. Девушка, которая любила влить в себя бутылку виски. Которая раздвигала ноги где угодно и для кого угодно. Илья же любил шлепать ее, щупать ее сиськи на виду у друзей. И Инна всегда считала это прикольным.

А теперь превратилась в целку.

Илья нырнул в душную темноту подъезда. Начал подниматься по лестнице. Звук шагов гулким эхом отражался от изгаженных граффити стен. Три пролета.

Подъем давался тяжко, будто притяжение Земли увеличилось до 10G.

Илья представлял ее c другим. С учителем (ха-ха!). Вот она берет у него в рот, а вот он с циничной ухмылочкой трахает ее сзади.

У тебя-то все на мази, хитрая блядь. Не то что у меня, тупого кретина.

Вот и конец Великой Любви. Сказка закончилась.

Поднимаясь по лестнице, чтобы убить женщину и ребенка, Илья бездушно рассмеялся.

Преодолевая последний пролет, он вспоминал мать.

Павел сидел в салоне красного «мерседеса», слушая сигнал. Утром он звонил два раза, но абонент был «временно недоступен».

Инна сидела рядом, нервно покусывая ноготь, смотрела, как покупатели выходят из магазина.

— Да? — бодро отозвался Кирилл.

— Алло, это Павел Покровский, — Павел поймал себя на том, что нервно теребит обивку сиденья.

— Павел? Покровский? — бывший однокурсник вновь пытался вспомнить. — Ах да, ты интересовался…

— Да, — Павел сглотнул. — Интересовался. И все еще интересуюсь.

— Боже, я не хочу знать, почему тебя интересует этот… этот…

— Убийца. Жестокий, кровавый, безумный маньяк. Ты что-нибудь выяснил?

Заминка.

— Очень немного. Дружище, здесь много не нароешь. Информация засекречена. Что может бедный скромный частный детектив?

— Немного, — Павел поморщился. «Да, дружище. Это тебе не бизнесменов ловить с любовницами». — Ну, так что?

Кирилл наговорил по телефону всю информацию. Новая мысль пришла Павлу в голову.

— Хорошо, спасибо. Деньги на счет я перевел. Поработаешь для меня еще немного?

— Так, записываю. Говори.

— АЙЛАТАН, — сказал Павел. Инна, вздрогнув, округлившимися глазами посмотрела на него. — Ударение на второй слог. Пишется кириллицей. Мне нужно знать значение и происхождение этого слова.

— Записал. Павлик, постараюсь. Если загрузить в компьютер, думаю, можно что-нибудь найти.

— Спасибо тебе, — выдохнул Павел. Утер со лба пот. — Не забуду.

— О чем разговор? Ну, созвонимся?

— Созвонимся.

— Ну, давай.

— Давай.

Павел отключил связь.

Некоторое время смотрел в никуда, барабаня пальцами по приборному щитку.

— Ну что? — тихо спросила Инна.

Павел покачал головой.

— Пока ничего.

Голова начала пульсировать болью.

Инна внимательно взглянула на него. Тронула за руку.

— Ничего страшного. Все хорошо.

Павел усмехнулся.

— Конечно, хорошо. Хуже уже не будет.

Помолчал. Мертвый Юра в луже крови выплыл из глубин памяти.

Павел взглянул на Инну. Инна смотрела перед собой. В ее глазах было столько тоски и страха, что у Павла ком подступил к горлу. Он подумал, что Инна скоро умрет.

— Извини. Ты права. Все будет хорошо.

Инна слабо улыбнулась.

Три доисторических чудовища, рыча моторами, гуськом выползли из-за холмов. Брезентовые бока дрожали на ветру.

Из леса выпрыгнуло пять грузовиков ОМОНа, закупоривших аорту федеральной трассы. Из грузовиков высыпали люди с автоматами и в бронежилетах.

Быстров напряженно следил за происходящим. С вершины холма перехват походил на возню оживших игрушечных солдатиков.

Возглавлявший цепь грузовик резко встал на дыбы. Командир в пятнистом камуфляже, не опуская ствола автомата, замахал рукой в черной перчатке: «На обочину!»

Грузовик не двигался.

— Что происходит? — Быстров не узнал собственного голоса.

— Тихо, — отмахнулся Точилин.

Двое людей в кабине застыли, как восковые фигуры. Их неподвижность нервировала Быстрова.

Он знал, что чувствует командир отряда. В такой миг легче всего нажать на курок.

И бандиты в кабине это знали.

Мотор взревел. Грузовик двинулся вперед — на баррикаду.

Омоновцы открыли огонь.

Грузовик подскочил. Начал на ходу заваливаться набок.

Тупое рыло «КАМАЗа» врезалось в борт СПМ-1. Вылетели стекла, посыпались на асфальт звенящим дождем. Металл смялся. Автомобиль потащило, грузовик толкал его на другие машины.

Отряд прекратил стрельбу. «КАМАЗ» завалился. Через борт на дорогу вывалились мешки с белым ядом, ради которого многие пошли бы на убийство матери. Оказавшаяся сверху дверца кабины распахнулась. Выживший бандит спрыгнул на дорожное полотно, выхватил пистолет и открыл огонь, отбегая за машину.

Его выстрелы послужили сигналом остальным. Семь бандитов выпрыгнули из грузовиков. Отстреливаясь, побежали к лесу. Наперерез им бросился еще один отряд ОМОНа.

— Е… вас всех на х…! — заорал Точилин, выхватил пистолет и бросился в чащу.

Быстров обмер, глядя, как прикрытая бронежилетом спина мелькает за деревьями. Чертыхнулся и бросился следом.

С востока от дерева к дереву перебегали двое омоновцев. Их шлемы украшали пучки травы.

— Не дайте им уйти! — заорал Быстров. Вряд ли его услышали. — Не дайте прорваться к дачному поселку!

Однако, двое оставшихся в живых бандитов добежали до одного из коттеджей на берегу озера. Взяли в заложники беременную женщину, ее мужа и страдавшую гипертонией престарелую мать.

Через час контрабандисты вышли на связь. Один, насколько понял Быстров, русский, второй — татарин. В обмен на жизни людей бандиты потребовали заправленный горючим вертолет, кейс с тремя миллионами долларов, загранпаспорта.

На вертолете они рассчитывали долететь до новгородского аэропорта. Там их должен ждать самолет. Самолет приземлится в Шереметьево, где будет ждать другой, для международных рейсов. На нем бандиты вылетят в Израиль. Заложников целыми и невредимыми («если не будет проволочек») по приземлении выдадут русскому посольству.

— На все про все вам сутки, — голос бандита звучал спокойно. — Отсчет пошел.

— Это слишком мало, кретин! — заорал Точилин. — Дай еще сутки!

Молчание.

Точилин сорвал наушники и метнулся к женщине за пультом управления.

— Ну что? Есть голосок?

Жуя резинку, женщина в форме застучала по клавишам. Быстров разглядывал ее: стянутые в узел на затылке волосы, форма сидит ладно, несмотря на худобу. Как это женщинам удается всегда быть элегантными?

«Господи, капитан, о чем ты думаешь?»

— Есть. Озеров Дмитрий Васильевич, 67-го года рождения, Великие Луки. Судимость за контрабанду оружия. Освобожден в 2000-м. Досрочно. Также привлекался…

— Короче, все ясно, — отмахнулся Точилин. — Полжизни на параше. Нам нужен второй.

— Омоновцы оцепили дом, — сказал Быстров. — Они могут придумать, как провести внутрь «жучки».

Точилин покачал головой.

— Нет. Слишком опасно. Нам нужно время.

Он наклонился к микрофону.

— Озеров! Слушай внимательно. С тобой говорит следователь областной прокуратуры Точилин.

— Да хоть Папа Римский. Мы все объяснили. Учтите, вопросы действую мне на нервы. Я люблю ответы. Быстрые ответы.

— Успокойся, пожалуйста. Ты дал мало времени. За сутки мы еле достанем один самолет, не говоря уже о двух, да еще с вертолетом. Деньги и визы займут еще сутки.

— Я все сказал. Через двадцать четыре часа полетят головы. Понял, Точилин?

Быстров потер переносицу. Точилин оскалился. Верхняя губа поднялась и задрожала, как у волка. Но голос спокоен.

— Твои требования не могут быть выполнены, пока мы не согласуем все детали с Министерством внутренних…

— Важняк. Ты кажется, не понял. Я сказал: у вас двадцать четыре часа. Уже двадцать три. Если вертолета и бабок не будет, кое-кто здесь — я думаю, для начала милая бабушка — увидит свет в конце тоннеля.

— Не подначивай его, — прошептал Быстров. Оператор строго взглянула на него.

— Озеров, давай все спокойно обсудим.

— Мы все уже обсудили. Ты понял меня?

Следователь сжал кулаки.

— Да, я тебя понял.

— Отлично.

— Еще минуту. Как там заложники?

— Мы их не трогаем. Пока.

— Я хочу знать, если у них питье и еда.

— Мы не идиоты, Точилин, в отличие от тебя.

— Озеров, слушай. Сейчас мы пришлем человека. Он войдет через черный ход. Дверь рядом с гаражом.

— Ребята, — Озеров нервно рассмеялся. — Вы с нами не шутите.

— Пойми же наше положение. Прежде, чем выполнять твои требования, мы должны убедиться, что с женщинами все в порядке. И с мужчиной, конечно.

На частоте повисло тяжелое молчание. У Быстрова вспотели ладони. Оператор вынула жвачку изо рта и бросила в мусорное ведро через плечо. Точно в цель.

Точилин стиснул трубку так, что побелели пальцы.

Озеров вздохнул.

— Идет. Но смотрите, без фокусов. Чуть что — кое-кто получит пулю в лоб.

— Ага., - Точилин усмехнулся. — А кое-кто мигом останется без баксов и самолета.

— Что ты мелешь? — прошипел Быстров.

— Осторожнее, Точилин. У меня слабые нервы.

— Мне плевать! Не слишком расслабляйся. Будь уверен, мы сидеть сложа руки не будем. И позаботься о том, чтобы у заложников с головы не упал ни один волосок. Они — гарантия твоего выживания. Все, кретин, отбой!

Точилин выпрямился.

— Капитан, мне нужен бронежилет.

Быстров нахмурился.

— Не хочешь же ты сказать…

Точилин вынул пистолет, проверил затвор.

— Именно это я и хочу сказать.

Быстров набрал в грудь воздуха.

— Я пойду, — выпалил он.

Точилин, уже забывший о его существовании, дернулся.

— Капитан, не пори горячку. Ты должен руководить операцией.

— Именно поэтому я и должен. Мне будет стыдно сидеть здесь, когда ты рискуешь.

— Не может быть и речи.

Точилин отвернулся. Быстров схватил его за рукав.

— Саша, выслушай меня. У тебя жена и сын. А у меня никого. Ты гений, ты монстр сыска. Ты должен продолжать дело Нестерова. Дело Судьи. Мы не можем рисковать тобой.

Точилин ехидно улыбнулся.

— Мне начать аплодировать?

— Да ну тебя к черту! Я серьезно.

Несмотря на ироничное выражение лица следователя, Быстров видел в его глазах огонек тревоги за семью.

— Ты прав, как всегда. Ладно. Хочешь лезть в пекло — кто я, чтобы сказать «нет»?

Быстров надел под форменную рубашку бронежилет. Ему дали микроскопический жучок размером с ноготь. Когда его впустят («Если впустят», вставил Точилин), Быстров должен прикрепить его к стене.

— Ну, — Точилин хлопнул его по плечу. — С Богом.

На слабых ногах Быстров шел к дому. Самые трудные двести шагов в его жизни. Слепые окна дома холодно изучали его. Капитан чувствовал себя раздетым.

Он обогнул дом, каждую секунду ожидая выстрела в затылок.

И он раздался.

Капитан заорал. Так испугался, что забыл лечь на землю.

Секунды понадобились ему, чтобы сообразить, рядом всего лишь хрустнула веточка.

Быстров завертел головой. Увидел мелькающий в траве пушистый хвост.

Белка вспрыгнула на поваленный тополь. Приподнялась на задние лапки, принюхиваясь. Обернулась и насмешливо взглянула на капитана милиции.

— Пошла, дура! — зашипел тот.

Кашлянув, он постучал в дверь.

Дверь распахнулась. Быстров шагнул внутрь.

Коридор пуст. Слева и справа — двери. В углу диван с торчащей из сиденья пружиной, старая тележка и жестяной контейнер с засохшей известью.

Быстров услышал щелчок. Ощутил, в левый висок вдавливается холодный ствол.

— Замри, — сказал бандит-татарин, смягчая «р». — Лицом к стене. Руки за голову.

Быстров встал к стене, положив на нее ладони. Это дало ему возможность прилепить к потемневшим от сырости доскам зажатый между пальцев «жучок».

Бандит обыскал его.

— Дима! — заорал он, округляя «и». — Мент чист!

Ступени деревянной лестницы задрожали и заскрипели.

Дмитрий Озеров, темноволосый мужчина с бородкой, стволом автомата подтолкнул женщину в обширном белом платье. Ладонями она прикрывала заметную выпуклость живота. Покрасневшие глаза выдавали ее состояние.

— Ну, убедился? — спросил Озеров. — С заложниками все в порядке.

— Почему только она? Я должен видеть остальных.

— Они наверху.

— Позволь им спуститься.

— Не диктуй условия, капитан. Я же сказал, все в порядке!

Быстров повернулся к заложнице. Она смотрела в пол глазами, полными испуга.

— Это правда?

Женщина кивнула, прикусив губу.

— Доволен? Теперь вали. И передай своим дружкам, чтобы поторопились!

— Пошел ты.

Звук собственного голоса испугал Быстрова, всегда предпочитавшего дипломатию любым конфликтам.

Лицо Озерова побагровело. Он толкнул капитана к стене, приставил к лицо дуло автомата.

Женщина с тревогой следила за ними.

— Капитан, ты играешь с огнем. Еще одна выходка, и кое-кто сильно пожалеет.

Это был самый великий страх Быстрова. Но на него смотрела испуганная заложница.

— Не думаю, что тебе стоит злиться. Если, конечно, ты хочешь получить вертолет с деньгами.

Озеров скривился. Отступил.

— У вас осталось двадцать два часа.

Точилин хлопнул Быстрова по плечу.

— Ну что, капитан? Обосрался?

— Что смешного? Мы облажались. По полной. Они вертят нами как хотят.

Следователь покачал головой.

— Володя, не драматизируй. Что мы теряем? Ну дадим мы им вертолет, деньги, паспорта. Позволим пересечь границу и приземлиться на земле обетованной. Евреи переговоров с террористами не ведут. Им не уйти.

— А заложники? Саша, там женщина, ребенок.

Точилин посерьезнел.

— Все будет в порядке. Озеров их не тронет. Он ведь не убийца.

— Почем ты знаешь? Никто не рождается убийцей. Убийц творят обстоятельства.

Точилин кивнул.

— Да, убивает только загнанный в ловушку. Но Озеров-то и не знает, что он в мышеловке. Они все такие.

— Он вышел на связь, — объявила оператор.

Точилин и Быстров нацепили наушники.

Озеров заговорил. Каждое его слово падало на голову Быстрова ножом гильотины.

— Капитан, слушай меня. Я нашел на стене «жучок». Это твоя работа. Больше некому. Это вам не сойдет с рук. Поздравляю, капитан. Ты убил человека.

В кошмарном сне Быстров услышал хриплый грохот автоматной очереди, стеклянный звон гильз, еще горячих, отлетающих от стен и пола, истошный вопль женщины, внезапно оборвавшийся.

Земля дрогнула под ногами.

Точилин схватил его за руки, заглянул в глаза.

— Вова, успокойся. Это ложь. Он блефует.

Как сомнамбула, Быстров оттолкнул друга. Женщина-оператор с тревогой смотрела на него.

Медленно и тяжело, словно ступая по дну океана, Быстров толкнул дверь фургона. Вышел и зашагал прочь, отмахиваясь от невидимых призраков.

Я убил человека. Беременную женщину. Боже, боже, боже…

Он остановился у небольшой дубравы. Солнечные лучи пронизывали листву. Лес горел багрянцем.

Где белка? Ее тоже убили? А как же бельчата? Что с ними? Их съедят? Возьмут в заложники?

Быстров, глядя в пустоту, начал рвать с себя погоны. В его сознании звучали злобные голоса. Он видел осуждающие и насмешливые лица: женщины-оператора, Точилина, начальства, мужа убитой. Мир вдруг стал адом.

Капитан, одинокий в этот миг отчаяния, пал на колени и заплакал.

Илья нажал кнопку звонка. За дверью тишина. Позвонил еще три раза, удерживая палец на десять секунд.

Нет ответа.

Это совершенно не входило в его планы. Ему сказали, семья Точилина почти всегда дома.

Он нарвался на сраное «почти».

Илья позвонил в соседнюю квартиру. Открыла бледная женщина с мешками под глазами. Она нервно разглядывала незнакомца в черных очках с растрепанной прической.

— Простите, вы не знаете, Мария Георгиевна дома?

— А вы кто?

Илья улыбнулся.

— Мы с ней давние знакомые. Со школы. Я случайно узнал, что она тут живет. Сами понимаете, столько лет не виделись. Хочется вспомнить светлую юность.

Женщина молчала, теребя ворот застиранного халата.

— Их нет. Маша пошла гулять с Лешей.

Илья изобразил растерянность.

— Ой, извините, — он где-то вычитал, что теряясь перед людьми, завоевываешь их доверие. — Я потом зайду.

Он наклонился ближе. Прошептал:

— Только не говорите ее мужу, хорошо?

И широко осклабился. Женщина кивнула.

«Проболтается, как пить дать. И не только мужу. Каждой собаке».

— Спасибо.

Илья спускался по лестнице, лихорадочно прокручивая в голове запасные варианты. У него не было четкого плана. В глубине мозга зарождалась тупая боль, тяжелая, словно удар кузнечного молота. Боль путала мысли. Начиналась ломка.

На лестничном пролете он столкнулся с унылой женщиной, в тридцать с лишком сохранившей намек на красоту. Женщина держала за руку бледного мальчугана в зеленой ветровке.

— Где папа? — спросил он.

Лицо женщины омрачилось.

— Папа на работе. Он скоро придет.

Илья, спустившись еще на три ступеньки, остановился.

Повернул голову.

Мать улыбалась сыну.

— Все будет хорошо, мой сладкий.

Почувствовав взгляд Ильи, обернулась.

Илья сорвал очки.

Они смотрели друг другу в глаза, убийца и жертва. Мгновение длилось вечность.

Подавив крик, Мария схватила Лешу и побежала по лестнице.

— Стоять, сука! — заорал Илья, взлетая по ступенькам. На бегу выхватил пистолет.

Мария стояла у двери, безуспешно пытаясь вставить в замочную скважину ключ.

Выронив ключи, прижалась к электрощиту. Заслонила ребенка.

— Пожалуйста, не трогайте мальчика. Дайте ему уйти!

Илья три раза выстрелил ей в живот. Мария сползла по стене, оставляя за собой кровавую полосу. Ее губы беззвучно шевелились.

Все еще умоляла пощадить щенка.

Щенок вжался в угол, впившись пальцами в пухлые щеки. На джинсах расплывалось мокрое пятно.

Илья подошел. Уставился на ребенка.

«Сатана отверг меня», вспомнил он.

Лицо Инны.

Труп матери на ковре.

В ребенка Илья выстрелил четыре раза.

Точилин нашел Быстрова сидящим на пне. Пень оброс серо-зеленым мхом. Быстров закрыл лицо руками.

Следователь положил раскаленный добела пистолет на мягкую почву. Сел рядом, вытирая со лба пот. Быстров убрал руки от лица.

— Зачем ты пришел? — спросил он, глядя на деревья.

Точилин усмехнулся.

— Я надел бронежилет, прошел в дом. По лестнице спустился один из них, татарин. Я пустил ему пулю между глаз. Выстрел услышали в комнате наверху. Ответное убийство не заставило бы себя ждать. В этом я был уверен.

Не давая Озерову время на размышление, я взбежал по ступенькам на второй этаж, вышиб плечом дверь. Влетел, насквозь пробежал комнату и нырнул за бильярдный стол. Озеров выстрелил в меня из угла — он там сидел в кресле. Перед ним на коленях стояла заложница. А он выстрелил в меня. Идиот. Нужно было выдержать паузу, а не пытаться снять меня в полете.

Я вскочил и выстрелил.

Точилин поморщился.

— Прострелил ему сердце. Мерзкое ощущение — убить человека. Даже такого подонка. Но… в некотором роде приятное.

Быстров медленно повернул голову.

— Постой. Ты сказал, женщина стояла на коленях. Ты имел в виду мать убитой?

Точилин с усмешкой хлопнул капитана по плечу.

— Успокойся. Он никого не убил. На коленях стояла та, беременная. Озеров блефовал. Я же говорил.

Секунду Быстров смотрел Точилину в глаза. В следующий миг кинулся ему на шею.

— Спасибо, дружище! Господи, как я рад!

Тот неловко рассмеялся. Оттолкнул друга.

— Ну-ну, остынь! Кстати, — Точилин показал ему забинтованную ладонь. — Он все-таки меня зацепил.

Они замолчали. Где-то в лесу пели птицы.

— Тебя уволят.

— Никогда. Я слишком важен. Таких шизанутых, как я, еще поискать.

Глядя на заходящее солнце, Быстров покачал головой.

— Я думал, что Озеров ее убил. Понимаешь? Все, я ухожу из ментуры. Хватит с меня. Сыт по горло.

Точилин промолчал.

Илья вошел в залу, где они с Инной провели столько счастливых минут. Где она так сладко кричала, когда он трахал ее.

Бил ее.

Кровь на ковре.

Илья потянул носом.

Запах Инны еще витал здесь. Волна счастья и нежности поднялась в его душе.

Илья чувствовал себя превосходно. Полчаса назад на его мобильный пришло сообщение: Тверская, 6. Он нашел улицу и дом. Через дорогу на столбе висела трансформаторная будка. Илья нашел внутри пакет из-под сока, полный героина. Он принял дозу в заброшенном сарае.

Так что теперь ему хорошо. Лучше и быть не может.

В кресле спиной к нему сидел согбенный старик в мятом костюме. Он смотрел в окно. За окном темнело.

Илья молча разглядывал старика.

Он вздрогнул. Медленно поднялся.

Илья включил торшер. Свет выхватил из мрака обрюзгшее лицо.

Илья растянул губы в улыбке.

— Здравствуй, папа.

Вокруг Высоких Холмов горохом рассыпаны мелкие поселки в десять домов. Сергеевка — один из них. Уехать отсюда можно только на электричке. Вернуться сюда никому не придет в голову. Это место, где все знают друг друга, воду носят ведрами, а в магазине дают продукты в кредит.

Три месяца назад в дверь одного из ветхих домиков, поздно вечером постучали два подростка.

Открыла маленькая, сухая старушонка. Подростки попросили воды.

Бабушка провела их в дом. Подала кружки.

— А ты одна живешь, бабушка? — спросил один из них, глотая студеную воду.

— Ох, сынки, одна, одна… Дед в могиле, уж скоро три года.

— Как же вы… справляетесь? — спросил другой.

— Соседи помогают. Воду носют. В магазин если идут, то мне буханку, или к чаю чего. Да я их не прошу, сами.

— А родственников у вас нет? — скорее утвердил, чем спросил первый. Продолжая оглядывать дом.

— Нет, сынушка, нету. Да я привыкла. Ничего. В войну жили, детьми были, голодали, мы привычные. С божьей помощью.

— А пенсию регулярно платят? — заботливым тоном спросил второй, ставя кружку на печку и отирая губы рукавом.

— Хорошо, хорошо платят, сынки родные, спасибо. Вот, 9-го числа пойду. Спина болит, а надо сходить.

Сынки поблагодарили и вышли.

Они возвращались тем же путем, каким пришли — по железнодорожному полотну.

— Прикольная старушенция, да? — спросил тот, что был пониже и послабее.

— Вонючая она, — поморщился высокий — лидер. — И хата у нее отстойная.

Вечером девятого числа ребята снова постучали в дверь отстойной хаты.

Бабушка открыла, подростки ворвались в дом. Припугнув ножом, потребовали отдать все деньги. Одинокая пенсионерка подчинилась.

Весь последующий месяц она, по памяти военного детства, питалась ягодами и травами. Чтобы хоть немного поесть, ей приходилось целый день собирать ягоды по лесам и оврагам, и к вечеру все кости и суставы грызло болью. От голода началась сердечная аритмия, выпадали зубы.

О происходящем бабушка никому не рассказывала. Она думала, тот случай был единичным, дальше пойдет как прежде, а месяц она протянет. К тому же в ней, заставшей бомбежки и воспитанной советской системой, за долгие годы выработалось терпение и рабское смирение, ложная гордость. Бьют, обманывают, издеваются — терпи, не жалуйся. Будь сильным. Ну, если осел, которого понукают хлыстом, который сносит любые издевательства — сильный, то конечно.

Бабушка была слабая, больная, одинокая, ничего не знала о «защите достоинства личности», которое будто бы гарантировано Конституцией, и совершенно не знала новомодной привычки вопить о своих правах по любому, самому ничтожному поводу. Жители поселка ничего не знали.

Только одна женщина, продавщица в магазине, что-то почувствовала. Буханку принесет, пакет молока, пачку печенья — за свой счет. Спрашивала, мол, что случилось. Но бабушка молчала.

До следующей пенсии, с помощью сердобольной женщины и собственной, дотянула.

И все повторилось. В дверь постучали, бабушка открыла, и вся пьеса повторилась от и до.

Подростки потребовали денег. Лидер начал их пересчитывать, уронил деньги в подпол. Бабушку заставили спуститься вниз и, ползая по грязи в темноте, наощупь подбирать бумажки. Потом грабители убрались.

Наступило девятое число третьего месяца, и в дверь снова постучали.

Здоровые ребята, уже привычно, как к себе домой, ввалились в дом.

— Ну че, бабуся, — шмыгая носом и нервно теребя нож, лидер навис над ней. — Деньги пришли?

Глаза бабушки расширились от страха. Она не заплакала. Она вряд ли осознавала масштаб творящегося беззакония. Ее усталое, больное сердце лишь сжималось от неясной тоски, и то и дело из цыплячьей груди вырывался обреченный вздох.

— Идите отседова, — безнадежно-взволнованным голосом пробормотала она. — Ничего не дам вам… Нету у меня ничаво…

— Э, бабуся, — набычился второй, хватая ее за руку. — Ты че? Мы ж тя зарежем.

Бабушка отступила, прижимая к груди высохшие руки. На глазах выступили слезы.

— Не дам… не дам, — повторяла она, плохо соображая, что говорит.

Лидер побагровел.

— Хорош мозги ебать, манда старая! — заорал он, помахивая ножом. — Гони бабки, сука!

В этот миг позади них выросла черная тень.

Сергей Петрович Бубнов смотрел на блудного сына остекленевшими глазами, полными безумной радости одинокого человека.

— Ильюша… сынок, — он судорожно застегивал пуговицы рубашки. — Вернулся.

— Да, папа, — выдавил Илья, глотая застрявшие в горле слезы. — Я вернулся.

Взгляд Сергея Петровича скользнул вниз, на пистолет в руке сына.

— Да, — кивнул Илья, подходя ближе. Отец бессознательно отступал, впившись в его лицо глазами. — Я их убил.

Плечи Ильи опустились. Пистолет с глухим стуком упал на ковер.

Отец, плача, подошел к сыну, прижал к себе.

— Бедный, бедный мальчик! ЗАЧЕМ?

Сергей Петрович издал стон, полный животной муки.

— Я не хотел, — заплакал Илья, прижимаясь к отцу. — Меня заставили!

— Кто, кто заставил? — прошептал Сергей Петрович сквозь слезы.

Илья отстранился. Посмотрел в глаза.

— Сатана.

В глазах отца промелькнул ужас, который секундой позже сменился безумием.

— Ничего, Ильюша, ничего. Это все теперь в прошлом.

Сергей Петрович подошел к столу у окна, выдвинул ящик.

— Ты совершил ошибку. Ужасную ошибку!

Его руки нервно искали что-то среди бумаг. Отец стоял к сыну спиной.

— Все еще можно исправить, — бормотал он. — Ты вернулся — это главное. Теперь мы заживем по-прежнему.

— Да, отец, — Илья оглядел комнату. Увидел на каминной решетке кочергу.

— Все будет хорошо, — Сергей Петрович нашел то, что искал — пузырек с таблетками. Высыпал на ладонь две. Подумал и добавил еще одну. Сунул в рот. Запрокинув голову, прикрыл глаза и проглотил.

За его спиной послышался тихий железный стук.

Сергей Петрович отдышался, положил пузырек на место. Задвинул ящик.

Его мысль прояснилась и заработала.

— Да, кстати, ты виделся с Инной? — небрежным тоном спросил он.

— Инна кинула меня, — странным тоном ответил Илья. Его голос звучал прямо над ухом. Сергей Петрович ощущал затылком горячее дыхание сына.

Грабители увидели, как бабушка смотрит на что-то у них за спиной, в немом ужасе раскрыв беззубый рот.

Обернувшись, они увидели Судью. Его рука сжимала молоток с пятнами крови.

Он молча смотрел на мучителей. И, хотя оба не могли видеть Его лица, каждый из них в тот миг чувствовал, что Он улыбается. Злой, горькой, печальной улыбкой.

Высокий чувствовал, как слова застревают в пересохшей глотке, язык костенеет, ноги становятся ватными. Другой выронил нож, издав давящийся горловой звук. Из левой ноздри тонкой струйкой потекла кровь.

Судья шагнул к ним. Невыносимый холод сковал их внутренности.

— Добрый вечер, — негромко сказал Судья приятным мужским баритоном. — Вы не меня ищете?

Он театральным жестом воздел руку с молотком.

И опустил. Снова и снова.

Бабушка, мыча от ужаса, отступила к стене, без сил рухнула на шаткий стул.

Но какая-то часть ее не могла отвести взгляда от сцены убийства, поставленной гениальным режиссером. Как красиво Судья убивал подонков, грациозными, ящерообразными движениями обрушивая молоток на лица! Не безобразная резня, а действие, исполненное странной красоты и великого смысла.

Сергей Петрович развернулся.

Илья смотрел на него горящими глазами. Правая рука сжимала кочергу.

— Пф! — сказал Бубнов, отступая и упираясь ягодицами в крышку стола. — Сынок…

— Да, отец, — Илья раздвинул полные красные губы в змеиной улыбке. — Помнишь маму?

Минуту отец пораженно разглядывал лицо сына.

— Как не помнить, — вымолвил он. Неожиданно для него самого, на глазах выступили слезы. Сергей Петрович часто думал о Смерти, и был готов встретить Ее достойно. Но сейчас ужас проник в его сердце: Смерть явилась в облике собственного сына, а сам он плачет, как слабая женщина.

— Я знаю, кто убил ее, — сказал Илья. — Всегда знал.

Сергей Петрович, собрав остатки духа, выдавил:

— Прости, Ильюша. Прости.

Илья занес кочергу над головой.

— Пусть она прощает.

И опустил кочергу на голову отца.

Череп треснул, из трещины хлынула кровь, дождем обрызгав лицо, руки, одежду Ильи.

— Отче наш, сущий на небесах, — прошептал он, и ударил снова. — Да святится имя Твое…

Судья бил молотком уже мертвых грабителей, юных, почти детей. Брызги крови, ошметки мяса, осколки кости летели во все стороны. В воздухе поднялся тяжелый, сладкий запах свежей крови.

Илья нанес новый удар — он не знал, какой по счету, бил не считая, не жалея сил. Никогда, ни одно дело он не выполнял с таким наслаждением и вдохновением, как убийство отца.

— Прости нам грехи наши…

Судья, тяжело дыша, стоял, забрызганный кровью. Та, которую он спас, со страхом смотрела на Него. Судья шагнул к ней. Бабушка начала быстро креститься, шепча молитвы.

— Не бойся, — сказал Судья. — Тебя я не трону.

Бабушка посмотрела на неподвижные, обезображенные тела. Лица — в кашу. Ее маленькие глазки в обрамлении морщинистой кожи наполнились слезами жалости.

— За что ж Ты их так, грешных? Они ж детушки маленькие, неразумные. Разве они столько худа сделали, чтоб их губить?

Судья помолчал. Кровь стекала с Его одежд на доски пола.

— Дети растут, — сказал Он безжизненным голосом, глядя в сторону. — И никогда не меняются. Не убей Я их, они бы сотворили много Зла.

— Да разве убийство — не Зло?

Судья ответил не сразу.

— Меньшее из Зол, — сказал Он.

Илья остановился. Ярость схлынула, сменившись тупой болью в костях, в голове, в зубах, во всем теле.

Он только теперь увидел то, что сотворил.

Закричав от ужаса и омерзения, Илья отбросил окровавленную кочергу.

Забился в угол и зарыдал. Не от жалости к отцу, а от несправедливости мира, где умирают матери, где любовь слаба и беспомощна, а ненависть и страх правят людьми. А еще — от чувства, что сотворенное закрывает для него дверь в прошлое. Он сжег мосты.

— Ибо Твое есть Царство и слава вовеки, — всхлипывая, прошептал Илья. — Аминь.

Когда милиция приехала на место убийства, тела еще не оттаяли. Обычно трупы остывают, эти же не могли согреться.

В кулаке одного из них нашли сложенный листок бумаги. Эксперт клещами сломал два пальца, и участковый смог взять листок.

Развернул.

Надпись кровью:

«Уроды. Мерзкие уроды. Вы заплатите. Вам не спастись.

Грядет Час Суда.

Ангел Смерти оседлал коня бледного. „И Ад следовал за ним“.

Судья»

Участковый повернул голову.

На стене кровью — одно слово. Новое слово.

НЕНАВИЖУ

Валерий Георгиевич сидел за рабочим столом в офисе, при свете настольной лампы просматривал отчеты.

В дверь деликатно постучали.

Баринов поднял глаза.

Дверь приоткрылась. В образовавшейся щели появилось лицо Игоря.

— Валерий Георгиевич, к вам посетитель.

— Посетитель? — Баринов взглянул на часы. — В два часа ночи?

— Он говорит, что выполнил для вас одно важное поручение, и должен отчитаться.

Баринов подобрался в кресле. Кивнул.

— Пропусти его.

Игорь исчез за дверью. Спустя минуту вошел Илья Бубнов.

— А, это ты, — бодрым голосом сказал Баринов. — Проходи. Садись.

— Я сделал, что вы хотели, — Илья двинулся к столу. В правой руке — рюкзак, который оттягивало к полу что-то увесистое.

— Сделал? — торопливо переспросил Баринов. — Ну и чудненько.

— Чудненько, — повторил Илья, ставя рюкзак на стол перед Бариновым. — Все должно быть чудненько!

Он сел в кресло, положил ногу на ногу.

— Что это? — Баринов с подозрением разглядывал рюкзак.

— Я сделал кое-что, о чем вы не просили. Кое-что принес. Взгляните. Я уверен, это вас порадует.

Баринов некоторое время смотрел Илье в глаза. Тот отвечал насмешливым взглядом.

Баринов встал, сунул руку в рюкзак, схватил что-то и вытащил.

Его пальцы держали за волосы отрезанную от шеи голову Сергея Петровича. Голова с раззявленным ртом смотрела на Баринова остекленевшими глазами.

Баринов с воплем отшвырнул голову. Голова, со стуком подпрыгивая, откатилась в сторону, стукнулась о стену, замерла.

У Баринова покосились ноги. Он упал в кресло.

— Господи, — сказал он, зажимая рот.

— Скорее, Иоанн Креститель, — Илья взял со стола пачку сигарет, закурил. Прищурившись, взглянул на Баринова сквозь облако дыма.

— Видите, я хорошо поработал. Устал как собака.

— Да, ты молодец, — Баринов посмотрел в угол. Голова таращилась на него с немым ужасом. Из трещины в черепе капала черная кровь.

Баринов отвел глаза. Выдавил слабую улыбку.

— Ну? Теперь поговорим о…

Илья поднял палец.

— О расчете — после.

Валерий Георгиевич нервно рассмеялся.

— Хорошо. Тогда… до встречи?

Илья выдохнул дым. Мрачно взглянул на хозяина.

— Вы не поняли. Я хочу работать на вас.

Баринов кашлянул. Расслабил узел галстука.

— Вот как! Кем же, если не секрет?

— Не секрет. Наемным убийцей. Кого мне убить?

Баринов вытащил платок, утер пот со лба.

— Сынок, ты в своем уме?

Илья резко повернул голову.

— Не смейте называть меня сынком! Так меня называл он, — Илья со странным выражением посмотрел в угол.

Баринов закивал.

— Хорошо, хорошо. Только успокойся.

— Я спокоен, — Илья раздавил окурок. — Ну? Что скажете?

Баринов пожевал губами.

— Зачем это тебе?

— Затем, что мне больше некуда идти. Я ни на что не годен. У меня никого. Моя девушка ушла от меня к какому-то сраному учителю.

— Ты можешь…

Илья криво усмехнулся.

— Поступить в университет? Мой отец десять лет назад убил мою мать, а теперь я убил своего отца. Убил собственных друзей, и — по вашей просьбе — женщину с маленьким ребенком.

Нет, господин Баринов. Мне нет обратной дороги. Разве вы не знаете, что на пути греха только первый шаг страшен? Каждый последующий — легче и легче. Я хочу убивать для вас. Кого мне убить? Мэра? Точилина?

Баринов, хмурясь, побарабанил по столу пальцами.

Поднял глаза. Илья выжидающе смотрел.

Баринов поманил пальцем.

Илья склонился над столом. Валерий Георгиевич, придвинувшись, прошептал:

— Есть один человек.

Глава 35. Новый поворот

Павел надел куртку. Инна остановилась на пороге.

— Куда ты?

— Нужно пройтись. Открой мне ворота.

Глаза Инны потемнели от страха.

— Ты оставишь меня одну?

Павел остановился. С болью посмотрел на нее. Прижал к себе, зарывшись лицом в волосы. Дрожа, девушка прижалась к Павлу.

— Не бойся ничего, — тихо сказал он. — Здесь ты в безопасности. Помнишь, как было в моем доме? Никто не войдет сюда.

Инна прошептала ему на ухо:

— Я не Его боюсь.

Она отстранилась, глядя на Павла снизу вверх.

Павел молча обнял ее.

— Вот, снимаешь с предохранителя, взводишь и стреляешь.

— Придется стрелять? — Инна с ужасом смотрела на пистолет в руке.

— В самом крайнем случае. Не бойся, не придется. Достаточно припугнуть.

Инна покачала головой.

— Это ужасно!

— Любимая, я знаю. Такова жизнь.

— Может, обратимся в милицию?

Павел облизнул губы.

— Инна, милиция нам не поможет. Они все куплены.

— Нет. Не все. Быстров честный.

— Быстров идиот. Его задавят. Делай, как я говорю, и ничего не бойся.

Инна упала на диван, обняла себя за плечи.

— Пока мы здесь, нам не будет покоя. В чем мы виноваты? Почему люди нас ненавидят?

— Тебя — потому что ты богата, меня — потому что я беден.

— Ах, если б уехать! Почему все так плохо? Почему все всегда так плохо? Неужели Бог совсем нас не любит?

Павел молча смотрел на Инну. Его плечи опустились под невидимой тяжестью. Под глазами легли тени.

— Жди, Инна. Я скоро буду.

На улице стояла прохладная, светлая летняя ночь. В траве пели сверчки. В небе холодно сияла оранжевая луна.

Павел поднял воротник и быстро зашагал по безлюдным улицам, обходя огромные лужи.

Вокруг царила мертвая тишина. Кладбищенское спокойствие. Но Павел чувствовал тревогу.

Прямо сейчас кого-то насилуют. Прямо сейчас кого-то режут. Так было прошлой ночью, так будет и следующей. Ночная жизнь никогда не прекращается. Ночью звери выползают из нор.

Но, Боже, как же я люблю этот мир, с его кровью, бессмысленным — или оправданным — насилием и слезами детей! Несмотря ни на что, я чувствую — этот мир прекрасен. Прекрасен, потому что есть Инна. Она — оправдание этого грязного, безумного, забытого Богом мира. Даже если я умру, все не зря. Лишь бы она жила. Лишь бы она была счастлива. Со мной или без меня.

Дома он застал ужасную картину разрушения. Постель распотрошили. Мебель изрезали. Ящики валяются на полу.

Опустившись на колено, Павел поднял рамку с фотографией бывшей жены с сыном. Юра улыбался ему.

Рамка сломана, осколки стекла рассыпаны по полу.

Павел закрыл глаза. Сжал кулаки.

— Вы за это заплатите, — прошептал он. — Кровью умоетесь.

— Кирилл, это Павел.

— Да, — сонным, настороженным голосом отозвался Кирилл. — Говори.

— У меня к тебе еще одна просьба.

— Так. Записываю.

— Я попал в передрягу. За мной следят. Меня и мою девушку преследуют.

— С чего ты взял?

— Мой дом обыскивали, — Павел оглядел следы разрушения. — Все вверх дном перевернули.

— Вот козлы! Кто? Есть догадки, дружище?

Павел облизнул губы.

— В Высоких Холмах есть один очень влиятельный человек. Баринов Валерий Георгиевич. Его еще некоторые Барином зовут.

— Влиятельный, говоришь?

— Да. Очень.

— Приятель, я не знаю всех деталей, но судя по тому, что я знаю о жизни, вам — тебе и твоей девчонке — крупно не повезло.

— Думаешь, я сам не понимаю? — спросил Павел, глядя на выпотрошенный диван.

— Говоришь, все разворошили?

— Все, все. Мебель, ящики стола, личные вещи, — взгляд Павла упал на сломанную рамку. — Думаю, они и в унитаз ныряли. С аквалангом.

— Что они искали?

— А вот этого я не знаю, — Павел сел на пол, прислонившись к дивану. Прикрыл глаза. — Какие-то бумаги, документы.

— М-да. Переплет. Что мне сделать?

— Пошли своих ребят следить за домом, — Павел назвал адрес Инны. — Если появятся подозрительные личности, я должен знать. Со всеми приметами.

— Ясно.

— Так… — Павел чувствовал, как в затылок вкручивают огромный ржавый болт. Усталость навалилась на него. — Нужны поддельные паспорта. Страховые свидетельства. Свидетельства о рождении. ИНН. Для меня и Инны — это моя… невеста.

— Ох, во что я ввязываюсь! — сказал Кирилл без тени страха.

— Извини, — Павел встал, подошел к окну. Отогнул занавеску. Никого. Тишь да гладь. — Извини, дружище. Я знаю, ты не обязан рисковать из-за меня.

— Павлик, о чем ты? Не буду говорить, что я святой, но когда хороших людей достают сраные нувориши… К тому же мы когда-то были друзьями. В этой поганой жизни нет ничего ценнее настоящей дружбы. Верно?

— Да, да. Я заплачу. Не сейчас. Позже.

— Конечно. Кредит открыт.

— Спасибо, — Павел облизнул губы. Боже, благослови людей действия!

— Ну, созвонимся.

— Давай.

Павел оборвал связь и глубоко вздохнул.

Он вышел на перекресток. Рядом еще два человека ожидали милости от Бога-Светофора.

У бордюра остановился темно-зеленый «козел». Открылась дверца. За доли секунды Павел успел сообразить, что это милиция. Кого-то берут. Кого? Точно не меня. Меня не за что, я чист.

Из кабины выскочили люди в синем. Один из них, с усталым взглядом, с зачесанными назад волосами, остановился. Посмотрел Павлу прямо в глаза.

Капитан Быстров разлепил губы:

— Павел Юрьевич, вы арестованы по обвинению в убийстве Руслана Кривицкого. Вы имеете право хранить молчание. Имеете право на судебного защитника. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Он замолк, холодно разглядывая Павла.

Павел не сказал ни слова.

Тотчас многочисленные стальные руки, совсем не похожие на мамины — ласковые, заботливые — схватили его. Толкнули внутрь кабины. На запястьях сомкнулись браслеты. Дверца закрылась, отсекая Павла от мира законопослушных граждан.

В кабинете Быстрова он сразу потребовал адвоката.

— Мой юрист в Москве. Мне нужно позвонить.

Быстров потушил сигарету. Откинулся на стуле.

— Вот что я предлагаю, Покровский. Договариваемся по-хорошему. В стиле Точилина. Я сделаю вид, что никогда не видел этого, — Быстров постучал пальцем по досье на Павла. — А ты помогаешь нам остановить Судью. Точилин говорил мне, ты связан с Ним.

Павел секунду молча разглядывал капитана. Расхохотался.

— Вот, значит, как? Блистательно! Начинаешь работать проверенными методами, капитан. Смотри, не превратись в такого же, как все! Скоро перестанешь отличать правую руку от левой.

Быстров помолчал, барабаня по столу пальцами. Встал, прошелся по комнате, ощущая себя Точилиным (неудивительно, ведь он бессознательно копировал манеры Точилина).

— Подумай, Покровский. Ты ничего не теряешь. Сможешь вздохнуть полной грудью. И, вдобавок, спасти тысячи хороших людей.

Быстров остановился, уставившись на Павла. Павел сузил глаза.

— Хороших людей? Ты плохо понимаешь, чего хочет Судья. Никто из убитых не был «хорошим человеком» в твоем понимании. Я вообще сомневаюсь, есть ли в Холмах хоть один хороший.

— Тем не менее, Его деятельность — преступна. У Судьи могут быть какие угодно цели, но это Его не оправдывает.

— Ну, мне ты можешь не рассказывать.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга через комнату. Быстров тихо сказал:

— Помоги мне.

Павел покачал головой.

— Вы никогда не возьмете Его.

— Возьмем. С божьей помощью.

— Откуда ты знаешь, может, Бог на Его стороне?

Быстров смерил Павла внимательным взглядом.

Подошел к двери, высунулся в коридор. Вернулся с двумя дежурными.

— Посадите этого в камеру. Пусть помаринуется.

Павел вскочил.

— Мне нужно сделать звонок! Иначе буду жаловаться!

— Ах, чтоб тебя, — Быстров поморщился. — Дайте ему позвонить. Потом… знаете что, посадите-ка его в общую.

Капитан зло усмехнулся. Павел побледнел, но не опустил глаз.

Когда Покровского увели, Чернухин покачал головой.

— Не слишком ли круто?

Быстров сел за стол. Помрачнел.

— Сам знаю. Но выбора нет.

Капитан потер лоб.

— Я устал. Мне все осточертело. Я хочу разобраться с Судьей. Как можно скорее. А потом… возьмемся за остальных.

— Думаешь, Покровский поможет?

— Не знаю, — Быстров сунул в рот сигарету, поднес зажигалку.

— А остальные — кто?

Быстров безумно расхохотался, выпуская дым из ноздрей.

— Ну кто? Баринов, сатанисты, убийца Марии и Алеши. А потом — они, — Быстров кивнул головой на дверь.

Чернухин испуганно взглянул на друга.

— С ума не сходи, Володя. Точилин не смог, а ты сможешь?

Быстров раздраженно смял сигарету.

— Только про Точилина мне не говори! Для Точилина все кончено.

Взгляд Быстрова посуровел. Таким его Чернухин никогда не видел.

— Перед Точилиным у меня есть огромное преимущество.

— Какое?

Быстров холодно посмотрел на него.

— Я не женат.

— Инна? — Павел сжал трубку, поглядывая на дежурного, который с бесстрастным лицом стоял у стены.

— Павел? Что стряслось? Где ты? У тебя такой голос…

— Я попался. Меня загребли.

— Ты в тюрьме? — в голосе Инны звучала целая гамма эмоций: изумление, страх, паника, раздражение. — Что ты опять натворил?

— Сейчас — ничего. За убийство семилетней давности.

Молчание.

— Ясно. Я позвоню адвокату дяди в Москве.

— Думаешь, он вытащит меня отсюда?

— Уверена. Дядю он однажды отмазал… долго рассказывать. Тебя выпустят под залог.

— Ты там держись, ладно?

— Конечно, — Инна усмехнулась. — Что мне еще остается!

Павел поморщился.

— Пока.

— Пока.

Он положил трубку.

Поигрывая наручниками, подошел дежурный. Павел выдавил улыбку.

— Пора в клетку со львом?

— Хуже, — мрачно изрек дежурный. — Намного хуже.

Глава 36. Намного хуже

Около трех ночи Баринов покончил с бумагами. Присвистывая, размял спину, встал из-за стола. Настроение у Валерия Георгиевича было отличное.

«Теперь Я в городе главный. Бубнов мертв — какая удача! Точилин несколько дней будет занят похоронами. А потом станет уже не опасен».

В дверь без стука сунулся Игорь. Баринов дернулся.

— Тебя стучать учили?

— Посетитель, — скорбно улыбаясь, сообщил Игорь.

Баринов разинул рот.

— В три часа ночи? С цепи все сорвались, что ли? Не иначе, сам Дьявол пожаловал ко мне на чашку чая!

— Намного хуже, — послышался голос из-за двери. Игоря втолкнули в комнату. Вошел мужчина с бледным, исхудалым лицом. Баринов с ужасом узнал Точилина.

— Он чист, — сказал Игорь.

— Я чист, — Точилин сел в кресло. — Как Богоматерь.

Его осунувшееся лицо озарила кривая улыбка. Волосы всклокочены. Баринов почуял мерзкий запах изо рта следователя.

Он кивнул Игорю.

— Оставь нас. Стой за дверью.

Дверь закрылась. Точилин поднял глаза.

— Боишься?

— Благоразумие — основа доблести, — Баринов сел. — Чай? Кофе? Сигарету?

— Цианистого калия, если можно.

— Перейдем к делу. Чего ты хочешь?

Он сам удивлялся собственному хладнокровию.

Точилин заговорил бесцветным голосом человека, не спавшего двое суток:

— Мою жену и моего сына убили. Мы оба знаем, кто заказчик.

Точилин сузил глаза. Баринов моргнул, но глаз не отвел.

— Глупое решение. Надеялся испугать меня, Барин? Зря. Я не оступлюсь, — теперь в голосе Точилина прорвались злость и отчаяние. — Почему их? Почему не меня?

Баринов молчал.

Следователь облизнул сухие губы. Его глаза увлажнились. Баринов вдруг почувствовал жалость. Сколько раз за последние дни плакал этот человек?

— Это бизнес, Александр Сергеич. Правила игры ты знаешь. Кто просил тебя совать нос в наш — в мой — город?

Сжав кулаки, Точилин процедил:

— Город не твой. Он никогда не будет твоим. Если бы ты взял их в заложники… тогда бы я еще подумал. А теперь мне нечего терять. А тебе — есть, что.

— Не бросайся пустыми угрозами. Ты теряешь лицо.

Точилин улыбнулся своей мерзкой улыбочкой. Следующие его слова стерли торжество с лица Баринова:

— Мы взяли грузовики. Товар арестован.

Баринов побледнел.

— Блеф.

— Отнюдь, — Точилин откинулся в кресле. — Товар наш. Одного из твоих людей мы взяли. Остальные убиты. Татарин раскололся. Все на пленке. Тебя могут арестовать в любой момент. Мне достаточно сделать вот так, — Точилин щелкнул пальцами.

Баринов провел рукой по волосам. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

— Ладно. Чего ты хочешь?

— Сделка. По-честному. Я не даю делу хода и бью отступление, — Точилин склонился над столом. — Ты выдаешь мне исполнителя.

Баринов нервно рассмеялся.

— Ты в своем уме? Это невозможно.

— Еще как возможно.

Точилин взял со стола ручку, повертел в руках.

В следующую секунду вскочил из-за стола, оказался рядом с Бариновым. Тот открыл рот, но не успел закричать.

В комнату ворвался Игорь, на ходу выхватывая пистолет. Он увидел: Точилин, у стены, мертвой хваткой держит Баринова, обвив шею левой рукой. Правая сжимает в кулаке ручку, приставленную к горлу босса.

— Не дергайся, — осклабился Точилин. — Я не шучу! Убери пушку. Пушку на пол! Сделаешь лишнее движение, я проткну ему горло.

— Тихо-тихо, — Игорь медленно наклонился, не сводя глаз с Точилина, положил пистолет на пол.

— Сюда его. Быстро!

Игорь ногой толкнул пистолет.

— Руки, руки не вижу! Руки за голову! К стене! Мордой к стене, говорю!

Игорь сделал, как велено.

Точилин быстро подобрал пистолет, отбросил ручку, схватил Баринова за шиворот. Развернул к себе. Вдавил дуло ему в нос.

— Колись, гнида. Кто стрелял?

Баринов, испепеляя следователя полным ненависти взглядом, выплюнул:

— Бубнова знаешь?

— Ну?

— Сынок его. Он стрелял.

— Так, — Точилин схватил Баринова, приставил пистолет к затылку. — Теперь молись, чтобы я вышел отсюда живым. Умру я — умрешь и ты. Пошел!

Широко зевнув, Быстров взглянул на часы.

— Три часа прошло. Пойдем, проверим. Как там наш… дружок.

Дежурный достал связку ключей, отпер решетку. В тусклом свете ламп Быстров и Чернухин зашли в камеру.

— Здорово, начальник, — оскалил гнилые зубы лысый мужик с огрызком левого уха — мочку то ли оторвали, то ли откусили. Остальные — четверо, сидят на нарах, подогнув ноги. Гогочут.

— Быстрый пришел петушка прошмонать!

— А он симпатичный!

— А то! Человек душ принял!

— Га-га-га!

— Тихо, тихо! — Чернухин обвел заключенных строгим взглядом. Ему в ответ беззубо улыбались.

Быстров, нахмурясь, оглядел камеру.

Покровский с угрюмым видом сидел в углу на грязном полу. Его куртка пропала. Две верхние пуговицы рубашки вырваны с мясом, рукав разодран. Лицо со свежими синяками, верхняя губа разбита. Вдобавок волосы мокрые. Быстров с мимолетной жалостью понял — Покровского окунули в унитаз.

— Покровский, на выход!

Павел вздрогнул, затравленно глядя на капитана.

Гогот.

Вскочил. Губы дрожат.

— Вы за это ответите. Мой адвокат из вас душу вытрясет!

Сокамерники встретили и это заявление грубым хохотом.

Покровский приблизился. Быстров учуял запах мочи.

Павла не окунули в унитаз. Его окатили дождичком.

Капитан оглядел ухмыляющиеся рожи.

— Кто это сделал?

Молчание. Глаза хитро блестят.

— Верните его одежду.

— А нету, — заявил парень с половиной уха.

— Без шуток мне! Посмотрите, что вы с ним сделали!

— А это не мы. Это… Судья!

— Да. Зашел в гости!

— Думаешь, пошутил? — сказал Чернухин. — Он до вас еще доберется. Муха, ты его раздел? А ну!

Обкуренного вида лысый парень соскочил с вагонки на пол, встал на колени. Запустил руку под нары. Вытащил синюю ветровку, от грязи приобретшую серый оттенок.

Бросил Павлу.

— На, жених!

Павел с бледным лицом смотрел в пол. Быстров взял его под локоть.

— Идем.

Вслед закричали:

— Пока, женишок!

— Невеста, поди, заждалась! Еще бы! Такой красавчик! Ха-ха!

Чернухин запер камеру.

— Ну, нар-род! — сказал он, усмехаясь.

— Вы за это заплатите, — сказал Павел.

— Да, я слышал, — Быстров взял пепельницу, которая за вечер наполнилась до краев. Высыпал бычки в мусорное ведро в углу, вернулся за стол. — Ну? Ты подумал?

Павел нахмурился, играя желваками…

— Подумал. Я сделаю все, что хотите.

— Отлично, — сказал Быстров, сдерживая улыбку торжества.

— Но при одном условии.

Павел наклонился вперед.

— Вы гарантируете безопасность Инны Нестеровой.

Быстров кивнул.

— Хорошо. Постараемся.

Точилин сел за стойку. Бармен, протирая стакан, спросил с вежливой улыбкой:

— Что-то хотели?

— Вермут.

Рядом сидел мужчина с недельной щетиной и воспаленными красными глазами. Перед ним стояла бутылка водки и стакан.

Поймав взгляд Точилина, мужчина с недовольным видом спросил:

— Ну? Как жизнь?

— Да как всегда, — Точилин отпил из бокала. — А у тебя?

Сосед, утробно рыгнув, некоторое время сопел, глядя на свои волосатые руки.

Достал пачку сигарет.

— Будешь?

— Давай.

Мужчина поднес зажигалку. Точилин кивком поблагодарил.

Новый знакомый, глядя на дно стакана, сказал:

— Я здесь давно уже. Вторую неделю не вылезаю.

— Заливаешь горе?

— Пропиваю последние деньги. Уволили меня. Сокращение штатов.

— Бывает.

Мужчина выпустил дым.

Он говорил, не глядя на Точилина — тот был всего лишь парой ушей, в которые можно влить свои горести. На месте Точилина мог быть кто угодно — даже глухонемой.

— Баринов, сука. Полторы тыщи человек без работы оставил. Стеклозавод. Говорят, его в будущем году закроют — как все другие предприятия в Холмах. Твою мать! Почему я не в Москве родился?

Он плеснул водки, выпил залпом. Утер губы рукавом джинсовой куртки.

— Высокие Холмы — самый говняный город в мире. Здесь нет работы, учиться негде. Здесь нельзя жить.

— Да, — протянул Точилин. — Зато здесь хорошо вешаться.

Мужчина хохотнул.

Помрачнел.

— Баринов. Убил бы гниду. Помнишь, летом Нестерова убили?

Точилин усмехнулся.

— Как не помнить?

— Знаешь, только без шуток. Я радовался.

— Я тоже.

— Все они уроды. Нестеров, Баринов, Бубнов, Королев. Сосут кровь простого народа. Я простой мужик. Я хочу жить нормально, и чтоб работа была. А эти свиньи делают так, — мужчина сжал пальцы в кулак. Сунул кулак под нос Точилину.

— Вот вам всем! Вот! Вот! Х… вам, а не жизнь.

— Точно, — сказал Точилин, морщась: кулак пах туалетом.

Бармен подошел к мужчине:

— Мужик, завязывай.

— А то что?

— А то мы тебя выкинем отсюда.

Мужчина хмыкнул. Повернулся к Точилину:

— Видал? Нигде покоя нету. Нигде!

Он забарабанил по столу пальцами, фальшиво подпевая мальчиковому певцу, чьи стоны изрыгали колонки.

— Послушай, — Точилин отставил бокал. — Ты вспомнил Нестерова. Его убил какой-то псих, которого в газетах назвали Судьей.

— Да, читал. Я в это не верю, — мужчина шмыгнул носом. — Брехня это все. Нестеров не поделился. Вот его и грохнули. Это был просто праздник для всех нас.

— Согласен, — задумчиво ответил Точилин. Встряхнулся. — Почему бы нам не обмыть это дело?

Они выпили.

— А ты хороший мужик, — мужчина хлопнул Точилина по плечу.

— Мне Баринов тоже насолил.

— Да? Ты работал у него на заводе?

Точилин покачал головой.

— Нет. Он заказал убийство моей семьи. Извини, я на минуту.

Точилин заперся в туалете. Прислонился к стене.

Слезы хлынули рекой. От трясся и стонал, как обиженный ребенок.

— Почему, почему, почему! — каждое «почему» сопровождалось ударом кулака по стене. — Почему Ты это допустил?

Он вернулся в бар. Его сосед храпел, положив голову на стойку.

Точилин сел рядом. Хлопнул в ладоши над ухом мужчины. Тот вздрогнул.

Поднял голову. Мутные глаза уставились на Точилина.

— А?

— Бэ, — Точилин встал, взял его под локоть. — Пошли. Хватит гулять.

Они шли по ночным улицам. Свет фонарей отражался в холодных лужах.

Точилин вел пьяницу под руку, как девушку на свидании.

Пьяница спотыкался и ругался матом.

— Дома давно не был, — говорил он заплетающимся языком, цепляясь за рукав Точилина. — Жену уж неделю не видал. Вчера звонила: «Куда ты пропал?» Я говорю, работу ищу. «Ты где работу ищешь, на Северном полюсе? Тебя полгорода ищет!» Чего хотела, так и не понял.

Через десять минут они стояли перед дверью квартиры. Точилин позвонил. Безработный переминался с ноги на ногу.

— Холодно здесь, — дрожащим голосом бормотал он. — Ух, холодрыга!

Открыла женщина в выцветшем халате, с нервным лицом и тусклыми волосами.

Точилин помог ей затащить мужа в квартиру. Вместе они уложили беднягу на постель. Мужчина пытался разуться самостоятельно, но процесс развязывания шнурков для пьяного был равносилен подвигу. Точилин снял с него ботинки, и спальню заполнила вонь несвежих носков.

— Спасибо вам, — сказала жена, выводя Точилина из комнаты. — Может, вам чаю налить?

— Нет, нет, — на пороге следователь остановился. Из спальни выглядывали мальчик шести лет и девочка лет восьми. Оба в одних трусиках. На лицах — ужас пополам с любопытством.

Точилин кивнул хозяйке.

— Всего доброго.

Точилин без цели и направления брел по ночному городу. Он снял в гостинице номер, но возвращаться туда не собирался.

Он шел через парк. Прохладный ветерок раскачивал верхушки деревьев. Листья загадочно шептали в темноте.

На детской площадке поскрипывали качели. С другой стороны эстрада, отделенная от парка С-образной стеной, нагнетала тоску безмолвной пустотой.

Точилин остановился, тяжело дыша. Оперся рукой о столб одинокого уличного фонаря. Следователь проходил мимо него несколько раз, и фонарь никогда не горел.

— Судья, — позвал он. — Где Тебя носит?

Тишина ночи была неумолима.

— Где Ты был, когда убивали моего сына?

Нет ответа.

Он оттолкнулся и, шатаясь, побрел прочь.

Обернулся.

В тот самый миг, когда он оглянулся, фонарь два раза мигнул и загорелся. В конусе света плавали пылинки.

— Господи, — сказал Точилин. — Спаси и сохрани.

Он срезал путь через темную подворотню. В темноте услышал шумное дыхание, удары по телу и стоны.

Точилин подошел ближе, мотая головой. Он начинал трезветь.

В полумраке следователь различил фигуры людей. Какой-то мужчина пинал по ребрам старика в рваной телогрейке. Старик безвольно лежал, позволяя делать с собой все, что угодно. Только жалобно постанывал.

Нападавший прекратил избиение. Опустившись на одно колено, начал обыскивать жертву.

— Эй! — Точилин направился к ним. — Что вы делаете?

Грабитель вздрогнул, повернул голову. Лица Точилин не различил, но на секунду в темноте блеснули глаза.

Увидев Точилина, грабитель вскочил и торопливо зашагал прочь. Мелькнув в свете фонаря, он скрылся через дворы.

Старик лежал на земле, слабо постанывая.

Точилин склонился над ним.

— Эй, дед. Подняться можешь?

Старик тупо смотрел на спасителя заплывшими глазками.

— Как тебя зовут? — допытывался Точилин. — Где ты живешь?

— Сейчас, сынок, — тяжело дыша, дрожащим голосом пролепетал старик. — Погоди…

Морщась от запаха мочи и помоев, Точилин помог бомжу привалиться спиной к грязной кирпичной стене. Старик прикрыл глаза. Тронул бок. Простонал.

Точилин огляделся. Глаза привыкли к темноте, он различил в углах осколки бутылок, сигаретные пачки, шприцы и даже гниющие яблочные огрызки.

— Где ты жил? — он повернулся к старику. — Родственники есть?

— Родственники… — с неожиданной злобой прохрипел старик. В нем проснулась сила: он сел поудобнее. — Женушка с любимой дочкой с квартиры прогнали.

— За что?

Старик, морщась, нагнулся, пощупал колено.

— У тебя выпить не будет? — спросил он вдруг. — Выпить охота, не могу.

— Нет.

— Слушай, сходи, купи мне бутылочку. А? Подыхаю.

— Да где сейчас купишь? — спросил Точилин. — Магазины все закрыты.

Выругавшись, старик снова приложился к стене затылком.

— Я на стройке работал, — он с трудом выдавливал слова, дыхание вырывалось судорожными хрипами. — Плиту краном поднимали. С троса сорвалась, троих на месте придавила. Один в больнице скончался. Мне самым уголком по ноге ебнуло. Хромой теперь на всю жизнь.

— Сочувствую, — сказал Точилин.

— Ну, слушай. С работы выгнали. Месяц дома бревном лежал. Жена с дочкой говорят: «Ты теперь не работник — на х… ты нам такой нужен?». Вот я здесь и оказался…

Старик хрипло расхохотался. Вскрикнув, схватился за ребра.

Когда боль прошла, снова прикрыл глаза.

— Я не понял, — сказал Точилин. — Они что, вас силой выставили за дверь?

— Да нет, — старик злобно посмотрел на Точилина, словно он был в заговоре с его «любимыми женщинами». — Куда им? Просто устроили мне такую жизнь, что я сам ушел. Когда тебя родные люди бьют, за волосы таскают, обзывают по-всякому, кто ж такое вытерпит? Ни спать, ни есть не давали. Суки… Двадцать лет я их кормил, поил, а теперь…

Его губы дрожали. На глазах выступили слезы.

— На что же они теперь-то живут? Когда вас нет? Работать, что ли, пошли?

— Щас, — усмехнулся старик. — Разбежался. Спонсора себе откопали. Бизнесмена какого-то. Квартиру новую им купил, надарил тряпок. Живут теперь припеваючи. Я недавно по улице иду, вот в этом, — старик с отвращением оглядел грязную, рваную телогрейку. — Бутылки собираю. И они навстречу. Разодетые, сытые, веселые. Духами воняют на всю улицу. У жены на роже три килограмма штукатурки. Моложе дочки стала. Я, как их увидал, сразу понял, что бизнесмен их ночью обеих отгулял, да как следует.

Меня увидели. Сначала испугались — глаза по пять рублей. Потом жена усмехается, в пальчиках очки вертит — знаешь, такие, с дымчатыми стеклами, «кошачий глаз» называются, это щас модно — и говорит: «А, это ты». «Да, я», говорю. «Не узнаешь?» Она — «Я уж и имя твое забыла» — а, как они меня из квартиры выжили, и двух недель не прошло. Говорит: «Я всегда знала, что ты плохо кончишь. Ты всегда был мудаком, и я тебя ненавидела. Но теперь я нашла настоящего мужчину, который умеет заставить женщину ощутить себя любимой и желанной». Я смотрю — не моя это жена! Она еще месяц назад и слов таких не знала. Скалится — смотрю, и зубы новые вставила. Во рту — белым-бело.

Я стою перед ними, грязный, вонючий, от голода качаюсь. Она опять: «Двадцать лет ты меня мучил. Теперь конец. Я заслужила свое право на счастье, а ты сдохнешь под забором, туда тебе и дорога».

Я онемел просто. В первый раз она такое сказала. Все двадцать лет говорила, что любит, заботилась обо мне, и ни разу недовольства от нее не было. Говорила, что я хороший муж, непьющий, всем бы такого. А теперь будто бес в нее какой вселился.

Стою, как дурак, люди мимо идут, смотрят. Смеются.

Дочка тоже скалится, и смотрит, как на пустое место. «Ну-ка, давай-ка, позабавь меня». Взгляд злой, веселый, никакой жалости — кажется, живой человек, который хоть что-то чувствует, так смотреть не может.

Я к ней, а она отскакивает, нос зажимает. Кривится, и весело — злое такое веселье — визжит: «Фу-у-у! От тебя воняет! Ты на помойке, что ли, живешь?»

У меня от обиды слова не идут. Стою, как дурак, плачу. Говорю: «Дочка, что с тобой? Я же помню, как тебя, маленькую, спать укладывал, пеленки тебе стирал!» И чувствую, что только еще большим идиотом себя выставляю.

Она морщится: «Что ты мямлишь? Веди себя как мужчина!»

Мне бы промолчать, оставить их в покое, да и пойти себе дальше. Но уж больно мне обидно было. Как-то все несправедливо, и, главное, непонятно — с чего вдруг? Сумасшедший дом просто.

Я говорю: «Я твой отец». Жалким таким голоском. Ночевал я не на помойке, но один хер — в подвале, не жравши уже три дня — нога болела, сил подняться не было. Они-то сытые, отдохнувшие.

Она хохочет: «Помоечный папочка!»

Я постоял-постоял, совсем ничего уже не соображаю. Спрашиваю: «Ты учишься где?»

Она: «Щас! Два раза! На хуй мне (в первый раз я слышал, чтоб материлась)? Нам Димочка и так всего надарил!»

Я говорю: «У тебя, я вижу, от безделья совсем крыша поехала».

Она подошла и рассмеялась мне прямо в лицо. А мне вдруг так противно стало. Ну, я и влепил ей пощечину. Щека, помню, такая жирная, кремом намазана. Будто свинью лупишь. Раньше, вроде, такой жирной не была.

Что с ними сделалось! Обе покраснели, надулись, как кобры, глаза выпучили. Жена провизжала: «Да как ты смеешь трогать женщину!» Дочка завыла на всю улицу, будто ей не пощечину отвесили, а вот прямо среди бела дня ножом ее разделывают.

Тут же прибежал какой-то парень, весь натренированный, даже жопа накачана. Так сказать, благородный защитник милых дам. Избил меня, а дочка еще мне в рожу плюнула. Жена на прощание сказала: «Не ищи нас. Приблизишься хоть на километр — полиция тебя быстро скрутит. У них есть твоя фотография, ты у них на примете».

Точилин выглянул из подворотни: двор пуст. Прошел подворотню насквозь, выглянул с другого конца. Парочка одиноких прохожих. По шоссе проносятся машины.

Он вернулся к старику, который жалобно-злобным голосом продолжал:

— Никому я стал не нужен… Все бросили!

— Да, — Точилин вынул пистолет. — Печально.

Он приставил дуло ко лбу старика. В последний миг бомж с детской беззащитностью взглянул в глаза Точилину.

Следователь выстрелил.

Из дырочки на лбу потекла черная вода. Тело завалилось набок, на стене осталось пятно, которое в темноте ничем не отличалось от других пятен. И без того смрадный воздух наполнился тяжелым запахом крови.

Точилин некоторое время стоял, закрыв глаза. Вслушивался в ночь.

— Ну где же ты? — спросил он у тишины, облизнув губы.

Но Точилин ничего не услышал. И он представления не имел, что должен услышать.

Точилин открыл глаза. Взглянул на убитого бродягу.

— Черт!

Со стороны улицы послышались шаги.

В конце подворотни возникла высокая фигура в черном плаще. Судья стоял неподвижно.

Точилин в оцепенении смотрел на Него.

Встряхнулся.

— Ты пришел, — он сглотнул. — Все-таки пришел.

Судья шагнул в темное горло подворотни. Остановился в трех шагах. Под Его капюшоном ничего нельзя было разглядеть. Точилин инстинктивно отшатнулся, ощутив идущий от Него могильный холод.

— Кто Ты? — спросил он.

Судья не ответил.

— Идем.

Точилин вышел из подворотни во двор. Судья следовал за ним: Точилин слышал шаги.

Через дворы они вышли на заброшенный проселок. Слева тянулся бесконечный, как человеческая глупость, перекошенный забор. По правую руку — непролазный овраг. Ни души. В ночи, словно одержимая бесом, лаяла собака.

Шли молча. В свете луны Точилин вглядывался в Судью, силясь прочесть в Его незримом лице ответы на вопросы, которые без толку терзают сердце.

— Пообещай мне одно, — сказал Точилин. — Ты отомстишь за мою семью.

— Обещаю, — голос Судьи звучал глухо, словно из-под земли. Он даже не взглянул на следователя. Шел прямо, глядя в ночь.

Проселок уткнулся в кирпичный ангар. Тупик.

Они остановились в свете луны. Судья начал нервно оглядываться.

— Что? — Точилин вдруг ощутил тревогу. — Что случилось?

Судья не ответил.

Взгляд Точилина скользнул вниз.

— У Тебя на ногах кроссовки, — сказал он.

Судья расстегнул плащ, достал пистолет и три раза выстрелил в упор.

Точилин, издав мучительный стон, устало завалился на траву. Судья встал над телом, расставив ноги, и произвел контрольный в голову. Точилин дернулся, на секунду приподнялся, и снова уткнулся носом в дорожную грязь. Из простреленной головы брызнула кровь.

Судья мыском кроссовка перевернул мертвое тело. В усыпанное звездами небо уставились изумленные глаза. На лице следователя застыл немой вопрос.

Судья достал мобильник.

— Валерий Георгиевич? Все в порядке. Бешеная собака убита.

— «Отлично. Возвращайся в офис».

— Хорошо.

Судья откинул капюшон.

Это был Игорь.

Он столкнул тело в овраг. Снял окровавленный плащ, свернул и положил под камень.

Собака перестала лаять и тоскливо завыла.

Павла выпустили под залог и подписку о невыезде. Он вернулся в дом Инны.

Выйдя из такси, огляделся.

На главной улице коттеджного поселка обычно никого не было, но Павел заметил трех людей, которых прежде здесь не видел. Один из них сидел на скамье у дома через дорогу от особняка Инны. В деловом костюме. Яростно кричал в мобильник.

Их взгляды скрестились. Мужчина едва заметно подмигнул Павлу. Тот ответил тем же.

Мужчина продолжал кричать в трубку, а Павел, с легкой улыбкой, направился к воротам.

К его удивлению, ворота были открыты.

На столе в кухне Павел нашел записку.

«Павел, я снова сбежала. На этот раз ненадолго. Мне нужно решить кое-какие мелкие вопросы, а потом я вернусь. Поверь мне, все пойдет иначе. Я, как всегда, собралась совершить глупость, но глупость необходимую. Никогда в жизни я еще не была так уверена.

Мне страшно и стыдно. Я больше не могу убегать, прятаться, мучиться… Это невыносимо. Я решила сунуть голову в пасть льву. Авось, прорвемся. Хуже не будет.

P.S. Я люблю тебя. Не скучай, веди себя хорошо. Понял, жених?

Твоя Инна»

Павел покачал головой.

С грустной улыбкой сказал:

— А я-то боялся, что ты изменилась.

Закрыл глаза. Приложил записку к губам.

Глава 37. В пасть льву

В тот вечер, когда Павел позвонил и сообщил, что его взяли, Инна сидела взаперти. Она думала. Она еще никогда в жизни так не думала.

Девушка одела красное платье с открытыми плечами, тщательно причесалась, накрасилась, и отправилась в гости к соседу.

Когда охранник ввел ее в гостиную (Инна ревниво отметила, что хозяин обставил дом лучше дяди), Баринов привстал с дивана.

— Инна? — пухлое лицо медленно расплывалось в широкой улыбке.

— Проходи. Садись. Чувствуй себя как дома. Прекрасно выглядишь.

Инна позволила усадить себя в роскошное кресло, взяла от Баринова бокал вина. Хозяин с другим бокалом сел на диван.

— Как поживаешь?

— Неплохо.

— А как твой… бойфренд?

— Это который?

Баринов неловко рассмеялся.

— Извини, земля слухами полнится. С Ильей вы расстались, и с тех пор он как сквозь землю провалился. И его отец… — Баринов помрачнел.

— Что-то случилось? — встревожилась Инна.

— Он мертв. Заказное убийство.

— Боже, какой ужас, — Инна в волнении поставила бокал на журнальный столик. — Как его убили?

— Забили кочергой.

Инна побледнела, огромными глазами глядя на печальное лицо Баринова.

— Да, да, — Баринов причмокнул губами. — Как подумаешь об этом… Сначала Вадим, потом Сергей Петрович. Это могло случиться с каждым из нас. Честно говоря, Инночка, я боюсь.

— Я тоже.

Они помолчали. В камине огонь лизал поленья, дерево тихонько потрескивало.

Она кашлянула.

— Честно говоря, Валера, я зашла поговорить о другом.

— Да? О чем же?

Инна положила ногу на ногу.

— О наследстве.

Баринов молчал с вежливой улыбкой. Но Инна видела в его глазах скрытый огонь алчности. Ее сердце заработало быстрее.

— Я долго думала и поняла, что не способна вести бизнес.

— Наговариваешь на себя. Ума тебе не занимать. Бизнес — не квантовая механика. Главное — научиться нажимать нужные кнопочки, собрать людей. Люди сами все сделают.

— Ох, брось дешевую лесть. Ты знаешь, что я права, — Инна смотрела в эти хитрые глазки, то и дело сглатывая. Впервые в жизни ей приходилось тщательно взвешивать каждое слово, а не рубить с плеча. — Бизнес — это игра, а игрок из меня никакой. Порода не та.

— Что ж, верно.

— Я решила отказаться от бизнеса. Отдам дело в твои руки.

— В мои? — Баринов изобразил изумление. — Инна, ради бога! Я не могу.

— Нет, можешь. Ты долгое время был другом нашей семьи. Вы с Нестеровым были хорошими партнерами, и его убийство ударило по тебе так же, как и по мне. Если бы я даже решилась возглавить фирму, без твоей помощи не обошлась бы. Все дело в том, что я управлять фирмой не хочу.

Инна опустила глаза. Она чувствовала, над ней висит дамоклов меч.

— Я знаю правила игры.

Баринов сделал вид, что мучительно раздумывает. Инна нервно оправила платье.

Наконец Баринов тяжко вздохнул.

— Ну хорошо. Хоть мне это и неприятно, все-таки из уважения к светлой памяти Вадима — царствие ему небесное! — я обязан принять любое твое решение. Но советую тебе все обдумать еще раз.

— Я уже тысячу раз все обдумала и передумала. Бизнес твой.

Баринов поставил бокал. Его рука дрожала.

— Хорошо. Думаю, нам нужно встретиться и обсудить, какую долю в бизнесе ты готова отдать.

Инна мотнула головой.

— Ты не понял. Я отдаю все.

Улыбка Баринова медленно растаяла.

— Что-что? Повтори еще раз.

— Я. Отдаю. Все. До последнего винтика.

— Но, Инна, помилуй…

— Фирма. Контрольный пакет акций. Земельные участки. Даже особняк, в котором я сейчас живу. Себе оставляю небольшое выходное пособие — скажем, десять-пятнадцать процентов прибыли. Что скажешь?

Баринов шумно выдохнул, расстегивая ворот рубашки. На его лице, помимо воли, проступала счастливая улыбка.

— Ну, что я могу сказать… Честно говоря, я до сих пор не могу прийти в себя. Это так неожиданно.

Инна торопливо заговорила:

— Я хочу сделать все по уму. Чтобы я отдала тебе бизнес, ты его получил, мы пожали руки и больше не возвращались к этой теме. Мне нужен твой совет. Как лучше поступить?

— Подожди.

Баринов спрыгнул с дивана. Маленькими ножками протопал к мини-бару, плеснул виски.

— Вот что я думаю, — он устроился на диване поудобнее, суча ножками по полу. — Бизнес Вадима нужно продать. Что ты так смотришь?

— Нет-нет. Если ты так считаешь, значит, правильно. Мне, честно говоря, все равно.

— Ну вот. Мы превращаем бизнес в деньги. Деньги превращаем в банковские облигации. Облигации нужно положить на депозитный счет.

— Мой менеджер займется.

— Таким образом, ты сможешь получать свои проценты, а я… — улыбнувшись, Баринов махнул ручкой. — Там посмотрим.

Инна кивала, а сама думала: «И смотреть нечего! Загребешь дядины деньги и свалишь на юга доживать старость. Вы все такие».

Вслух сказала:

— Тебе виднее. Надеюсь, все получится, и мы останемся довольны друг другом.

— Конечно. Инночка, не сомневайся. Постой, может, ты голодна? Я велю что-нибудь приготовить.

— Нет, спасибо, — Инна встала. — Мне пора. Спасибо за радушный прием.

— Пожалуйста-пожалуйста. Всегда рад тебя видеть.

— Как меня найти, ты знаешь.

Инна направилась к выходу.

— Конечно, Инночка, безусловно, — кивал Баринов, семеня за ней следом.

На пороге Инна обняла Баринова, и даже поцеловала в жирную щеку. Баринов, смущенно смеясь, сказал:

— Ну, Инна, удачи.

— И тебе того же.

Дома Инна собрала кой-какие вещички, чтобы провести ночь в гостинице. Написала записку для Павла. Бедный Павел! Вот кому все время не везет. Ну ничего, когда все закончится, они встретятся.

«Я скажу ему, что все кончено. Мы свободны. То-то обрадуется!»

Инна прочитала записку и, весело смеясь, дописала постскриптум. Поцеловала листок.

Взяла сумочку. Направилась к выходу.

На пороге обернулась. Окинула взором пустой Дом.

— Эй вы, все! — крикнула она, смеясь. — Не скучайте без меня! Я скоро вернусь!

Через минуту снаружи послышался рокот мотора и шорох колес.

Глава 38. Охота

— Есть, — сказал парень в спортивном костюме, закрепляя микрофон на внутренней стороне ветровки Павла. Отошел на шаг, прищурился, приподнял козырек бейсболки.

— Ну-ка, запахнись.

— Не нукай, — Павел запахнулся.

— Походи немного.

— Зачем?

— Нужно проверить, нет ли посторонних шумов.

— Вам нравиться делать из меня идиота, — Павел сделал несколько неловких шагов.

Парень в бейсболке приложил ладонь к уху, прослушал сообщение оператора. Повернулся к Быстрову.

— Все отлично. Червячок насажен на крючок.

— Ясно, — Быстров оглядел Павла, поправил ворот застегнутой наглухо куртки.

— Готов?

— Да.

Втроем они направились к стоявшему за углом микроавтобусу.

Они забрались в фургон. Машина тронулась. Оператор в углу вертел регуляторы частот.

Быстров перехватил взгляд Павла.

— Ты уверен, что нужно ехать к парку?

— Он часто там бывает. Не спрашивайте, откуда я знаю.

— Что Ему нужно?

— Присматривается. Помяните мое слово, скоро в этом парке что-то будет.

Быстров поиграл желваками, вылитый Точилин.

Повернулся к парню в спортивном костюме.

— Ничего не забыли?

— Ничего, — сказал Павел. — Подгузник разве что.

Быстров некоторое время пристально смотрел Павлу в глаза.

— Ты все понял, Покровский? Не подведи.

— Понял. Выучил назубок. Я помогу вам, а вы — мне.

Машина остановилась.

Быстров открыл дверь. Дохнуло вечерней прохладой.

— Ну, с Богом.

— К черту, — Павел полез наружу.

Он быстро зашагал по улице, подняв воротник куртки. Темнело. Небо на горизонте приобрело багряный оттенок.

Механический голос оператора в правом ухе заставил его вздрогнуть.

«Не оглядывайся. Иди прямо, смотри вперед. И не дергайся, когда я выхожу на связь».

— Я и не дергаюсь, — сказал Павел, и прикусил язык: проходившая мимо девушка в светло-зеленом платье шарахнулась от него.

«И не отвечай! Просто слушай, что я говорю. Иди!»

Павел перешел на другую сторону улицы, представляя, как оператор, отцепляя от головы наушники, спрашивает у Быстрова: «Где вы нашли этого лоха? Он нам всю операцию завалит».

Павел остановился у сияющей витрины магазина спортивной одежды.

«Повернись к витрине. Сделай вид, что разглядываешь шмотки».

«Дешевый Голливуд», подумал Павел.

Через минуту ему приказали идти дальше.

Он шел, присматриваясь к парку. Все как обычно: подростки на скейтбордах, сидя на скамейках, пьют пиво, швыряют банки в траву или на асфальтовые дорожки. Почему же мне так страшно?

Он натолкнулся на кого-то.

— Ох! Извините. Я…

Тьма смотрела на него. Судья стоял неподвижно.

— Ты, — сказал Павел.

Судья не ответил. Развернулся и направился к парку.

«Иди за Ним!»

Павел поравнялся с Судьей, стараясь шагать с Ним в ногу. Редкие похожие, которые шли навстречу, не обращали на Судью внимания. Они не видели Его.

Павел заметил: тот, кто проходил мимо Судьи, вздрагивал, ежился. Он был тем, что нельзя увидеть, но нельзя не почувствовать.

Судья, не глядя на него, сказал глухим голосом:

— Ты прав. Я не могу убить ее.

Они остановились.

Оператор вновь вышел на связь:

«Спокойно. Ничего не бойся. Говори с Ним».

Павел протянул руку и коснулся Судьи.

Сквозь тонкую ткань руку до самого плеча прожгло холодом.

Судья вздрогнул, отшатнулся.

Павел улыбнулся дрожащими губами.

— Жжется?

— Убери, — голос Судьи дрогнул. — Твоя кровь отвратительна. Она такая горячая!

Павел схватил Судью, притянул к себе, чувствуя Его злость и недоумение.

— Тогда не строй из Себя идиота, — Павел еле ворочал онемевшим языком. — Не молчи, когда с Тобой разговаривают. Или язык проглотил?

Он оттолкнул Судью. Тот покачнулся.

Они пошли дальше. Рука Павла плетью висела вдоль тела. Он не чувствовал пальцев.

«Отлично. Постарайся увести Его в безлюдное место».

Павлу пришлось сделать усилие, чтобы расслабиться и говорить небрежным тоном.

— Почему бы нам не пойти куда-нибудь, где будет не так людно? Мы сможем поговорить наедине.

Но Судья направился прямо к парку.

Чертыхаясь, Павел последовал за Ним.

«Все нормально. Попытайся Его задержать».

Но Павел мысленно послал оператора к черту. Ситуация выходит из-под контроля. Придется полагаться только на себя. Эти идиоты ничего не понимают. Сидят в безопасном фургоне, и отдают команды, попыхивая сигаретами. Их девушек не грозились убить. Их дома не обыскивали бандиты.

И они не видели гибели собственных сыновей.

За рядами кустов, низко пригибаясь, перебежала фигура в камуфляже и шлеме. С автоматом в руках. Павел затаил дыхание.

Нет. Показалось.

— На что ты смотришь? — усмехнулся Судья. — Увидел призрак своего сына?

Он взглянул на Судью.

— Что Ты намерен делать?

— Ты знаешь.

— Творить справедливость на крови?

— Кровь льется всегда. Ну, что ты Мне ответишь? Заведешь песню про любовь? Дружбу? Добро? Это все сказки. Люди о себе слишком высокого мнения. Они думают, что хотят любить, что способны любить. Но я знаю только одно истинное желание человека. Жажду власти. Все, что ты видишь, все, что создали люди — куплено чьей-то кровью и слезами. Сильные давят слабых. Вот единственный закон жизни.

— Если бы Ты любил, Ты бы говорил иначе.

— Я был бы слепым! — вскричал Судья. Его руки начинали дрожать. — Я был бы как свинья, которая лежит в грязи, и не замечает, что ее уже готовят на бойню. Любовь… Я любил. Посмотри, что любовь сделала со Мной!

Они прошли десять шагов, прежде чем Павел ответил:

— Мне Тебя жаль. Ты очень одинок и несчастен.

— Ты любишь. И любим — по-своему Инна тебе преданна. И ты счастлив?

Павел промолчал.

— Ты спрашивал, чего Я хочу. Теперь Я спрошу: «Чего хочешь ты?»

— Чтобы меня оставили в покое.

— Зачем? Чтобы жить «счастливо»? — голос Судьи сочился презрением. — Что ты сделаешь? Возьмешь Инну, и вместе с ней спрячешься в нору? Да. Как и все.

Он помолчал.

— Я знаю, тебя ищут. Ты встал кое-кому поперек дороги.

Судья приблизился к Павлу. Прошептал:

— Хочешь, я убью их?

Павел с трудом отвел глаза.

— Нет.

Судья отстранился.

— Ты не справишься. Вас убьют.

Облизнув губы, Павел повторил:

— Не надо.

Судья смотрел на него, скорбно сгорбившись.

— Зачем ты искал Меня?

— Я хочу Тебе помочь. Бежим вместе.

В салоне микроавтобуса оператор, прослушивая их разговор, нахмурился.

— Что такое? — спросил Быстров. Он видимо нервничал.

Оператор нажал пару кнопок на пульте.

— Что-то не так. Он какую-то чушь несет.

— Дать сигнал? — спросил парень в бейсболке. Быстров покачал головой.

— Не сейчас. Подождем.

Судья усмехнулся.

— Помочь Мне? Поэтому ты пришел сюда? И привел на хвосте своих дружков?

Судья шагнул к Павлу, сунул руку ему за шиворот (Павел содрогнулся) и сорвал микрофон.

В наушниках оператора раздался резкий треск. Он сорвал наушники с головы.

— Он все понял! Нужно спасать этого недотепу.

Быстров поднес рацию к губам:

— Началось. Все в парк!

Павел и Судья стояли, глядя друг на друга. Приближался вой сирен.

— Беги, — сказал Павел. — Они Тебя схватят.

— Еще встретимся, — сказал Судья. Быстрым шагом направился в сторону жилых кварталов.

Быстров, тяжело отдуваясь, остановился в трех шагах от Павла. Согнувшись пополам, спросил:

— Где Он?

Павел показал:

— Там.

Выпрямившись, Быстров сказал в рацию:

— Он уходит через дворы. Оцепить район. Брать живым!

Машины прибывали и прибывали, дверцы раскрывались в сгустившихся сумерках. Из машин высыпали новые и новые люди, казалось, этому не будет конца.

Те, кто любил гулять по вечерам, с изумлением и любопытством наблюдали, как вооруженные люди в камуфляже заполняют дворы, врываются в подъезды, занимают позиции на крышах гаражей и ангаров, в кустах и на углах домов. Огромная невидимая рука схватила и сжала в кулаке несколько кварталов.

Быстров вместе с двумя омоновцами перебежал вдоль стены многоэтажки до подъезда. Он был взбудоражен. Никогда еще капитан не управлял столь значительным событием. Странная эйфория затуманила ему разум. Вся эта бессмысленная беготня, шум и суета, все казалось ему грандиозным.

«Это вечная битва между Законом и Преступностью», думал капитан, шагая в темноту и вонь подъезда вместе с двумя людьми в камуфляже, которые прикрывали его от несуществующей опасности.

Из загаженного окна лестничной площадки между первым и вторым этажами Быстров наблюдал, как отряды, подобно тараканам, бегают в непонятных направлениях, растекаясь по дворам, переулкам, перекресткам.

— Всем занять позиции, — сказал он в динамик, потому что чувствовал себя обязанным сказать что-нибудь.

— «Так точно, вас понял, занять позиции».

Кто ответил? Кто скрылся за механическим искаженным голосом? Быстров не мог сказать точно. Он был неопытен и слишком взволнован.

Капитан исполнился мистическим трепетом перед безжалостным механизмом, который — он чувствовал — вовсе ему не подчинялся.

Видение: начальник областного УВД пожимает ему руку. Фотовспышки, телекамеры, кричащие заголовки на первых полосах газет.

Быстров почувствовал за спиной несокрушимую твердь государства. Его тело наполнялось мощью, в глазах появился блеск. Он был исполнителем великой миссии.

Рация затрещала.

Быстров поднял рацию к губам.

— Первый на связи.

— «Первый, первый, говорит седьмой. Мы Его взяли».

— Вас понял. Где вы сейчас?

— «Пост номер семь, повторяю, пост номер семь».

Быстров переключил канал.

— Всем постам полная боевая готовность. Первый отряд — на пост номер семь.

Быстров отключил рацию. Кивнул людям в масках.

— Получилось.

Пост номер семь — это угол размером с детскую площадку, образованный стыком двух многоэтажек, десятком гаражей и зданием детсада № 12.

Приближаясь, капитан увидел группу омоновцев, которые сгрудились кругом, закрывая обзор.

Быстров почувствовал внезапный страх.

— Что происходит?

Двое в масках обернулись. В их движениях было что-то животное. Они походили на призраков с автоматами.

Один шагнул к Быстрову.

— Он ушел. Федоров убит.

— Куда ушел?

Омоновец махнул рукой в черной перчатке: за мной.

Быстров последовал за ним. Омоновцы расступились перед ним. Но по-прежнему толпились, скрывая от глаз капитана что-то на земле.

Они повернули за угол. Быстров заморгал, силясь понять, что же он видит.

Между стенами двух домов проем загородила ледяная стена высотой в два с половиной человека. От угла до стены тянулась кровавая цепочка.

Человек в маске повернулся к нему.

— Федоров взял Его у гаражей. Вместе с Никоненко его оставили стеречь убийцу. Я только на минуту отлучился доложить командиру отряда. Услышал стрельбу. Бегу назад — Федоров лежит убитый, второй в ступоре, а этот… черный — бежит за угол.

Наши открыли огонь. Я крикнул, чтоб не стреляли. Побежал за Ним. Повернул — тут вот что, — омоновец кивком указал на ледяную стену.

Быстров приподнял фуражку, почесал лоб.

— Он был в наручниках?

— Да.

— Тогда какого хрена?

Люди в масках вертели головами, стараясь не смотреть на капитана. Быстров вдруг понял: они его презирают. В нем нет чего-то, что было у Точилина — и хоть тресни.

Они никогда не будут уважать его.

А Точилин пропал без вести. Где его черти носят?

Омоновцы расступились перед Быстровым. Капитан мгновенно охватил взглядом все: тело с двумя рваными дырами на груди, сквозь которые матово поблескивал кевларовый бронежилет. Лужу крови вокруг простреленной головы. Двое держали под руки Никоненко. Маску с него сняли. Волосы нелепо торчат во все стороны, глаза расширены, посиневшие губы дрожат. Никоненко мерз в середине июня. Брови и ресницы покрыты инеем.

— Он дохнул на меня, — выдавил Никоненко. — Холодно так стало… Я автомат выронил. Стою, рукой пошевелить не могу. А этот, черный, капюшон свой поганый снимает.

— Что ты видел? — спросил Быстров. Он тоже похолодел — здоровый мужик в камуфляже говорил детским голосом, и глаза его были широко раскрыты.

Никоненко, дернув щекой, безумным взглядом посмотрел на капитана.

— Себя, — прошептал он. — У Него было мое лицо. Только старое. Злое. И какое-то… больное, что ли… Не могу объяснить. Никогда такого не видал.

Молчание. Один из омоновцев, мрачно насупившись, сплюнул под ноги.

«Прощай, Никоненко», подумал Быстров. «Кончилась твоя служба».

— Что дальше?

— Глаза… глаза у Него были страшные. На меня смотрит, я чувствую, что дышать не могу, и мыслей в башке никаких нет. Сам не понял, как Он без наручников оказался. Потом, помню, Он побежал, наши за Ним, а они, — Никоненко указал на блестевшие на земле наручники. — Валяются.

И Федоров лежит. Мертвый.

Быстров с тоской посмотрел на труп.

— Кто стрелял?

Отворачиваются.

Все стреляли. Теперь не разберешь, кто подстрелил своего.

И частичную ответственность за это несет он, Быстров. Да его даже рядом не было, когда все случилось!

Никоненко подали стаканчик горячего кофе. Он взял стаканчик дрожащей рукой.

В мертвой тишине раздался немыслимый звук человеческого смеха. Ужасный по контрасту с трупом и унынием, охватившим участников операции.

Все обернулись.

Павел Покровский стоял в десятке шагов от них. Руки в карманах ветровки. В глазах блестят искорки веселья. Несмотря на это, Быстров поразился, до чего печальный у Покровского взгляд. Он, вероятно, родился с этой затаенной мукой в глазах.

— Что вы ржете? — сварливо спросил Быстров.

Павел приблизился.

— От ужаса. Я рисковал своей шкурой только для того, чтобы ваши молодцы подстрелили своего.

— Заткнись, придурок, — процедил один из омоновцев, как бы невзначай проходя мимо. Ствол его автомата задел руку Павла. Тот поморщился, но скорбно-веселые искорки в глазах не погасли.

— Блестяще, капитан! Провал Века! Вы побили все рекорды идиотизма.

Быстров оглянулся на мертвое тело.

— Проваливайте, Покровский. Вам тут делать нечего.

— Действительно. Чего, в самом деле, я здесь торчу? Невеста дома заждалась, с пирогами да с самоваром. Кстати говоря, вы обещали мне защитить ее. Я вам помог. То, что вы обосрались, не моя вина. Надеюсь, ваше обещание остается в силе?

Быстров посмотрел Покровскому в глаза. Отвернулся.

— Я выполняю обещания.

Покровский кивнул.

— Надеюсь. Надеюсь, что это у вас получится лучше, чем нынешнее убожество.

— Вы притащились сюда, чтобы издеваться?

— Нет, — Павел перестал улыбаться. Лицо посуровело, взгляд стал жестким. — Я притащился, чтобы кое-что объяснить вам.

— Объясняйте и проваливайте.

— Судья вам не по зубам. Баринов и остальные тоже. Вы должны это понимать. Зависть к Точилину не должна…

— Я не завидую Точилину! — заорал Быстров, понимая, что все на него смотрят, и его акции падают все больше с каждой минутой.

— Хорошо. Но все же будьте осторожней.

Быстров некоторое время двигал челюстями, борясь с бессильной злобой. Ему хотелось ударить Павла, выместить на нем досаду и раздражение.

— Мы подстрелили Его, — Быстров сам понял, как глупо это прозвучало.

— Да. На время вывели из строя. Надолго. Думаю, дня на два.

Быстров раздраженно дернул головой.

— Если вы такой всезнайка, может, объясните еще кое-что?

Павел молча смотрел на него.

— Идемте за мной.

За ними последовал омоновец с автоматом.

Втроем они повернули за угол.

Быстров повернулся к Павлу.

— Ну? Просветите своих неразумных учеников, Павел Юрьич.

Павел оглядел ледяную стену. Взгляд его выражал смертную скуку.

Он повернулся к омоновцу.

— Стрельни. Короткой очередью.

— Это еще зачем? — спросил Быстров.

Улыбка тронула губы Павла. В глазах снова появились искорки веселого превосходства.

Омоновец, расставив ноги, приставил приклад автомата к плечу. Пригнул голову, прищурился.

Автомат коротко пролаял, дернувшись в его руках. Эхо выстрела громом отразилось от стен домов.

Быстров не успел понять, что он видит. На миг ему показалось, пули прошили стену насквозь, и в этот миг она будто стала прозрачной. Он мог видеть сквозь нее следующий двор, часть детской площадки и соседние дома.

Омоновец опустил автомат.

Пули не причинили стене никакого видимого ущерба. Ее поверхность была такой же гладкой, и отливала зловещей синевой.

— Что это значит? — спросил Быстров.

Вздохнув, Павел подошел к стене. Вытянул руку. Коснулся стены. Шагнул дальше. Его рука погрузилась в стену, как в сливочное масло, проткнула ее насквозь.

Он делал все медленно, и теперь капитан ясно увидел, стена стала прозрачной. Он мог видеть руку Павла, вылезшую из стены по другую сторону.

— Видите? — спросил Павел. Лицо его исказила мука. Губы на глазах синели. Брови и ресницы покрывались инеем. Сквозь прозрачность стены Быстров увидел, как Павел шевелит пальцами, будто показывая, что это не фокус, и рука настоящая.

Он вытащил руку из стены. Стена вновь стала прежней… почти. Иллюзия рассеялась, и Быстров теперь видел, что стены на самом деле не существует.

Павел вернулся, протянул Быстрову руку.

— Потрогайте.

Быстров дотронулся до его руки. Пальцы Павла были ледяными.

— Господи… Да у вас обморожение! Вам надо…

— Оставьте. Это всего лишь гипноз, — Павел обернулся, с ненавистью посмотрел на стену. — Можете сами попробовать, если хотите.

— Нет, спасибо. Как вы догадались?

Павел передернул плечами. Он дрожал. Но видимо приходил в себя.

— Вспомните убийство Нестерова. У трупа глаза были на месте, а в морге они вдруг исчезли.

— Точилин не смог этого объяснить.

— Точилин с его рациональным умом не смог бы объяснить ничего из того, что здесь творится. Суть в том, что глаза Нестерова все время были на месте. Вспомните: от чего умерли жертвы Судьи?

— От остановки сердца.

— Да. От воображаемого холода. И от ужаса. Думаю, все они умерли от того, что Судья показал им Свое лицо.

— И что они увидели?

— Думаю, себя. Или лица тех, кому в свое время причинили зло. Может, каких-нибудь чудовищ.

— Гипноз. Точилин так и думал.

— Точилин рыл в верном направлении. Только выводы он делал неправильные. Всегда искал самые простые объяснения. Но Судья и Его мотивы гораздо сложнее, чем казалось Точилину.

— У вас есть свое объяснение?

Павел сунул руки в карманы. Глядя, на стену, продекламировал:

— «И вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит. Очи у Него как пламень огненный. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого. Он был облечен в одежду, обагренную кровью: Имя Ему: „Слово Божие“».

Павел смотрел на Быстрова с прежним мрачным весельем.

— Что это значит? — спросил капитан, косясь на омоновца, который с отсутствующим видом курил в сторонке.

— Я прочел эти строки сегодня утром. Знаете, откуда они?

— Очень похоже на Библию, — Быстров засопел, нахохлившись. Он ничего не понимал, и ему казалось, Покровский над ним издевается.

— Это строки из Откровения. Вот еще, послушайте:

«И увидел я зверя и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с Сидящим на коне и с воинством Его. И схвачен был зверь и с ним лжепророк. Оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою; а прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами».

— Мне это ничего не говорит.

— Подумайте лучше. «Слово написанное, которого никто не знал». «Истинный, Который праведно судит». И еще, вспомните: на месте преступлений не было ничего необычного?

— Ничего необычного, — раздраженно ответил Быстров. — Кроме надписей кровью на зеркалах, конечно.

— Подумайте еще раз. Не было чего-нибудь странного, неуместного, и на первый взгляд, малозначительного?

Быстров, хмуро взглянув на Павла, наморщил лоб.

— Птицы.

— Что?

Капитан вскинул голову.

— Рядом с местами преступлений всегда собирались птицы. И что это значит?

— Я не могу вам объяснить. Судья — не народный мститель, не маньяк, и даже не ритуальный убийца, начитавшийся Библии. То, что Он делает, может иметь совершенно необъяснимый смысл. Как бы вы ни объясняли это, вы откроете только часть правды.

— Мне совершенно… — начал Быстров. Омоновец, подойдя к капитану, тронул его под локоть.

— Смотрите, — указал на стену.

Быстров посмотрел. Стены больше не было. Иллюзия рассеялась.

Он повернулся к Павлу.

— Мне плевать, какие у Него мотивы. Я хочу знать, кто Он, и как творит свои фокусы.

— Я отвечу на второй вопрос, и вы заодно узнаете ответ на первый. Если у человека дыра в черепе, у него понижается внутричерепное давление, и при этом повышается насыщение мозгового кровообращения кислородом. Такой человек способен внушать людям видимость того, чего нет.

Они молча смотрели друг на друга.

— Андрей Белкин? — спросил Быстров.

— Я думал, что убил его. Но сегодня узнал его голос. Правда, это уже не тот Андрей, которого я стукнул по затылку, наградив его сверхспособностями. Он меняется. Он становится сильнее. С каждым часом все меньше походит на человека, становясь чем-то…

Покровский тряхнул головой.

— В общем, я в последний раз говорю вам: оставьте «дело Судьи». Все закончится само собой. И от вас здесь ничего не зависит.

— Он будет убивать еще.

— Смерть имеет смысл, который нам неясен. То, что произойдет в парке в скором времени, нельзя будет объяснить с точки зрения Закона.

Павел отправился прочь.

— Постойте! — крикнул Быстров. — Что вы сказали насчет парка?

Покровский скрылся за углом.

Быстров сплюнул.

Они вернулись к группе захвата.

— Сворачиваемся! — крикнул Быстров. — Сегодня сделали все, что могли.

Кинув последний взгляд на труп Федорова, добавил про себя:

— Или то, что нам позволили.

Глава 39. Внутренняя бесконечность

Инна провела ночь в гостинице, наутро заехал Баринов, и они поехали в новгородский аэропорт.

Самолет приземлился в Шереметьево, и уже к полудню они сидели в вестибюле банка, каждый со своим юристом, подготавливая необходимые бумаги.

Все встали. Баринов пожал Инне руку.

— Ты была бы чудесным партнером, Инночка. С тобой очень приятно иметь дело.

— Взаимно, — с ослепительной улыбкой сказала Инна.

Переступив порог Дома, девушка с облегчением вздохнула.

«Я совершила либо самый умный, либо самый идиотский поступок в своей жизни. Но в любом случае, приятно что-то делать».

Павел медленно поднялся с дивана, взволнованно глядя на нее.

— Инна? Наконец-то! — он поцеловал ее. — Я всю ночь не спал. Где ты пропадала?

— Да сядь, сядь, дурачок, — засмеялась Инна, слабо отталкивая его. — Сейчас все узнаешь. Дай дух перевести.

Павел сел на диван, тут же вскочил.

— Ты голодна? Я сейчас…

— Сядь. Не суетись, — сказала Инна с оттенком раздражения, погружаясь в мягкое кресло. Она так счастлива, а он даже не может прочесть ее мысли!

Она рассказала Павлу, что сделала.

Он хмуро смотрел на нее.

— Ну, что скажешь? Скажи, что я молодец! Ну, правда? Что молчишь?

Павел уставился в угол, сжимая и разжимая кулаки.

— Значит, наследство прошло мимо нас.

— Да. Паша, теперь мы свободны! Мы можем уехать. Ты правда рад?

— Я счастлив как никогда.

К концу фразы Павел помрачнел еще больше. Инна чувствовала, ее радость тает, словно оплавленный воск. Она совсем не ожидала, что Павел так все воспримет.

Ее подмывало сказать ему, что она сделала на самом деле. Но реакция Павла вынудила Инну попридержать язык за зубами. Она ощутила себя одинокой и несчастной.

Павел вдруг вскинул голову. Сощурился, подозрительно глядя на нее.

— Инна, что происходит?

Павел сказал это таким ледяным тоном, что девушка поежилась.

— Ничего не происходит, — сказала она с невинной улыбкой.

«И чего он так смотрит? Будто видит, что у меня грязь на лице. Может, у меня выросли ослиные уши?»

— Да что ты на меня уставился, как на врага народа? Какое преступление я совершила?

Она приготовилась устроить скандал, но взгляд Павла внезапно смягчился.

— Никакое. Ты никогда не совершаешь никаких преступлений.

— Чего тогда насупился?

— Ты изменилась, — сказал Павел. — У тебя другое лицо. Другие глаза. Ты вся светишься. Я никогда не видел тебя такой счастливой. В чем дело? Неужели в том, что ты сама сделала себя бездомной нищенкой?

Инна не нашлась с ответом.

— Ты не рад? — спросила она.

— Я не знаю, к чему приведет твой поступок. Но что-то подсказывает мне — ты поступила верно. Так нужно.

— Я поступила верно, — повторила Инна, — Так нужно.

Павел с тревогой разглядывал ее. Инна потерла виски. С удивлением поняла, что вовсе не так счастлива, как думала.

Она вскочила. Павел изумленно взглянул на нее.

— Чего ты?

— Не знаю, — Инна тряхнула головой. — Со мной что-то не так. С тобой тоже, — она оглядела гостиную. — Все не так.

— Что?

— Не знаю! — вскричала Инна. Тронула лоб. — Извини. Кажется, у меня температура. Мне плохо.

Она расстегнула ворот блузки. Затравленно оглядела гостиную.

— Приготовить тебе что-нибудь? Ты проголодалась с дороги.

— Я не голодна, — Инна раздраженно поморщилась. Мысль о еде вызывала тошноту. — Я, пожалуй, пойду к себе. Хочу спать.

Павел вскочил, взял ее за руку.

— Я отведу тебя наверх.

Инна уныло кивнула. На нее навалилась внезапная усталость.

Она позволила Павлу отвести себя в спальню. Он был ей неприятен. Казался неловким, нерасторопным, неспособным предугадать ее желания.

«Да что со мной?» — удивлялась Инна, одевая ночную рубашку.

Постель оказалась ледяной. Дрожа от холода, девушка укуталась в одеяло. Кости ломало. У нее были все признаки простуды, кроме кашля и насморка.

Павел сел на край постели. Поправил одеяло.

— Сделать чаю с лимоном?

— Да, пожалуйста, — сказала Инна, злясь все сильнее. Чаю с лимоном! Все, до чего он додумался! Павел встал. Инна удержала его за руку.

— Нет. Посиди со мной.

Внезапный ужас обуял ее. Инна почувствовала нестерпимую тягу к Павлу. Ей захотелось, чтобы он лег на нее, придавил к кровати весом своего тела. Чтобы был вокруг нее, заполнил ее.

— Паша, у нас все окна закрыты? Так холодно!

Павел начал вставать, чтобы проверить окна. Но Инна вновь схватила его за руку.

— Нет. Не уходи. Мне страшно.

Он смущенно сидел подле нее. Инна расплакалась. По ее телу волнами катилась нервная дрожь.

Она плакала, и не понимала, почему. Павел угрюмо смотрел на свои руки. Инна чувствовала, что он ничего не понимает. Он растерян и начинает злиться. Она сама ничего не понимала. Слезы ее были удивительны: слезы горя, ужаса перед мраком ночи, и в то же время — слезы болезненного восторга.

— Павел, — прошептала Инна, протягивая к нему руку. Павел склонился над ней. Инна провела ладонью по его небритой щеке.

— У тебя ладонь горячая, — сказал он.

— А ты такой холодный! Как лед! Ты будешь со мной? — спросила Инна, плача. — Ты все время будешь со мной?

— Да. Все время. Что происходит?

— Не знаю, — Инна смотрела на Павла, будто прощалась с ним перед смертью. Глаза лихорадочно блестели, на щеках расцвел болезненный румянец. — Я что-то вижу.

— Что? — Павел сжал ее руку ладонями. Инна вздрогнула — у него такие холодные руки!

— Полотно.

— Полотно?

— Да. Бесконечное, ослепительно белое полотно разворачивается у меня внутри. Паша, мне страшно.

Он тронул ее лоб. Нахмурился. Встал.

Вернулся с подносом. На подносе стакан с горячим чаем, ломтики лимона, градусник. Инна спала. Ее дыхание было тихим, ровным, без хрипов.

Павел поставил поднос на тумбочку.

Когда дверь за ним тихо затворилась, девушка открыла глаза.

На ее губах расцвела спокойная улыбка. Инна знала, что не больна.

Внутри нее разворачивалось белое полотно.

— Только и всего, — прошептала она, закрыла глаза и уснула.

Очнулась под утро. Занавески пронизывал белесый утренний свет. Холодный ветер ревел за стенами.

Инна встала. Оделась. Тронула лоб. Чуть теплый. Странное спокойствие овладело ею. Девушка чувствовала себя глубокой, бесконечной. Она, как солнечный свет, заполняла все вокруг. Контуры предметов были четкими и совершенными.

Павел сидел за столом, думая о чем-то. Девушку поразил его облик — печальные глаза на усталом лице.

Она подошла. Положила руку ему на плечо.

Павел посмотрел на нее. Инна увидела в его глазах страх и восхищение, словно она стала языческим божеством.

— Тебе лучше, — сказал Павел.

Инна кивнула. Она чувствовала себя абсолютно защищенной, согретой. За ее торжественной серьезностью скрывалось нервное возбуждение, какое бывает перед великим праздником.

— Господи, посмотрите на эту женщину!

Инна вопросительно посмотрела на Павла. Ложка замерла у ее губ.

— Ты съела столько, что хватило бы накормить целый полк!

На ее лице отразилась детская обида.

— Давай, попрекни куском хлеба. Что, в собственном доме уже и поесть нельзя? Только попробуй сказать, что я обжора! У меня хороший обмен. Мне можно.

Оба рассмеялись. Спустя секунду Инна, уронив ложку, уткнулась лицом в ладони. Ее трясло.

Изменившись в лице, Павел встал, обошел стол. Обнял Инну.

— Ну чего ты? Все хорошо, Инна. Не плачь.

Инна, обратив к нему несчастное лицо, схватила Павла за руку. Прошептала:

— Извини. Я такая дура. Я… я подумала — а вдруг ты меня бросишь?

— С какой стати?

— Ах, Паша, мне так страшно! Что, если нас убьют?

Павел поцеловал ее руку, сел напротив и рассказал о том, что с ним приключилось.

— Тебе больше нечего бояться, любимая. Быстров и Кирилл обеспечат нашу безопасность. Я обо всем позаботился.

— О, Павел, — Инна восхищенно взглянула на него. Павел, улыбнувшись, протянул над столом руку и сжал ее пальцы.

Он ощутил удар током. Что-то темное, непостижимое для него, но очень сильное, как ураган, ворвалось в сердце.

Увидев, как улыбка исчезает с лица Павла, Инна встревожилась:

— Что такое? Я что-то не так сказала?

— Нет, — Павел отвернулся. — Это у меня очередной заскок. Не обращай внимания.

Инна с тревогой смотрела, как он поднимается и уходит в гостиную.

Все утро Павел хмуро молчал, призраком бродя по роскошно обставленному особняку, подолгу стоял у окна, следя за улицей.

Инна.

Павел все понял. Он уже видел это у Кати.

Он с тревогой вспоминал собственное прошлое и прошлое Инны. О будущем и думать не хотел — оно представлялось ужасным.

В полдень Инне позвонил Баринов. С плохими новостями.

— Нас вызывают в областной суд. Начинается судебное расследование. Аудиторы нашли нарушения в бухгалтерских отчетах Вадима. Начинается большая чистка. Инна, мы можем лишиться всего!

Павел, стоя у окна, наблюдал, как Инна говорит по мобильному. Она стояла к нему спиной, но ее голос был удивительно спокоен:

— Валера, не паникуй. Что-нибудь придумаем. Мой адвокат много раз вытаскивал дядю. Когда ехать? Давай встретимся сегодня вечером у тебя и все обговорим.

На следующее утро Инна с Бариновым уехали, чтобы вместе выстоять в нелегкой битве.

Баринова восхитили достоинство и хладнокровие, с которым Инна держалась на допросе и закрытом слушании. Сам он, несмотря на весь свой опыт, жутко нервничал.

Повторное слушание отложили на месяц. Вдвоем они вышли из душного здания суда в свежесть солнечного дня.

— Кажется, первый раунд выдержали, — с улыбкой заметил Валерий Георгиевич. В уме он просчитывал, каким образом подставить Инну, чтобы самому выбраться чистеньким.

— Да, — Инна тронула его руку. — Я тебе очень благодарна. Без тебя я бы ни за что не справилась. Может быть…

Пошатнувшись, девушка облокотилась на Баринова.

— Что такое, Инночка? Тебе плохо?

— Нет, — ответила она, шумна дыша. — Голова кружится. Давай присядем.

— Это все чертов суд, — сказал Баринов, отводя Инну к скамейке. — Ужас, какая там духота.

Инна, спрятав лицо в ладонях, ждала, когда станет лучше. Баринов смотрел на голубей, которые клевали семечки на тротуаре, и, время от времени жуя губами, бормотал: «М-да. Дела-а…»

Инна встала. Баринов поднялся вслед за ней.

— Ну, тебе лучше?

— Да, — Инна слабо улыбнулась. — Спасибо тебе за все.

— Не за что, Инночка, не за что.

Павел встретил ее молчанием. Стоял, скрестив на груди руки, и сурово наблюдал, как Инна переодевается.

— Что ты уставился? У меня рога выросли?

— Сядь, Инна. Нам нужно поговорить.

— Ну? — раздраженно сказала Инна, садясь в кресло. — Чего ты хочешь?

Павел начал медленно мерить комнату шагами.

— С тобой что-то происходит. Ты изменилась.

Он выжидающе уставился на нее. Инна передернула плечами, но ничего не ответила.

— Ты что-то от меня скрываешь.

— Все что-то скрывают. Ты тоже передо мной не отчитываешься. Господи, да что ты смотришь на меня так, словно я умираю!

Он рухнул на диван, потер лоб. Мертвым голосом сказал:

— Ты беременна.

Инна минуту ошеломленно молчала.

— Что ты несешь? — чуть ли не вскричала она. — Сбрендил!

Павел поднял глаза. Его полный смятения взгляд заставил Инну умолкнуть.

— Вчера я взял тебя за руку. И понял все. Впрочем, я и так мог догадаться. У нас будет ребенок.

Инна вскочила, бледнея от ужаса.

— У нас? Ты сказал, у нас? Ты совсем рехнулся! — она начала ходить по комнате, вцепившись пальцами в волосы. — Это невозможно! Да я ненавижу детей!

— Этого тебе придется полюбить. И ты его полюбишь, — глаза Павла сверкнули. — Гарантирую.

Инна открыла рот, но не нашлась с ответом. Села, поставив локти на колени. Кулачками подперла подбородок. Лицо ее выражало безвольное отчаяние.

— Что же нам теперь делать?

Павел горько усмехнулся.

— То, что должны. Выбора нет.

Взгляд Инны стал задумчивым.

— Выбор есть, — бесцветным голосом сказала она.

Их взгляды встретились.

— Нет, — сказал Павел, играя желваками. — Исключено.

— Это не тебе решать, — ответила Инна, с трудом выдерживая его взгляд.

— Он наполовину мой.

— Ах, господи, да откуда тебе знать? Может быть, это ребенок Ильи!

Лицо Павла окаменело.

— Вот как? А может, и не его? Может, ты еще с кем-то путалась?

— Ой, милый, — с фальшивой улыбкой сказала Инна. — Я уже не помню. Все возможно.

В следующий миг Павел уже стоял рядом с ней. Его кулак врезался в ее левую скулу. Инна услышала, как что-то звонко разбилось у нее в голове. Мозг наполнился горячей болью.

Сквозь алый туман она услышала неуверенный голос Павла:

— Сама виновата. Ты меня вынудила.

— Подонок, — сквозь слезы сказала Инна, держась за щеку. — Тупой урод! Все вы одинаковы.

— Проклятье! — Павел провел рукой по волосам, прошелся по комнате. — Когда же все это кончится! Инна, выслушай меня. Не делай этого. Ты не имеешь права. Это грех.

Инна вымученно рассмеялась. В ее смехе звучало отчаяние.

— Грех? О, как мне страшно! Да не убить его — вот грех. Забыл, кто мы?

Павел помолчал. Опустив голову, глухим голосом сказал:

— Не делай этого. Прошу тебя.

Инна, повернув голову, пристально посмотрела на него. Расхохоталась.

— Я поняла! Поняла! Как я не догадалась? Ты уже убил одного ребенка, и теперь хочешь все исправить. За мой счет! Ты с самого начала все подстроил. Ты выбрал меня, чтобы замолить грешки. Только ты просчитался.

Инна подошла к нему, лицо исказилось ненавистью.

— Я не хочу от тебя ребенка, Павел. Слышишь? Не хочу! От кого угодно, только не от тебя!

Плача, Инна, взбежала по лестнице. Спустя секунду Павел услышал, хлопнула дверь спальни.

За окном ревел ветер. Закрыв глаза, Павел уткнулся лицом в стену. В виски толчками билась кровь.

Он стоял так очень долго.

Потом поднялся наверх. Постучал в дверь.

Никто не ответил.

Павла обуял ужас. Он много раз чувствовал, что Инна находится на грани самоубийства. И вот теперь…

Он повернул ручку двери.

Инна сидела на полу, подогнув колени, и смотрела в окно. Рядом на полу стояла полупустая бутылка.

Павел сел рядом, обнял. Инна положила голову ему на плечо.

— Павел, — усталым голосом сказала она. — Что мне делать?

— Верить, — сказал Павел после короткого молчания. — Верить, что мы справимся.

Инна тяжело вздохнула.

— Ох, мамочка. Если б ты была сейчас здесь. Ты бы не дала меня в обиду.

Павел встал, протянул Инне руку.

— Встань, Инна. Пойдем.

Инна тоскливо взглянула на Павла.

— Куда?

Они бродили по городу, держась за руки. В воздухе стоял терпкий запах лета, и, несмотря на охватившую обоих безнадежность, сердца наполнились дикой радостью.

Инна была в церкви один-единственный раз, когда ее крестили. Ей было семь лет. Как и тогда, горели десятки свечей, и сладковатый запах наполнял сердце тоскливым покоем.

Инна с удивлением поняла, что ей здесь нравится. Нравится пышность внутреннего убранства, нравится песнь скрытого за иконостасом церковного хора. А вот прихожане ее раздражали. Женщины, с убранными под мрачные платки волосами, теряли здесь всю женственность. Они подходили к образам, крестились, зажигали свечи, шевелили губами. Она смотрела на их торжественно-серьезные лица, и ей хотелось смеяться в голос.

Павел стоял перед иконой, опустив голову. Инна осторожно взглянула на него. Он шептал что-то, закрыв глаза. Павел был здесь единственным мужчиной, и единственный не выглядел нелепо. Наоборот, весь его облик, его скорбная фигура были словно созданы для этого места.

Инна оставила его, отойдя вглубь к иконе Богоматери с Иисусом на руках. Ее охватила тревога. Инна поскорее отвернулась, сделав вид, что разглядывает прихожан. Она ощущала на себе пристальный взгляд.

Наконец, Инна не выдержала и взглянула на икону. Она старалась не смотреть в глаза женщины с ребенком. Но лицо Богоматери, против воли, притягивало взгляд.

Инна посмотрела Ей в глаза.

В эти спокойные глаза, которые видели все.

Проглотила ком в горле.

— Чего уставилась, дура? — прошептала она.

Глаза женщины спокойно и пытливо смотрели на нее.

Инна отошла в другой конец купольного зала, чувствуя на душе что-то мерзкое. Словно нахлебалась дорожной грязи.

Поскорее вышла на воздух. Встала у огромной лужи, натекшей у входа в церковь. Одна сцена отвлекла ее внимание.

Женщина, которая особенно яростно, с безумным рвением, крестилась у иконы Николая Угодника, ударила по щеке своего маленького сына. Кажется, за то, что ступил в лужу.

К женщине подошел человек. Капюшон скрывал Его лицо. Человек казался облаченным в черный плащ, но то была не одежда, а клок тьмы, вырванный из лоснящейся туши зимней ночи.

Человек поднял молоток. С силой обрушил на голову женщины. Череп раскололся, брызнул мозг. Мальчик перестал плакать и начал истошно вопить. Отбросив молоток, мужчина схватил мальчика за горло и начал душить.

— Инна?

Вскрикнув, девушка обернулась. Павел с тревогой смотрел на нее.

— Что случилось?

Инна обернулась. Судья исчез. Женщина, снимая платок с головы, тряхнула волосами. Волосы у женщины были темные, сильные, блестящие. Распустив их, женщина утеряла смиренный облик. Ее сын утирал слезы.

Инна вгляделась в Павла. Его лицо никогда не выглядело таким умиротворенным.

— Задумалась, — сказала она.

Павел посмотрел прямо на то место, где ей минутой назад привиделся Судья.

— Он снова убил. Женщину и ее дочь. Женщина была на второй недели беременности, а дочери еще не исполнилось восемнадцать. Судья нарушил клятву. Теперь Его уже ничто не остановит.

Инна ничего не поняла, но не стала переспрашивать. Ей не хотелось говорить об этом.

Она взяла Павла за руку.

— Нужно съездить в одно место. Ты со мной?

— Да, — Павел кивнул. — Куда мы поедем?

Они стояли на просеке, где когда-то все начиналось. Вокруг ни души. Глухая тишь. Даже в лесу ни шороха. Лес застыл в напряженном ожидании.

Инна с изумлением различила на песке следы протекторов. Сколько дождей пролилось с той поры? Инна тряхнула головой.

— Здесь все так же. Ничего не изменилось. Видишь темное пятно на песке? Дядина кровь.

— Да, да, Инна, я вижу, — Павел обнял ее за плечи. — Успокойся, пожалуйста.

— Эти следы… они будут здесь, пока все не закончится. Пока Он не уйдет отсюда.

Инна прижалась к Павлу, пряча лицо в складках его ветровки.

— Мне страшно. Паша, когда мы уедем отсюда? Я устала.

Павел молча прижимал ее к себе. Подняв голову, Инна посмотрела ему в глаза.

— Я обманула Баринова.

— Обманула?

— Мы подписали бланки, по которым я все списала на него. Но были другие, я приготовила их заранее. Я подменила бумаги, Павел!

— Он ничего не получит?

— Нет.

— Но… кто тогда?

Павел и Инна отстранились друг от друга. Между ними в воздухе повисла неловкость.

— Забудь, — Инна тряхнула головой. — Черт с ними, с деньгами. Но теперь… меня впервые беспокоит собственное будущее. Я хочу начать жить по-человечески. Сегодня плакала. Вспоминала свою жизнь. И пришла в ужас. Что я сделала — для себя, для тебя, для других? Винила в своих бедах родителей, Нестерова, Илью — всех, кроме себя. Я травила себя всем, чем можно, но мой главный наркотик — жалость к себе. Больше я не буду жалеть себя. Это бессмысленно, и мне это больше не нравится. Что ты молчишь? Скажи, скажи, что перемены возможны!

— Да, Инна, да, любимая. У тебя все получится.

— Я больше не буду идиоткой. Начну думать о себе. И не только. Меня теперь беспокоит все. Ты. Ира. Как сложится ее судьба? Твой мальчик, Дима. Нельзя забывать его. Этот город. Все люди. И даже этот выродок, Судья. Теперь я понимаю Его лучше. Мне жаль Его. Он одинок. Очень одинок. Он не умеет любить. Судья убивает людей, потому что всех ненавидит. Павел, что с тобой?

— Нет, ничего, — Павел схватился за голову, прикрыв глаза. Спустя минуту резкая боль стихла. Он через силу улыбнулся Инне.

— Голова разболелась.

Инна взяла его руки в свои.

— Твои руки… такие холодные.

Она начала растирать его пальцы, согревая дыханием.

Помолчав, спросила:

— Скажи, ты чувствуешь его? Или ее?

Павел положил ладонь на ее мягкий живот.

Черты его лица разгладились.

— Да. Я чувствую.

— Что? Что ты чувствуешь?

— Жизнь, — сказал Павел и поцеловал ее. — А ты?

В глазах Инны зажегся новый свет, спокойный и полный достоинства.

— Чувствую себя бесконечной. Во мне целый мир. Бескрайние поля с множеством цветов. Зеленые луга. Золотые леса. Океаны солнечного света.

Помолчав, Инна добавила:

— Раньше я была призраком. Теперь я живу.

Взявшись за руки, они шли по узким улочкам.

Издалека заметили маленькую фигурку.

— Дима!

Мальчик остановился.

— Привет. Как ты? — Павел всмотрелся в серьезное бледное лицо.

— Ничего. Нормально, — Дима застенчиво взглянул на Инну. — Ты прекрасно выглядишь.

Инна улыбнулась.

— Спасибо. Эй, Покровский! Видишь, какой у тебя друг? Настоящий кавалер. Не то, что ты!

Она в шутку пихнула Павла локтем. Подмигнула Диме. Вместе они рассмеялись над Павлом — тот мрачно насупился. Впрочем, было видно, что он притворяется.

— Что я могу сказать? Парень меня обставил. Вот кто тебе нужен.

— Да. Я выйду за него замуж, — Инна взяла Диму под локоть. — Эй, Дима, возьмешь меня в жены?

Дима смутился.

— Ну, не знаю… Мне сначала вырасти надо. Чтобы тебе не было скучно.

— Я подожду. Такого мужчину годами ждут.

Дима улыбнулся, с сомнением глядя на Инну.

— Гуляешь? — спросил Павел.

— Да, — Дима помрачнел. — Отец напился, они с мамой там щас дерутся. Я из дома ушел.

Инна и Павел переглянулись. На лицо Инны легла тень.

Дима серьезно посмотрел на Павла.

— Я вчера видел сон. Там был Он. Убийца в черном.

Павел нахмурился.

— С этого места подробнее.

— Там были мои родители, мэр города, учителя из школы… там был ты. Весь город. Вы были мертвы. Он всех убил, кроме женщин и детей. Горы трупов.

Павел серьезно слушал. Инна не скрывала ужаса.

— Потом я увидел Его. Он снял капюшон, и вместо лица у Него были часы. Стрелки показывали полночь. Я услышал голос. «Дима, у вас мало времени… до Суда».

— А что потом?

— Потом я проснулся, — сказал Дима. — Я стоял у кровати родителей. В моей руке был нож. Я понял, что должен зарезать своего отца. Обоих.

— Это лунатизм.

— Нет. Не думаю. По-моему, Он вполне может устроить заваруху. Наутро в школе я слышал разговоры. Все видели этот сон. Все дети. Это мы их убили. Во сне мы убили своих родителей.

Дима взглянул Павлу в глаза. И впервые тот первым отвел взгляд.

— Он страшный человек. Судья во сне сделал так, что теперь я знаю о тебе все. Я знаю, что ты привел к гибели свою жену и сына.

Павел побледнел.

— Это так, Павел?

Павел, покосившись на Инну, кивнул.

— Да. Я это сделал.

Инна не могла выносить этот его виноватый вид. Схватив Павла за руку, она обратилась к Диме, который смотрел на своего друга с холодной враждебностью.

— Судья твой — придурок. Так Ему и передай. У Него с мозгами не все в порядке. Он сам, что, невинная овечка? Много на себя берет! Он не рассказал тебе другое, что сделал Павел. Павел спас жизнь одной девушке. А уж по сравнению со мной он — ангел небесный. Или ты и меня считаешь грязной?

Дима помолчал.

— Считаешь, по глазам вижу. Да, я такая. Все такие. Когда ты вырастешь, поймешь, что Павел не виноват. И твои родители не виноваты. Жизнь виновата.

Дима нахмурился, совсем как Павел. «Как они похожи», подумала Инна. «Вот каким будет его сын».

— Произойдет что-то ужасное. Это начнется там, — Дима указал рукой. — В парке.

— Что произойдет?

— Убийства. Не знаю, что еще. Школу, наверное, закроют. Мне страшно. Потому что я думаю об этом, и не чувствую жалости. Во сне я чувствовал восторг. Как будто жду Новый Год. Я думаю, что буду счастлив, если моих родителей убьют. Я их ненавижу. И одноклассников своих тоже.

— Почему?

— Будет лучше, если они умрут.

— А Судья? — спросила Инна. В ней самой пустило ростки зерно новой жизни, и оно громко протестовало против какого бы то ни было убийства, по любым мотивам. — Он убийца.

— Зато Он сильный, — с искренним жаром возразил Дима. — И справедливый. Он сделал Королева инвалидом. Я сильно радовался, когда узнал. Хотя скрывал от всех, что счастлив. Я никогда не был так счастлив.

— А если Он убьет Павла? Если бы ты был взрослым, он и тебя убил. Не спеши радоваться.

Дима отвел глаза.

— Ты права. Но Он прав. И Он сильнее. Сильнее вас всех. Вы, взрослые, верите только в силу. Если Судья сделает, что хочет, никто и никогда не вспомнит, что ты была права по-другому. Будет только Его правота. И все подчинятся, потому что Судья сильнее. Люди даже не будут знать, сколько людей Он убил.

Инна задумалась.

— С детьми разговаривать труднее, чем ты думаешь, — со слабой улыбкой сказал Павел. — Урок на будущее.

Инна покачала головой.

— Дима — не ребенок. И никогда им не был. Я вижу себя в нем, как в зеркале. Он никогда никого не любил. Я сама чувствую то же. Любовь для него — это… это как Париж. Он знает, что Париж существует, видел его на картинках, но никогда там не был. То же с любовью. И для него и для меня любовь — пустой звук. Слово без смысла. Мне жаль тебя, Дима. Мы ничем не можем тебе помочь. Павел пытался, но, видимо, уже поздно.

Дима на миг опечалился. Но его лицо вновь обрело жесткое, взрослое выражение.

— Судья поможет мне, — он отступил. Глаза увлажнились. — Он приходил ко мне вчера. Не во сне. Наяву. Он сказал, что теперь будет защищать меня. Сказал: «Теперь Я буду твоим другом. Только…»

— «Только оставь Павла», — закончил Павел. — Верно? Так он сказал?

— Да! — крикнул Дима. Развернувшись, быстрым шагом отправился прочь. Павел было двинулся за ним, но Инна удержала его за руку.

— Не надо. Дима сейчас не в себе.

Павел покачал головой.

— Андрей сошел с ума. Он не останавливается ни перед чем, чтобы насолить мне. Он не смог отнять у меня тебя, и вот теперь отнял Диму. Сейчас я думаю — уж не Он ли заставил меня… — Павел запнулся. — Вся эта история ужасна, и закончится она нескоро.

— Почему Он не может оставить тебя в покое?

Павел нахмурился.

— Потому что я его сделал. И еще он считает, что во мне есть сила, которой в нем нет.

Он посмотрел на Инну.

— Ты не знаешь, о чем он?

Они кружили по улицам умирающего города, и прошлое оживало у них на глазах. «Может быть», думал Павел, «я уже когда-то ходил по этим улицам. И сейчас прошел сквозь призрак самого себя, который будет вечно бродить в этих местах».

Страх и тоска навалились на него. Инна прижималась к нему, и даже сквозь два слоя одежд он ощущал жар ее тела.

— Мне страшно, Паша. Скажи, что с нами будет?

— У нас все будет хорошо, — сказал Павел. А сам подумал: «Будет все то же, что и раньше, только хуже».

И вдруг обнаружил, что они снова в душном подвале, среди разгоряченных тел. Снова сжимают друг друга в отчаянных объятиях, хватаясь за партнера, как за последнюю надежду. Снова мерцающий лазерный свет, и этот кошмарный, извечный грохот музыки.

Да, они пришли сюда, против собственного желания и логики вещей, потому что ты всегда возвращаешься сюда, в точку, где все начиналось. Откуда ты пошел не по той дороге. Ты всегда идешь не по той дороге, потому что, даже если ты выбрал верную дорогу, пока ты идешь по ней, ты меняешься, все меняется, это не та дорога, нужно снова искать другую.

И снова в давке Инну толкнули. И снова Павел поймал ее, не дал упасть, не дал утонуть, и, прижав к себе, поцеловал так, как ее никогда не целовали.

— Это конец, Инна, — говорил Павел. Но из-за грохота музыки она его не слышала. — Конец всему. Конец!

— Мне страшно, — говорила Инна, двигаясь в странном, пьянящем ритме, и мерцающий свет делал ее похожей на призрака. — Я хочу, чтобы мы никогда не выходили отсюда. Хочу танцевать с тобой вечно!

Павел сжал ее в объятиях.

Глава 40. Днем ранее

Мать и дочка сидели за столиком ресторана, наслаждаясь разговором и живой музыкой. Молодой пианист с прилизанной челочкой, в щеголеватом фраке с искрой, быстрыми, похожими на червяков пальцами, извлекал из недр инструмента чарующую джазовую мелодию.

Их спонсор этим вечером был занят. В такие дни мать и дочка обычно развлекали себя посиделками в ресторанах, шопингом, посещением спа-салонов и другими необременительными делами.

Или, как сейчас, выходили в свет, надеясь подцепить юношу, который за деньги согласится согреть их этой ночью. В обеих женщинах под влиянием праздной жизни, обильной еды и вина проснулась неумеренная похоть.

— Как тебе заведение? — жеманным голоском спросила мать. Ей в прошлом году исполнилось пятьдесят, но многочисленные оздоровительные процедуры и две пластические операции сделали свое дело — сейчас она выглядела на сорок семь.

Дочка, оглядевшись, наморщила носик.

— Так себе. В «Венеции» сервис был получше, да и музычка повеселее.

— А пианист ничего, — заметила мать, жадно разглядывая молодого человека на сцене. Особенно ее занимали его быстро порхающие по клавишам длинные тонкие пальцы.

— Веди себя прилично, — усмехнулась дочка. — Вечер только начался.

К ним подошел элегантный официант с обитой красной кожей картой вин в руках. Учтиво согнувшись, спросил:

— Что будете пить?

— «Артади Риоха Гранде»? — дочь с сомнением смотрела на мать. Та непреклонно повела в воздухе рукой.

— Мы пили эту кислятину на прошлой неделе. Испанское вино — не для серьезных людей, — она повторяла слова Димы, их с дочкой общего любовника (сама она не разбиралась в винах, как, впрочем, и во всем остальном на свете). С ослепительной (как ей казалось) улыбкой обратилась к официанту: — Нам, пожалуйста, бутылочку «Шатью Латуа» 86-го года. К вину подайте карпа в белом соусе, два «Цезаря», бутылку минеральной воды.

Официант записал в блокнот.

— Оплачивать будет Дмитрий Константинович? — елейным голоском вопросил он, сгибаясь еще больше.

— Конечно, — мать снова «ослепительно улыбнулась».

Официант поскорее удалился, чтобы больше не видеть этот страшный оскал во все тридцать два вставных зуба. «Гламурные бляди», подумал он. «Перерезать бы вас всех».

Мать проводила его оценивающим взглядом.

— Симпатичная попка, — сказала она.

Женщины громко и визгливо расхохотались.

— Вот настоящая жизнь, — сказала мать, поправляя на морщинистой груди бриллиантовое колье. — Романтика — море, пляжи, цветы, подарки…

— …и страстный, животный секс! — закончила дочка. Женщины обменялись томными, понимающими улыбками.

— Как давно я этого ждала! — вздохнула мать. Голос ее наполнился жалостью к себе. — Наконец-то я могу жить по-человечески, после всех этих ужасных лет, когда я тащила на себе этого мудака, твоего папочку.

— Ты это заслужила, — нежно сказала дочка, протягивая над столом руку и дотрагиваясь до руки матери. — Я всегда желала тебе счастья, видя, через сколько тяжелых испытаний тебе пришлось пройти в семейной жизни с тупым, жестоким человеком, неспособным подарить женщине яркие эмоции.

— Я тоже желаю тебе счастья, дочка. Диму нам сам бог послал. Просто чудо — после стольких лет жизни с неудачником встретить, наконец, настоящего мужчину.

Эту сентиментальную минуту нарушило второе явление официанта с симпатичной попкой. Накинув на руку накрахмаленное белоснежное полотенце, он достал из ведерка со льдом бутылку элитного французского вина. Откупорив бутылку, разлил в бокалы по чуть-чуть.

— Долго же вас не было, — игриво заметила мать.

Женщины пригубили. Мать кивнула.

— Сойдет, — благосклонно решила она. — Разливайте. Да, как там наш заказ?

— Будет через минуту.

— Вы всегда заставляете дам томиться ожиданием? — спросила дочка — конечно же, с «ослепительной улыбкой».

— Только не таких очаровательных, как вы, — отвесив учтивый поклон, официант поспешил удалиться.

Глотнув вина, дочка деловым тоном сказала:

— Кстати, насчет Димы тоже надо что-то решать. Он же не думает, что отделается от нас жалкими подачками? Такие умные и красивые женщины достойны большего.

Мать покачала головой.

— Вы, нынешнее поколение, слишком наглые. И любите торопить события. Нужно наслаждаться жизнью, пока есть возможность. Смотри, как бы не отпугнуть благодетеля.

— «Благодетеля»! — фыркнула дочка. — Дима — просто нормальный мужик, который выполняет свои обязательства. Это мы для него благодетельницы. Отец, конечно, научил тебя прибедняться — когда я думаю, как бесчеловечно он к тебе относился, мне хочется найти его и вырвать ему глаза. Я отлично помню, как он подарил тебе на Восьмое Марта искусственные розы. Я чуть не убила его! Ты, конечно, можешь поступать как хочешь. Но лично я довольствоваться ролью любовницы не намерена. Дима обязан жениться на мне. На ком-то из нас, — добавила она, заметив, как дрогнул от возмущения выросший за последние две недели двойной подбородок матери.

Принесли заказ. Женщины некоторое время молча ковыряли салаты и карпа. Пианист, отыграв отделение, отошел в уборную. Зал наполнился гулом разговоров. Посетители обсуждали счета, проценты, марки автомобилей, модные платья и — извечная тема на все времена — чужие половые акты, мнимые и действительные.

Мать, нагнувшись над столом, шепнула дочке:

— Парень вон за тем столиком уже полчаса пялится на нас.

Дочка, кашлянув, посмотрела на столик, соседний с тем, за которым сидел парень. Сделав равнодушное, строгое и презрительное лицо, боковым зрением разглядела таинственного субъекта.

Очень неплох. Блондин лет тридцати, в темном деловом костюме, который, правда, немного велик и смотрится на юноше неестественно — тот явно не привык носить такие вещи. Дочка про себя называла его «юношей», потому что полные губы, пронзительные голубые глаза и женственные черты лица, вопреки возрасту и строгости костюма, делали незнакомца похожим на старшеклассника. Только без прыщей и похотливого выражения на лице.

Перед ним на столике стояла бутылка вина и маленькие тарелочки с закусками. На дальнем от него крае — среднего размера коробка в розовой упаковке, перевязанная голубой лентой. Подарок от кого-то. Или для кого-то.

Дочка, отвернувшись, выразительно посмотрела на мать. Глазами спросила: «Что он делает?» Мать глазами ответила: «Идет сюда».

Обе женщины, старая и молодая, одинаково подобрались, будто страдают геморроем, и состроили одинаковые чванливые гримасы.

Юноша остановился перед ними с легкой улыбкой. В руках он держал коробку в розовой упаковке. Нежный, ласковый взгляд голубых глаз был направлен на дочку.

— Девушка, можно с вами познакомиться?

— Ну, не знаю, — с легкой враждебностью ответила девушка, хотя от взгляда и чарующего голоса юноши почувствовала дрожь в коленках. — А зачем вам со мной знакомиться?

Склонив голову, юноша с комической грустью ответил:

— Пожалейте одинокого страдальца! Я уже целый час за вами наблюдаю, и только сейчас решился подойти.

— А я вас уже видела, — вмешалась мать, жеманно выворачивая в воздухе руку, так чтобы юноша, да и все остальные посетители, успели налюбоваться украшающими ее толстые пальцы золотыми кольцами. — Вы в «Венеции» сидели за соседним столиком, один. И тоже за нами «наблюдали». Я еще тогда подумала, что вы нерешительный.

— Мама! — сказала дочка. Подумала: «Идиотка. Вечно лезет, куда не просят».

— Увы! — продолжал юноша с той же очаровательной улыбкой, нежно поглядывая на них обеих, но акцентируясь в основном на дочке. — Когда видишь таких сногсшибательных женщин, поневоле становишься нерешительным.

Мать стала пунцовой от удовольствия. Дочка, проклиная про себя ее бесхитростность, дружелюбным тоном, но с холодком во взгляде, сказала юноше:

— К сожалению, я не свободна. У меня есть парень. И я его люблю.

Обычно после такого заявления неудачники, жалко извинившись, спешили удалиться, чтобы не получить по морде — бог знает какое чудовище может скрываться под маркой «парня». Но блондин, нисколько не смущаясь, сказал:

— А у меня есть девушка. И я тоже ее люблю. Предлагаю их познакомить.

Переглянувшись, женщины рассмеялись.

— О, — томно протянула мать. — Я вижу, вы очень невоспитанный молодой человек.

Хихикая, она погрозила юноше пальчиком.

— Ужасный, — сказал он. — Я настоящее чудовище!

Дамы смилостивились. Назвали себя. Юноша тоже назвал себя. Мать благосклонно позволила ему поцеловать у себя ручку.

Придвинув стул от соседнего столика, юноша подсел к ним. Коробку поставил на пол возле ножки стула.

— Какая у тебя коробочка интересная, — сказала дочка. — Можно полюбопытствовать, что там?

Юноша улыбнулся, ласково глядя на нее.

— Сюрприз, — ответил он. — Для вас.

Дамы переглянулись.

— Разве вы знали, что встретите нас здесь? — с легкой тревогой спросила мать.

— Он следил за нами, — сказала дочка. Улыбка и глаза юноши заставили ее забыть все свои правила поведения с мужчинами. Она шутливо пихнула его в бок. — Следил, проказник? Признавайся!

— Нет, — без тени смущения ответил тот. — Но я чувствовал, что сегодня встречу прекрасных дам, и произойдет что-то особенное, — сверкнув глазами, он понизил голос до таинственного шепота: — Что-то удивительное и незабываемое.

Женщины на миг замерли — обеим показалось, что лицо юноши вдруг обрело хищное и жестокое выражение. Но в следующую минуту он улыбнулся, и впечатление пропало.

— На что вы намекаете? — снова погрозила пальчиком мать. — Вы что, любите нас обеих?

— Мне трудно отдать предпочтение лишь одной из вас. Вы обе по-своему прелестны, — юноша говорил легко и быстро, переводя взгляд с одной на другую. — Что может быть лучше сочетания молодости и опыта? В вашей прелестной дочери я вижу и вас, такой, какой вы были в юности — впрочем, должен заметить, вы и сейчас выглядите очень молодо, и способны вскружить голову любому мужчине. Но в юности, готов спорить, вы были девушкой неземной красоты. Глядя на вашу дочь, я еще больше убеждаюсь в этом. И, восхищаясь ею, не могу не восхищаться женщиной, которая произвела на свет такое чудо.

Говоря так, он осторожно поглаживал под столом коленки обеих. Каждая из них была убеждена, что гладят только ее, и каждая с торжеством смотрела на соперницу.

— Ты пошляк, — сказала дочка.

— Надеюсь, что так, — ответил юноша. Рука его скользнула выше.

— И все же, какой сюрприз вы нам приготовили? — спросила мать, наморщив лоб. Глаза ее беспокойно изучали коробку.

Оглядевшись, юноша прошептал:

— Там то, что может сделать ночь любви незабываемой.

— О, вы умеете делать такие вещи?

Глаза юноши снова сверкнули, а взгляд чуть заледенел.

— Я умею дарить женщине любовь, — сказал он. — Так, словно эта ночь — последняя.

Втроем они шли по безлюдным улочкам. Женщины вышагивали по обе стороны от юноши. Дочку он держал за руку. Другой рукой прижимал к груди коробку с сюрпризом для незабываемой ночи.

В небе над ними плыла желтая луна.

Мать все время хихикала и спотыкалась. Она слишком много выпила.

— Расскажи еще раз! — взвизгнула она, обмахивая лицо верхом платья. — В жизни не слышала ничего смешнее!

Юноша с готовностью снова пересказал самый смешной на свете анекдот:

— Жена говорит мужу: «Пошли сегодня в оперу». Муж спрашивает: «С чего это вдруг тебе захотелось в оперу?» Жена говорит: «На Восьмое марта ты подарил мне шикарное вечернее платье. Должна же я куда-нибудь в нем выйти». А муж говорит: «Да, а мне в чем идти? В пене для бритья и носках?»

Женщины расхохотались.

Юноша с улыбкой смотрел на них. Его глаза наполнились таинственным блеском, похожим на холодное сияние луны в ночном небе.

— Диана говорит, у нее есть парень, — юноша обратился к матери. — Где же он? Как посмел он оставить таких красавиц одних?

— Ох, он занят! — икнув, мать прикрыла рот ладошкой. Пьяно рассмеявшись, продолжила: — Вечно носится со своим бизнесом!

— А ты чем занимаешься? — спросила Диана, стараясь шагать в ногу с юношей.

— Я? Охочусь на прекрасных дам, что же еще!

— Негодник! — закричала мать, борясь с новым приступом икоты.

— Нет, серьезно, — дочка пристально вгляделась в лицо юноши. Но в неверном свете фонарей его было невозможно разглядеть.

Юноша повернулся к матери.

— А вы? Я ни за что не поверю, что такая фантастическая женщина ни разу не была замужем.

— О, у нее был муж! — сказала Диана, тщетно пытаясь разглядеть выражение лица юноши. — Конченый подонок! Мама никогда не была с ним счастлива. Слов нет описать, как жестоко он с ней обращался.

— Неужели?

— Да, — вздохнула мать. Голос ее наполнился пьяной жалостью к себе. — Он меня бил. Он… он ставил мне на спину горячий утюг! У меня был ожог третьей степени.

— Не забудь еще, как он приложил горячую плойку к твоей нежной шее.

— Да! Это было ужасно! Мне пришлось сделать две пластические операции, чтобы скрыть следы от ожогов!

— Хирурги совершили чудо, — заметил юноша, в свете луны разглядывая нежную шею и не прикрытый платьем верх спины. — Шрамов нет.

— Он все время измывался надо мной! Над нами обеими! Он напивался, и пьяный приставал к моей дочке! А потом он нас бросил! Ушел к молодой.

— Что? — вскричал юноша. — Да как он посмел! Должно быть, это стало для вас большой трагедией — что этот монстр вас, наконец, бросил.

— Он оставил нас без гроша! Нам приходилось побираться, пока Дима не помог нам.

— Какой ужас, — сказал юноша.

Диана вдруг остановилась, и вслед за ней пришлось остановиться всей процессии.

— Что такое? — спросил юноша.

Девушка тревожно разглядывала улицу.

— Мне на миг показалось, за нами кто-то крадется.

— Как он выглядел?

— В темном плаще. Высокий. Преследовал нас от самого ресторана. А потом спрятался. Вон там, — она показала на подступающие к дороге ряды деревьев, чьи ветви, шевелясь от легкого ветерка, бросали на дорогу кривые тени.

— Господи! — мать схватилась за сердце. — Да тебе, наверное, померещилось.

— Да нет же, он был там! Я видела. Ты что, газет не читаешь? У нас в городе маньяк объявился. Про него уже целый год пишут.

— Маньяк? — сказал юноша. — Какая чушь! В любом случае, дамы, со мной вам бояться нечего.

Они дошли до дома, где Дима снимал для дам квартиру.

Диана с дочкой тащили по лестнице на шестой этаж мать. Та вплотную жадно разглядывала полные губы юноши, казавшиеся ослепительно красными на бледном лице.

«Вы вампир, да?» — прошептала она заплетающимся языком. С каждой секундой она все глубже проваливалась в пьяный дурман. Все казалось нереальным. «Как в кино?»

Юноша посмотрел на нее, и его глаза показались ей бездонными синими озерами.

«Я Дитя Любви и Света», сказал он. «Я проведу вас по Аллее Грез в Сады Тишины».

«Сады Тишины?» — переспросила мать, глупо улыбаясь. — «А где это?»

Юноша таинственно улыбнулся.

Втроем ввалились в квартиру.

Сбросив туфли, Диана плюхнулась на кровать.

— Ух! Слава богу! Андрей, чувствуй себя как дома. Если хочешь, в кухне есть мини-бар.

— Спроси у молодого человека, как ему наша квартира? — мать подсела к зеркалу, начала вынимать из ушей золотые серьги.

— Ваша квартира? — юноша поставил на кровать коробку. — Разве вы сами ее купили? Я так понял, это подарок Димы.

— Фу, зануда! — смеясь, Диана хлестнула его по спине шарфиком из голубого шелка, который размотала с шеи.

Юноша открыл коробку.

— Мама, иди сюда! — закричала Диана. — Андрей покажет нам «незабываемую ночь»!

Мать спотыкающейся походкой подошла к кровати.

— Ума не приложу, что это может быть, — пробормотала она.

Когда юноша достал из коробки сюрприз, она в первые секунды не могла понять, что у него в руках.

— Вот, — с улыбкой сказал юноша. — Я хочу, чтобы вы надели вот это.

Женщины обменялись настороженными, испуганными, недоуменными взглядами.

Юноша держал в руках две театральные маски. Одна — трагическая, скорбно скривила рот, глядя на мать кричащими от ужаса глазницами. Другая — маска гротескного веселья, с поднятыми уголками рта.

— Боже, что это? — Диана в жесте театрального изумления приложила ладонь к левой груди.

— Это то, что нам поможет.

— Поможет в чем?

— Отдаться чувствам. Разве можно позволить себе все, оставаясь собой? Мы должны сбросить старую кожу, и обрасти новой плотью — плотью вечной юности. Мы должны забыть о том, что у нас есть лица. Мы должны стать призраками. Должны стать кем-то другим, чтобы оставаться собой, и в полной мере отдаться страсти, забыв о приличиях и обязательствах.

Мать нервно захихикала, хлопнула юношу по плечу.

— Ой, да ты извращенец!

Юноша, глядя ей в глаза пронзительными голубыми глазами, проникновенно сказал:

— Что с того, если ваша красота заставляет меня быть таковым? Прошу вас, наденьте их. Эти маски волшебные. Клянусь вам, вы не пожалеете.

— Ну, если ты хочешь, — Диана взяла у него трагическую маску, с сомнением повертела в руках. — По-моему, это полный отстой.

Мать, заметив, как похолодел взгляд юноши, поспешно сказала:

— Диана, не упрямься. В конце концов, это просто забавная игра. Верно?

Юноша снова таинственно улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Очень забавная игра. Вы даже не представляете, насколько. Когда она закончится, мы все будем очень долго смеяться.

Его руки с тонкими бледными пальцами снова нырнули в коробку, и спустя секунду вынырнули оттуда с увесистым свертком, упакованным в желтую бумагу. Сверток был перевязан простой тесьмой.

— А это что? — спросила Диана, болтая свесившейся с кровати ногой. Ее ногти были покрыты ярко-красным лаком.

— Это мой маскарадный костюм, — сказал юноша. Положив сверток на кровать, закрыл коробку.

— Не все вытащил, — сказала Диана, вертя на пальце маску. — Там на дне еще что-то есть. Что-то большое и тяжелое.

— Еще один сюрприз, — сказал юноша. — Его мы оставим на потом.

— Еще один? — подала голос мать. Она у зеркала снимала с пальцев кольца, и складывала их в инкрустированную золотом шкатулку на трюмо. — Вы полны сюрпризов, молодой человек!

Юноша наклонился, чтобы взять с кровати сверток. Диана, просунув пальцы в прорези глазниц, поднесла маску к лицу юноши.

— Гав! Гав! — хихикая, крикнула она.

Юноша, прижимая к груди сверток, направился к выходу.

— Ванная… — начала мать.

— Я знаю, где ванная, — оборвал юноша.

После его ухода Диана, с отвращением взглянув на маску, бросила ее на кровать. Подошла к матери.

— Странный он какой-то, — сказала она усталым голосом.

— Они все странные, — сказала мать, разглаживая мешки под глазами. — На одну ночь вполне сгодится. Не имеет никакого значения, что у него в голове.

— А что, если завтра утром он не уйдет?

— Позвоним Диме, и он его выгонит.

— Давай, помогу, — Диана расстегнула на платье молнию, помогла матери освободить от бремени гипюрового платья жирное тело с обвисшей, покрытой желтоватыми пятнами кожей.

Потом легко скинула покрытое золотыми пайетками легкое вечернее платье. В одном нижнем белье и чулках продефилировала к кровати. Взяла маску. В последний раз с сомнением взглянув на нее, надела. Из-за скорбно опущенных уголков губ ее обычно лукавые глаза в прорезях маски сразу стали серьезными, как перед смертью.

Диана подошла к стоявшему в нише встроенного шкафа музыкальному центру, поставила диск. Зазвучала тягучая лирическая мелодия. Хулио Иглесиас невыносимо тоскливым голосом запел: «Натали-и…»

Мать с трудом втиснула в маску одутловатое лицо. Ее туповатые глазки в прорезях маски, растянувшей рот в мине застывшего веселья, выглядели странно и неуместно. Из-под маски слышалось ее шумное сопение.

— Как я выгляжу? — спросила она.

— Ты бесподобна, — ответила Диана. — Он сойдет с ума.

Юноша запер дверь ванной. Положил сверток на край ванны. Опершись руками на края раковины, посмотрел в забрызганное каплями зубной пасты зеркало.

Лицо его стало усталым, жестким и угрюмым. Глаза обрели холодный, жестокий блеск.

Он развязал тесемки. Разорвал бумагу. Развернул черный плащ.

Скинув пиджак, облачился в плащ, накинул на лицо капюшон.

Мать в Комической маске, сидя на кровати, снимала чулок. Диана в центре комнаты плавно, будто в трансе, изгибалась в медленном ритме музыки.

Когда вошел Андрей, ее глаза в прорезях округлились. Послышался ее приглушенный, несовместимый с трагичностью маски насмешливый голос:

— Боже, что ты на себя нацепил?

Мать поднялась, подошла к нему, положила руки ему на плечи.

Андрей отстранил ее.

— Подожди еще немного. Сейчас все начнется, — повернулся к Диане. — Включи музыку погромче.

Диана прибавила громкость. Заунывный плач альтов стал просто оглушительным.

— Последний сюрприз! — объявил Андрей. Взял коробку, подошел с ней к матери. — Достань его.

— А у тебя там тоже маска? — спросила мать, вглядываясь в тень под капюшоном.

— У меня там вообще ничего нет, — сказал Он.

Мать хихикнула.

— Шутник! — сунула руку в коробку. Несколько секунда шарила там.

— Что там, мам? — крикнула Диана. Она стояла у шкафа, притоптывая босой ногой в такт мелодии.

Лицо матери изменилось. Глаза наполнились недоумением и ужасом.

— Господи, что это?

Она достала из коробки то, что лежало на дне.

На нее вытаращила мертвые, полные застывшего ужаса глаза отрезанная от шеи голова ее мужа. С шеи капала кровь.

Диана, увидев, что мать держит за волосы отрезанную голову (чью, она не разглядела), пронзительно взвизгнула.

Вслед за ней, отшвырнув голову, закричала и мать.

Маски заглушили их крики, и из-за грохота музыки в соседних квартирах их не услышали.

Судья достал из складок плаща молоток.

— А-а-а, — дрожащим голосом протянула Диана. Мать и дочь прижались друг к другу. — Господи… господи, помоги…

Судья черной тенью двинулся на них, оттесняя женщин в угол.

Он протянул руку, чтобы тонкими бледными пальцами сжать шею Дианы.

— Нет! — приглушенно взвизгнула из-под маски девушка. — Только не меня! Ее! Возьми ее!

Рука Судья замерла возле ее шеи. Тьма из-под капюшона оценивающе смотрела на нее. Девушку трясло. Изо рта вырывался пар, кожа покрылась пупырышками, соски посинели и встали торчком.

— Как скажешь, — глухо сказал Судья.

Мать завизжала, как свинья, когда Он схватил ее за волосы и развернул лицом к шкафу.

— Привет тебе от мужа, — сказал Судья. — Он ждет тебя в аду.

Он стукнул женщину лицом о ребро шкафа. Маска треснула, под маской послышался хруст, из трещины начала сочиться кровь. Мать сдавленно хрюкнула.

Судья бил и бил ее о шкаф, пока пластик маски не разлетелся в щепки, а ее лицо не превратилось в кровавое месиво. При каждом ударе раздавался мерзкий звук: Хрясь! Хрясь! — а Диана издавала полный ужаса, душераздирающий вопль.

Судья разжал пальцы, и мать бесформенной тушей рухнула на пол.

Переступив через труп, Судья занес молоток над головой Дианы. Она сползла по стене на пол, судорожно вцепилась в полы плаща.

— Пожалуйста, не убивай меня. Я сделаю все, что Ты захочешь. У меня есть деньги. Я все Тебе отдам!

Он ударил ее между глаз, вогнав переносицу в мозг. Девушка скончалась мгновенно.

Подошел к музыкальному центру, выключил музыку.

Обернулся.

Мать растеклась жиром по полу, лицо — бесформенная каша.

Дочь привалилась к стене, под неестественным углом согнув левую ногу с покрытыми красным лаком ногтями. Смятая посередине трагическая маска скорбно усмехалась.

Глава 41. Днем позже

— Зачем вы позвонили мне? — спросил Павел, следуя за Быстровым.

— Он убил еще двоих, — сказал капитан.

— Я знаю. Двух женщин.

— Откуда вы знаете? А, впрочем, я уже ничему не удивляюсь. Сюда.

Они свернули в переулок, оканчивающийся тупиком. У изгаженных надписями кирпичных стен гнили кучи мусора.

Они подошли к микроавтобусу.

— Вы подняли меня ни свет, ни заря, чтобы покатать на машине? — спросил Павел с раздражением, забираясь в полутемный, начиненный электроникой салон.

У экрана бортового компьютера сидел оператор. Наушники висели у него на шее. Пальцы стучали по клавиатуре.

Сели на жесткие кожаные сиденья. Павел кивнул сидящему рядом парню в спортивном костюме.

— Вы должны взглянуть, — Быстров указал на экран. — Это появилось вчера в Сети. Сань, увеличь картинку.

Павел увидел группу подростков, собравшихся на заброшенной свалке. Все в черных плащах с капюшонами.

Жертва стояла на коленях — красивый подросток с лицом в кровоподтеках. Руки связаны за спиной. Во рту кляп.

Оператор подрегулировал звук, и Павел услышал глухие голоса с неясным фоновым гулом на низких частотах. В нижней части экрана мелькали субтитры.

«Вань, че с ним ***?»

«Кончай его, бл…дь!»

Один из подростков достал обычный молоток, которым забивают в дерево длинные гвозди.

Схватил жертву за волосы. Тот, сдавленно мыча, замотал головой.

«Будешь еще вы…бываться, сука? Будешь?»

— Что происходит? — спросил Павел, нервничая. — За что они его?

— Ревность, — сказал оператор, не оборачиваясь. — Из-за девчонки подрались.

— Любовь, — усмехнулся Быстров. — Романтика. Цветы, поцелуи, прогулки под луной.

«Бл…дь, Вань, я не могу».

«Да че ты сс…шь, бл…дь! Ты мне че п…л?»

«Не, не могу».

Препирательства продолжались, пока лидер не вырвал молоток из руки сообщника. Схватил жертву любви за волосы. Тот отчаянно задергался, на него навалились, и соперник несколькими неумелыми ударами забил жертву.

Быстров повернулся к нему.

— Давайте немного прогуляемся.

Они вышли на воздух, в теплое и солнечное утро.

— Что вы об этом думаете? — спросил Быстров. — Вы все еще настаиваете, чтобы я оставил Белкина в покое?

— Я беспокоюсь о вас. Вы можете сломать зубы. Если говорить о Судье, то эти малолетки избрали Его в качестве образца для подражания. Но несет ли Он за это ответственность? Спорный вопрос.

— Точилин убит, — невпопад ответил Быстров.

Покровский, казалось, вовсе не удивился.

— Вот видите, — он помолчал. — Судья?

Быстров нахмурился.

— Нет. С чего вы взяли?

Павел покачал головой. Быстров сказал:

— Я думаю, это дело рук Баринова. Как и заказное убийство его жены и сына.

После короткого молчания Павел спросил:

— Это убийство, которое вы мне показали, оно ведь не единственное?

— Нет. За последний месяц зарегистрировано еще шесть ритуальных убийств.

Покровский неожиданно сменил тему.

— Через месяц День Города. Насколько я знаю, в парке будет шумное гулянье.

— Да.

Покровский улыбнулся.

— Я вам советую быть там.

— И не в первый раз. Может, объясните наконец, что случится в этом чертовом парке?

Одарив его усталым взглядом, Покровский отдал честь.

— До встречи, капитан.

Быстров смотрел, как удаляется его согнутая скрытыми тревогами спина.

Он влез в микроавтобус. Саня, обернувшись, спросил:

— Кофе будешь?

Глава 42. Унижение

Павел настоял на том, чтобы Инна посетила врача.

— Ничего не бойся. Я пойду с тобой.

— Нет. Я пойду одна.

— Кто последний? — спросила Инна хриплым от волнения голосом.

Женщины в очереди повернули головы в ее сторону. Колючие взгляды пронзили раскаленными иглами. Инне захотелось провалиться сквозь землю.

— Я последняя, — холодно ответила женщина средних лет, некрасивая, с крючковатым носом. — У вас на сколько талончик?

— На десять часов.

— Вы последняя будете. У меня на полдесятого.

— Хорошо, — пролепетала Инна.

Она присела на краешек исписанной непристойностями скамейки, сдвинув ноги. Девушка не поднимала глаз. Все, что она видела — свои побелевшие пальцы, вцепившиеся в сумочку.

Мучительно тянулись минуты. Женщины, одна за другой, с тяжелым вздохом входили в кабинет, который спустя время выплевывал их, проклинающих все на свете, плачущих, униженных.

Вот и женщина с крючком вместо носа встала и, перекрестившись, вошла в кабинет. Инна сжала сумочку. Что ее ожидает? Пошлют на анализ крови. Инна с ужасом вспомнила, какой гадостью пичкала себя. Конечно, она уже давно не пила и не кололась, кроме того дня, когда, перепугавшись, сбежала от Павла к Илье. Эта минута слабости может бог знает как повредить ребенку.

Женщина вышла, кивнула. Инна с трудом встала, на деревянных ногах подошла к двери. Перед глазами все плыло. Она потянула дверь на себя.

Жирная как слон женщина-врач сидит за столом, вносит запись в журнал посещений. Ассистентка с покрытым оспинами лицом у хромированного столика гремит инструментами. Полумрак прорезает слепящий свет четырехглазого чудовища на тонкой стальной шее.

Инна застыла на пороге, моргая. Женщина-врач подняла голову, с усталой ненавистью взглянула на пациентку.

— Ну, чего тормозишь? Иди сюда, не укушу. Талон давай. Медицинская карта где?

Инна протянула ей медицинскую карту. Врач, заглянув в карту, задала вопрос. Инна, дернув головой, переспросила:

— Что?

— Ты глухая или тупая? — врач сощурилась. — Или ты под кайфом?

— Нет, — прошептала Инна, глядя на жестокое жирное лицо с мясистыми губами.

Ассистентка, не поворачиваясь, сказала сурово:

— Трахаются под забором, потом по врачам бегают.

Инна промолчала. Она поняла, какой ее считают, и что в ее случае их презрение оправдано. Сколько таких, как она, ежедневно входят сюда, потупив глаза?

Врач, шмыгая носом, протянула ей талон.

— Дуй в лаборантскую на анализ мочи. Баночку взяла с собой?

— Да, — с облегчением выдохнула Инна. Схватив бумажку, выскочила из кабинета, где воздух пропитан запахами спирта и унижения.

Она сделает все анализы на свете, прыгнет с высотного здания, если надо — только бы на нее больше не рявкали.

Спустя полчаса она вновь предстала пред ясные очи врачихи.

— Ложись, — женщина указала на медицинское кресло. — Юбку задрать, трусы снять. Ноги раздвинь.

Чужие грубые руки в резиновых перчатках ощупывали ее, причиняли боль. Инна закусила губу, чтобы не завыть.

— Тошнота была? Сонливость? Из трубы текло? Ноги раздвинь, говорю!

Спустя вечность ей велели встать. Врач села за стол, нацарапала на бумажке несколько слов.

— Поздравляю, родимая, — с издевкой сказала она. — Залетела. Моли Бога, чтобы урод не родился. На прием в пятницу к десяти.

Инна вышла на свободу, словно преступница, отсидевшая за решеткой десять лет. Ее трясло.

Павел, в белой рубашке и серых джинсах, поднялся навстречу. Инна, увидав его, разрыдалась от облегчения.

— Извини, я решил, одной тебе будет тяжело, — он обнял ее. — Опоздал, как всегда. А в кабинет идти постеснялся. Ну, как ты?

Инна ощутила на горящей щеке прохладный поцелуй. Женщины в очереди теперь смотрели на нее с уважением.

— Ничего. Паша, ты был прав. У нас будет маленький.

Он погладил Инну по руке.

— Ну и ладно. Пойдем. Я вызову такси.

Глава 43. Еще один укол

Парень в бейсболке, откинувшись на спинку сиденья, расстегнул спортивную куртку.

— Фу-у, жара! — он потянулся. — Пивка бы щас.

— Размечтался, — оператор не отрывал глаз от экрана. — Кофе пей, тварь.

— Есть там что, Саша? — спросил Быстров. Оператор не ответил, с нечеловеческой скоростью стуча по клавишам.

Парень в бейсболке встал и направился к выходу, пригнув голову.

— Кто знает, где здесь можно обоссаться?

— За углом, — сказал оператор. — Там забор, никому не видно.

— А и плевать, пусть смотрят, — с этими словами специалист по электронной технике вылез утробы микроавтобуса. Закрыл дверь, оставшись снаружи, в абсолютном одиночестве.

Быстровым овладела неясная тревога. Он привстал с места и открыл дверь, впустив в душный салон утреннюю прохладу.

— Ты чего? — спросил оператор, на миг отвернувшись от экрана.

— Жарко, — сказал Быстров, глядя на угол кирпичного дома, за которым сейчас справлял малую нужду парень в бейсболке. За этим углом был тупик — кирпичная стена, от которой до соседнего дома тянулся деревянный забор.

Быстров сел на место. Под беглыми пальцами оператора тихо щелкали клавиши.

Он думал о том, удастся ли ему «дело Судьи», и что это значит для него в плане карьеры. Что он будет делать потом?

Быстров думал о тех, кого каждый день видел в коридорах. Эти люди каждый год покупали новые машины, праздновали дни рождения в ресторанах и отдыхали в Турции. Они любили Быстрова, дружески хлопали по плечу. Потому что знали: он наивный дурачок и им не опасен. А Сашу Точилина боялись и ненавидели.

«Я должен остановить Судью. Возможно, тогда я обрету силу, чтобы начать то, о чем давно мечтал. Очистить родной город от скверны. Отомстить за Точилина».

— О чем задумался?

Быстров вздрогнул.

— Ни о чем. Пойду, проверю, как там Антон.

— Да, — обыденным голосом сказал оператор. — Он что-то задерживается.

Быстров, жмурясь от яркого солнечного света, вылез наружу. Поморгал, чтобы глаза привыкли к солнечному свету.

Сделал пятнадцать шагов и повернул за угол.

Антон сидел, привалившись спиной к грязной кирпичной стене. Глаза стеклянно таращились на забор. В черепе зияла дыра, через которую можно было увидеть мозг. Волосы слиплись от крови.

Быстров, сглотнув тошноту, вспомнил последние слова этого человека: «А плевать, пусть смотрят!»

Он бросился к микроавтобусу.

Сунулся до пояса в душный салон.

— Саша, быстро звони…

Оператор спал, положив руки на стол, а голову — на руки.

Спал с проломленным затылком.

Монитор, сиденья, стенки покрыты инеем. Повсюду брызги крови.

Быстров отшатнулся.

На крыше микроавтобуса сидела черная ворона. Расправив крылья, она каркнула на Быстрова и улетела.

Быстров развернулся, неловко выхватывая пистолет.

Прижавшись спиной к холодному как лед борту микроавтобуса, обогнул кузов, с опаской выглянул. Пристально оглядел часть улицы, слева ограниченную бортом микроавтобуса, который с этой точки казался бесконечным, справа — куском стены. Ничего. Те же прохожие, те же машины на шоссе, магазины с белыми, как кость, манекенами в витрине.

Быстров выпрямился, опустив пистолет. Устало сел на перевернутый деревянный ящик у стены. Мысли смешались.

Все случилось внезапно и безжалостно — так осень сменяет зима, мрак поглощает свет.

«Что они сделали? Кого предали? Кого обманули?»

Против воли Быстров развернул в сознании прошлое. Из праха восстали его собственные злодеяния. Он никогда не делал зла сознательно — только под влиянием страха или по глупости. Имеет ли это значение?

Быстров встал, дрожащей рукой сунул пистолет за пояс.

Глава 44. Новые игры

Павел остановился на пороге гостиной, прислонившись плечом к косяку.

Инна не оглянулась. Она была поглощена игрой.

Девушка стояла на коленях перед диваном. На диване лежала подушка, на которую Инна нахлобучила детский чепчик.

— Доченька, милая, пожалуйста, кушай кашку.

Павел улыбнулся. Инна говорила жалобным голосом, и откровенно забавлялась, войдя в роль. Он затаил дыхание, стараясь ничем не выдавать своего присутствия.

Тон Инны стал строгим.

— Даша, ты слышишь? Мама сказала, чтобы ты ела кашу. Пока все не съешь, из-за стола не выйдешь. Что? Не хочешь слушаться? Так, — Инна встала, тряхнула волосами. — Зовем отца. Папа! Господи, да где же он? Павел! Иди сюда! — и — грубым голосом: — «Чего тебе?»

Павел прижал ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться, когда Инна пыталась изображать его.

— Я говорю, иди сюда! Наша девочка не хочет есть кашу!

Пройдя несколько шагов от дивана, Инна развернулась. Состроила карикатурно-угрюмое лицо: нахмурила брови, сжала губы, напрягла скулы, выпятила нижнюю челюсть.

Гориллообразной, тяжелой походкой — бух! бух! бух! — подошла к дивану.

— «Эй, ты», — сказала она грубым голосом, с угрозой. — «Слушай свою мать, или я тебе мозги вправлю. Быстро!»

Павел, не удержавшись, все-таки издал сдавленный смешок. Инна, вздрогнув, обернулась. На ее лице отразились испуг и смущение.

— Паша? Ты… давно смотришь?

— Пять минут, — Павел подошел к ней, улыбаясь. — Здорово у тебя получается. Особенно я.

— Да? Правда, ерунда какая? От скуки дурею.

Павел взял ее руку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. А ты?

— Нормально, — Павел взглянул на венчавший подушку чепчик. — А это откуда?

— От верблюда, — Инна, схватив чепчик, натянула его на голову Павлу. — Мое это. Слушай, а тебе идет.

Инна села на диван, опершись локтями на колени и подбородком на руки. Лицо ее стало серьезным.

— Смогу ли я?

Павел, сняв чепец, задумчиво оглядывал его, вертя в руках. Инна покачала головой, кусая губы.

— Мы совершаем ужасную ошибку.

Павел, бросив чепчик в кресло, сел рядом.

— Все ошибки уже сделаны. Тебе не кажется? Пора бы и честь знать. Поверь, мы впервые приняли верное решение.

Инна взглянула на него. В ее глазах Павел увидел отчаяние.

— Ты этого хочешь?

Он помрачнел.

— Неважно, чего я там хочу или не хочу. Мы должны.

Инна встала, прошлась по гостиной. Наморщила лоб.

— Мать — что это такое? Как это?

— Я, как ты догадываешься, матерью никогда не был.

Инна повалилась в кресло.

— Я боюсь, что не справлюсь, — прошептала она, плача.

— Ты же смотрела кино. Представь, что снимаешься в фильме. Сыграй роль. Поверь, все так делают.

Павел встал, подошел к ней. Присел на подлокотник кресла. Инна прижалась к нему.

— Я помогу тебе, — сказал Павел, гладя Инну по волосам. — Я тебя не оставлю.

Раздался звонок в дверь.

Капитан Быстров чувствовал себя неловко — раньше он никогда не бывал в домах богатых людей. Сняв фуражку, он сел за стол орехового дерева, смущенно огляделся.

Павел сел напротив. Инна хотела присутствовать при разговоре, но Павел покачал головой.

— Тебе сейчас нельзя волноваться.

Быстров удивленно взглянул на Инну. Встретив взгляд Павла, нервно кивнул.

— Рад за вас.

Но Павел увидел в его глазах другое: тревогу. Быстрову, как и всем, их связь казалась странной и нелепой. Чем-то противоестественным, как зоофилия или сиамские близнецы.

Он откинулся на спинку стула, сложил на груди руки.

— Что вы хотели?

Быстров взял чашку, сделал робкий глоточек.

— Как видите, я при исполнении, — он пришел в форме. — Думаю, вы знаете, о чем я буду говорить.

— О Судье.

— Убиты еще двое.

Нахмурившись, Павел слушал рассказ Быстрова. Капитан, нервничая, достал сигареты.

— Здесь можно курить?

Павел встал, достал с одной из полок хрустальную пепельницу, поставил перед Быстровым.

Капитан закурил. Его рука дрожала.

— Это невероятно, — он стряхнул пепел. — Все произошло очень быстро. Буквально в какие-то секунды. Ни звука. Ни шороха. Ни крика. Никакого шума борьбы.

Павел молчал.

— Я никогда не видел ничего подобного. Какова наглость! Мне, всему отделению плюнули в лицо. Меня преследуют газетчики. Вчера перед зданием ОВД устроили пикет. Люди требовали, чтобы я прекратил этот ужас.

— Кажется, вы попали в передрягу, — холодно сказал Павел.

Быстров затушил сигарету, вздохнул, провел ладонью по волосам.

— Павел… вы должны помочь мне.

— Должен? — глаза Павла потемнели от гнева. — За каким чертом? Что я получу?

— Вы получите восстановленную репутацию и доброе имя. Ваше дело будет уничтожено. Вы обретете свободу.

Павел вскочил, прошелся по комнате. Провел ладонью по лицу.

— Безумие… Доброе имя? — он горько усмехнулся. — Мне оно не нужно.

— Почему вы упираетесь?

Павел остановился. Взглянул на капитана.

— Мне претит мысль, что я должен остановить Андрея, только для того, чтобы вы получили звание!

— Если я пробьюсь наверх, у меня будет возможность многое сделать. Разворошить осиное гнездо.

Быстров взял фуражку, повертел в руках. Не поднимая глаз, глухо сказал:

— Вы должны помочь людям.

— Людям? — Павел побагровел. — Я не видел от людей ничего, кроме насмешек и презрения! Почему меня должна беспокоить их судьба? Они все лжецы, грабители, насильники и убийцы! Все, что они могут — жрать друг друга!

Павел замолк, шумно дыша. От собственного крика заломило в затылке.

Быстров поднял глаза.

— Вы работали учителем. Чему вы можете научить детей? Трусости? Равнодушию?

— Вот видите, — Павел усмехнулся. — Вы уже судите меня.

— Что происходит?

Павел обернулся. Инна стояла на пороге, сложив руки на груди. На ее лице он увидел печать усталости.

— Ничего, Инна Кирилловна, — Быстров встал, взял фуражку. — Мы уже закончили.

Он сурово взглянул на Павла.

— Я надеялся найти здесь понимание. Но не нашел.

Кивнув Инне, он направился к дверям. Павел провожал его до ворот. Глядя перед собой, Быстров сказал:

— Не надейтесь сбежать, Покровский. У вас с Инной ничего не получится. Вы не начнете новую жизнь. У таких, как вы, ничего не выходит. Вы бездельник, и потому смотрите свысока на всех, кто хоть как-то дергается, пытаясь изменить обстоятельства. Вы не будете счастливы.

— До свидания, — Павел набрал код на замке. Прозвучал сигнал, ворота медленно отворились.

Быстров надел фуражку.

— До свидания. Спасибо за все.

— На здоровье.

Инна, сидя на полу в гостиной, перебирала свои детские игрушки. Павел остановился на пороге. Инна подняла голову.

— Что случилось?

— Ничего, — он помолчал. — Ничего, что может расстроить наши планы.

Глава 45. Под откос

Баринов стоял у окна, заложив руки за спину. Смотрел с высоты третьего этажа на толпу, забившую улицу у дверей здания. Толпа гудела, как потревоженный улей. Среди общего гула Баринов слышал, как выкрикивают его имя.

Оборванцы. Неудачники. Чернь.

Рабочие, секретари, администраторы — уволенные с фирмы Нестерова.

Как смеют они роптать? Их дело — гнуть спину на тех, кто умнее и сильнее.

Он отвернулся от окна. Но шум толпы не стихал.

Они требовали его крови.

За столом сидели Вадик и Игорь. У стены на диване — Илья Бубнов. На полных губах застыла загадочная улыбка. Взгляд туманный. Таким он был уже неделю. За это время не сказал ни слова.

— Сделайте что-нибудь, — Валерий Георгиевич через плечо указал пальцем на окно. — Уберите их.

— Окно занавесить? — спросил Вадик.

Игорь скорбно улыбнулся.

— Их слишком много. Что мне сделать? Перестрелять всех?

Когда Игорь сказал «перестрелять», Илья вздрогнул и уставился на охранника. Глаза его неожиданно наполнились слезами. Он закрыл лицо ладонями.

— Выйди, поговори с ними.

Игорь, пожав плечами, встал и вышел из комнаты.

Валерий Георгиевич сел за стол. Тяжелым взглядом уставился в пустоту.

— В августе День Города. Я должен произнести речь, чтобы выдвинуть свою кандидатуру в депутаты областной Думы. Бунт испортит мне на хрен всю репутацию.

Этой ночью его разбудил звон разбитого стекла. Сонно моргая, он под вой сигнализации выбежал в гостиную. Босиком. Порезал пятку. Ковер усыпали осколки стекла. В разбитое окно дул холодный ветер.

Их было несколько — в темноте не разобрать, сколько. Игорь одного ранил. Они вдвоем — Игорь в кожаной куртке, подсвечивая фонариком, пистолет в другой руке, Баринов в распахнутом халате — бежали по кровавому следу, который обрывался у тропы, вьющейся по склону вниз, к озеру.

Игорь выстрелил еще раз. В воздух.

Испугать их не удалось. Утром Баринов нашел перекинутую через ворота посылку. Внутри — несколько долларовых банкнот, испачканных кровью раненого, шесть дохлых крыс, связанных хвостами, и записка: ВАДИМ НЕСТЕРОВ ШЛЕТ ПРИВЕТ ИЗ МОГИЛЫ. СУДЬЯ ИЩЕТ ТЕБЯ.

Когда загудел мобильник, Баринов вздрогнул.

Звонил адвокат. Баринов, слушая, побледнел.

— Что? Ты уверен? Понял. Я перезвоню. Ничего не предпринимай.

Он отключил связь. Взгляд стал пустым.

Игорь, войдя в комнату, сказал:

— Они сошли с ума. Требуют вас. Уходим через служебный.

Баринов не ответил. Разлепив губы, тяжело сказал:

— Инна… эта сука меня обманула.

Илья при звуке этого имени перестал плакать. Отнял руки от лица, странно взглянул на Баринова.

— Она не сука, — мертвым голосом сказал он. — Она ведьма.

Игорь и Баринов переглянулись. Игорь покрутил пальцем у виска.

Баринов чувствовал себя растерянным. Глупая девчонка его облапошила. Подменила бланки.

Баринов в уме уже распределял ее наследство, вкладывал в несуществующие проекты. И теперь юрист сообщает ему, что миллионы утекли в фонды детских приютов и домов престарелых.

Точилин перехватил его товар.

И этот бунт.

Он вспомнил Бубнова. Старикан нес какую-то чушь. Тогда Баринову казалось — чушь. Но старый хрыч все предвидел. «Сумасшедшим открыта истина…» Валерий Георгиевич горько рассмеялся.

Прислушался к шуму за окном. Повернулся к Игорю.

— Вызывай ментов. Пусть разгонят этих идиотов.

Глава 46. День города

Ко Дню Города готовились две недели.

На столбы, доски объявлений, стены домов наклеили листовки с программой праздника:.

На стадионе — концерт блатного певца, соревнования по легкой атлетике для школьников.

На берегу озера в 22.00 — праздничный фейерверк.

В парке планировалась речь мэра и Баринова В. Г. Затем — конкурс молодежной песни, долгий и скучный. После — народное гуляние, то есть полный бардак.

За десять дней до праздника перила моста украсили розовые и желтые воздушные шары. За неделю — покрасили парковые скамейки в серый цвет, бордюры обелили. За три дня на трех грузовиках привезли оборудование для концерта.

В день перед праздником небо обложили черные тучи. На город обрушился ливень. Жители города забеспокоились.

Но с утра праздничного дня небо сохраняло нежно-голубой оттенок. Солнце зависло в безоблачном небе раскаленным дочерна шаром. Воздух прогрелся, лужи начали с шипением съеживаться, на пыльных улочках воцарилась влажная духота.

Люди, как зомби, бродили по городу, обмахиваясь верхом футболок и платьев, натужно улыбались и откровенно зевали.

В парке подвешенные на столбах динамики изрыгали танцевальные ритмы 80-х. Над аллеей завис транспарант, провозглашающий, для особо непонятливых, День Города. В горячем воздухе плавились запахи жареных пончиков, пива и электричества. Люди ходили от лотка к лотку, с бессмысленными взглядами жевали пирожки с мясом и блинчики с творогом. Высокий тощий парень, разодетый под скомороха (если можно представить скомороха в протертых линялых джинсах), фальшивым голосом зазывал поучаствовать в дурацком бесплатном конкурсе.

На детской площадке установили аттракционы. Когда вагонетка «американских горок» зависала в воздухе на крутом пике, музыку и гул толпы перекрывали вопли детей, полные восторга и ужаса.

На сцене мужчина в сером костюме с красно-синим галстуком постучал пальцем по микрофону: БУМ! БУМ! БУМ!

— Раз-раз-раз. Раз, два, три, четыре.

Скрипы, подвывания, гул.

— Леня, проверь динамики.

Парень в грязных джинсах и серой, с пятнами пота на груди, футболке сел на корточки. Сунулся под сцену. Начал бегать вокруг эстрады, без толку дергая провода.

Мужчина в костюме еще раз проверил звук. Помех стало меньше. В толпе одобрительно засвистели.

Мужчина хотел уйти. Оживление гуляющих задержало его. Он заметил операторов с камерами на треножниках, с трех точек снимающих эстраду.

Оправив костюм, мужчина дружелюбным басом сказал в микрофон:

— Граждане, не расходитесь. Гуляйте, угощайтесь. Сегодня перед вами выступит мэр города. Должен быть Баринов Валерий Георгиевич. Он тоже скажет много интересного. Потом для вас будет концерт. Не расходитесь.

Аплодисменты.

К полудню жара усилилась. Люди обливались потом, но терпеливо стояли полукругом у эстрады, глазея на микрофон, будто надеялись согнуть его взглядом.

Ровно в 12.00 мэр должен был стоять перед микрофоном, но, как водится, взошел на эстраду только в 12.45. В толпе раздались приветственные крики, отдельные хлопки. Мэр поприветствовал горожан. Произнес речь о том, как любит Высокие Холмы. У нас прекрасные, добрые, отзывчивые люди (большая часть этих добрых людей уже пьяно качалась). Состроив трагическое лицо, мэр упомянул о проблемах города. Выразил надежду, что «вместе мы все преодолеем».

— Давайте праздновать, — говорил мэр, по-страусиному дергая шеей. — Давайте уважать друг друга, беречь наших близких, растить детей. Им жить в новой России. Давайте стараться, так сказать, совместными усилиями делать наш замечательный город лучше.

Мэр говорил то же, что год назад. Но этого никто не понял, потому что и сейчас, и тогда его никто не слушал.

Но атмосфера праздника творит чудеса, и мэра проводили со сцены бурной овацией. Для народа мэр был чужак, никто не знал, кто он такой и откуда взялся. Неясно было, что он делает для города, и делает ли вообще. Если бы не выступления по местному телевидению и речи на праздниках, можно было бы усомниться в его существовании.

Но сейчас горожане пребывали в хорошем настроении, поели и попили, и потому любили мэра. Он поскорее прошел к автомобилю и уехал, пока его не зацеловали до смерти.

Снова загремела музыка, но спустя десять минут на сцену в сопровождении Игоря и Вадика взошел сам Валерий Георгиевич Баринов. Он держался увереннее мэра.

Баринов занял позицию у микрофона. Игорь — справа, с серьезным лицом. Вадик — слева, жуя жвачку. Он всегда что-то жевал, и было неизвестно, меняет ли он жвачку, или это всегда та же самая.

Начало выступления омрачил комический эпизод.

Баринов, с его короткими ножками, вытянул шею, пытаясь приблизить губы к микрофону. Рабочему сцены пришлось под смешки горожан согнуть стойку, чтобы опустить микрофон на уровень лица Валерия Георгиевича.

Тот, выждав секунду, приосанился и невозмутимо начал:

— Граждане, позвольте прежде всего поздравить вас с великим праздником, двухсотсорокатрехлетием нашего замечательного города.

Хлопки, крики, свист. Особенно бурно реагировала молодежь, кроме трех человек.

Ира стояла в тени раскидистого дуба, прячась от солнца. Ветви дуба, как и других деревьев в парке, усеяли воробьи, галки, вороны. Но девушка не замечала птиц, поскольку те вели себя удивительно тихо, не двигаясь и не издавая ни звука. Их черные немигающие глаза следили за толпой.

Ира хмурилась. Лицо ее выражало сомнение. Она оставила сына с няней, решив отдохнуть, прогуляться, развеяться. Может быть, познакомиться с симпатичным парнем. На самом деле ее, как и всех, в парк привел неслышимый зов. Поэтому в парке собралось так много — около трех сотен человек.

Дима Сотников сидел на скамейке в стороне от всех. Он не смотрел на выступавшего, наблюдая за реакциями толпы. Его лицо выражало напряженную работу мысли.

Илья Бубнов находился в гуще толпы, ближе к сцене. Его лицо ничего не выражало. Его со всех сторон толкали. Илья не реагировал, заворожено глядя на Баринова. Ему казалось, голова Валерия Георгиевича окутана черно-красным туманом. Время от времени Илья вздрагивал от несуществующих хлопков дверью.

Баринов выдержал паузу.

— Рад видеть вас здесь. Рад, что на наш праздник пришло так много народу, особенно молодежи…

Закончив вступление, Баринов перешел к истории Высоких Холмов. Со стороны детской площадки снова послышались радостные крики.

В небе с востока медленно приближались громадные черные тучи. Повеяло прохладой.

— Как странно, — сказала Инна, озираясь.

— Что?

— Оглянись. Вокруг никого.

Рука об руку они гуляли по городу.

Павел огляделся. Улицы казались вымершими.

— Веселятся, — сказал он. — Слышишь? Там, в парке?

Инна прислушалась.

Да, она слышала. Музыка, детские крики, усиленный динамиками громоподобный голос. И — неясный гул толпы.

Эти звуки вселяли в ее сердце странную тревогу. Предчувствие грандиозного события, которое изменит все.

— Да, я слышу.

Она улыбнулась.

— Так даже лучше, правда?

— Да, — кивнул Павел. — Спокойнее.

На другой стороне улицы стоял лоток с сувенирами.

Павел выпустил руку Инны.

— Подожди. Я сейчас.

Он вернулся через минуту.

— Что это? — спросила Инна, глядя на разукрашенный красными цветами черный платок.

— Это тебе от меня.

Павел накинул платок ей на плечи. Платок очень шел к ее красному платью с открытыми плечами и грудью. Инна выглядела настоящей русской красавицей.

Восхищенный взгляд Павла был выразительнее любых слов.

Инна рассмеялась, распахнула платок, покружилась вокруг оси. Горящие на солнце янтарем светлые волосы разметались вокруг головы.

— Мне идет? — спросила Инна с улыбкой, вновь накидывая платок на плечи. — Да?

Павел кивнул.

Вдали, над горизонтом, потемнело. Массивные хребты туч закрыли всю ширь неба на востоке. Послышался отдаленный раскат грома.

Вагонетка на «американских горках» с шипением остановилась. Дети высыпали, с воплями бросаясь в объятия родителей.

Послышался второй раскат грома. Баринов говорил и говорил. Толпа затихла, заворожено глядя, как на его лицо ложится тень от поглотивших солнце туч.

— Наш великий город, культурный центр с богатой историей…

Илья тупо моргал, слушая Баринова. «Во заливает», подумал он. И тут заметил то, чего не заметили другие.

Игоря и Вадика больше не было рядом с выступавшим. Илья вспомнил, как они еще пять минут назад, обменявшись взглядами, незаметно покинули эстраду.

Его охватил внезапный ужас.

Инна остановилась. Тронула лоб.

— Что такое? Тебе плохо?

— Нет, — с усилием сказала Инна. — Голова кружится. Наверное, от жары.

Павел отвел ее к скамейке.

— Садись.

Он сел рядом, обнял и прижал к себе.

Со стороны парка доносился громогласный голос, крики толпы, аплодисменты.

— Кто это? — спросил Павел.

— Баринов, — Инна шумно дышала, закрыв глаза. — Морочит людям головы.

— Ненавижу праздники.

Павел гладил ее по плечу, глядя на стоящий через дорогу черный «вольво» с тонированными стеклами.

Инна потерла лицо, слабо улыбнулась.

— Мне лучше. Пойдем?

— Давай я вызову такси. Тебе нужно прилечь.

— Нет, не надо, — Инна встала, взяла его за руку. — Погуляем еще. Мне нужен свежий воздух.

Они лениво гуляли по проспекту. Солнце закрыли тучи. Трава на газонах потемнела до темно-изумрудного оттенка.

— Наконец-то, — Инна с наслаждением ощущала, как прохладный ветерок обдувает ее кожу под одеждой.

Павел с тревогой посмотрел на небо. Половину его уже закрыли черные тучи, огромные, словно корабли.

— Скоро начнется дождь.

— А, ничего, — Инна мазнула его по носу углом цветастого платка. — Я люблю дождь. Я люблю жизнь. Я хочу наслаждаться всем, чем можно.

Павел посмотрел на нее.

«Как сияют ее глаза! Как приятна на ощупь ее нежная кожа. Люблю, люблю…»

Он прижал девушку к себе. Сжал в объятиях.

— Инна, любимая, — прошептал он, ощущая смешанное с ужасом странное блаженство.

— Эй, ты чего? — смеясь, она слабо отталкивала Павла.

— Я люблю тебя.

Она ослепительно улыбнулась, сверкнув крепкими белыми зубами.

Павел выпустил Инну. Огляделся.

Улица, по которой они шли, здесь пересекалась с двумя другими, образуя треугольник. На пересечении улиц, в тридцати шагах от них, стоял цветочный ларек.

— Подожди, я сейчас.

Инна, улыбаясь, открыла рот, но тут у нее в сумочке заиграла мелодия. Она полезла в сумочку.

— Сейчас, — сказал Павел.

— Давай-давай, — она шутливо погрозила ему кулачком. Приложила сотовый к уху.

Павел, пятясь, в каком-то безумии пожирал ее глазами, прекрасную, ослепительную в сиянии дня. Его губы сами собой раздвигались в счастливой улыбке.

Он остановился, услышав, как Инна с тревогой в голосе спрашивает: «Алло? Кто это?» На ее лбу пролегла морщинка.

Слушая, посмотрела на него. Павел, подняв руки, указательными пальцами нарисовал в воздухе сердечко. Инна, рассеянно улыбаясь, сделала то же самое пальцем свободной руки.

Павел перестал пятиться, развернулся. Через пустынную проезжую часть он шел к цветочному ларьку, который, приближаясь, увеличивался в размерах и покачивался вместе с землей в такт его шагам.

Через витрину он разглядывал цветы, и одновременно видел отражающийся в витрине призрак Инны. Из-за поворота, гася скорость, с визгом тормозов выехал тот самый черный «вольво», который Павел видел пять минут назад. Опустив стекло, водитель что-то спросил у Инны, которая стояла к нему спиной. Вздрогнув, она обернулась, все еще прижимая к уху мобильник.

На пороге ларька показалась продавщица.

— Что-то хотели?

— Да. Маргаритки. Вот эти.

Павел взял у нее сладко пахнущий букет.

Послышались тихие хлопки, будто два раза открыли бутылку шампанского.

— Черт, где же… — Павел лихорадочно рылся в карманах. — Вот.

Он протянул продавщице деньги. Та поверх головы Павла смотрела на что-то за его спиной. Ее глаза медленно округлялись, стекленея. Она открыла рот.

— Что? — с улыбкой спросил Павел.

Он обернулся и увидел стоящий у тротуара «вольво». На тротуаре, странно дергаясь, лежит Инна. Под ней растекается лужа крови. Голова девушки конвульсивно мотается из стороны в сторону.

Букет выпал из его руки на асфальт.

Прежде чем водитель поднял стекло, Павел успел увидеть коротко остриженного мужчину в черной кожаной куртке. Судя по рассказам Инны, это был Игорь, один из головорезов Баринова.

Мотор два раза взревел, и «вольво», набирая скорость, отъехал от тротуара.

За спиной Павла продавщица пронзительно закричала.

Павел, будто во сне, шагнул вперед. Ломаясь, под его ногой хрустнули стебли маргариток.

На негнущихся ногах он вышел на проезжую часть.

Над улицей застыла звенящая тишина.

Павел сунул руку под рубашку. Достал пистолет, без которого в последние дни не выходил из дома. Передернул затвор.

«Вольво» ехал прямо на него.

Павел с бледным, перекошенным от ужаса лицом поднял пистолет и несколько раз выстрелил в ветровое стекло. Он высадил всю обойму, но его палец продолжал нервно нажимать спусковой крючок. Сухие щелчки грохотом отдавались в ушах.

«Вольво» по инерции двигалось на Павла, на ходу разворачиваясь задом. Тишину взорвал пронзительный визг покрышек.

Машина, тормозя, остановилась в шаге от Павла, врезавшись в него багажником — так сильно ее развернуло. Павел почувствовал удар по ногам. Его бросило вперед. Вытянув руки, он ударился лицом о крышку багажника. Упал на дорогу.

— …делать все для процветания нашего города! — голос Баринова звучал проникновенно и торжественно. Вся его поза выражала веру в светлое будущее. — Вместе! Взявшись за руки! Плечом к плечу!

Толпа разразилась аплодисментами. Динамики ожили, изрыгая бодрый марш. Люди улыбались, обнимали друг друга.

Небо темнело все быстрее.

Шатаясь, Павел встал на ноги. По лицу из рассеченного лба текла кровь.

Хромая, он обошел «вольво». Прижался носом к тонированному стеклу, ладонями закрыл лицо с обеих сторон, отсекая солнечный свет.

Оба были мертвы. Игорь, размякнув на сиденье, остекленевшими глазами смотрел в пустоту. Голова дергалась, кровь хлестала из простреленной шеи. Вадик лежал лицом на приборной доске. В салоне тяжело пахло кровью.

Павел попятился. Отбросил пистолет. Закрыв лицо ладонями, прошептал:

— Господи. Нет, нет, нет.

Опустив руки, огляделся. Инна все еще лежала на тротуаре, слабо двигая ногами. Увидев ее, Павел ощутил, как внутри него что-то разбилось.

Он хромающей походкой пошел к ней.

Споткнулся, упал. Колено пронзила острая боль. Павел вскрикнул, поднялся и почти побежал. Ноги налились свинцовой тяжестью. Штанина джинсов намокла от крови.

«Боже, пожалуйста», молил Павел, слизывая с губ соль собственной крови. «Пожалуйста, сделай так, чтобы ничего этого не было. Я понял. Теперь я все понял. Я исправлюсь. Я буду хорошим. Ты слышишь, господи?»

Инна с ужасом смотрела на Павла и сквозь Павла, когда он, рыдая, рухнул перед ней на колени. В ее глазах не осталось ничего, кроме животного страха смерти, но и страх ускользал из ее глаз. Взгляд Инны становился бессмысленным.

— Инна… Инна… — одними губами повторял Павел, оглядывая две дыры с обожженными краями на ее груди. Из ран толчками хлестала кровь, окрашивая красное платье в черный цвет. Павел накрыл раны ладонью, словно надеялся остановить кровотечение. Но кровь хлестала сквозь пальцы, и вместе с горячей влагой выплескивалась жизнь слабого, маленького, хрупкого тела.

— Держись, Инна, держись, милая, — шептал Павел, снимая рубашку. Не соображая, что делает, скомкал рубашку, стер кровь с лица Инны, приложил комок к ранам.

Инна агонизировала, дергая ногами. Искусанные губы дрожали. Она приподняла голову, закашлялась кровью.

— Мамочка… — прошептала она.

При каждом вдохе в ее груди раздавался судорожный всхлип.

Ее затылок с мерзким стуком бился об асфальт.

— Мамочка, где ты?

— Не говори ничего, — Павел сунул руку ей под затылок. Волосы намокли от крови.

Он растерянно огляделся. По другой стороне улицы, смеясь, шли парень и девушка. Девушка держала в руке сахарную вату.

— «Скорую!» — заорал Павел. И спустя секунду понял, что только прошептал это слово.

Он вскочил, направился к ним, по пути наступив на цветастый платок, который соскользнул с плеч Инны, когда она падала с простреленной грудью. Его ботинок оставил на платке грязный отпечаток.

Пара остановилась, с ужасом глядя на его искаженное мукой лицо, на белую футболку в пятнах крови.

— Помогите! Пожалуйста, спасите ее!

Не в силах объяснить, что происходит, он показал им окровавленные руки.

Девушка, выронив сахарную вату, зажала рот. Издала сдавленный крик. Парень, побледнев, испуганно огляделся. Увидел тело на тротуаре. «Вольво», косо вставший поперек дороги.

Попятился, огромными глазами глядя на безумное лицо Павла.

— Помогите, — повторил Павел.

Парень, забыв про девушку и все на свете, развернулся и побежал, трусливо оглядываясь. Девушка, плача, закричала ему вслед:

— Миша, ты куда? А как же я?

Павел подошел к ней, схватил за плечи. Девушка вскрикнула от боли — так сильно его пальцы впились в ее хрупкие плечи.

— Помоги мне! — как заведенный, повторил он. Он забыл все другие слова. Встряхнул девушку. — Помоги мне, сука, или я тебя убью.

Девушка попыталась оттолкнуть его.

— Нет, нет, — она помотала головой. — Я… я не врач… мне нужно идти… отпусти меня.

Павел разжал хватку. Девушка, всхлипывая, побежала вслед за своим парнем. Стук ее каблучков эхом отразился в мозгу Павла.

Он сунул руку в карман джинсов. Нащупал мобильник. Павел совсем забыл про него. Счастливо улыбаясь, вытащил телефон. И заплакал, кусая губы: на корпусе мобильника глубокая вмятина, дисплей разбит вдребезги, электронная начинка превратилась в крошку.

«Это когда машина в меня врезалась».

Павел, спотыкаясь, побежал к Инне. В левое колено при каждом шаге стреляло болью, словно били монтировкой.

Падая на колени возле умирающей, Павел начал обыскивать ее карманы. Его руки нервно шарили по ее телу, перед глазами корчились темные пятна, драгоценные секунды ускользали.

Он вспомнил, что Инна перед тем, как в нее стреляли, разговаривала с кем-то по мобильному, значит, она выронила его, нужно искать на тротуаре.

Павел начал подниматься, но, бросив взгляд на лицо любимой, понял: поздно.

Жизнь ускользнула из ее глаз. Они не двигались, бессмысленно глядя в пустоту. Рот скривился. Она перестала биться в конвульсиях, только мелко дрожала. Кровь текла слабее, а дыхание становилось все громче и тяжелее.

Павел знал, что человеческая кожа имеет особые нервные окончания, которые реагируют только на любовную ласку. Эти нервные клетки проводят в центральную нервную систему ощущение любви. Когда человек умирает, эти клетки отмирают последними. Человек уже ничего не видит, не слышит, но прикосновение родного человека чувствует.

Павел взял Инну за руку. Пальцы ледяные. В глазах Инны промелькнула какая-то тень, словно отражение облака в водной глади.

— Боже… — прошептал Павел. — Пожалуйста, верни ее.

Инна издала страшный хрип, приподнялась, словно собиралась встать. Павел подхватил ее — ему показалось, если не дать ей лечь снова, она не умрет. Он был готов поддерживать ее вечность. Несмотря на то, что тело Инны стало невероятно тяжелым.

В горле Инны забулькало, изо рта на футболку Павла хлынула кровь.

— Тихо-тихо, — прошептал он, накрывая ее рот ладонью. Нельзя позволить ей харкать кровью. Инна в агонии вцепилась зубами в его руку, прокусив ее до кости. Словно хотела утащить Павла за собой в смерть. Павел, стиснув зубы, выдернул руку. Заплакал от боли, жалости и одиночества. В этот миг они были бесконечно чужды друг другу: живой мужчина и охваченное ужасом смерти животное, переставшее быть женщиной.

Ее пальцы по-птичьи вцепились в его футболку, слабо царапая живот. Павел, удерживая Инну, впал в оцепенение. Через некоторое время очнулся. И понял, что пропустил важный момент. Он сжимает труп.

На бескровном лице Инны застыло выражение ужаса. Рот приоткрыт в злобном оскале. Один глаз сощурился, словно подмигивая.

Павел долго не опускал Инну в лужу крови на тротуаре. Он держал ее, тупо глядя на изредка проносящиеся по дороге машины. Никто из водителей не остановился, несмотря на то, что всем им приходилось объезжать застрявший посреди дороги «вольво» с двумя трупами в салоне.

Павел чувствовал, как умирают его надежды на счастье, гибнет сверкающее будущее, сложная система планов и предполагаемых событий. Умирают нерожденные дети. Обваливается дом, в котором они никогда не будут жить.

Сознание его только теперь начало реагировать на произошедшее. Павел страшно закричал от боли, разрывающей сердце, и от ненависти ко всему, что он видел вокруг.

— ЗАЧЕМ ВЫ ЗАБРАЛИ МОЮ ЖИЗНЬ! — закричал он сквозь слезы. — НЕУЖЕЛИ ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ? ЭТО БЫЛА МОЯ ЖИЗНЬ!

Баринов обвел глазами лица стоящих внизу людей — мужчин и женщин, детей и стариков.

— Школы! Магазины! Рабочие места! — прокричал он, потрясая маленьким кулачком. — Больницы! Банки! Через пять лет! Здесь, на этом месте. Дешевое жилье! Колледж для ваших детей! Что скажете, а?

Кто-то из молодежи отозвался одобрительным свистом. Взрослые смотрели настороженно. Подобные речи они слышали много раз. Знали, чем все оборачивается. В лучшем случае — ничем.

Баринов опустил руку. Наступила звенящая тишина. Динамики молчали. Валерий Георгиевич, ощущая колотящееся в груди сердце, умолял их заиграть бодрую мелодию. Он оглянулся и с ужасом увидел, что позади никого нет. Сцена пуста, он здесь в одиночестве, брошен на произвол судьбы. Игорь и Вадим не вернулись.

Он приказал убить Нестерову. Сорвалось?

Баринов повернулся лицом к народу, оглядел враждебные лица. Очередной раскат грома заставил сработать сигнализацию прижавшихся к бордюрам автомобилей.

Валерий Георгиевич сглотнул. Живот заполнил неприятный холод.

Он заметил, что люди внизу тоже начинают ежиться, потирать плечи.

— Если. Вы. Проголосуете. За меня, — слова давались Баринову с трудом. Он заметил, что изо рта вылетает пар. — Я обещаю…

По толпе, как рябь по воде, прошел недоверчивый ропот.

— Граждане… я попрошу тишины! Давайте будем культурными людьми…

Баринов подумал — сколько среди них уволенных с фирмы Нестерова? Он знал — их будет много. Но не боялся, садясь в машину, чтобы ехать на День Города. Был уверен в себе. Кроме публичных обещаний, способных — как он надеялся — растопить лед недоверия, существовало множество более эффективных способов пробиться во власть. Вся эта чушь, которую его рот изрыгал в микрофон, предназначалась на для народа — для СМИ.

Но все пошло не так. Его помощники исчезли. Убита Нестерова или нет — Баринов не знает. И эта гроза. Из-за нее все идет насмарку.

— Хватит врать! — послышался из толпы грубый мужской голос. — Дай людям слово! Долго мы вас слушали! Сыты по горло пустыми обещаниями!

Баринов облизнул губы. Этого, черт возьми, НЕ БЫЛО В ПЛАНЕ! Убить Нестерову, навешать лапши на уши — на пять минут дела. Откуда взялась орда злобных лиц, эти голодные, сверкающие ненавистью глаза?

Толпа загудела, начала раскачиваться. Стадо смирных овечек на глазах превращалось в стаю лютых волков.

И все это снимают телевизионщики!

Выпрямившись, Баринов сказал как можно спокойнее:

— Хорошо-хорошо. Пусть, кто хочет, выскажется. В конце концов, сегодня ваш праздник. У нас свободная страна. Только попрошу вас подниматься на сцену, чтобы все могли вас видеть и слышать. Кто первый?

Люди переглядывались. Баринов уже готовился облегченно выдохнуть. Открыл рот, но из задних рядов глухим, но отчетливым голосом кто-то сказал:

— Я возьму Слово.

Взгляд Баринова лихорадочно ощупывал толпу, выискивая смельчака.

Люди, оборачиваясь, толкались, вставали на цыпочки, вытягивали шеи.

Баринов увидел Его первым. Охнул.

Илья, увидев Его, закричал от пронзившего сердце холода.

Ира, разглядывая Его, ощутила странное чувство защищенности.

Диме пришлось встать на скамейку, чтобы поверх голов увидеть Его. Лицо мальчика просветлело. Махая рукой, он закричал:

— Я здесь! Это я, Дима! Твой друг! Ты слышишь?

Все взгляды обратились на него — его крик разорвал напряженную тишину.

Только Один не слышал Диму, и сейчас Он шел к эстраде, не обращая на мальчика никакого внимания.

Повинуясь неясному импульсу, толпа разделилась на две половины и разошлась, как воды Красного моря, освобождая Судье путь.

Никто не видел, как Он объявился.

Все взгляды поневоле обращались на Него. Судья казался нереальным, словно существовал отдельно от всех, в другом мире. Его движения, походка, манера держаться — походили на плохую актерскую игру того, кто, из тени наблюдая за людьми, пытается имитировать поведение человека.

Взрослые смотрели на Него настороженно, молодежь — со страхом и восхищением. Дети, смеясь, протягивали к Нему маленькие ручки. Несколько женщин следили Его путь к эстраде голодным взглядом.

По скрипучим деревянным ступенькам Судья поднялся на сцену. Операторы спешно меняли точки съемки, направляя на Судью объективы. Дело пахло сенсацией.

Стараясь сохранять хладнокровие, Баринов отступил от микрофона, уступая место странному человеку в черном одеянии. Тот, покачав головой, остановился в трех шагах от Баринова. Повернулся к людям.

Снова прогремел гром.

Баринов смотрел на Судью сбоку. Капюшон скрывал Его лицо, застывшая поза не выражала ничего. Баринов понятия не имел, что этот сумасшедший выкинет. Но он чувствовал в Судье опасного врага. Его все сильнее охватывало желание бежать отсюда со всех ног, причем во все четыре стороны сразу.

Из толпы послышались крики:

— Это еще что за пугало?

— Что ты нам скажешь, приятель?

— Очередное вранье, что же еще?

— Да все они заодно!

— Я его знаю! Это он Нестерова замочил!

— Молодец! Пусть теперь девку замочит!

— Самозванец! Гнать его отсюда!

Кто-то кинул в Него пустую пивную бутылку. Она пролетела над левым плечом Судьи. Тот не пошевелился.

Гул затих. В напряженной тишине Судья негромко сказал:

— Друзья! Рад приветствовать вас на моем празднике.

«Павел».

Он вздрогнул. Поднял глаза.

Юра стоял рядом с «вольво».

— Уходи, — глухо сказал Павел, глядя на застывшее лицо Инны. На ее остекленевший правый глаз села муха. Переползла на щеку, потерла лапками. Взлетела и, описав короткую дугу, приземлилась на кончик носа. Заползла в ноздрю.

Скривившись, Павел закрыл глаза.

«Отец».

Ему в затылок вонзили раскаленный прут боли. Павел закричал, сжав голову ладонями.

— Уходи, — прошептал он. — Зачем ты меня мучаешь? Ты мертв.

Он выждал минуту. Открыл глаза. Его мертвый сын все еще был там.

Юра положил ладонь на корпус «вольво». Мотор заработал.

«Видишь?»

Павел взглянул на мертвое лицо Инны с застывшим на нем выражением ужаса.

«Я не знаю, в чем твоя сила», вспомнил он.

Павел сделал глубокий вдох, как будто собрался нырять в море до самого дна. Прильнул пересохшим ртом к соленым от запекшейся крови губам Инны.

— Вы знаете, кто Я такой. Убийца. Но Я не сумасшедший. Газеты написали много лжи обо Мне. Но правда скрыта за семью печатями. Правда много ужаснее, чем вы могли предположить. Я постиг истину, и перестал быть человеком. В Моей власти убить всех, ваших жен, ваших детей. Я — новый Бог.

Наступила звенящая тишина.

— Господи, — прошептала Ира, бледнея. Она развернулась и начала расталкивать людей, пробираясь к выходу из парка. Девушка задыхалась, глотая тяжелый влажный воздух с запахами пота, пива и кислой вони, которая есть везде, где скапливается много людей.

«Куда прешь, сука!» — прошипел кто-то. Иру толкнули, она пошатнулась. Грубые руки подхватили девушку и прижали к себе.

— Подожди немного, — прошептал на ухо коротко стриженый парень в джинсовой куртке. — Скоро здесь будет весело.

Безумная улыбка скривила его губы.

Баринов, нервно сглатывая, начал пятиться к краю сцены. Спрыгнув, ползком добраться до машины. Бежать, бежать!

— Я - новый Бог, — повторил Судья.

В толпе послышались отдельные смешки. Маленький снежок покатился с горы, и на Судью обрушилась лавина всеобщего хохота.

— Докажи! — закричал юноша в кожаной куртке, тряхнув длинными сальными волосами. — Хватит болтать!

Юношу поддержали одобрительным свистом.

Судья поднял ладонь. Ропот утих.

— Я докажу. Тебе и всем остальным. Поднимись сюда.

Длинноволосый юноша побледнел, неуверенно огляделся.

Он развернулся, начал расталкивать людей, пытаясь сбежать. «Пропустите, пропустите», бормотал он. Со всех сторон его окружала стена тел, насмешливый блеск глаз. Сильные руки схватили парня, вытолкнули к сцене.

— Зассал, сука? — прошипел парень в футболке с логотипом Slayer, который познакомился с длинноволосым юношей два часа назад. Они вместе пришли сюда. — Иди-ка, ответь за базар. Ребята, тащите его!

Юноша, задыхаясь, начал кричать. Кулак «друга» врезался в его губы. Кто-то зажал ему рот ладонью, другой перехватил за талию, третий просунул руку между ног. Юношу подняли в воздух и, как мешок картошки, кинули на сцену, под ноги Судье, который взирал на происходящее с ледяным спокойствием. Его поза выдавала усталое равнодушие.

Парень в кожаной куртке, поднявшись, приложил ладонь к губам. Со страхом взглянул на кровь. Затравленно оглядел лица внизу.

— Суки, — сказал он, грозя кулаком. — Узнаю, кто сделал — убью!

Над ним только посмеялись.

— Ты хотел доказательств?

Парень вздрогнул, повернулся к Судье. На его лице отразился страх, тут же сменившийся наигранной самоуверенностью.

— Ну, — парень сунул руки в карманы джинсов, покачивая отставленной ногой. — Че ты сделаешь? Споешь песенку?

Смех.

Баринов взирал на все глазами, полными тревоги.

Судья коснулся лица юноши.

Ухмылка исчезла, рот скривился от ужасной боли. Глаза вылезли из орбит, налились кровью.

Смех прекратился. Люди вытягивали шеи, разинув рты.

По телу парня прошла дрожь. Он захрипел и свалился под ноги Судье. Его рука свесилась со сцены. Все пять пальцев два раза конвульсивно сжались.

Тишина.

«Друг» упавшего замертво протолкнулся к эстраде. Взял свесившуюся руку парня, проверил пульс. Побледнел.

— Мертв… — прошептал он. Поднял глаза. Судья бесстрастно смотрел на него сверху вниз. «Друг» заворожено смотрел на Судью, не в силах отвести взгляд.

— Дьявол, — выдохнул он. Два раза перекрестился. — Господи!

Тишину разорвал пронзительный крик маленькой девочки.

И — толпа зашевелилась, начала рассыпаться, стремясь по трем узким аллеям выдавиться из парка. Паника распространялась от человека к человеку, как чума.

Когда Ира увидела, как бедный парень падает замертво, она впала в странное оцепенение. Девушка пропустила момент, когда толпа дрогнула, и ее вместе с людским потоком повлекло к выходу из парка. Со всех сторон ее сдавило телами, она задыхалась. Открыла рот, чтобы закричать, но не смогла вдохнуть. В глазах потемнело.

Ее толкнули. Ира полетела лицом вниз, вытянув перед собой руки. Ударилась подбородком. Рот наполнился теплой кровью из прокушенного языка. Охваченные ужасом люди стремились дальше, толпа напирала. Ира попыталась встать на колени, но ее снова толкнули в грязь. Кто-то тяжелым каблуком наступил ей на руку, раздавив все пять пальцев. Хруст сломанных косточек показался Ире оглушительным. Сознание заполнила алая пелена нестерпимой боли.

«Андрюша», прохрипела она и провалилась в небытие.

На этом празднике было еще несколько жертв. Девушку с молодым парнем задавили насмерть. Одной женщине в давке оторвало кисть руки. Кровь хлестнула из обрубка фонтаном, обрызгав всех, кто находился рядом. Паника била людей хлыстом, гнала вперед, заставляла спасать свою жизнь.

Самые сильные, которым удалось вырваться вперед, застыли, увидев, что из парка нет выхода. Парк кольцом окружила ледяная стена высотой в два человека. В исступлении некоторые начали царапать стену, раздирая пальцы в кровь, теряя ногти. Другие пытались влезть на деревья рядом со стеной, чтобы перелезть через нее. Но на верхних этажах их встречали незаметные прежде стайки птиц. Птицы бросались на людей, цепляясь в волосы, выклевывали глаза. Смельчаки с истошными воплями падали на землю, ломая шеи.

— Остановитесь! — прогремел суровый голос Судьи. — Вы не можете уйти, пока Я не позволю. Остановитесь, пока Я не убил еще одного!

Баринов, застывший в углу сцены, выступил вперед. Его ноги дрожали. Он уже не думал о том, чтобы покрасоваться перед телекамерами. Когда началось столпотворение, операторы побросали камеры, под напором толпы треножники повалились на землю. Сотни ног раздавили хрупкие приборы. Потому не осталось записей случившегося в тот день.

Баринов приблизил губы к микрофону, слабым голосом сказал:

— Граждане, сохраняйте порядок! Прекратите панику! К чему лишние жертвы?

Никто его не услышал.

Судья, спрыгнув со сцены, нырнул в толпу. Избегая женщин и детей, Он выхватывал из толпы то одного, то другого. Каждый, кого Он касался, падал замертво.

Это подействовало, как хорошая оплеуха. Паника схлынула, людей охватило безвольное оцепенение. Самые покорные медленно побрели к эстраде.

Около минуты Павел прижимался губами к губам Инны.

Она стояла у окна в белом платье. Золотые волосы волнами растекались по шее и плечам. Пол у ее ног устилал ковер розовых лепестков.

В окно сочился белый свет, создавая огненный ореол вокруг ее головы.

Инна, позвал Павел.

Он был в комнате, в ее гостиной, устланной лепестками роз, и в то же время прижимался ртом к ее губам, ощущал соленый вкус крови. Его тело дрожало от холода. В левое колено стреляло болью.

Инна обернулась, глядя на него через плечо с нежной усмешкой.

Павла охватила волна любви к ней. Он встал с дивана, удивляясь боли, огнем охватившей коленную чашечку, шагнул к девушке.

Из угла к Инне подскочил Судья. Лицо Инны исказилось ужасом. Судья тонкими пальцами схватил Инну за горло, и начал душить, трясти как куклу.

Инна, закричал Павел.

В реальности он не издал ни звука.

Он не мог вмешаться, не мог спасти любимую. Мог только смотреть.

Инна лежала на постели из роз. Мертвая. Павел плакал, глядя на позеленевшее лицо трупа с застывшим на нем выражением ужаса. Над трупом с мерзким жужжанием роились мухи. Они ползали по ее лбу, носу, глазам, щекам. По языку, тряпкой висевшем на подбородке. Во рту Инны копошились черви, и Павел целовал ее, и черви заползали ему в рот со склизким звуком, и ползли дальше, через горло по пищеводу в желудок. Павел захрипел, давясь, содрогаясь от омерзения. Сотни могильных червей прогрызали путь в его внутренностях, извиваясь и сворачиваясь кольцами.

Павел отпрянул. Как только его губы разъединились с губами Инны, все исчезло. Он снова был здесь, на улице, дрожал на пронизывающем ветру.

Закрыв глаза, Павел несколько раз глубоко вдохнул. Воздух входил в горло кристаллами льда.

Он снова припал губами к холодным губам любимой.

К Вратам Смерти.

Проснулся, лежа в постели. Его разбудило странное ощущение, будто что-то холодное, мокрое и склизкое ползает по ноге. Похоже на влажные поцелуи.

Он открыл глаза и сразу зажмурился. Солнечный луч, проникший в щель между занавесками, бил прямо в лицо. Павел поднял ладонь, защищаясь от луча. До чего же неудачно спланирована спальня! Окна выходят на восток.

Нужно встать, сдвинуть занавески.

Но Павел понял, что не может. Он положил голову на горячую подушку, сырую от пота, который он выделял ночью. Прикрыл глаза ладонью, и лежал так несколько минут, ощущая рядом теплый бок Инны.

Инна сбивчиво задышала, перевернулась на спину. Глядя, как огненные круги расплываются в пылающей темноте, Павел услышал, она зевнула.

Шорох одеяла.

— М-м-м… который час?

Павел отнял ладонь от лица. Солнечный луч сместился, и теперь пятном огня прожигал занавеску.

— Утро, — сказал он, глядя, как пылают на занавесках причудливые узоры.

Инна приподнялась на локте. Одеяло сползло на округлый белый живот, обнажив маленькие упругие груди.

— Утро? Ужас какой!

Павел повернул голову. Инна насмешливо смотрела на него. Ее лицо без косметики выглядело постаревшим. Заспанные глаза казались крохотными.

— Я люблю тебя, — сказал Павел. Что-то мокрое по-прежнему ползало по его ноге.

Улыбка тронула ее губы.

— Да? Как интересно! И что же мне делать?

Выпростал из-под одеяла руку, коснулся ее груди.

— Я люблю тебя, потому что ты дрянная девчонка, — сказал он, занимаясь то одной, то другой грудью. — Что может делать такая плохая девочка?

Он помолчал.

— Ты смешная, когда спишь.

— Да? — Инна отвела его руку. — Пожалуй, я посплю еще немного. А ты посмейся.

Она наклонилась, коснувшись грудью его пресса, поцеловала в щеку.

Отвернувшись от него, положила голову на подушку. Ее светлые волосы щекотали Павлу лицо.

Он смотрел на пылающее за занавесками огненное пятно. Под одеялом что-то шевелилось, издавая склизкие звуки.

Павел сел на постели, потряс Инну за плечо.

— Инна, проснись! Не смей засыпать! Проснись, слышишь?

Девушка не ответила. Ее голова безвольно моталась на подушке.

Павел перевернул Инну. С придушенным воплем отпрянул от гниющего лица трупа с темными провалами на месте глаз. Позеленевшая кожа, усохшие груди, истлевшие трусики на тонких костях бедер.

Павел откинул одеяло. Постель полна отвратительных мокриц, которые ползают по его ногам.

Он закричал.

— Я люблю тебя, — сказал он, с улыбкой глядя Инне в глаза, и одновременно с этим следя за передвижениями солнечного пятна за занавеской.

Павел не видел его. Но чувствовал.

Инна улыбнулась, весело глядя на Павла.

Под одеялом Павел нашел ее ладонь, сжал пальцы.

— А ты?

— Это важно?

— Важно, — сказал Павел. Его улыбка пропала. — Ты умираешь.

Инна продолжала улыбаться. По ее лицу скользнула тень.

— Это такая игра?

— Да, — Павел изо всех сил старался казаться спокойным, но в его голосе появились нотки паники. — Отвечай быстрее! У нас мало времени.

— Откуда ты знаешь?

— Огненное пятно за занавеской, — Павел показал. — Там. Приближается к краю занавески. Когда оно скроется, ты умрешь.

Девушка рассмеялась. В ее глазах Павел видел легкий испуг.

— Если я скажу, что люблю тебя, я буду спасена? Это наглый шантаж!

— Нет. Ты будешь спасена, если скажешь правду.

Инна наклонилась к Павлу, коснувшись его руки теплой грудью. Поцеловала в щеку.

Отвернувшись, хотела лечь. Павел сел на постели, схватил ее за плечо, развернул к себе.

— Что? — Инна наморщила лоб.

— Не спи. Нельзя сейчас спать. И не отворачивайся! Я должен все время видеть твое лицо.

Инна села на постели, натянув одеяло. С тревогой взглянула на него.

— Паша, что происходит?

Он взял ее за руку. Сказал, глядя в глаза:

— Инна, ты не понимаешь. Ты мертва. Баринов приказал тебя убить. В тебя стреляли. Два раза. Ты сейчас лежишь мертвая на тротуаре. А я там, рядом с тобой, пытаюсь вытащить тебя обратно!

Инна оглядела спальню. Тронула лоб.

— Стреляли? Странно… Я ничего не помню.

Девушка спустила одеяло до бедер. Осмотрела свое тело.

— Паша, — голосом строгой мамочки. — Никаких дырок. Все цело. Посмотри сам.

Павел положил руки ей на плечи.

— Смотри мне в глаза! Не отводи взгляд, все время смотри на меня. Ты мертва. Твое тело мертво. Ты не дышишь. Сердце не бьется. Но твои чувства, твои мысли еще живы. Я там, пытаюсь вернуть тебя в твое тело.

Инна нахмурилась.

— Это невозможно.

— Я делал это один раз… Твой мозг мертв. Но его можно запустить снова.

Инна пристально смотрела на Павла. Глаза наполнились ужасом.

— Боже… Ты так это сказал. Я сейчас почувствовала. Меня нет. Просто нет.

Она спрятала лицо в ладонях, и тихонько заплакала. Павел покосился в сторону окна. Солнечное пятно исчезло.

— Получилось! — откинув одеяло, он подбежал к окну. Раздвинул занавески. В комнату хлынул солнечный свет. — Инна, получилось! Что-то меняется. Инна?

Павел обернулся. Постель пуста.

— Инна! — закричал он.

— Ее здесь нет, — донесся бесцветный голос из угла.

Павел обернулся.

Юра стоял в углу, в той самой одежде, в которой погиб под колесами. Голубые джинсы и белая футболка в пятнах крови.

— Где она?

— Нигде, — мертвый сын печально и сурово смотрел на отца. — Иди, найди ее! Скорее!

Спальня исчезла, на миг Павел вновь оказался в своем теле, ощутил бесчувственный поцелуй мертвой возлюбленной. Острая боль в колене сменилась тупой, пульсирующей.

Глухая подворотня, выходящая на красную кирпичную стену. Воняющие отбросами мусорные баки. Дети лет восьми-десяти стоят кругом, лица злые. В круге — пятилетняя золотоволосая девочка в зеленом кружевном платьице, прижимает к груди куклу Барби. Под левым глазом синяк.

— Отстаньте! Что вам от меня нужно? — со слезами на глазах спрашивает девочка.

Крупный мальчик с нахальным лицом сплевывает себе под ноги.

— Мы тебя предупреждали, чтобы ты здесь не шастала? Это наш район! Здесь не место для принцессы, — его голос сочился злым сарказмом. Мальчик, как и его друзья, был бедно одет. Глаза дико сверкали.

Что вы делаете, закричал Павел, который стоял у стены, наблюдая происходящее. Его никто не услышал. Он хотел вмешаться, но не мог даже пошевелиться.

Пятилетняя Инна затравленно огляделась, крепче прижимая к груди куклу.

— Я буду ходить где хочу.

Мальчик усмехнулся.

— Хочешь с нами дружить? Ты нам не ровня. Эй, ребята, знаете, кто она? Выкидыш.

— Я не выкидыш! — закричала Инна.

— Выкидыш, выкидыш! — закричали дети, злобно хохоча. — Непорочное зачатие!

Они сомкнули круг и начали толкать Инну от одного к другому. Девочка уронила куклу в грязь. Закрыла личико ладошками.

— Внематочная! — орали маленькие чудовища — будущие мужья, жены, отцы и матери, адвокаты и врачи.

— Я не внематочная! — слабый крик девочки тонул в злобном гомоне. — Мои мама и папа умерли!

Наступила тишина. Дети на миг растерялись. Даже на лице заводилы появилось сомнение.

— Э, да чего с ней базарить! — тощий мальчуган с заячьей губой вынул изо рта дымящуюся сигарету. Подобрал испачканную в грязи куклу Инны.

— Эй, Аборт, смотри, че мы с тобой сделаем!

Он задрал на кукле платьице, спустил трусики и сигаретой прожег кукле дыру между ног. Инна с возмущенным криком бросилась спасать куклу, но путь ей преградила некрасивая девочка в брючках и рубашке, очевидно, с плеча старшего брата. Оскалив плохие зубы, отвесила Инне пощечину. Та отступила к стене, прижимая ладошку к пылающей щеке. На детском личике застыло выражение угрюмой злобы, которое, Павел знал, определит всю ее дальнейшую жизнь.

Выходка с куклой привела детей в неописуемый восторг.

— Молодец, Леха, — заводила хлопнул мальчика с заячьей губой по плечу. В глазах уродца появилось выражение собачьей преданности.

— Эй, а давайте с ней то же самое сделаем!

Инна отбивалась, злобно шипя. Кто-то схватил ее за плечо. Инна вцепилась в руку зубами. Нападавший, крича, нанес ей несколько ударов кулаком по лицу.

Инну прижали к стене.

Заводила держал ее, Заячья Губа поднес к ее лицу сигарету.

— Какие красивые глазки, — прошепелявил он со змеиной улыбкой. — Щас к-а-а-к ткну сигаретиной.

Инна, пронзительно крича, бессильно забилась в державших ее руках. Мучители расхохотались.

— Ткни, ткни ей в глаз! — кричали девочки.

— Давайте ее разденем! Пусть ходит голая, ха-ха!

Высокий мальчик снова усмехнулся. Сунул Руку Инне под платьице.

— Так, че тут у нас…

— Прекратите! — закричал Павел, отделяясь от стены. Дети повернули головы, с испугом глядя на взрослого. Инна, воспользовавшись моментом, оттолкнула державших ее, подобрала куклу и убежала.

— Э, дядя, мы ниче… — начал заводила.

— Убирайтесь! По домам! Быстро!

Они с неохотой начали разбредаться. Заячья Губа, незаметно отбросив сигарету, прошел мимо Павла. Руки в карманах. Лица изменились — в мгновение ока злобные маленькие гоблины обратились невинными ангелочками.

Павел огляделся. Инна. Негодная девчонка! Куда она убежала?

Он взглянул на красную кирпичную стену. Стена побурела, приобрела грязный серый оттенок. Кирпич на глазах превратился в крошку. Стена осыпалась.

— Инна! Эй, девочка, постой!

Запыхаясь, Павел поравнялся с Инной. Они шли по улице нога в ногу. Инна смотрела вперед, прижимая к груди изуродованную Барби. На лице — упрямая озлобленная гримаса. К синяку под глазом прибавился свежий кровоподтек на левой скуле. Рукав платья разорван на плече, видна нежная молочная кожа.

— Постой! — Павел отдышался. — Не беги так.

Девочка покосилась на него.

— Кто ты? Откуда ты знаешь мое имя?

— В этом городе тебя все знают. Ты — Инна Нестерова. Твои родители погибли в автокатастрофе.

В ее глазах промелькнула мрачная гордость.

— Да. Дядя привез меня к себе в дом. Знаешь, кто он? Вадим Нестеров, большой человек. Он убьет тебя, если ты меня тронешь.

Инна вздернула нос, гордо выпрямилась.

Павел облизнул губы.

— Не советую тебе задирать нос. Будешь хвастаться своим дядей — тебя снова изобьют.

Девочка поморщилась.

— Да что ты понимаешь! Кто ты такой, а? Чего тебе надо? Хочешь меня изнасиловать?

— Да нет же! — Павел схватил ее за руку. — Я хочу тебя спасти!

Инна остановилась посреди улицы, пронзительно закричала. Прохожие оборачивались на крик. Павел тут же отпустил Инну, воровато оглядевшись.

— Чего ты орешь? — прошипел он. — С ума сошла?

— Нечего хватать меня, — огрызнулась Инна. — Я не игрушка.

Впереди показались рифленые крыши особняков. Они приближались к дому Инны, где Павел бывал не раз. Он заторопился:

— Инна, выслушай меня. Тебе угрожает опасность. За тобой гонится один человек. Судья.

— Ты псих? — Инна состроила гримаску, прижимая к груди свою несчастную куклу. — Какой еще Судья?

— Судья. Страшный дядька без лица, в черном плаще. Он хочет убить тебя молотком.

На лице девочки промелькнула тень. Она со страхом взглянула на Павла.

— Я видела Его во сне. Откуда ты знаешь про Него?

— Я не знаю… то есть я знаю, что Он есть, но не знаю, что ты знаешь… Черт! Инна, я должен спасти тебя от Него.

Павел на ходу оглянулся. Улица позади чернела, съеживалась, как брошенная в огонь пластиковая бутылка. Озеро слева и очертания города за деревьями расплывались.

— Он не тронет меня, — заявила Инна. — Дядя Его убьет.

— Да не убьет Его твой дядя! Это Он уже убил твоего дядю!

— Врешь! Я видела дядю сегодня утром.

— Да никого ты не видела! Это все сон. Мы в твоем прошлом. Я познакомлюсь с тобой, когда ты станешь взрослой девушкой.

— Да? — Инна изогнула брови. — Ты видел меня взрослой?

— Да.

— Я там красивая?

— Очень.

— А я счастлива? Мне весело?

— Да, ты самая счастливая девушка на земле.

Павел с ужасом видел, как они приближаются к решетчатым воротам особняка Нестеровых. У ворот стоит охранник, с отсутствующим видом жует резинку. Время убывало. Павел чувствовал спиной и затылком ледяное дыхание смерти.

Инна пытливо смотрела ему прямо в глаза.

— Я стану знаменитой актрисой?

— Да. Самой знаменитой на свете. Инна…

— А у меня там есть кукла? Как эта, — девочка показала Павлу куклу с прожженной дырой между ног.

— Да, да, много кукол, лучше, чем эта. Целая комната, до потолка заваленная куклами. Инна, твои родители погибли, и ты должна была умереть, но что-то спасло тебя. Потом дядю убили у тебя на глазах, но тебя Судья не тронул. Он только спросил у тебя разрешения убить Нестерова, чтобы наложить печать Смерти. Из-за этой печати ты сама привела себя к гибели. Обманула друга своего дяди, Баринова.

— Знаю, знаю! Он ходит к нам в гости! Я сидела у него на коленях. Он добрый.

— В будущем ты обманула его, он заказал твое убийство. В тебя стреляли.

Инна остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду. Начала ощупывать грудь.

— Черт!

— Что, что такое? — Павел остановился, с тревогой глядя на нее. Положил ладонь на хрупкое плечико.

— Я вспомнила. Стреляли. Два раза. Будто камнем ударили. У меня кровь идет.

Она показала ему ладонь. На пальцах темнели рубиновые капли. Через миг они исчезли.

— Это будет нескоро. Через много лет.

— Ужас какой, — Инна наморщила лобик. — Убери руку.

Павел убрал руку. Сел на корточки, заглянул ей в глаза.

— Ты была на краю гибели два раза. В третий раз Смерть настигла тебя. Если Судья доберется до тебя в этом мире, там ты погибнешь безвозвратно.

— Судья… кто он?

Павел хотел ответить «Я не знаю», но его губы сами собой выговорили два слова:

— Ангел Смерти.

Они приблизились к воротам. Дальше Павлу хода не было. Он отступил на два шага, глядя, как охранник открывает ворота, и девочка через двор идет к особняку.

— Инна! — крикнул Павел. — Помни, что я сказал. Тебе нельзя оставаться дома. Беги отсюда!

Инна обернулась, через плечо со страхом взглянула на Павла.

В дверях показался Вадим Нестеров. Он уже тогда начинал лысеть, но не был таким грузным. Вышел в деловом — куда-то торопился.

— Где ты шлялась? — заорал он на девочку. У Павла сжались кулаки.

— Гуляла.

— Ах, гуляла! Я из-за тебя на встречу опаздываю! По потолку бегаю. Все морги обзвонил.

Он схватил Инну, встряхнул.

— Посмотри на себя, на кого ты похожа! Ты что, на помойке гуляла! Платье разорвано, рожа в синяках — ты девочка или урловая телка? Марш домой!

— Не смей кричать на меня!

Нестеров побледнел. С размаху отвесил девочке хлесткую пощечину. «Ну и денек», только и подумал Павел.

— Ты как с отцом разговариваешь, тварь безродная?

— Ты мне не отец! — разрыдалась Инна. — Я не виновата! Ко мне приставал взрослый мужчина!

Нестеров мгновенно переменился в лице. Схватил Инну за плечи.

— Приставал? Кто? Он трогал тебя?

— Нет, — Инна, шмыгая носом, покачала головой. — Он стоит. Вон там.

Она повернулась и указала на Павла. Он увидел красное заплаканное личико.

Нестеров выпрямился. Их глаза встретились.

Чертыхаясь, Павел развернулся и побежал.

Он услышал, как с железным лязгом открываются ворота. Нестеров закричал:

— Держи его! Не дай уйти!

Задыхаясь, Павел бежал к городу, который почти растворился в пылающей тьме. Тьма корчилась, переливаясь всеми цветами радуги. «Вот как выглядит Смерть. Вот куда мы все уходим».

Настигая его, тяжело, по-собачьи дышал охранник.

— Стой, сука! — пролаял он. Прогремел выстрел. Павел не остановился и даже не дернулся — пуля летит быстрее звука. Если б в него попали, он бы уже ничего не услышал.

Тяжелое дыхание приближалось. Охранник уже дышал Павлу в затылок. Тьма, поглотившая улицу, закрыла горизонт. Павел видел, что она не совсем черная — скорее, серо-зеленая, блестящая, с мутными разводами.

Преследователь протянул руку, чтобы схватить Павла. Но лишь коснулся кончиками пальцев рубашки. Павел совершил последний рывок и прыгнул во тьму.

Оторвался от губ Инны, тяжело вдыхая воздух, как будто несколько минут пробыл под водой. Взглянул на застывшее лицо трупа.

— Что ж ты делаешь, девочка моя? — прохрипел он. — Я ж тебя спасти хочу!

Глубоко вдохнул и снова припал к ней губами.

Девочка стояла у зеркала в разорванном платьице, разглядывая синяки на лице. Впилась пальцами в нежную кожу щек, оттянула большими пальцами нижние веки. Показала самой себе язык.

Рассмеялась. Сделала хмурое лицо, имитируя дядю.

— «Где ты шлялась?» — грубым голосом. — «Я все психушки обзвонил. По потолку бегаю».

Девочка захихикала.

— Где-где? Да нигде! Надоел ты мне!

Напевая, она схватила расческу. Начала приводить в товарный вид золотистые волосы.

— Ах, разве я не хороша? Ла-ла-ла, ла-ла, ла-ла-ла…

В зеркале возникло бледное, взволнованное лицо Павла.

— Инна…

Инна выронила расческу. Приложив к лицу ладони, пронзительно закричала.

Павел подскочил к ней, запечатал рот ладонью, прижал к себе.

— Тихо ты, — прошипел он. — Я тебя не обижу.

Инна, мыча ему в ладонь, таращилась на Павла широко распахнутыми глазами. Вцепившись слабыми ручками в его крепкую мужскую руку, начала извиваться. Извернувшись, стукнула его каблучком по лодыжке. Павел заскрежетал зубами.

— Будешь драться, я сверну тебе шею. Поняла?

Инна замерла.

— Сейчас я тебя отпущу, и мы поговорим. Ладно?

— М-м, м-м-м, — промычала Инна, нервно кивая.

Павел отпустил ее.

— А-А-А! — завопила Инна. — ДЯДЯ, ОН ОПЯТЬ ЗД…

Павел схватил ее, зажал девочке рот.

— Хватит орать! Прекрати сейчас же, или я всыплю тебе ремня!

Девочка укусила его за палец.

Павел, зашипев от боли, схватился за руку.

Инна, забравшись на кровать, спрыгнула на пол с другой стороны. Теперь их разделяла кровать. Девочка, похожая на испуганную кошку, затравленно смотрела на Павла.

— Откуда ты взялся? — плачущим голосом. — Тебя должны были пристрелить!

— Не пристрелили, на твое счастье.

Павел шагнул к ней. Инна, схватив с тумбочки маникюрные ножницы, наставила их на Павла.

— Не подходи! Или я… не знаю даже, что сделаю!

— Не дури, — Павел протянул руку, медленно приближаясь. — Дай сюда.

На лице девочки отразилось отчаяние. Прикусив губу, она ткнула ножницами себе в ладонь. Поморщилась от боли. На ладони осталась красная отметина.

— Ладно-ладно, — Павел поднял руки. — Тихо. Я не буду тебя трогать. Видишь, я стою на месте? Положи ножницы.

— Чего тебе надо?

— Я хочу тебя спасти.

— От кого?

В углу спальни возникла черная фигура Судьи. Выронив ножницы, Инна схватилась за лицо и пронзительно закричала.

Судья шагнул к Инне, занося над головой молоток. Павел подскочил к Нему, скомкал Его как газету.

Открыл окно и выбросил черный комок на улицу.

— Что это было? — голос Инны дрожал.

— Убедилась? Он хочет тебя убить. Я спасу тебя, но ты должна мне помочь.

— Как?

— Для начала прекрати выть.

— Хорошо, — девочка кивнула.

— Ты должна бежать со мной.

— Что? Прямо сейчас? Я не могу в таком виде, — Инна оглядела разорванное платьице.

Павел шагнул к ней.

— Ты не понимаешь…

Оба замерли. Стены и потолок начали таять, как расплавленный воск. В воздухе между ними возникло черное пятно. Оно пульсировало, корчилось, переливаясь всеми цветами радуги.

— Что это? — прошептала Инна, пятясь в угол. — Убери его!

— Видишь? — Павел протянул руку. — Бежим. Немедленно!

Инна подала ему руку, и они направились к дверям. Павлу пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть макушкой черное пятно.

Зеркало треснуло посередине. Оконное стекло взорвалось сотнями осколков. Кровать прогнулась, дерево затрещало, доски начали скручиваться, будто горящая в огне резина.

— Быстрее!

Они выскочили в коридор. Дверь захлопнулась за их спинами. Инна тяжело дышала.

— Что это было? Я чуть не описалась со страху.

— Вряд ли тебя можно упрекнуть в трусости. Как нам выйти отсюда? Так, чтобы не столкнуться с твоим дядей.

Инна задумалась. Взяла Павла за руку.

— Идем.

Они спустились по лестнице, прошли кухню. Люди в белых передниках бегали в чаду, шипело масло, все жарилось и парилось.

Инна провела его через кухню в небольшой прохладный коридорчик. Вдоль стен слева и справа — полки, заставленные консервами. В полумраке блестели банки с домашними соленьями.

— Сюда.

Инна повела Павла к лестнице в подвал.

Слева в стене отворилась дверь, дохнуло влажным жаром. Гудели машины. Павел догадался — прачечная. Женщина в униформе горничной сунула ему в руки стопку пахнущего отбеливателем цветного постельного белья.

— Отнесите это наверх, Нестерову, — и скрылась за дверью.

Из-за стопки белья Павел ничего не видел. Приходилось полагаться на маленькую девочку, которую нужно спасти, чтобы воскресить взрослую женщину, которой она, возможно, никогда не станет.

Они спустились в подвал, где располагалась бойлерная, и прошли к железной двери. Инна маленькими ручками попыталась сдвинуть тяжелый ржавый засов. Она дергала его на себя, но тот лишь со скрипом сдвинулся на пару сантиметров.

Инна остановилась, тяжело дыша. Светлые волосы пали ей на лоб.

— Не получается.

— Дай я.

Павел положил стопку белья на пол. Инна отступила от двери. Напрягшись, Павел потянул на себя засов. Тот с ржавым скрежетом поддался.

Он открыл дверь. Застыл на пороге.

За дверью ничего не было — ни гаража с запахами масла и бензина, ни двора с молодыми вишнями, ни тупика с кирпичной стеной. Бесконечная тьма — больше ничего.

— Инна, ты видишь?

Павел обернулся.

Инны больше не было. За спиной Павла стояла девочка в разорванном платьице с черным пятном вместо лица.

Девочка попыталась что-то сказать ему, но вместо человеческой речи издала лишь невнятное рычание.

Все вокруг начало плавиться, сливаясь в серое пятно.

Павел поднес к лицу руку. Он сжимал в кулаке изуродованную куклу Барби.

И стоял на крыше высокого небоскреба. Обложенное свинцовыми тучами небо нависало, казалось, над самой головой, то там, то здесь извергая фиолетовые молнии. Моросил унылый дождик.

Инна (взрослая) сидела в кресле у самого края крыши. Казалось, она обозревает окрестности. Павел не мог сказать точно — девушка сидела к нему спиной.

Отбросив куклу, он обошел кресло. Инна, в белой ночной рубашке, неподвижным взглядом смотрела вдаль. Павла поразили ее глаза — в них не было никаких чувств. Ничего, кроме глубокой скорби, беспросветной тоски, безграничного отчаяния. Капли дождя стекали по щекам.

— Инна?

Она не пошевелилась.

Павел положил ладонь ей на плечо. Снова позвал по имени. Девушка не отреагировала. Даже ресницы не дрогнули.

— Она тебя не слышит.

Судья подошел к нему. В Его походке чувствовалась мрачная насмешка.

— Что с ней?

— Умирает. Как ей кажется, бесконечно долго. Это… существо уже забыло женщину по имени Инна Нестерова. Ничего не видит, не слышит, не чувствует. В ее сознании снова и снова прокручиваются мучительные воспоминания. Ошибки. Неудачи. Обиды. Унижения. Потери. Упущенные возможности. Множество непрожитых жизней, смерть всех надежд. Для нее все кончено. И ничего нельзя исправить.

Павел взглянул на Инну. Из ее глядящих в Никуда безжизненных глаз, смешиваясь с каплями дождя, текли слезы.

— Что это за место?

Судья с наслаждением сообщил:

— Ад.

— Ад? — Павел огляделся. — Но здесь так холодно!

Судья усмехнулся.

— Здесь нет чертей и огня. Это был бы уже не ад, а пятизвездочный отель. Только это унылое небо. И вечный, нескончаемый дождь, который изредка сменяется снегом. Здесь холодно и пусто, Павел. И никого не наказывают за грехи. Здесь каждый наказывает себя сам, — Судья задумчиво взглянул на Инну. — Много, бесконечно много времени в одиночестве, в тяжких раздумьях. Невыносимая мука.

Он повернул голову, посмотрел вдаль. Павел проследил за Его взглядом, и увидел множество высотных зданий, и на крыше каждого сидел в кресле призрак человека. А за городом грешников до горизонта тянулась унылая серая пустыня.

Павел взглянул на небо.

— Здесь нет солнца.

Судья протянул руку, погладил Инну по голове.

— Плоть ограничивает страдания. Когда боль становится слишком сильной, сознание отключается, и тело ничего не чувствует. Но муки души, освобожденной от тела, безмерны.

До нее здесь был Вадим Нестеров. Сидел в этом самом кресле. Я встретил его, как и всех, там, в пустыне. Он вышел из серой мглы, дрожа от холода. Увидев Меня, он замерзшими пальцами сунул в рот сигарету.

Спросил: «Огоньку не найдется?»

Судья замолчал. Струи дождя стекали по капюшону на укрытые черным плащом плечи.

— Что Ты ответил?

Судья мрачно взглянул на Павла.

— Я сказал: «Здесь нет огня. Каждый приходит сюда со своим», — Он указал себе на грудь.

— Ты говорил, он был здесь. Где он сейчас?

— Там, — Судья взглянул на небо.

— В Раю?

— Превратился в дождь.

Судья подошел к краю крыши, положил ладонь на разъеденное ржавчиной металлическое ограждение.

— Иди сюда. Взгляни.

Павел оглянулся на Инну. Она смотрела во тьму своей души, далекая, мертвая.

Склонившись над ограждением, Павел посмотрел вниз.

Здесь законы геометрии пространства были иными. Павел каким-то чудом видел парк, толпу, сцену, на которой возвышалась темная, мрачная фигура Судьи; и в то же время — себя самого, согнувшегося, словно в поклоне, припавшего губами к губам мертвой Инны.

— Где мы?

Уныние, тоска и равнодушие охватили его.

— Нигде. И Везде. Ты один из немногих людей нашел способ изредка приходить сюда, к началу времен и концу истории. И только Я нахожусь здесь всегда. Я — АЙЛАТАН. Ангел Смерти. Я появляюсь в вашем мире, совершаю свои великие труды и вновь исчезаю здесь, в обители печали и мрака. Я стану главной фигурой в День Страшного Суда.

Судья помолчал.

— Инне было предназначено родить дитя Света. Того, кто стал бы моим врагом, заступником рода человеческого перед лицом Бога. Но теперь все кончено. Ребенок никогда не родится.

Судья взглянул на Павла. Его поза выражала торжество.

Павел подошел к Инне, провел тыльной стороной ладони по мокрой от дождя щеке.

«Я люблю тебя».

— Надеешься разбудить? — усмехнулся Судья. — Ты слаб, Павел. Все, кого ты любишь, умирают.

Павел не ответил. Какая разница, что там говорит Ангел Смерти? Он просто будет здесь, рядом с любимой. Будет стоять под дождем, глядя на застывшее лицо Инны. Будет вечно умирать вместе с ней. Снова и снова.

Павел повернулся к Судье.

— Они умерли, потому что я не был способен любить их.

Он наклонился и накрыл холодные губы Инны своими.

«Бог оставил нас, Инна. Но я тебя не оставлю».

Инна пустым взглядом смотрела сквозь него.

— Борись, Инна, — прошептал Павел. — Вспоминай все хорошее. Любовь. Нежность. Радость. Надежды.

Судья возник рядом.

— Что ты делаешь?

Павел взял холодную ладонь Инны, сжал обеими руками.

— Я всегда любил только тебя, — шептал он. — Тебя одну.

— Глупец, — в голосе Судьи звучал легкий испуг. — Ты смешон. Жалкое зрелище…

Павел выпрямился. Повернулся к Нему.

— Ты исполняешь волю Бога?

— Да.

— Знай же — кто хочет исполнить волю Бога, идет против Его воли. Истинно служит Богу тот, кто отказывается служить Ему.

Павел взглянул на Инну.

Ему показалось, чуть заметно дрогнули ресницы. На миг в глазах появилось нечто — не смысл, но тень смысла.

— Скажи мне, — в голосе Судьи звучало озлобленное нетерпение. — В чем твоя сила?

Павел с усталой улыбкой взглянул на Него.

— Мне жаль Тебя, — сказал он.

Судья подскочил к Павлу, ледяными пальцами сжал его горло.

Павел чувствовал, как здесь начинает развоплощаться, а там его тело придушенно хрипит, целуя мертвые губы Инны.

— Откажись от нее, — прошипел Судья. — И твои мучения закончатся.

Павел криво улыбался, глядя на Судью. Его побагровевшее лицо выражало невыносимую муку.

Судья отпустил его.

— Почему ты жалеешь Меня? — закричал Он. Голос Его выдавал потрясение, отчаяние, злобу.

Павел, согнувшись, хрипел и кашлял. Отдышавшись, выпрямился.

— Потому что Тебя нет, — выдохнул он. — Ты использовал меня, чтобы прийти в наш мир. Но я знаю больше. Ты можешь забрать у меня Инну, но не память о ней. Любовь к ней вечно будет жить во мне. И множество людей сейчас любят друг друга. Каждый, любящий на Земле, отдаляет День Страшного Суда.

Судья страшно закричал и взмахнул плащом.

Город и пустыня исчезли. Здесь не шел дождь, не сияло солнце. Не было ни запахов, ни звуков.

Они оказались в бесконечной, непроницаемой тьме.

«Видишь?»

Голос Судьи звучал только в сознании Павла, но он знал — Ангел Смерти рядом.

«Таким станет мир в час Моего триумфа».

«Ты, кажется, говорил, что сюда каждый приходит со своим огнем. Теперь я понял, зачем».

В темноте чиркнула спичка. Крохотный огонек зажегся на конце тонкой палочки, озарив лицо Павла и мрачную фигуру Судьи.

«Одна жалкая спичка способна рассеять бесконечную тьму. Свет будет распространяться, пока не заполнит всю бесконечность Вселенной».

«Да», сказал Судья. «Но есть одна проблема».

Он наклонился и тихонько дунул.

Слабый огонек угас. На некоторое время вновь сомкнула крылья плотная тьма.

«Так же, как эта спичка, угаснет жизнь Инны — я задую ее, как свечу».

Павел ощутил гнев.

«Попробуй загасить эти свечки».

Начали появляться звезды. Огромные раскаленные шары возникали из ниоткуда, один за другим, заполняя пространство ослепительным сиянием. Это длилось одно мгновение, и продолжалось вечность.

«Видишь, Ангел? Я принес собой много огня. И этот огонь — другой. Один кусочек солнца размером со спичечную головку способен согреть десять тысяч городов. Интересно, сколько спичек в одной звезде? Здесь миллиарды звезд. Попробуй задуть их все. Надеюсь, вечности Тебе хватит».

Павел начал исчезать, проваливаясь в бездонную яму. Последнее что, он услышал, был тихий шепот Судьи: «До скорой встречи».

Они с Инной неспешно гуляли по заброшенному саду. Здесь не было времени. Ветер срывал с деревьев позолоченные осенью листья. В безмятежном голубом небе мягко сияло бледное солнце.

Инна, наклонившись, собирала опавшие листья. Павел молча наблюдал за ней. Когда набрала целую охапку, взяла его за руку.

Они молчали, охваченные смутной тоской. Не хотелось разговаривать, нарушать величественную тишину. Хотелось слушать ласковый шепот теплого ветерка в высокой траве, скрип деревьев, пение птиц.

Инна остановилась.

— Слышишь? — прошептала она.

Павел мягко улыбнулся Инне, прислушался.

Спустя минуту сказал:

— Да. Я слышу.

— Что? Что ты слышишь?

— Шум прибоя, — сказал Павел и, прикрыв глаза, поцеловал ее.

Инна, прижавшись к Павлу, тихо сказала ему на ухо:

— Пойдем туда. Скорее!

Они пошли на звук. В просветах между деревьями заблестело голубое. Дохнуло свежестью. Павел вдохнул металлический запах воды. Они безотчетно ускорили шаги, и сад остался позади — восхищенным взорам открылась бесконечная серебристая гладь воды. Зеленые, синие, красные волны со вздохами лизали голубой песок.

Они стояли, обнявшись, у самой кромки воды. Поверхность моря была как жидкое стекло, море каждую секунду меняло тысячи призрачных лиц, оставаясь прежним. Все исчезает, все гниет и разрушается — кроме воды.

«Знаешь, чем я хочу стать после смерти? Океаном. Мои волны будут вечно шептать о любви к тебе».

И волны, нежно и страстно целуя берег, шептали: «Люблю, люблю, люблю…»

«Знаешь, чем я хочу стать после смерти? Облаком. Я бы проливался дождем, наполняя тебя».

Инна положила голову ему на плечо.

«Я не хочу покидать это место. Хочу остаться здесь навсегда. Здесь нет тревоги, боли и зла. Только покой».

«Верь мне, любимая, мы еще вернемся сюда, в Сады Тишины».

Инна с тоской смотрела в его глаза.

Павел, наклонившись, поцеловал ее.

Судья стоял на эстраде, расставив ноги. Люди внизу враждебно смотрели на него. Матери прижимали к груди плачущих детей. Только Дима Сотников, сидящий на скамейке в стороне от всех, выглядел отрешенно-спокойным.

Илья Бубнов, дико улыбаясь, смотрел на Судью с удивленным восхищением. Илье казалось, что все происходящее ему мерещится. У него начались сильные головные боли.

Судья поднял ладонь.

— Долгое время Я прятался во мраке, набираясь сил для исполнения Своей великой миссии. Я был изгнан. Меня оклеветали. Многие из вас считают Меня сумасшедшим. Лишь некоторые узрели Меня в истинном свете. Это мои последователи. Мои апостолы. Приветствую вас, друзья, в час Моей великой славы!

В зловещей тишине прозвучали приветственные крики: «Здорово, мужик! Парень, мы с тобой!» Кричали молодые люди, и стоявшие рядом с отвращением на лицах отодвигались от них, как от мерзкого запаха.

— Пришло время сбросить покровы, обратиться к людям. Ибо настал Мой час. Час Суда.

Судья воздел руку с молотком в пятнах крови. По толпе пробежал ропот.

— Клянусь говорить правду и только правду! — голос Судьи наполнился мрачным торжеством, которое сквозило во всей Его позе. — Достаточно вам морочили головы! Взгляните на себя! Посмотрите друг другу в глаза! Страх, безверие и безнадежность! Расправьте же плечи! С этой минуты никто не посмеет вас обманывать. Никто не осмелится унижать вас. Клянусь говорить правду и только правду, ибо Я пришел не для того, чтобы судить вас. Вы будете судить тех, кто издевался над вами!

Баринов, стоявший чуть позади, с ужасом слушал Его речи. Он впивался взглядом в лица людей, пытаясь прочесть их мысли. На лицах мужчин он с облегчением увидел угрюмое недоверие. Они уже устали от обещаний, исполненных высокого пафоса. Они действовали, творили и создавали, на них сыпались все удары, они страдали первыми. Мужчины знали цену словам, и знали, чем все кончается.

Они ждали действий.

На лицах молодых Баринов видел откровение. Но этих он не боялся. Молодежь — ничто. Большинство из этих «апостолов» вскоре сопьются или заведут семьи. Баринов может дать им кое-что получше кровавой идеологии. Наркотики. Деньги.

Но некоторые женщины, не имевшие детей, смотрели на Судью с надеждой и плохо скрываемым восхищением. Баринов тронул ладонью выступивший на лбу холодный пот. Женщин притягивала Его уверенность. Его голос подчинял женщин. Они не участвовали в больших делах, не вкусили горечи жизни, или вкусили ее слишком много. Эти женщины верили всему.

Вперед выступил невысокий полноватый мужчина в потертой джинсовой куртке.

— Почему мы должны Тебе верить? Люди, — он оглядел лица вокруг. — Что вы Его слушаете? Он у нас на глазах парня замочил! А теперь несет про какой-то суд! Гнать Его в шею!

— Вот и выгони! — закричала женщина с заплаканными глазами. Она непрерывно плакала с того момента, как убили парня. — Болтать легко. А ты сделай!

Мужчина в джинсовой куртке неуверенно дернул головой.

— Ну да. Он и меня кокнет.

— Ну и чего ты тогда рот свой разеваешь!

— А что? Будем стоять и смотреть?

— Я вообще ничего не понимаю, — женщина достала носовой платок, утерла под глазами. — Я думала, на праздник иду. Слава обещал меня встретить. А сам куда-то пропал. Мы с ним должны были в кино потом пойти. А где он? Слава, ты где! — закричала она, встав на цыпочки и оглядываясь поверх голов.

Слава не ответил (он лежал раздавленный неподалеку, за деревьями). Женщина нервно рассмеялась.

Вперед выступила дородная тетка в очках с одним треснувшим стеклом. Тетка накинулась на мужчину.

— Ты-то чего выступаешь? Тоже хорош!

— Я просто…

— Просто! Не узнал меня? Я за стенкой живу! Каждый вечер слушаю, как ты, пьяный, свою жену бьешь!

— Да при чем здесь… — мужчина отступил, затравленно огляделся. — Люди! Не сходите с ума! Какими бы мы не были, мы-то с вами не убийцы!

— Пусть покажет Свое лицо, — угрюмо бросил стоявший рядом мужчина в мятой футболке. — Тогда мы Его схватим. А то опять спрячется. Надо сначала узнать, кто Он.

Тетка накинулась на женщину с заплаканными глазами.

— А тебя, милочка, я тоже знаю. Муж-то про Славу знает?

— Отвянь, — неожиданно прошипела женщина, и перестала плакать. — Не твое дело!

Из толпы Судье закричали: «Покажи Свое лицо!»

Не обращая внимания на крики, Судья наклонился вперед.

— Вы называете Меня убийцей. Но Я убивал по вашей воле!

Толпа загудела. Мужчина в джинсовой куртке побледнел.

— Сумасшедший, — он оглядывался в поисках поддержки. — Псих!

Судья, обратив на него взор, холодно рассмеялся.

— Хочешь со Мной драться?

Мужчина открыл рот… взглянул на труп юноши. Рука трупа все еще свешивалась со сцены.

На лице мужчины отразился страх. В толпе послышались смешки. Кто-то прошипел: «Зачем вылез, идиот?»

Судья перехватил инициативу.

— Я убил, как убивал прежде. Вы знаете, что убитые Мной были нечестивцами. Убил ли Я? Да! Убил! Ради вашего блага! — Судья наставил на толпу палец. — Разве Я трогал невинных?

Он замолчал, склонив голову.

Люди молчали, несмело поглядывая друг на друга.

— Я убил, но Я не убийца! Я не нападал на слабых! Я убил как воин и защитник. Разве вам жаль Нестерова, вора и убийцу? Он зарабатывал деньги вашими руками! Он крал у вас! Разве убить вора и убийцу — грех?

В звенящей тишине люди разглядывали Его застывшую фигуру.

Баринов понял: пора действовать.

Он шагнул к микрофону. Послышался смех. Сглотнув, Валерий Георгиевич взволнованным голосом сказал:

— Друзья мои… Я попрошу тишины. Нам всем нужно успокоиться. Помните о том, что среди нас женщины и дети.

Баринов выдержал паузу. Сотни глаз изучали его.

— Мы все выслушали этого человека. Видели, что Он сделал с бедным мальчиком. Вряд ли нужно что-то еще говорить.

— Заткнись! — послышался резкий крик из задних рядов. Баринов изумленно смотрел, как через толпу проталкиваются к эстраде несколько молодых парней в черных кожаных куртках.

Они подобрались к эстраде, оттолкнув хрупкую симпатичную девушку в голубых шортиках и белой блузке. Девушка, вскрикнув, упала на колени. Лицо скривила гримаса боли.

Один из обидчиков, самый рослый и крепкий, бритый наголо юноша с оттопыренными ушами и пронзительными голубыми глазами, наставил на Баринова палец.

— Ты, жирная крыса, хорош …бать нам мозги! Мы тебя слушать не собираемся. Да, парни?

— Да! Не собираемся!

Бритый усмехнулся. Нездоровый блеск глаз и резкие движения выдавали его напряжение. Даже со сцены Баринов чувствовал переполнявшую парня агрессию.

— Я! Заявляю! — отрывисто пролаял бритый. — Что! Признаю! Этого! Человека! Своим! Хозяином!

Он указал на Судью.

Все головы повернулись в Его сторону. Когда Судья не говорил и не двигался, все забывали о Нем и не видели Его. Баринов тоже взглянул на Него, удивляясь, откуда Он здесь взялся.

Судья стоял, опустив голову, словно отрешившись от происходящего.

Бритоголовый сунул руку под куртку. Достал деревянный судейский молоток. Поднял над головой, показывая всем.

— Я признаю этого человека защитником справедливости!

Он повернулся к Баринову.

— Слезай, сука! Убивать тебя будем!

Соратники поддержали его хриплыми воплями. Все достали судейские молотки, и теперь трясли ими, подражая древним варварам.

Баринов поднял руки.

— Господа, ради бога, одумайтесь! Ведь этот человек — убийца!

Крики смолкли.

Бритоголовый, побагровев, подскочил к сцене. Закричал, указывая на Баринова молотком, и в то же время стуча кулаком по бетонному полу:

— Нет, это ты убийца! Ты! Ты закрыл сраный завод! Мой отец остался без работы! Он спился за две недели, а потом повесился! Люди, он… он знаете кто? Вот, — парень, сверкая голубыми глазами, достал из кармана куртки триста грамм белого порошка в целлофановом пакете. В толпе послышались крики удивления. — Вот, вот! — орал парень, потрясая в воздухе пакетом. — Он, гнида, эту хуйню сюда ввозит. Это говно во всех канавах валяется! У меня братуха подсел. Я его из дома выгнал, он живет в подвале. Уже прогнил весь! У него кожа с ног сходит кусками! Это все ты! Убирайся!

Бритоголовый бросил пакет в Баринова. Пакет раскрылся, в воздух влетели белые брызги, обсыпав Валерия Георгиевича с головы до пят. Он стоял, бледный, обсыпанный, как свежая булочка сахарной пудрой.

Люди смеялись, показывая пальцами. Валерий Георгиевич, бегая глазами, бесцветным голосом произнес:

— А что делать… с этим? — указал на мертвое тело парня.

Бритоголовый расхохотался:

— С этим? — он потыкал труп молотком. — Да похуй! Туда и дорога! Убить всех нариков к ебаной матери! Кому он, блядь, нужен?

В остервенении бритоголовый схватил руку мертвеца и, напрягшись, с диким криком стащил его со сцены. Труп свалился с глухим стуком, словно мешок с мукой. Шея вывернулась под нелепым углом, остекленевшие глаза уставились на людей в первом ряду. Словно осуждая.

— Говно! — бритоголовый плюнул на мертвое лицо.

Парни в черных куртках начали колотить мертвое тело молотками. Тело подпрыгивало под ударами. Лицо мертвого превратилось в сочащуюся кровью разбитую дыню.

— Что вы делаете? — к ним подбежала женщина в цветочном платье. Она хватала безумцев за руки. Ее оттолкнули. Споткнувшись, женщина чуть не упала, но ее подхватили. Восстановив равновесие, она гневно посмотрела на Судью.

— Останови их! — крикнула она, отбрасывая с лица волосы. — Ты же можешь!

Судья молча стоял, опустив голову. Мерзкие звуки ударов — хрясь! хрясь! хрясь! — прекратились. Апостолы, тяжело дыша, все в крови, удивленно смотрели на молотки. Орудия справедливости в их руках рассыпались в щепки.

Морщась от омерзения, Баринов повернулся к Судье.

— Что Ты здесь устроил? Это же фарс! Чистой воды!

Судья поднял голову.

— Поверь Мне, когда-нибудь этот день войдет в учебники как величайший момент в истории человечества. Присутствующие здесь будут рассказывать о нем своим внукам, и наврут с три короба. Не смогут признаться, что стояли и смотрели, как творится насилие, и ничего не сделали. Они оправдают Меня, чтобы оправдать себя. И никто никогда не узнает правду.

— Безумие, — сказал Баринов, глядя на изуродованное лицо мертвеца.

Судья усмехнулся.

— Зато какова идея.

Он выступил вперед. Поднял руку.

— Хватит!

Парни в черных куртках повернули забрызганные кровью лица, глядя на своего Хозяина.

Баринов затаил дыхание.

Павел бесконечно долго смотрел на лицо возлюбленной. Где-то далеко, за стеной боли, пожаром охватившей все тело, прогрохотал гром.

Со стороны парка доносился шум толпы, крики. И одинокий голос, глухой, но твердый, полный удивительной мощи.

Для Павла голоса не имели значения. Все это сон. Ужасный кошмар, от которого он вот-вот очнется.

Инна была мертва. Остекленевшие глаза смотрели в небо. Павел впивался взглядом в ее лицо, надеясь увидеть хоть намек на чудо. В один миг ему показалось — девушка повела бровью. Он закричал от радости, но спустя секунду понял — обман зрения. Он увидел то, что хотел увидеть.

Павел заплакал от боли и обиды. Взрослый мужчина лил слезы, хлюпая носом, под суровым темным небом, стоя на коленях возле трупа юной девушки.

— Что же ты, — хрипел он, ткнувшись лицом в грудь Инны, залитую кровью. — Что же ты делаешь? Дыши!

В исступлении Павел начал бить Инну кулаком по груди, словно надеялся выбить из нее выдох.

Снова ветвистая молния ударила в землю, совсем близко. Воздух наполнился запахом электричества.

Павел выпрямился. Равнодушно взглянул на Инну. Безнадежная тоска заполнила грудь.

— Пошла ты, — звенящим от обиды голосом сказал Павел. — Сдохла, как бездомная собака.

Шатаясь, он поднялся, мутными глазами оглядел пустынную улицу, «вольво» с простреленным ветровым стеклом, пистолет на дороге. Левое колено пульсировало болью. Голова гудела. Футболка в бурых пятнах, в крови руки и лицо. Боже, да он стоит в луже алой крови с черными сгустками.

Дрожа от холода и усталости, Павел поднял с тротуара цветастый платок, который купил Инне несколько минут назад — кажется, с того момента, когда она с улыбкой кружилась перед ним, прошла целая вечность. Эти полчаса обрушились на Павла Покровского внезапно, как лавина в горах, и сломали всю его жизнь, разбили светлые надежды, разрушили счастье.

Павел видел двух подонков в забрызганном кровью салоне — один откинулся на сиденье, другой приклонил голову к рулевому колесу.

На глаза Павла вновь выступили слезы.

— Пошли вы, — пробормотал он дрожащим голосом.

Он побрел прочь, шатаясь. То и дело останавливался, чтобы прислониться к фонарному столбу. Дыхание давалось с трудом.

Павел не помнил, как долго брел вслепую, распугивая редких прохожих — бледный призрак в окровавленной футболке.

Вскоре Павлу снова пришлось остановиться — его три раза вырвало алой кровью.

Мучительные спазмы сжали внутренности.

Куда я иду? Может, скажет кто, а? Идти-то некуда.

Кто-то тронул его руку. Павел поднял мутные глаза. Женщина с усталым лицом, на котором отпечатались недостатки всех ее мужей, сочувственно смотрела на Павла.

— Вам плохо? — ее тихий голос омыл его израненную душу, как слезы дождя.

Павел улыбнулся, и женщина в страхе отступила — улыбка у него вышла кривая.

— Нет, — мрачно сказал он. — Мне прекрасно.

Оттолкнувшись от столба, Павел сделал несколько неровных шагов и упал на дорогу, под колеса автомобиля.

Взвизгнули тормоза, и машина, рыча, остановилась прямо у его головы. Воздух наполнился гарью раскаленных покрышек.

— Боже, как же мне везет, — прохрипел Павел, с трудом поднимаясь.

Из кабины выскочили Быстров и Чернухин. Оба с изумлением разглядывали пятна крови на футболке Павла.

— Покровский? — Быстров нахмурился. — Что с вами? Вы будто из ада выползли.

— Почти так, — сказал Павел с недоброй улыбкой, медленно приближаясь к капитану.

— Почему вы весь в…

Кулак Павла врезался в губы Быстрова. Голова капитана откинулась. Он отлетел к машине, хлопнувшись спиной о дверцу.

— Э… — сказал Чернухин, округляя глаза. — Ты че творишь, урод?

Дверцы «козла» распахнулись, из машины выскочили два молодца в форме.

— Это ему за Инну, — сказал Павел, потирая кулак.

В следующий миг он уже согнулся пополам, хватая ртом воздух: один из молодцев двинул ему под дых. Вдвоем они обрушили на Павла град ударов, повалили на землю и начали с остервенением бить ногами.

— Хватит! — послышался голос Быстрова. — Прекратите!

Павел поднялся. На губах застыла кривая улыбка. Из левой брови сочилась кровь. Капитан подошел к нему, утирая кровь с губы.

— Что произошло? Ты можешь сказать?

— Инна убита.

Быстров и Чернухин переглянулись.

— Когда? Кем? — спросил Чернухин.

Улыбка Павла пропала.

— Только что. У меня на глазах. Я оставил ее одну, отошел на минутку. Хотел цветов ей купить, — голос Павла дрогнул, глаза заблестели. — Рядом с ней остановилась машина. Инну застрелили из пистолета.

— Куда они поехали? — Быстров схватил его за руку. — Марка? Цвет машины? Номера? Ты запомнил хоть что…

— Я их убил, — Павел смотрел капитану в глаза. — Застрелил из пистолета.

Он издал нервный смешок.

— Жаль, что нельзя воскресить их и убить еще раз. Медленно.

— Соболезную.

Павел усмехнулся.

— Кто ж сомневался. Вы обещали мне, капитан. Вы обещали мне, что убережете ее. Так-то вы выполняете обещания?

Быстров молча смотрел ему в глаза. Павел продолжил, постепенно срываясь на крик:

— На что вы годны? В вашем городе творят все, что хотят! Где вас носит? Почему вас никогда нет, когда вы нужны?

Из его рта на лицо капитана брызнули капельки слюны. Но Быстров не отшатнулся, не отвернул лицо. В его глазах застыло сожаление.

— Беспомощные ублюдки, — сказал Павел. Потер виски — острая боль молнией пронзила череп.

— У вас шок, — сказал Быстров. — Вам нужно в больницу.

— Нет! — вскричал Павел. — Я вернусь к ней. Я хочу быть с ней!

— Кто это сделал? — перебил Быстров.

Павел отвел глаза.

— Баринов.

Быстров побледнел. Повернулся к Чернухину.

— Едем туда.

— Нужно ехать в парк.

— В парк? — Павел насторожился. Взгляд его начал проясняться. — Что там?

— Андрей Белкин взял людей в заложники. Уже есть жертвы.

— Конечно, конечно, езжайте туда, — Павел махнул рукой. Глаза снова опустели. — Разберитесь, остановите этого идиота. А я… побуду с ней.

Быстров задумался.

— Мы поедем с вами. Все осмотрим, вызовем машину из морга, — Павел вздрогнул. — Одна нога здесь, другая там.

— Вова, — Чернухин пристально взглянул на Быстрова. — Хреновое решение. В парке вот-вот начнется заваруха.

— Свяжись с Климовым, пусть направит в парк наряд. И дозвонись до омоновцев. Нам нужно подкрепление.

— Они будут нескоро. Нельзя терять время.

— Делай, что я говорю! — закричал Быстров. На миг их взгляды встретились. Павел увидел в глазах Чернухина нечто вроде ненависти.

— Хорошо, — Чернухин кивнул. Подошел к машине, сунулся в кабину за рацией.

— Скажи, чтоб без нас ничего не предпринимали! — бросил Быстров. Обратился к Павлу: — Садитесь в кабину. Поедете с нами.

— Чернухин прав, — сказал Павел, втискиваясь на заднее сиденье. — Судья может устроить второй Беслан.

— Не устроит, — отозвался Быстров через плечо. — Он не вооружен.

Павел усмехнулся.

— Это как посмотреть.

Ира очнулась. Осознала, что лежит на спине в грязи.

Над ней нависала громада неба, свинцово-черная от скопившихся туч.

«Где я?»

Ее окружали люди. Ира повернула голову и увидела пару заляпанных грязью черных мужских туфель. Из туфель вверх вырастали ноги в серых брюках. Ноги переступили на месте, Ира увидела, к подошве левой туфли прилипла мокрая обертка от шоколадного батончика.

За частоколом ног девушка увидела на земле раздавленную куклу. Тело превратилось в осколки розовой пластмассы. Голова с золотыми волосами валялась рядом. И эта голова с выражением идиотского удивления таращилась на Иру синими глазами-пуговицами.

«Вставай, дура», говорили эти глаза.

Ира попыталась пошевелиться. В левом боку вспыхнула боль. Девушка прикусила губу, чтобы не закричать. Из глаз потекли слезы. Кажется, сломаны ребра. Вспыхнув, боль не исчезла, и теперь при каждом вдохе кололо в области сердца.

Прогремел гром. Ира спиной ощутила дрожь земли.

Постанывая от боли в боку, она села. Боль вспыхнула под сердцем, заставив девушку зажать рот ладонью, и разлилась по всему телу. В глазах потемнело, мир начал вращаться, странно кренясь вбок.

— Я помогу. Дайте руку.

Перед ней стоял неопрятный мальчик с печальными голубыми глазами. Нет, печальные — неверное слово. Его глаза были пусты. Ира испугалась: такие глаза бывают только у взрослых. Мальчику же едва ли можно дать больше двенадцати.

— Ладно, — Ира несколько секунд шумно дышала, приходя в себя. — Как тебя зовут?

— Дима, — голос мальчика был взрослым: бесцветным, усталым. — Вставайте, чего сидеть. Тут вон что творится.

— Да, ужас, — Ира встала, опираясь на его хрупкое плечо.

Судья на сцене стоял, воздев обе руки к черным небесам.

— Я сошел на землю, чтобы исполнить волю Твою! Яви Свой гнев, Господи!

Фиолетовая вспышка расколола небо, раскат грома был таким, что многие зажали уши. Ира чувствовала странное спокойствие, смотрела на все будто с высоты. Боль от сломанных ребер перекрыла боль в раздавленных пальцах, а мысли о сыне затмевали все.

Ира повернулась к Диме.

— Возьми меня за руку. Будем держаться вместе.

Дима взял ее за руку. Ира, сжав его маленькую ладошку, почувствовала себя спокойнее.

— Ну и дела здесь творятся, да? — сказала она, просто чтобы не молчать. Огляделась. — Кажется, все здесь.

— Не все, — сказал Дима, не глядя на нее. Его глаза не отрывались от черной фигуры на сцене. — Павла и Инны нет.

Ира с удивлением взглянула на него.

— Ты знаешь Павла? — она наморщила лоб. — Постой… Ты Дима Сотников? Тот мальчик, который…

— Да, — оборвал Дима, по-прежнему глядя на Судью. Его лицо помрачнело.

— Нужно выбираться отсюда, — она думала о ребенке.

Дима прежним бесстрастным тоном ответил:

— Стена.

Ира оглянулась и увидела ледяную стену. Они в западне. Судья не трогает женщин и детей, но не отпустит никого, пока…

Она поняла, что рассуждает вслух, когда Дима договорил за нее:

— Пока мы не сделаем то, что Ему нужно.

Она вновь взглянула на стену. На миг показалось, стена стала прозрачной — сквозь нее Ира видела улицу, магазины, машины у обочин. Она моргнула. Стена вновь стала монолитной. Ира поежилась. Она впервые почувствовала, как здесь холодно.

Ира повернулась к Диме. Тот кивнул в сторону эстрады.

— Смотри. Смотри очень внимательно. Это величайший момент в истории.

Девушка, которая думала только о том, как бы поскорее увидеть сына, с недоумением посмотрела на Судью.

Тот, опустив руки, сказал:

— Настало время сбросить покровы.

И откинул капюшон.

Капитан Быстров, припав на колено, отогнул платок, укрывающий лицо убитой. У Павла вырвался сдавленный стон. Он отвернулся.

— Бедная девочка, — Быстров вновь накрыл лицо убитой. Поднялся. — Вызывай труповозку.

— Уже вызвал, — отозвался Чернухин.

Двое молодцев стояли у машины, курили, смеялись, сплевывая под ноги. Мотор машины оставили работать на холостом ходу.

Быстров отошел, чтобы осмотреть «вольво». Пистолет Павла по-прежнему лежал на дороге.

Вернувшись, капитан сказал Павлу:

— Ты сможешь дать показания?

— Конечно.

Они оба взглянули на мертвое тело.

— Что ты знаешь об отношениях Баринова с Инной? Они ссорились? Были угрозы?

— Они были партнерами. Инна подписала договор, по которому Баринову отходит наследство Нестерова.

— Что? — капитан изогнул брови. — Зачем?

— Инна хотела начать новую жизнь. Но она обманула Баринова, — Павел некоторое время смотрел на труп. Вздрогнув, взглянул на Быстрова. — Инна перевела все деньги на счет благотворительного фонда для детей-сирот.

Быстров молча смотрел на него.

Похлопал по плечу.

— Мне жаль, — обронил он, отворачиваясь.

— О, вам жаль! — Павел не сдержал сарказма. — Это многое меняет.

Быстров склонился над девушкой. Осмотрел огнестрельные раны на груди.

— Что толку в вашей жалости, даже если она искренна? — продолжал Павел, подходя к нему. — С тем же успехом вы могли сказать мне «С днем рождения!» Ваша жалость может вернуть… Что вы делаете?

Павел с озлобленным выражением лица смотрел, как Быстров отгибает платок, вновь открывая лицо Инны. Капитан повернулся к Павлу.

— Вы забыли закрыть ей глаза.

У Павла вытянулось лицо.

Инна лежала, глядя в небо остекленевшими глазами.

Подошел Чернухин.

— Вова, нужно ехать. Потом разберемся.

Капитан протянул руку, чтобы прикрыть Инне глаза.

Павел увидел, как спина капитана вздрогнула. Чернухин увидел, как он отдернул руку, и на лице капитана на миг отразилось изумление.

— Вова? Чего ты?

Быстров поднял глаза.

— Ничего. Она, — он указал на Инну. — моргнула. Я испугался.

— Остаточный рефлекс.

— Знаю. Я забыл.

— Господи, можно побыстрее? — Павел потер лоб. — Покончим с этим и уберемся отсюда!

— Да, да, — Быстров вздохнул. Протянул руку.

Его ладонь коснулась лица Инны.

— Что такое? — спросил Чернухин.

Его голос доносился издалека. Быстров ощутил, что на секунду оказался в другом месте, в холодной черноте на краю Вселенной.

Он услышал, как кто-то чужой говорит его устами:

— Она живая.

Инна моргнула, повернула голову и уставилась прямо на него. Схватила капитана за руку.

Быстров отшатнулся.

Чернухин заорал благим матом.

Один из молодцев, выронив сигарету, с открытым ртом уставился на ожившего мертвеца. Другой побледнел, хватаясь за сердце.

Павел вытаращился на Инну. В его глазах не было сейчас любви — только ужас. Так доктор Франкенштейн смотрел на собственное творение, оживающее в свете блистающих молний.

— Инна… — прошептал он.

Инна стояла и смотрела, как Павел медленно отходит от нее, улыбаясь и посылая воздушные поцелуи. В сумочке заиграла мелодия. Инна опустила глаза, расстегнула сумочку, достала мобильник. На дисплее прочитала имя абонента: ВАЛЕРА.

Баринов.

Нажала кнопку. Подняла глаза.

— Сейчас, — говорил Павел, отступая. Его глаза озарились внутренним светом. Он показался Инне прекрасным ангелом в сиянии лета.

— Давай-давай, — сказала Инна, грозя ему кулачком.

Приложила мобильник к уху.

Связь была плохая. Инна не слышала, что говорит Баринов. Ей было так хорошо… Инна почему-то решила, Баринов позвонил, чтобы поздравить ее. С чем? Может, с будущим материнством? Инне казалось, что ничего нет лучше и правильнее для всех, и все должны за нее радоваться.

Глядя, как Павел останавливается у дороги, напряженно вслушалась.

Она не разбирала ни слова, но в тоне Баринова чувствовалась угроза.

— Алло? Кто это?

К сердцу начал подбираться холод.

Павел, подняв руки, двумя пальцами нарисовал в воздухе сердечко. Инна сделала то же самое пальцем свободной руки. Она инстинктивно делала все, чтобы Павел ни о чем не догадался. Он отвернулся, ступил на проезжую часть.

Инна в тихом бормотании расслышала два слова: «обман» и «сука».

Девушка услышала рокот мотора. Шорох колес. За ее спиной остановился автомобиль.

Инна обернулась. Увидела в тонированном стекле «вольво» свое отражение, прижавшее к уху телефон.

Увидела страх в собственных глазах.

Водитель опустил стекло. Из окна высунулся коротко стриженый мужчина с суровым лицом. Направил на Инну дуло пистолета. В его глазах она увидела скорбную иронию.

— Привет тебе от Валерия Георгиевича, — сказал он и спустил курок.

Даже когда грудь Инны пробили пули — два раза, будто ударили камнем — она не верила в происходящее. Мобильник выпал из ослабевших пальцев. Инна смотрела, как он медленно падает, удивляясь собственной неловкости, и аккомпанементом момента был противный свистящий звук у нее в мозгу — будто закипает чайник.

Инна слабо взмахнула руками — плавным, медленным движением, словно во сне. А потом — нет, не упала. Земля вдруг ушла у нее из-под ног. И вот она уже лежит. «Я пьяна?» Боли по-прежнему не было. Все было странно и даже как-то смешно. Инна открыла рот, чтобы засмеяться. Из горла хлынула кровь, а в ее легкие с хлюпаньем ворвалось влажное и горячее. И потом пришла боль, и начала грызть ее тело. И наступил невыносимый холод.

Инна помнила нависшее над ней лицо Павла, ужас в его глазах. Он что-то кричит ей, и она, кажется, отвечает, но не слышит себя. Все заглушает грохот крови в ушах. И нестерпимая боль. И ужас. Это длилось вечность. Потом — краткая вспышка блаженства. Ее тело налилось силой. Сознание работало четко и ясно. Инна в тот миг будто видела все — Павла, себя, людей, весь мир — насквозь, и они светились изнутри. Она попыталась улыбнуться, протянула к Павлу руки. Попыталась сказать: «Павел, я все понимаю. Я умираю. Не бойся, я просто умираю».

Все покрылось мраком, Инна оказалась в другом месте. В собственной спальне. Она лежала на кровати, левой щекой прижавшись с горячей и влажной подушке. Было холодно. Инна лежала и смотрела на коричневое пятнышко на обоях — будто бы от кофе. Она помнила, что очень долго смотрела на него.

А потом она уже ничего не помнила.

Она оказалась в темном месте. Там не было ничего — только чернота, разлитая в бесконечности. Не было звуков, запахов, цвета, вкуса. Не было времени и пространства, ощущений и воспоминаний, планов, надежд, любви.

Там была только одна мысль — спокойная, ясная: «Меня нет».

Нечто, пребывавшее в пустоте, подумало: «Постойте. Как это меня нет?»

Этому существу стало холодно. Это было первое ощущение — ощущение холода, которое привело в ужас ту, которая не была женщиной, личностью, не была даже человеком. Это великое ничто раньше никогда не испытывало холода.

И вместе с холодом пришло осознание того, что она женщина, и ее имя — Инна Нестерова.

Во тьме раскрылся цветок света. Этот свет был холодным, и он разрастался, заполняя тьму. Инна хотела отвернуться, чтобы не ослепнуть, но не смогла, потому что ее еще не было.

Ее повлекло к свету. Инна в ужасе закричала: «Нет! Я не хочу туда!» Она вспомнила, что есть жизнь, и все ее существо противилось жизни. Но невидимые руки схватили ее за шкирку и втолкнули в ее тело. Инна закричала от боли — ее словно швырнули о кирпичную стену, и она пробила ее насквозь.

Инна обрела плоть, и неудержимым потоком на нее обрушились воспоминания об ощущениях, вкусах, запахах, восприятие света и тени, цветовое зрение, образы, ассоциации. Ее мозг разучился работать, и все это нахлынуло тошнотворной мешаниной. Она услышала сонм голосов, которые перебивали друг друга. Множество противоположных желаний возникали и тут же гасли. Инне одновременно хотелось сделать и то, и другое, и третье. Потому она не делала ничего. Она ведь была мертвой.

Ее мозг попытался выделить из массы невыполнимых намерений одно, самое главное. Инна вспомнила, что нужно дышать. Необходимость жить снова мучила ее, но невидимая рука по-прежнему безжалостно толкала ее к свету.

Будто сквозь вату она услышала голоса. Когда что-то коснулось ее, Инна вздрогнула — ощущение было неприятным.

Чужое, подумала она и открыла глаза, чтобы взглянуть на это чужое.

Она увидела склоненное над нею тревожное лицо мужчины. Инна вспомнила, что он — капитан милиции, и с ним связано что-то неприятное. Внезапно она почувствовала, что тонет, и схватила капитана за руку, чтобы не утонуть.

Она хотела сказать: «Не дай мне утонуть», но вместо этого сделала первый мучительный вдох. Холодный, обжигающий, удивительно грязный воздух ворвался в ее легкие.

Вокруг нее возникли какие-то люди, одинаково чужие, непонятные, странные. Инна никогда их не видела и ничего о них не знала.

Один из них, с печальными голубыми глазами, в белой, в черных пятнах футболке склонился над ней.

— Инна? Ты как?

— Я жива, — Инна удивлялась спокойствию в своем голосе. Она разглядывала пятна на его футболке. «Это моя кровь», отстраненно подумала она.

— Ты узнаешь меня? — допытывался мужчина. Инна покачала головой.

— Я Павел, твой… жених.

— Жених? — Инна наморщила лоб. — Почему мы здесь? Почему так холодно? Я не хочу быть здесь, — Инна схватила Павла за руку, так крепко, что он вскрикнул от боли. — Павел, забери меня отсюда!

Она разрыдалась. Вокруг нее поднялась суматоха. «Поднимайте ее!»

Инну подняли на ноги. Павел держал Инну под руку. Капитан Быстров накинул ей на плечи окровавленный цветастый платок, кто-то принес из машины одеяло, Инну укутали.

Она увидела пустынную улицу, пистолет на дороге, «вольво» с пробитым пулями ветровым стеклом, черно-красные пятна собственной крови на асфальте. Все это вселяло в ее сердце тревогу. Инна отвыкла от этого мира, и ощущала себя растерянной девочкой. Она попыталась пройти несколько шагов, но разучилась ходить. Тяжесть собственного тела была невыносима. Инна сделала несколько неуверенных шажков годовалого ребенка, ноги подогнулись, она чуть не упала. Заботливые сильные руки вовремя подхватили ее.

Инна подняла глаза, встретила серьезный взгляд Павла. Он теперь не казался ей чужим. К девушке вернулась иллюзия, будто она знает Павла, как саму себя.

— Извини.

— Ты еще очень слаба. Еще бы — столько крови потеряла.

Павел неуверенно улыбнулся. Инна оглянулась на лужу крови. И все вспомнила. Инна чуть отогнула верх платья, оглядела свою грудь.

— Павел, что произошло? Где огнестрельные раны? В меня стреляли. Я была ранена!

Она почти кричала. Павел приложил палец к ее губам.

— Тс-с-с… все хорошо. Произошло чудо.

— Чудо?

— Потом объясню. Мы почти потеряли тебя. Но беда миновала.

Подошел Быстров, несколько ошеломленный происходящим.

— Ей нужно в больницу. Я вызвал «скорую». А машине из криминального морга дал отбой, — он со странным выражением посмотрел на Инну.

— Я не хочу в больницу, — Инна схватила Павла за руку. — Паша, милый, не отдавай меня им.

— Инна, тебе нужна помощь. Возможно, твое здоровье в опасности. Ты должна находиться под наблюдением. Смотри, ты даже ходить не можешь.

— Да могу я, могу. Смотри, — она сделала несколько довольно твердых шагов, хотя ее слегка шатало. — Видишь?

Инна говорила правду. Она чувствовала себя «прекрасно» — то есть у нее, как у всех людей, все тело ныло и болело, но не настолько, чтобы обращать на это внимание. Она все может: ходить, говорить, дышать, есть. Дело в том, что она не хочет. Все в этом мире вызывало в ней тревогу.

Павел подошел к Инне, взял за руку.

— Там, в парке, сейчас опасно. Я не могу снова жертвовать тобой. Ты ведь понимаешь, что произошло?

Инна кивнула.

— Больше всего на свете мне хочется запереть тебя в сейфе.

— Я поеду с тобой, — сказала Инна, глядя ему в глаза. — Мне так спокойней.

Павел, прикусив губу, покачал головой. Но Инна видела — он сдался.

Карета «скорой помощи» остановилась у бордюра. Из кабины выскочили два фельдшера в униформе салатового цвета. Открыв задние дверцы салона, вытащили каталку.

— Ну? — весело спросил один из них. — Где больная?

Капитан Быстров подошел к нему.

— Нету больной. Ложная тревога.

Фельдшеры переглянулись. Один из них встал в растерянной позе, уперев руки в боки.

— Ха! Ну, нар-род! Че мы, оказывается, зря ехали?

— Нет, не зря. Поедете с нами в парк.

— Что, нужна наша помощь?

— О, — Быстров сухо улыбнулся. — Вы даже не представляете, как нужна.

Павел и Инна сидели на заднем сиденье. Павел обнимал Инну за плечи. Девушка рассеянно смотрела в окно.

Инна чувствовала себя маленькой, глупой и несчастной. Она пристально разглядывала дома, вывески магазинов, деревья, прохожих, серое небо над крышами. «Я ничего не знаю об этом мире. Здесь так холодно, столько шума и грязи. Вот этот мужчина в зеленой куртке, с хмурым лицом. Кто он? Куда он идет? О чем думает? Я ничего не знаю о нем. Что вообще делают люди?»

Обычно человек проецирует на мир собственное содержимое. Ему кажется, что все люди, которых он видит, такие же как он. Думают то же, что и он, так же чувствуют и действуют. Человек погружен в себя, и потому все, что его окружает, кажется ему привычным, знакомым и до тошноты скучным. Если что-то меняется, человек этого не замечает — ведь он-то остался прежним.

Сознание Инны еще не полностью восстановило свои функции. Инна, подобно ребенку, осознавала, сколь много белых пятен на карте ее мировосприятия — по сути, одни белые пятна. Но, в отличие от ребенка, не испытывала жажды познания и радости новизны. Для взрослого осознание своей беспомощности гибельно. Инна была парализована ужасом. Она не знала, как жить дальше.

Но не это терзало ее сердце. Инна кое-что вспомнила.

— Павел?

— Что? — он взглянул на Инну с легким отчуждением. Мыслями Павел был там, в парке.

— Скажи, что с ребенком?

Он нахмурился. Инна видела, что Павел совсем забыл об этом.

Он погладил ее по руке.

— Уверен, с ним все в порядке.

— Как ты можешь быть уверен? — спросила Инна, с тревогой глядя в окно автомобиля.

— Сердце подсказывает. Если бы ты послушалась меня и поехала в больницу, врач сказал бы тебе то же самое.

Инна хотела возразить, но ее отвлек громкий голос, доносящийся из глубины парка. Она вздрогнула.

— Чей это голос? Мороз по коже.

Павел молча обнял ее.

— Вы называете Меня Судьей. Кто видел этого человека? Не знаю такого! Судья мертв.

Сжимая теплую ладошку Димы, Ира вместе с притихшей толпой рассматривала Судью.

Он оказался юношей с красивым лицом. Бледная кожа, давно не знавшая солнца, обтягивает хорошо очерченные скулы и твердый подбородок. Красные хищные губы бессознательно кривятся в презрительной усмешке.

Но больше всего Иру поразили холодные, безумные, слегка навыкате голубые глаза. Один глаз косил, что придавало этому странному лицу оттенок безумия.

Среди женщин послышались вздохи. «Красивый. И не поверишь, что убийца».

Андрей расстегнул брошь у ворота, и черный плащ скользнул на бетонный пол.

Под плащом скрывались ослепительно-белые одежды, расшитые золотыми нитями. Одежды испускали лучи света. Серый день озарился, словно солнце на миг выглянуло из-за туч.

Зачарованная толпа в полной тишине ждала, что Он скажет. Андрей, воздев руки к небесам, рек:

— Я - Ангел Смерти! Мое явление было предсказано две тысячи лет назад. Наступает рассвет Новой Эры!

Ира взглянула на Диму. Тот зачарованно смотрел на Ангела Смерти.

Она оглядывала лица людей. Страх и сомнение, усталость и печаль, гнев и безумная радость отразились на них. Ире стало не по себе.

Ее взгляд скользнул по мертвым телам раздавленных. Молодая девушка стеклянными глазами смотрела в небо, нелепо раскинув руки.

Инна видела, как с другой стороны к парку подъезжают машины, распахиваются дверцы. Люди в камуфляже рассыпаются вокруг парка, занимая огневые позиции.

Она взглянула на Павла. Он напряженно всматривался в толпу.

— Взгляните на них, — сказал Быстров. — Видите, как они стоят?

— Почему они слушают Его? — спросила Инна, чувствуя, как сильно бьется ее сердце.

— Они видят стену, — странным голосом сказал Павел. — Ледяную стену в два человеческих роста.

— Откуда вы знаете? — спросил Быстров. Павел не ответил, с тревогой глядя на людей. Он увидел мертвые тела. На его лице отразилась боль.

Инна коснулась его руки.

— Паша, это не твоя вина.

— Его нужно остановить, — сказал он тем же отчужденным голосом.

Быстров поднес к губам рацию.

— Ну что, все готовы?

Павел повернулся к нему.

— Капитан, пожалуйста, осторожнее. Эти люди в Его власти. Он может выкинуть что угодно.

Быстров кивнул.

— Вы рабы, — говорил Андрей. — Вы гнете спины — на таких как он! — указал на Баринова. Тот молча слушал. Лицо его лишилось всякого выражения.

— Чего же Ты хочешь? — крикнул кто-то.

На лице Андрея появилось выражение озлобленного нетерпения, какое бывает у капризных детей.

— Я хочу помочь вам стать сильными и свободными. Я хочу, чтобы вы сбросили ярмо, и зажили по-своему.

Из толпы выступил мужчина в джинсовой куртке.

— Эй, как Тебя там! — крикнул он. — Послушай!

Бритоголовый, яростно сверкая глазами, двинулся на выскочку со сжатыми кулаками. Андрей жестом остановил его.

— Нет! Пусть говорит. Я хочу выслушать все мнения! Говори, — он надменно кивнул мужчине.

Тот, пригладив волосы, сказал:

— Ты говоришь, что хочешь освободить нас. Чтобы мы… командовали парадом.

— Да.

— Но с чего Ты взял, что мы хотим командовать? За других не буду, а за себя скажу — мне хорошо как есть. Я человек маленький, мне ничего такого не надо. Правильно я говорю? — обратился он к людям.

Одобрительный гомон.

— Ты хочешь, чтоб тобой командовали? — Андрей презрительно скривился.

— Ну, коли надо…

— И кто же будет командовать вами, стадом баранов? Может, этот? — Андрей кивнул на Баринова.

— Ну, хотя бы и этот.

Андрей пронзительно смотрел на толпу. И вдруг рассмеялся. В Его смехе звучала скорбная усталость.

— Этот человек лишил вас работы, он несет вашим детям Белую Смерть. А вы готовы служить ему? Кто же вы после этого?

Вперед выступила женщина — та самая, что пыталась помешать апостолам обезобразить труп.

— Что Ты хочешь? Погода портится, скоро начнется дождь. Люди испуганы, они голодны и устали. Отпусти нас. Хотя бы женщин и детей.

— Нет. Никто — слышишь? — никто не уйдет отсюда, пока мы не сделаем дело. Если кому приспичило, пусть справляет нужду прямо здесь.

Снова смех. Нервный.

Некоторые мужчины отошли за деревья, на ходу расстегивая ширинки. Одна не совсем трезвая девушка, задрав юбку, присела за кустом.

— Какое дело Ты должен решить? — спросила женщина, с холодным гневом глядя на Андрея.

Он поднял ладонь.

— Сначала Я расскажу вам притчу.

В одном маленьком городе жизнь текла тихо и скучно. Заводы закрыты, работать негде, и мужчины от безделья спивались, время от времени срывая злобу на женах и детях. Молодежь уезжала из города в поисках лучшей жизни. «Завтра» ничем не отличалось от «вчера».

За этим фасадом провинциальной жизни скрывалось Зло, которое ночью вершило свои кровавые деяния.

Любого человека могли забить насмерть прямо на улице, а некоторые люди исчезали бесследно среди бела дня. В школах продавали наркотики.

Все знали, что в городе правят бандиты, и власти с ними заодно. Тот, кто хотел торговать в том городе, должен был платить бандитам дань, в ином случае этого человека могли убить.

Все об этом знали, но из страха делали вид, что ничего не знают.

И каждому было известно, что в этом городе заправляет всем один бизнесмен. Он был повязан с бандитами, он продавал детям наркотики, он подкупал судей. Этот бизнесмен был главным человеком в городе. И однажды в городе появился незнакомец. Никто не знал, кто Он и откуда. Известно было, что Он убийца, и что Он убивает тех, кто унижает слабых.

Этот человек все изменил. С тех пор, как Он начал убивать в том городе, многие вещи стали невозможны.

Простые люди втайне возлюбили незнакомца, но боялись признаться открыто.

Люди власти жутко перепугались, и делали все возможное, чтобы найти незнакомца и убить Его. Но люди власти не нашли Его.

И когда настало время, незнакомец сам явился людям. Он выбрал день праздника, когда много-много людей собрались в парке, чтобы пить и веселиться. Но Он не дал им пить и веселиться. Потому что город был язвой Зла.

Незнакомец сказал жителям города, что из-за сильного удара по голове почти ослеп — Он видел только вблизи. Но та же травма дала Ему иное зрение. Незнакомец видел красные пятна в воздухе — то были грехи. И Он, как собака, мог унюхать след греха, ведущий к человеку, свершившему его.

И незнакомец понял, что Всевышний наделил Его Даром, и этот Дар возлагает на Него великую миссию борьбы за справедливость.

И Он начал борьбу. Но понял, что все это время, подобно волку, таскал овец из стада, вместо того, чтобы убить пастуха. И незнакомец обратился к людям, и назвал Свое имя, и предложил жителям города сделку.

Он сказал, что убьет главного злодея, и уйдет навсегда. Но только в одном случае. Если жители города дадут на то согласие.

Никто никогда не узнает, что они убили своего мучителя. Во всем обвинят незнакомца. Никто не узнает, что жители города позволили Ему убийство.

Если жители города скажут незнакомцу: «Нет, мы не хотим крови», незнакомец исчезнет навсегда, и больше не вернется, и все пойдет по-прежнему.

Люди ошеломленно смотрели на Андрея.

Баринов стоял, ни жив ни мертв. В лице его не было ни кровинки. Он ожидал чего угодно, но только не этого.

Он слышал, как переговариваются люди. Обсуждают, убить его или оставить в живых!

У него похолодели ноги. Баринов вспомнил, сколько крови у него на руках. Да, он творил что хотел. Ему достаточно было сделать звонок, чтобы нужного человека убрали.

Но теперь явился этот ублюдок в черном, и перевернул все с ног на голову.

Баринов с ненавистью смотрел на Андрея, который с презрительной усмешкой слушал гул толпы.

Какое, черт возьми, Он имеет право? Вечно все планы рушит какой-нибудь выскочка! Баринов был готов удушить Андрея собственными руками. Но он не мог пошевелиться. Одно неверное движение — и головорезы в черных куртках набросятся на него.

Андрей поднял руку, устанавливая тишину.

— Ну, что скажете?

— За что Ты хочешь убить его? — крикнули из толпы.

Андрей обвел толпу взглядом холодных голубых глаз.

— Вы знаете, что Подсудимый (Баринов вздрогнул) торгует наркотиками и оружием. Но есть вещи, о которых вы не знаете. Этот человек приказал убить сына и жену следователя прокуратуры Александра Точилина. Их кровь не только на нем, но и на вас! Вы своим безволием, своей трусостью позволили Баринову получить власть.

Этот человек виновен в убийстве самого Александра Точилина. Его убили здесь, на улицах вашего города!

В толпе опять поднялось возмущение. Ира и Дима теснее прижались друг к другу — если их задавят в этой толкучке, так хоть вдвоем.

— Более того. Только что, пока мы находились здесь, люди Баринова убили Инну Нестерову!

Все взгляды обратились на Баринова.

— Это ложь! — закричал Баринов, краснея от гнева. Голос его сорвался до женского визга. Изо рта брызнула слюна. — Чем докажешь, сволочь? Все здесь знают, что я честный человек! А Тебя кто знает? Ты просто жалкий фигляр!

Он мелкими, почти незаметными шажками пятился от сверлящих его глаз, и его собственные глаза нервно бегали.

— Лучше бы тебе помолчать, Барин! — закричали из толпы.

Баринов увидел, как в него летит серебристый предмет. В следующую секунду дорогая фирменная зажигалка угодила ему в левую бровь. Издав невнятный звук, Баринов схватился за голову. Между пальцев сочилась кровь.

Баринова обуял страх, ноги ослабели, а в животе появилась неприятная тяжесть, будто он проглотил ледяную глыбу. Валерий Георгиевич затравленно оглядывал совершенно дикие лица тех, кого третировал долгие годы. Здесь была девушка, которую два года назад по его приказу Игорь и Вадим схватили прямо на улице и затащили в машину. Девушка упиралась и кричала. Ей отвесили пару оплеух, затолкали в салон, и там Баринов овладел ею. Он до сих пор помнил это наслаждение насильственного проникновения в женщину против ее воли. Как она кричала, звала на помощь, как плакала и умоляла о пощаде! Ее вопли приятно щекотали ему нервы. После он сунул ей в руки пачку денег, и она, выйдя из машины на ватных ногах, швырнула их на ветер.

Сейчас девушка злобно хохотала, показывая на него пальцем. Взгляды их встретились. Он все помнил, и девушка все помнила, и этот миг был ужасен.

Девушка крикнула усмехающемуся Андрею:

— Сделай что-нибудь!

Тот кивнул. Забавляясь, но с усталой скорбью, сказал Баринову:

— На колени, Подсудимый!

Баринов почувствовал, как бетонный пол качнулся под ногами. Что-то невидимое ударило его под коленки, и он упал на четвереньки.

— Что Мне сделать с ним? — спросил Андрей, с ленивой грацией прохаживаясь по сцене. Некоторые люди перестали смеяться: у него в затылке зияла небольшая дыра, в которую мог просунуть кулачок годовалый ребенок. Сквозь дырку проглядывал дрожащий серо-красный мозг.

Андрей пнул Баринова по ребрам. Тот, издавая стон, повалился на бок. И остался лежать, слабо покряхтывая, словно пытался вымолить жалость. Толпу его кряхтенье разозлило еще больше. Некоторые бросились к эстраде, намереваясь разорвать Баринова голыми руками. По знаку Андрея апостолы оттеснили этих людей, среди которых была и поруганная Бариновым девушка. Один пытался сопротивляться, лицо мужчины выражало безумную радость. Бритоголовый впечатал кулак ему в лицо. На землю с двумя выбитыми зубами пролились капли крови.

Андрей, кривясь, выждал, когда волнение уляжется, и повторил вопрос:

— Что Мне делать с этим человеком? Должен ли Я убить его?

Люди молчали. В звенящей тишине прозвучало одинокое «Нет!». Но Андрей, мигом вычислив в людской массе кричавшего, спросил:

— Что Я должен делать?

— Отдай его под суд!

— Суд вам не поможет. Забудьте о суде. Судьи куплены этим человеком!

Толпа на миг затихла.

Люди неуверенно переглядывались.

На лице Андрея, несмотря на белые сияющие одежды, вновь появилось злобное нетерпение.

— Вы трусы! Вы боитесь перемен! Проснитесь! Люди вы или трупы?

Та самая женщина, которая возмущалась надругательством над мертвым юношей, закричала:

— Ты предлагаешь нам позволить Тебе убить Баринова, чтобы зажить счастливо! Это сумасшествие!

Андрей благодарно кивнул.

— Спасибо тебе за эту реплику. Твой ум вызывает восхищение.

Он обвел толпу глазами.

— Слушайте Меня! Вот в чем смысл хаоса.

Все мечтают о счастливой жизни, порядке и гармонии. Но еще великий Достоевский писал, что гармония покупается кровавой ценой.

Для того, чтобы искоренить несправедливость и построить Царство Добра и Света, нужны двое, что принесут себя в жертву. Один — отдаст свою жизнь ради того, чтобы другие жили счастливо. Любовь, счастье, благополучие, добро — покупаются жертвой. В жертву приносят доброго, невинного человека, который чужой всем и ненавидим всеми. На это Я не могу пойти, поэтому решил избрать в жертву подонка. Добрым и невинным человеком его назовет разве что сумасшедший, но у Баринова есть несомненное достоинство — он всем чужой. Уверен, по нему никто не прольет ни слезинки.

Вторая жертва — тот, кто приносит в жертву первого. Тот, на кого все свалят, кто примет вину на себя. Ради того, чтобы другие наслаждались счастливой жизнью в мире и согласии.

В голосе Андрея звучала мрачная ирония. Ира, каким бы чужим Он ей ни казался, на миг посочувствовала Судье. Он казался одиноким и усталым.

— Друзья Мои, вы видите, что Я преследую благие цели. Я не хочу власти. Я не желаю никому Зла. Все, чего Я жажду — справедливость.

Красивое лицо Андрея исказила печальная улыбка. Ира смотрела на это красивое лицо, испытывая гамму неясных чувств. Андрей, ощутив ее взгляд, повернул голову. И будто заглянул Ире в душу своим косящим глазом. Взгляд его был ласков. Ира, против воли, неуверенно и ободряюще улыбнулась в ответ.

Он… подмигнул ей.

— Черт возьми, что там происходит? — сквозь зубы сказал Павел.

— Там Баринов. Судья бьет его.

В голосе Инны не было ни ужаса, ни злорадства.

Быстров, округлив глаза, напряженно вглядывался в происходящее.

— Они собираются убить его! — выдохнул он.

Павел нахмурился.

Быстров, чертыхаясь, начал по рации отдавать распоряжения.

Павел и Инна с тревогой следили за развитием событий.

— Так что Мне сделать с этой мразью? — вновь обратился к толпе Андрей.

Последовала пауза. Зловещую тишину разбил очередной раскат грома — глухой, далекий и, как понимала Ира, один из последних. Черные тучи уносило к востоку.

Она вертела головой, вглядываясь в лица людей. В некоторых узнала своих соседей. С другими она здоровалась на улицах, в очередях, в автобусе.

Ее прошиб холодный пот, когда раздался первый, слегка истеричный, крик:

— Убей его!

Люди начали озираться в поисках кричавшего, но тут же с разных сторон обрушилось:

— Убей!

— Убей!

Толпа пришла в бешенство. Волна безумия шла от человека к человеку, и отдельные слабые протесты, полные смятения и ужаса, потонули в общем мощном хоре:

— УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!

Ира почти оглохла от криков.

Она не верила ушам.

«Это все потому, что Он у нас на глазах убил того парня», рассеянно подумала она. «Люди испуганы. Они устали».

Все, кто стоял с боков, перед ней и позади, подхватили: «Убей!».

Ира почувствовала, как ее сметает волна криков, и возбуждение толпы проникло в нее. Невозможно было стоять и ничего не делать. Бежать? Нет, там стена. И еще раньше ее раздавят в толпе.

Ира чувствовала острую потребность соединиться с этими людьми. Быть как они. Странное веселье охватило ее. И она закричала вместе со всеми: «Убей, убей!», даже не понимая смысла этого слова. И боль в сломанных ребрах то вспыхивала, то гасла.

— Убей! — кричал Дима высоким мальчишеским голосом. — Убей!

Андрей стоял на сцене, протянув руки к толпе. Его глаза были прикрыты, и на губах появилась хищная улыбка. Он наслаждался.

— Еще! — шептал Андрей. — Еще!

— УБЕЙ! — гремела толпа. — УБЕЙ!

— Вы слышите? — Павел повернулся к Быстрову. — Слышите, что они кричат?

— Да, — кивнул побледневший Быстров.

— С меня хватит, — Павел нащупал ручку двери. — Я должен это остановить.

Быстров схватил его за руку.

— Покровский, без самодеятельности. Сбрендили?

— Это ты сбрендил. Если собираешься сидеть здесь и бездействовать.

Павел попытался вырваться, но капитан удерживал его.

— Вернись с небес на землю. Что ты сделаешь? Они тебя растопчут.

— А что ты предлагаешь! — заорал Павел. — Ты уже проявил себя во всей красе!

Капитан стиснул зубы.

— Я в первую очередь должен думать о людях. Никто не должен пострадать.

— Кое-кто уже пострадал, — холодно бросил Павел, вырывая руку.

Быстров и Павел гневно смотрели друг на друга, и Инна не на шутку перепугалась.

Но оба повернули головы в сторону парка: стихший гул толпы заставил их сосредоточиться на происходящем.

Андрей взмахнул рукой, словно провел в воздухе невидимую черту. Крики «Убей» стихли.

Андрей подошел к Баринову, который, стоя на коленях, молился. Спереди на серых брюках расплывалось мокрое пятно.

Андрей вновь пнул его.

— Встань, мразь! Будь мужчиной в свой последний час!

Голос Ангела Смерти звучал устало. Ира, глядя на Него, вдруг осознала, что Он болен. Неизлечимо. Болезнь разъедает Его тело и рассудок. Он растерян, испуган и хочет скорее закончить.

Баринов, дрожа, поднялся на ноги. Пошатнулся. Андрей удержал его.

— Приговор объявлен. Привести в исполнение!

Из-за ледяной стены донесся искаженный громкоговорителем громовой, но неуверенный голос капитана Быстрова:

— Белкин! С тобой говорит капитан Быстров!

Все головы повернулись в сторону стены. На некоторых лицах отразилась надежда, на других — насмешка над беспомощностью властей.

Андрей, чуть развернувшись, но не выпуская из внимания Баринова, склонил голову. Прислушался. Ироничная усмешка кривила Его полные губы.

— Ну-ну, — вполголоса произнес Он. — Послушаем.

Стоявшие в первых рядах, услышав Его слова, рассмеялись.

— Парк окружен! Ты под прицелом. Сдавайся, если хочешь сохранить Себе жизнь. Тебя будут судить. Обещаю, ты получишь защиту адвоката.

— А если нет, то что? — прошептал Андрей, прикрывая глаза. Он оскалился, как загнанный в ловушку зверь, но сохранял видимость полного спокойствия.

Быстров, конечно, не мог слышать Андрея, но его следующая реплика словно отвечала Ему:

— В ином случае мы будем вынуждены открыть огонь на поражение.

На несколько секунд установилась полная тишина.

Тишину нарушил женский крик.

Пожаром вспыхнула паника, распространяясь из одного сердца в другое, как заразная болезнь.

Лед толпы раскололся и тронулся. Один, два, три человека обратились в бегство.

— Остановите их! — страшным голосом закричал Андрей.

Апостолы, орудуя кулаками и уцелевшими молотками, проталкивались через толпу, чтобы догнать дезертиров. Настроение толпы изменилось, и приспешников Судьи зажали со всех сторон. Их сдавили. Послышались крики.

Ира вертела головой, не понимая, что происходит.

Со всех сторон ее толкали, теснили, задевая сломанные ребра. Кто-то толкнул Диму, и его рука выскользнула из пальцев Иры.

— Дима! — закричала она, оборачиваясь. Но его уже не было, словно мальчик ей приснился.

Ее голову потряс удар страшной силы. Вскрикнув, девушка упала лицом вниз, ощущая, как волосы намокают от крови. Затылок охватил жар.

Люди, бежавшие из парка, устремились прямо на стену. Те, кто стоял на месте, с удивлением смотрели, как они, не замедляя бега, проскочили сквозь стену. Люди заморгали, и стена исчезла.

На миг все застыли в ужасе, в осознании масштабов обмана, которому подверглись. И ринулись прочь из парка.

В этой панике единственным сохранял спокойствие Илья Бубнов.

Уже целый час он стоял, с улыбкой идиота оглядывая толпу. Наркотик разрушал его мозг. Люди виделись ему бледными вампирами с горящими огнем красными глазами.

Под ногами людей ползали змеи, пробуя воздух раздвоенными языками. Земля дрожала, выгибалась.

Илья понял, что держит в руке какой-то предмет. Он поднял руку к глазам и, глупо мигая, посмотрел на пистолет.

Повернул голову.

Увидел Баринова.

Тот, белее снега, с ужасом смотрел на черное существо перед собой.

Хозяин стоял там, занося над головой судейский молоток.

Тело Его покрыто бурой шерстью, голову венчают козлиные рога. Вокруг головы светится огненный ореол.

Хозяин, который предал Илью, отверг, обрек на муки.

Криво улыбаясь, Илья направил пистолет на Андрея.

— Черт! — Быстров достал мобильник, приложил к уху. — Да. Капитан Быстров слушает.

Павел, обнимая Инну, смотрел, как люди бегут из парка.

Андрей на сцене поднял занес руку над головой, готовясь обрушить удар молотком на голову Баринова. Павел испытывал смешанные чувства. Одна его часть восставала против насилия. Другая — всей душой желала смерти заказчику убийства его любимой.

Он покосился на Быстрова. Тот, слушая указания начальства, побледнел:

— Что? Вы хотите, чтобы я отдал приказ?

Он выслушал ответ. Кивнул. Упавшим голосом сказал:

— Да. Хорошо.

Взял рацию. Сделав глубокий вдох, обманчиво спокойным голосом сказал:

— Открыть огонь на поражение.

— Сейчас ты умрешь, — сказал Андрей. — Ты готов, Подсудимый?

Баринов, разинув рот, заворожено смотрел вверх, на молоток, который убьет его.

В сером небе из-за края черной клокочущей тучи выглянуло солнце, бросив на землю сноп золотистых лучей.

Луч пал на лицо Баринова, отчего запылал огнем каждый волосок.

— Ну вот и все, — обреченно выдохнул Андрей. В его глазах появилось безумное выражение. — Помолись за меня в аду.

Баринов прикрыл глаза.

Андрей резко опустил молоток.

Баринов услышал свист воздуха. Сжался в ожидании удара.

Прошли секунды.

Валерий Георгиевич открыл глаза.

Андрей, склонив голову набок, странно дергаясь всем телом, спрашивал:

— Что? Что ты хочешь сказать мне?

— С кем ты говоришь? — хриплым голосом спросил Баринов.

Послышался тонкий писк, и выпущенная засевшим на крыше супермаркета снайпером пуля прошила запястье Андрея. Кровь дождем брызнула на лицо Баринова.

Рука Андрея разжалась, молоток со стуком упал на бетонный пол.

Андрей недоуменно смотрел на рваную дыру в запястье, из которой, как из черного рта, хлестала темная кровь.

Он почувствовал, как кто-то ударил его кулаком в грудь — так, что Он, размахивая руками, развернулся корпусом, остановился на краю эстрады, лицом к Баринову, спиной к парку. Пятки его висели в воздухе. Подняв руки, чтобы удержать равновесие, Андрей подозрительно уставился на Баринова.

— Это ты ударил меня? — спросил Он.

Баринов, бледнея, покачал головой и указал на грудь Андрея.

Андрей опустил глаза.

На белом балахоне расплывалось кровавое пятно.

Пятно начало исчезать вместе с Его собственной грудью, эстрадой, парком, всем миром. Андрей, взмахнув руками, свалился со сцены. Он лежал и смотрел в небо.

Небо полностью очистилось от сепсиса черных туч, и яркое летнее солнце сияло в синей глубине.

Андрей улыбнулся, когда солнечный луч ласково коснулся Его щеки. Люди вокруг бегали, крича, но Андрей ничего не замечал, кроме бескрайнего купола неба.

«Вот и закончилась Моя борьба», отстраненно подумал Он. Бесконечное облегчение проникло в Его душу.

«Боже, как все нелепо. Я хотел совсем не так».

Павел вылез из машины. Хромая, побрел к парку.

— Павел!

Он оглянулся. Инна, выскочив из машины, подбежала к нему. Павел молча взял ее за руку.

В парк со всех сторон сбегались люди в камуфляже и черных масках. Они отлавливали в окрестностях парка апостолов. Слышались зычные приказы: «Стоять, или буду стрелять! Руки за голову! На землю, сука! Мордой в землю!» Откуда-то из глубин ада явились телевизионщики с камерами и микрофонами. Усталые, удрученные, плачущие люди разбредались по улицам. Некоторые, плача от счастья, обнимались, жадно осматривали друг друга, целовались. В небе сияло солнце.

Павел и Инна ходили по парку, с тревогой разглядывая мертвые тела в лужах крови.

Павел вдруг остановился, схватившись за голову. Против воли издал мучительный стон.

— Паша? — Инна схватила его за руку, вгляделась в его лицо. — Что с тобой?

— Нет, ничего, — он через силу улыбнулся.

— Павел!

Оба повернули головы. Прижимая ладонь к левому боку, к ним ковыляла Ира. Лицо испачкано, грязные волосы слиплись от крови.

Тяжело дыша, она приблизилась.

— Где тебя носило? Ты пропустил самое интересное.

— Как ты? — спросил Павел, обнимая ее.

Ира устало рассмеялась.

— Получше многих, — она тронула затылок, зашипела от боли. — Кажется, меня чем-то стукнули.

— Сейчас приедет «скорая помощь», — Инна покосилась на трупы, с трудом отвела взгляд. Погладила Иру по руке. — Тебя отвезут в больницу.

— Нет, мне нужно домой, увидеть сына, — Ира странно взглянула на Инну. — Значит, Судья лгал?

— О чем ты?

— Он сказал, тебя убили. Люди Баринова.

Павел и Инна переглянулись.

— Да, — проговорил Павел. — Покушение было. Это долгая история. Я потом расскажу.

Ира недоуменно смотрела на них обоих. Инна смотрела под ноги. Павел, глядя Ире в глаза, покачал головой.

Тут он увидел маленькую фигурку, одиноко стоявшую посреди парка.

— Дима!

Мальчик обернулся, увидел Павла. Приблизился.

— Как дела? — Павел положил ладонь ему на плечо.

— Я? — Дима криво усмехнулся. — Хорошо. Лучше, чем они.

Он указал пальцем на мертвые тела.

Быстров медленно направлялся к эстраде. Баринов уже оправился от шока. Весь в брызгах крови, обсыпанный белым порошком, он с очаровательной улыбкой отвечал на вопросы журналистов.

Быстров протолкнулся к нему, бормоча: «Извините. Простите».

Баринов, увидев капитана, сделал шаг навстречу. Круглая физиономия расплылась в радушной улыбке.

— А, это вы, капитан! Поздравляю, вы отлично провели операцию. Я вас не забуду. Надеюсь, мы станем друзьями?

Маленький человечек, с той же застывшей улыбкой, протянул капитану руку, не сомневаясь, что тот пожмет ее.

Быстров повернул голову. Оператор, сощурив один глаз, направлял камеру на главного нувориша города и простого капитана милиции.

Оператор показал ему указательный и большой пальцы, сложенные буквой «О» — «Все отлично, парень! Ты в кадре! Давай, сделай сюжет недели!»

Быстров посмотрел на протянутую ладонь Баринова, заглянул в глаза. Вопреки жесту дружелюбия и широкой улыбке, эти хитрые глазки скрывали презрение и наглое превосходство. «Ну давай, ничтожество! Знаешь, сколько я повидал таких, как ты? Сейчас начнешь заискивать, лизать мне зад!»

Шли секунды. Быстров, не шевелясь, молча смотрел на Валерия Георгиевича.

Улыбка бизнесмена поблекла.

Баринов отступил на шаг.

— Нет, — сказал Быстров, играя желваками. — Друзьями мы не будем. Надеюсь, мы станем врагами. А это, гнида, тебе за Точилина и его семью.

Наклонившись к коротышке, капитан плюнул ему в лицо.

Оператор на миг опешил, но профессионализм вернул ему самообладание. Он крупным планом снял красное от гнева, растерянное лицо Баринова со сползающим по переносице жирным плевком.

В бессильной злобе бормоча проклятия, Баринов достал платок и утер лицо. Быстров, криво усмехнувшись, кивнул.

— Еще увидимся.

Протолкнувшись через толпу журналистов, направился к месту, где умирал Андрей Белкин.

За его спиной Баринов, вновь широко улыбаясь, поднял руку.

— Все в порядке, господа! Не обращайте внимания! Мой адвокат с этим разберется!

Лежа на земле, Белкин конвульсивно дергал ногой. Его голова моталась из стороны в сторону. Белое одеяние на груди и животе насквозь пропиталось кровью. На хищных губах застыла торжествующая улыбка.

Павел и Инна, держась за руки, молча смотрели, как умирает Судья. В глазах Инны Быстров увидел сострадание. Павел сурово хмурился.

Он повернул голову, встретил взгляд капитана.

— Помните, что я сказал, капитан. Он — не самая опасная персона в этом городе.

Быстров кивнул. Оба покосились на Баринова, который с пафосом рассказывал журналистам о том, что произошло в парке в День Города.

Быстров, опустившись на одно колено, склонился над Белкиным:

— Господин Белкин, вы обвиняетесь в предумышленном убийстве Вадима Нестерова, а также в иных серийных убийствах, совершенных в городе Высокие Холмы за последний год. Вы имеете право…

Он осекся. Лицо Андрея исказилось от мучительного усилия. Он чуть приподнялся и открыл рот, намереваясь, очевидно, сообщить что-то личное и важное. Но выдавил лишь хриплый булькающий звук. На губах вздулся кровяной купол и тут же лопнул, оросив подбородок Андрея темно-красными каплями.

Голова его бессильно опустилась на землю.

Павел, оттолкнув Быстрова, опустился на землю, склонился к самому лицу умирающего.

— Что ты хочешь сказать? Говори скорее, я слушаю.

Андрей, собрав остатки сил, слабо шевельнул губами. Кроме Павла, никто не расслышал ни звука.

«Айлатан», прошептал Андрей.

И замер с застывшей на окровавленных губах блаженной улыбкой. В глазах отражалось голубое небо.

Павел поднялся, серьезно глядя на мертвеца.

— Отмучился…

— Что Он сказал? — спросил Быстров.

Павел покачал головой.

Подошли с носилками люди в белых халатах. Медбрат взял руку Андрея, прощупал пульс. Поднял веко, посветил фонариком.

— Мертв. Ваня, давай его погрузим.

Павел обнял Инну, устало улыбнулся.

— Пойдем домой? — предложила она.

— Читаешь мои мысли, — сказал он.

И поцеловал ее.

Некоторое время они стояли, глядя, как тело Андрея накрывают простыней, поднимают носилки и погружают труп в салон «скорой помощи». Они не заметили, как Быстров покинул их.

Тот, пройдя несколько шагов в сторону аллеи, неожиданно свернул к эстраде.

Взошел на сцену. На бетонном покрытии лежал деревянный молоток Судьи, потемневший и разбухший от впитавшейся в дерево крови. Круглая головка во вмятинах от многочисленных ударов по кости. Молоток давно должен бы расколоться, но от него отлетело лишь несколько маленьких щепочек.

Быстров, руки в карманах, несколько минут пустым взглядом смотрел на молоток. Парк, вой сирен «скорой помощи», люди вокруг, яркое солнце в голубом небе — все исчезло, остался только молоток.

Быстров огляделся. Павел и Инна, поддерживая друг друга, шли к поджидавшему у бордюра такси. Чернухин у машины разговаривал с одним из молодцев. Двое омоновцев, заковав Илью Бубнова в наручники, вели его к машине. Илья трясся и жалобным дрожащим голосом умолял дать ему дозу, одну, всего одну, последнюю…

Быстров нагнулся, поднял молоток и, пока никто не видит, сунул за пазуху, прикрыв голубой форменной рубашкой. Головка молотка слегка выпирала под рубашкой, но Быстров инстинктивно ощущал, что никто не заметит. Молоток зрим лишь для тех, кто создан для него. Быстров чувствовал: он — создан.

Они с Чернухиным курили у машины, шутили, смеялись. Чернухин ничего не заметил. К капитану подходили разные люди, поздравляли с победой, хлопали по плечу, жали руку — и никто не спросил: «Слушай, а что это у тебя там под рубашкой?»

Глава 47. «И восходит солнце…»

Павел, сидя на постели, смотрел на спящую Инну. Он пытался разобраться в том, что чувствует к ней.

Павел протянул руку, неловко поправил одеяло. Инна чуть слышно простонала во сне.

Я спас ее. Я вытащил эту девушку с того света. И теперь меня мучает тот же вопрос, что и прежде: зачем? Теперь, когда она рядом, цела и невредима, мне хочется, чтобы Инны не было. Что за нелепое свойство человеческого сердца! Мы всей душой жаждем вернуть утраченное, и как только получаем то, что хотим, уже мечтаем от него избавиться.

Я же знаю, что люблю эту несчастную. Но люблю ли я ее? Что я знаю о ней? Я не знаю, что Инна обо мне думает. Не знаю, чего хочет.

На миг Павла охватил страх, что Инна может умереть во сне. Он протянул руку, чтобы потрясти ее за плечо, закричать: «Инна, проснись! Тебя нельзя спать!» Но вовремя остановился. Страх заставляет делать глупости.

Он встал, прошелся по комнатам, где царили темнота и тишина. Вот оно — счастье. Ничего мне не надо, кроме мрака и безмолвия.

Сколько мы уже с Инной? Почти год. И все так же, как в первую встречу. Ничего не изменилось. Я думал, ребенок что-то изменит. Но ребенок ничего не изменил. Значит, никакой любви нет. Нет слияния душ или чего-то в этом роде. Я целовал Инну. Я разговаривал с Инной. Я спал с Инной. Черт возьми, я спас ее от смерти, я был в ней! И все равно остался ей чужим. Каждый из нас одинок, и любая связь между людьми — иллюзия. Ни горе, ни радость их не объединяют. Они приходят на миг, чтобы уйти навсегда.

В зале он остановился, схватившись за голову. Резкая боль билась под стенками черепа. Павел открыл глаза и увидел в воздухе пятна — красные, желтые, черные. Пятна корчились в темноте, как языки адского пламени. Павел не чувствовал страха. С любопытством ребенка он любовался живыми пятнами. Спустя минуту боль прекратилась, и пятна исчезли.

Вспыхнул свет. Инна молча прошла мимо Павла, встала у окна.

Павел хотел подойти к ней, обнять, сказать что-нибудь ласковое. Но понял, что не может. Так странно видеть ее живой и мертвой одновременно. Этот холодеющий труп с остекленевшими глазами, истекающий кровью, сейчас стоит у окна, спрятавшись под оболочкой молодой, красивой, живой девушки.

— Здесь холодно, — сказала Инна, глядя в окно. — И темно. Здесь всегда так?

Павел сел на диван. Нахмурился.

— Нет. Иногда здесь светит солнышко, и бывает довольно-таки тепло.

Он потер лоб.

— Ты вспомнишь, — сказал он, убеждая не столько ее, сколько самого себя. — Со временем ты все вспомнишь.

Инна вдруг рассмеялась — нервно, истерично.

— Что?

Она повернулась к Павлу. Павел увидел на лице Инны знакомую фальшивую улыбку.

— Знаешь, сегодня за ужином я вдруг поняла — у еды нет вкуса. Вообще нет. Нам только кажется, что пища имеет вкус. Но мы просто сами его придумываем.

Инна вновь захохотала. Ее лицо вдруг исказилось мучительной гримасой. Схватившись за живот, Инна побежала в ванную. Павел слушал, как ее рвет, и не знал, плакать или смеяться.

Девушка вернулась, утирая рот белым платком.

— Никогда не думала, что блевать так приятно. Значит, у нас есть будущее.

— Да, — сказал Павел. — Этим можно утешаться, правда?

Глава 48. После бала

В несчастливом городе Высокие Холмы трагическое лето сменила сумрачная осень, и вместе с запахом гниющих листьев и надежд принесла во чреве эмбрионы новых событий.

Сентябрь порадовал нас двумя статьями в газете. Обе касались мертвеца.

Первая говорила о том, что труп Андрея Белкина, совершившего несколько серийных убийств в городе высокие Холмы, до сих пор не захоронен и находится в морге. Более того: врачи, медсестры и патологоанатомы утверждают, что труп Белкина обладает неизвестными науке свойствами.

«В это трудно поверить, но труп не гниет. Он просто холодный, как кусок льда. Белкин не двигается, не дышит, пульса нет, сердцебиение не прощупывается, обмен веществ прекратился. Он как живой, но он мертв».

Другая статья появилась в следующем номере и сообщала, что труп ночью похитили. Наружный замок на двери сломан, тело исчезло. Высказывалось предположение, что похищение совершили последователи Судьи — так называемые «апостолы справедливости» — для захоронения в засекреченном «святом» месте и религиозного поклонения. Майор милиции Быстров отказался дать какие-либо комментарии по этому поводу.

В октябре случилось два события, о которых в газетах не написали, так как они никого не интересовали.

Илья Бубнов повесился на простыне в тюремной камере.

И Инна Нестерова потеряла ребенка.

Они с Павлом гуляли по обледенелым улицам. Инна поскользнулась, и Павел не смог удержать ее, так как в тот момент полез в карман за сигаретами.

Инна упала, хлопнувшись спиной об лед. Павел поспешил помочь ей встать. Но Инна со смехом велела ему не волноваться. И тут же почувствовала — отошли воды. Павел поскорее отвез ее в больницу, где Инна около суток мучительно рожала, как ей уже сообщили врачи, мертвого ребенка.

Забирая Инну домой, Павел сказал, что все будет хорошо, и что у них будет еще один шанс. Но Инна чувствовала: Павел отдаляется.

Время подтвердило ее правоту. Произошла бурная ссора, едва не перешедшая в поножовщину. Ссора из-за мертвого ребенка. Павел прекрасно помнил, как Инна засмеялась, ударившись об лед.

— Ты хотела этого, — сказал он. — Специально подстроила.

— Это вообще не твой ребенок, — сказала Инна, отворачиваясь, чтобы Павел не увидел слез обиды в ее глазах. — Это был ребенок Ильи.

Павел, страшно побагровев, обложил Инну матом и выскочил, хлопнув дверью.

Девушка плакала на кухне, вспоминая жестокие слова, которые ранили ее в самое сердце. Именно потому, что отчасти были правдой. Инна подсознательно боялась рожать. Боялась будущего. Жизни.

В ноябре Баринова вызвали в суд по обвинении в убийстве Александра, Марии и Андрея Точилиных, в торговле наркотиками и оружием. Быстров собирался помогать следствию, но дело отдали следователю областной прокуратуры, которого Быстров даже в глаза не видел. На него неожиданно повесили кучу «глухарей». Звание майора никак не помогло ему. Быстров не смог ничего извлечь из своей победы в «деле Судьи», которая далась ему ценой жизни друга, испорченной репутации и нескольких трупов.

Он оказался в шкуре Точилина. В коридорах отделения Быстров ловил враждебные взгляды. Многие из тех, кого он считал друзьями, не подавали ему руки. Вообще старались не смотреть в его сторону. Когда он выходил с сигаретой, с крыльца испарялись все курильщики.

Быстров, конечно же, был к этому не готов. Что же это такое? — думал он. Пока ты делаешь как все, не высовываешься и поддерживаешь всеобщую ложь, ты всем друг, тебя все любят и целуют ручку. Но стоит хотя бы попытаться докопаться до правды — и ты всем враг, тебя ненавидят, плюют тебе в лицо и мечтают стереть с лица земли.

Чернухин, слегка напуганный странным рвением Быстрова, только подливал масла в огонь.

— Вова, брось ты. Бесполезно. Барина не сломать. Точилин не смог, а ты сможешь?

— Точилину было что терять. А мне терять нечего… кроме жизни.

— Ну да. Пристрелят тебя, как собаку, в какой-нибудь подворотне, и ничего не изменится. Отделение лишится отличного сотрудника. А я — друга. Кому будет лучше? Никому.

Быстров открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент открылась дверь, и его вызвали к начальнику.

Путь по враждебному коридору показался Быстрову бесконечным.

Вот я, майор милиции. А почему я майор? Только потому, что пятнадцать лет изо дня в день исправно просиживал штаны в кабинете. Нет, конечно, я многое делал, раскрывал дела, даже рисковал жизнью. Только горькая правда в том, что я раскрыл только те дела, которые мне милостиво разрешили раскрыть. Дела, раскрытие которых не способно изменить такое удобное для всех положение вещей. А если бы, как Точилин, пытался мутить воду? Дослужился бы? Скорее всего, меня и на свете бы не было.

Полковник, спиной к двери, поливал из кувшина цветы на подоконнике.

— Вызывали, Сергей Игнатьевич? — с волнением спросил Быстров, по старой привычке боясь неизвестно какой напасти.

Полковник обернулся.

— А, майор! — уж как-то слишком радостно воскликнул он. — Вызывал, вызывал. Хотя, почему вызывал? Пригласили. Садись, подожди, я щас. Цветочки полью только.

Быстров сел за длинный стол. Услышал собственный неестественный голос:

— Про Баринова есть новости?

Спина полковника вздрогнула. Рука с кувшином на миг замерла.

— Об этом я и хотел с тобой поговорить.

Покончив с цветами, полковник достал чашки, разлил чай, положил на стол перед Бариновым плитку шоколада.

— Угощайся, майор! Не в службу, а в дружбу.

Опешивший Быстров бездумно отломил от шоколадки, глотнул чаю. Полковник, отодвинув стул, пристроился рядом с Быстровым.

— Вкусно?

Быстров, глядя на добродушное лицо полковника, нахмурился:

— О чем вы хотели поговорить?

Улыбка полковника поблекла.

Но тут же вернулась, хотя во взгляде появилась сталь.

— Слушай, Вова, ты парень умный…

— Такой же, как все.

— Я с тобой просто как мужик с мужиком поговорить хочу. Ты пей чаек, пей.

Быстров, поневоле съеживаясь под пристальным, удушающее дружелюбным взглядом начальника, послушно сделал глоток.

— С Бариновым все очень сложно. И, скажу честно, я не хочу, чтобы ты лез в это дело.

Рука с чашкой зависла у рта.

— Почему?

Полковник, придвинувшись, понизил голос:

— Ну ты же умный мужик. Ты Баринову в рожу плюнул?

Быстров отставил чашку.

— Если вы об этом, я готов понести…

— Да нет, нет, — полковник покосился на дверь. — Давай откровенно. Чего ты дергаешься? Думаешь, ты чего-то добьешься? Нет. Ни ты, ни я. Зачем тебе лишние проблемы? Ты майора получил? Получил. Чего тебе еще?

Быстров открыл рот, собираясь сказать что-то высокое и красивое о справедливости, о долге перед убитым другом. Но не смог выдавить ни звука. Во-первых, это прозвучало бы глупо, и он выставил бы себя на посмешище. Во-вторых, голос полковника, прямой дружелюбный взгляд загипнотизировали его. Убитый Точилин и его семья вдруг стали чем-то далеким, ничего не значащим…

— Я ведь о тебе забочусь, — не отставал полковник. — Зачем ты судьбу себе ломаешь?

Быстров потер переносицу, тихим голосом сказал:

— О своей судьбе я как-нибудь сам позабочусь.

Лицо полковника на миг исказилось злобой. Но он тут же овладел собой. И заворковал:

— Дело касается не только тебя, Вова. Ты и меня подставляешь, и Чернухина. Зачем воду мутишь? Ты же не добьешься ни хрена. Только все отделение говном измажешь.

Быстров молчал. Его охватила странная слабость. Он не хотел спорить. Он вдруг понял, что очень устал и хочет спать…

Полковник оживился.

— Слушай, а чего мы чай лакаем, как мальчишки? Может, водочки?

— Я на службе, — глухо ответил Быстров, не глядя ему в глаза. — И не пью.

Полковник на миг опешил. Потом рассмеялся.

— Вот молодец! Настоящий майор! — он хлопнул Быстрова по плечу. — А я проверял, проверял! Ха-ха! Так держать!

Он встал, начал убирать со стола, показывая, что разговор окончен.

— Ну так что? Мы договорились?

Быстров машинально кивнул.

«Гнида. Провел как лоха. По нотам разыграл».

Он встал.

— У вас все ко мне? — сухо сказал Быстров, пытаясь хоть как-то сохранить лицо. — Я пойду. Дел по горло.

— Иди-иди, — полковник, отвернувшись, вернулся к цветам.

Быстров взялся за ручку двери. Вздрогнул, когда полковник небрежным тоном спросил:

— Да, ты в воскресенье свободен?

— А что?

— Я на рыбалку собираюсь. Люблю рыбачить. Приглашаю. Посидим на природе, водочки тяпнем.

Быстров, не оборачиваясь, спросил:

— Втроем с Бариновым?

— Что? — полковник обернулся. Улыбка начала таять. — Ты что-то сказал?

Покачав головой, Быстров вышел.

Путь по коридору в свой кабинет был еще хуже, чем путь в кабинет полковника. Быстрову хотелось вырвать. Черт! Как он меня… А я-то! Мальчик пятилетний. И шоколадку зачем-то взял. Мы с ним теперь как братья родные. Точилин бы эту шоколадину запихал ублюдку в жопу.

Чернухин, медленно поднимаясь из-за стола, изумленно смотрел на Быстрова.

— Вова, что с тобой? На тебе лица нет. Что сказал начальник? Утрясли дело?

Быстров схватил его за лацканы пиджака. Прижал к стене.

— Отвечай, гнида, ты тоже с ним заодно?

— Да ты спятил! — Чернухин, оттолкнув Быстрова, одернул пиджак. — Какой бес в тебя вселился?

— Ты не ответил.

Чернухин, вздернув подбородок, холодно взглянул на майора.

— Понятия не имею, о чем ты.

Быстров молча смотрел ему в глаза. Чернухин попытался улыбнуться.

— Вова, дружище, ты чего? Давай все забудем, — он протянул ладонь. — Мир?

Под суровым взглядом Быстрова улыбка Чернухина съежилась, превращаясь в звериный оскал.

— Как ты мог? — убитым голосом спросил Быстров. — Мы же с тобой вместе со школьной скамьи. С тобой и с Сашей. Как ты мог предать… дружбу?

Чернухин, не видя больше нужды скрываться, с откровенной неприязнью посмотрел на него.

— Как я мог? Да никак. Как все, так и я. Дружба дружбой, а служба службой. В этой жизни надо как-то вертеться. У меня, в отличие от тебя, жена и дочь. И отец парализованный, под себя ходит, мычит как бык. Точилу грохнули, а мне что прикажешь? Вместе с ним под землю лечь? Тебе мозги запудрил. Кто его просил воду мутить? Теперь ты начал вонять не по делу. И с тобой то же самое будет.

Быстров скривился. Направился к двери. Услышал за спиной презрительный голос теперь уже бывшего друга:

— Идиот! Куда ты суешься? Точилин хоть мужиком был, а ты сопля! Думаешь, ты можешь что-то изменить? Система есть система. Как было, так и будет. Даже если Баринов сядет, что с того? На его место придет такой же!

Быстров вышел, хлопнув дверью.

Он курил на парадном крыльце, переполненный гневом, за которым скрывалось отчаяние. Черт бы побрал их всех! Шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на сволочь. Но тошно от другого. Все эти ублюдки, с точки зрения общества, живут правильно. У них — деньги, успех, власть. И для всех они — «хорошие люди». Тогда как он — честный идеалист — для других не более чем наивный дурачок. Ничего у него нет, никогда не было и не будет. Он слишком слаб, чтобы бороться, и слишком глуп, чтобы поудобнее устроиться в жизни. То, что он успешно провел операцию по ликвидации Белкина — счастливое стечение обстоятельств, не более того. Его личной заслуги в этом практически нет.

Из парадной вышел Чернухин. Увидев Быстрова, поскорее отвернулся. Пройдя двадцать шагов вдоль здания, скрылся за углом, направляясь к автостоянке.

Отбросив сигарету, Быстров последовал за ним.

Осторожно выглянул из-за угла.

У черного лимузина стояли Чернухин, полковник и Баринов в черных очках и темном шерстяном пальто. Они о чем-то переговаривались, и иногда пустую автостоянку оглашал их общий смех.

Говорили десять минут, ни от кого не скрываясь, и даже успели покурить — Чернухин с полковником — сигареты, Баринов — жирную вонючую сигару.

В конце беседы партнеры обменялись рукопожатием. Баринов передал Чернухину что-то — металл холодно блеснул в лучах слабого осеннего солнца. Быстров, напрягая зрение, разглядел ключи с брелоком.

Чернухин с полковником распрощались. Полковник направился к зданию отделения. Чернухин подошел к новенькому, бутылочного цвета «БМВ». Открыл дверцу, сел за руль. Любовно погладил рулевое колесо.

Словно почувствовав чей-то взгляд, вскинул голову. Глаза нервно шарили взглядом по автостоянке.

Быстров отпрянул за угол. Прижался спиной к стене. Сердце судорожно билось в груди.

В кабинете Быстров сразу направился к сейфу. В голове билась настойчивая мысль.

Он открыл сейф.

Молоток удобно лег в руку. Быстров сглотнул тошноту, глядя на въевшиеся в дерево пятна крови.

Он чувствовал, как в пальцы, сжавшие рукоятку молотка, проникает и перетекает в сердце холод. Не физической — духовной природы, он заполнял внутренности, убивая все мысли и чувства, кроме ощущения своей несокрушимой правоты.

Быстров выпрямил спину, расправил плечи. Взгляд стал жестким и холодным. Губы тронула недобрая улыбка, отчего лицо обрело угрюмое выражение.

Майор чувствовал, как молоток подчиняет его себе. Он был тяжелым, кажется, весил тонну. Тяжело было иметь его у себя, просто держать в руке. Тяжело и сладостно. Нужна стальная воля, чтобы не сломаться под тяжкой ношей молотка. Только сильный человек сможет владеть орудием справедливости. Слабый — погибнет. Молоток будет владеть им.

Этот атрибут власти иссохших в склепах правителей уже многие тысячелетия странствует по свету, переходя из рук в руки. Он ищет Хозяина — того, кому молоток предназначен с начала времен, кто одолеет его великую силу. Скольких ослепленных гордыней безумцев молоток погубил, лишив силы в самый ответственный момент? Они не были достойны. Не были сильными — лишь мнили себя таковыми.

Открылась дверь, и дежурный деликатно кашлянул. Быстров с той же змеиной улыбкой повернулся к двери. Молоток он держал у груди. Дежурный его не увидел.

— Зимина привезли. Вас просят пройти в кабинет.

— Хорошо, — Быстров кивнул. — Я сейчас.

Дежурный удалился. Во время обмена репликами Быстров кое-что узрел. Дежурный, прознав, что его девушка беременна, столкнул ее с эскалатора, чтобы спровоцировать выкидыш.

Его улыбка стала шире. Он с любовью смотрел на молоток.

Вошел Чернухин.

— Ты все еще здесь, — он скривился. — А я думал, ты уже помчался к Баринову с ордером на арест.

— Знаешь, — сказал Быстров с оживленной улыбкой. — Я тут подумал, и решил, что ты прав. Прав во всем. Я действительно лезу не в свое дело.

Он приблизился к Чернухину. Тот отступил на шаг. На лице читалось сомнение.

— Я всегда знал, ты умный мужик, — Чернухин настороженно улыбнулся, пристально глядя на Быстрова. — Значит, все в порядке?

— Более чем, — Быстров хлопнул Чернухина по плечу. — Давай после работы закатимся ко мне. Пропустим по маленькой. Что скажешь?

Чернухин рассмеялся.

— Это по-нашему!

Он подошел к столу, начал собирать бумаги.

Быстров остановился у Чернухина за спиной, глядя прямо на крепкий затылок. Сердце сковал космический холод.

«Ну вот и все», подумал он, поднимая молоток над головой — тот вдруг отяжелел, и Быстрову казалось, это молоток поднимает его руку.

Чернухин взял со стола документ, начал читать, шевеля губами. Поскреб пальцами заросшую щетиной левую щеку.

«Давай», думал Быстров, разглядывая красные пятна на шее Чернухина — раздражение после бритья. «Кончай его».

В его голове раздался страшный вопль, и майор обрушил молоток на голову Чернухина.

Чернухин обернулся. Округлил глаза.

— Вова? Ты чего такой бледный?

Быстров, с отчаянием глядя на него, опустил молоток. Каждая мышца его тела нервно дрожала. Холод в груди исчез, и потоком хлынули в сердце раскаяние, ужас от того, что он чуть было не совершил.

— Ничего, — Быстров тронул лоб. — Худо мне.

— У меня аспирин есть. Дать?

— Нет. Спасибо.

Быстров, обогнув здание, направился к трем мусорным контейнерам.

Один из контейнеров был пуст. Быстров разжал пальцы, и молоток со стуком упал на дно.

Завтра атрибут уже будет погребен под ворохом пивных бутылок, кусков битого стекла, пакетов с объедками из «Макдональдса», досок и женских сапог. Послезавтра приедет мусоровоз, и молоток окажется на городской свалке. Какой-нибудь бомж найдет его… может, через неделю, а может, через сто лет. Что тогда? В этом новом мире, который сейчас невозможно вообразить, появится новый Судья.

Не разумнее ли уничтожить молоток сейчас? Разрубить топором на мелкие щепочки? Быстров понял, что не хочет. Не может причинить ему вред. В конце концов, он слишком мелкая персона, чтобы решать проблемы вселенского значения.

Зимин, набычившись, сидел в наручниках за столом для допросов. С другой стороны стола сидел усталый следователь, измученный бессонной ночью. Быстров кивнул ему.

Следователь, поднявшись, вышел, оставив на столе папку с делом Зимина. Быстров мысленно пожелал ему выспаться.

Он подошел к столу, бегло просмотрел материалы. Зимин засопел.

— Ну че, начальник? Пришел по мою душу?

— Обязательно. Это моя работа.

— А не боишься? За мной большие люди стоят. Ты Серегу Беса знаешь?

— Да, к сожалению.

Быстров подошел к окну. Сложил руки на груди. Глядя на родной город, погрязший во грехе, тихо сказал:

— Тебе лучше написать чистосердечное, Зимин. Так будет лучше для всех. Признайся, что ты выгнал порядочную женщину из собственной квартиры, а ее маленькую дочь подвесил за ноги к потолку. Тогда тебе срежут срок, и у тебя появится шанс. Шанс зажить по-новому. Тебя ждет новая жизнь… — он на миг задумался. На губах появилась печальная улыбка. Быстров тряхнул головой.

— Новая жизнь… Да, так и будет, — он сглотнул. — Я уверен.

Глава 49. Путь вниз

В декабре отца Вити Королева застрелили в собственной машине. Рядом с телом на сиденье лежал деревянный молоток.

Об этом говорили некоторое время, но быстро забыли. В город ворвалась зима — ужасающая русская зима, не знающая жалости. Жестокая вьюга укрыла Высокие Холмы белым саваном, поднимая в воздух столбы снега. Дороги сковало льдом. Люди старались не выходить из дома, но даже там их настигал невыносимый холод — в бедных районах часто отключали отопление, а многие котельные были закрыты.

Снег укрыл следы преступлений. Зима похоронила своих мертвецов.

Когда вернулась зеленая весна, снег растаял, как и страшные воспоминания. Забылось то, что произошло в парке в прошлом году.

Инна с Павлом часто навещали Иру. У нее жизнь шла своим чередом. Андрюша уже ползал по гостиной, издавая радостные гукающие звуки.

В апреле Инна и Павел пришли на могилу Ильи. Инна снова была беременна.

Вероника пустым взглядом смотрела на надгробную плиту. Из-за спрятанных под черный платок волос и морщин у глаз она выглядела старой.

— Здравствуй, — тихо сказала Инна, вставая рядом с ней.

Ника повернула голову — странное безжизненное движение живого мертвеца. Равнодушно оглядела Инну с головы до ног. Взгляд на секунду остановился на выпуклости живота под платьем.

— Какого черта ты здесь? — холодно сказала Ника. — Ты не имеешь никакого права приходить на его могилу.

— Я пришла, потому что любила его.

Ника криво усмехнулась.

— Уж не думаешь ли ты, что Ильюша тебя любил? Не обольщайся. Ты для него была просто шлюхой! Знаешь, как он называл тебя за глаза? «Сука ебанутая»!

Инна с жалостью смотрела на соперницу.

Лицо Ники исказилось.

— Он не любил тебя! Он тебя пре-зи-рал! Он любил только меня, меня!

Вероника, выплюнув эти слова, надеялась увидеть на лице Инны обиду или гнев. Инна, спокойно глядя ей в глаза, сказала:

— Ты не хуже меня знаешь, что Илья не любил ни одну из нас.

Ника побелела. Поджав губы, влепила Инне пощечину.

Инна, схватившись за щеку, с болью и сожалением смотрела на Нику.

— Бедняжка…

Она наклонилась, чтобы положить на могилу три белые розы. Ника вырвала у нее цветы, сломала стебли, отшвырнула букет в сторону.

— Убирайся! Тебя сюда никто не звал!

Она безумным взглядом смотрела на Инну. Та подошла, взяла Нику за руку.

— Ты шипами поранилась. У тебя кровь, видишь?

Ника оттолкнула ее.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! — прокричала девушка. Рыдая, пошла прочь.

Павел, который на протяжении всей пьесы стоял в стороне с сигаретой, подошел к Инне. Затянулся, выдохнул дым и изрек:

— Сумасшедший дом.

Он увидел в глазах Инны слезы. Положил ладонь ей на плечо.

— Забудь все, что эта дура здесь наговорила. Она не в себе. Тебе сейчас нельзя волноваться.

— Нет, нет, — сказала Инна, шмыгая носом. — Просто… это все так ужасно. Бедный Илья! Бедная Ника!

Лицо Павла окаменело. Он убрал руку.

— Ах, вот оно что. Жалко этого мерзавца?

Инна с недоумением смотрела на него. Павел отбросил сигарету.

— Я сдохну, ты слезинки не прольешь.

Отвернувшись, Павел пошел прочь по грязи, смешанной с талым снегом.

Инна догнала его.

— Постой! Куда ты?

— Я? Домой. Тошно смотреть на тебя.

— Боже, Павел, как можно быть таким черствым? Ты думаешь только о себе!

— А о ком я должен думать?

— Обо мне хотя бы! Я…

Инна осеклась. Павел упал на колени, сжав голову ладонями.

— Паша… что…

Он страшно закричал — так, что птицы испуганной стаей слетели с кладбищенских деревьев. Упал на спину и снова закричал, извиваясь в конвульсиях. Его ноги били по земле.

— «Скорую»! — закричала Инна, забыв о том, что на кладбище, кроме них, никого. — Скорее врача!

Инна сидела в коридоре больницы, глядя на собственные побелевшие пальцы, стиснувшие коленки. Боже, только этих волнений мне не хватало. Кончится это когда-нибудь?

Павел, слабо улыбаясь, вышел из врачебного кабинета. Девушка поднялась ему навстречу.

— Ну, что сказал врач?

— Все в порядке, — Павел попытался обнять ее. Инна отстранилась.

— В порядке?

— Дома поговорим.

К ним подошел врач — высокий лысый мужчина в круглых очках.

— Больному нужно ехать домой, — весело, как на детском утреннике, объявил он. — Больному нужен отдых.

Врач излучал позитив, но Инну охватил ужас. Его веселье выглядело насквозь фальшивым.

Врач взглянул на нее.

— Вы родственница?

— Невеста.

— Зайдите ко мне. Нам надо поговорить.

Что-то промелькнуло в его глазах. Или просто свет блеснул в стеклах очков? Инна нерешительно взглянула на Павла. Тот кивнул.

— Я поеду домой. Когда ты приедешь, обед будет уже готов.

На ослабевших от страха ногах Инна последовала за врачом. Села на стул. Врач, сняв очки, посмотрел ей в глаза. Наигранное веселье исчезло. На Инну смотрели настоящие глаза врача — суровые, холодные, видевшие смерть стольких хороших людей, что их трупами можно наполнить Зимний дворец. Эти глаза видели слезы их близких, отчаяние, безнадежность, покорность судьбе и готовность к неравной борьбе. Эти глаза видели, как подонки здоровыми и полными сил вставали с больничной койки, чтобы продолжать уничтожать мир.

То были глаза самой Смерти. Их взгляд скальпелем резал в самое сердце.

И эти глаза смотрели на нее.

— У вашего жениха опухоль мозга.

Инна молча смотрела на него, не в силах сказать ни слова. Наконец, еле слышно спросила:

— Что же делать?

— Нужна операция. Но даже, если она пройдет успешно, я не гарантирую положительный результат.

Он выжидающе уставился на Инну. Девушка, не зная, что ответить, нервно кивнула.

— Я поняла.

В дверях он спросил:

— С этим все хорошо?

Инна посмотрела на свой выпуклый живот.

— Да, спасибо.

— Поздравляю.

Она улыбнулась.

Остановилась на пороге кухни. Павел, снимая передник, оживленным голосом сказал:

— Инна, а давай жить весело! В ресторан закатимся. Мы давно никуда не ходили. Давай?

— Не сейчас, милый, — сказала Инна, с тревогой вглядываясь в его слишком радостное лицо. Она не стала напоминать, что они почти на всем протяжении их романа не вылезали из постели, и торчали у него, либо у нее дома, трясясь в страхе перед жизнью.

— Паша. Скажи, у тебя еще осталось что-то от денег жены?

Расставляя на столе тарелки, он сказал:

— Самая малость. А что?

Инна не понимала: он знает или нет? Знает, что может умереть? Девушка понимала, что нужно заговорить об этом, но малодушно промолчала. В ее чреве росла новая жизнь, и меньше всего ей хотелось говорить или думать о смерти.

Ночью в постели Павел потянулся к ней. Он искал во мраке ее губы, и Инна дала ему свои губы, и вновь и вновь ощущала на себе его холодные руки. «Руки мертвеца», думала она, испытывая ужас и особое, утонченное наслаждение.

А после уснула в его объятиях, а потом очнулась. Павел, думая, что Инна спит, призраком бродил по дому. Разговаривал с кем-то, спорил, убеждал, оправдывался. Инна, вцепившись зубами в подушку, чтобы не закричать, тихонько плакала.

Утром они пошли в ресторан. Инна надела красное платье, золотую цепочку с розовым камнем в виде сердечка (подарок Павла на Новый год), на голые плечи накинула тот самый роковой черный платок с красными цветами — Павел заставил. Платок неоднократно стирали, но бурые пятна остались.

Инне не хотелось показываться на людях с животом, но Павел сказал, что беременная женщина выглядит очаровательно. Инна убедилась в правоте Павла, встречая завистливые, восхищенные, одобрительные взгляды женщин. Их глаза желали Инне счастья. Она впервые встретила доброжелательность со стороны женщин.

Ребенок иногда толкал ножкой. Они усаживались на скамейку. Молчали. Инна с тревогой думала о будущем. О чем думал Павел, она, как всегда, не знала.

За столиком в ресторане Инна, вяло ковыряясь вилкой в «Цезаре», спросила:

— Знаешь, по-моему, здесь, в городе, уже забыли, что случилось прошлым летом.

Павел, проглотив кусок хлеба (ел он с аппетитом умирающего), спросил:

— А ты помнишь?

— Да, я иногда думаю об этом. Зачем все это случилось? Зачем Судье было убивать других, а потом погибнуть самому?

Павел, задумавшись, подпер кулаком подбородок.

— Мы никогда этого не узнаем. Думаю, Андрей тоже этого не знал. Он был из тех людей, которыми в жизни руководит странная сила, не имеющая ничего общего с любовью, добром, счастьем и прочим. Смысла в этой истории немного, однако мораль из нее вывести можно.

— Какую?

Павел взял бокал, глотнул вино. Поднял глаза.

— Все бессмысленно, и ничему и никому нельзя верить, кроме собственного сердца. Это первое. Второе: мир изменить невозможно. Никогда не пытайся бороться с тем, кто сильнее тебя — проиграешь. Андрей не мог победить — у него не было денег и власти. Он был беззащитен, как ребенок. Сильные мира сего делают то же самое — убивают людей. Но они никогда не будут наказаны. Закон карает лишь тех, кто не имеет власти. По крайней мере, в этой стране. В конце концов, мир не исправить, и это хорошо. По справедливости нас с тобой должны были бросить вниз со скалы, когда мы родились — мы с тобой слабые люди. Жить должны сильные, это закон. Но нам милостиво сохранили жизнь, и это несправедливо.

И последнее: ничто не имеет значения, кроме самой жизни. Все наши деяния, сколь велики они не были, уйдут вместе с нами в небытие, и память о нас сотрется, на земле не останется и следа нашего присутствия. Идеи, лозунги ничего не стоят. В жизни имеют значение только редкие минуты мира и гармонии, пение птиц, красота природы, искренность, молчаливые взгляды, ласковые прикосновения. Все остальное — ложь и тлен.

— Немного, — с сожалением сказала Инна.

— Согласен. Мне жаль, что я лишаю тебя юношеских иллюзий, но я повидал всякого. И меня удивляет, что в жизни вообще есть что-то хорошее. Оставь мечты о славе и великих свершениях — это все ложь и страдание. Важно то, что ты делаешь сейчас с теми людьми, которые тебя любят. Поверь — заботиться о близких — самая тяжелая вещь на свете, любить невыносимо тяжело, и девяносто девять процентов человечества этого не умеют.

— А мы с тобой?

— Мы с тобой тем более.

Инна оторопело смотрела, как Павел ест. Нет, ну надо сказать такое? С Павлом невозможно разговаривать. Вечно с ним наткнешься на какую-нибудь гадость.

Павел промокнул губы салфеткой.

— Пошли домой.

На выходе из ресторана он упал на пол, дергаясь в припадке. Зал наполнился криками, сбежались официанты. «Скорую!», закричала Инна. Павел, руками отмахиваясь от чего-то огромного, черного.

Девушка остановилась на пороге палаты. Павел лежал с закрытыми глазами в мятой больничной рубашке. Был бледен, осунулся. Голова в бинтах с пятнами крови.

Он не двигался. Инна, решив, что он спит, на цыпочках подошла к постели.

Павел открыл глаза. Инна еле удержалась от крика.

— Паша! Господи, напугал.

— Здравствуй, — сказал он.

Инна села на край постели.

— Как ты? Что сказал врач?

— Сказал, операция удалась. Так что у меня все отлично. А у тебя?

— Тоже, — Инна положила ладонь на увеличившуюся выпуклость живота.

— Справляешься?

— Да. Ира навещает. Одна я не остаюсь.

— Ира — хорошая девушка.

— Да.

— Что это у тебя?

— Это я тебе… принесла, — Инна начала выгружать на тумбочку бананы, яблоки, мандарины, пакет виноградного сока, пироги.

— Оставь. Иди сюда.

Инна села.

— Ира обещала завтра зайти.

На лице Павла отразилось равнодушие.

— Ты не рад?

— Хорошо, когда тебя кто-то помнит, но мне все равно. Я хочу видеть только тебя.

Он положил ладонь ей на колено, начал поглаживать, забираясь рукой под платье.

— Я ведь люблю тебя, — странным голосом сказал Павел. — Видишь, теперь я могу сказать. Верно? Это ничего не изменит.

Инна молчала, позволяя Павлу ласкать под платьем ее бедро.

Он убрал руку.

— Открой окно.

Инна встала, открыла обе створки окна. Снаружи сияла во всем блеске весна. На березах и каштанах лопнули почки, наполняя воздух сладким ароматом. Пели птицы. Солнечное золото щедро изливалось на зеленые листья деревьев, на замерзшую землю, ярким костром горело в стеклах машин.

— Хорошо умирать весной, — сказал Павел с кривой улыбкой. — Птички поют…

Инна резко повернулась к нему.

— Слушай, заткнись, а? А не то я…

— Что ты? — Павел с неподдельным интересом посмотрел на нее.

— А не то я… мозги тебе вышибу, — тихим голосом закончила Инна.

Они взглянули друг на друга, и в следующую секунду расхохотались, как сумасшедшие.

Инна села на рай соседней койки. Взгляд стал задумчивым.

— Знаешь, я встретила Быстрова. Он сказал, что уходит из милиции. Говорит, не может этого вынести. Его тошнит. Я так и не поняла, что он имел в виду. А ты?

Павел молча смотрел в потолок.

— Вероника покончила с собой. Выбросилась из окна. В газетах писали. Мне ее жалко. А тебе? Павел, о чем ты думаешь? Не молчи, скажи что-нибудь.

Павел пожевал губами.

— Вчера в коридоре я разговорился с одним стариком. У него лопнула слизистая. Он пил. Он все время пил…

Речь Павла оборвалась. Взгляд затуманился.

— И что?

Павел с трудом продолжил:

— Я спросил, почему он так много пьет? Тогда старик рассказал мне одну историю. У него была трехлетняя внучка. Она заболела диатезом, и ее повезли в больницу. Дело было в новогоднюю ночь. Пьяный врач вколол ей не тот препарат. К утру она умерла.

Старик сказал, что каждый раз в Новый год напивается до беспамятства, и уже не может остановиться. Пьет месяц, два, пока есть деньги.

— Боже, Паша, какой ужас…

Помолчав, он добавил:

— Девочка умерла здесь, в этой больнице. Врач, убивший ее, по-прежнему здесь работает.

Он усмехнулся:

— Забавно, правда? Для всех Новый год — праздник, а кто-то в Новый год умирает.

Тень новой мысли пробежала по лицу Павла. Он приподнялся на постели. Взял с тумбочки два яблока.

— Вот, возьми, — он дал яблоки Инне. — В соседней палате лежит женщина с лейкемией. Она одинока. За две недели никто не навестил ее. Отнеси ей гостинцы и скажи, что от меня. Она знает.

Действительно, в соседней палате на койке сидела худая как скелет женщина, без единого волоса на голом черепе. Женщина держала в руках «Космополитен», почему-то вверх ногами. Взгляд ее был неподвижен.

Инна, приблизившись, кашлянула. Лысая женщина, вздрогнув, подняла на нее водянистые глаза.

— М-м… мужчина из соседней просил вам передать, — Инна протянула ей яблоки. — Угощайтесь.

Женщина смотрела на нее неподвижным взглядом рептилии. Поджала сухие губы.

— Нет, не надо. Спасибо, — мертвым тоном отчеканила она.

И уткнулась в журнал.

Инна прочистила горло.

— Я от Павла. Он сказал…

— Я не знаю никакого Павла, — отрезала женщина, не поднимая глаз. — Убирайтесь.

Павел с улыбкой взглянул на нее.

— Ну? Что она сказала?

— Ей не нужны от тебя гостинцы, — раздраженно сказала Инна, положив яблоки на тумбочку. — И она тебя не знает.

Павел помрачнел.

— Это конец, — прошептал он. — Конец всему.

— О чем ты? Какой еще конец?

Павел лег набок, отвернувшись от нее, и замер. Инна без труда поняла безмолвный намек. Она развернулась и направилась к выходу.

На пороге ее остановил резкий голос Павла:

— Мальчик или девочка?

Инна обернулась. Павел лежал к ней спиной, не шевелясь. Было абсолютно невозможно поверить, что он сейчас задал вопрос.

— Девочка.

— Слава богу, — казалось, этот странный чужой голос сам исходит из горла неподвижного Павла, без напряжения голосовых связок. — Если подумать…

Павел задышал глубоко и ровно.

Инна осторожно спускалась по лестнице, держась за перила. Два подростка, парень и девушка, с хохотом взбегали по лестнице ей навстречу. Девушка грубо задела Инну локтем. Инна остановилась, испуганно прислушиваясь к ощущениям в животе. Она так привыкла беспокоиться о жизни, растущей в ее чреве, что почти не замечала терзающей сердце постоянной тревоги. Каждый раз, когда опасность становилась реальной — ее толкали на улице, во время перехода через дорогу, или Инне случалось споткнуться — тревога возвращалась во всей страшной силе.

Ребенок не шевельнулся. Инна расслабилась, с облегчением выдохнув воздух. Начала спускаться по лестнице.

В фойе она вспомнила, что забыла в палате сумочку.

Павел лежал в той же позе. Она поправила одеяло, закрыла окно. Взяла сумочку и села на соседнюю койку, чтобы перед спуском дать отдых позвоночнику. В ее сознании возникали разные мысли о будущем. Что их ждет? Хотелось бы, чтобы все сложилось хорошо, но так не бывает. Что-то будет хорошо, а что-то, надо думать, будет плохо. Ну и пусть. Главное, чтобы это «плохо» не касалось семьи. Они с Павлом через многое прошли вместе, многое преодолели. Они справятся.

Инна прислушалась. Только сейчас ее поразила странная тишина в палате. Секунду спустя она поняла, что было тому причиной.

Девушка вскочила и, с трудом сдерживая панику, начала трясти Павла за плечо.

— Паша, Паша, проснись! Утро, пора вставать!

Он завалился на спину. Глаза сомкнуты, рот приоткрыт.

Инна не закричала, чтобы позвать на помощь. Она не хотела выглядеть истеричкой. И какая-то ее часть отказывалась признать страшную правду. Словно от ее поведения зависело, мертв Павел или нет.

Она осторожно, чуть не на цыпочках, прошла в сестринскую. Медсестры, хохоча, пили чай с конфетами. На экране телевизора шли заключительные титры очередной серии «мыльной оперы». За кадром звучал печальный мужской голос: «Вечная любовь, верны мы были ей/ Но время зло для памяти моей…»

— Что вам? — одна из сестер взглянула на Инну фирменным русским взглядом: «Какого хрена ты явилась?»

— С больным в 318-й что-то не так, — как можно спокойней сказала Инна.

Сестры переглянулись.

— Что «не так»? — спросила другая сестра, дородная баба в очках. Губы ее были испачканы шоколадом.

— Он не дышит.

Медсестры, снова переглянувшись, расхохотались.

— Господи, беда с вами, — толстая медсестра, с трудом поднявшись со стула, утиной походкой направилась к выходу. — Кто там? Покровский? Да он дрыхнет, наверное.

Шумно сопя, медсестра подошла к постели больного.

— Эй, жених, вставай, хватит пугать!

Она потрясла Павла за плечо. Его голова в бинтах безвольно моталась на подушке. Медсестра изменилась в лице. В глазах за стеклами очков появился испуг.

— Э, парень, — она потрясла Павла за ногу. Никакой реакции.

Сестра повернулась к Инне.

— Подождите здесь, я врача позову.

Несколько минут Инна ждала, когда придет врач, и эти минуты она будет помнить до самой смерти. Она стояла в центре палаты, парализованная ужасом, и неотрывно смотрела на Павла, словно взглядом пыталась заставить его пошевелиться. Несколько раз ей казалось, он пошевелился, но секунду спустя Инна понимала — обман зрения. И каждый раз это ее неприятно поражало.

В коридоре хлопали дверью, люди входили и выходили, смеялись, кричали. В сестринской бормотал телевизор. Инна до самого конца надеялась, что все еще можно исправить. Сейчас придет врач, и решит все проблемы. Выяснится, что Павел не мертв, он просто без сознания. Павел не может умереть так внезапно, так обыденно. В фильмах люди умирают с треском и блеском, в жестокой схватке с силами Зла.

Он не может, черт побери, не имеет права оставить ее СЕЙЧАС! У них будет ребенок! Павел ей необходим, как воздух. Бог не может отнять его теперь, когда все страшное позади, не может быть таким жестоким!

Но все это — ужас внезапного краха всех надежд и миллионы новых надежд, порожденных этим ужасом — ощущалось на уровне подсознания. Сознание Инны сразу приняло случившееся. Поэтому впоследствии девушка не помнила, что испытывала в тот момент, и гордилась своим хладнокровием сильной женщины.

В палату вошел врач, усталый ангел в белом халате. Сердце Инны радостно затрепыхалось.

Врач взял руку Павла, прощупал пульс, поднял веко, посветил фонариком.

— Идите сюда.

Инна несмело приблизилась. С каждым шагом ее ужас усиливался, а надежда угасала.

Она ахнула. Глазное яблоко Павла стало рубиново-красным из-за лопнувших сосудов.

— Геморрагический инсульт, — врач опустил веко. — Вы не в курсе, у пациента никогда не было черепно-мозговой травмы?

— Была, — Инна с трудом узнавала свой голос. — Давно. Лет семь назад.

Врач, сняв очки, покачал головой.

— Удивительно, что он прожил так долго.

Инна разрыдалась. Врач велел отвезти ее домой.

Она смутно помнила, как ее вывели из палаты, проводили вниз по лестнице, через фойе и парадную, открыли дверцу такси. Не помнила, как оказалась дома.

Очнулась в собственной постели. За окном беззубо скалилась луна.

Девочка толкнула ножкой.

Инна, гладя живот, прошептала:

— Тихо, тихо. Все хорошо.

Она снова провалилась в сон.

Разбудил ее звук разбитого стекла.

Девушка села на постели. Внизу, в гостиной, снова послышался звон осколков.

Инна вылезла из теплой постели, в одной ночной рубашке, босоногой спустилась по лестнице.

Ковер усыпали блестевшие в лунном свете осколки стекла. Среди осколков валялись круглые камни размером с мужской кулак. Девушка, бледнея, подошла к окну.

У дома стояли люди в черных куртках. Потрясая деревянными молотками, они орали:

— Выходи, сука!

— Проститутка ебаная!

— Мы тя уроем, сука!

Вскрикнув, Инна попятилась. Стараясь не наступать на осколки, бросилась к комоду, на котором лежал мобильник. Позвонила в милицию:

— Алле, это Инна Нестерова, — сказала она, тревожно поглядывая в окно. — В мой дом пытаются проникнуть неизвестные.

— Назовите адрес, — спокойно ответила дежурная.

Инна, медленно опуская руку с мобильником, расширенными глазами уставилась в окно.

За окном метались языки пламени. Стекло начало плавиться. В гостиную потянуло гарью.

Они подожгли дом!

Инна, не соображая, что делает, бросилась к двери, распахнула — коридор уже охвачен огнем, в гостиную дохнуло жаром. Инна с криком бросилась к черному ходу через стену огня. Девушка чувствовала, как занялись ее волосы, пламя кусало за ноги, но мысли ее были только о ребенке. Она бежала к лестнице в подвал, часть ее сознания с ужасом отмечала лижущие стены языки пламени — роскошные картины потекли маслом, превращаясь в аляповатую мазню, и охваченные огнем рамы падали со стен. Послышался оглушающее громкий хлопок, затем — очередь выстрелов и звуки лопнувшего стекла — взрывались бутылки в мини-баре.

Вот она — лестница! Инна, зажав ладонями рот и нос, бросилась туда.

Сверху, перегородив коридор, свалилась горящая поперечная балка. Инна, опустившись на четвереньки, проползла под нею. Огонь прожег дыру в ночной рубашке, потом Инна поймет, что получила ожог третьей степени. Пожар пожирал дом, и дом стонал и содрогался, протяжно вздыхая. По дереву с тонким писком расползлись трещины, дерево вздувалось огромными пузырями, лопалось и взрывалось дождем щепок. Устилавший пол кухни линолеум чернел и скручивался. Воздух наполнился злобным гулом, особняк трещал по швам.

В подвале все заволокло черным дымом. Инна поползла к стальной двери. Наощупь нашла засов и начала, как безумная, без толку дергать запор. Она задыхалась. Дым выедал глаза, от недостатка кислорода гудел череп.

Инна, почти готовая упасть в обморок («Нет, нельзя! Тогда я сгорю и девочка сгорит!»), из последних сил человеческих потянула засов. Хорошо глотнув дыма, распахнула дверь и выбежала в ночной сад. Упала на колени.

Ее вырвало. Инна с трудом перевела дух, жадно глотая сладкий весенний воздух. Новые мучительные спазмы заставили ее согнуться пополам. В траве орали сумасшедшие сверчки, за спиной гигантским костром пылал Дом, а Инну рвало снова и снова.

Утирая рот, он встала. Мимо пробежала, отчаянно пища, охваченная огнем крыса. «Эй, вы что, хотите сказать, у меня дома живут КРЫСЫ?» — подумала Инна. Ее охватило ощущение нереальности.

Бежать, бежать!

Но она, поддавшись странной мании человека медлить в решительные минуты, обернулась, чтобы бросить последний взгляд на дом, где прожила пятнадцать лет. Дом почернел и съежился. Он походил на огромное лицо великана, изрыгающего языки пламени изо рта и пустых глазниц. Столб дыма взвился до усыпанного звездами черного неба. Вместе с Домом сгорали воспоминания детства, ссоры и обиды, сгорало ее прошлое. Прежняя Инна сейчас гибла там, в огне, вместе с детскими игрушками. Павел умер, дом горел в огне, Инна Нестерова оставалась одна в целом свете.

Девушка побежала к распахнутым настежь воротам. От ночной тьмы отделились три тени, бросаясь ей наперерез. Инна попыталась выскочить на улицу. Грубые руки схватили ее, повалили на землю. Апостолы начали бить ее ногами по лицу, голове, ребрам.

— Перестаньте! — завопила Инна, прикрывая живот. — Оставьте меня в покое, я беременна!

Инна совсем не ожидала этого, но нападавшие остановились. Воспользовавшись их замешательством, Инна вскочила, выбежала за ворота и бросилась в ночь. Сзади ее настигало злобное, одышливое «Стоять, сука!». Они догоняли.

Девушка выбежала на выезд у проселка, и чуть не угодила под колеса стареньких «Жигулей». Взвизгнули шины. Водитель — пожилой мужчина в белом кепи и куртке защитного цвета, высунулся из окошка:

— Ты куда прешь, дура? — заорал он, яростно махая рукой.

— Помогите, меня хотят убить!

Водитель увидел трех мужчин в черных куртках. Побледнел, открыл дверцу:

— Прыгай! Быстро!

Инна залезла на сиденье рядом с водителем, захлопнула дверцу. Водитель завел мотор. В тот же миг на ветровое стекло обрушились удары молотков. По стеклу поползли трещины.

— Хос-споди, шо ж это за жизнь такая? — простонал спаситель, включая задний ход. С визгом покрышек он развернул «Жигули», и машина поехала по шоссе в город. В зеркальце заднего вида Инна видела, как три черные точки бегут за машиной, постепенно уменьшаясь.

Она откинулась на сиденье, ощущая жар в левом ухе. Голова пульсировала болью.

— Ты как? — спросил нервно вертевший руль водитель. — Цела?

— Да.

Он бросил на нее мимолетный взгляд.

— У тебя кровь из уха течет. В больницу отвезти?

— Нет, — выдохнула Инна. — Не сейчас. Они будут искать меня там.

— Кто эти люди?

— Не знаю. Они сожгли мой дом.

Инна хотела расплакаться, но слез не осталось. С отстраненным интересом она смотрела, как им навстречу, воя сиреной, мчится в направлении поселка машина пожарной службы.

— С-суки, — пробормотал ее спаситель. — Ну ничего. Щас домой приедем, жена тебя подлечит.

— Спасибо.

— Тебя как звать-то?

— Инна.

— Инна… Хорошее имя. А меня Федор. Ну, значит, будем знакомы.

Инна прикрыла глаза. Звук мотора усыпил ее.

Небо над горизонтом светлело. Наступало утро.

Федор жил на одной из окраинных улочек города, где одноэтажные деревянные домишки теснятся бок о бок, разделенные лишь небольшими огородами. Автомобиль, подпрыгивая на горбатой, ухабистой грунтовой дороге, остановился у выкрашенного в неопределенно-сиреневый цвет дома с окруженным желто-зеленой оградкой палисадником. Вдоль блекло-серого забора были свалены свежие доски с пилорамы, укрытые от дождя пленкой. Чуть дальше, у сточной канавы возвышалась куча навоза, так же под пленкой. Над кучей роились жирные зеленые мухи.

Федор и Инна вошли во двор. Жена Федора, сидя на корточках, тяпкой полола сорняки на клумбе с нарциссами и георгинами. Встала и подошла к ним — расплывшаяся женщина лет сорока пяти, в грязных синих тянучках и желтой футболке. Волосы она убрала под белый платок.

— Бог мой, — женщина схватилась за сердце, бросив взгляд на лицо Инны, все в крови, синяках и ссадинах. — Кого ты привел?

Инна почувствовала, как Федор напрягся. В его голосе звучали извиняющиеся нотки:

— Подобрал девчонку на дороге. За ней какие-то подонки гнались. Вишь, избили ее. Грит, дом сожгли.

— Избили? — женщина нахмурилась. — Ну ты дал, отец. А если она наркоманка какая-нибудь, или проститутка?

Инна стояла, опустив глаза.

— Ну, Лара, — начал Федор, со страхом глядя на жену. — Что мы, не люди, что ли?

Лара стояла, уперев кулаки в округлые бока. Она упрямо сжала губы, отчего рот превратился в прорезь для писем и газет.

— Мне это не нравится, — тоном строгой мамочки сказала она.

— Лара! — закричал Федор, страшно багровея. — Что ты за человек! Посмотри, посмотри на нее! — он схватил Инну за плечо, грубо толкнул вперед, чтобы Лара могла лучше ее рассмотреть. — Разуй глаза! Ты что, не видишь, девчонка на сносях!

Инна стояла между ними, пока супруги поверх ее головы орали друг на друга. Кошмарный сон продолжался.

Победу в споре одержал Федор. Лара, скрежеща зубами, скрылась в доме.

— Инна, идем, — Федор взял ее под локоть.

Инна покорно вошла в дом, хотя меньше всего ей хотелось стеснять людей, которые ей не рады.

Спустя полчаса девушка сидела за столом на узкой кухне. Кухня эта очень походила на кухню в доме Иры, и здесь так же воняло тухлой капустой. Лара, без особого энтузиазма смазав ее ожоги и ссадины (лицо Инны теперь покрывали пятна зеленки, как у заболевшего оспой ребенка), ушла к соседке. Федор, в старых спортивных штанах и серой футболке, прихлебывал чай и смотрел новости по маленькому телевизору. Телевизор стоял на полочке, крепившейся к стене на кронштейнах.

В углу между холодильником и маленьким столиком, заваленном газетами, на стуле сидел тощий кот, весь черный, только лапы в белых тапках, и на мордочке белые пятна. Кот шершавым, как наждак, языком до блеска вылизывал лапу. Изредка он прерывался, ошалелым взглядом глядя то на экран телевизора, то на Федора. Тогда он издавал требовательные мяукающие звуки, словно спрашивал: «Хозяин, сколько можно смотреть эту ерунду?»

Под стулом на полу, неповторимо воняя, гнили на жаре обглоданные рыбьи мощи.

Федор взглянул на Инну. Девушка, сжав ладонями кружку чая, застывшим взглядом смотрела на дно.

— Устала? — участливо спросил Федор. Инна кивнула.

Федор, хлопнув себя по ляжкам, встал.

— Пойдем, я тебе постель справлю. Поспишь.

Он отвел ее в комнату, где жили совсем недавно сыновья: один сейчас учится в университете на юриста, другой в армии. Инна легла на одну из двух кроватей. Растянувшись на прохладных простынях, закрыла глаза. Она что-то забыла… что-то страшное. Ах да. Ее дом сожгли. И Павел мертв. Эта мысль мгновенно отняла ее силы. Девушка заснула.

Разбудили ее голоса на кухне.

Муж и жена полушепотом обсуждали гостью.

— Знаешь, кого ты в дом притащил? — спросила Лара. В ее голосе слышалось едкое торжество. — А мне Маша сказала…

— У тебя язык как помело, — проворчал Федор. — Какого черта ты докладываешь соседям, что мы делаем и кого тащим в дом? Если я захочу, я приведу в дом Саддама Хусейна.

— Да погоди, — отмахнулась Лара, явно переполненная тайным знанием, которое дарило ей силу и власть. — Я, дура, сама не догадалась, а Манька мне мозги вправила. Эта оторва — знаешь кто?

— Ну, кто?

— Инна Нестерова.

— Нестерова? Это не та ли, дочка торгаша, Вадима Нестерова?

— Не дочка, а племянница.

— Хм… по моему, у твоей Мани крыша поехала.

— Да она это, она! Нестеровых дом сгорел, сегодня в городских новостях передавали. В чем там дело, непонятно. Кто ее избил? Они, сучки богатые, с какой только сволочью не водятся.

Федор с минуту раздумывал.

— Ну и что? Нам-то чего? Ну, попала девчонка в беду, с кем не бывает.

— Да? А ты знаешь, что ее Барин ищет?

— Да ну тебя! — с досадой сказал Федор. — Городишь ерунду всякую.

— Тихо ты! Барин пытался ее убить. Да не вышло. У девчонки таинственный покровитель есть. Он ее в обиду не дал. Инна его у себя в доме держала, трахалась с ним, как крольчиха. А теперь, видно, она ему надоела. Он ее бросил, а Барин тут как тут. Ты помнишь, что прошлым летом в парке творилось?

— Ну, помню, — с сомнением ответил Федор. — Ты про этого, как его… про Судью, что ли?

— Да, про него. Дружки его в черных куртках, они ж теперь на Баринова работают.

— Иди ты!

— Сам иди. Они в офисе его все стекла перебили, и тачку раскурочили. Баринов в это время в офисе был, и из окна все видел. Эти, черные, с молотками, его увидели в окне, и сказали, чтоб он без охраны не ходил, а то убьют. Что, ты думаешь, он сделал?

— Что?

— Вышел на крыльцо с чемоданом. А в чемодане пачки денег. Открыл чемодан и начал бросать в них. «Нате, жрите!». Те сначала глазами хлопали, а потом бросились деньги подбирать. Барин им сказал: «Видите, какие вы скоты?» Они: «Видим». «Что Судья может вам дать? Ничего. А я — все. Теперь вы мои рабы». Он там один стоял, а их человек десять, и все здоровые лбы. Баринов — метр с шапкой и в прыжке, а они перед ним на колени встали. Машину ему отремонтировали, как новенькая теперь. Окна в офисе заменили. И теперь парами за ним шастают, охраняют.

— М-да. С деньгами что хошь с людьми сделать можно.

— Так я вот че думаю, — Лара понизила голос, но Инна, изо всех сил напрягая слух, расслышала: — Эту дуру надо гнать отсюда. Как бы не вышло беды.

— Да, — протянул Федор. — Ох, нехорошо это. Жалко все-таки.

— Жалко! — прошипела Лара. — Всех тебе жалко, кроме меня! На сиськи ее позарился?

— Э, ты чего?

— Че вылупился, кобель старый? Думаешь, я не в курсе, что ты с Машей…

Инна, шатаясь, в ночной рубашке возникла на пороге кухни. Оба, вздрогнув, уставились на нее.

Лара глядела с откровенной неприязнью. Федор, чтобы скрыть неловкость, приветливо улыбнулся.

— С добрым утром! Выспалась?

— Да, — сказала Инна притворно-сонным голосом. Они оба были ей неприятны. Она только сейчас заметила на левой щеке Федора отвратительную бородавку.

— Который час?

— Да полвторого. Чайку?

— Нет, — Инна тронула лоб. Набрав в грудь воздуха, сказала: — Спасибо за все. Вы очень добрые люди. Мне нужно идти. Не хочу больше вас стеснять.

Пошатнувшись, она упала на колени.

— Девочка, ты чего? — Федор с бледным лицом склонился над ней, тронул за плечо. — Э!

В живот Инны вонзился раскаленный прут. Она издала крик невыносимой боли.

Федор, выпрямившись, повернулся к жене:

— Э, мать, она никак рожать собралась.

Лара вскочила со стула.

— Господи, вот уж чего не хватало! Ну чего встал, дурень? Ее в роддом везти надо!

Федор, чертыхаясь, натянул куртку, побежал к выходу.

— Держись, Инна! Щас агрегат из гаража выгоню!

— Такси вызывай! — заорала Лара ему вдогонку. — Знаем мы твой агрегат! Десять раз на дороге встанете.

Она подошла к Инне, подняла ее с колен, усадила на стул. Девушка все кричала. Лицо ее исказилось мукой.

— Ничего, ничего, милая, — говорила Лара, гладя ее по голове. — Терпи. Дело такое. У меня двойня была, я знаешь, как орала? Ничего, баба и не такое стерпит.

Федор послушался жены и вызвал такси. И вот Инна, скорчившись на заднем сиденье, держится руками за живот. Спазмы боли волнами окатывают ее изнутри. Она кричит. Она молит Бога избавить ее от муки. Она хочет умереть. Федор, в глазах которого девушка видит священный ужас, держит ее за руку, приговаривая: «Тихо, тихо…». Водитель, матерясь, крутит баранку, лавируя в потоке машин. По крыше барабанит дождь, струи воды нещадно хлещут раскисшую землю.

Таксист останавливается на перекрестке, ожидая, когда вспыхнет зеленый глаз светофора. Нервно барабанит пальцами по рулевому колесу. В живот Инны вновь вонзается раскаленный прут.

— А-А-А! — кричит она. — Б-О-О-Ж-Е-Е!

Машина трогается с места, мчась на предельной скорости. Инна корчится в адских муках. Каждая минута тянется вечность.

Она снова издает стон измученного животного, мотая головой на спинке сиденья.

— Т-ш-ш, — бледный от страха Федор хлопает ее по руке. Таксист оборачивается:

— Скажи ей, чтоб заткнулась!

— Ты че, мужик? Она ж рожает!

Они спорят, все громче повышая голос, а Инна чувствует, что сейчас ее разорвет надвое. В сломанных ребрах вновь вспыхнула пульсирующая боль. Она кричит, зовет на помощь. Зовет Павла.

Таксист, выкручивая руль, орет:

— Господи, заткнется эта сука или нет?!

— Да человек ты или зверь?! — орет в ответ Федор. — Она же мать!

— Я не могу так ехать! Заткни ей пасть, или я ее высажу, на х…!

Федор, поглаживая Инну по волосам, уговаривает:

— Инночка, потише. Потерпи, маленькая, щас приедем.

Инна смотрит на него глазами, полными страдания. По щекам текут слезы. Она не может говорить, и только взглядом пытается сказать: «Я стараюсь. Но это невыносимо».

Новый приступ боли, и она снова кричит.

Таксист останавливает машину у бордюра. Вылезает из кабины, открывает заднюю дверцу:

— Вылазь! — орет он Инне в лицо, брызгая слюной. — Вылазь, дура е…нутая!

Инна стонет, она не слышит, не понимает, что ей кричат. Таксист хватает ее за руку, пытается выволочь из машины. Федор с криком: «Ты что делаешь, гнида?» — хватает Инну за другую руку. Каждый тянет Инну на себя. Побеждает водитель. Вытаскивает кричащую от боли Инну на улицу, толкает в дождь. Федор вылезает вслед за ней. Берет за руку.

— Пойдем, Инна, два квартала, и все, мы на месте.

— Э, за проезд кто будет платить! — кричит таксист.

Федор, оборачиваясь, достает из кармана два полтинника, швыряет бумажки на мокрый асфальт.

— На, подавись!

Они плетутся вдвоем, дождь хлещет их по щекам, по макушке, по шее, ледяными струями льется за шиворот. Федор поддерживает Инну, которая, стиснув зубы, держится за живот. То и дело ноги отказывают, и Федору приходится подхватывать ее. Прохожие, укрываясь под зонтами, спешат домой. Никто не предлагает помощь, всем плевать на них, люди стараются даже не смотреть в их сторону.

Вот и роддом — сквозь стену дождя горят желтым окна. В этом роддоме рожала Ира, но Инна, конечно же, этого не знала.

— Это еще что за чучело? — медсестра за стойкой регистратуры приемного покоя вытаращилась на Инну. Лицо Инны в синяках, смазанных зеленкой, мокрые волосы облепили череп — меньше всего она походит на богатую наследницу.

— Помогите мне, — плачет девушка, и все — медсестры, женщины в очереди, посетители — глядят на нее. — Помогите, пожалуйста!

— У вас есть свободные места? — спрашивает Федор.

— Документы! — требует медсестра. Инна мотает головой.

— Нет… у меня нет ничего… помогите, прошу…

— Куда я вас дену без документов? С ума все посходили, что ли?

Федор, облизывая губы, просящим голосом говорит:

— Девушка, может, пристроите девочку? Вы же видите, она вот-вот родит.

Медсестра, сложив руки на груди, поджимает губы.

— Девочка! Когда она девочкой была? В пять лет? Пусть на улице рожает! Трахаются под забором, а потом по роддомам без документов шляются. Мест нет!

— Да разве можно так говорить?

Медсестра молчала, холодно сверкнув на Федора строгими глазами.

Но тут Инна вновь закричала от боли. Упала, и начала кричать все сильнее, корчась на полу.

Поднялась паника. Медсестры забегали вокруг нее. Для Инны сразу нашлось место — на каталке в коридоре. Медсестра повела Инну к лестнице, Федор крикнул вдогонку: «Инна, держись молодцом!»

Она рожала в коридоре, туда-сюда ходили женщины в больничных рубашках, насмешливо глядя на Инну. Они хихикали, толкали друг друга локтями, обсуждали выражение ее лица. Инна не слышала, о чем они говорят, кроме отдельных слов: «сука», «шлюха», «блядь». Ребенок рвался из ее чрева, и Инна кричала от ужасной боли.

— Тужься, дура, тужься! — орала акушерка где-то между ее ног. Инна хотела сказать, что она все понимает, но у нее сломаны ребра, ужасная боль, сделайте что-нибудь, убейте меня, я больше не могу…

Она начала терять сознание. Под нос сунули ампулу — резкая вонь нашатырного спирта. На глазах выступили слезы, потекло из носа, обожгло глотку. Акушерка била Инну по щекам. Она вновь оказалась в наполненной болью реальности. Ее поры выделяли литры пота, тело раскалилось, Инна шумно дышала, и во Вселенной не осталось ничего, кроме работы ее легких. Она напрягалась изо всех сил, помогая своему телу выталкивать из чрева ребенка, который выходил трудно, словно стремился не родиться, а убить свою мать.

— Давай, девочка, давай, милая, — совсем другим голосом сказала акушерка. — Толкай! Толкай, говорю! Ну!

Проклиная Павла последними словами, Инна «толкнула».

На миг девушку окатило счастьем, когда она увидела в затянутых перчатками руках акушерки маленькое тельце, перепачканное кровью, слизью и фекалиями. Но тут же ощутила укол страха: тельце показалось совсем крохотным. Испугали ее длинные, черные волосы на макушке младенца. Инна думала, дети рождаются безволосые, а это какая-то маленькая красная обезьянка.

Акушерка, завернув младенца в полотенце, нахмурилась и странно взглянула на девушку. Инна испугалась по-настоящему. Младенец в жестких руках акушерки вяло шевелил ручками. Но другое заставило Инну почувствовать настоящий ужас.

— Что с ним? — спросила она, распухшим языком облизывая искусанные губы. — Что с моим ребенком?

Акушерка молча понесла девочку прочь, оглашая коридор требовательным, и в то же время тревожным криком: «Где врач? Врача сюда! Скорее!»

— Что с моим ребенком? — шептала Инна, плача. — Почему она не кричит?

Ее дочка появилась на свет в мертвой тишине. Не издала ни звука.

Пришел врач, и начал недовольно орать. Забегали медсестры. Инна слышала, как они, нисколько не стесняясь ее присутствия, обмениваются загадочными терминами: «детская асфиксия», «гидрокарбонат натрия», «ИВЛ», от каждого у нее холодело сердце. Мимо по коридору, смеясь, пошли две молоденькие медсестры. Одна из них, весело глядя на Инну, сказала:

— Ребеночек-то умер! Заказывай гробик!

Они прошли дальше, и еще долго на этаже эхом гремел истеричный хохот. Инна лежала неподвижно, как мертвая, глядя в одну точку. Лицо ее ничего не выражало. Душа опустела.

В конце коридора показалась уборщица. Бормоча под нос «Наследили, уроды», начала лентяйкой мыть полы. Натирая пол рядом с каталкой, уборщица специально с силой опускала тряпку в половое ведро, чтобы в лицо Инне летели брызги грязной воды. Девушка не реагировала.

Уборщица вымыла полы и ушла на третий этаж. Рядом с каталкой остановилась акушерка, которая принимала у Инны роды. Акушерка сняла маску и медицинскую шапочку, Инна увидела женщину лет сорока с усталым лицом. Пряди тусклых волос облепили бледный лоб в бисеринках холодного пота.

Акушерка, вытащив из пачки сигарету, измождено-безразличным тоном спросила:

— Ну как ты?

Инна, глядя в потолок, ответила:

— Жива.

Акушерка, вертя пальцами сигарету, сказала:

— Девочку твою еле откачали. Пару дней у нас полежит. Ее сейчас нельзя трогать.

— Хорошо, — сказала Инна, слабо улыбаясь. По ее щеке медленно катилась слеза. — Значит, будет жить?

— Будет, будет. Сигарету хочешь?

— Нет, спасибо.

Акушерка оставила ее. Инна, узнав, что справилась, теперь могла заснуть. Закрыв глаза, она погрузилась в сон.

Глава 50. Новая жизнь

И проснулась, как ей казалось, лишь через четыре года. После смерти Павла и пожара в жизни Инны наступил странный, болезненный период, похожий на кошмарный сон.

В одно мгновение она лишилась всего — дома, мужчины, денег, друзей. Под страхом угрозы для жизни ребенка Инна бежала из Высоких Холмов. Прижимая к груди одеяльный кокон, из которого торчало розовое подслеповатое личико, девушка смотрела в окно автобуса. Прощалась с родными местами. Ей было страшно, но где-то в потаенном уголке сердца нашлось места и радости. Инна чувствовала — в этом городе для них с маленькой Вероникой нет будущего.

Павел, как оказалось, предчувствовал свою смерть. Он составил завещание, по которому Инна получила дом и остаток Катиных денег — около тридцати тысяч рублей. И письмо, которое она прочла в автобусе.

«Дорогая Инна!

Когда ты прочтешь это письмо, меня уже не будет на свете. Страшно писать такое, даже мысль об этом приводит меня в ужас — как оставить тебя в таком положении? Но надежды нет. Мое время истекло. Павлик Покровский снова попал в передрягу, и на сей раз безнадежно.

Я оформил все нужные бумаги, и сердце мое немного успокоилось. Но не окончательно. На что я тебя оставляю? Страшно и подумать. Впрочем, не стоит.

Одно спасает меня от мук совести, позволяет спать по ночам — когда смотрю на тебя. Знаешь ли, как ты прекрасна? Особенно, когда грустишь. Когда я вижу глубокую, затаенную печаль в твоих глазах, сердце разрывается от любви, которую я, по своему несносному характеру, не умею выразить. Часто ты видела меня злым, грубым, вечно всем недовольным. Верь, что я не всегда такой! В моем сердце было и другое. Я любил тебя, как я не знаю что. И могу умереть с худо-бедно спокойной душой, потому что спас тебя и дал тебе будущее, нашу дочку. Ценой собственной жизни — то (ты знаешь, что), подорвало мои силы. Я угасаю, как свеча на ветру. Но не жалею ни о чем. Я не был главным героем этой истории. Ни я, ни Андрей, ни кто-то еще. Ты. Только ты. С тебя все началось, и тобой все закончится. Я жил лишь для того, чтобы встретить тебя и помочь тебе выбраться. Все не случайно. Подумай сама, и увидишь, как все, что произошло с нами и казалось бессмыслицей, превращается в великую закономерность. Все было не зря, и я готов умереть, чтобы на том свете держать ответ перед Богом.

Верь в Бога, Инна. Верь в Добро. Много раз на жизненном пути тебя будет преследовать искушение ожесточиться, стать холодной, расчетливой. Потому что Зло дает силу, а человек превыше всего жаждет могущества. Но власть ломает человеку хребет и оставляет у разбитого корыта. Человек не достоин власти. Власть ничто, любовь — все. Помни, что только хорошие люди счастливы, и судьба будет к тебе благосклонна. Не повторяй моих ошибок. Не спрашивай: „За что мне?“. Все, что с тобой случится — а ждет тебя, на первых порах, форменный ад — испытание. Все, в конечном итоге, принесет тебе счастье, даже боль, слезы, одиночество и ужас ночи. Не сдавайся, слышишь? Ради себя и ради дочки.

Вместе с этим письмом ты должна получить небольшую сумму, которая поддержит тебя в начале новой жизни. Мало, мало, знаю, дьявольски мало. Я долго и мучительно думал, что еще предложить тебе, обремененной моим гниющим трупом. И надумал две вещи.

Первая: мои похороны взваливает на свои плечи Ира. Она тоже с ребенком, но неплохо зарабатывает в офисе этого мелкого ублюдка, Баринова. У нее должно остаться что-то от моих денег. Я указал это в завещании, такова моя воля, так что на этот счет не смей беспокоиться ни секунды.

Второе: есть у меня предчувствие, что мой уход повлечет за собой цепочку роковых событий, которые заставят тебя покинуть Холмы. Когда мужчина умирает, на женщину вечно сваливаются какие-то неожиданности. Куда ты поедешь? Скорее всего, в Новгород, будешь снимать комнату. Даю тебе адрес и телефон одной женщины, по имени Татьяна Антипова (или Волкова, теперь хрен разберешь). Очень хорошая женщина. Самоотверженная, отзывчивая, с пламенным сердцем. Список ее достоинств бесконечен. Свяжись с ней — она не откажет тебе в помощи! Это, может быть, единственный человек в мире, в котором я уверен. Эта женщина обязательно станет тебе верным, надежным другом в любой беде.

Что еще сказать? Хочется, чтобы ты встретила мужчину, который станет тебе поддержкой и опорой, но я не верю в эти сказки. Я не идиот. Я не стану желать тебе этого. Не потому, что хочу навеки привязать тебя к моему трупу (наоборот — забудь меня как можно быстрее, меня не было, и точка). Просто я убежден, что мужчина сейчас не облегчит, а осложнит твою жизнь. Потому я советую тебе остерегаться мужчин, пока ты не встанешь на твердую почву.

Но, если тебе повезет (а вдруг?), пусть этот кто-то любит тебя так, как не смог я. Желаю тебе быть любимой. Желаю счастья. Я всегда желал тебе счастья.

Твой жених,

Павел.

P.S. Да, вот еще что…»

Инна, плача, приложила письмо к губам.

Автобус уносил ее из родного города в пугающее будущее.

Последующие два года стали для Инны, как метко заметил Павел, «форменным адом». Она узнала, что такое жизнь в коммуналке на четыре семьи. Узнала, сколько ненависти может вызывать одинокая женщина с младенцем, который орет по ночам, мешая спать соседям за стенкой. Узнала, что такое нищета, когда еле хватает денег на баночки с детским питанием. Узнала, каково выполнять самую черную, неблагодарную, унизительную работу. Узнала, что такое презрительные взгляды, которыми награждают тех, у кого нет денег и власти. Познала отчаяние одиночества среди людей, которым нет до тебя никакого дела, и которые были бы рады, если бы ты умерла.

Да, это был ад. Иногда, среди ночи, когда Вероника посапывала в коляске (у Инны не было денег купить кроватку), она могла подумать. Тогда вспоминала, что когда-то была богатой наследницей, и горько усмехалась. Не проходило и дня, чтобы она не задумалась о самоубийстве.

Но даже в этот ад проникал луч надежды, который спасал Инну в трудные моменты. Она смотрела, как спит ее девочка, и понимала, что может жить дальше. Она вспоминала, что сама сделала выбор. И еще — доброта людей. Инна была поражена, узнав, сколь добрыми могут быть люди. Всякий раз, когда она стояла на краю бездны, ее неизменно поддерживали — деньгами, продуктами, словом или улыбкой — те, от кого она вовсе этого не ожидала.

Инна выжила. Своими силами. К женщине, которую ей порекомендовал в письме Павел, она не обращалась. Что-то мешало — гордость или страх. Но они все равно встретились.

На годовщину смерти Павла Инна приехала в Высокие Холмы. Остановилась у Иры, и вместе с ней поехала на кладбище.

У могилы Павла они издалека увидели стройную женщину лет тридцати пяти, с темно-русыми волосами и холодно-печальным взглядом голубых глаз. Женщина, спрятав руки в карманах серого плаща, серьезно смотрела на надгробие.

Когда они приблизились, незнакомка кивнула, сдержанно улыбнувшись.

— Здравствуйте, я Татьяна Антипова.

— Инна Нестерова, — она пожала Тане руку.

Ира, представившись, сделала то же самое.

Наступила пауза. Таня молча рассматривала Инну. Инна подметила, что в уголках ее глаз уже явно обозначились морщины.

— Кем вы приходились этому мужчине? — спросила Таня хриплым от волнения голосом.

— Я была его невестой, — сказала Инна, глядя ей в глаза. Таня повернулась к Ире.

— А вы?

— Павел был моим другом.

Таня на миг будто растерялась. Взглянув на фото усопшего, со слабой улыбкой повернулась к Инне.

— Я не знаю, стоило ли приходить сюда.

— Стоило. Павел часто рассказывал мне о вас. Он любил вас. И корил себя за то, что поступил с вами плохо.

— Корил? Зря. Я даже не вспоминала о нем. Он ни разу не обременил себя извинением.

Инну удивило ожесточенное выражение на лице Тани. Видимо, удивление отразилось в ее взгляде. Лицо Тани смягчилось.

— Впрочем, мы здесь не для того, чтобы ссориться у могилы усопшего. Что бы ни случилось между мной и Павлом, вы здесь не при чем. Вы живете здесь, в Холмах?

— Раньше жила. Но теперь я живу в Новгороде, с дочкой.

Взгляд Тани стал задумчивым.

— С дочкой, — она вскинула подбородок. — Это его дочь?

Инна кивнула.

— Давайте встретимся, когда вы вернетесь в Новгород.

— Хорошо. Но давай будем на «ты». Так удобнее.

Таня, улыбнувшись уголками губ, кивнула.

Две недели спустя они договорились пообедать вместе в уютном кафе.

Инна пришла первой, и успела заказать кофе, прежде чем в дверях появилась Таня. Заметив Инну, она кивнула, и направилась к ней через зал, глядя перед собой. Шла словно по прямой линии, не замечая никого, кроме Инны. Одна из официанток чуть не врезалась в нее вместе с подносом.

Таня выглядела очень эффектно в строгом черном костюме и белой блузке. Темно-русые волосы рассыпались по плечам.

«Так вот, значит, какую женщину любил Павел», подумала Инна со смесью восхищения и неприятия. Неприятное чувство объяснялось тем, что Таня была совсем на нее не похожа. Инне с трудом верилось, что можно любить двух столь разных женщин. Эта чужая, немного холодная дама была частью прошлого Павла. Глядя на нее, Инна впервые по-настоящему осознала, что Павел — другой человек, и у него была своя, неведомая ей жизнь.

Инна подготовилась к обычным фальшивым объятиям, поцелуям и наигранной радости. Но Таня, бросив «Привет», отодвинула стул и села за столик.

Сделав заказ, она спросила:

— Ну, как твои успехи?

— Нормально.

— Справляешься?

— Да.

— А дочка? Здорова?

— Здорова.

— Молодец, — кивнула Таня. Взгляд ее снова стал задумчивым и каким-то растерянным.

— Как он умер? — спросила она невпопад. Инна сказала правду:

— Он отдал за меня свою жизнь.

Таня нахмурилась.

— Он тебя бил?

— Нет, — соврала Инна.

Она поспешила сменить тему.

— А ты? Чем занимаешься?

Таня поведала, что ушла от мужа, уличив в измене. Однако суд принял изумительное решение: оставить детей с отцом.

— Волков отказался отдать мне сыновей, — сказала Таня, глядя Инне прямо в глаза. В ее глазах горел холодный огонь. — Мне даже нельзя с ними видеться. И вообще, я должна обходить его дом по кривой. Сволочи… Но я своего добьюсь. Подам апелляцию в Верховный суд. Посмотрим, как Волков отвертится. Даже если я проиграю процесс, он у меня разорится на судах.

Последняя реплика дала Инне понять, что Таня не только сожалеет о невозможности видеть детей, но и одержима жаждой отомстить бывшему мужу.

— Невероятно, — сказала Инна. — Как такое возможно?

Таня, поколебавшись, сказала:

— Дети выбрали отца.

Она была видимо уязвлена. Но снова Инна не могла понять — причиной тому ее любовь к детям, или досада проигравшего. Но нельзя было не посочувствовать Тане, которая ничем не заслужила подобного унижения. И нельзя было не восхититься ею: как гордо она держится! На ее месте Инна билась бы в истерике.

— И что дальше?

Таня пожала плечами.

— Что дальше? Дальше жизнь. Мой брак был ошибкой, как и деторождение. Павел — тоже. Лить слезы и жевать сопли ночь напролет я не намерена. Я выдумала себе дело, полна сил и энергии. Еще не вечер!

Инна восхищенно взглянула на Таню. Хотя не вполне поняла разницу между силами и энергией.

— Ты работаешь?

— Да. Официанткой.

Инна несколько смутилась. Ей казалось, Таня осудит ее. Но глаза Тани наполнились искренним сочувствием. Никогда и ни у кого Инна не видела такого понимающего взгляда. Когда Таня Антипова смотрела так, она была самой прекрасной из женщин.

— Вот что, — сказала Таня, промокая губы салфеткой. — Я тебе помогу. Думаю, у меня найдется для тебя место в моей юридической конторе.

— О, — Инна растерянно улыбнулась. — Ну зачем же…

— Никаких «зачем же».

— Да я в этом ничего не понимаю.

— Ничего, подучишься.

— Но…

— Никаких «но».

Они посмотрели друг другу в глаза… и рассмеялись. Таня, перегнувшись над столиком, коснулась руки Инны.

— Я хочу помочь, — сказала Таня с теплой улыбкой. — Одинокой женщине с ребенком на шее приходится несладко. Ты легко справишься с обязанностями секретарши. Никаких проблем. Не отказывайся. Пожалуйста. Тебе нужно думать о дочке.

Инна взглядом поблагодарила ее. Таня гордо улыбнулась:

— Надеюсь, мы станем подругами.

Она сказала это таким тоном, что у Инны в этом не осталось сомнений.

Инна начала работать в юридической конторе, и через два месяца смогла снять однокомнатную квартиру в хорошем районе. Таня часто приходила в гости. Инна всегда была ей рада. Таня заряжала ее своей энергией, уверенностью и оптимизмом. Она оказалась очень прямой и искренней, всегда готовой выручить. Учитывая ее безразличие к мужчинам, можно было предполагать, что эта сестринская дружба продлится до конца жизни.

Инна многое открыла подруге о своем прошлом. Ей было трудно рассказывать об этом. Сама Инна ничего не стыдилась — все, что с ней случилось, в итоге сделало ее той, кто она сейчас. Из песни слов не выкинешь. Но она понимала, как ее история выглядит со стороны. Девушка боялась, что Таня — сама безупречность, воплощенная чистота — осудит ее. Может, начнет презирать. Но снова встретила полное понимание и безусловную поддержку.

— Знаешь, — сказала Инна, дотронувшись до ее руки. — Павел не ошибся на твой счет.

— А что? — настороженно спросила Таня. Инна почувствовала, как подруга мгновенно отдалилась от нее и от этой комнаты.

— Он сказал, что я найду в тебе хорошего друга. Так и вышло.

Таня сдержанно улыбнулась.

— Павел иногда был неплох.

Инна внимательно разглядывала ее. Таня говорила о Павле с таким пренебрежением, потому что была влюблена в него, и не могла простить себе этого.

Больше о Павле они не говорили. Никогда.

Остаток вечера они провели в насыщенном чувствами молчании. Инна положила голову Тане на колени. Та гладила ее по волосам.

Учитывая холодность подруги в отношении собственных сыновей, Инну удивило, как Таня привязалась к ее дочери. Сажала Нику на колени, задавала вопросы, живо интересовалась ее здоровьем. Когда Инна собралась крестить девочку, Таня довольно робко испросила позволения стать Веронике крестной матерью. Инна, конечно же, согласилась. У нее были еще три-четыре подруги, с которыми можно поговорить за чашкой чая с тортом, но эти женщины говорили только о своих мужьях и тряпках — причем часто было невозможно понять, что им дороже. Инна чувствовала — любая из них бросит ее по первому зову мужчины. Ближе Тани у нее никого в целом свете не осталось.

И однажды ночью, глядя в темноту, Инна почувствовала — кошмарный сон кончился.

Она встала, прошла в комнату дочки, села на постели. Веронике исполнилось четыре годика. Она была точной копией Инны. Только глаза Павла — ярко-синие, глубокие, печальные. И характер отца — серьезный, замкнутый, сосредоточенный. Но сейчас девочка спит, глазки закрыты, и Инна смотрит на саму себя в детстве.

Она поправила на дочке одеяло. Некоторое время глядела на нее с рассеянной улыбкой. Вот он — воплощенный смысл ее жизни.

Вероника, чмокнув губами, простонала во сне. Инна смотрела на нее, и вдруг улыбка пропала, сменившись угрюмым выражением.

Испугавшись самой себя, она выбежала на кухню.

Села на стул, сжала в кулачках подол домашнего халата и разрыдалась.

— Павел, — шептала она, всхлипывая. — Почему ты оставил меня?

Когда Инна смотрела на спящую дочку, наступил момент, когда любовь исчезла, и ее место заняла ненависть.

Во время беременности Инна много думала об этом. Она — сирота, ее никто никогда не любил. Дядя обращался с ней как со скотиной. Он домогался ее чуть ли не с первого дня, как Инна оказалась в его доме. И самое страшное, что Инне это даже не казалось странным — она не знала, что такое «хорошее отношение».

Инна понимала, как трудно ей будет стать хорошей матерью. И, хотя ей казалось, она справляется, время от времени появлялись тревожные признаки. Несколько раз из-за мелочей Инна так орала на Нику, будто собственный ребенок был для нее худшим врагом. Самое ужасное, что Ника никогда не давала поводов для крика. Она была послушной, скромной и доброй — пожалуй, даже слишком доброй. Когда Инна срывалась, Ника застывала, парализованная ужасом. Широко раскрытые голубые глазки наполнялись слезами, губы дрожали.

У девочки в такие моменты дергалась левая щека. Нервный тик в ней вызывала Инна. Она понимала это, и ее охватывал ужас. «Нет», шептала она, холодея. «Никогда». Но срывы повторялись, она снова наносила дочери душевные травмы.

Сколько раз, когда девочка веселилась от души (так редко это случалось!), громко смеялась или бегала по комнатам, напевая что-то маловразумительное, Инну внезапно охватывало желание резким словом оборвать ее смех, втоптать в грязь, сделать несчастной, какой она сама была в детстве. В следующую секунду Инну охватывало отвращение к самой себе. Неужели она одна из тех ужасных матерей, которые срывают на детях зло за собственные неудачи? Может, она снова начнет пить? Станет матерью-алкоголичкой? Нет, нет, никогда! Не она ли клялась, что сделает все от себя зависящее, чтобы Ника получила то, чего она сама была лишена?

— Павел, помоги мне, — прошептала Инна.

Как и раньше, когда Инна обращалась к духу Павла, она почувствовала, как невидимая рука ложится на ее плечо. Дружеский жест с того света.

— Спасибо, — Инна вытерла слезы тыльной стороной ладони.

Она натянула одеяло до подбородка.

С каждым разом все труднее восстановить в памяти черты его лица. Павел, Высокие Холмы, Судья и даже то чудо, которое спасло ей жизнь — все превратилось в смутные тени, никак не связанные с ее нынешней жизнью.

Она закрыла глаза, и Павел вышел из тени. Подошел к ней. Инна почувствовала прикосновение холодной руки.

— Скажи, в чем смысл? Почему все так?

Павел серьезно смотрел на нее.

— Ты, Инна, и есть смысл. Ты выжила в этой войне. Ты должна рассказать людям, что произошло.

— Я не знаю, что мне делать! — крикнула Инна. Но Павел повернулся к ней спиной и исчез во мраке.

— Инна?

Вздрогнув, Инна поняла, что уже бог знает сколько времени сидит у экрана компьютера, уставившись в одну точку.

Инна подняла глаза, виновато улыбаясь. Таня, сложив руки на груди, нахмурилась.

— Ты составила расписание судебных процессов, как я просила?

Инна покосилась на монитор.

— Ну… я сделала половину.

Таня шевельнула бровью.

— Извини. Мне нехорошо. Сейчас намотаю сопли на руку и быстренько все закончу.

Таня все еще хмурилась, но взгляд смягчился.

— Если ты приболела, можешь сегодня уйти на час раньше.

Инна помотала головой.

— Нет-нет, все хорошо, правда.

Она ослепительно улыбнулась. Таня коснулась ее плеча.

— Не спорь. Важных дел на сегодня нет. Придешь домой пораньше, посидишь в одиночестве. Нам, бабам, полезно иногда подумать о жизни. Я заберу Веронику из садика и привезу домой. И…

— …никаких возражений, — закончила Инна, улыбнувшись. — Спасибо.

— Не за что, — Таня улыбнулась в ответ. Взглянула на часы. — Давай-давай. Доделывай, и чтоб через час духу твоего здесь не было!

Инна отдала честь.

— Есть!

Она отправилась домой пешком. На полпути приступ тревоги заставил ее остановиться.

Девушка задрала голову, глядя на небо. В небе скапливались черные тучи. Прохожие ускорили шаги, спеша домой. Но Инну предгрозовое небо не пугало. Оно было ее другом.

— Павел? — позвала она.

Невидимая ладонь легла ей на плечо.

— Ты здесь?

Где-то далеко, за городом, сверкнула молния. Спустя несколько секунд чуть слышно заворчал гром.

Сердце Инны замерло в ожидании разрешения великой загадки.

Первые капли дождя упали на ее лицо. Инна прикрыла глаза, ощущая, как небо холодно и влажно целует ее разгоряченные щеки.

Снова ударил гром, теперь ближе. Земля под ногами чуть дрогнула.

И, словно по сигналу, на город обрушился ливень. День померк. Дома, машины, витрины магазинов скрылись за отвесной стеной дождя. Инна, стоя посреди улицы, в мокрой одежде, облепившей тело, рассмеялась. Это был ее дождь — свидетельство любви к ней.

— Я знаю, Павел, — сказала Инна, убирая со лба мокрые пряди волос. — Я тоже тебя люблю.

Она поспешила домой.

«Теперь я поняла», думала Инна. Она знала, что это так. Теперь все будет по-другому.

Теперь у Инны была надежда.

КОНЕЦ.

Глава 51

КОНЕЦ?

Нет, нет, подождите. Мы еще не закончили.

Вот, так-то лучше. На чем я остановился?

Ах да. Мы оставили Инну в очень важный момент, когда она вновь обрела надежду. Но на этом история не закончилась. Понимаю ваши чувства, но вынужден рассказать еще кое о чем.

Инна подняла глаза. Взглянула на часы на стене. Полвторого. Час назад она отпустила Веронику погулять во дворе. Девочке уже пора возвращаться.

Она положила на журнальный столик стопку бумаги — распечатку статьи о системе Станиславского. Она всерьез задумалась о том, что должна исполнить свою мечту. Ради себя и ради Павла. Таня поддержала ее. Инна читала ей вслух отрывки текста, показывала небольшие этюды и репризы. Таня сказала, что у Инны неплохо получается, но есть небольшая проблема. Инна не может с ходу войти в образ. Ей нужно несколько минут посидеть одной в комнате, настраиваясь на нужную волну.

— Станиславский не для тебя, — заявила Таня. — И вообще, это вчерашний день. Если ты хочешь стать киноактрисой, Михаил Чехов подойдет как нельзя лучше.

Инна была вынуждена согласиться. Но заметила, что основанная на мимике и жестах система Чехова хороша для изображения обычных людей. Для характерных ролей Чехов — не лучший выбор.

— Вряд ли тебе сразу дадут характерную роль, — возразила подруга. — Первое время придется играть проституток и любовниц, прежде чем тебе предложат что-то путное.

Обуваясь в прихожей, Инна с тревогой думала о будущем. Чтобы исполнить свою мечту, нужно ехать в Москву или в Питер. Придется брать с собой дочку. Куда она денется с ребенком на шее? В столице у нее никого, кроме дядиного юриста, с которым нельзя выходить на связь.

Инна вышла из подъезда, щурясь на ярком солнце. Взглядом окинула двор. На игровой площадке, среди других детей, Вероники нет. Инну это не удивило. Девочка предпочитала одиночество. Инну это скорее радовало, чем тревожило — дети вовсе не ангелы, а такую каждый может обидеть. Но где же она?

Инна обошла дом и увидела Веронику сидящей на корточках у дороги. Сердце Инны екнуло.

Золотоволосая девочка в светло-зеленом платьице обернулась, глядя на мать серьезными голубыми глазами отца.

— Не сиди так близко у дороги, — сказала Инна. — С кем ты разговаривала?

— Ни с кем, — соврала Ника, глядя прямо в глаза. Инну поразила эта ложь.

— Не ври. Я точно слышала, ты с кем-то разговаривала.

Девочка, поколебавшись, сказала:

— С другом.

— Хорошо. Как зовут твоего друга?

Вероника пожала плечами.

— Не знаю. Он иногда приходит, когда рядом никого нет.

Инна кивнула, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

— Мальчик?

— Нет. Он взрослый мужчина.

Инну поразило, как Вероника сказала: не «дядя», а «взрослый мужчина». В этот момент она сама казалась взрослой. И смотрит по-взрослому — серьезно, пытливо.

— О чем же вы говорили?

— О тебе.

— Обо мне? Я очень рада.

— Мой друг спрашивал, как твое здоровье. Он сказал, что знает тебя. «Передавай привет маме», вот что он сказал.

Инна нахмурилась. Она только сейчас заметила, дочь держит в руках новую игрушку.

— Что это у тебя?

— Он дал мне. Сказал, мама знает, откуда она.

Вероника протянула Инне игрушку. Побледнев, Инна смотрела на куклу Барби с ожогом от сигареты между ног.

Отбросив куклу, Инна схватила Веронику за руку и рывком поставила на ноги. Дочка вскрикнула от боли.

— Марш домой! — Инна толкнула девочку к дому.

— Но мама…

— Я СКАЗАЛА, ИДИ ДОМОЙ! — заорала Инна. — БЕГОМ!

«Боже, какой у меня злой голос».

Вероника смотрела на мать полным боли взглядом. Ее губы дрожали. И снова этот нервный тик!

— Вероника, — Инна сжала кулаки, еле сдерживая вызванную страхом ярость. Спокойно, но твердо повторила: — Иди домой. Я сейчас приду.

Дочь подчинилась. Инна напряженно оглядела площадку для игр. На миг ей показалось, она видит человека в черном возле качелей. Судья стоит там, дети с криками носятся вокруг Него, а Он не замечает ничего. Он смотрит на Инну.

Нет, никого. Обман зрения, искаженного страхом.

Инна бросилась к подъезду, не помня себя, взбежала по ступенькам на четвертый этаж, влетела в квартиру. Заперла дверь на замок и цепочку. Прижалась к двери спиной, прикрыв глаза. Сердце колотилось.

«Спокойно».

Отдышавшись, Инна направилась в детскую.

Вероника сидела на кровати, подогнув ноги, и листала комикс.

— Все хорошо? — спросила Инна. Дочка не подняла головы.

Инна несмело приблизилась, села рядом на постели.

— Ну извини. Я дура.

Она обняла Веронику. Девочка вздрогнула. И Инна поняла, как сильно дочка боится собственную мать. Ей захотелось плакать.

— Прости меня, — прошептала Инна.

Вероника, подняв голову, печально и беззащитно взглянула на нее.

— Я не сержусь. Я знаю, ты испугалась.

— Да, да, я очень, очень испугалась!

Инна поцеловала дочь в щеку. Прижала к себе.

— Моя сладкая, обещай мне, что ты никогда не будешь разговаривать с чужими. И не будешь ничего у них брать. Если кто-то подойдет к тебе, разворачивайся, кричи и беги.

— Почему?

Инна на миг впала в ступор. Что ответить? Она услышала голос Павла: «Скажи правду».

Помедлив, Инна выдавила:

— Потому что чужой человек может сделать с тобой что-то страшное.

— Он может меня убить?

Инна отстранилась, удивленно глядя на дочь. Вероника просто и прямо смотрела на мать.

— С чего ты взяла?

— Мальчики в детском садике рассказывали. Одну девочку дяди в машине подманили конфетой. Затащили в машину, изнасиловали, а потом задушили. Ее выбросили в канаву. И у нее был ожог от сигареты между ног, как у куклы, которую мне подарил друг. И оттуда кровь текла. Мальчики сказали, ее убили, потому что она дура. Но, мам, я же не дура.

Инна прижала дочь к груди.

— Я знаю, маленькая, знаю, что не дура. Ты самая умная девочка на свете. Но ты ведь такая маленькая. Обещай мне! — закричала Инна, чуть не плача. — Обещай, что не подойдешь к чужому!

— Но, мама, этот был не чужой. Он тебя знает. Он нам друг.

— Неважно! Если у тебя появится друг, ты должна сказать мне. Пожалуйста, никогда ничего от меня не скрывай! Хорошо?

Вероника кивнула. Инна погладила ее по голове. Встала.

— Ты кушать хочешь?

— Да.

— Посиди, почитай комиксы. Я сейчас что-нибудь приготовлю, и мы поедим. Да?

— Здорово.

Выйдя в прихожую, Инна на миг прислушиваясь. Тишина. Только тикают часы в зале, и урчит холодильник на кухне.

Инна схватила с тумбочки ключи и заперла Веронику.

«Боже, я веду себя как идиотка».

Но она не могла иначе. Сердце сжималось в судорогах тревоги.

Инну не отпускало навязчивое желание позвонить. Кому? Тане? Поделиться своими страхами? Нет. У Тани своих проблем хватает.

Что я хотела? Ах да. Нужно приготовить обед.

Инна направилась в кухню.

И в дверь позвонили.

Она замерла. Сердце в груди пропустило удар.

Что такое? Она никого не ждет. Она хочет провести остаток дня с дочерью. Черт, вечно все приходят не вовремя!

— Нас нет, — сказала Инна, делая шаг в сторону кухни.

Снова звонок. И еще раз. Настойчиво. Требовательно.

Чертыхнувшись, Инна поспешила к двери. Посмотрела в глазок.

На лестничной площадке юноша в кожаной куртке и синей бейсболке. Со скучающим видом смотрит на дверь. Прямо на нее, словно знает, что Инна стоит за дверью.

«Не выдавай себя», сказал Павел.

Инна разозлилась. Чего ей бояться у себя дома?

Прочистив горло, она спросила:

— Кто?

— Почтовый курьер, — неуверенно ответил юноша. — Срочное письмо. Инне Нестеровой. Здесь есть такие?

— Да, это я. От кого письмо?

Парень глянул на конверт.

— Э-э… От Антиповой Т. А.

Инна отперла дверь и открыла, насколько позволила натянувшаяся цепочка.

— Давайте сюда письмо.

Парень протянул ей конверт в щель между дверью и косяком. Инна взяла письмо и собиралась закрыть дверь, но парень, кашлянув, неуверенно сказал:

— Нужно расписаться в получении и заплатить сто двадцать рублей за доставку.

Инна кивнула, устыдившись своей, вызванной страхом, бесцеремонности.

— Ах да, извините. Сейчас.

Она закрыла дверь. Зашла в спальню. Вернувшись с деньгами, открыла дверь, сняла цепочку.

— Вот, возьмите, — она приняла от курьера папку и шариковую ручку. — Где расписаться? Здесь?

— Да, вот здесь, — парень ткнул пальцем.

Инна расписалась, и с улыбкой протянула папку и ручку обратно.

— Вот, пожа…

Она осеклась. Улыбка медленно погасла.

На нее смотрел черный ствол пистолета. Парень изменился в лице. В глазах появилось угрюмое, злобное выражение. Почтовый служащий криво улыбнулся. Инна увидела, что у него во рту два золотых зуба.

Папка и ручка выпали из ослабевших пальцев.

— В квартиру, сука, — низким голосом велел он. Повел стволом пистолета. — Давай, двигай жопой!

Парень двинулся на нее, прижав дуло к ее носу. Инна попятилась в квартиру.

Вслед за ним в квартиру ворвались еще двое в кожаных куртках, в черных масках с прорезями для глаз и рта и с пистолетами. Один спустился с пятого этажа, другой взбежал по лестнице с третьего.

— Геша, — сказал один другому. — Закрой дверь.

Оттолкнув «курьера», двинулся на Инну.

— Ну че, допрыгалась, коза? — он нанес Инне два быстрых и сильных удара кулаком, разбив в кровь губы. Инна, схватившись за лицо, смотрела на него широко распахнутыми глазами. Потрясла головой.

— Нет, нет, я не понимаю, о чем вы…

— Не понимаешь? — он ударил Инну рукояткой пистолета по голове, повалив девушку на пол. — Щас поймешь!

Инна, схватившись за рассеченный лоб, затравленно смотрела на человека в маске.

— Пожалуйста, не бейте меня. Я ничего не понимаю. Берите что хотите, только не трогайте.

— Есть еще кто в квартире? — перебил второй в маске. Говорил он тихо, серьезно, без угрозы. Видимо, он был лидером, и почти наверняка — самым опасным из всех.

— Нет, — сквозь рыдания сказала Инна. — Я живу одна.

Он кивнул «курьеру».

— Геша, проверь.

«Вероника! Ты слышишь? Сиди тихо, как мышка! Не высовывайся!»

Лидер присел перед ней на корточки, свесив руку с пистолетом между колен.

— Не бойся, — сказал он, когда Инна отшатнулась. — Мы скоро уйдем.

Инна доверчиво смотрела на человека в маске. Глаза в прорезях маски смотрят с суровой, отцовской добротой. Ей хотелось верить. Но сердцем Инна чувствовала, это ложь. Они пришли не просто так. Один из них без маски — Инна видела его лицо. Скорее всего, ее убьют. Вероника… Господи, надеюсь, ей хватит ума спрятаться под кровать и не дергаться.

— Что вам нужно? — спросила Инна, утирая кровь с губ.

— Ты работаешь на Антипову?

— Я просто секретарша…

— Ты-то нам и нужна.

Он придвинулся ближе. Его глаза впились в лицо Инны.

— Нам нужны материалы по делу Архипова. Знаешь, где они?

Инна знала — в сейфе в офисе Тани. Она отлично помнила дело начальника новгородского РУВД, который вымогал деньги у торговых фирм. Юридическая контора проводила независимое расследование по заказу одного из директоров фирмы, которая подверглась шантажу. Более того — Таня лично занималась этим делом, и именно она привлекла к делу ОВД и прессу.

Инна покачала головой.

— Нет, не знаю. Я ничего в этом не понимаю. У нас было много дел.

— Отпираешься, сука? — сказал второй человек в маске. Он пнул Инну тяжелым мыском армейского ботинка. По ребрам, которые ей уже один раз ломали. Инна закричала от вновь вспыхнувшей боли.

Тот, что сидел перед ней на корточках, прижал палец к губам.

— Тс-с. Не кричи. Соседи услышат. Ты же не хочешь потревожить хороших людей?

Ствол пистолета уткнулся Инне в живот.

Глаза в прорезях маски холодно сверкнули.

— Не обманывай меня. Мы с тобой должны поладить. Тогда все будет хорошо. Поняла?

Его ласковый, заботливый тон заставил Инну разрыдаться. Человек в маске погладил ее по волосам.

— Ну все, все. Тихо. Вот хорошая девочка. Итак, где папка?

Из кухни вышел Геша, хрустя яблоком, которое достал из холодильника.

— Все чисто, — чавкая, сообщил он. — Мужика нету.

Человек в маске, который бил Инну, с ненавистью взглянул на Гешу.

— Ты чего, приперся сюда яблоки жрать?

— А что? — «курьер» обиженно взглянул на подельника. Тот выбил надкусанное яблоко из рук Геши. Яблоко, подскакивая на месте укуса, с грохотом укатилось в кухню. Бандит в маске схватил «курьера» за ворот куртки, притянул к себе.

— Вот из-за таких уродов все накрывается. Взяли лоха на свою голову!

Геша со страхом смотрел на бандита. Губы дрогнули, глаза наполнились слезами.

Он вырвался, отступил на два шага.

— Отвали от меня! — тонким голосом завизжал Геша. — Думаешь, ты круче меня? Никто меня не брал. Я сам! И не зассал. А ты уже в штаны наложил!

— Ну, сука, — бандит двинулся на Гешу, поднимая пистолет.

Лидер выпрямился.

— Ну, вы оба, заткнитесь! Ведете себя как дети.

— Палыч, скажи ему, — жалобно сказал Геша.

— Нет, он прав. Ты расслабился. Но ты больше не будешь. Верно?

— Да, — с готовностью кивнул Геша.

— «Мамочка, прости меня, я больше не буду», — передразнил третий бандит, клички которого Инна до сих пор не услышала. Про себя она назвала его Никто.

Геша с ненавистью взглянул на него.

Палыч, покосившись на Инну, спросил:

— Геша, ты говоришь, никого нет?

— Да. То есть нет. Никого нет.

— Ты всю квартиру обыскал?

— Всю. Кроме этой комнаты.

Он указал пальцем на дверь, за которой скрывалась Вероника.

Инна похолодела. Глаза Палыча нашли ее.

— Что это за комната? — глухо спросил он.

— Это детская, — сказала Инна, подбавив в голос страха и неуверенности. — Там жил сын хозяйки.

— Сын хозяйки? А где он сейчас? Только говори правду.

— «Обещаю говорить правду и только правду», — сказал безымянный бандит в маске. Он стоял возле трюмо, спиной к остальным, брал флаконы с духами, открывал и нюхал.

Лидер окинул его взглядом, в котором сквозила усталая безнадежность. Повернулся к Инне.

Повел стволом пистолета.

— Он уже давно не живет здесь, — сказала Инна. — Я его видела только один раз, как въехала. Он показал мне, как включать газовую колонку. Кажется, он теперь в Москве.

— А хозяйка?

— В отпуске на югах. Вернется через неделю.

Палыч несколько секунд сверлил ее пронзительным взглядом голубых глаз.

— Ключи у тебя есть?

Инна покачала головой. Ее сердце отчаянно колотилось в груди. Это не укрылось от глаз бандита.

Он подошел к двери. Подергал ручку. Дверь не поддалась.

Инна старалась, с одной стороны, не следить напряженным взглядом за действиями бандита, с другой — не притворяться слишком равнодушной. Она нервно вздрагивала, бросая испуганные взгляды на всех троих, отводила глаза, если встречалась с кем-нибудь взглядом. И в то же время недоуменно хмурилась, словно не понимала смысла происходящего.

Другая часть ее сознания с убийственной четкостью осознавала, что связка ключей от всех комнат лежит на трюмо, возле которого стоит Никто, нюхая ее парфюмы.

Палыч два раза обрушился на дверь плечом, толкая снизу вверх и вперед. Дверь выдержала.

Он остановился, тяжело дыша.

Никто, обвонявшись женскими духами, подошел к Палычу.

— Э, понюхай, вкусно? — он сунул под нос Палычу рукав куртки. Тот поморщился.

— Господи, что за мерзость? Где ты нашел эту дрянь?

— Там, на зеркале.

Павел, оглянувшись, увидел связку ключей.

— Иди-ка, принеси мне ключи.

Он сурово взглянул на Инну.

Никто принес ему связку ключей. Павел начал пробовать один за другим. Инна уже не скрывала тревоги. Напряженно следила за тем, как бандит вставляет ключ в замочную скважину. Ее нервы натянулись.

«Как только он откроет дверь, вскочу и вцеплюсь зубами ему в глотку».

Она попыталась подняться. Никто направил на нее ствол пистолета.

— Сидеть, сука.

Инна ответила ему взглядом, полным ненависти.

Палыч вставил в скважину последний ключ. Звук отпираемого замка казался Инне грохотом катящихся с горы валунов. Бандит толкнул дверь, она со скрипом открылась.

Инна, издав отчаянный вопль, вскочила и кинулась на Палыча.

Никто схватил ее за руку, толкнул на стену. Она почувствовала в затылке тепло. Волосы намокли от крови.

В следующий миг кулак врезался в ее левую скулу. Инна осела на пол вдоль стены.

— Подонки, — простонала она. — Сволочи!

Палыч с сочувствием посмотрел на нее. Повернулся к дружку.

— Женщин бить нехорошо.

Никто, кривясь, сплюнул на пол. Бледный «курьер» испуганно смотрел на Инну.

Палыч шагнул в комнату Вероники. Инна дернулась. Никто прижал к ее виску пистолет.

Инна с ужасом слушала, как скрипят половицы под тяжелой поступью бандита. Ее слух обострился.

Вот он подошел к окну. Отогнул занавеску. Выдвинул все три ящика стола, вытряхнул содержимое на пол. Открыл шкаф, начал рыться в детских вещах. Инна прикусила губу. Где Вероника? Спряталась под кроватью? Что этот подонок сделает, когда найдет девочку?

Инна услышала тихий стук, когда Палыч опустился на одно колено. Заглянул под кровать.

Тишина.

Инна, парализованная ужасом, перестала дышать. Никто, нервно сжимая рукоятку направленного ей в лицо пистолета, спросил:

— Палыч, че там?

После секундной заминки — бесстрастный ответ:

— Ничего.

В напряженной тишине Инна шумно выдохнула застрявший в легких воздух. Вероника сумела надежно спрятаться. Но где?

Палыч вышел из комнаты. В глазах — глухая угроза. Он снова опустился перед Инной на корточки. Инна снова почувствовала себя пригвожденной к стене стальным взглядом.

— Ты говорила, в этой комнате жил сын хозяйки.

Инна молчала, глядя в сторону.

— Смотри мне в глаза.

Инна подняла глаза.

Бандит показал ей маленького плюшевого зайца, сжимающего в мохнатых лапках тряпичную морковку.

— Это — его любимая игрушка?

Инна молчала. Она уже не играла по его правилам. Вероника в безопасности — это главное. С ней же пусть делают что хотят.

— Я видел в шкафу платья и белье для маленькой девочки.

Он выжидающе уставился на Инну. Инна, чувствуя злобное торжество, плюнула ему в лицо.

Никто дернулся. Палыч движением руки остановил его.

— Не надо. Мы ее простим. Жить ей осталось недолго.

Он встал, рукавом утер с переносицы плевок.

— Мы убьем ее? — дрожащим голосом спросил Геша.

Палыч пожал плечами.

— Она ни хрена не знает. Материалов в доме нет.

— Можно просто уйти.

— Она видела твое лицо.

Геша, бледнея все больше, тупо уставился на Инну.

— Идиот, — бросил ему Никто, сплевывая. — Говорил, надевай маску.

Палыч жестом укротил его гнев.

— Он не мог надеть маску. Он играл роль.

Палыч посмотрел на юношу тем же безжалостным взглядом, каким смотрел на Инну.

— Ты ее кончишь.

Глаза Геши округлились. Сглотнув, он тихо сказал:

— Я не могу.

— Можешь, — с нажимом сказал Палыч. Положил руку ему на плечо. — И сделаешь.

Геша нервно кивнул.

— Ладно. Как скажешь.

Он заискивающе улыбнулся.

— Нужно, чтобы соседи не услышали, — сказал Никто.

— Да, — кивнул Палыч. — Сделаем это в ванной.

Инну рывком подняли на ноги, запечатали рот ладонью.

Мыча в ладонь, она пыталась вырваться, упиралась ногами. Ее оглушили двумя ударами кулака. Затащили в ванную.

Палыч и Никто согнули Инну над ванной. Геша приставил пистолет к ее виску.

— Давай, — прошептал Палыч.

Палец юноши лег на курок.

В квартиру позвонили.

Трое бандитов застыли.

Инна отчаянно замычала, но из ванной никто не мог ее услышать.

— Спокойно, — сказал Палыч.

Наклонившись, прошептал Инне на ухо:

— Я сейчас уберу руку, а ты обещай не вопить. Учти, на тебя смотрят три ствола. Все поняла?

— М-м, — Инна закивала.

Он убрал руку, и девушка жадно задышала.

— Кто за дверью?

— Не знаю, — выдавила Инна. — Я никого не ждала.

— Что делать? — спросил Никто.

— Пока ничего. Пусть звонит. Подождем, пока уйдет.

Они принялись ждать. Но таинственный гость не уходил. В течение пяти минут он раз за разом вжимал палец в кнопку звонка. При этом каждый раз в прихожей раздавалось идиотское пение птичек, и это было невозможно слушать. Сильно действовало на нервы.

— Да что они там, охренели, что ли? — прохрипел Никто.

— Что будем делать? — взволнованным голосом спросил Геша.

— Она должна открыть дверь, — Палыч кивнул на Инну.

— Ты свихнулся? — шепотом заорал Никто. — Посмотри на ее рожу!

Палыч секунду раздумывал.

— Она откроет, он войдет, мы схватим его и оглушим. Потом прикончим секретаршу, и уберемся к чертовой бабушке.

— Может, прикончим обоих?

— Нет. Два трупа нам ни к чему.

— Какая разница? Один труп, два трупа.

— Можно убить ее, а пистолет вложить в руку тому, кто войдет сюда.

— Да, это хорошая…

Инна, которую Палыч все еще держал в согнутом положении над ванной, кашлянула:

— Господа, нельзя ли побыстрее? У меня голова кружится.

— Ах да, — сказал Палыч. — Извини.

Он вернул Инну в вертикальное положение. Одной рукой держа ее за волосы, другой сильно вдавил ствол в ее затылок.

— Пошли.

— А что делать с ним? — Никто повел стволом в сторону Геши. — Что, если гость увидит его?

— Что с того? Ты думаешь, он сразу побежит в полицию? И что он скажет?

— Не знаю. А вдруг? Вдруг эта сучка успеет что-то крикнуть ему, прежде чем ты прострелишь ей башню?

— Да, это вариант, — Палыч повернулся к Геше. — Тебя он увидеть не должен.

— Что мне делать?

— Останешься здесь. Выйдешь, когда все закончится. Понял?

— Да, — Геша облегченно выдохнул. Такой вариант устраивал его на все сто.

— Трус, — бросил Никто, вслед за Палычем и Инной выходя из ванной.

Инну толкнули к двери.

— Открой ему. Улыбайся, будь милой. Когда он войдет, закроешь дверь. Давай!

Инна вставила ключ в замочную скважину, готовясь, как только откроется дверь, бежать.

Никто и Палыч, нервно сжимая рукоятки пистолетов, смотрели, как Инна отпирает дверь.

Инна чуть приоткрыла дверь, выглянула на лестничную площадку. Бандиты напряглись, ожидая услышать обмен приветствиями. Но шли секунды, а никаких приветов не последовало.

Они увидели, как спина Инны содрогнулась. Она открыла дверь пошире и высунулась наружу, вертя головой.

— Что там? — резко спросил Палыч.

— Никого, — ответила Инна. Она так удивилась, что даже забыла совершить попытку к бегству.

Палыч подошел к Инне, схватил за плечо и оттащил от двери. Держа наготове пистолет, выглянул наружу. Хмыкнул. Опустив пистолет, повернулся к Никому.

— Ушел.

Тот, ухмыляясь, опустил оружие.

— Закрывай дверь.

Последующие события обрушились стремительной лавиной, но Инна все видела словно в замедленной съемке.

Палыч почти закрыл дверь, когда от сильного удара ногой дверь распахнулась настежь, хлопнувшись о стену. От удара бандит отлетел на два шага, хотя был очень крупным мужчиной.

В прихожую проскользнул высокий юноша с хищным лицом и ярко-алыми губами. Он действовал молниеносно, четко и беспощадно, но Инна успела заметить, что один его глаз косит, отчего лицо кажется безумным. И его правая рука плетью висит вдоль тела, почти не двигаясь.

Андрей схватил Палыча за руку, вывернул. Пистолет со стуком упал на пол. Бандит завопил.

В это время Никто поднял руку с пистолетом, направляя ствол на Андрея.

Тот толкнул Палыча в грудь, и грузный бандит полетел на своего подельника, одновременно с этим Никто выстрелил в Андрея, но попал в босса. Пуля вонзилась в спину Палыча под лопаткой, прошла через сердце и застряла в грудине. Бандит даже не успел вскрикнуть. Развернувшись в падении, Палыч рухнул в объятия Никого. Никто автоматически подхватил Палыча. Андрей бросился к нему. Никто, сбросив с себя мертвый груз, снова выстрелил в Андрея. Промахнулся. Пуля с жужжанием вонзилась в дверь. Никто выстрелил еще раз, но в этот момент Андрей схватил его за руку и резко дернул вверх, так что пуля пробила потолок. На обоих сверху посыпалась штукатурка.

Инна закричала. Андрей — левой рукой — вывернул руку Никому. Послышался оглушительный треск ломающейся кости. Никто заорал, выронив оружие. Вцепившись друг в друга, оба повалились на пол возле трупа Палыча, и начали бороться. Никто — рыча и матерясь, Андрей — молча, как его учили, экономя дыхание.

Парализованная ужасом Инна отползла в угол и сжалась там в комок, обхватив колени. Не в силах отвести взгляд, расширенными глазами наблюдала борьбу.

Андрей, оказавшись сверху, пальцами левой руки вцепился в горло Никого. Тот уцелевшей рукой молотил Андрея по лицу.

— Сука, — хрипел он. — Падла.

Его лицо побагровело, глаза налились кровью. На губах выступила пена. Хрипя, он пытался разжать сжавшие его горло стальные пальцы, но безуспешно. Ноги его забили по полу. Спустя минуту конвульсии прекратились, и бездыханное тело с вывалившимся на подбородок языком замерло на полу.

Андрей, устало дыша, поднялся, вытер кровь с разбитых губ. Лицо его все было в красных пятнах от тяжелых ударов Никого.

Инна, поднявшись с пола, со страхом смотрела на Андрея.

— Ты в порядке? — спросил он.

Инна кивнула. И услышала собственный спокойный голос:

— В ванной еще один. У него пистолет.

Андрей, прижав палец к губам, вдоль стены подкрался к двери ванной. Инна, нервно кусая губы, из прихожей наблюдала за ним. Рядом на полу валялись два трупа, вновь сломанные ребра пульсировали тупой ноющей болью, и она еле держалась в сознании.

Дверь в ванную была слегка приоткрыта. Андрей распахнул ее и тут же отбежал в сторону. Выстрелов не последовало. Он заглянул внутрь. Инна приготовилась увидеть, как пуля разносит ему голову, разбрызгивая по стенам мозги.

Андрей повернулся к Инне.

— Его здесь нет.

Инна начала осторожно дышать, чувствуя странное облегчение.

— Он был там.

Геша выскочил из спальни, направляя пистолет на Андрея. В лице юноши не было ни кровинки.

— Стой, — нервно сказал он. — Не двигайся.

Андрей насмешливо смотрел на него.

— Стреляй. Чего ты ждешь?

Юноша смотрел на него безумным взглядом. Державшая пистолет рука дрогнула.

Андрей шагнул к нему.

— Не подходи! — тонким голосом вскричал Геша.

Андрей поднял ладонь.

— Тихо, — сказал он, глядя парню в глаза и медленно приближаясь. — Спокойно. Дай это сюда.

Юноша, загипнотизированный взглядом Андрея, стоял столбом.

— Не нужно бояться, — с мягкой улыбкой сказал Андрей. — Я не причиню тебе вреда. Дай пистолет. Вот так.

Геша сам не понял, как оружие оказалось в руке Андрея.

— Так. Теперь я считаю до десяти. На счет «десять» стреляю.

Андрей начал медленно отсчитывать, насмешливо глядя на Гешу. Тот застыл на месте. Не верил в свое счастье. И лишь когда Андрей угрожающе произнес «три», проскочил мимо него и выбежал из квартиры.

Андрей вернулся в прихожую. Устало взглянул на мертвые тела. Перевел взгляд на Инну.

— Все кончено.

— Зачем ты это сделал?

Они молча смотрели друг другу в глаза.

— Потому что это доставляет мне наслаждение. Потому что я их ненавижу.

Он помолчал.

— Ты жалеешь? Посмотри на себя.

Инна рассмотрела в зеркале свое изуродованное лицо. Повернулась к Андрею.

— Я просто не знаю, смогу ли теперь жить в этой квартире.

— Сможешь. Потому что такова жизнь, — Андрей с угрюмой печалью взглянул на трупы. — Нигде от этого не скроешься.

Инна смотрела на мертвые тела. В ее сердце проникла тоскливая безнадежность.

— Теперь ты убьешь меня? — девушка горько усмехнулась. Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене. Голова Никого находилась прямо между ее расставленных ног.

— Нет.

Андрей достал из кармана носовой платок. Обошел квартиру, стирая отпечатки пальцев. Инна поднялась, наблюдая, как он протирает платком ручку на двери ванной.

— Значит, тебя не убили, — пробормотала она.

Андрей покосился на нее.

— Что? Конечно, нет. Меня так просто не убьешь.

— Кто ты? Откуда?

Андрей покончил с дверной ручкой, взял с пола пистолет, который отнял у Геши. Начал протирать рукоятку.

— Я был солдатом. Служил в спецотряде. Что это был за отряд и какие задачки выполнял — этого я тебе не скажу. В целях твоей безопасности.

Нас было сто пятьдесят добровольцев. Из нас делали сверхлюдей. Нас учили убивать. Это был ад. Многие не выдерживали — резали вены или сходили с ума.

Я был не такой, как все.

— В каком смысле?

Андрей задумался.

— Вне поля боя, в казармах мы были обычными людьми. Жили в лесной хижине, вдали от цивилизации. Смотрели телевизор, играли в карты, врали о любовных похождениях, которых никогда не было. Но когда нас пускали в дело, мы превращались в идеальных убийц. Нас вводили в транс, потом звучало кодовое слово, перед носом щелкали пальцами. Но мы просыпались не сразу. Нас сажали в грузовики и везли в пункт назначения. Дорога обычно занимала минут пятнадцать-двадцать. И за это время, наверное, от тряски, мы просыпались. Другими людьми. Превращались в чудовищ. Мы уничтожали все живое на территории указанного объекта.

Андрей помрачнел.

— После боя мы ничего не помнили. Не помнили, что сотворили. Ночью нас иногда мучили кошмары, но и все на этом.

И однажды во мне произошел сбой. Не знаю, в чем причина. Может, в том, что я плохо спал накануне, может, я забыл принять таблетки, которыми нас постоянно пичкали. А может, я просто плохо поддаюсь гипнозу.

Взгляд Андрея стал туманным. Инна с удивлением увидела в его глазах слезы.

— Что произошло? — тихо спросила она.

Андрей через силу продолжил:

— Прямо посреди боя я очнулся. Этого не должно было произойти.

Я стоял, весь испачканный кровью, в гостиной двухэтажного загородного дома. Вокруг бушевало пламя, горели занавески, в воздухе стоял запах гари. Все мое тело было в ожогах. Автомат раскалился докрасна и до кости прожег мне ладонь, но я не чувствовал боли.

Я огляделся. Телевизор разбит, все, что можно, разворочено.

На полу у моих ног в луже крови лежали трупы. Муж, жена и маленький мальчик лет пяти. Это я убил их. Мозги мальчика разбрызгало по всей комнате.

Я упал на колени и заплакал. Огонь уже пожирал мебель, рушился потолок. Дым заполнял комнату. Я решил, что не достоин жить.

И тут закричала девочка. Наверху, в одной из комнат на втором этаже. Я бросился вверх по лестнице, нашел ее. Еще минута, и огонь добрался бы до нее. Я взял девочку на руки. Вынес из дома. Я нес ее через огонь, через ад боя, вокруг бегали убийцы, такие же как я. Орали, стреляли, взрывали, выпускали друг другу кишки, душили, зубами грызли глотки. Я бежал с поля боя, я предавал своих товарищей, любой из которых был готов отдать за меня жизнь. Рядом гибли десятки людей, а я спасал одну-единственную маленькую жизнь, до которой никому не было дела. Девочка прижималась ко мне, вцепившись слабыми ручонками в камуфляжную куртку. Она уткнулась лицом мне в шею, чтобы не видеть крови и трупов, плакала и звала маму. «Где моя мама? Найди мою маму!». Ее мама валялась на полу, пробитая пулями, через нее можно было макароны проворачивать, а к тому времени огонь превратил ее в пепел.

И вот я с этой девочкой на руках прибегаю к своим командирам. Видела бы ты их лица! Отец девочки был чечен, а мать — русская, и она, внешне чеченка, на чистом русском говорит: «Я хочу маму. И писать». Они не думали, что там, среди врагов, есть мирные люди, есть дети.

Андрей прошел мимо Инны, вложил пистолет в руку Никого, а его пистолет взял себе и сунул за пояс джинсов.

— Меня должны были посадить за дезертирство. А может, пристрелить где-нибудь в глухом лесу. Но они этого не сделали. Я был лучшим. Меня отправили в штаб, пичкали лекарствами, проводили тесты, ставили эксперименты. Результаты показали, что я в норме, программа работает. Но я просто притворялся. С того момента я никогда не терял своего «Я». Эта девочка что-то сломала во мне. Я вышел из-под контроля. В бою я больше не впадал в безрассудную ярость. Действовал хладнокровно и обдуманно. Не убивал женщин и детей, и стрелял в своих товарищей, если они делали это. Я уже не мог быть солдатом. И не мог сбежать или сесть в тюрьму. Я был подопытным кроликом секретного эксперимента, о котором знали только президент, министр обороны и несколько генералов. Живым выйти из эксперимента я не мог. Мне пришлось обучиться трюку под названием «мертвая собака».

Андрей усмехнулся.

— И что дальше? — спросила Инна.

— Я сбежал. И оказался в ловушке. Во внешнем мире я был никто, и не было никаких шансов начать новую жизнь. Я должен был все время прятаться. Я не мог работать, создать семью, завести детей. И жить, как будто ничего не было, не мог тоже. Такое не забывается. Все, что я умел — убивать. Нас, участников эксперимента, называли «ангелами смерти». Все, что я знаю — как убивать эффективно и с толком.

Я встретил одного бизнесмена, который создал религиозную организацию. Я знал, что его деятельность — прикрытие финансовой пирамиды. Мне было плевать. Я стал партнером Кривицкого. Мы ездили по городам и весям, пудрили народу мозги. Здесь, в Новгороде, к нам присоединился Павел. Глупый, наивный идеалист. Он верил, что мы помогаем людям. Но он изменил мою жизнь. Дал мне толчок. Я видел, что он обладает мистической силой. Он совершил чудо. Павел не участвовал ни в каких экспериментах, но был так же силен, как и я. Таких людей в истории человечества было, наверное, не больше десяти. Я презирал его и ненавидел. «Почему», думал я, «это ничтожество обладает такой силой, какой у меня никогда не будет?» И лишь спустя годы понял, в чем секрет его силы. Он способен любить. Я мог только ненавидеть и убивать.

Я видел вокруг несправедливость. Я хотел все исправить. Все, на что я был способен — убийство.

Павел пробудил во мне силу, подобную той, которой обладал сам. Как? Просто двинул меня по голове. Любого этот удар убил бы, а я только ослеп наполовину. Но у меня открылось второе зрение. По жизни мною двигала только ненависть, и это было зрение особого рода, совсем не то, что у Павла. Павел был способен увидеть чистую душу. Я же видел грехи людей. Даже святой казался мне чудовищем. Меня окружали уроды, подонки, насильники и убийцы.

Руслан подарил мне судейский молоток — не простой, а особенный. Ума не приложу, как подобная штука попала ему в руки. Я стал Судьей, явился в Холмы. Убил твоего опекуна и сохранил тебе жизнь — ты знаешь, почему. Это сыграло мне на руку. Ты рассказала обо мне остальным, пошли слухи. Я так и планировал. Я хотел повести за собой людей. У меня была идея. Мне были нужны последователи. И только там, в парке, понял, что все неправильно. Ситуация вышла из-под контроля. Идею извратили. Я понял, что должен все начать сначала.

Для этого мне нужно было снова «умереть». Я впал в состояние, близкое к смерти. Очнулся в морге. Рядом на жестяных постелях лежали мертвецы. Стояла ужасная вонь. И жара. Люди думают, в морге холодно — но там ужасно жарко и душно — мертвецы выделяют тепло, когда гниют. Кто-то снаружи начал ломать дверь. Я с трудом размял затекшее тело, сел на медицинском столе. Дверь сломали, и в морг ворвались мои последователи. Увидев, что я жив, они пали на колени и провозгласили меня Богом. Я бежал с ними. Голый и босой. Бежал по снегу, стуча зубами от холода. Они привели меня в подвал, где располагался их штаб. Меня обогрели, накормили, одели и обули. Их было там человек двенадцать. Всего же, как они сообщили — человек пятьдесят. Они намеревались захватить в городе власть.

Я сказал им: «Вернитесь в свои дома и живите мирно в любви и труде. Таково мое повеление. Довольно крови!» На миг они будто застыли. Лица их исказились, они с дикими криками бросились на меня, чтобы разорвать в клочья. Мне пришлось, в целях самозащиты, убить троих. И тогда они успокоились, и вновь посмотрели на меня восхищенными и благодарными глазами, и преклонились предо мной. Не в силах сдержать отвращения, я плюнул одному из них в лицо. И сбежал.

— И что дальше?

— Узнал о смерти Павла. Ты осталась одна. Я решил приглядывать за тобой и, если надо, защищать.

Наступило короткое молчание.

— Что ты намерен делать?

— То же, что и раньше. Но теперь по-другому. Я должен действовать тайно. Я найду Баринова и убью его.

— А потом?

Андрей, помолчав, сказал:

— Когда я понял, в чем тайна силы Павла, я кое-что вспомнил. Когда-то я любил. Точнее, был влюблен. Давно, когда я еще во что-то верил. Она была замечательная девушка, с сильным и прямым характером. Не молчала, если видела несправедливость. Я хотел быть с ней, но она отвергла меня. Думаю, это одна из причин, почему ненависть поселилась в моей душе. Но сейчас я мог бы простить ее. Я хочу найти ее.

— Ты все еще ее любишь?

Андрей покачал головой.

— Не знаю. Я люблю ее такой, какой она была тогда. Может быть, с тех пор она изменилась? Но я должен ее увидеть. Чтобы покончить с прошлым и найти новый путь.

Инна наморщила лоб.

— Может, тебе удасться снова полюбить? Иметь дом, семью, детей. Жить как все люди.

Андрей горько усмехнулся.

— Нет, Инна. Я давно сошел с этого пути. Мои руки по локоть в крови. Я не имею права связывать свою жизнь с другой. И потом… кто-то должен сторожить спящих. Я вполне счастлив, глядя, как любят другие.

Он поднялся. Инна вслед за ним.

— Сейчас я уйду, и потом позвонят в дверь. Не пугайся — это твоя дочь.

— Где она сейчас?

Андрей улыбнулся.

— В безопасности. Я спрятал ее в надежном месте. Она сидит на камне на берегу моря, и слушает шум прибоя. Когда я уйду, позвони в полицию. Скажи, трое ворвались в квартиру, угрожали, искали… что они там искали? Начали собачиться. Один задушил другого, потом третий застрелил подельника, испугался и убежал. Ясно?

Инна кивнула.

Андрей усмехнулся.

— Ну, прощай.

Когда он повернулся к ней спиной, Инна в первый и последний раз увидела у него на затылке маленькую трещину. Сквозь трещину проглядывал мозг. Инна содрогнулась. Но что-то подсказывало ей, что раньше трещина была больше. Она уменьшалась, и вскоре должна была исчезнуть совсем.

Андрей вышел из квартиры и навсегда исчез из ее жизни.

Инна заперла за ним дверь, прошла в комнату дочери и начала устранять учиненный бандитами беспорядок, плача от вида разбросанных повсюду платьицев, трусиков и маечек.

— Подонки, — шептала она.

Инна все привела в порядок, и тут раздался звонок.

Она бросилась к двери.

На пороге стояла Вероника.

— Мамочка, — сказала она, печально глядя на Инну. — Что у тебя с лицом? Ты ударилась?

Глава 52. Конец

Инна позвонила в полицию. Дежурный обещал, что скоро они приедут.

Оказывается, Таня уже давала в отделении свидетельские показания. К ней в дом ворвались двое, но у нее был пистолет. Она ранила одного из них и заперлась в спальне. Пока ломали дверь, вызвала полицию. Уцелевший бандит вломился в спальню, и они оба, на протяжении получаса до приезда полиции, держали друг друга на мушке, ведя бессмысленные споры. Таня не пострадала. Ее ни разу не ударили. Однако она призналась Инне, что за эти полчаса у нее появилась седина.

— Я чуть в обморок не упала. Еле удерживалась от того, чтобы пристрелить его. Но тогда нить была бы потеряна.

— Что будем делать?

Она услышала в трубке мобильного хриплый смешок.

— Что делать? Бороться. Просто так это все не закончится.

После короткой паузы Таня тихо сказала:

— Тебе следует на время уехать из города. У тебя дочка.

Инна внутренне застонала. Опять бежать! Неужели всю жизнь ее будет преследовать Зло, заставляя удирать с прижатыми к голове заячьими ушами? С другой стороны — что еще остается?

Ей не на кого оставить дочку. И потом, так или иначе придется ехать в Москву, пытаться осуществить детскую мечту.

— Я подумаю, — сказала она, понимая, что это, возможно, конец великой дружбы.

— Подумай. Я в обиде не буду.

Явился следователь, эксперты, начался мучительный допрос. Инна так вымоталась, что врала совершенно хладнокровно. Следователь ей не поверил. Но такова его работа — ничему не верить.

В дверях он обернулся.

— Не теряйте с нами связь. Если что, звоните. Вот моя визитка. Будьте уверены, мы сделаем все возможное, чтобы найти заказчиков.

— У вас есть гарантии? — спросила Инна.

— Для этого мне достаточно посмотреть на то, что они сделали с вашим лицом. И потом, у меня тоже растет маленькая девочка. Вот мои гарантии.

Распрощавшись, Инна закрыла за ним дверь.

Она уложила Веронику спать, выключила телевизор. Моя на кухне посуду, Инна кое-что вспомнила.

Она вытерла руки тряпкой. Достала из кармана халата ключи.

Андрей повернулся, собираясь уйти, но вдруг переменился в лице.

— Что такое?

Он подошел к Инне, положил ладонь ей на плечо.

— Я хочу тебя кое о чем попросить, — сказал Андрей взволнованным голосом, глядя ей в глаза.

— О чем?

Он сунул руку в карман джинсов и достал связку ключей.

Показал ей нужный ключ.

— Это ключ от квартиры на улице… — он назвал адрес. — Обещай, что съездишь туда и заберешь кое-что.

Говоря это, Андрей взял ее руку и вложил связку ключей ей в ладонь.

— Ну… хорошо. Если смогу. Что я должна забрать?

— Это абсолютно пустая квартира. Я жил там некоторое время. Там нет мебели и санузла. Только голые стены. В центре комнаты стоит стол, накрытый зеленой клеенкой. На столе — магнитофон. В магнитофоне кассета. Ее ты и должна забрать.

— Что мне с ней сделать?

— Сохрани ее. Если со мной что-то случится, она останется у тебя.

На неделе Инна нашла время, чтобы выполнить его просьбу.

И вот она стоит у двери, перебирая связку ключей.

Прислушиваясь, не слышно ли шагов на лестнице, Инна отперла дверь.

Действительно, пустая квартира с обшарпанными голыми стенами, из которых торчат ржавые трубы. Ни дверей, ни перегородок из гипсокартона. В туалете унитаз с протекающим бачком. Из стены торчит водопроводный кран, вода капает на пол. Раковина вырвана с мясом, валяется на полу, похожая на оторванное белое ухо.

Инна прошла в большую комнату, которая могла быть залом, если бы ее обжили. Окно распахнуто, на подоконнике — стопка пожелтевших газет.

На столе, накрытом зеленой клеенкой — магнитофон «Филипс». От него к стене тянется запыленный провод, штепсель подключен в розетку.

Поддавшись странному желанию, Инна протянула руку и нажала кнопку воспроизведения.

Шорох пленки.

Инна напряженно вслушивалась, но пропустила момент, когда началась запись. И потому вздрогнула, когда в комнате прозвучал негромкий, слегка искаженный голос Андрея.

«Я, Андрей Белкин, исповедуюсь, находясь в здравом уме и твердой памяти, готовый подтвердить достоверность всего, сказанного мною, с полным осознанием взятой на себя ответственности…»

Она остановила запись и вытащила кассету. К ребру была приклеена полоска бумажки с названием:

ОТКРОВЕНИЕ АНГЕЛА СМЕРТИ

Домой Инна возвращалась пешком. На сердце лежал камень.

Она вспомнила, как все начиналось. Исходная точка этой бесконечной истории. Все началось, когда они с дядей ссорились у машины. Или раньше? Но когда? Когда ее родители погибли в автокатастрофе? Когда Каин убил Авеля? Где начало мировой истории, в которой любовь и насилие сплетаются, как виноградные лозы?

И будет ли конец этой истории надежд и страхов, верности и предательства, любви и ненависти?

Вопросы, вопросы, вопросы. И небо — тяжелое, темное, равнодушное — никогда не дает ответов.

Ах, если бы Павел был с ней!

«P.S…не могу удержаться, и повторю, что ты была самой прекрасной из женщин, которую я встречал в своей жизни. Я благодарен судьбе за то, что в моей жизни были такие женщины, истинные богини. Я сожалею о том, что не смог подарить им счастье. Я никогда не умел жить, и собственными руками разрушал все, что мне было дорого.

Иногда я думаю, что причина не только во мне. Все дело в проклятом ДАРЕ. Моя вина в том, что я не смог принять ответственность, которую возложил на меня наш милосердный боженька. Я должен был подчинить свою жизнь ДАРУ, выполнять свое предназначение. Я не имел права сближаться с этими женщинами, не имел права любить. Я пытался убежать от судьбы, и жизнь жестоко наказала меня.

Но я не об этом. Ты знаешь, как трудно подобрать слова, чтобы выразить истинные чувства. Оскорбить, наплевать в душу гораздо легче. Какими словами выразить то, что я чувствовал к тебе? Никогда этого не умел. Поэт сказал об этом лучше меня.

Очарована, околдована,

С ветром в поле когда-то повенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная ты моя женщина.

Что прибавится — не убавится,

Что не сбудется — то позабудется.

Отчего же ты плачешь, красавица?

Или мне это только чудится?

Прощай, Инна, прощай навсегда. Дай Бог тебе счастья. Тебе и нашему ребенку.

Прощай.»

Инна возвращалась домой по улицам древнего города, и плакала. Плакала от чувства бесконечной тоски и одиночества.

Она плакала, потому что шла там, где Павел никогда не будет ходить. Никогда не увидит этого мрачного, сурового неба. Плакала, потому что знала: когда придет домой, сделает то, чего Павел никогда не сможет сделать — обнимет дочь.

Инна закрыла дверь квартиры, сняла плащ. Прошла в гостиную. Работал телевизор. Вероника лежала на диване. Она спала. Пульт выскользнул из ослабевших пальцев на ковер.

Выключив телевизор, Инна достала из шкафа любимую дочкой «тигровую шкуру» (плед в оранжево-черную полоску). Накрыла Веронику. Села на край дивана, убрала со лба дочери волосы.

— Да, — пробормотала Вероника, причмокивая во сне губами. — Я знаю… знаю.

Инна улыбнулась, но в следующий миг сердце кольнула тревога. Вероника постоянно разговаривает с невидимками, во сне и наяву. Ей следует чаще общаться с другими детьми. Но она такая чуткая, ранимая. И так много понимает. Глаза смотрят пытливо и задумчиво, с затаенной грустью. Другие дети такие шумные и жестокие. Впрочем, их родители не лучше. Нет, Вероника не человек — ангел.

Инна поправила плед, вышла на кухню.

На столе лежал альбомный лист. На фоне красного сердечка — желтыми буквами: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.

Инна прикусила губу, глаза увлажнились. Всю жизнь ее били и унижали. А тут — простые, искренние слова, которых она всю жизнь отчаянно ждала, как нищий ждет куска хлеба. Как она могла родить такое чудо? Как могла вынести во чреве из мрака прошлого дитя света?

Да как же люди могут ссориться и убивать друг друга, когда есть Вероника! Но люди ничего не знают о ней. И не должны узнать. Мир не должен отобрать у нее дочку, не должен причинить ей вред. Не должен сделать Веронику такой же, как все остальные.

В четыре вечера Вероника проснулась.

Инна села на край дивана.

— Выспалась?

— Да, — Вероника, сонно моргая, смотрела на мать невинным взглядом.

— Смешная ты у меня.

Инна погладила дочь по голове.

— Ты тоже смешная, мама.

Инна рассмеялась.

— Я? Почему?

— Ты все время всего боишься. А не надо ничего бояться. Особенно из-за меня.

Инна, наоборот, ощутила укол страха. Опять дочка говорит этим взрослым, серьезным тоном! И этот проницательный взгляд! В такие минуты дочь становилась чужой… если бы не была так похожа на отца.

— Не обращай внимания, — сказала Инна. — На то мы и матери, чтобы тревожиться.

— А. Я поняла.

— Что ты поняла?

— Мать — это существо, которое всего боится.

Инна рассмеялась.

— Ты разговаривала во сне.

— Да, — сказала Вероника. — Я видела папу.

— Папу? — Инна схватила дочь за руку, снова тревожась. — Доченька, как он выглядел? У него были длинные ногти? Он стоял в яме и звал тебя к себе?

— Нет, — Вероника скривила губы и одновременно нахмурила брови, да еще наморщила нос. — Зовут к себе мертвецы. А папа живой.

— Нет, Вероника. Папа умер. Я сама видела. Папа в деревянном ящике, лежит под землей.

— Папа не может лежать под землей, — серьезно сказала Вероника. — Если папа будет лежать под землей, он задохнется.

— Папа не может задохнуться, — сказала Инна, чувствуя себя все большей идиоткой. — Папа не дышит. Он умер.

— Нет, не умер. Он просто снял костюм.

— Какой костюм?

— Который в ящик положили, да в землю зарыли, — пропела Вероника, выпростав из-под одеяла ручку. Поднесла к глазам ладонь, пошевелила пальчиками. С любопытством глядя, как они шевелятся, сказала:

— Папа вылез из костюма. Он теперь там, — она сжала ручку в кулачок, вытянув указательный палец, который указал на потолок.

Инна не нашлась с ответом.

— Что же сказал папа?

— Ничего, только сделал так.

Вероника указательными пальцами обеих рук нарисовала в воздухе сердечко.

— Это значит «я тебя люблю». Папа так сделал в тот день, когда в тебя стреляли.

Инна похолодела. Вероника не может знать!

— Скажи, мамочка, тебе было больно?

Мамочка, лишившись дара речи, ограничилась кивком.

— Бедняга, — дочь погладила ее по руке. — Вот видишь, в тебя стреляли, и ты у-мер-ла. Тебя же не зарыли в землю.

Инна пожала плечами, растерянно улыбаясь.

— Ну да. А папу зарыли.

— Кто?

— Могильщики.

— Они, наверное, ужасно злые. Как можно зарыть нашего папу в землю? Он такой красивый. И хороший.

— Да, — Инна почувствовала, к горлу подступает ком. — Очень, очень хороший.

— И ты хорошая.

— Спасибо. Да, и я хорошая.

— И я хорошая, и все хорошие, — Вероника причмокнула губами. — Даже могильщики, хоть они и дураки.

Инна, нервно смеясь, потрепала ее по голове.

— Ладно, бог с ними. Ты кушать хочешь?

— Да.

— Суп будешь?

Девочка скривилась.

— Н-не… если я съем суп, я умру, и могильщики зароют меня в землю. В деревянном ящике.

— Надо кушать суп.

Вероника обреченно вздохнула.

— Ох! Ну ладно. Суп так суп. Ты же больше ничего варить не умеешь.

— Не ворчи. Сначала суп, потом картошку пожарю.

— А потом?

— А потом… угадай, что?

— Опять суп.

— А вот и нет! Чай с тортом.

— Здорово, — оживилась Вероника. — Мама, от тебя иногда бывает толк!

Инна встала и, сдерживая улыбку, строгим голосом сказала:

— Но сначала — суп.

— Б-е-э-э! — сказала Вероника, отворачиваясь к стене. — Я умерла. Я отравилась супом. Я лежу под землей в деревянном ящике.

— Фантазерка! — Инна, улыбаясь, направила стопы в кухню. Никакая ее дочь не ангел. Такая же, как все дети — не любит суп, а любит чай с тортом.

Ночью, когда Вероника уже видела десятый сон, Инна сидела у себя в комнате. На столе стоял магнитофон. На голове Инны красовались большие наушники. Хмурясь, она разглядывала кассету.

Она знала, что нельзя ее слушать. Это может привести к великим бедам. Но запись манила ее, как манят кладбища и заброшенные церкви.

В ее сознании прозвучал голос дочери: «Нельзя ничего бояться!»

Инна вставила кассету в магнитофон и включила запись.

Шорох пленки.

Щелчок.

«Я, Андрей Белкин, исповедуюсь, находясь в здравом уме и твердой памяти…»

КОНЕЦ

Content

Игорь Денисов
Судья

Часть I. Начало

Глава 1. Господин Убийца

Глава 2. После

Глава 3. Чуть позже

Глава 4. Отзвуки эха

Глава 5. Ира

Глава 6. Допрос

Глава 7. Хуже и хуже

Глава 8. Вечером

Глава 9. Встреча

Глава 10. Новая встреча

Глава 11. Разлученные смертью

Глава 12. Новый шаг

Глава 13. Дима

Глава 14. Баринов

Глава 15. Свет Надежды

Глава 16. Из мрака

Глава 17. Ближе

Глава 18. Утром

Глава 19. Версия

Глава 20. Златоцвет

Глава 21. У Павла

Часть II. Исповедь Призрака

Часть III. Судья

Глава 22. В Царстве Смерти

Глава 23. Утро

Глава 24. Судья

Глава 25. Молчание в телефоне

Глава 26. Закон и Справедливость

Глава 27. Подвал

Глава 28. Явление Точилина

Глава 29. Странный разговор

Глава 30. Весенний денек

Глава 31. Прошлое и будущее

Глава 32. Павел и Инна

Часть IV. Конец

Глава 33. Завертелось

Глава 34. Операция «Белая смерть»

Глава 35. Новый поворот

Глава 36. Намного хуже

Глава 37. В пасть льву

Глава 38. Охота

Глава 39. Внутренняя бесконечность

Глава 40. Днем ранее

Глава 41. Днем позже

Глава 42. Унижение

Глава 43. Еще один укол

Глава 44. Новые игры

Глава 45. Под откос

Глава 46. День города

Глава 47. «И восходит солнце…»

Глава 48. После бала

Глава 49. Путь вниз

Глава 50. Новая жизнь

Глава 51

Глава 52. Конец