Олег Северюхин

Личный поверенный товарища Дзержинского

Книга 1. Комиссарша

Глава 1

Всех сидящих за судейским столом я не знал. Видеть видел, но лично знаком не был. Кто же интересно с ликами на иконах личное знакомство имеет?

Председательствовал, конечно, он Сам. Бог. Ему сам Бог велел. Что за ерунда? Председательствовал Иисус Христос, а прокурором был апостол Пётр. Раньше он был Симоном, сыном рыбака и Иисус сказал ему: «Иди за Мной, и Я тебя сделаю ловцом человеков». Вот и я попался в его сети.

— Этот человек не простой грешник, — вещал апостол Пётр. — Это дважды грешник. И имя его — Дон Казанова — символ греха, символ большого греха.

Дон Жуан ненавидит женщин и потребляет их как необходимую для него пищу. Встреча с Дон Жуаном всегда заканчивается трагедией, упадком сил и полосой неудач.

Казанова же любит женщин. Он отдаёт им все, чем обладает. И Казанова расстаётся с женщинами, но без трагедий, давая им силы для нового счастья. И тот, и другой разбивают женские сердца, оставляя в них сладкую и горькую боль.

Дон Жуан ищет и не находит в женщинах совершенства, а Казанова видит совершенство во всех женщинах. И их обоих ведёт греховный девиз: «Когда хочешь чего-нибудь по-настоящему, можно стать даже Папой Римским».

Дон Жуан — вампир. Он соблазняет женщину исключительно для зарядки энергией. При ухаживании настойчив до настырности и нагл. С самого начала начинает диктовать свои правила игры и подавляет женщину как личность. Много обещает, умеет вызвать интерес, даже страсть. В постели более всего заботится о себе. Всегда уходит первым, оставляя женщину неудовлетворённой.

Казанова — донор. Он ценит женщину и принимает её правила игры. В постели доводит до высшей степени наслаждения и не бросит её первым, а дождётся, когда она сама объявит о разрыве. Он будет страдать, но вскоре найдёт новый объект для сброса избыточной энергии.

— Так в чем же вы его обвиняете? — спросил председательствующий. — С одной стороны он грешник, а с другой стороны — он безгрешная душа, праведник, можно сказать. В чем же вы его обвиняете?

— Учитель! — воскликнул Пётр. — Если бы он был Дон Жуаном или Казановой, то грех у него был бы один. А он и тот, и другой. Его вина состоит в том, что он не даёт женщинам ни единого шанса избежать греха с ним. И ещё он шпион…

— Ну, шпионаж это не такой уж большой грех, — сказал председатель, — это работа. В чем-то даже похожая на ту, что проводим и мы, приобретая себе друзей и строя царствие своё на земле. Что же предлагаете вы?

— Я предлагаю, — сказал прокурор, — отправить его в ад на вечные времена, пусть он жарится в кипящем масле, пройдёт все круги ада и узнает, как страдают души, погубленные им.

— Пётр, разве это наказание для него? — сказал укоризненно Иисус. — Наказанием будет его вечная жизнь. Годы и люди будут проходить рядом с ним, он постоянно будет чувствовать боль потери близких людей и мечтать о том, чтобы и его жизнь была такой же короткой, как у всех смертных людей. Пусть живёт вечно.

Глава 2

— Больной, просыпайтесь, — кто-то теребил меня приятными пальцами за щеку.

— Может, он уже умер? — сказал знакомый голос.

— Он ещё вас переживёт и даже не простудится на ваших похоронах, — сказал насмешливый голос, — больной, просыпайтесь же, наконец…

Я открыл глаза. Там, где я был, было безмятежное спокойствие, не нарушаемоё звуками улицы. Вокруг была сиреневая дымка, скрывающая что-то там вдали. Почему сиреневая дымка? Не знаю. Любой туман бывает только сиреневым. Присмотритесь.

Около меня сидели два лейтенанта, приставленные ко мне моими учениками в качестве адъютантов. Я слышал, как он наставлял молодёжь:

— Он не старикан, а глыба, летопись нашей разведки, начинал во времена Дзержинского и даже ещё раньше. Да что я вас уговаривать буду? Поедете замполитами на пограничные заставы и будете мух бить журналом «Коммунист Вооружённых сил»…

Я слушал доносившиеся голоса из-за неплотной прикрытой двери кабинета и думал, где же я это слышал? Да это же я всегда так говорю. Хорошо, что меня только копируют, не дай Бог, ещё и конспектировать заставят. А сейчас эти ребята сидели у моей постели. Кстати, а зачем? И что я делаю здесь?

Последнее, что я помню, это был мой дом. Вернее, моя квартира. Я сидел у компьютера и пытался вспомнить что-то из моей молодости, чтобы записать это в качестве мемуаров. Иногда, знаете ли, бывает у стариков желание оставить молодёжи какие-нибудь умные мысли в наследство в надежде на то, что они будут потом читать это и дивиться, какой мудрый человек был дедушка.

Ерунда все это. Никто не читает умные мысли. Читают глупые или остроумные мысли, например такие: не ходи по косогору — сапоги стопчешь. Вот это и есть мудрость, истина, причём изложенная в такой форме, что она запоминается сразу. Автора никто не запомнит, а мысль эту будут повторять везде.

Вот и я сидел у компьютера и трудился умственно по-китайски. Как это по-китайски? А у них есть такая поговорка: для достижения цели нужно активизировать мыслительный процесс до раны в мозгах. Это в переводе звучит так длинно, а сами китайцы выражаются короче. Dao tou shang dong nao tai. Интересно, а откуда я знаю китайский язык? Ладно, потом выясним.

Так вот, я сидел за компьютером, который не так давно освоил. Вот ведь чудо техники. Что неправильно написал, взял, стёр, и продолжаешь дальше печатать. А я помню, как я печатал документы на пишущей машинке «Olympia». Сделаешь ошибку, останавливаешься, стираешь или соскабливаешь ненужную букву, а потом на это место впечатываешь нужную. А если на место одной буквы нужно впечатать две? Вот тут и начинается искусство. Придерживаешь каретку рукой, чтобы она не ушла на определённое ей конструкцией расстояние, прицеливаешься сквозь прорези для рычага с литерой и нажимаешь кнопку. Бац. И мимо. Начинаем все с начала. Так как бумага тонкая, то придумали белилку, которая замазывает буквы. При тренировке вставка букв и исправления становятся делом лёгким, даже в какой-то степени интересным.

Так, о чем это я? О компьютере. Что-то мысль моя летает как бабочка с цветка на цветок. Будто хочется все сказать сразу, а выбрать самое главное и не могу. Так вот, сидел я за компьютером и вдруг почувствовал сильную боль в груди. От боли даже в глазах темнеть стало. Стал я по карманам искать своё лекарство и не нашёл. А потом в глазах все потемнело, и вот я проснулся здесь.

Я лежал неподвижно с закрытыми глазами и старался вспомнить события недавнего времени, но ничего не вспоминалось. Шёпот ребят стал как-то прояснять положение вещей.

— Слушай, а он случайно снова не того? — сказал один.

— Кто его знает? Годов-то ему сколько, пора бы и честь знать, тут только Бог решает, сколько ему осталось жить, — сказал другой.

— Сколько же ему сейчас лет? — спросил первый.

— Считай сам, — ответил второй, — если ему в тысяча девятьсот семнадцатом году было двадцать шесть лет, то в этом году ему будет ровно сто восемнадцать лет.

— Ну да, люди столько не живут. А вообще-то, за это время, сколько воды утекло, — сказал первый, — жалко, если старик уйдёт, не написав ничего путного. Вот и мы с тобой тут, чтобы записывать всё, что он скажет. Кстати, аппаратуру ты проверил? Если очнётся, поговорим с ним, а если не очнётся, то наденем так на голову. Все равно какие-то мысли бродят в его старой голове, а эти мысли дороже золота.

Эх, ребята, знали бы вы, что за мысли бродят в моей голове, так не сидели бы с важным видом рядом с моей постелью. Что ж, становится все понятнее, что со мной произошло.

Был сердечный приступ, кто-то меня нашёл и вызвал врачей. На инсульт не похоже, так как мозги работают и все тело шевелится. Похоже, что я все-таки был там и Божий суд мне не приснился. Суд состоялся. А точно ли Бог сказал о вечной жизни?

Век я уже почти прожил. Я не думаю, чтобы Бог шуточки шутил. Мужик он серьёзный, вдумчивый, сказал — отрезал. Если так, то мне здесь залёживаться нельзя. Нужно что-то делать, раз мне жизнь продлена, и не нужно прислушиваться к организму, так или не так сердечко забилось. Оно и так будет биться, как ему при создании предписано — быстрее, когда тебе страшно и медленное, когда ты весь в истоме от удовольствия.

Я под одеялом тихонько сжал руку в кулак. И почувствовал, что это кулак, которым можно врезать неприятелю, а не слабые старческие пальцы, способные на несильный тычок.

Почему же Бог не продлевает жизни всем, а выбирает только отдельных из них? Возможно, он смотрит на тех людей, от которых будет меньше вреда человечеству, так ведь я и был не божий одуванчик, растущий на полянке. Я был парнем о-го-го каким.

Я попробовал напрячь прямую мышцу живота, её ещё называют прессом и идёт она от рёбер до того места, где находится орган для продолжения рода человеческого. Я почувствовал, что пресс мой существует, что мышцы так же упруги, как и какое-то время назад. Конечно, они не настолько молоды, но позволят человеку быть независимым в обслуживании самого себя.

Дельтовидная мышца и большая грудная мышца тоже имеют достаточную упругость. Четырёхглавая мышца бедра и икроножная мышца как будто напитываются живительной силой. Мне так и хотелось рывком вскочить с кровати, развести в стороны руки и почувствовать всю мужскую силу.

— Не торопись, — говорил я себе, — всему своё время, у тебя ещё вся жизнь впереди, а то получится как с тем дурачком, которому доверили стеклянный…, не помню чего уже, но знающие люди знают.

В паутине этих мыслей я и уснул.

Глава 3

— Больной, просыпайтесь!

Чьи-то ласковые руки легонько похлопывали меня по щеке. Я взял эту руку в свою и легонько прикоснулся к ней губами, а потом открыл глаза.

Рядом со мной на табурете сидела моя постоянная медсестра, женщина лет тридцати пяти, я не скажу, что она красивая, но приятная на вид.

— Просыпайтесь, больной, — тихо произнесла она, — нужно покушать и привести себя в порядок. Завтра предполагается комиссия по вашей истории болезни.

Я посмотрел вокруг и увидел синеву ночи в окнах.

— Сколько сейчас времени? — спросил я.

— Около двух часов ночи, — устало сказала сестра.

Понятно, «собачья вахта», прошёл обход дежурного врача, все спят, а кому-то нужно бодрствовать.

Я ел больничную еду так, как будто не ел всю жизнь. Аппетит был волчий. Правда что-то побаливало в горле и в носу, но не так сильно. Как будто мне ёршиком прочистили пищевод и носоглотку.

— Не торопитесь, больной, — сказала медсестра, вытерев мне салфеткой уголок рта и поднося очередную ложку с пищей.

— Какой я больной, я здоровый, — хотелось сказать мне, — у меня даже мысли стали другие. Мне, например, нравится ваша грудь, которая открывается, когда вы наклоняетесь, и мне хочется обнять вас за спину и запустить руку под юбку.

Мысли вполне нормального здорового человека. И уж я знаю, для чего человеку нужны руки особенно в тех местах, которые закрыты женской одеждой.

Возможно, что медсестра уловила мой взгляд на её грудь. Она слегка покраснела и прикрыла вырез халата.

— Что ты прикрываешь, девочка, — думал я, — все равно под халатом у тебя почти ничего не надето. Распахни халат и ты вся моя, — но мысли старого человека спрашивали меня, — а что ты будешь делать с ней?

— Сделаю что надо, — говорил я новый, — я тебе докажу, что ты отстал от жизни и что вся жизнь заключается именно в этом. Если человек не хочет женщину, то он уже не хочет ничего.

После еды медсестра подложила под мою голову большую салфетку и поднесла к моёму лицу зеркало. На меня смотрела бородатая физиономия с всклоченными волосами. Неужели это я? Я никогда не носил бороду и всегда ухаживал за своими, ставшими в последнее время редкими, волосами.

— Кто это? — вырвалось у меня.

— А вы приглядитесь внимательно, — улыбнулась женщина.

— Сколько же я здесь нахожусь? — спросил я.

— Больше месяца, — ответила медсестра, — лежите спокойно и я избавлю вас от этого страшного человека, который сидит в зеркале.

Я закрыл глаза и отдался во власть её рук. Мягкострекочущая маленькая машинка с лампочкой сбривала растительность с моих щёк, щекотала верхнюю губу, залазила в нос, прикасалась к ушам, к затылку. Заботливая рука приподняла мою голову и дула на меня приятным мятным запахом с лёгким ароматом жареных котлет.

— Котлеты сами жарили? — спросил я.

— Ага, — машинально ответила медсестра и смутилась, — а что, пахнет котлетой?

— Не волнуйтесь, — успокоил я её, — пахнет женщиной, настоящей женщиной. Ну, что, посмотрим, кто там в зеркале?

Я посмотрел в зеркало и удивился. На меня смотрел гладковыбритый усатый мужчина в возрасте от сорока до пятидесяти, максимум до пятидесяти пять лет, шатен с густыми волосами, слегка тронутыми сединой. Конечно, он прогнал того страшного человека с бородой.

— Нравится? — спросил я.

Медсестра утвердительно кивнула головой.

Я притянул её к себе и обнял. Я чувствовал силу в своих руках и крепко держал женское тело, доверчиво прижимавшееся ко мне. Вдруг это тело встрепенулось, словно птица, попавшая в силки, и начало вырываться из моих объятий.

— Чего ты ждёшь? — сказал Дон Жуан. — Припечатай её к матрацу и сделай своё дело. Ей это понравится, хотя она и будет проклинать тебя.

Разве это можно? — вопрошал меня Казанова. — Отпусти её и дай всему идти своим чередом — она от тебя никуда не денется.

Разумное одержало во мне верх. Я ослабил объятия, и медсестра выскользнула из них, оправляя свой слегка помятый халатик.

— Почему? — тихо спросил я.

— Как почему? — так же тихо ответила мне медсестра. — Вы что, забыли, сколько вам лет? Вас только вчера вечером вывели из состояния клинической смерти, а до этого вы целый месяц находились в коме. Я не знаю, что с вами случилось, вы очень сильно переменились, помолодели что ли, но если вы умрёте в моих объятиях, то мне никогда не вылезти из той тюрьмы, в которую меня упрячут за убийство такой важной персоны как вы.

— Но…, - начал я.

— А вот «но» подождёт до решения врачебной комиссии, — сказала медсестра, собрала цирюльные принадлежности и ушла.

Глава 4

Утром меня снова будили. Я перестал просыпаться ни свет, ни заря. Утром я спал сном человека, который тратит много сил ночью и добирает их за счёт утреннего сна.

— У вас полчаса на приведения себя в порядок, — сказала мне новая медсестра, — давайте я помогу обтереть ваше лицо и руки мокрым полотенцем.

Удивлённо посмотрев на неё, я встал и легко прошёл к умывальнику, где из всех туалетных принадлежностей было только казённое мыло в казённой мыльнице. Умывшись и прополоскав рот, я сделал несколько физических упражнений, уловив удивлённый взгляд медсестры.

— Будьте любезны дать мне что-нибудь на завтрак, — попросил я её.

Медсестра пулей вылетела из палаты и минуты через три вернулась с молодым врачом.

— Больной, немедленно в постель, — скомандовал врач.

Я лёг с некоторым чувством недовольства, как и все больные, у которых прошёл кризис, и которые считают, что врачи просто придираются, чтобы показать свою значимость, а все лечение прошло только благодаря выносливости пациента.

Когда есть опасность для жизни, все с надеждой смотрят на врача, а когда опасность проходит, то больной становится большим докой в вопросах медицины. Так и я с интересом поглядывал на молодого доктора.

Доктор измерил давление, пульс, при помощи стетофонендоскопа внимательно и в разных местах груди прослушал моё сердце, потыкал пальцами в грудь, ноги, посмотрел икроножные мышцы, потрогал бицепсы и о чем-то задумался.

— Доктор, — спросила медсестра, — больной попросил покушать, что ему можно?

Доктор посмотрел на медсестру.

— Что ему можно, — повторил он её вопрос и сам же на него ответил — по-моёму, ему можно всё.

Медсестра ушла, а доктор обратился ко мне.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Прекрасно, доктор, — ответил я, — как будто заново народился.

— Да, заново народился, — медленно произнёс врач, — но ведь такого не бывает. Вы представляете, что мне придётся докладывать комиссии? Я даже не знаю, как всё это объяснить, меня же дисквалифицируют. Я помню, каким вы поступили к нам. По физическому состоянию вы полностью соответствовали своему возрасту.

— Не волнуйтесь, доктор, — попытался я его успокоить, — когда нет никаких объяснений, то всегда уповают на потусторонние силы. Но мы с вами люди грамотные и прекрасно знаем, что никаких потусторонних сил нет, просто есть неразгаданные возможности организма, активизируемые внешним воздействием или способностью человека самостоятельно мобилизовать их. Давайте остановимся на том, что произошла самомобилизация духовных и физических сил пациента.

— Кто же в это поверит? — как-то неуверенно спросил доктор.

— Поверят, — достаточно уверенно сказал я, — я сам это подтвержу, а они пусть попробуют доказать обратное. Один дурак может поставить в тупик сто мудрецов. Считайте, что это я и есть.

В палату вошла медсестра с подносом в руках.

— Не составите компанию? — кивнул я на поднос.

Доктор отказался, а я набросился на нехитрую больничную еду как на изысканные блюда, которые готовили только для меня и по моим пристрастиям. Я бы съел ещё три раза по столько, но доктор меня остановил, сказав, что с набитым желудком организм работает с нагрузкой, а мне нагрузки противопоказаны. Это мне-то нагрузки противопоказаны? Да я готов горы сдвигать!

В палату вбежала старшая медсестра, быстро осмотрела углы, поправила полотенце на вешалке и встала в сторонке.

Дверь в палату открылась и вошла толпа людей в белых халатах. Именно толпа. Человек пять-шесть профессоров, определял по возрасту, столько же больничных светил и человек пятнадцать студентов с тетрадками.

Профессора сели на принесённые студентами стулья и уставились на меня. Я тоже с интересом смотрел на них. Пауза стала затягиваться, так как люди ожидали увидеть одно, а видят другое.

— Так, — сказал один профессор, — а сколько вам лет?

— По паспорту или по внутреннему календарю? — уточнил я вопрос.

— Да и так, и так, — согласился профессор.

— По паспорту я 1891 года рождения, а по внутреннему календарю — лет сорок с небольшим, — чётко ответил я.

Студенты прыснули. Профессор строго посмотрел на них.

— Коллеги, попрошу быть серьёзнее, — сказал он, — мы имеем дело с уникальным явлением, больной правильно называет свой возраст, мой дедушка знавал его молодым, а наяву мы видим совершенно другой, восстановленный организм. Мы на пороге величайшего открытия современности и ваше присутствие здесь вы должны расценивать как высшую степень доверия и сопричастности к большой науке.

Повернувшись ко мне, профессор спросил, заглянув в историю болезни:

— Как чувствуете себя Дон Николаевич?

— Спасибо, профессор, очень даже хорошо, нежели перед поступлением в больницу, — ответил я.

— Давайте-ка мы осмотрим вас, — сказал профессор. — Раздевайтесь полностью и не стесняйтесь, здесь все медики, а вы человек уникальный, пусть люди учатся, будущие профессора и мы им должны передать свои знания. Так?

— Так, профессор, — сказал я, снимая длинную рубашку.

В какой-то степени я чувствовал некоторое смущение от присутствия молодых и симпатичных девичьих мордашек, а с другой стороны стеснительность мужчины перед женщиной и женщины перед мужчиной частенько убирает самые яркие оттенки нашей жизни.

Глава 5

Целый лень я подвергался осмотрам и анализам. Всю эту кухню рассказывать не буду. Это в кино доктора в белых халатах и с умным видом решают, кого и как будут лечить. А на деле это грязная и рутинная борьба за человеческую жизнь с постоянной ответственностью за то, что человеческий организм перестаёт сопротивляться и тогда наступает пора следственных работников от медицины и правосудия решать, а так ли лечили больного, а вот если бы так, то он бы и выжил.

Следственные работники берут на себя функции Бога в теории и решают, кого звездануть по лбу чашкой весов Фемиды, а по кому промахнуться. Утрированно говоря, врачи это как автослесари, только в белых халатах для стерильности. Та же разборка и чистка механизмов, замена изношенных частей, наладка системы зажигания, подачи топлива и тормозной жидкости.

К вечеру я был настолько измучен, что еле дождался, когда закончится капельница с поддерживающим раствором из глюкозы с калием и магнием.

Только сняли аппаратуру, как я сразу уснул. То ли я спал, то ли не спал, но мне казалось, что я бреду темной ночью по какому травянистому лугу, спускаясь в душные овраги и поднимаясь на поверхность. Небо тёмное-тёмное и на нем нет ни единой звёздочки, нет луны и не видно облаков. Возможно, так вот и выглядит преисподняя и неизвестно, что ждёт меня впереди.

Пробуждение было похоже на падение в глубокую яму, из которой я пытался вылететь как птица и все-таки вылетел на белый свет. За окном светило солнце, было тихо и спокойно. Я прикрыл на несколько минут глаза и снова уснул. Меня разбудила дежурная медсестра с термометром.

— Дон Николаевич, — прошептала она, — помолитесь за меня и за мою дочку. Чтобы Бог дал ей хорошего мужа и чтобы в моей жизни появился стоящий мужчина, а не козёл, которых много шатается по пивным да валяется под заборами.

— А ты-то сама чего не молишься об этом? — так же шёпотом сказал я.

— Я-то молюсь, да видать Господь мои слова не слышит, много баб, таких как я, о счастье своём просят, может, он что-то и делал для меня, да товарки мои моё счастье и перехватили. А вы-то к Господу ближе нашего, помолитесь, а, — умоляла она меня.

— Ладно, помолюсь, — сказал я и снова прикрыл глаза.

— Не хватало ещё, чтобы из меня делали святого, тогда вообще проходу не будет, а по моей основной специальности особая слава и не положена, как и известность, — думал я в полудрёме, — это если прогоришь как швед под Полтавой или совершишь деяние как гетман Мазепа, то тогда на весь мир прославишься. Лучше уж жить потихоньку, да дело своё делать.

Я не слышал, как у меня забрали термометр. Я спал. Спал спокойно, как после трудной недели, отдыхал, набирался сил и настроения.

Новый день принёс новые обследования и анализы. Меня просматривали в томографе, прослушивали при помощи эхокардиографии, смотрели во все дырки, можно сказать, что не было уголка организма, куда бы ни заглянул пытливый глаз врача. Одна душа осталась нетронутой.

Монотонность больничной жизни была нарушена приходом моей феи, которая привела меня в божеский вид. Когда человек живёт очень долго, то он поневоле остаётся совершенно один, теряя всех своих родных. Об этом мне и говорили на Суде, предрекая мне и в оставшуюся жизнь терять всех близких людей.

Дон Жуан меня толкал к ней, а Казанова говорил, чтобы я не делал новых привязанностей, с которыми трудно расставаться. Я приказал им замолчать и решил, что я буду делать так, как велит мне моя душа.

— Здравствуйте, Дон Николаевич, — сказала она и стала доставать из сумки разные свёртки.

— Здравствуйте, Катерина, — поздоровался я, — а что это такое?

— Как что, это обыкновенная человеческая пища собственного приготовления, — ответила она.

— Но…, - начал было я.

— Никаких но, — сказала Катерина, — я знаю, что о вас некому позаботиться, и эту вакансию заняла я.

— И вас не тревожит мужское непостоянство? — с усмешкой спросил я.

— Не тревожит, — твёрдо сказала Катерина, — от хорошей бабы мужик не гуляет.

Два чёртика в моей душе укатывались со смеху, слыша эти слова.

— Слушай, после сегодняшней ночи ей нужно устроить хорошенький перерыв в отношениях, — шептал мне Дон Жуан.

— Не слушай его, женщину нужно ублажать, пусть она думает, что добилась всего, что хотела, и не нужно давать ей возможности разувериться в этом. Пусть ей самой надоест эта бесконечно приторная сладкая жизнь. Если хочешь её удержать около себя подольше, то подбавляй горечь в отношения, — говорил мне Казанова.

— А хорошего мужика никакая баба не стреножит, — отпарировал я Катерине.

— Это мы ещё посмотрим, — сказала она, подавая мне тарелку с чем-то феерическим, похоже, с рыбным блюдом и сложным гарниром.

— А приправы никакой нет? — спросил я.

— Какой приправы? — удивилась Катерина.

— Ты что, не замужем? — спросил я.

— Уже давно не замужем, — ответила женщина.

— Оно и видно, — сказал я, — без рюмочки такая прелесть будет горло царапать.

— Вот, взяла на всякий случай, — и Катерина достала из сумочки микроскопическую аэрофлотовскую бутылочку дагестанского коньяка.

— Ну, со свиданьицем, — сказал я, выпил и принялся за рыбу, которая имела вкус мяса. Точно знаю, что ем карпа, а по вкусу как говядина отварная в соусе. Так китайцы делают, у них мясо как рыба и рыба как мясо, зачем они так делают, вероятно, и сами не знают.

— Вкусно, — сказал я с набитым ртом.

— То ли ещё будет, — ответила Катерина.

Поздней ночью, уставшие и обессиленные мы лежали с ней в моей широкой кровати отдельной палаты военного госпиталя. Катерина дремала на моём плече, а я вспоминал…

Глава 6

— Донька, ты руки мыл? — строго спрашивала меня мама.

— Мыл, — говорил я и показывал ладошки, хитро улыбаясь.

— Иди, моё солнышко, сюда, сейчас мы будем пить молоко с чёрным хлебом, — говорила мама, отрезая большие куски хлеба от серого сверху ржаного каравая.

Молоко с чёрным хлебом на полдник было традицией в нашей семье, и я всегда любил взять горбушку, откусить от неё и запить жирным и вкусным молоком, которое каждое утро приносила молочница из крайнего дома в дачном посёлке.

— Какими успехами похвастаетесь сегодня, молодой человек? — спрашивал мой отец в белом кителе министерства путей сообщения, сидя вполоборота к столу и читая «Ведомости».

— Мы поймали большого кузнечика, — говорил я, разбрызгивая молоко и стараясь быстрее прожевать хлеб и ответить папе свободным ртом. — Он имеет сильные ноги и крылья. Он высоко подпрыгивает и включает крылья, совершая дальние полёты. Папа, а человек может сделать для себя вот такие же ноги и крылья, чтобы передвигаться быстрее всех людей на свете?

— Зачем это ему быть как кузнечику? — деланно возмущался мой отец. — В Москве родился миллионный житель. Это что же будет, если миллион человек будет иметь такие механические ноги и крылья как у кузнечиков? Это будет столпотворение в воздухе. Многие люди попадают и порасшибают себе головы. Вот когда мы достроим транссибирскую магистраль, то людям не нужно будет прыгать и летать, они сядут в тёплый и уютный вагон и спокойно поедут к Тихому океану. А что у вас нового из греческого?

— А ничего нового из греческого нет, — скороговоркой ответил я, потому что увидел моих приятелей, дожидавшихся меня за забором. — Началась греко-турецкая война. Греческий король Оттон Первый решил возродить Византийскую империю и вернуть Константинополь…

— Молодой человек, — поперхнулся молоком отец, — откуда вы такое услышали? Вам нужно поступать в первый класс гимназии, а не заниматься мировой политикой…

Но меня уже не было за столом, мы бежали собирать ватагу, чтобы на плотах выплыть на средину пруда и закричать: «Сарынь! На кичку». Что это такое, мы не знали, но предполагали, что это клич пиратов для атаки.

Плоты были хлипкими, и стоило кому-то из команды ступить шаг не туда, как угол плота начинал медленно тонуть, заставляя всех нас уравновешивать «дредноут».

Все морские бои заканчивались тем, что все команды были в воде и грязными, как мальчишки из простых семей, так и из семей интеллигенции, одетые в матроски с гюйсами и полосками на них. Всем скопом мы пытались отстирать наши матроски, но получалось ещё хуже. Грустные мы шли по дачам, придумывая небылицы о том, как мы нечаянно упали в воду…

Студенты технического университета были одеты в мундирный сюртук с бархатными петлицами и погончиками с вензелями на плечах. Ни дать, ни взять военное сословие. Мы сидим в огромном лектории и слушаем лекцию профессора кафедры механики:

— Паровая машина это старейший тепловой двигатель. Первая промышленная паросиловая установка в России была построена в 1765 году. Несмотря на низкий коэффициент полезного действия паросиловой установки, она обладает прекрасными тяговыми характеристиками и поэтому имеет и будет иметь в будущем огромное значение для развития мировой техники.

— Профессор, — закричал один наш студент, — зачем нам изучать устаревшую технику, когда вокруг нас век бензиновых двигателей и электрических машин? Паровая машина это все равно, что каменный топор древнего человека…

— Мне нравится ваш юношеский максимализм, — сказал с улыбкой профессор, — но при помощи чего вырабатывается электрическая энергия? Правильно, при помощи паровой машины. Скоро мы поставим на службу человеку энергию ветра, воды. Но для того, чтобы решить эти задачи, нам нужно знать основы техники, идти от простого к сложному, потому что в изобретениях наших предков ещё много нераскрытых нами тайн.

Труды великого Леонардо да Винчи опередили его время и ждут своих инженеров. Автоматика древности ждёт своей реализации.

Никто в мире не собирается делиться своими изобретениями и открытиями. Делятся тогда, когда утаить это уже невозможно. Так кто же может определить важность того или иного изобретения для человечества? Правильно — инженер и не только инженер, но человек грамотный и эрудированный. То есть человек, не считающий любые знания бесполезными.

Кто ответит на вопрос, с помощью каких орудий наши древние предки делали наскальные рисунки. Как в отсутствие металлов они могли резать камень? Не знаете? И я не знаю, но я хочу узнать, чтобы использовать утерянные знания древних в сегодняшнем дне. Не все из вас станут инженерами, кто-то пойдёт по военной линии, кто-то по учительской или административной стезе, но все из вас будут грамотными людьми, способствующими техническому процветанию нашей родины. Так, на чем мы остановились?

Практика на заводе. Участвовали в разборке огромной электрической машины. Какой огромный человеческий труд вложен в неё. Нашли неисправность — расплавленный провод в одной из обмоток статора. Сварка бронзой. Изоляция. Сборка машины. Включение. Работает.

— Спасибо, господа студенты, — говорит нам главный инженер, — душа радуется, глядя на вас…

Свидание со «смолянкой» Натальей.

— Чем от вас пахнет, Дон? — сморщив носик, спросила она.

— Машинным маслом, — с восторгом начал я рассказывать о нашей технической победе.

— Вы пахнете как мастеровой, а это неблагородно, — наставляла меня девушка.

— Извините, Наталья, но дела требуют моего срочного присутствия у моих домашних. Я вам напишу, — сказал я Наталье, проводив до Смольного института. У дворян свои понятия о том, что благородно, а что неблагородно, в среде интеллигенции свои…

— Дон, ты спишь? — спросила меня Катерина.

— Угу, — ответил я, — спи, спи, дорогая…

Глава 7

Английским языком со мной занимался папа, учившийся и работавший какое-то время в Англии, а французским — мама, учившаяся у гувернантки-француженки. Немецкий язык изучал в университете, совершенствовал в научной командировке на заводах Круппа.

Перед командировкой папа познакомил меня со Станиславом Сергеевичем, своим давним приятелем.

— Станислав Сергеевич работает в военной контрразведке, — предупредил меня отец, — поэтому отнесись серьёзно к тому, что он скажет.

— Хорошо, папа, — смиренно сказал я, лихорадочно соображая, что от меня понадобилось этой контрразведке.

Разговор проходил в папином кабинете. Тет а тет. За чашкой чая.

— Дон Николаевич, — сказал мой собеседник, — о вас только хвалебные отзывы, поэтому я обойдусь без всяких предисловий и спрошу прямо: вы хотите помочь России?

— Конечно, — ответил я, — только чем?

— Россия отстаёт от западных стран по многим показателям и отстаёт очень сильно, — сказал Станислав Сергеевич. — И дело не в том, что у нас не хватает своего ума. Ума у нас хватает, да вот только у тех, кто определяет приоритеты нашего развития, совершенно другие понятия о прогрессе и о месте России в современном мире. Пальцем указывать не будем. История пригвоздит их к позорному столбу. Всех, даже не сомневайтесь в этом, Дон Николаевич.

Наша задача — обеспечить Россию данными для работы наших инженеров, чтобы не отставать от всего мира.

Я уже предвижу ваши возражения — и скажу, что все страны занимаются этим, и никто не считает это зазорным. Я уж не говорю про Японию, которая скупала все, что казалось парадоксальным, и вышла в число передовых в мире.

Даже английские джентльмены, коими восхищается ваш папенька, не считают недостойным положить в карман бумажку с патентом или изобретением. И они же презрительно говорят об этом — шпионаж. Это не шпионаж — это разведка. Вот и я предлагаю вам попробовать себя на этом поприще. У нас пока нет академий разведки, вам придётся самому осваивать азы этой науки, а основы мы вам расскажем перед отъездом. Осмотритесь, наберитесь опыта, заведите связи, почувствуйте жизнь заграницы. Больше нам ничего не нужно.

— Станислав Сергеевич, — сказал я, немного подумав, — на университетскую стипендию не получится почувствовать и завести связи. Да и в одиночку работать трудно.

— Резонно, молодой человек, — сказал контрразведчик, — для этих целей мы будем переводить вам определённую сумму в качестве помощи родителей, а за вами будут приглядывать наши люди, которые придут на помощь, если она вдруг потребуется. Но только в крайнем случае. Ну как, по рукам?

И мы пожали друг другу руки. Так я вошёл в святилище.

Теоретический курс перед отъездом так и остался теоретическим курсом. Реальность была другой.

Германия встретила приветливо. Бесплатный работник был нарасхват, благо преподаватели наши поработали с нами немало. Я всё впитывал в себя как губка. Не отказывался ни от какой работы. Смотрел, как организуют работу мастера, сменные инженеры, как выполняется та или иная операция, как организуется работа отдельного рабочего…

На меня смотрели как на русского. Немцы — люди прижимистые. Если пригласят в гости, то всё будет отмерено граммам по заранее высказанным пожеланиям, а когда ты приглашаешь их, то обязательно спрашивают, а пельмени с борщом будут?

Не будут, потому что в Германии их никто и не умеет делать, а заказывать в ресторане накладно, да и кто его знает, как они приготовят. Поэтому я и принимал своих гостей в ресторанчике. Когда платишь не ты, то и вино становится вкуснее и компания приятнее. Так, за приятной беседой с возлиянием мне и досталась структура присадок для орудийной стали. Память молодая хорошая, но и она со временем стирается, поэтому я сразу после возвращения в свою комнату записал все, а потом зашифровал это в своём дневнике.

Месяц в Германии пролетел мгновенно и «родитель» мой дал согласие на путешествие по Австро-Венгрии. Я пил пиво в Чехии, ел их тушёное мясо, но все равно тосковал по нашей русской кухне. Пусть не обидятся на меня представители западной цивилизации, но самая сытная и самая изысканная пища — наша.

В Праге, будучи немало навеселе после «Праздроя», я бросился навстречу понёсшимся лошадям и остановил коляску с молодым офицером и девушкой. Офицер сам бы остановил лошадей, но он не мог дотянуться до упавших вожжей.

Офицером оказался эрцгерцог Фердинанд. Это его так просто зовут, а настоящее имя звучит так Франц Фердинанд Карл Лю?двиг Йо?зеф фон Га?бсбург эрцге?рцог д'Э?сте, племянник австрийского императора Франца Иосифа и наследник австрийского престола. В коляске находилась его чешская родственница по жене Софии, графиня Хотек и Вогнин. Мы познакомились, и я получил приглашение к императорскому двору.

Я никогда не относился к столбовым дворянам. Отец мой, почётный гражданин, то есть сын человека, получившего за доблесть личное дворянство, хотя и был потомком дворянина, но дворянства не имел. А вот сын его удостоился личной аудиенции императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа.

Император поблагодарил меня за спасение наследника престола и наградил рыцарским знаком ордена Франца-Иосифа — золотым крестом красной эмали, наложенным на двуглавого австрийского орла чёрной эмали с золотом. На центральном медальоне золотые буквы «FJ» — Франц-Иосиф — и надписью в нижней части креста «VIRIBUS UNITIS» (Соединёнными силами).

Император был грустен. Грусть не покидала его с того времени, когда его сын кронпринц Рудольф и его любовница баронесса Мария фон Вечера покончили с собой, так как против их отношений выступал сам Франц-Иосиф.

Рудольф был любимым сыном императора и в его честь назван принадлежащий России арктический остров Рудольфа, входящий в состав Земли Франца-Иосифа.

История с самоубийством влюблённых очень запутана, потому что баронесса застрелилась или была застрелена и кронпринц застрелился. Историю предали забвению, но с течением времени она то и дело выплывала на поверхность в виде журналистских репортажей или телевизионных сериалов на тему «Всё могут короли».

Вот на таком грустном фоне и с орденом на треугольной ленточке я возвратился из своей первой заграничной командировки.

Глава 8

Я проснулся от ярких солнечных лучей, бьющих прямо в лицо. На тумбочке лежали мои механические часы «Секунда» и на часах было восемь часов. Похоже, что мне просто приснилось, что у меня вчера было, что я пил коньяк, ел рыбу со вкусом мяса, и что на моём плече лежала восхитительная женщина.

Но на стуле рядом с кроватью лежал мой тренировочный костюм любимого тёмно-синего цвета с белыми полосками. Около кровати мои домашние тапочки. На туалетной полочке моя бритва, зубная щётка и моя мыльница с моим мылом. Значит, это был не сон и меня начинает стреноживать женщина.

— Интересно, как это будет происходить, — думал я, начищая зубной пастой свои и металлокерамические зубы. — Сначала заманить вкусным сеном в стойло, потом накинуть хомут, запрячь в телегу и понукать вперёд, натягивая то правую, то левую вожжу. А не выйдет, милочка, — улыбался я, — и не таких, как ты, объезжали…

По существующему тогда положению, да оно и сейчас не изменилось, носить иностранные ордена можно было только с высочайшего разрешения, о чем мы и написали прошение вместе со Станиславом Сергеевичем и послали его по линии военной контрразведки.

Хочу сразу пояснить, что военная контрразведка того времени и военная контрразведка сегодняшнего дня это совершенно разные стороны совершенно разных медалей.

В военную контрразведку подбирали лучших офицеров, а не всех желающих из числа нижних чинов или даже офицеров, оказывавших услуги секретного порядка.

Нижним чинам вход в эту организацию был закрыт, да и нижние чины редко становились офицерами, они, как правило, выходили в городовые, либо в филёры.

И военная контрразведка не была органом для реализации призрачных амбиций контрразведчиков, не сумевших реализовать себя в военной службе.

Начало второго десятилетия двадцатого века в России ознаменовалось бурным развитием техники, остановленное революцией, но об этом попозже. Во всяком случае, через неделю после отправки моего прошения Станиславу Сергеевичу телефонировали из Петербурга и сообщили дату Высочайшего представления. Я был поражён. В мои годы быть представленным Государю императору! Это была высокая честь. Мои родители были в восторге.

Папа говорил:

— Я знал, сынок, что твоя любознательность и стремление к знаниям будут по достоинству оценены.

В Петербург выехали по Николаевской железной дороге. То, что раньше было достижениями человеческой мысли, сейчас кажется убожеством. Но даже на том уровне российский сервис министерства путей сообщения был на высоте, особенно в вагонах повышенной классности.

Я первый раз приехал в столицу Российской империи, и она поразила меня своей чопорностью против домашней Москвы.

Представление чинами военной контрразведки происходило по-военному. Станислав Сергеевич оказался Генерального штаба подполковником, в форме он представил меня начальнику особого делопроизводства при отделе генерал-квартирмейстера Генерального штаба, генерал-майору Генштаба Монкевицу Николаю Августовичу. Это был настоящий офицер. Окончил Павловское военное училище, Николаевскую военную академию, прошёл многие должности штабной и командной работы. Послужив в Отдельном корпусе пограничной стражи, он знал, что делается на границах России и что хотят знать иностранные разведки.

Двойное подчинение и военному командованию, и Министерству внутренних дел через Отдельный корпус жандармов делало должность начальника особого делопроизводства дипломатической.

По результатам встречи я понял, что военный мундир для моей последующей работы будет не нужен, но и никто не говорил мне, какую работу хотят предложить. Дифирамбы дифирамбами, но часто за ласковыми словами скрывается горькая микстура. Учебных заведений для подготовки работников спецслужб тоже не было, все учились друг у друга или у более опытных коллег.

От генерала Монкевица мы поехали за прокатным смокингом для царского представления. Смокинг оказался вполне приличным, тщательно вычищенным, отглаженным, и пришёлся мне впору.

— Ничего, Дон Николаевич, скоро у вас будет свой смокинг, — улыбнулся Станислав Сергеевич.

Уплатив деньги за прокат и доставку смокинга в гостиницу, мы поехали в ресторан поужинать.

— Завидую я вам, Дон Николаевич, — сказал подполковник, поднимая за меня тост с рюмкой чистой водки, — завидую вашей молодости и тому, что вам пришлось заняться этой работой сразу, а не подходя к ней тернистыми путями. Знаю, что придёт пора, когда наших сотрудников будут готовить академии, и мы сами будем учить их, передавая свой опыт. За вас, уважаемый, за ваше будущее.

Глава 9

Представление императору проходило в десять часов в большой зале Зимнего дворца. Сановники, генералы, офицеры, чиновники различных ведомств, партикулярные люди. В числе последних был и я. Почти последним. За мной стояло ещё несколько незнакомых мне людей.

Царь шёл, останавливаясь перед представляющимися. Адъютант со списком шёпотом называл представляющегося. Дошла очередь и до меня…

— Доброе утро, Дон Николаевич.

Дверь моей палаты открылась, и вошёл главный врач госпиталя с каким-то мужчиной в белом халате, накинутом на плечи.

— Ну, что же, — сказал главный врач, — у нас к вам масса вопросов, но не по поводу вашего здоровья, а по поводу вашей возрастной ремиссии, но за этим мы будем наблюдать постоянно. А сейчас можете быть свободны. Вот ваш выписной эпикриз, а с этим товарищем вы, как мне кажется, знакомы.

Так, меня выписали из госпиталя. А кто этот товарищ, убей меня Бог, совершенно не помню. То ли склероз остался, то ли это было так давно, что память на такие расстояния просто не распространяется.

— Дон Николаевич, вы меня не узнаёте? — спросил незнакомец.

— Не припоминаю, — сознался я.

— Да Васнецов я, Дон Николаевич, — заговорил мужчина быстро, как будто я мог прервать его, — помните, нас наружники прихватили, когда я проводил тайниковую операцию.

— Какую? — не понял я.

— На входе в Армянскую церковь…, - уточнил Васнецов.

— Так, помню, я-то открутился от них, а вот ты как? — поинтересовался я.

— Да и я открутился, доказательств никаких, отпустили, — усмехнулся мой гость.

— Сейчас кем, как? — спросил я.

— Да полковник уже, начальник отдела, — скромно сказал Васнецов, — приехал с поручением от директора Службы внешней разведки. Приглашает вас к себе.

— С чего бы это? — удивился я.

— Не знаю, сие нам неизвестно, но приказано оказать вам помощь во всем и сообщить, когда у вас будет время приехать к нему, — сказал полковник.

— Тогда поедем ко мне домой, осмотримся и решим, — сказал я.

Сам Бог мне послал Васнецова. А, может, и не Бог, а его начальник, но новая встреча с Васнецовым должна что-то изменить.

После того случая у Армянской церкви меня перестали привлекать к обучению молодняка. Сказали, — достаточно, Дон Николаевич, отдыхайте. И как-то после этого сразу стали забывать обо мне. Все-таки было восемьдесят пять, а потом и поздравлять с праздниками перестали, думали, что умер уже.

Я надел свой спортивный костюм, сложил в полиэтиленовый пакет туалетные принадлежности и готов. Нищему собраться — только подпоясаться.

— Поехали, Васнецов, — сказал я, — тебя как звать-то?

— Сашкой, — сказал он и сразу поправился, — Александр Сергеевич.

— Поехали, Александр Сергеевич, — и я пошёл к выходу.

Внизу ждала «Волга» с водителем.

— Дон Николаевич, я в полном вашем распоряжении, — сообщил Васнецов.

Я кивнул головой. Сел в машину и задумался. Поездка по нынешней Москве сродни поездке на почтово-багажном поезде, останавливающемся на каждой станции и полустанке…

— Здорово, Казанов, — сказал царь.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество, — отчеканил я так, как меня учил Станислав Сергеевич.

— Отписал мне Франц-Иосиф о твоих подвигах и о том, что возвёл тебя в рыцари своего ордена. Молодец. У меня своего ордена нет, но я жалую тебя потомственным дворянством. Служи честно, Казанов, — сказал царь и двинулся дальше.

— Рад стараться, Ваше Императорское Величество, — закричал я вслед царю.

Ещё через пару минут приём окончился. Ко мне бросились многие сановные особы с горячими поздравлениями. Мало кто удостоился такой беседы с царём, а раз беседа была дольше, чем положено по протоколу, то, значит, человек становится кем-то вроде фаворита. Откуда-то генералы, полковники и люди в расшитых позументами сюртуках узнали моё имя и отчество, пожимали мне руки, поздравляли, приглашали к себе, но распорядитель приёма подошёл и сказал мне, чтобы я шёл за скороходом, который ждёт меня у дверей.

Скороход вёл меня по каким-то коридорам, лестницам и остановился у ничем не приметной двери, кивнув на неё головой. Я постучал в дверь и вошёл.

За дверью находился большой кабинет с огромным письменным столом, приставным столиком на четыре человека, слева стенка-библиотека до потолка (а потолки старорежимные), маленький столик и два кресла у него.

— Уютный кабинет, — подумал я и услышал голос:

— Вот вы какой, Дон Николаевич. Что же, проходите, присаживайтесь в кресло. Я полковник Борисов. Давайте знакомиться…

— Приехали, Дон Николаевич, — вывел меня из задумчивости голос Васнецова.

Машина стояла у моего дома. А у меня ни ключа, ничего. Вот и приехал, называется.

— Пойдёмте, я провожу вас, — сказал Васнецов, — Екатерине Дмитриевне я позвонил, что привезу вас, так что все дома в порядке.

— Какой Екатерине Дмитриевне? — удивился я.

— Как какой? — в свою очередь удивился Александр Сергеевич. — Супруга ваша, она в госпитале работает.

— Ах, да, — спохватился я, — как-то не привык жену по имени-отчеству величать.

Похоже, что меня треножит не только одна Катерина.

Глава 10

Дверь открыла Катерина.

— Проходите, давно жду вас, — сказала она. — Александр Сергеевич, снимайте плащ, проходите.

Я как бы само собой разумеющееся. Все всё знают. Все в теме, а чего ждать от старика, которому через месяц должно исполниться сто восемнадцать лет? А что от него ждать? Реликт. Дуб. Пень.

Полноте, товарищи и господа лузеры. Я был знаком с первым радио, когда ваших дедушек и бабушек в проекте не было. Неужели вы думаете, что я всегда буду находиться на два шага позади молодёжи. Дудки. Когда я был списан всеми разведками мира, в том числе и нашей разведкой, я был в курсе всех дел и всё при помощи Интернета, с которым я познакомился раньше всех российских пользователей, сразу поняв его безграничные возможности. Но это не для всеобщего обсуждения. Сейчас я должен поступить как волк, который отлучился на минуту, а в его стае уже начали происходить необратимые изменения, спровоцированные молодыми волками, мечтающими о карьерном росте.

— Катерина, что там с моим выходным костюмом? — спросил я довольно неожиданно, поставив в тупик мою новую хозяйку и удивив Александра Сергеевича.

Неожиданный вопрос всегда должен быть наготове. Похоже, что у всех было продумано всё, но только не это. Я прошёл в свой кабинет и открыл платяной шкаф. В шкафу пахло нафталином, зелёным чаем и ещё какой-то гадостью, зато не было намёка и на моль, которая в качестве деликатеса предпочитает натуральный хлопок и шерсть.

На плечиках висели полтора десятка разных костюмов. За столько-то лет могли и накопиться. Не все я носил. Со временем и телосложение человека меняется, то он толстеет, то он худеет с возрастом или какой-то болезнью и приходится покупать новый костюм.

Подошёл пока только тёмный шерстяной костюм в белую искорку. Точный цвет даже и трудно назвать, но костюм можно отнести к типу парадно-выходных или для торжественных случаев. Рубашка подошла сразу. Красный в белую косую полосу галстук я привычными движениями завязал «виндзорским» узлом и стал готов к любому делу.

— Вот этот костюм подготовь, — сказал я Катерине и повернулся к Васнецову, — а директору скажите, что завтра готов в любое время.

Я распрощался с ним и переоделся в свою обычную домашнюю одежду — мягкие брюки и тёплую рубашку в виде толстовки с двумя нагрудными карманами. Очень удобно работать в такой одежде, ничего не сковывает движения.

На столе был тот порядок, который я люблю. То есть полный беспорядок, но в этом беспорядке есть своя система, которая скрывает от посторонних глаз нужные мне предметы, находящиеся у меня под рукой. Фотография моей покойной жены стояла в рамочке рядом с моим компьютером. Это плюс для Катерины.

— Что там у нас на ужин? — спросил я Катерину и она, взмахнув руками, унеслась на кухню. Вероятно, я отвлёк её от какого-то кулинарного изыска.

В зале был накрыт стол на две персоны. В центре стоял подсвечник. Романтический ужин.

— Ты не против того, что я здесь хозяйничаю? — спросила моя подруга. — Ты мне расскажи, что можно трогать, а что нельзя и вообще, ответь на вопрос, мы будем жить вместе или ты предпочтёшь остаться один?

Правильно поставлен вопрос. Мы не молодые люди, которые только начинают свою жизнь.

Я обнял её и сказал, чтобы она хозяйничала здесь. Я почти тридцать лет жил один и начинаю новую жизнь.

К вечеру позвонил Васнецов и сообщил, что директор будет ждать меня завтра в шестнадцать часов, а в четырнадцать за мной придёт машина.

Я сидел в кресле и смотрел телевизор, Катерина что-то делала с моей рубашкой. На деревянном помосте бесновался лидер демократических либералов и бывший неудобный для всех руководитель Росприроднадзора…

— Станислав Сергеевич дал вам самые лестные характеристики, — сказал мне полковник Борисов, — да и ваше поведение с эрцгерцогом Фердинандом достойно похвалы. Ваша необременённость светом, неглубокие дворянские корни и почти пролетарское происхождение делают вас кандидатом на должность моего помощника. Что вы скажете на это предложение?

— А что я должен буду делать? — спросил я полковника.

— Ничего сложного. Не торопиться с вопросами и выполнять мои поручения, — сказал Борисов.

— Тогда я согласен, — сказал я.

— Вот и ладно, — сказал полковник, — именной указ о вашем назначении объявляться не будет, но через две недели жду вас здесь, пропуск на ваше имя будет выправлен, а вот по этому адресу снимете себе квартиру. В пути вот почитайте это, — и полковник передал мне книгу на английской языке, — «Нормандский дом, Плантагенеты, Ланкастер, Йорк, Тюдоры, Стюарты, Ганноверы, Веттины», пригодится, потом расскажете, что поняли.

— Слушаюсь, — сказал я и отбыл в Москву…

— Ты о чем-то задумался, — донёсся до меня голос Катерины. — У тебя всё хорошо?

— Да, всё хорошо, — откликнулся я. — Государственные шуты дают народу понять, что они те, за кого нужно голосовать, а проголосовав, народ убеждается в том, что они голосовали за тех, за кого не хотели голосовать. Когда баранов гонят на бойню, то впереди идёт козёл. Все думают, что раз он так спокойно идёт, то там всё хорошо. А козёл знает, что его выпустят через другие ворота и дадут капусты.

— Злой ты, Дон, — сказала Катерина, — я начинаю тебя побаиваться.

— Смотри сама, — сказал я, — во все времена правду называли злостью, а ещё хуже — клеветой. В царские времена с правдой боролись, при социализме правда была писанной, что не прописано, то неправда, и в демократии мы идём к тому же, что нам завещал товарищ Сталин.

— А что же делать? — спросила Катерина.

— Перестать врать, — сказал я, — перестать обманывать себя. От слова халва во рту слаще не станет. То, что хорошо, оно и есть хорошо, а то, что плохо, то и есть плохо. А мы все про богоносцев, про дух. Да ведь богоносцев в атаку матом гнали, не богоносцы сами в атаку шли с голыми руками. Это как?

— Не знаю, — призналась Катерина.

— Вот никто и не знает, а делают вид, что знают, а это хуже всего, если бы прямо сказали, что не знают, в какую сторону нам идти, это было бы честнее, — сказал я, — своего ума нет, то варягов на княжение приглашаем, то американцев рынку нас учить.

— А что плохого от того, когда в магазинах всё есть? — спросила моя подруга.

— Ничего плохого в этом нет, но это всё привозное, будем плохо себя вести, отберут. Тот, кто не развивает свою промышленность, тот хочет низвести себя до положения колонии, — я не стеснялся Катерины. Если она за меня, то и будет за меня. Если нет, то быстрее раскроется. Посмотрим.

— Ты говоришь как противник России, — прошептала она.

— Девочка моя, я, может, больше, чем кто иной другой могу так говорить о своей родине, которой не везёт на руководителей, — сказал я, — но иностранцам нельзя дозволять так говорить. Рты им не заткнёшь, но зачем плодить своих иностранцев, пусть уж народ сам скажет, как ему лучше жить.

— Разве можно верить народу? — спросила Катерина.

— Можно, если народу есть с кого брать пример, — улыбнулся я. — У продажных князей и народ-то в основном продажный…

Глава 11

— Вот это будет ваш кабинет, — сказал полковник Борисов. — По соседству со мной. Эта книжная полка отодвигается и открывает дверь в вашу комнату. Но входить будете из другого коридора. Во дворце императора нам ничего не грозит, но осторожность никому не помешает. Что вы почерпнули из данной вам книги, мой друг? Расскажите о Йорках.

— Йорк это — герцогский титул членов королевского семейства, — доложил я. — Йорки спорили из-за короны с Ланкастерами. В настоящее время титул герцога Йоркского носит старший сын принца Валлийского, наследника британского престола.

— В основе верно. Наша работа будет заключаться в том, что мы будем связующими звеньями между царственными домами не только Европы, но и всего мира, — сказал Борисов.

— А что, наш император не может написать другому императору? — спросил я.

— Может, — ответил полковник, — но все поступающие письма проходят регистрацию в канцелярии и таким образом становятся документами истории, а кроме того даже информация о том, что пришло письмо от другого императора, может повредить мировой политике вообще. Понятно?

— Понятно, господин полковник, — ответил я.

— Обращайтесь ко мне по имени отчеству, оно простое, Александр Васильевич, — улыбнулся Борисов, — а сейчас вы посвящены в такую тайну, из которой нет добровольного выхода. Запомните это. Вас никто отсюда не выпустит…

— Как это продажный народ? — спросила Катерина.

— Каждый народ достоин своего правительства, — сказал я.

— А ты не думаешь, что это чья-то придумка? — спросила женщина.

— Конечно, придумка, но придумал её очень умный человек, — что-то мне захотелось высказаться. Столько лет меня никто не слушал. — В развращённой Римской империи был развращённый народ. И империя погибла. Возьмём Византию. От чего она погибла? От того, что она расколола христианский мир и оказалась беззащитной перед лицом воинствующего ислама. Где сейчас город багрянородного базилевса Константина — Константинополь? Там же, только это сейчас исламский город Стамбул, столица европейской Турции. Ха-ха-ха! И ещё три раза ха-ха! Турция это Европа! И Грузия тоже Европа! Держите меня семьдесят человек. Чего людей-то смешить? Все делается для того, чтобы снова уничтожить Россию. Слава Богу, нашлись в Отечестве нашем люди, которые сказали: стоять, суки — ещё шаг шагнёте — получите так, что Наполеон вам потом скажет: а зря вы, мужики, выпендривались. Не пойдёт больше Россия кровь свою проливать за Европу. Византия погибла, но она передала эстафету России и предупредила: русские, будьте бдительны!

— А что бы ты сделал, если бы тебе дали власть? — спросила Катерина.

— Что? — переспросил я. — Я бы потуже закрутил гайки, чтобы меня услышали…

— Завтра мы едем с вами в Европу, — сказал мне полковник Борисов. — Буду представлять вас нашим партнёрам.

— Как партнёрам? — удивился я. — А разве мы…

— Ни в коем случае, — назидательно сказал Александр Васильевич, — там есть такие же сотрудники, как и мы, которые принимают письмо или передают нам личное послание. Конспирация есть высший принцип нашей работы. Главное, чтобы никто не подумал, что у нас есть какая-то важная цель кроме той, чем будем заниматься открыто.

— А зачем такая секретность, Александр Васильевич? — никак не мог понять я.

— Понимаете ли, молодой человек, — терпеливо стал объяснять мне Борисов, — есть политика явная, а есть политика тайная. Явно мы можем даже воевать, а тайно мы уже договорились о пределах войны, времени её остановки и разделении сфер влияния. Это повсеместная практика. Война до победного конца идёт только с упрямыми людьми, которые ослеплены собственным величием. Возьмите для примера турок. Русско-турецкие войны прекратились только тогда, когда турки поняли, что с русскими нужно договариваться, не умаляя своего величия в глазах своих подданных. И турки договаривались не только с Россией. Все страны много бы дали только лишь за то, чтобы хоть одним глазом взглянуть на то письмо, которое находится у нас.

— Но это же легко сделать, — парировал я. — Взять и отобрать письмо.

— Как это, — удивился полковник, — грабить всех русских, выезжающих за границу?

— Почему всех, — не сдавался я, — только тех, кто приближен к царственным особам и пользуется их доверием.

— Ответ неправильный, — рассмеялся Александр Васильевич, — царская милость столь же непостоянна, как и любовь ветреной красотки.

— А вы, — старался я уяснить себе суть новой работы, — вот вы работаете во дворце, и никто не знает, что вы делаете, значит, вы и есть тот тайный сотрудник?

— А вот и нет, — сказал Борисов, — я царский архивариус. А вы мой помощник. Кто же доверяет государственные тайны архивариусам? Мы едем с вами в чешский архив. И запомните, продолжительность жизни часто зависит от длины языка…

Глава 12

— Ты знаешь, — сказала мне Катерина, — мне иногда кажется, что твоя оболочка находится рядом со мной, а сам ты где-то далеко-далеко. Ты не улетишь от меня насовсем?

— Как кормить будешь, — отшутился я.

— Я тебя буду кормить самым лучшим, и сама буду есть то же, — сказала Катерина и поцеловала меня.

— Тогда и нечего волноваться, я человек не привередливый, но мне нужен соучастник, — сказал я.

— Соучастник в чем? — не поняла меня Катерина.

— В моей жизни, — уточнил я, — а сейчас давай собираться, где-то через час придёт автомашина.

Давно я не был при полном параде. Выбранный мною костюм был мне как раз, как и в те времена, когда он приобретался. Костюм однобортный, классического покроя будет моден всегда, во все века. Рубашка без верхней пуговки, подтянутая галстуком создаёт строгий вид, а при ослаблении галстука создаёт хулиганский вид «апаш». Туфли я намазал кремом с вечера, и они просто ждали прикосновения к ним сапожной щётки. По два прохода вдоль, четыре раза поперёк и они ожили, ожидая своего часа. Я встал перед зеркалом, повернулся в одну сторону, в другую и остался доволен своим видом.

— Как? — спросил я у Катерины. Кто-то же должен оценить внешний вид мужчины. Не для мужчин же он одевается.

— Шик, — сказала она и улыбнулась.

Привычным жестом я взял со стола свой старенький портсигар и зажигалку. Подержал их в руках и положил на стол. Лет тридцать уже не курю, а курительные принадлежности лежат так, для гостей. Если мне уготована долгая жизнь в качестве наказания, то не нужно усугублять её вредными привычками.

— Где твой телефон? — спросила Катерина.

— Посмотри в столе, — сказал я.

Она открыла выдвижной ящик письменного стола и достала мой маленький корейский аппаратик. Мне никто не звонил, но телефон всегда был рядом, мало ли что. Катерина посмотрела на телефон, достала зарядное устройство и подключила его.

— Немного подзарядится до твоего отъезда, — сказала Катерина, — а почему у тебя такая простая и дешёвая модель?

— Вообще-то, телефон должен быть телефоном, поднял трубку, опустил, — сказал я, — да и носить с собой склад личной информации не вполне благоразумно. Эта малютка не мешает, звонит исправно, долго не разряжается и быстро заряжается. Продиктуй мне номер твоего телефона. Запишу у себя в голове.

Телефон успел зарядиться до отъезда. Катерина поцеловала и тихо произнесла:

— Ни пуха.

— К черту, — сказа я и вышел за дверь.

Давненько я не был в таком рабочем состоянии. Что меня ждёт там, где я проработал около пятидесяти лет?

Я подошёл к машине, открыл дверку, сел на заднее сиденье, поздоровался с водителем и коротко сказал:

— Поехали…

Поездка за границу во все времена не была рядовым событием. Поездка в Австро-Венгрию тем более. Вы заметили, что каждая империя в борьбе против другой империи использует одни и те же приёмы?

«Россия — тюрьма для народов» и «Австро-Венгрия — тюрьма для славян».

И то, и другое — сплошное враньё, придуманное местными ханами, бонзами, герцогами, князьями, старейшинами, у которых отобрали бразды правления. Нет, бразды правления не отобрали, но вожжи сильно укоротили. И как они обиделись! И началась подспудная борьба против того, за что сейчас борются те же ханы и князья, создавая Европейский союз с единым экономическим и политическим пространством.

Зачем нужно ломать то, что придётся создавать заново? Распад Австро-Венгрии обусловил мгновенное распространение фашизма по Европе. И братья-славяне в этом вопросе не отличались кротким нравом. У всех славян была надежда столкнуть Россию и Австро-Венгрию, чтобы Россия помогла им освободиться от центральной власти, как помогла Болгарии освободиться от османов, а потом недоразвитой России, не дошедшей до европейских стандартов, указали бы её место под лавкой.

Лёжа на белоснежных простынях в купе, Борисов рассуждал, прихлёбывая из бокала золотистое токайское вино:

— Славянский гонор не есть суть признак богоизбранности и гениальности. Это проявление комплекса неполноценности от более позднего приобщения к благам цивилизации.

Возьмите тех же румын. Когда они жили на уровне первобытнообщинного строя, римская империя была уже развитым государством, включающим в себя многие государства. Эти государства признавали верховную власть римского императора, но жили своим законам и ждали момента, когда в спину этой империи можно вогнать меч.

Румыны, которых в то время называли даки, вступили в борьбу с римским императором. Похвально для патриотов. И что они поимели в результате этой борьбы? А ничего. Они лишились большей части своей элиты, но зато новая элита стала создаваться римлянами, и римская культура стала соседствовать с румынской, создавая конгломерат, существующий до сих пор.

С империями могут соперничать государства, соизмеримые этим империям. И для того, чтобы эти империи не разрушались, все должны говорить на одном государственном языке, быть гражданами основного государства и идентифицировать себя с этим государством, то есть должна создаться общность — имперский народ.

Центральная власть должна создавать свою элиту из местных представителей и не бояться того, что кто-то из представителей малых народов встанет во главе империи. Чем меньше народ, который он представляет, тем жёстче будут меры по укреплению империи. И все люди, которых перегнули через колено, будут в веках славить этого деспота, оглядываясь на его могилу, как бы он не услышал хулительные слова в свой адрес и не восстал для наказания обидчиков.

— Как это возможно, Александр Васильевич, чтобы инородцы были такими же, как и я? — обиделся я.

— Что значит инородцы, Дон Николаевич? — спросил Борисов. — Вы можете на это ответить? Они что, на Луне родились и пришли к нам на землю? Они родились на территории Российской империи, являются подданными российского императора, как и вы, между прочим, и имеют полное право называться российским или русским народом, проживающим на территории Руси.

Государь-император пока не принимает жёстких мер к великороссам, которые являются главной опасностью для нашего государства. Великоросское чванство отталкивает от нас многие народы. Не нужно сюсюкаться с другими народами, но быть для них близкими людьми нужно. Они это понимают и ценят. Любое потакание воспринимается как слабость верховной власти и вызывает к жизни центробежные силы. Пусть новая российская элита, равная среди равных, приведёт к общему знаменателю всех самостийников и антирусских сепаратистов.

— Александр Васильевич, — неуверенно сказал я, — да вы просто крамольник. Мне даже вас слушать страшно.

— А вы думаете, мне не страшно то же самое говорить императору, — сказал Борисов, — и он понимает, что время ещё не пришло, да вот только как бы нам не опоздать с искоренением марксизма, изгоняемого с территорий Германской империи и Австро-Венгрии и прочно обосновывающегося в России…

— Приехали, товарищ полковник, — доложил водитель, останавливаясь около современного здания из стекла и бетона в лесопарковой зоне.

— Спасибо, — сказал я и вышел из машины.

Навстречу мне уже спешил Васнецов.

Глава 13

— Здравствуйте, Дон Николаевич, — приветствовал меня Васнецов, — никогда не видел вас таким.

— Ещё насмотритесь, — улыбнулся я, — какие ваши годы.

Директор меня принял сразу. Бывший журналист, партийный работник, он не был специалистом в деле разведки, но точно понимал, что нужно, оставляя специалистам разработку путей выполнения поставленных задач.

Стол директора не был завален грудами бумаг, стопки лежали на маленьком столике у стола с телефонами. Я всегда опасаюсь людей, у которых на столе лежит один листок и ручка.

Так бывает у людей, которым нечего делать и которые не знают, чем же ему заняться. Но их ценят за «организованность», так как они всегда являются чьей-то креатурой и никто не ругает их за малую загруженность работой. Зато отрываются на тех работниках, которые не успевают закончить одно дело, как на них наваливают ещё три, за того парня.

На столике директора я увидел три разноформатные папки личных дел.

— Моё, — подумал я, — белое — военной контрразведки императорского Генштаба, красное — НКВД и темно-синее — КГБ.

— Здравствуйте, Дон Николаевич, — радостно приветствовал меня директор на середине кабинета. — Прошу вас сюда, в кресло. Много наслышан о вас и рад нашей личной встрече.

— А я и не думал, что у меня такие пухлые тома личного дела, — сказал я директору. Фамилию его я называть не буду. Он человек публичный и трогать его имя всуе было бы некорректно с моей стороны.

— Да, чувствуется профессионализм, — сказал директор. — Как ваше самочувствие, и какие планы на будущее? Извините, вопрос, конечно, звучит глупо, я скорректирую его, чем бы вы хотели заняться?

— У нас вообще-то не принято в одиночку заниматься специальными операциями, — сказал я, — жду, что скажете мне вы.

— С вами трудно играть в поддавки, Дон Николаевич, — сказал директор. — Будем играть в открытую. Читаю. Физические показатели соответствуют возрасту сорок-сорок пять лет. Внутренние органы в норме. Сердце без изменений. Сосудистая система в норме. Патологий внутренних органов не обнаружено. Мочекаменная болезнь. Психических отклонений не выявлено. Такой справке позавидует любой наш сотрудник. Предлагаю восстановиться на службе и встать в строй.

— А как же даты? — спросил я.

— Все в наших руках, отнимем лет шестьдесят с гаком и разработаем вам новую биографию, — сказал директор. — Нам нужен человек, которого не знает никто, но который знает всё. Вам нужно время для раздумий или для совета с вашей женой?

— Моя жена умерла сорок лет назад, — грустно сказал я.

— Извините, — сказал директор, — вашу память мы трогать не можем и не будем.

— Я согласен, — сказал я.

— И прекрасно, — обрадовался директор. — Будете находиться только в моём подчинении, никто вами командовать не будет. Должность будет, референт-советник директора. Ваши советы для нас ценны. Пока оформляйтесь, знаете нашу систему бюрократии и тестов, а кабинет вам будет приготовлен. Съездите с вашей знакомой в Сочи, в наш санаторий, подышите морским воздухом, покатайтесь по морю, попейте местного вина, поешьте шашлыков. Вы начинаете новую жизнь, товарищ полковник. Я вам завидую и желаю удачи.

Я вышел из машины недалеко от дома и зашёл в магазин купить бутылку коньяка и закуски.

Катерина ждала с нетерпением.

— Что же ты не позвонил, я бы все приготовила, как положено? — посетовала она.

— Радостная весть должна быть неожиданной. Страшновато после стольких лет отставки вернуться на службу, — сказал я, — порежь все, достань не рюмки, а стаканчики, а я сейчас кое-что принесу.

Я сходил в кабинет, достал из ящика стола шесть звёздочек и пришёл на кухню. Катерина уже все приготовила, не дав мне возможности помочь ей. Я налил в стаканчики коньяк, бросил в каждый по три звёздочки.

— Ну, что, — сказал я, — будем снова служить. Считай, что мне снова присвоили звание полковника. До дна и все звёздочки оближи, раз ты связалась со мной.

Катерина храбро выпила коньяк, зажала звёздочки в кулак и заплакала.

— Ты чего? — спросил я, прижав ее голову к груди.

— Не обращай внимания, — сказала она сквозь слёзы, — это я так, по-бабьи, от счастья.

Глава 14

— Дон, когда я убирала в кабинете, то видела твои записи, — сказала мне Катерина, — не стала их читать без тебя. Почитай мне то, что пишешь, если можно, а?

— Можно, почитаю, — согласился я.

— А если прямо сейчас, — предложила Катерина.

— Сейчас так сейчас, — сказал я, — пойдём в кабинет, бери закуску, а я возьму рюмки и бутылку. Придвину журнальный столик к дивану и начну читать. С какой страницы начнём? Давай откроем наугад, если понравится, то почитаем что было раньше написано. Я всегда читаю книги со средины, кроме разве что учебников. Открой сама.

Катерина подцепила ноготком один из груды исписанных листов. Я открыл и начал читать:

«Утром мы вышли на перрон Пражского вокзала. Светило солнце. Немноголюдный вокзал был чист и опрятен. Иногда такими бывают маленькие станции у нас в России, когда начальником станции назначается любящий своё дело железнодорожный чиновник, контролирующий работу подчинённых и требующий ежедневного порядка.

Эта требовательность сначала торпедируется, затем входит в норму и становится неотъемлемой частью жизни каждого станционного человека. Если человеку, бросившему окурок мимо урны, съездить по физиономии дворницкой метлой, то после пятого окурка человек перестанет бросать окурки мимо урны, зная, что помимо метлы ему могут врезать вдоль спины казацкой нагайкой.

Вся западная культура втолковывалась именно таким путём и привилась. Но кроме полицейского кулака огромную помощь оказала товарищеская или соседская взаимопомощь. Как только что-то и где-то произойдёт, так соседи быстренько донесут в полицию и к виновному примут меры.

Причём доносчик бывает даже горд тем, что он способствовал поддержанию городского порядка. Точно так же доброхоты сообщат и о приезде иностранцев или подозрительных лиц. Сообщат совершенно бескорыстно в соответствии с установленным порядком.

Мы остановились в гостинице второго разряда в соответствии с нашей легендой — университетских работников, изучающих вопросы распространения славянских идей с территории Европы в Россию. Славянство в Австро-Венгрии особой популярностью не пользовалось, хотя славян в империи проживало достаточно, но факт распространения славянства с территории Европы был лестен.

Мы нанесли визит ректору университета с рекомендательными письмами от университета в Петербурге, были очень хорошо приняты, и нам было позволено работать в университетской библиотеке.

Я сидел и писал свой вывод о том, что история сделала чехов осторожными и искусными в либеральной дипломатии. Они не хотят принадлежать России, но крайне дорожат ею для устранения Австрии…

Борисов Александр Васильевич в это время в курительной комнате о чем-то дискутировал с одним из доцентов исторического факультета. По их возвращении доцент был представлен мне, и мы обменялись мнениями о библиотечных фондах наших университетов. По просьбе Борисова доцент принёс нам небольшую пачку писчей бумаги, на которой мы и делали записи. Окончив работу, мы сдали бумаги на хранение библиотекарю, и пошли гулять по городу.

Описывать Прагу смысла не имеет. Не хватит бумаги и восторгов. Приятный старинный город. В нем хорошо жить или просто немного погулять, но не больше. Через какое-то время он становится чужим городом. Меня всегда тянет домой из-за границы и Прага в этом отношении не исключение.

Три дня в Праге пролетели мгновенно. Мы снова сели в поезд и поехали в Россию. Когда мы проехали российскую границу, я спросил у Борисова, а с какой целью мы выезжали в Прагу?

— Как зачем, — улыбнулся Александр Васильевич, — мы передали письмо Францу-Иосифу и везём письмо нашему императору.

— Когда же мы всё это сделали, — удивился я. — А вдруг бы нас обыскали пограничники на границе?

— А ты подумай, что мы делали, чтобы никто не догадался о цели нашего приезда, — предложил мне полковник.

— Мы совершенно ничего не делали, просто работали в библиотеке, делали совершенно не нужные записи на бумаге, которые и везём в моей папке, — сказал я о своих впечатлениях от поездки.

— А чья это бумага? — Борисов стал постепенно наводить меня на суть проведённой операции.

— Не наша, — я стал медленно понимать, — мы писали на бумаге, на которой симпатическими чернилами написано письмо и отдавали их на хранение библиотекарю, чтобы любой человек мог удовлетворить своё любопытство нашими записями.

— Точно, — сказал полковник, — и к этой стопке листов я добавил ещё один лист такой же бумаги, который находился в моей трости.

— И всё? — в моём голосе Борисов уловил разочарование.

— Всё, — сказал он, — но зато ты познакомился с человеком, с которым тебе придётся иногда встречаться и ты понял, что любое сильное волнение при выполнении задания является элементом, на который обращают внимание все сотрудники сыскных служб. Трезвый расчёт и уверенность в своих действиях — вот что тебе предстоит освоить на нашей работе. Понял?

— Понял, Александр Васильевич, — сказал я, хотя, честно говоря, многое ещё мне было неясно.

— Зарубите себе на носу, молодой человек, — назидательно сказал мой шеф, — когда в мирное время дело дойдёт до обысков, погонь и перестрелок, то на этом ваша карьера закончится с плачевными для вас результатами. Высший класс нашей работы состоит именно в том, чтобы о ней никто и ничего не знал».

Глава 15

— Дон, это ты всё придумал? — спросила меня Катерина.

— Считай, что всё придумал, если мне сейчас столько лет, как тебе кажется, — сказал я. — На сегодня воспоминаний хватит. Давай ложиться спать.

Я лежал рядом с тёплым женским телом, но воспоминания никак не хотели отпускать. Человеку иногда нужно высказаться, чтобы прошлое осталось в прошлом. Все психотерапевты просят человека рассказать о прошлом, чтобы найти те порожки, о которые человек спотыкался и сейчас боится их, хотя, объективно, ничто не предвещает неудач, кроме боязни идти вперёд…

Первая поездка была только началом моей основной работы. Со мной занимались руководители филёрских бригад, показывая, как лучше скрыться от наблюдения, со мною занимался японец-инструктор мастер джиу-джитсу, я учился фехтовать на шпагах и драться на саблях, осваивал верховую езду и бальные танцы. Я везде должен быть свой. По результатам учёбы с учётом моего технического образования, знания иностранных языков и прежних заслуг я был аттестован чиновником девятого класса по линии министерства иностранных дел. Я пошил себе униформу с узенькими погончиками, на которых вдоль одного просвета были прикреплены четыре серебряные звёздочки. На всякий случай, чтобы скрыть источник средств моего существования и оправдать заграничные поездки.

Поездки были нечастыми и интересными только лишь в познавательном плане. Я встречался с доверенными лицами царственных особ, передавал им послание, принимал ответ и возвращался домой. Работа курьера кажется неопасной, хотя я был готов в любой момент уничтожить находящиеся при мне документы.

Было достаточно много приёмов и приспособлений для мгновенного уничтожения бумаги. Это все технические вопросы и они не так интересны. Модные в то время тросточки были настоящими кладовыми разного вида оружия и в любой момент могли помочь уйти от преследования или избавиться от лишних свидётелей. Морально я был готов к этому, хотя ни разу не пришлось прибегать к этому оружию.

Наступил 1914 год.

— Дон Николаевич, — сказал как-то мой начальник, — В Европе сгущаются тучи. Россия примкнула к Антанте, противопоставив себя Германии и Австро-Венгрии, а так же Турции, подтвердив своё стремление взять под свой протекторат проливы Босфор и Дарданеллы. Австро-Венгрия воевать не сильно стремится, как и наш император, но союзники на них давят.

Братьям-славянам эта война как подарок с неба, чтобы под шумок скинуть имперскую власть и стать сами с усами.

Вам предлагается выехать в Сараево и встретиться там с вашим старым знакомцем эрцгерцогом Фердинандом. Вы должны на словах наедине сказать ему, что Россия не желает сражаться с Австро-Венгрией и тем более потакать различным силам, стремящимся подорвать основы их империи. Вы получите документ о том, что вы личный уполномоченный императора российского. Ситуация такая, что конспирацией придётся пожертвовать. Надевайте свой орден Франца-Иосифа и в путь.

Я поехал и не успел. 28 июня боснийский серб Гаврило Принцип выстрелил из пистолета в шею эрцгерцога Фердинанда и в живот его беременной жене.

Говорить больше не с кем. Франц-Иосиф больше не будет слушать славян и славянского царя. До чего же вы сволочи, братья-славяне. Славяне живут только в России, все остальные это уже не славяне. Славяне самые злейшие враги славян. С кем дружат болгарские братушки? С кайзером Вильгельмом и османами. Перед четниками из славян меркли даже зверства турок. Я сжёг данные мне полномочия и успел вернуться в Россию до того момента, как были закрыты все границы. Началась война.

Об этой войне мало написано. Если честно, то ничего не написано. Как будто не было храбрости русских воинов, не было русских офицеров, полководцев. Не всё было гладко, но Россия была до определённого времени Россией, пока не потерпела поражение от германского Генерального штаба, финансировавшего деятельность большевиков.

Немцы первые поняли, что в прямом военном столкновении Россию не одолеть. Её нужно взрывать изнутри, разлагая армию и общество. И они достигли успеха, спровоцировав сначала демократический, а затем и большевистский перевороты. Зато немецкие большевики — нацисты этого не поняли и в 1945 году закончили свой тысячелетний Рейх в разбитом рейхстаге.

Та, первая война, не ослабила контакты между царственными домами. Мы не успевали отдохнуть после одной поездки, как уже нужно собираться в следующую, выезжая в нейтральные страны, чтобы попасть на территорию воюющей стороны.

Перед самым февральским переворотом Борисов выехал в самую длительную в его жизни командировку передавать устное послание императора Николая всем главам царствующих домов. О чем они говорили перед его командировкой, никто не знает, да и Борисов потом никому об этом не говорил.

А потом начались события, о которых только народными частушками и можно рассказать. Что сам слышал, то и напишу. Оказывается, не один я это слышал, читал я эти частушки и у женщины одной, которая народный фольклор о революции собирала:

Выходи, простой народ,

Посшибали всех господ,

Со свободы стали пьяны,

Заиграли в фортепьяны.

Раньше был солдат тетеря,

Не такой он стал теперя,

Как раскрыли ему двери,

Стал солдатик хуже зверя.

Ну и город распрекрасный,

Петроград столица,

На церквях знамена красны,

Народ веселится.

Глава 16

С выселением царской семьи и воцарением в Зимнем дворце Временного правительства работа моя практически прекратилась.

Новая власть была не в курсе наших задач. Какой-либо инвентаризации царских дел не было, обслуга была та же, только количеством поменьше. Я был там своим, поэтому и приходил на рабочее место, занимаясь систематизацией бумаг.

Управление военной контрразведки меня не тревожило, но зарплату перечисляло исправно. Я верил, что наши услуги потребуются новому правительству России, но сам не проявлял инициативы в том, чтобы заявлять о себе, никто мне таких полномочий не давал.

А потом пришёл октябрь. По коридорам затопали солдатские сапоги и матросские ботинки. Учтивая речь сменилась фольклором, который называется русским матом.

Я в простой одежде зашёл на следующий день после так называемого штурма. Никто не любит об этом вспоминать, да и мне вспоминать тоже неприятно. Грабёж он всегда грабёж. Кабинет полковника Борисова не избежал этой участи. Сброшенные с полок книги завалили потайной вход в мою комнату и оставили её нетронутой. Не дай Бог, если в руки этих людей попадут документальные данные о нашей деятельности.

Через несколько дней я, запасшись продовольствием, проник в свой кабинет. Все документы были увязаны в папки и находились в готовности к переезду. Как-никак — война, мобилизационная готовность. Закрыв кабинет, я начал распаковывать папки и сжигать все документы в печке.

Вычислили меня на четвёртый день. Среди большевиков нашлись вменяемые люди, которые понимали, что ценности должны сохраняться, а не отдаваться на портянки солдатам. Около дворца появилась охрана, внутри — смотрители. Охрана и доложила о дымке, который вился над одной из труб неотапливаемого дворца. Стали разыскивать источник и дыма и вышли на меня. Искали долго, принюхивались, простукивали стены, открывали все двери. Мою дверь открыли, когда в последней папке оставалось десятка два листов о событиях конца девятнадцатого века.

Солдата, пытавшего пырнуть меня штыком, остановил человек в штатском.

— Кто вы такой и что здесь делаете? — спросил он.

— Да вот, случайно попал в кабинет, а выбраться не могу, — включил я «дурака», — стало холодно, вот я и затопил печку.

— Вы саботажник, — заявил мне штатский.

— Что же я саботировал? — спросил я.

Ответа не последовало. Оставшаяся папка была изъята у меня, а сам я был отправлен под арест. В тюрьме, которую по-новому стали называть домзак, уже находилось немало бывших офицеров и руководителей департаментов и учреждений, которые попросту отказались выполнять распоряжения тех, кто прибыл с клочками бумаги и стали командовать всем и вся, не имея даже понятия о том, чем им поручено руководить.

Говорят, что все революции такие. Чепуха. Такие революции только в России, в Китае и африканских странах, где «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем». Заманчивый лозунг.

А как быть с теми, кто был просто человеком и честно выполнял должностные обязанности? Это очень просто: если не пролетарий, то эксплуататор.

Оставшаяся без власти Россия стала проваливаться в пропасть беззакония и анархии. У большевиков не было авторитета среди основной массы населения России и поэтому им пришлось прибегать к силе. Преступное бездействие власти привело к перевороту, а когда люди стали сопротивляться новой власти, то установился красный террор, и началась гражданская война.

Нас, саботажников и буржуев выводили на общественные работы для перевоспитания и мы с мётлами сметали тонны семечковой шелухи, которая усыпала все улицы российских городов. Семечки были самым ходовым товаром. Даже сейчас многие люди, посиживая перед телевизором или компьютером, с удовольствием пощёлкивают семечки, продающиеся в красочных пакетиках.

Потом за нас взялась созданная в декабре 1917 года ВЧК. Бывший уголовно-политический заключённый Феликс Дзержинский подбирал сотрудников под себя. Подобранные сотрудники подбирали себе помощников. И так далее по принципу цепной реакции на основе принципа добровольности и преданности делу революции.

Дзержинский ещё не понимал, что из польского боевика-националиста он должен был превратиться в одного из лидеров, от кого зависит судьба русского народа. Осознание придёт позже, когда он поймёт, что карающий меч выбит из его рук и сам он тоже может погибнуть от этого же меча. Возможно, что мне просто повезло, что я попал в руки Дзержинского. Будь на его месте другой человек, не исключено, что ко мне применили бы высшую степень пролетарской защиты.

Глава 17

— Кто вы такой? — спросил меня Дзержинский.

— Человек, — ответил я.

— Шутить изволите, сударь, — обиделся председатель ВЧК.

— Какие шутки, господин Дзержинский, — сказал я, — два месяца сижу, никто и ничего не говорит, а тут оказывается, что никто и не знает, кто я и за что посажен.

— Ошибаетесь, господин Казанов, — сказал Дзержинский, — мы знаем, кто вы, просто хотим проверить вашу искренность.

— И как, проверили? — совершенно искренне поинтересовался я.

Похоже, что я уже разозлил Дзержинского. Он закурил и стал широкими шагами расхаживать по кабинету, делая глубокие затяжки.

— Курить будете? — внезапно спросил он.

— Не откажусь, — сказал я и взял предложенную папиросу.

— Самое интересное, — сказал первый чекист, — мы действительно не знаем, кто вы такой. Знаем, что вы мелкий чиновник министерства иностранных дел, но что вы делали в Зимнем дворце? И что за бумаги вы сжигали?

— Вы бы доверили кому-то ваши семейные тайны? — спросил я.

— Конечно, нет, — искренне ответил Дзержинский.

— Вот и я решил, что мне семейные тайны доверить некому, — сказал я.

— Хорошо, а почему денежное содержание вам выплачивалось управлением военной контрразведки? Какое отношение вы имеете к военному ведомству? — допытывался Дзержинский.

— Да никакого отношения я не имею к этой контрразведке, — совершенно искренне говорил я.

— Чем занимался ваш непосредственный начальник полковник Борисов? Где он сейчас? — следовал новый вопрос.

— Не знаю, — отвечал я. Я и действительно не знал, где он. Где-то за границей. Это все равно, что сказать — на деревне у дедушки.

Вопросы следовали один за другим. Чем занимались, что означают не сожжённые мною письма, почему я числюсь по ведомству иностранных дел, кто руководил нами, почему мы располагались в Зимнем дворце? На все вопросы следовал ответ — не знаю. Я в эти вопросы не вникал. В нашей работе вообще не положено влезать в то, что поручено не тебе. Излишнее любопытство не только не приветствовалось, но и пресекалось.

Не получив ничего нового, Дзержинский велел отправить меня снова в тюрьму. Я сидел почему-то в одиночке. Мер физического воздействия ко мне не применяли, потому что будущий генеральный прокурор СССР Андрей Януарьевич Вышинский ещё числился в рядах меньшевиков и не выражал восторга по поводу советских порядков.

В камере я встретил Новый год. Честно говоря, если не ведёшь записей или не учитываешь дни, то сбиваешься со счета. Просто в один из дней, во время раздачи пищи раздатчик шепнул — с Новым годом. Значит, 1918 год. Прожито почти двадцать семь лет жизни и кроме родителей некому даже слезу пролить по поводу моей несчастной судьбы.

До «красного террора» оставалось полгода, но в воздухе уже пахло грозой. Как это объяснить, не знаю, но у меня, сидящего в одиночке, было какое-то предчувствие перемен.

Примерно в середине января меня снова вызвали к Дзержинскому.

— Вспомнили, что-нибудь? — спросил председатель ВЧК.

— Трудно что-то вспомнить, если ничего не знаешь, — ответил я. Когда положение безвыходное, то только лишь юмор может поддержать волнение духа.

О намерениях большевиков судить было трудно. 5 января был разгон мирной демонстрации в поддержку Учредительного собрания. 7 января большевики разогнали само Учредительное собрание. С 1 февраля по большевистскому декрету Россия перешла на Григорианский календарь, и после 31 января наступило сразу 14 февраля.

— Товарищ Ленин считает, что вы можете быть полезны Советской власти и вас следует освободить под постоянный надзор до того момента, когда вы добровольно будете работать с новым правительством России, — сказал Дзержинский. — С большим сомнением, но и я огласился с мнением председателя Совнаркома. Товарищ Мария, — громко сказал председатель ВЧК.

В кабинет вошла женщина-чекист. Будем точнее, девушка-чекист. Чекистка. Лет двадцати пяти. В красной косынке, кожаной куртке, подпоясанной ремнём с кобурой нагана, в яловых сапогах.

— Вот, товарищ Мария, ваш подопечный, — сказал Дзержинский. — Пока он наш потенциальный враг. Вы его будете сопровождать везде. Повторяю — везде. Даже спать он должен под вашим присмотром. В случае контрреволюционной деятельности вы можете привести в исполнение подписанный ему приговор социальной защиты — расстрел. Если он от вас сбежит для враждебной деятельности, можете привести приговор в исполнение в отношении себя.

— А от вашего поведения будет зависеть жизнь этой девушки. Вот и выбирайте между вопросами чести и исторической целесообразности, — сказал мне главный чекист страны.

— Вы меня хорошо поняли, товарищ Мария? — спросил Дзержинский девушку.

— Поняла, товарищ председатель ВЧК! — звонко ответила чекистка.

— У этой рука не дрогнет, — подумал я.

— Вот ваши мандаты, — сказал Дзержинский и подал каждому из нас по бумажке.

В моей бумажке было написано:

МАНДАТ.

Предъявитель сего, Казанов Дон Николаевич, является важным потенциальным сторонником или противником Советской власти и находится под наблюдением и защитой Всероссийской Чрезвычайной Комиссии до особого на то распоряжения.

Пред. Совнаркома В. Ленин (Ульянов).

Пред. ВЧК Ф. Дзержинский.

Все скреплено печатями управделами Совнаркома и канцелярии ВЧК.

Маленькая бумажка, а определяет жизнь мою и судьбу до особого на то распоряжения.

Глава 18

Мы вышли из кабинета.

— Давайте знакомиться, — предложил я.

— Обойдёшься, — сказала Мария и подтолкнула меня в спину.

— Весёлое начало, — подумал я. — Вероятно, надзирательница из женской тюрьмы.

— Куда пойдём? — поинтересовался я.

Этот вопрос поставил её в тупик. Она конвоир, я — подконвойный. Она начальник, я — подчинённый. Я должен выполнять её команды, она должна командовать. Что написано в её бумажке, я не знаю. Если я буду делать что-то не так, это может быть расценено как враждебная деятельность и выпустит эта девица пулю мне в спину и затылок и выполнит задание господина Дзержинского.

После некоторого раздумья моя тень в кожаной куртке сказала:

— В общем так. Ты идёшь впереди, я — сзади. Шаг вправо, влево — попытка к бегству. Прыжок на месте — провокация. Сразу получишь пулю, а сейчас — вперёд, — приказала она.

— Куда вперёд? — так и не понял я.

— Туда, куда тебе надо, грамотный, а не понимаешь ничего. Давай, шагай, — она в нетерпении притопнула ногой.

Я шёл, обдумывая своё положение. Что мне с ней делать? Девка она настырная, пойдёт везде по приказу. Даже в туалет, будет стоять за спиной, пока я свои дела обделываю? А если ей в туалет захочется? Что мне, в женский туалет за ней идти, чтобы на виду быть?

Ладно, вот приду на свою квартиру. Она за мной. Хозяева не пикнут. С такими мандатами, как у меня, везде дорога. Да и хозяев моя спутница так построит, что только рады будут, если мы останемся у них жить бесплатно в качестве защитного щита от разных пролетарских посягательств.

Второе. Кто и кого кормить будет? Я безработный. Она на довольствии в ЧК. Ей будут выдавать один паёк или на двоих? А если и её с довольствия сняли в связи с выполнением особого задания? Получается, что это я её и кормить должен. Ну, Советы, ну, ЧК, вот так вот отпустят с обременением кормить всех чекистов на подножном корму, то есть за счёт населения, ой, тогда все поплачут вволюшку.

Внезапно я остановился. Мария уткнулась носом мне в спину. За своими думами я шёл, не имея определённого направления и цели.

— Идём ко мне домой, — коротко сказал я.

— Ещё чего? — возмутилась Мария.

— Тогда пойдём к тебе, — предложил я.

— А у меня нет дома в Питере, — сказала девушка.

— Где же ты жила? — спросил я.

— Сначала в няньках работала, потом на фабрике, жила в общежитии, потом Красная Гвардия, потом ВЧК, так что своего дома не было, не буржуйка, — сказала она.

— Понятно, тогда идём ко мне, — твёрдо сказал я, — если не хочешь, то можешь не идти.

Посмотрев на меня ненавидящим взглядом, Мария молча пошагала за мной.

Дома тоже не обошлось без сюрпризов.

Дворник Степаныч, приподняв свой треух, поприветствовал меня.

— Вы, Дон Николаевич, сначала к домовладельцу зайдите, у нас тут революция была, а девка-то у вас хороша, — он причмокнул и снова начал убирать снег, обильно выпавший ночью.

Глава 19

К домовладельцу все равно бы пришлось идти. У меня не было ключей. Похоже, что они остались в моём пальто в кабинете в Зимнем дворце. Вряд ли моё пальто уцелело, так как среди выданных мне вещей ключей не оказалось.

Домовладелец выглядел не лучшим образом. Всё чего-то мямлил, чего-то недоговаривал, пытался выставить меня за дверь, пока Мария не прикрикнула на него:

— Давай сюда ключи, буржуй недорезанный.

Домовладелец сжался в маленький комочек. Раньше все дела решала его жена, а сейчас жены видно не было, но мне казалось, что кто кто-то сопит за дверью спальни, прислушиваясь к тому, о чем мы говорим.

— Дон Николаевич, ваше благородие, я здесь не причём, — начал рассказывать домовладелец. — Приходили товарищи в кожанках с обыском вашей квартиры. Понятыми были Степаныч и слесарь Грищенко. Найти ничего не нашли, а Грищенко и спрашивает, а скоро ли хозяин вернётся, а товарищи ему и сказали, что от них не возвращаются.

Грищенко и говорит мне: понял, буржуй, что времена новые. Я в этой квартире жить буду. Хватит бобылём в слесарне ютиться. Бабу найду из образованных и сам буржуем стану. А будешь вякать, так и к тебе товарищи в кожанках придут. И остался Грищенко жить в вашей квартире. Он же пролетарий и на него управы сейчас не найдёшь.

— Давайте запасные ключи, сейчас найдём на него управу, — сказал я и протянул руку.

Взяв ключи, мы поднялись на третий этаж. Квартира была закрыта, и в дверях изнутри торчал ключ. Значит, слесарь был у меня дома.

Я стал стучать. Пьяный голос из-за двери послал меня подальше. Но тут в дело вступила Мария:

— ЧК, открывайте дверь, в случае сопротивления будем стрелять!

За дверью притихли. Потом звякнул замок и дверь открылась. В дверях стоял слесарь Грищенко в грязных кальсонах с цигаркой во рту. Увидев Марию с наганом в руке и меня, он попятился в комнату, где сидели два его собутыльника.

— Кто такие, предъявите документы, — грозно сказала вооружённая женщина.

Собутыльники стали слёзно просить отпустить их, так они тоже слесари в соседних домах, люди порядочные и к Советской власти лояльные. По движению ствола револьвера они испарились, оставив только запах кислой махорки и каких-то щей.

— Вы хозяин квартиры? — спросила она Грищенко.

— Я, я, — промямлил он.

— Покажите документы на квартиру, — потребовала Мария.

— Да я вот завтра соберу всех жильцов, проведём резолюцию, что эта квартира передаётся в пролетарскую собственность, — начал объяснять слесарь.

— Значит, захват недвижимости разбойным путём, — подытожила сотрудник ЧК.

— Мне ваши разрешили, — запричитал Грищенко.

— Никто тебе не разрешал. А ну, брысь отсюда, контра, — цыкнула Мария. И слесарь, подхватив свои тряпки, умчался прямо в своих кальсонах.

— Да, свинарник тут у вас, — протянула сквозь зубы Мария, — сколько же времени пройдёт, пока пролетарий научится жить так, как вы. Чего встал как столб, — у девушки было врождённое чувство руководителя, и её манера перехода с «ты» на «вы» меня просто умиляла, — давай ведро и тряпку, будем порядок наводить.

— Сейчас найдём, — сказал я, — все где-то было. Приходящая женщина наводит порядок и оставляет ведро и тряпку здесь.

— Вот буржуи, сами и полы помыть не могут, — сказала Мария, сняв кожанку и ремень с наганом. — Давай, беги за водой.

Вода в кранах ещё была, и я был на подхвате у женщины, для которой мытье полов не экзотика, а повседневная жизнь. Я сгребал веником мусор и складывал в мусорное ведро. Примерно через час квартиру было не узнать. В ней было холодно, но свежо. В каждой из двух комнат Мария сожгла по кусочку газеты, сказав, что газетный дым уничтожает плохие запахи.

Я закрыл форточки и только сейчас почувствовал, что в квартире холодно. Кухонная печь-голландка не топилась давно. Дома не было ни куска хлеба, практически не было моей посуды, да и многого ничего не было.

— Извини, угостить нечем, но сейчас я займусь приготовлением «жареной воды», а ты пройдись по комнатам и посмотри постельное белье в шкафу, — сказал я. — Себе постели в маленькой комнате на кровати, а мне на диванчике в гостиной.

Я высыпал мусор в печку, доломал изрядно поломанное кресло и растопил печь. Нашёл эмалированную кастрюльку, помыл её, наполнил водой и поставил на открытую конфорку. Когда закипит, услышу.

Мария как-то неуверенно осматривала шкафы. Постельного белья не было. На моей кровати была грязная простыня и подушка с засаленной наволочкой. Все это я снял и бросил в печку. Погорячился, да все равно бы пользоваться ими не стал.

Кипячёная вода на ужин не Бог весть какое кушанье, так, немного согрела нас перед сном. Где-то около полуночи я проснулся от того, что не могу попасть зубом на зуб от холода. Печка на кухне была еле тёплая. Я потихоньку начал ломать остатки кресла и разводить огонь. Вряд ли это я разбудил Марию. Холод выгнал её из спаленки, и она пришла на кухню, где в печке начали разгораться обшивка и покрытые лаком куски дерева.

Мы сидели с ней рядом на маленькой скамеечке, и каждый думал о своём. Я думал о том, как жить дальше. Вряд ли нужно оставаться в Питере без знакомых и средств. Сейчас нужно где-то раздобыть немного денег, расплатиться за квартиру и поехать в Москву к родителям. О чем думала Мария, я не знаю. Ей, как мне кажется, её новое задание было ей не по нраву, но дисциплина обязывала.

Глава 20

Утро застало нас на кухне на этой же скамеечке. Измученные мы спали, привалившись спиной к шкафу, укрытые моим пальто. Голова Марии была на моей груди. У меня затекла нога, и я боялся пошевелиться, чтобы не потревожить девушку, но она проснулась сама, не понимая, где она и что здесь делаю я.

Оттолкнув меня, она встала, привычно хлопнула себя по правому боку и замерла. Не было под рукой кобуры с наганом. Она бросилась в комнату и через минуту вернулась, с деловым видом подпоясывая себя широким ремнём. Наскоро ополоснув лицо холодной водой, она вытерла его каким-то платком, который скрылся в большом кармане кожаной куртки.

— Так, — произнесла она с расстановкой, — доложите, чем вы намерены сегодня заниматься?

— Интересно, — подумал я, — не дай Бог, если ещё заставит письменно излагать свои планы, и карандашиком будет отмечать процент их исполнения.

— Чем заниматься, спрашиваете, — переспросил я с долей раздражения, — хлебом насущным. Есть-то чего-то нужно. Или вы питаетесь революционным духом, барышня?

— Не смейте называть меня барышней, — вскипела девушка, — называйте меня товарищ Мария или товарищ сотрудник ЧК. Хотя, какой я вам товарищ? Тамбовский волк вам товарищ.

— Понесло, — снова подумал я, — назначь простого крестьянина от сохи тюремным надзирателем и он в мгновение ока превратится в вертухая с задатками сверхчеловека, помыкающего людьми, оказавшимися в его полном распоряжении по воле других людей. Это уже не гены, это какой-то должностной вирус.

— Так вот, сударыня, — сказал я, — кушать хотят и сотрудники ЧК, и тамбовские волки. Сейчас мы с вами произведём ревизию в квартире. Где-то у меня припрятано столовое серебро, подаренное родителями по случаю окончания университета. И вообще, производим новый в обыск в надежде на то, что если найдём что-то ценное, то сможем продать это на рынке и купить съестные припасы. Вы меня поняли? И не вздумайте мне возражать, потому что я несу ответственность за вас, так как ваши начальники бросили вас на произвол судьбы, привязав вас ко мне.

— Меня никто не бросал, я — сотрудник ЧК, — гордо произнесла Мария и принялась за осмотр квартиры.

У меня было смутное подозрение, что вряд ли мы что-то найдём, так как до нас эту квартиру шерстили уже не раз. Я перебирал оставшиеся вещи и думал, к кому из знакомых мы напросимся в гости, чтобы нас напоили чаем или налили тарелку похлёбки на первое время. Мысль о еде вызвала такое чувство голода, что у меня закружилась голова.

— Как хорошо было в тюрьме, — пронеслось в моих мыслях, — сидишь себе, ничего не делаешь, утром чай с куском хлеба, в обед похлёбка, вечером ещё какая-нибудь гадость, зато нет такого изнуряющего чувства голода.

Серебра никакого не было, из посуды остались какие-то фаянсовые плошки, даже ложек простых не было.

— Вот буржуи, — донёсся до меня раздражённый голос Марии.

Подойдя к ней поближе, я увидел, что она ковыряет каким-то маленьким ножичком в углу платяного шкафа.

— Что случилось, — спросил я.

— Смотри сюда, — она ткнула пальцем в нижний дальний угол отделения для одежды. — Видишь планочку, которой вроде бы какой-то изъян на дереве заделали? Так вот эту планочку не на клей посадили, а сделали её чуть-чуть побольше выреза и вогнали молотком. Вот следы от молотка. И планочку неоднократно извлекали, поддевая стамеской. У тебя сил больше, сними эту планочку.

Я поразился удивительной внимательности этого сотрудника ЧК и, взяв её ножик, с трудом снял планочку. Под ней оказался тайник с пятью золотыми червонцами. Вот ведь говорят, не было ни полушки, а тут сразу медный грош.

— Что, спрятал и забыл, — презрительно сказала Мария и отвернулась от меня. — Все вы буржуи такие, грабили бедный народ и все богатства припрятали, а сейчас правильно делают, что повсеместно вас экспроприируют.

— Мария, что вы говорите, — возмущённо сказал я, — я никогда и ничего не забываю, об этом я даже понятия не имел. Этому шкафу, может, сотня лет, кто знает, кто этот тайник сделал, и кто туда деньги положил. Посмотрите на планочку, её очень долго никто не трогал. Да и взгляните на червонцы, вот 1766 год с профилем Екатерины Второй, я такого никогда и не видел, а вот четыре с профилем Александра Третьего 1889 года.

Девушка с интересом разглядывала монеты.

— А давайте вот эту, с царицей, оставим на память, а? — как маленькая девочка спросила она.

— Согласен, — сказал я, — одну монетку мы возьмём, а остальные спрячем туда же. Сейчас пойдём в скупку и продадим её, а на полученные деньги накупим всего. Чего бы вы больше всего хотели?

Мария зажмурилась с улыбкой на губах, но вдруг тень нахлынула на её лоб и она сказала сурово:

— Вы что, подкупать меня собрались? Чтобы сотрудник ЧК ходила золотом спекулировала? Мы пойдём и сдадим в ЧК эти золотые монеты!

Глава 21

— Куда, куда? — с удивлением протянул я.

— В ЧК — чётко отчеканила Мария. — Собирайся и пойдём. Давай все монеты сюда. И не вздумай делать глупости.

В руке Марии я увидел наган, который смотрел на меня так же, как и его хозяйка, без тени сочувствия.

Моя злость сменилась на удивление. Даже не на удивление. На любопытство. Если бы все люди, так же, как и она, вот так отдавали все силы делу революции, собирали по крохам народное достояние и рачительно использовали его на благо всех людей, то я бы без тени сомнений и колебаний примкнул к ним и был самым верным последователем. Но у меня давно исчезли наивные представления об идеальной природе человека. Я согласен отдать эти золотые монеты новому государству в надежде получения четверти их стоимости за труды по их поиску, но я знаю, что ничего не получу, кроме как занесения в список подозрительных людей, с какой-то целью сдавших золото в надежде выслужиться или получить должность с подрывными целями. То, что реквизировано, должно быть учтено и передано в доход государства. Но это не реквизированное, это моё. А, хрен с ним, Бог дал, ЧК забрал. Я ведь и вагоны разгружать пойду, жить-то на что-то надо, а она пусть со своих чекистских пайков кормится.

Где-то к обеду мы пришли в здание ЧК. Мария подошла к дежурному:

— Сергеев, оформляй находку, — и она подала дежурному пять червонцев, один червонец редкий с изображением Екатерины Второй.

— Молодец, Мария, запишу в журнал, — сказал дежурный, смахнул монеты в выдвижной ящик, продолжая писать что-то своё.

Мы вышли из здания ЧК на улицу. Я зашагал в сторону товарной станции.

— Ты куда? — строго спросила Мария.

— На станцию, наниматься на разгрузку вагонов, жрать-то что-то надо, — сказал я. — Я же не Сергеев твой, который сегодня устроит себе праздник на золотые червонцы.

— Стой здесь и не шевелись, — зло сказала Мария и ушла в сторону здания, из которого мы только что вышли.

Через несколько минут она вернулась, на ходу вытирая окровавленную руку.

— Ты ранена? — встревожено спросил я её.

— Это у Сергеева из носа так льётся, — деловито сказала она, — монетки уже в кармане его брюк лежали. Ворюга. Вот тебе одна монета, показывай, как ты будешь ею распоряжаться. А Екатерину я нам на память оставлю.

Собственно говоря, тому, кто занимался нелегальным бизнесом, новая власть совершенно не мешала. Они помогали новой власти иметь всё, что она хотела получить от революции.

Ходовые деньги ходят везде. Золото тем более. Эти структуры создались с началом войны и действовали достаточно эффективно, составляя конкуренцию легальной торговле, снабжая людей кокаином, морфием и тем, что было под запретом или в дефиците.

С началом революции в дефиците оказалось всё. Лавочники, поддерживавшие свержение царя и припрятывавшие продовольствие для создания массового недовольства, сейчас с умилением вспоминали царские времена и втайне мечтали переломать ноги тем, кто уговорил их поддержать антицарские выступления.

За один червонец мы получили достаточно много продуктов и ещё деньги в царских ассигнациях.

Дома мы устроили пир. Я расплатился за квартиру. С помощью Степаныча достал себе дров. Жена его уступила нам пару стаканов и две тарелки с алюминиевыми ложками и вилками. Дома стало тепло и уютно. На столе лежало тонко порезанное сало с розовыми прожилками, чёрный хлеб, пузырёк медицинского спирта, кулёк карамели для дамы, две луковицы и две селёдки. Чай в бумажном пакетике. Царский пир. Мы поедали наши яства и никак не могли остановиться, понимая, что нам на этих припасах ещё нужно жить какое-то время.

— Давай устраивать совет, — сказал я, — нам нужно где-то работать. С тобой всё понятно, ты при деле, а вот я? На какую работу мне устроиться, чтобы ты могла караулить меня?

— Давай к нам, в ЧК, — весело сказала Мария, — всегда под рукой и работать вместе будем.

— Конечно, — сказал я, — и заслужить всеобщую ненависть и презрение народа.

— Какого народа, — взвилась на дыбы Мария, — буржуев и капиталистов? До чего же ты противен мне, — сказала девушка и ушла в спаленку.

Следующий день мы провели в молчанке. Я сходил за газетами. Почитал фильтрованные новости и объявления о приёме на работу. Никому ничего было не нужно, зато продать хотели все и всё.

На обед сварили луковую похлёбку с кусочком сала. После обеда занимались хозяйственными делами. К вечеру натопил печку. Поужинали, разошлись по своим комнатам.

Утром Мария дала команду:

— В ВЧК!

Эх, яблочко,

Куда котишься,

В ВЧК попадёшь,

Не воротишься.

Глава 22

Как всегда, у здания ВЧК я получил команду:

— Стой здесь!

Мария ушла в здание, а я стоял около входа, вызывая подозрение часовых.

Через двадцать минут она вышла, и я получил новую команду:

— Следуй за мной!

Мы пошли по полутёмным коридорам ВЧК, по которым сновали сотрудники с папками и какими-то мешками.

В приёмной пришлось подождать. Скоро двери распахнулись, и из кабинета председателя ВЧК вышло десятка полтора сотрудников. Пригласили нас.

Дзержинский стоял возле своего стола и рассматривал какие-то бумаги.

— Совнарком переезжает в Москву, — сказал он. — ВЧК тоже. Здесь останется Петроградское управление. У нас нет времени ждать, господин Казанов, пока вы созреете для осознанного сотрудничества с нами. Вот ваш новый мандат, старый давайте сюда. Не удивляйтесь, если что-то будет не так, товарищ Мария изымет его у вас, её полномочия в отношении вас не изменились. Мы не будем возражать, если вы вместе съездите за границу. Оживите свои связи. Помогите родине в решении важных проблем. По всем вопросам обращайтесь только ко мне.

Мы вышли. В приёмной я посмотрел на мой новый мандат. Текст был короткий, но ёмкий:

Предъявитель сего Казанов Дон Николаевич является личным особоуполномоченным председателя ВЧК со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Подпись: Ф. Дзержинский.

Печати, скрепляющие мою фотографию и подпись.

Вот, большевики, придумали бюрократический штамп «со всеми вытекающими отсюда последствиями». Любой прочитавший это сразу включает своё воображение и у него начинают возникать такие картины, что предъявителю сего мандата нет отказа по любому вопросу. А личный особоуполномоченный председателя ВЧК это всё равно, что сам председатель ВЧК, но только в моём лице. Красные дерматиновые корочки, в которые был вклеен мандат, внушали большое уважение к предъявителю и организации, им представляющей.

Дзержинский рисковал, выдавая мне такой мандат. А вдруг я враг? Да я с таким настоящим удостоверением таких дел наделаю, что судить будут самого товарища Дзержинского, как организатора всех моих дел.

С другой стороны, этот мандат отрезал меня от моего общества. Кто будет верить человеку, которому сам Дзержинский лично выдал мандат особоуполномоченного? Никто. Это все равно, что бойца противоборствующей армии переодеть во вражескую униформу, дать в руки оружие и посадить в окопы. Если он даже не будет стрелять или он будет стрелять в тех, кто дал ему оружие, он не станет своим для своих. И для чужих тоже не станет своим. А после революции трудно разобраться, кто всё-таки свой, а кто действительно чужой. И антиправительственная деятельность во все времена остаётся антиправительственной деятельностью. Даже при смене правительства и политического курса.

— Идём на склады, — скомандовала Мария.

— Чего она раскомандовалась? — думал я, идя вслед за ней. — По должности я выше и вообще это она меня должна слушаться, а не я её. Вот выйдем на улицу, я этот вопрос поставлю ребром. И заставлю её обращаться ко мне на вы. А чего это вы, господин Казанов, стали думать как особоуполномоченный ВЧК? Вы что, присягу им давали? Вы присягали Его Императорскому Величеству, Самодержцу Российскому и ему верность должны хранить. А где он, царь? Под арестом, по слухам где-то в Екатеринбурге. И он сейчас не царь, нет у нас царя, значит, и присяги нет. Если бы мы присягали Родине, то да. Что, то да? Как тут эту родину разделить? И у большевиков, и у нас Родина одна. Как нам её поделить?

— Всё, пришли, — сказала Мария. — Кладовщик, давай, выдавай по ведомости, — и она протянула кладовщику два листа бумаги.

Кладовщик вышел из-за прилавка, молча подвёл нас к мерной линейке, измерил рост и записал данные в ведомость. При помощи портновского сантиметра замерил обхват груди и длину подошв, снова записал в ведомость. Вернулся за прилавок и стал выдавать имущество. Гимнастёрка зелёная, полушерстяная с синими «разговорами». Брюки полушерстяные синие «галифе» с синим кантом. Две рубашки нательные — хлопчатобумажная и фланелевая. Двое кальсон с завязками. Сапоги хромовые офицерские, размер 42, узкие, одна пара. Куртка кожаная, чёрная с утеплителем на пуговках, одна штука. Будёновка с синей суконной звездой. Фуражка кожаная, шофёрская. Одеяло шерстяное. Две наволочки. Две простыни. Два полотенца вафельных. Котелок круглый, медный. Ложка. Кружка алюминиевая. Ремень брючный, брезентовый. Ремень кожаный с портупеей.

— Какое желаете оружие, товарищ особоуполномоченный? — спросил кладовщик и открыл двустворчатый железный шкаф.

— Вот тот, бельгийский «браунинг» образца 1910 года, калибра 7,65 мм, — сказал я, заметив знакомый силуэт.

— Достойно, — сказал кладовщик, подавая мне пистолет, — семь пулек, как в нагане, а удобства большие. Патроны Кольта 32 калибра. Этим пистолетом мировая война началась.

— То есть как это? — удивился я.

— А принца австрийского сербы из такого же пистолета укокошили, — сказал знающий оружейник.

К пистолету прилагалась кобура, протирка и ремень для крепления пистолета, две обоймы и несколько пачек патронов.

Следом на прилавок выложены компас и свисток, чехольчик для которого был прикреплён к ремню портупеи и восьмикратный бинокль в кожаном футляре. На бинокле на медной пластинке было чётко отгравировано «Karl Zeiss, Iena».

— Товарищ особоуполномоченный, возьмите малую сапёрную лопатку, не пожалеете, ямку выкопать, дрова порубить, нарубить мяса для пельменей и котлет, всегда белая, не ржавеет, картинка, а не лопата, — сказал завсклад, доставая лопатку.

Чем-то я ему понравился или он просто работал на перспективу, мало ли кем станет этот особоуполномоченный лет через несколько. А, может, все ещё проще. ВЧК переезжала в Москву и нужно было срочно разгрузить склады.

Все вещи уложили в большой чёрный мешок, матрацовку, неотъемлемый атрибут военного «приданого».

С мешком пошли в продовольственный склад, где получили пайки и отдельный пакет для особоуполномоченного ЧК.

Мария стояла с мешком и с пакетами у здания ВЧК, а я искал извозчика.

Глава 23

Дома Мария упросила меня надеть военную форму. В принципе, всё мне было впору. Брючным ремнём и портупеей исправили широковатость галифе и гимнастёрки. На портупее кобура с пистолетом. На шее бинокль. В это время в дверь постучали. Мария открыла дверь. Вошёл домовладелец. Увидев меня, он стал открывать и закрывать рот, из которого не вырывалось ни слова. Мария сбегала на кухню и принесла воды.

— Вы никуда не собираетесь уезжать? — спросил обрётший свой голос домовладелец. — А то революция собирается переезжать в Москву.

— Нет, — твёрдо сказал я, — и если я куда-то отлучусь, то держите квартиру за мной. За ВЧК, а тем, кто будет на неё претендовать, напомните, что я ещё не потребовал от него возмещения украденных ими и пропитых моих вещей. И если что-то со мной случится, то квартира переходит товарищу Марии. Вам все понятно?

Домовладелец кивнул и ушёл.

Что же, я засветил себя окончательно. Домовладелец человек словоохотливый, но знающий, что и где можно сказать, а говорит он только некоторым людям, которые разносят всё не хуже радиоточки. Нехай клевещут.

В особом пакете особоуполномоченного была бутылка «шустовского» коньяка, ветчина, колбаса копчёная, солидный кусок сала, чёрный хлеб, горчица, банка маслин и две копчёные селёдки. Две коробки папирос «Дукат». Пачка индийского чая и пакетик молотого кофе. Пилёный сахар. Давно я не видел такой роскоши.

Мария чуть пригубила коньяка и закусила деликатесами. Мы сидели около печки на кухни и смотрели на огонь. Мы потомки язычников, поэтому и огонь для нас всегда являлся и является чем-то священным.

— Буржуйская еда, — сказала она, — вы вот колбасами объедались да коньяком запивали, а мы на вас мантулились, как проклятые, — и она заплакала.

Я сел к ней поближе и стал тихонько поглаживать по голове, успокаивая без слов. Не подумайте, что я делал всё, чтобы достигнуть близости с ней. Хотя очень хотел это сделать, но я прекрасно понимал, что имею дело с дикой кошкой, которая может ласково мурчать и тут же вцепиться в вас когтями и кусать всё, что не защищено одеждой.

— Как я могу поехать вместе с ней за границу, — думал я про себя, — ведь это просто «баба а ля рюс», красивая, но не воспитанная, которая будет бросаться в глаза точно так же в бальном платье, как и в красной косынке и в кожаной тужурке. Торопиться за границу не будем. К Питеру рвутся войска генерала Юденича, не исключено, что всё встанет на свои места и все разойдутся по своим местам: кто к станку на завод, а кто в вицмундир чиновника 9 класса или в армию в чине штабс-капитана.

Я проводил Марию в её комнату и укрыл её полученным шерстяным одеялом.

— Спи девочка, — пронеслось у меня в голове, — кто знает, на радость или на горе мы встретились с тобой. Всё идёт так, как угодно Богу. Возможно, что наша встреча записана в Книге судеб на предпоследней странице. Завтра будет день, и завтра нам придётся распоряжаться своей жизнью или противостоять тому, кто хочет по-своему распорядиться ею.

Я ходил по комнате, разнашивая сапоги и привыкая к новой для меня одежде.

Утром я встал пораньше, на таганке вскипятил чай, заварил его, сделал бутерброды с ветчиной, поставил всё это на тарелку и постучал в дверь спаленки.

— Да, — послышался заспанный голос девушки.

Я вошёл с импровизированным подносом, поставил его на колени девушке и поправил подушку, чтобы ей было удобнее полусидеть.

— Это что? — удивлённо спросила она.

— Завтрак в постель, по-буржуйски, — с улыбкой произнёс я и вышел, чтобы не смущать её.

Минут через десять Мария вышла из комнаты, отнесла посуду на кухню, помыла её, умылась сама и свежая вышла в залу.

— Спасибо вам за завтрак, — сказала она, — только больше так не делайте.

— Почему? — удивился я.

— Боюсь привыкнуть к буржуйской жизни и забуду про пролетарскую бдительность, — покраснев, ответила она.

— Эх, девочка, — подумал я, — ты не ещё знаешь, что приготовил тебе райский Змей-искуситель.

Глава 24

После завтрака я экипировался по полной чекистской форме и в сопровождении Марии отправился в Зимний дворец.

То, что было всем, в настоящее время стало ничем. Никто не знал, подо что приспособить дворец.

В феврале 1917 года пытались явочным порядком разместить во дворце штаб командующего войсками Петроградского военного округа, но обслуга дворца своим телом отстояла охраняемоё здание. Штаб округа разместили в Адмиралтействе.

С воцарением Керенского в качестве председателя совета министров в июле 1917 года заседания правительства проводились Малахитовой гостиной дворца. Но, если залез один, то за ним полезут и другие. Зимний дворец превратился в учрежденческое здание.

Господин Керенский лично для себя занял комнаты Александра III. Канцелярию разместил в комнатах Александра II. В библиотеке Николая II принимал доклады.

Что бывает с музеями при размещении в них посторонних лиц, известно всем. Созданная специальная комиссия по учёту и приёмке ценностей обнаружила многие факты утраты и повреждения художественных и исторических ценностей. А размещение во дворце целых воинских частей превратили его в казарму.

После большевистского «штурма» были буквально разгромлены кабинет и приёмная Александра II, комнаты Николая II. Надо сказать, что большевики быстро опомнились и все воинские формирования были выведены из дворца, а во дворце разместилась Комиссия по охране памятников искусства и старины.

— Пропуск? — строго сказал стоящий на входе солдат.

Пропуск Дзержинского сработал безотказно. Мы шли знакомыми коридорами к моему кабинету. Дубликат ключа хранился у меня дома и сейчас лежал в кармане галифе. В кабинете было всё так же, как и было во время моего ареста. Кое-что исчезло, да Бог с ним, в новую жизнь нужно входить без старых вещей и привычек.

— Давай договоримся, — сказал я Марии, — ты стоишь и молчишь без всякой пролетарской ненависти и бдительности. Я знаю, как выполнить то, что нам поручено, поэтому я здесь главный. Договорились или нет? Если нет, то мы сейчас едем в Москву, и я ставлю вопрос о том, чтобы тебя отстранили от работы со мной.

Обиженная Мария кивнула головой.

Я подошёл к облицованной изразцами стене, где размещалась отопительная печь. Нажал известный мне изразец, щёлкнул запорный механизм, и изразец выдвинулся из стены, удерживаясь на металлических петлях. Маленький сейф. Никаких кодовых замков. Нужно просто знать, что здесь есть металлический ящик. Можно сбить изразец и не найти тайник. Конечно, код был, но такой, который сейчас не применяется. Как говорится, дело прошлое, открою секрет закрывания сейфа. Последний код был установлен Борисовым. Число 1914. Год начала мировой войны. Четыре цифры. Четыре угла. Нужно знать, какой угол считается первым. Нажимаем на первый угол один раз, на второй — девять, на третий — один, на четвёртый — четыре, нажимаем на дверцу и она сама открывается. Просто и никаких верньеров с цифрами, с поворотами вправо или влево и прочими атрибутами всех секретных замков.

Я выгреб всё в большой кожаный портфель, который, похоже, валялся лет сто на высоком платяном шкафу. Я его как-то видел и сейчас заглянул туда для проформы. Это был не портфель, а какой-то пылесборник, не потерявший своих кожаных качеств.

— Это тебе подарок, — сказал я Марии, протягивая ей дамский «браунинг» 1906 года выпуска. — Не пристало женщине ходить с «наганом».

Пока Мария разглядывала пистолет, я аккуратно упаковал и уложил в портфель деньги, бланки паспортов и справок, клише печатей и пузырёк спецчернил. Блокнот я положил в карман гимнастёрки. Многое дали бы некоторые люди за этот блокнот. Денег было достаточно много в валютах, которые не боятся ни войн и кризисов.

С кожаным портфелем в руке я был настоящим особоуполномоченным ВЧК.

Проходя по коридору, я увидел две картины, прислонённые к стене. На одной была изображена девушка с гладкозачёсанными волосами и с опущенным мечом. Девушка одета в лёгкую тунику золотисто-кровавых оттенков, полуобнажённая до средины бедра нога поставлена на отрубленную бородатую голову. На второй молящаяся девушка, пышного телосложения с полуобнажённой грудью, прикрытой лёгкой просвечивающей материей.

— Ты знаешь, кто это? — спросил я Марию.

Девушка отрицательно покачала головой.

Картины были небольшими, чуть больше метра в высоту и мне пришлось присесть, чтобы удобнее было показать, что и где изображено.

— Девушка с мечом это Юдифь, — начал я рассказ, — целомудренная и богобоязненная молодая вдова, героиня Иудеи. Когда огромная армия Навуходоносора под командованием полководца Олоферна осадила город Бетулия, в котором жила Юдифь, она отправилась в стан врага и сделала так, что Олоферн проникся к ней доверием. Когда в один из вечеров он заснул пьяным, она отрезала ему голову. Завоеватели без начальника разбежались в разные стороны. Юдифь вернулась домой и никогда больше не выходила замуж. А картину нарисовал итальянский художник Джорджоне где-то в начале шестнадцатого века.

— А вторая картина? — тихо спросила Мария.

— На второй картине великого Тициана изображена кающаяся Мария Магдалина, — сказал я. — Одна из самых загадочных героинь библейского времени. Кто-то её называет Магдалиной, кто Магдаленой, кто блудницей, кто исцелённой от вселившихся в неё бесов, кто простой мироносицей. Она постоянно следовала за Иисусом Христом, присутствовала при его распятии и была свидётельницей его появления после воскрешения.

По преданию, именно она отправилась в Рим и поднесла императору Тиберию простое яйцо, сказав при этом «Христос воскрес!». Но император не поверил в это и сказал, что это так же невозможно как белому яйцу стать красным. Пока он это говорил, на глазах у всех изумлённых людей белое яйцо стало красным. Вот поэтому мы на Пасху и говорим «Христос Воскресе» и дарим друг другу крашеные яйца.

Некоторые люди считают, что у Марии Магдалины и Иисуса Христа были особые отношения. И я в это верю, потому что Сын Божий был человеком. Даже евангелие от Луки говорит: «И вот, женщина того города, которая была грешница, узнав, что Он возлежит в доме фарисея, принесла алавастовый сосуд с мирром и, став позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала мирром». Так может поступать только любящая женщина. Какая из картин тебе понравилась больше?

— Мария, — сказала девушка. Посмотрев на меня глазами, полными влаги, она спросила, — мы ещё придём к этой картине?

— Придём, — уверил я её.

Что другое я мог сказать девушке, которая лишь после революции начала соприкасаться с огромным окружающим миром и познавать то, чего были лишены десятки миллионов жителей России? Я не знал, что будет завтра, послезавтра, где буду я, где будет она, но у человека всегда должна быть надежда на светлое будущее.

Глава 25

Вторая половина дня прошла в хозяйственных заботах и обучении Марии пользованию пистолетом. Всё шло хорошо. Я объяснял, что после стрельбы нужно извлечь магазин из рукоятки пистолета, передёрнуть затвор для проверки наличия патрона в патроннике, щёлкнуть курком, поставить пистолет на предохранитель и вставить магазин в рукоятку пистолета.

Все было сделано так, как и было рассказано. Только магазин был вставлен до проверки патрона в патроннике. Передёрнутый затвор загнал патрон из магазина в патронник, спущенный курок воспламенил гремучую смесь в капсюле, капсюль воспламенил порох, который при горении создал избыточное давление газов и вытолкнул из ствола пулю, которая пролетела над моей головой и впилась в стену.

Мне даже показалось, что она вырвала несколько волосков из моей головы. Я поднял руку и погладил голову. Мария подскочила ко мне, схватила меня за голову и стала рассматривать. Не найдя раны, она заплакала и пнула пистолет ногой. Пистолет выстрелил ещё раз. Назревала истерика. Я посадил девушку на диванчик, быстро принёс остатки коньяка и прямо из горла заставил выпить её несколько глотков.

— Мне не нужен этот пистолет, — кричала Мария, — он убивает людей. Он сам убивает людей. Я чуть не убила тебя.

Если человек хочет плакать, ему нужно дать проплакаться. Как человеку, страдающему жаждой, нужно дать воды напиться. Или с похмелья опохмелиться (и помнить, что частый опохмел это прямой путь к алкоголизму). Так и постоянный стресс должен иметь какой-то выход.

Если вас прижмёт стресс или постоянное раздражение будет скапливаться в вашей груди, возьмите и крикните как можно громче и кричите как можно дольше. Вы увидите, как после этого крика поменяются краски вокруг вас, и даже солнце будет светить ярче, несмотря на то, что оно будет скрыто за тучами. Частенько помогает секс. Хорошая порция секса. Или две порции подряд. Но с Марией это не пройдёт. Старое русское воспитание ещё не превзойдено никакой цивилизацией в мире.

Я дождался, пока рыдания будут меньше, и сказал ей ласково:

— Возьми пистолет, перезаряди его и положи в карман, он нам завтра пригодится.

Заинтригованная девушка, всхлипывая, подняла с пола пистолет, безошибочно перезарядила его и положила в карман.

— А что мы завтра будем делать? — спросила она.

— Буду из тебя царицу делать, — с улыбкой сказал я, — сейчас ложись спать.

Утром меня разбудил запах кофе. Едва я успел открыть глаза, как мне на подносе был подан завтрак — кружка кофе и бутерброд с селёдкой. Кофе, конечно, это не кофе, а молотые зерна, залитые кипятком. Для первого раза пойдёт и так, потом научу варить кофе, но буржуйские привычки заразительны.

— Где твоя кружка? — спросил я девушку. — Вместе завтракать будем, — сказал я, — и ножик захвати.

Мария пила кофе и морщилась, стараясь меня не обидеть.

— Не нравится? — с улыбкой спросил я.

— Не вкусно, — созналась моя тень.

— Погоди, — успокоил я её, — я тебе расскажу, в чём прелесть кофе и ты ещё сама будешь изобретать рецепты его варки.

— Как суп, что ли варить его? — скривилась девушка.

— Суп не суп, но варка нужна, — пообещал я. — Давай одеваться, у нас с тобой сегодня насыщенный день.

Дамы поставят мне в минус то, что я не стал подробно рассказывать, какие магазины мы посещали, что купили и какую причёску сделали Марии. Скажу одно, что когда я расплатился с парикмахером и вышел на улицу со свёртками чекистской одежды, то впереди меня шагала молодая дама в собольей шапочке, коротком пальто с меховой оторочкой, беличьей муфте, длинной чёрной юбке из тонкой шерсти и шнурованных ботинках на высоком венском каблуке. Картинка. И вдруг перед этой картинкой выросли три налётчика, вынырнувшие из подворотни. Двое стояли перед ней, а второй зашёл сзади, чтобы отрезать путь к возможному бегству.

— А ну-ка, барышня, снимай-ка все эти буржуйские шмотки, освободи тело своё от остатков царизма, — сказал старший из них.

Я только сунул руку в карман пальто за своим пистолетом, как вдруг раздались подряд три выстрела. Стоявший сзади Марии бандит взмахнул рукой с ножом. Я достал пистолет и выстрелил в него. Мог и попасть и в девушку. Другого выхода не было. Мне повезло, я попал в налётчика. Тот, кто считает, что из пистолета стреляют навскидку и попадают точно в цель, сильно ошибается. Это только в кино. Да и то все «снайперы», которые не промахиваются в стрельбе по пустым бутылкам, не могут попасть в «корову», которая стоит прямо перед ними.

Я бросился к Марии. Это она первой стреляла прямо через муфту. Один из лежащих перед ней бандитов пошевелился и получил ещё два выстрела в голову. Возможно, он получил бы и больше, если бы у Марии не закончились патроны. Это я не дозарядил пистолет после случайной стрельбы дома. Марию трясло. Я отобрал у неё пистолет и положил его к себе в карман. Подозвал извозчика, схватил свёрток, и мы поехали домой.

Следующие два дня Мария приходила в себя. Я поил её настойкой пустырника, мятным чаем, купленным коньяком, читал ей книги. Все-таки убийство человека это перешагивание через себя. Практически был бой. Три врага напали на одного человека, который заведомо слабее их.

Люди, посягающие на личность человека, должны рассматриваться как враги и преступление против личности должно быть самым высоко наказуемым. Против врагов не может понятия превышения пределов необходимой обороны. Давайте привлечём к ответственности Михайлу Илларионовича Кутузова, который превысил пределы необходимой обороны и изгнал французских захватчиков из России.

Чем наполеоновские солдаты отличались от тех трёх налётчиков? Почти ничем. Разве тем, что это были российские граждане, которые не признавали российские законы. Так и французам было наплевать на российские законы. Если человека начинают убивать и если он избежит смерти, поразив своих врагов камнем, которого не было у врагов, то его у нас будут судить за то, что он превысил пределы необходимой обороны, защищаясь камнем от пистолета или ножа. Такое ощущение, что законы писали бандиты, чтобы избежать ответственности за преступления против личности.

Кое-как я привёл Марию в порядок. Новой властью нам дан карт-бланш на выбор, служить или не служить новой власти. Уедем мы с ней за границу и заживём там, в условиях нормальной демократии, которая российскому обывателю и не снилась. Начала демократии вроде бы и начали появляться, да только процесс этот был прерван октябрьским переворотом.

Глава 26

Для Марии я нашёл преподавателя, баронессу Екатерину фон Гляйвиц унд Штеренберг. Баронесса займётся с ней правилами поведения и столового этикета. Несмотря на звучную фамилию, она была истинно русской немкой. То есть той немкой, для которой родина — Россия, за которую она глотку порвёт любому, даже представителю её исторической родины.

Много было и есть в России этнических представителей других стран, которые давно стали русскими не только по языку, а по образу жизни и образу мышления. Самой русской немкой была Екатерина Вторая. Кто как не она много сделала для величия её новой родины — России. Да и императоры наши чистотой русской крови тоже не могли похвастаться, но были истинно русскими людьми с русскими недостатками и достоинствами.

Нашёл действующий класс бального танца и записал туда Марию. Лёгкость и грация в походке никогда не бывает лишней для женщины, а умение танцевать из любой Золушки делает принцессу. И, кроме того, будем посещать литературные вечера, которых расплодилось видимо-невидимо в пламени разгорающейся гражданской войны и начала испанки.

Как я и ожидал, составленное мною расписание занятий вызвало бурный протест.

— Мои товарищи сражаются с контрреволюцией, а я тут хожу в рюшечках и оборочках, в шёлковом белье, учусь держать вилку и нож одновременно в двух руках, разучивать эти всякие ихь вайс нихьт вас золль эс бедойтен, — почти кричала на меня Мария. — Это предательство идеалов революции, я отказываюсь с тобой работать. Товарищ Дзержинский приказал мне прекратить контрреволюционную деятельность…

— На, прекращай, — сказал я и подал лежащий в ящике стола чекистский наган. — Стреляй и на этом твои мучения закончатся.

— Зачем ты меня мучаешь? — Мария сидела на диванчике с револьвером в руке и плакала как ребёнок, огромными прозрачными слезами.

Я сел рядом с ней.

— Пойми, война не будет продолжаться вечно, — утешал я её. — Мы с тобой тоже находимся на войне, но наша война особая и в ней не стреляют из ружей и пушек. Твое оружие это твоя красота, манеры, обхождение, знание иностранных языков. А кто после войны будет учить людей всему красивому? Только тот, кто всё это знает и умеет. Успокойся, у тебя кризис от переизбытка информации. Такое бывает со всеми. Сегодня мы с тобой пойдём в салон госпожи Цветаевой. Там собираются поэты разного толка. Если тебе и не понравится, то делай нейтральный вид, они оттачивают стихи свои на народе, которому все равно, что слушать, лишь бы было читано речитативом.

В салон мы пошли вечером. С собой принесли хлеб и немного селёдки. Это как плата натурой за участие. Хотя, формы оплаты натурой бывали разные, и окончательный расчёт производился поутру.

Все литературные вечера оформлялись одинаково. Полумрак. Свечи. Иногда ладан. Налёт таинственности, мистики. Ностальгия по ушедшей жизни.

Сегодня выступал Бальмонт.

Решает миг, но предрешает час,

Три дня, неделя, месяцы и годы,

Художник в миге — взрыв в жерле природы,

Просветный взор вовнутрь господних глаз…

Аплодисменты дамочек, возгласы шарман, браво, бис, охи, ахи, закатывание глаз…

— Это и есть ваша культура? — прошептала мне Мария.

— Это больше ваша культура, — так же шёпотом ответил я, — что-то среднее между Серебряным веком и пролетарской культурой.

— А что такое Серебряный век? — спросила Мария.

— Потом расскажу, послушай Цветаеву, от неё все женщины млеют, — шепнул я девушке.

Ночи без любимого — и ночи

С нелюбимым, и большие звёзды

Над горячей головой, и руки,

Простирающиеся к Тому —

Кто от века не был — и не будет,

Кто не может быть — и должен быть…

И слеза ребёнка по герою,

И слеза героя по ребёнку,

И большие каменные горы

На груди того, кто должен — вниз…

Я удивился, когда увидел аплодирующую Марию.

— Тебе понравилось? — удивился я.

— Очень, — сказала она.

— Как это могло вам понравиться, — не унимался я, — это же не стихи, это…

— А-а, что вы понимаете, — махнула на меня рукой девушка.

— Здравствуйте, — подумал я, воспитанный на стихах Пушкина и Лермонтова, — я знаю толк в поэзии и всякие верлибры прошу с поэзией не мешать.

Мы шли вечерним Петроградом в конце зимы. Город жил своей жизнью. Кто-то грабил, кого-то грабили, кто-то читал стихи, кто-то рождался, кто-то умирал, кто-то плакал, кто-то смеялся.

На третьем этаже бывшего доходного дома раскрылось окно, из окна вылетела на мостовую пустая бутылка и разбилась, и задорный девичий голос пропел под гармошку:

Мама платьице мне сшила

И сказала: «Не марай!»

А ребята-хулиганы

Утащили за сарай.

Глава 27

Я никогда не встречал таких людей, как Мария. Она впитывала всё, как губка. Это была уже не та чекистка с пылающим взором, а взрослая, знающая себе цену женщина, которая остановит лошадь на скаку одним только взглядом и этим же взглядом обезоружит всадника.

В нашей профессии это очень хорошо, когда женщина может вскружить голову любому мужчине, но это и очень плохо, потому что такая женщина бросается всем в глаза.

Иметь такого способного напарника это счастье, а иметь напарника, который засветит тебя везде, это уже несчастье.

И третье. Ни в коем случае нельзя иметь каких-либо личных отношений со своим напарником, чтобы эти личные отношения не повлияли на то дело, которым мы занимаемся. Поэтому я и не воспринимаю Марию как женщину, а воспринимаю как чекистку, которая поставлена мне за спину контролёром соблюдения мною революционной нравственности. По-моему, она такого же мнения в отношении моей персоны, хотя тёплые нотки иногда прорываются, но я их ликвидирую холодным отношением.

Чем дальше я обучаю Марию, тем тревожнее становится у меня на душе. Она требует, чтобы я рассказывал все подробности предстоящих операций, чтобы она могла определить, не замышляю ли я чего-нибудь контрреволюционного.

Прямо как комиссар в Красной Армии, где командир и шага не может ступить без одобрения комиссара. Комиссарша. Чувствует моя душа, что она допрыгается. Ещё одна попытка потребовать от меня отчёта о том, где я был, с кем встречался и о чем говорил, я ей дам такую отповедь, которая отобьёт охоту задавать такие вопросы.

Кто она такая, чтобы я перед ней отчитывался? Я и перед женой отчитываться не буду. Всё должно быть на полном доверии. И вообще, кто у нас командир? Я!

— Завтра едем в Москву, — поставил я задачу.

— Хорошо, а зачем? — спросила Мария.

— Мне нужно проведать своих родителей и тебя познакомить с ними, — сказал я.

— А зачем меня знакомить с ними? — смутилась Мария.

— Чтобы они знали, кто мне будет стрелять в спину, — злорадствовал я.

— Может, ты ещё скажешь им, что я ведьма? — возмутилась девушка.

— Обязательно скажу, что ты дочь самого Дзержинского, — не унимался я.

— Замолчи, — топнула ногой Мария, — ты вымотал все мои нервы.

— То ли ещё будет, — пообещал я.

Путешествие из Петербурга в Москву длилось почти сутки. Наши мандаты, словно волшебные палочки, выписали нам литеры в вагон первого класса и до Москвы мы доехали без приключений.

Мои родители встретили меня со всей теплотой, которая может быть только у родителей. Они не знали перипетий моей петербургской жизни, об отсидках в тюрьме, о ВЧК. Марию они сразу стали называть Машенькой и относились к ней как к своей дочке, которая приехала к ним на каникулы из пансиона.

— Доня, нам так нравится твоя Машенька, — прошептала мне мама, — я знала, что у тебя есть вкус и ты знаешь толк в женщинах. Вы будете как оформлять свои отношения или, так и будете жить в гражданских отношениях?

— Нет, маменька, Мария пока мой товарищ по работе, не знаю, сложится ли что-то у нас, — откровенно признался я.

— Сложится и мы с отцом заранее вас благословляем, — сказала мама и поцеловала меня, — я же вижу, что она любит тебя.

Интересно, по каким признакам она это определила? Вероятно, это женское сердце. Женщины частенько уединялись от нас, о чем-то шептались, смеялись, вместе хлопотали на кухне, стараясь поразить нас кулинарными изысками из того набора продуктов, что были в свободном обращении.

Я заметил, что в комнатах поубавилось привычных для меня вещей, и понял, что эти вещи помогали моим родителям выживать. Я дал маме денег, чтобы она могла себя поддерживать. Папа работал на железной дороге и получал паёк, но что такое паёк для нормальной жизни? Так, средство для выживания.

— Мария, — сказал я своей напарнице, — через неделю мы с тобой уедем за границу. Я хотел бы заехать к твоим родителям, чтобы познакомиться и оставить им какие-то средства в качестве помощи для жизни.

По увлажнившимся глазам девушки я понял, что задел самую её больную струну.

— Я не знаю, кто мои родители, я вообще не знаю, кто я такая. Была в приюте, потом на фабрике, потом в революцию. ЧК мои родители, — жёстко сказала она, — меня не будили по утрам с чашками с кофе, как тебя.

Конечно, сирота всегда чувствует злобу на того, у кого есть родители и нормальная семья. С этим уже ничего не поделаешь. Была бы возможность, я бы обнял весь мир, отдал всё своё тепло всем обездоленным и осиротевшим людям, но их так много на земле, что меня на всех не хватит. И тот, кому не достанется моего тепла, будет чувствовать себя обиженным. Ещё одним или двумя, тремя обиженными людьми станет больше. Лучше уж ничего не делать, а выбрать кого-то и усыновить его или удочерить. Это, пожалуй, большее, что может человек.

— Не сердись, — примирительно сказал я, — я не хотел тебя обидёть и раньше не спрашивал тебя о родителях, происхождении, считая, что ты сделаешь это сама, если сочтёшь это нужным. Считай, что ты нашла своих родителей. Родители в тебе души не чают и будут рады, если ты им будешь вместо дочери. Я с мамой говорил об этом. Если со мной что случится, я тебе поручаю заботиться о них.

— Как ты смеешь так говорить, — со слезами на глазах говорила Мария, пытаясь ладошкой закрыть мой рот, — с тобой ничего не может случиться. Боже, зачем мне дали такое задание?

— Успокойся, — уже деловым тоном сказал я, — завтра идём к Дзержинскому, доложимся, что и как.

— А что и как, — не поняла Мария, — похоже, ты снова не ставишь меня в известность о том, что ты задумал?

— Я же тебе говорил, что ты ещё со мной намучаешься, госпожа Казанова, — рассмеялся я. — Кстати, я так и не знаю, как твоя фамилия?

— Моя фамилия Светлова, — серьёзным голосом сказала Мария, — а почему ты меня назвал своей фамилией?

— Вот твой паспорт, почитай, — и я протянул девушке заполненный бланк паспорта. С полковником Борисовым паспорта мы делали сами, для того, чтобы обеспечить секретность наших миссий. Для этих целей мы получали по линии министерства внутренних дел чистые бланки паспортов и прослушали курс заполнения бланков, возможных подделок и прочее, а также дубликаты необходимых печатей.

— Почему ты считаешь, что мне нравится твоя фамилия, — возмутилась девушка, — ты что, спросить меня не мог? Мне моя фамилия больше нравится, чем твоя. И кто мы, брат и сестра, господин Казанов?

— У брата и сестры отчества одинаковые, а у нас разные, — сказал я, забирая у неё паспорт, — мы с тобой муж и жена.

Девушка поджала губы и отвернулась.

Глава 28

Наши мандаты привели нас на Лубянку, где разместилось ВЧК.

Дзержинский принял незамедлительно.

— Что решили, Дон Николаевич, — спросил председатель ВЧК, — зачислять вас в список кадров комиссии?

— Ничего я не решил, Феликс Эдмундович, — ответил я, — но мы с Марией выезжаем за границу осмотреться и решить, что и как.

— Не понял, — сказал Дзержинский, — вы что, попрощаться с добрым дядей пришли?

— Выходит, так, — сказал я.

— Мария, а вы что скажете? — строго сказал Дзержинский.

— Товарищ Дзержинский, по вашему заданию я выполняла всё, что мне было предписано. За этот период я училась, учила языки, общение и поведение за столом, танцы, литературу, для меня выписан паспорт на имя Казановой Марии Александровны, жены наблюдаемого мной Казанова. Дальнейшие действия мне не известны, — отрапортовала Мария.

— Да, вы с ней поработали основательно, — сказал Дзержинской, — я поначалу её и не узнал. Как же я могу дать вам добро на выезд, если не знаю, что вы собираетесь делать?

— Я и сам пока не знаю, куда мы поедем, — сказал я, — но если будет нарушен принцип конспирации, то можно уже никуда и не ехать, и вообще забыть о мысли наладить то, чем я занимался, работая в Зимнем дворце.

— Мне легче вас расстрелять, чем решать ваши загадки, — сказал Дзержинский, — и я не знаю, что меня останавливает. Я не знаю, вернётесь вы или нет, насколько я могу доверять вашей спутнице…

— Я занимался связями между царственными домами Европы, — перебил я его.

— То есть, работали фельдъегерем, — удивился председатель ВЧК.

— Нет, я осуществлял связь между царственными домами, — уточнил я.

— И в чём здесь разница? — не понимал Дзержинский.

— Есть договоры открытые и есть договоры секретные, — начал объяснять я. — Вы сказали, что обнародуете все секретные договоры царского правительства. Этим вы теряете авторитет надёжной договаривающейся стороны, которой нельзя доверять ни в одном важном вопросе. То, что руководители говорят открыто, отличается от того, что говорят руководители наедине. И руководители не прекращают своих контактов в любой обстановке, даже когда отношения зашли до войны. Но никто не должен знать об этих контактах, иначе это будет воспринято как предательство интересов своей страны. Вот поэтому и нужна строжайшая конспирация во всём, что касается руководства стран. Вернёмся мы или не вернёмся, всё будет зависеть от обстоятельств, а заверить человека о своей преданности особого труда не представляет. Если мы обсуждаем важные вопросы, то это уже есть степень доверия того же уровня, как и обсуждаемые вопросы. Меня раньше никогда не спрашивали, вернусь ли я назад. Это было само собой разумеющимся делом.

— Сейчас другое дело, господин Казанов, — возразил мне Дзержинский. — Идёт война и не на жизнь, на смерть. Для победы революции нам нужно было разложить армию царя. И мы её разложили. Был единственный союзник царя — армия и флот, — и этот союзник сам сдал своего царя. Мы не допустим ошибки царя. Мы будем уничтожать всех сомневающихся, оставляя только тех, кто предан нам не за страх, а за совесть. Те, у кого нет совести, будут работать на нас за страх. За страх жизни родных и близких. Если будет плохо, то мы введём в армии децимацию. А поэтому, вы должны подписать присягу советскому правительству. Считайте, что это ваша вербовка.

— Меня никто не освобождал от обязательств перед Россией, господин Дзержинский, я присягал не только царю, но и Отечеству, пусть я не офицер, но десять присяг я принимать не буду, — твёрдо сказал я. — А моих родителей присяга не защитит. Все под Богом ходим.

— Экий вы колючий, — испытующе посмотрел на меня председатель ВЧК. — Мне заново приходится любить русских, и я считаю, что деятельность моя в молодости была не самой правильной. Но русский народ вряд ли кем-то будет понят, даже самими русскими. Пока я жив, я смогу вас защитить, но и в нашей системе столько много людей, которых даже близко нельзя подпускать к человеческим судьбам, но пока революция диктует свои правила и когда-то придёт то время, когда человеческие качества будут основными при назначении на должности. Возвращайтесь, я в вас верю, и Марию привозите обратно. Вот вам разрешение на выезд за границу.

Дзержинский что-то быстро написал на листочке бумаги, расписался и поставил личную печать.

Крепкое пожатие руки было нашим прощанием.

Глава 29

Чекистские мандаты и наган Марии мы оставили у моих родителей. Сейчас мы должны полагаться только на себя. В поезд садилась супружеская пара, Мария и Дон Казановы. Скромная пара со скромными запросами.

В то время не принято было шиковать в поездках. Да и сейчас всё так же. Если шикует, то богат. Если богат, то ты объект для грабежа. А грабили все: и преступники, и милиция, которая должна была с ними бороться. Неизвестно, кого нужно было больше бояться. Но все боялись только ВЧК. Нужно отдать должное Дзержинскому. Сволочей изгоняли из органов.

Исключение составляла военная контрразведка, созданная на день раньше органов ВЧК и входившая в структуру армии. Армейская ЧК была соединена с органами Военного контроля. Вроде бы и ЧК, но под контролем военного руководства и ВЧК. Если бы в военную контрразведку брали самых лучших офицеров, как в ВЧК, то уровень репрессий среди командного состава Красной Армии был бы куда меньше, и не было бы культивируемого до сегодняшнего дня принципа военных контрразведчиков: «у нас и генералы плачут как дети».

Проблемы милиции-полиции в обозримые для историков годы были одними и теми же. Менялись люди, проблемы оставались. Какой бы ни был человек, система его ломает и те, кто пришёл бороться с преступностью из чистых побуждений либо уходит, либо меняется под прессом беззакония, вызванного требованием поступательного роста показателей борьбы с преступностью. Если сложить все показатели их работы, то получится, что преступность уже побеждена трижды или четырежды. А она, тем не менее, растёт из-за отсутствия в стране гражданского общества, которое не будет мириться с преступными проявлениями окружающих людей. Успокоение начальникам придёт только тогда, когда в преступниках будут числиться поголовно все граждане страны при стопроцентных показателях работы правоохранительных органов.

Мы с Марией ехали в Мурманск, единственные ворота выезда из России. На все стороны шла гражданская война, а севера пока оставались как бы нейтральными, хотя рядышком шла первая российско-финская война за Карелию.

До апреля 1917 года это был город Романов-на-Мурмане, но так как царей в России не стало, тем более Романовых, то и город переименовали в Мурманск. Мурманами называли норвежцев, норманнов. Для русского уха более приятно звучит мурман, чем норман. Собственно говоря, толчок к развитию Мурманска дала мировая война и распоряжение строить здесь порт на месте рыбацкой деревушки. В 1915 году в бухту прибывает первый океанский корабль с материалами для строительства железной дороги от порта до Петрозаводска. Так что можете себе представить, что представлял себе городок Мурманск летом 1918 года.

Портовые города всегда неприветливы, они как бы щетинятся от тех, кто приезжает, и неохотно принимают чужаков. Но если человек влился в команду портового города, то тогда этот город становится ему родным домом, где для него приветливо открыты все двери.

Мы неоднократно использовали Мурманск для выездов в Англию, поэтому и город встретил меня как старого знакомого. Я всегда останавливался в двухномерной частной гостинице, которую содержала вдова мелкого чиновника. У неё останавливались порядочные и состоятельные люди, которые хорошо платили за полный пансион с удобствами на улице, конфиденциальность, покой и безопасность.

Оставив Марию в гостинице, я пошёл оформлять билеты на пароход, отправляющийся в Англию. Со стороны оно выглядит легко — пришёл в кассу и купил билет. На самом деле нужно было оформить разрешение на выезд в соответствии с запиской Дзержинского. Затем поставить отметки в паспортах. Уплатить представителю пароходной компании за двухместную каюту второго класса и показать сумму денег, подтверждающую, что мы сможем содержать себя в Англии. Потом заполнить таможенную декларацию, которую нужно предъявлять вместе с паспортами и посадочным сертификатом в день отплытия парохода.

Все бюрократические дела я закончил во второй половине дня, когда нормальные люди полдничают. Свистнув пацана из тех, что во множестве обретается возле транспортных контор, я отправил его с письмом по указанному на конверте адресу и зашагал в гостиницу. В наши дни я бы не воспользовался подобной оказией, зная о необязательности современной молодёжи. А в то время каждый пацан своей работой держал реноме надёжности мальчишечьей компании и курьером становился не тот, кто пошустрее и пробивнее, а тот, чья была очередь. Поэтому можно было не беспокоиться о том, что послание не дойдёт до адресата.

В гостиницу я пришёл к ужину. В то время процесс приёма пищи был не тем поглощением белков и углеводов во время просмотра телепередач, а действом, создающим семейные традиции и сплачивающим семью.

Пока я умывался, Мария с хозяйкой уже накрывали стол и запахи, доносившиеся со стола, подгоняли меня с завершением одевания к столу. Даже в крестьянских семьях не было принято садиться к столу за ужин в исподнем, тем более в интеллигентных семьях. Ужин был рыбным. На закуску к водочке двойной очистки была слабосолёная сёмга. Нежная, с янтарной капелькой, она просто таяла во рту. А солёные грузди с репчатым луком и в подсолнечном масле были просто восхитительны.

— Что ж вы так на закуски-то налегаете, Дон Николаевич, — северным говорком посетовала хозяйка, — ушица вот в супнике, да и горячее в печке томится. А я вам на завтрак блинков напеку с молочком топлёным и грибками-рыжиками в сметане.

Упоминание о блинчиках и рыжиках просто подхлестнули аппетит. Тройная уха была великолепна, прозрачная, наваристая, она застывает как студень в погребе, и нет ничего лучшего для вечернего перекуса этой заливной ухой с чёрным хлебом.

На горячее была треска, запечённая «по-купечески» с грибами и сметаной.

На десерт крепкий, по-северному заваренный чай. В розеточках варенье из малины и морошки.

Я сел в уголке с папиросой и чашечкой чая, думая о том, что богата наша Россия и могла быть ещё богаче, если не делать всех одинаково бедными, а окраины империи, не тронутые революцией, были островками покоя и благополучия, куда стремились люди, спасающиеся от большевистского потопа. Долго ли просуществуют эти заповедники России? Вряд ли долго.

Глава 30

После ужина я позанимался с Марией английским языком и где-то часов в десять мы уже легли спать. В одну постель со строгими правилами не касаться друг друга. Оно и понятно это требование. Мы живые люди, и я, и она, и оба неравнодушно дышим друг к другу, но разве сможет человек беспристрастно наблюдать за потенциальным врагом, будучи влюблённым в него? Конечно, нет. И Мария это понимала. Понимал и я.

С другой стороны, я могу спокойно освободиться от государева ока. «Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, и от тебя, Мария, тоже уйду». А хочу ли я уйти от неё? В том-то и дело, что не хочу. Как я могу подвести её? Что скажет моя совесть, честь? Расчёт господина Дзержинского верен, куда ж ты денешься от такой охраны?

В Мурманске того времени практически не было светской жизни. Вернее, она была, но на каком-то полукриминальном уровне, точно так же как у нас сейчас везде на всех уровнях от самого низшего до самого высшего.

У меня не было особого желания стоять где-то с рюмкой коньяка и слушать разглагольствования рыбопромышленника о мировых тенденциях в балете или о том, что Россия могла бы победить германца, если бы императрица не передавала все секретные планы прямо в генштаб к Вильгельму.

Привычка вставать утром по солнцу и по петухам до сих пор никем не опошлена как архаизм. Нельзя ломать привычный стиль жизни в угоду заверений экономистов о рачительности использования наших ресурсов. Все эти переводы часов то на час вперёд, то на час назад я воспринимаю как тот извечный спор тех же экономистов по поводу обыкновенных карандашей. Одни говорят, что три сантиметра карандаша не исписывается и идёт значительный и бесполезный расход дорого графита. Сделали стержень короче. Другие экономисты говорят, что в карандаше три сантиметра без стержня. Это же идёт бесцельный и огромный расход древесины. Снова вернулись к нормальному карандашу в том виде, в каком он задумывался. Мы всё равно вернёмся к тому, что человек и его организм будут жить в соответствии с солнечным циклом. Люди не могут затормозить движение земли и не могут замедлить течение времени, поэтому они и изгаляются над человеческим организмом.

После плотного завтрака и небольшого отдыха мы ещё позанимались с Марией английским языком, пробежались по правилам этикета.

— Главное, — убеждал я её, — будь сама собой и не смотри на иностранцев как на образец для нас. У них есть чему поучиться, но и наша культура ничем не ниже западной. Простое и уважительное, без заискивания, отношение людям оценивается сразу. А в тебе это заложено в крови. Ты не задумывалась над тем, что в тебе течёт голубая кровь?

Мария всегда обижалась на меня при упоминании о наличии в её жилах голубой, то есть благородной, крови. Кто его знает, как оно на самом деле, но гены не обманешь. Как бы ты ни старался изменить свою сущность, гены тебе не дадут это сделать.

За час до полудня мы вышли прогуляться по Мурманску. Люди, приехавшие из столиц, в любом одеянии будут столичными штучками, каковыми стали и мы в захолустном городке, где вся жизнь кипела вокруг порта. Торгового порта. Военных кораблей там практически не было и братия, которая ходила на торговых судах, мало чем отличалась от пиратов, шнырявших по тёплым морям.

В Кейптаунском порту

С какао на борту

«Жаннета» поправляла такелаж.

Но прежде чем уйти

В далекие пути,

На берег был отпущен экипаж.

Идут, сутулятся,

Вливаясь в улицы,

И клёши новые

Ласкают бриз.

Нам навстречу шли из кабака непроспавшиеся моряки, неизвестно какой национальности, говорящие на непонятном языке, чем-то напоминающем язык благородного идальго Дона-Кихота Ламанчского, но своим поведением и косыми взглядами, не внушающими спокойствия за нашу безопасность.

Если на тебя идёт свирепая собака, которая видит твой спокойный взгляд, но не видит палки за твоей спиной, то она обойдёт тебя и будет поджидать, когда ты будешь без палки.

Вероятно, мой взгляд говорил о том, что в моём кармане есть что-то такое, что может продырявить любому из них одно место, которое потом будет свистеть при любом маломальском ветерке. Поэтому компания прошла мимо, отпустив в наш адрес несколько замечаний, которые мы не поняли. Да, и если бы поняли, то пропустили бы мимо ушей, потому что нашей задачей был выезд за границу, а не разборки с пьяными матросами.

Честно говоря, прогулка по маленькому городку, по неровным дорогам, шевелящимся деревянным тротуарам особого удовольствия не доставляет. Даже сейчас я не понимаю людей, которые ездят искать экзотик в горных местах и на горных тропинках, по которым проходил осёл Санчо Панса. Или какой-то праведник сидел здесь в тени дерева, ел финики, плевался косточками и материл всех проходящих мимо людей, потому что он был киником, это по-ихнему, а по-нашему — циником.

Сколько прекрасных мест мы не видели у себя, на нашей родине, нет, всем нужно поехать за границу, оставить там свои деньги, чтобы они на наши деньги развивались, а мы, приехавшие домой с пустыми карманами, сетовали на нашу бедность и неустроенность.

Тем не менее, прогулка была полезной в плане познавательной и способствовала хорошему аппетиту. Меню описывать не буду, а то вы, чего доброго, бросите всё и помчитесь на кухню делать бутерброд и наливать чай.

После обеда в Мурманске, как и в любом другом морском городе, наступал адмиральский час. Отдал и я дань этому часу. Проснувшись, я увидел, что и Мария лежит рядом, свернувшись калачиком и уткнувшись головой в мой живот. Вязаная крючком накидка на подушки попала ей под щеку и отпечаталась причудливым узором на её лице.

— Вставай, — сказал тихонько я, — у нас сегодня состоится очень важная встреча.

Глава 31

Человек, которого я вызывал письмом, пришёл минута в минуту. Точность — вежливость королей. А он был одним из королей преступного мира. В портовом посёлке-городе Мурманске.

Если бы король Божьей милостью захотел, то никаких королей преступного мира не было бы. Всего-то нужно беззаконие ввести в закон и двух медведей в одной берлоге не будет.

Человек, который к нам пришёл, организовывал всё: принимал контрабанду в одной стране и передавал её в руки владельца на другой стороне. Брал дорого. Отвечал за форс-мажор. Кормил всех и был сыт сам. К его услугам мы прибегали крайне редко, так как контрабандными сделками не занимались, разве что когда возили очень дорогие и ценные безделушки в качестве подарков царственных особ.

Если бы не мировая война, которая ещё полыхала на просторах Европы и не гражданская война, которая разгорелась в России, мы обошлись бы и без услуг этого человека, переведя деньги в нужный нам банк.

Нас связывали с этим человеком деловые отношения, мы ему платили и закрывали глаза на его деятельность, и он это понимал, выполняя наши поручения точно, как в аптеке. Вот вам и один элемент того, от чего короли преступного мира живут и здравствуют под защитой других королей.

Вся наша жизнь далека от совершенства, безукоризненных людей нет. Все зависит от степени безукоризненности. Это как день. Если много света — солнечный день. Если мало света — пасмурно или ночь. И ночь бывает светлой или тёмной. Так и с преступностью. Когда уходит король, наступает мрак. И Россия была на пороге мрака.

Я передал королю портфель с нашими деньгами и пистолетами. Пистолеты он оставляет у себя до нашего возвращения, деньги же будут переданы нам в Англии после прохождения всех таможенных процедур.

— Отобедаете с нами? — предложил я.

— Благодарствуйте, дел много, — ответил наш гость.

Никто бы не подумал, что этот человек занимается чем-то предосудительным так же, как и все население приморских городов не считает контрабанду каким-то незаконным промыслом.

— Не обманет? — спросила меня Мария.

— Нет, — ответил я, — он знает, что мы не контрабандисты и за нами стоят настоящие короли, которые таких, как он, отправляют на каторгу на исправление.

Мы собирали свои вещи, которых было очень мало. Я надеялся, что на секретных счетах ещё хранятся деньги, потому что о полковнике Борисове никто и ничего не слышал. Сгинул он, что ли?

Ночью я спал беспокойно. Мне снилось, что в дом вошли люди в сапогах. Протопали к нашей комнате. Грубо постучали.

— Казанов?

— Казанов.

— С вещами на выход!

Я просыпался два раза и, засыпая, смотрел продолжение этого сна.

— Почему вы не признаёте Советскую власть?

— Потому что она советская, а не народная.

— А какое отношение ты имеешь к народу?

— Я и есть народ.

— Ты не народ, ты буржуй.

— Я не буржуй.

— Если ты не буржуй, то ты гидра.

— Какая гидра?

— Гидра контрреволюции!

Боже, за что же меня называют буржуем от того, что я получил образование? Почему никто ихнего Ленина не называет буржуем, а меня записали в буржуи? Дворяне-робеспьеры свергли короля, а вандейские крестьяне выступили против революции.

Утро. У меня перед поездкой всегда нет аппетита. Чтобы не огорчать хозяйку, съел яичницу из четырёх яиц на топлёном масле и попил чаю с плюшками.

Соседская пацанва тащила наши чемоданы. Извозчик не нужен. До порта ходу пятнадцать минут и мы не такие уж важные баре, чтобы на извозчиках раскатывать, скромность иметь надо. Да и пацанам нужно дать заработать, пусть трудом деньгу зарабатывают, а не с кистенём на дорогу выходят.

Таможенный досмотр — минутное дело.

Заминка у комиссара, надзирающего за новой погранстражей из старых служителей.

— Какова цель поездки за границу? — грозно спросил он.

Глава 32

А действительно, какая у нас цель выезда за границу? Раньше как-то никто не спрашивал у человека о цели его выезда за границу. Не преступник? Нет, тогда получай выездной паспорт и поезжай себе на здоровье по всяким заграницам, благо визу для этого дела получать не надо.

Сейчас тоже осведомляются о цели прибытия в страну, но это так, для статистики, а мне нужно лепить что-то правдоподобное, потому что комиссар, похоже, шибко не любит буржуев и тех, кого он опекает, стоят вон, в фуражках с зелёным верхом, старорежимные служаки под командой неизвестно кого. Скажи что-то не так, от ворот поворот, задержат, а там и Дзержинский передумает, снова на нары и на допросы, кто такой и чем занимался.

— Понимаете, гражданин-начальник, — начал я издалека, — жена у меня лечится от бесплодия и ничего не помогает. Едем, вот, в Палестину на богомолье по святым местам, говорят, хорошо помогает.

Пикантная тема стёрла налёт серьёзности с комиссара, который оказался из тех, кто ввязывается в любую авантюру, а людей увещевать будет кулаком да матом.

— Не в богомолье ей надо, — хохотнул он, — а мужика ей хорошего, или двух, тогда понесёт обязательно.

Отдав нам паспорта, он потерял интерес к процедуре оформления выезда. Подув на штамп, пограничник поставил нам в паспорта красные печати: Р.С.Ф.С.Р. ВЫЕЗД и дата.

Ступив на борт судна, мы уже находились в Англии, на нас распространялись законы Британской империи и никто не имел права посягнуть на нашу неприкосновенность, кроме разве что советских властей, которым было наплевать на все международные законы, если они не сообразуются с постулатами марксизма и идей товарища Ленина.

Уважение к международному праву начнётся тогда, когда Россия дойдёт до ручки и начнёт распродавать своё национальное достояние, чтобы хоть как-то выжить в условиях международной изоляции, а ведь всё могло пойти иначе, если бы новые правители имели больше тямы. Тяма — это по-сибирски ум.

Лайнер, на котором мы должны отбыть за границу, был маленький и его смело можно назвать просто пароходиком, грузо-пассажирским судном, который вёз лесоматериалы и пассажиров.

В то время лес-кругляк из России вывозили мало. Русский мужик ушлый был и себя занимал распиловкой кругляка. А на вывоз отправлял доски и брус, которые дороже будут. Для внутреннего потребления делал мебель и поделки разные из дуба, экологически чистого и вечного, берёзы карельской и других пород дерева, которые во всем мире ценятся до сих пор выше мебели из опилочных панелей.

Пассажиров было человек тридцать. Две каюты первого класса, которые питались вместе с капитаном. Три каюты второго класса, которые питались с первым помощником. И третий класс, питание которого шло с котла экипажа. Честно говоря, всё питание шло из одного котла, было невкусно, но оно наливалось в разные тарелки и стоило по-разному.

Вряд ли сейчас есть такие пароходики, но ту каюту я помню, и все каюты на морских судах сравниваю с этой. Я подвержен морской болезни и поэтому при небольшом волнении чувствовал себя не вполне хорошо из-за подступающего к горлу приступа тошноты. Хорошо, что расстояние от порта Мурманск до порта Лондон не такое уж и большое.

Лондон встретил нас пасмурной погодой, приветливыми дежурными улыбками англичан и каким-то тёмным гражданином, который нагнал нас на выходе из порта и шепнул:

— Дзержинский приказал возвращаться.

И всё. Шепнул и исчез в одной из узеньких улочек.

На подходе к стоянке экипажей нас встретил человечек с моим портфелем в руках.

— Мистер Казанов? — осведомился он.

— Да, это я, — подтвердил я и получил в руки портфель, который мне показался почему-то тяжёлым.

— Вас пасут, — сообщил незнакомец и ушёл.

Я открыл портфель и увидел, что все мои свёртки на месте, в том числе и свёрток с пистолетами. Что это значит? Мой клиент не мог меня подставить. Возможно, что это знак о том, что мне придётся защищаться. Но от кого? Много вопросов и почти нет ответов. Если нас проверит любой полицейский, то нам крышка — два русских террориста прибыли в Англию. Будем уповать на Бога — все под ним ходим.

Расположившись в гостинице, я пошёл на почту и написал три коротеньких записки моим связникам с королевским двором.

Ужин в ресторане. Русских мало, единицы, почему-то не любили русские Англию, даже англофилы, чувствуя в Англии постоянного своего врага. Что-то я не помню в нашей истории того момента, когда у России была дружба с Англией. Антанта это такая дружеская компания, в которой рта разевать не надо: либо с ног собьют, либо нож в бок всадят. Родственные связи императорских домов России и Англии это химера для успокоения людей с комплексом неполноценности.

Мария великолепна. Такое ощущение, что она всегда была завсегдатаем таких заведений, и её дедушка по матери был английским лордом.

Глава 33

В гостиничный номер нам подбросили записку: «Зайдите в российское посольство!»

Это ещё зачем? В посольстве пока старые сотрудники, не представлявшие никого. Числились для политики. Зайти туда, это всё равно, что объявить всему Лондону о прибытии двух загадочных фигур российского прошлого и будущего.

Провёл три встречи со связниками. Полковник Борисов у них был, но давно куда-то уехал. Сказал, что работа замораживается до особого распоряжения. О своих планах ничего не говорил.

Всё правильно, мой шеф надеялся на то, что секретные контакты руководителей стран будут восстановлены. Но где он, вот в чём вопрос. Человек не иголка, в стоге сена не потеряется. Как бы человек ни прятался, как бы глубоко не ложился на дно, всё равно муть со временем успокаивается и вода становится прозрачной.

Как всегда, помогли товарищи журналисты и их газеты. «Таймс» со ссылкой на «Фигаро» опубликовал заявление отделения российского христианско-монархического союза Верхней Нормандии с осуждением близкого сподвижника последнего русского императора полковника Борисова Александра Васильевича, отказавшегося официально поддержать Белое движение и участвовать в нём. Верхняя Нормандия совсем рядом, на другом берегу Ла-Манша.

Переезд из Англии во Францию прошёл достаточно спокойно. Тщательного таможенного досмотра не было, к нам даже относились с некоторым сочувствием, как пострадавшим от революции. Франция встретила более приветливо. Хорошая погода, много улыбающихся людей, но все равно чувствовалось, что война ещё идёт, и что люди ждут её окончания, сжав зубы, чтобы не потерять терпение.

Александра Васильевича нашли тоже достаточно быстро. Язык до Киева доведёт, а во Франции расстояния не такие, как в России.

Русские за границей всегда обнимаются. И мы с полковником Борисовым не были исключением.

— Я так и знал, Дон Николаевич, — сказал мой шеф, — что вы найдёте меня, если с вами ничего не случится. А вот с вами кое-что случилось. Скорее же представьте меня своей супруге!

— Мария, — официально сказал я, — полковник Борисов Александр Васильевич, под началом которого я работал в Зимнем дворце. Александр Васильевич, это Мария — сотрудник ВЧК, сопровождающая меня по приказу товарища Дзержинского.

Последовавшую затем сцену подробно описал Николай Васильевич Гоголь в своей пьесе «Ревизор».

— Как ВЧК? — только и мог вымолвить Борисов.

— А так, Александр Васильевич, — просто сказал я, — сначала принимайте нас, а потом я вам всё расскажу.

Полковник снимал небольшой домик с мансардой в пригороде и жил один. После того, как от него давно ушла жена, он не стремился к сближению с женщинами. Его хозяйство вела приходящая экономка, которая нанимала необходимых специалистов, но и сама была на все руки мастером.

Время было послеполуденное, и она собиралась уходить, но наше прибытие смешало все её планы. Я не думаю, что у неё было слишком много планов на вечер, так как она с готовностью взялась организовать ужин «а ля рюс». Мария вызвалась помогать. Две женщины, одна из которых ни слова не говорила по-русски, а вторая по-французски, понимали друг друга, а в покупках чувствовалось влияние Марии, которая знала, что нужно для двух русских мужчин, собравшихся провести за столом вечер воспоминаний.

Мужчинам досталась техническая часть подготовки вечера. Нужно раздвинуть стол и вынести его в мансарду. Затем передвинуть мебель, расставить стулья, раскочегарить медный самовар с множеством чётко оттиснутых медалей всемирных выставок.

За работой я рассказывал Александру Васильевичу о своих злоключениях после переворота, об уничтожении мною практически всего нашего небольшого архива, о тюремном заключении и интересе ко мне Дзержинского.

— Мне кажется, что они знают, чем мы занимались и им нужны каналы конфиденциальной связи с главами европейских государств, — сказал я, — с этой целью они выпустили меня, дали персональный мандат, чекистскую форму, приставили комиссара и разрешили выехать за границу. Это всё неспроста. Комиссарша требует от меня отчёта, но мне кажется, что у неё есть способы связи с Дзержинским, потому что я ничего не обещал председателю ВЧК.

— Какие у вас с ней отношения? — спросил Борисов.

— Только деловые, — сказал я.

— Правильно, — одобрил полковник, — будет больно, если идеология заставит разойтись по разным баррикадам. Все наши деньги сгорели?

— Привёз почти все, — обрадовал я шефа.

— Я всегда был высокого мнения о вас, Дон Николаевич, — улыбнулся Борисов, — а вот и женщины нам машут рукой, пойдёмте за стол.

Первый тост был за встречу. Кальвадос шёл хорошо. Закуска не совсем русская, но близкая к ней, была хороша.

Тому, кто млеет от слова кальвадос, но никогда не пробовал его, скажу, что это простая яблочная водка. Яблоки киснут, бродят, получается брага или барда, которую и перегоняют в кальвадос. Проще — яблочный самогон. В Бургундии такую брагу делают из отжимок красного и белого винограда и гонят водку, которую называют марк. Марк, а не мрак. Так вот этот марк — обыкновенная грузинская чача, от которой наутро жутко болит голова.

Глава 34

С Борисовым мы выпили по-русски. Мария точно рассчитала, сколько нужно брать, чтобы потом не бегать ночью за последней бутылкой.

Утром нас отпаивали напитком «морнинг спэшил», который по вкусу чем-то напоминал огуречный рассол.

Затем мы сняли в аренду коттедж в десяти минутах ходьбы от дома Борисова. Женские связи помогли всё это оформить в считанные минуты. Не буду утомлять читателя различными подробностями быта, но скажу, что домик был удобный и мы ещё удачно разместили привезённые деньги, получая ежемесячно приличную сумму денег.

Восемнадцатый год был богат на события. Всё началось с покушения на Ленина и с расстрела семьи царя. Потом начался красный террор. Любой террор вызывает ответный террор. Люди любыми способами старались вырваться из России. Но чаще вырывались те, кто имел знания и возможности устроиться за границей. Простому человеку податься было некуда.

Если бы люди знали, что их ждёт после гражданской войны, то большевиков ловили бы деревнями, сёлами, хуторами, улицами, кварталами и вряд ли кто из них дошёл бы до суда.

Но и белых Россия бы не приняла, потому что они хотели вернуть Россию во мрак самодержавья. Самодержавие — это бич России, после него всегда наступает Смутное время. Самодержавие не давало развиваться активным силам страны. Если бы в период Александра Второго была введена конституционная монархия, Россия была бы величайшей страной в мире. Но только русские любят представлять свою историю в сослагательном наклонении и ждут, когда придёт самодержец и погонит их в страну счастья, а все будут кряхтеть, клянуть свою судьбу и носить на руках того, кто будет выжигать на их спинах красные звёзды. Русские будут сами решать свою судьбу только тогда, когда они будут поставлены на грань существования. И все эти идеи о народе-богоносце придумки Емелек Пугачёвых и Стенек Разиных.

Из России приходили новости одна страшнее другой. Расстрел царской семьи без суда и следствия по прямому указанию Ленина потряс всех. Большевистские руководители постарались замаскировать своё участие в этом, и замести следы своего преступления. Как будто злобные османы завоевали Россию и начали своё царствование с уничтожения всего рода царственных особ. Россия как султанский сераль. Что можно сказать в такой ситуации? Лично у меня те сомнения, которые склонялись в сторону служения народу, стали требовать чёткого ответа на такой же прямой вопрос: а какому народу? Кто этот народ?

Никогда народ не был делателем истории. Он покорно шёл за своим повелителем. Если народу предоставить возможность сделать свой исторический выбор, то он выберет такой способ правления, при котором библейский царь Навухудоносор окажется дилетантом, которому случайно достался престол.

Народу нужен поводырь, пастух, который будет вести его по наиболее оптимальному, или, наоборот, по самому нерациональному пути из тех, что предоставлены этому народу историей.

Если бы не было Моисея, народ иудейский никогда бы не освободился от египетского рабства, в которое он попал, будучи никем не управляемым.

Неуправляемый народ разбрёлся бы по пустыне в разные стороны и вряд ли кто вспоминал потом, что был такой народ. И у нынешних христиан не было бы Библии, которая процентов на шестьдесят написана древними евреями. Всевышний искал бы Мессию у другого народа, и звали бы его Вася Иванов или Нигматулла Султанов. Те, кто сейчас являются мусульманами, были бы правоверными иванианами или султанианами, и неизвестно, какая религия появилась бы в противовес этой религии.

И вот, прочитав всё это, скажите: о какой службе народу идёт речь? Какой народ призывает на службу генерал-фельдмаршала? Какой народ смещает его с должности? Кто, кроме царя, волен это сделать? Никто. Вот и не нужно этих высоких слов о службе народу. Народ не может сам решить даже такой вопрос, в какой цвет ему покрасить свой дом. Всё должно делать с разрешения властей и цвет дома должен быть утверждён волостным начальником, которому сверху дали указание, в какой цвет должна краситься та или иная улица. В отношении народной самодеятельности поставлены квартальные надзиратели, которые сразу донесут о самоуправстве или бунте отдельных представителей народа.

Поэтому речь идёт о том, каким царям будем служить? Если мы хотим жить в России, мы должны идти на службу той власти, которая там воцарится и делать всё, что будет приказывать эта власть, иначе нас просто уничтожат. А что бы сделали вы, будучи на их месте? Устраивали бы митинги и шествия в поддержку госпожи Засулич, родоначальницы мирового терроризма? Проводили бы дни памяти господ Пестеля, Рылеева, Каховского и иже с ними и делали бы всё для свержения этой власти? Дудки. Эти люди пришли, как они говорят, навсегда, поэтому они не остановятся ни перед чем, чтобы удержаться у власти и упрочить её.

Почему при Иване Грозном народ роптал в тряпочку? Народ видел, что царь казнит начальников-притеснителей. Значит, царь он народный. Казань взял. Астрахань взял. Сибирское царство присоединил. Честь ему и хвала. Большевики тоже читали историю. В ней господин Карамзин писал, что народная память не помнит, что вытворял этот царь, но люди помнят его как твёрдого руководителя, собирателя земель русских и мечтать будут о том, чтобы снова пришёл царь Иван и нашёл управу на казнокрадов, и на коррупцию, с которой никто не может справиться. А Иван Грозный справился бы.

Глава 35

Наша французская жизнь протекала удивительно спокойно. Моя комиссарша чувствовала себя как рыба в воде. У неё были поразительные способности к иностранным языкам. Во всяком случае, к исходу третьего месяца нашего пребывания во Франции она бойко говорила по-французски, имела обширные знакомства в пригороде. Несколько раз мы выезжали в Париж. А один раз она исчезла на сутки. Я места себе не находил.

— Извини, дорогой, — сказала просто Мария, — не успела на последний поезд, пришлось коротать ночь на вокзале, зато первым поездом я поехала тебя успокоить. Да и вообще, чего тебе беспокоиться обо мне? Кто я для тебя? Обуза и больше ничего.

Понятно, что расчёт был на то, что я буду разубеждать её в обратном, и говорить разные комплименты. Хотя, она права. Кто она мне? По сути — никто. Меня к ней тянуло, но мой внутренний голос предупреждал об осторожности. Поэтому я промолчал.

Раздосадованная Мария сказала:

— Каждый месяц я буду уходить на сутки, чтобы решать свои личные дела, и ты не можешь мне мешать в этом.

— Хорошо, — покорно согласился, наблюдая за её реакцией. Она ожидала совершенно другого, скандала, резких слов или просьб не делать этого.

— Почему ты не спросишь, чем я буду заниматься? — сердито спросила девушка.

— Зачем? — спокойно ответил я. — Я прекрасно знаю, где ты будешь и чем будешь заниматься.

Удивлению Марии не было предела.

— Расскажи, если знаешь, — как-то холодно сказала она.

— Один человек предложил руку и сердце очень красивой женщине, — начал я свой рассказ. — Женщина согласилась при одном условии: раз в год она будет уходить на два дня и муж не должен спрашивать, где она была и что делала. Жених согласился. Прожили они в мире и согласии десять лет. Однажды муж решил выяснить, в чем же секрет его жены. Когда подошло обусловленное время, женщина ушла, а муж тайно отправился за ней. Женщина ушла в горы и зашла в пещеру. И муж заглянул в пещеру. В пещере его жена скинула все одежды, превратилась в змею и стала шипеть в разные стороны.

Понятно, — подумал муж, — два дня шипения даже мало, чтобы весь год быть спокойным человеком.

— Ты хочешь сказать, что я змея? — вспылила Мария.

— Я хочу сказать, что мне совершенно наплевать, где ты была и что делала, — резко сказал я и вышел на улицу.

Действительно, чего мне беспокоиться? Она не жена мне и не родственница, за которую я несу ответственность. Она имеет задание от Дзержинского… Да, она имеет от Дзержинского задание постоянно держать меня в поле своего зрения и если что, то… А сейчас она почти сутки была неизвестно где. Вот именно, где? Возможно, что я с самого начала недооценил её и не относился серьёзно к её присутствию, посвящая её в некоторые вопросы, которые нужно было держать в секрете. Неизвестно, как повернётся дело, но оставаться без козырей в игре с высокими ставками нельзя.

Я рисковал не только собственной безопасностью. Я вывел Марию на полковника Борисова, у которого были все нити связей с главами всех государств Европы. Кроме того, он мог получить высокие рекомендации для организации связи и с другими странами мира.

Большевики могли со спокойной совестью зарезать курицу, которая несёт золотые яйца. Без всякого сожаления новое правительство России высылает за границу людей с мировыми именами, тех, кто обеспечивает международный авторитет нашей страны. Они считают, что всё у них получится по щучьему велению, по моему хотению.

Нет, такое бывает только в сказках. Авторитет государства зарабатывается годами, столетиями, государственной поддержкой талантов и перспективных, приоритетных направлений в науке, культуре, искусстве, обороне. Сломать всё может любой дурак, а заново отстроить может только тот, кто это строил и кому это нужно. А кто будет восстанавливать экономику в России, когда всех специалистов разогнали или уничтожили?

Рассуждая об этом, я не заметил, как очутился у дома Борисова. Полковник сидел над исторической повестью времён Ивана Грозного. Похоже, что его волновали те же мысли, что и меня.

Уехать от смерти, от мести тирана — предательство родины. Погибнуть на родине ни за что по воле тирана — безвестность или то же обвинение в предательстве. Стать подручным тирана — заслужить позор и принять на себя всю вину тирана, которого люди будут зацеловывать за грозность и справедливость, и плевать на могилы его подручных.

Как ни крути, а дворянству и интеллигенции, как сейчас говорят — среднему классу — податься некому. Куда ни ткнись — всё плохо. И ещё хуже, что в этом среднем классе разброд и шатания. Обстановка как в банке с пауками, все считают, что виноват кто-то другой, а вот он такой ласковый и пушистый пострадал ни за что. Знали бы вы, сударь, что у Молоха виноваты все, сидели бы тихо, прижав язычок.

Глава 36

— Дон Николаевич, — раздался голос полковника Борисова, — вы будете заходить или все так же будете стоять у калитки и мотать головой?

Я оторвался от своих мыслей, улыбнулся и вошёл в дом.

— Случилось что-то, — участливо спросил Борисов, — и почему вы без верного телохранителя?

— О нём и хочу поговорить, Александр Васильевич, — задумчиво сказал я, — какие-то сомнения терзают меня, а правильно ли я сделал, выведя её на вас? Может, нам нужно было делать вид, что мы с вами не знакомы?

— Кто его знает, что правильно, а что неправильно, — философски сказал мой бывший шеф, — время покажет. А она, как-никак, все же та ниточка, которая связывает нас с нашей родиной. Вы тоже ниточка, но у неё возможностей больше. И я её хорошо понимаю. Она терзается, разрывается между своим долгом и вами. И всё идёт к тому, что вы разорвёте эту нить, и мы окажемся без связи с Россией. Мы не можем бросить её, она наша родина и мы должны служить родине, переходя на службу к новым правителям. Другого выхода нет. Причём это понимают все, и они пошли бы на службу к победившему народу, но никто не уверен в своём будущем. И я не уверен. Но я не агрессивен к своим соотечественникам, а те, кто запятнал себя кровью, жаждут дальнейшего кровопролития.

— Но война ещё не закончена, Александр Васильевич, — пытался я сохранить какую-то искорку веру в победу Белого движения.

— Полноте, батенька, — усмехнулся Борисов, — война проиграна давно, в октябре 1917 года, когда не нашлось сил для восстановления власти и порядка, и когда никто не хотел сорганизоваться на противодействие установлению советской власти в стране. И запад давно кинул нас, исключив Россию из числа тех, кто будет в списке победителей над Германией и её союзниками.

— Александр Васильевич, — сказал я, — вы прямо прорицатель какой-то. Война ещё не закончилась и Германия сильна как никогда.

— Дон Николаевич, спуститесь с луны на нашу грешную землю, — улыбнулся полковник, — через месяц-два Германия будет способна только воевать с Россией, пошедшей на огромные уступки, чтобы избежать удушения революции.

Но революция перекинется на Германию. Любая палка имеет два конца. Политика братания и агитация противника на фронте это как вирус, заражающий всех, кто с ним соприкасается. Распропагандированные российские солдаты не препятствовали революции и открывали фронт противнику. И немецкие солдаты видели это, и немецким солдатам не хочется продолжения войны, и они уже распропагандированы, несмотря на немецкое чувство дисциплины.

У окопников своя дисциплина. Когда войска выводят на отдых, их сначала приводят в чувство строевой подготовкой и изучением уставов. А в Германии предреволюционная ситуация, которая взорвётся так, что мало немцам не покажется. Не рой яму другому.

Добровольческая армия в России на последнем издыхании. Антон Иванович Деникин сдал командование генерал-лейтенанту Петру Врангелю и живёт сейчас в одном из пригородов Парижа.

Верховного правителя России адмирала Колчака выгнали с Урала и гонят в Сибирь и в Забайкалье.

Интервенты в России не хотят воевать за Веру, Царя и Отечество. Иностранная помощь быстро переходит в руки Красной Армии. И Колчака Запад сдаст. Дело времени. А там будем нужны мы для связи с правителями западных стран.

Все эти тезисы об отказе от тайной дипломатии — это популизм чистейшей воды. Всё вернётся на круги своя. И большевики наденут расшитые золотом мундиры с красными лампасами и будут награждать друг друга золотыми орденами с бриллиантами. Бессребреники отойдут в сторону, их отправят коров пасти, всё равно им серебро не нужно.

— Циник вы, Александр Васильевич, — констатировал я своё отношение к тому, что он говорил, хотя и чувствовал, что он во многом прав.

— Я не циник, уважаемый Дон Николаевич, а реалист, — парировал Борисов, — а сейчас давайте поговорим о вашей прекрасной спутнице.

— О чём же? — поинтересовался я.

— Вы такая же романтическая натура, Дон Николаевич, как и сын царя Кипра Пигмалион, — сказал Борисов. — Помните, как в легенде? Пигмалион влюбился в Афродиту и высек из мрамора её. Чем больше он смотрел на эту скульптуру, тем больше находил её совершенной, а потом обратился к богине с просьбой оживить статую. Афродита вдохнула жизнь в мрамор и с пьедестала сошла прекрасная женщина, которая стала женой Пигмалиона и была названа Галатеей.

— В чем же выражается это сходство? — спросил я, несколько обиженный сравнением.

— Я сразу заметил, с какой нежностью вы смотрите на Марию. Вы восхищённо рассказывали о её способностях, как человек, создавший из ничего нечто, что начинает сиять при огранке, — сказал Александр Васильевич. — Вы перестали объективно воспринимать реальность. За пару месяцев такие дела не делаются, а у неё манеры светской дамы. У любого нувориша, как бы он ни был богат, какие бы титулы он себе ни покупал, какие бы учителя его не учили, все равно пробивается плебейское происхождение, которое может исчезнуть через несколько поколений, а, может, и не исчезнуть. А ваша красавица ведёт себя безукоризненно. Так не бывает. Никакой талант не заменит наследственность и воспитание.

— Что же вы предлагаете? — спросил я.

— Как я слышал, — полковник проявил достаточную осведомлённость, не свойственную домоседам, — ваша пассия одна ездила в Париж, что не свойственно золушкам, впервые попавшим за границу. Не ограничивайте её в свободе действий и во время следующего выезда в столицу нужно за ней проследить.

— Господин полковник, — гордо сказал я, — следить за женщиной низко.

— За женщиной — да, — таким же тоном ответил мой шеф, — а за объектом возможной опасности — обязаны.

Он прав, нужно отделять личное от служебного и никогда не смешивать их.

Глава 37

Попив чаю, я пошёл домой.

У калитки на лавочке сидела Мария и ждала меня.

— Дон, я хочу извиниться перед тобой, я была не права, — тихо сказала она, — я больше не буду никуда уезжать одна.

В знак примирения я обнял её за плечи и повёл в дом.

— А если всё-таки появится необходимость снова одной поехать в Париж? — спросил я.

— Тогда я попрошу тебя сопровождать меня, — ответила просто Мария.

— Если ты захочешь о чем-то поговорить со мной, я всегда готов выслушать тебя, — сказал я. — Можешь доверять полковнику Борисову так же, как и мне. Мы — одна команда.

— Я подумаю, — тихо сказала Мария, — не торопи меня, Дон, ты все узнаешь первым.

Александр Васильевич всё понял правильно, и Мария косвенно подтвердила это. Они оба молодцы, зато я выглядел дурак дураком.

Ещё через две недели на имя Марии пришло письмо из Парижа.

— Прочти, — сказала мне девушка.

Письмо было от «подруги», которая ужасно соскучилась по ней и предлагала встретиться в воскресенье, посидеть и попить кофе в открытом кафе. Совершенно безобидное письмо. Естественно, все письма должны быть безобидные. Но представьте себе ситуацию, когда фабричная девчонка из Питера приезжает в Париж и у неё находится близкая подруга, с которой девочка от станка будет сидеть под зонтиком, щебетать по-французски и пить кофе из маленькой чашечки, оттопырив в стону мизинчик.

Всё идеально сделало ЧК, подставив мне комиссаршу, предоставив ей возможность работать самостоятельно без всякого руководства. И я поверил в это, но здесь они прокололись окончательно. Что мне делать? А ничего. Главное — не гнать волну, за одним проколом последует другой, когда уже невозможно будет просить подождать объяснений. Хорошо, что получилось именно так. Мне не пришлось собирать доказательства того, что Мария не та, за кого она себя выдаёт, и припирать её к стенке неопровержимыми доказательствами.

— Я хочу, чтобы ты поехал со мной, но находился в стороне и наблюдал за ситуацией вокруг, — попросила меня Мария.

— Хочешь, чтобы я вёл встречное наблюдение во время твоей встречи? — спросил я.

Девушка утвердительно кивнула головой. Откуда она могла набраться таких специальных премудростей, ведь ВЧК создана только что и большую часть времени девушка проводила со мной. Похоже, что она занималась конспиративной работой до революции и заграница для неё не в диковинку. И я, её наставник в делах специальных, буду выступать как обеспечивающий её работу. Ладно, посмотрим.

В воскресенье мы приехали в Париж первым поездом. Я первым пошёл на площадь и устроился с газетой в кафе напротив того места, где должна состояться встреча. Через некоторое время мимо меня прошла Мария, разглядывая витрины. Минут через пятнадцать она появилась снова с другой стороны. Всё было спокойно. Как мы и условились, я приподнятой шляпой поприветствовал кого-то вдалеке и Мария, повинуясь моему сигналу, прошла к свободному столику в соседнем кафе. Скоро к её столику подошёл молодой человек, поприветствовал, поцеловал руку и присел рядом. Они заказали кофе и стали о чём-то разговаривать. Они разговаривали минут пятнадцать. Затем молодой человек ушёл.

Мария пошла на вокзал первой, я последовал за ней. Она уехала в поезде одна. Я поехал следующим поездом. Всё было чисто.

Мария ждала меня дома.

— Я приготовила тебе обед. Пока ты будешь кушать, я буду тебе рассказывать, — предложила она.

— Давай, я буду слушать тебя, — согласился я. Я уже предполагал, о чём будет разговор. Посмотрим, но условия диктовать буду я.

— Прости меня, Дон, но я не та, за кого пришлось себя выдавать. Я в революции давно. Не из пролетарок. Смолянка. Пришлось жить везде, много времени провела с рабочими и знаю, как они живут. Революции нужны такие люди, как вы. Дзержинский приказал быть всё время рядом с тобой, чтобы республика Советов могла иметь связи со всеми странами и решать вопросы международного признания. На это особый упор сделал товарищ Ленин. Прибывший товарищ из Центра передал, что с вашими родителями всё в порядке. Вы зачислены в кадры ВЧК и вам положено денежное довольствие как заграничному работнику ВЧК. Нужно только написать заявление, которое товарищ передаст в Центр.

Я не ошибся. Центр приказал провести мою вербовку.

— Ты уже говорила об этом с Александром Васильевичем, — невинно спросил я.

— А зачем ему знать об этом? — удивилась девушка.

— Как это зачем? — усмехнулся я. — Полковник Борисов мой начальник и я должен ему доложить обо всех сделанных мне предложениях.

Мария не нашла, что же мне ответить. Похоже, что ей придётся не один раз ездить в Париж на свидание с товарищем из Центра, а тому связываться со своим руководством и получать инструкции. Пока туда-сюда будут ходить шифровки, с моими родителями ничего не случится. Хотя я очень беспокоюсь о них, потому что большевики ввели систему заложников из членов семей специалистов, принимаемых ими на службу и не жалели никого, если человек отказывался им служить. И мои родители тоже заложники. Как вы думаете, что бы ответили мои родители, если бы я спросил у них совета, возвращаться мне в Россию или нет? Они бы ответили мне утвердительно согласованным в нашей семье словом, которое категорически запрещает возвращение.

Глава 38

Наконец, и мы с Александром Васильевичем нашли возможность выехать в Париж развеяться. Бесцельное шатание с разинутым ртом по улицам не в наших правилах. Мы едем с конкретными делами в то или иное место, да и Париж не то место, где нужно раскрывать рот. Как и везде, раскроешь рот и поминай как звали свои часы или с кошельком расстанься.

С кошельками мы расставаться не собирались, потому что мой браунинг был всегда при себе, а стрелять я умею, хотя пистолет лучше использовать для утяжеления руки при ударе или оказания психологического воздействия на противника.

Два солидных человека, одетых так же, как и абсолютное большинство парижан среднего слоя, не привлекают к себе какого-то пристального внимания. Люди как люди. Мы сели за столик в кафе на той же площади, где проходила встреча Марии со связником или с резидентом ВЧК, и заказали себе по рюмочке коньяка и по чашечке кофе. Я рассказал Александру Васильевичу о содержании последнего разговора с Марией и о попытке её вербовке меня для работы в ВЧК.

— А вы уверены, Дон Николаевич, что это была вербовочная беседа, — спросил меня полковник, — не нагнетаете ли вы страсти, будучи неравнодушным к этой женщине. ВЧК могла вас не выпустить за границу без согласия работать на них. Вы так не считаете?

— Стараюсь быть объективным, Александр Васильевич, — ответил я, — в принципе, я практически дал своё согласие Дзержинскому, пусть оно вынужденное, как выбор одного из двух неприемлемых предложений, я даже ходил по улице в чекистской форме и у меня в кармане лежит браунинг, выданный с чекистского оружейного склада. Но сейчас мне конкретно сказано, что мне оказано доверие и я должен официально оформить отношения с органами безопасности советской республики.

— Хорошо вы все изложили, Дон Николаевич, а сами-то что думаете по этому вопросу, — спросил Борисов, — или ждёте моей оценки? Так я в России давно уже не был и не представляю себе, кто эти чекисты и на что они способны. Я уж, голубчик, полагаюсь на вас, как на специалиста по этому вопросу с чекистским браунингом в кармане.

Александру Васильевичу палец в рот класть нельзя, откусит. Из кадетов, Александровское военное училище, а там закалка такая, что люди, бывшие там, за словом в карман не лезут, да и все невзгоды свои преподносят с юмором, помогающим эти невзгоды преодолеть. А, кроме того, военные люди любят, когда после изложения событий даётся их оценка и предложения по дальнейшим действиям. Не зря он мне напомнил о моём браунинге и назвал специалистом по новой России.

— Знаете, Александр Васильевич, — начал я издалека, — я много думал о том, кто мы с вами и о нашем отношении к России. Мы — русские и наше отношение к России-матушке понятно. Но вот как быть с отношением к новой России? Вы намедни говорили мне, что Белое движение проиграло и возврата к прошлому не будет. А как же мы? Мы что, не русские? Лично я не вижу иного для себя пути кроме служения России. Но какой России? Какой будет Россия? Я этого не знаю и не знаю, что мне делать, полагая услышать и ваше мнение по этому вопросу.

— Да, Дон Николаевич, задали вы мне задачку, — усмехнулся полковник, — как это у Грибоедова: «служить бы рад, прислуживаться тошно». А вы не думаете, что пролетариат будет использовать нас в качестве прислуги? Сам будет с портфелем ходить и живот себе растить, а нас в чиновники четырнадцатого класса, коллежскими регистраторами бумажки переписывать.

— Они все классы поуничтожали, — улыбнулся я.

— Это вы зря говорите, — Борисов проявил свою осведомлённость, — два класса у них есть, пролетарии и трудовое крестьянство, а мы в буржуях, в прослойке, которая должна быть перемолота этими двумя классами, вот это и есть главное, что меня отталкивает от них. А посмотрите на евреев в большевистском руководстве, иностранцев и инородцев? С евреями и инородцами я соглашусь, это наши люди и хорошо, что все предубеждения к ним будут уничтожены, а вот иностранные революционеры у нас что делают? Да и какие они революционеры? А преступный элемент во власти? Вы думаете, классово-близкий уголовник лучше классово-чуждого специалиста? Лично по мне, так я подожду, когда начнётся вменяемая политика Советской власти, а пока буду помогать вам в том, что не противоречит моим принципам, если вы вдруг примете предложение ВЧК.

— Вы предлагаете мне принять предложение? — не понял я.

— Я вам ничего не предлагаю, — чётко повторил Александр Васильевич, — свой выбор вы должны сделать сами. Как я могу работать с людьми, которые сразу объявили меня врагом? И учтите, скоро Париж будет наводнён офицерами, вырвавшимися из красного террора, вы ещё такого наслушаетесь, что поспешно принятое решение встанет вам поперёк горла.

— Понял, Александр Васильевич, — сказал я, — у меня тоже такое же мнение, что решение я буду принимать тогда, когда пойму, что у власти не дантоны с робеспьерами.

— Я знал, что не ошибаюсь в вас, Дон Николаевич, — Борисов крепко пожал мою руку, — а сейчас — за Россию! А всё-таки, дерьмо у них коньячишко, наш шустовский из ереванских погребов сто очков им фору даст, да и рюмки такие, пальцем ткни и сухо будет. Эх, придёт такое время, когда будем мы в России, нальём себе по стопке водки и закусим солёными грибочками…

Глава 39

Мария ждала моего приезда и не шла отдыхать. Мы приехали из Парижа не так уж и поздно, посидели в кафе-шантане, посмотрели на женские ножки. Издалека да в капроновых чулках они всегда соблазнительны, а когда эта девчонка из кордебалета окажется в твоих руках, то кроме жалости к ней, желания накормить её и дать просто отдохнуть не возникает никаких чувств. Это у меня. Не знаю, как у других.

— Дон, — тихо сказала Мария, — у тебя полностью поменялось отношение ко мне?

— Совершенно не поменялось, — сказал я, — я давно ждал от тебя каких-то действий. Александр Васильевич точно определил твоё происхождение, у него глаз намётанный, да и кто будет посылать бессловесного исполнителя неизвестно с кем за границу? Я не думаю, что господин Дзержинский такой уж наивный филантроп и либерал. Следовательно, у тебя есть какие-то более высокие полномочия, чем моё сопровождение. Сейчас я понял, что главный человек ты, а не я и что пришло время, когда я должен действовать в интересах ВЧК. А ты сама-то определилась, кто ты сама есть? Если я не буду выполнять то, что ты будешь приказывать мне, то тебя отзовут и дадут работу по исполнению смертных приговоров в отношении контрреволюционеров, которых начнут плодить по любому поводу. И начнёшь с моей ликвидации. Так вот, учти, я в ваших эксах участвовать не буду. Кстати, если захочешь стрелять, то не предупреждай заранее и не читай морали, а не то я отберу у тебя пистолет и ликвидирую опасность для своей жизни. У нас есть в доме что-то выпить и закусить?

— Ты мне так и не сказал, как ты относишься к тому, о чем я тебе говорила? — Мария решила всё уточнить и иметь мой чёткий ответ на вербовочное предложение.

— Передай слово в слово, — сказал я, — никаких заявлений я писать не буду, это первое, помогать вам буду только тогда, когда дело будет соответствовать моим моральным принципам, это второе, и третье — я могу передать конфиденциальные личные послания советских руководителей главам государств Европы. И это всё. Ты довольна?

— Конечно, довольна, — обрадовалась Мария, — это даже больше того, что я ожидала услышать от тебя.

— Больше, — переспросил я, — а если бы было меньше, ты бы без раздумий застрелила меня?

— Я никогда не смогу выстрелить в тебя и никому не дам это сделать, — сказала Мария и её глаза стали наливаться слезами.

— Что с тобой, — я подошёл и обнял её за голову, — что с тобой случилось, комиссарша?

Мария рыдала, я никак не мог её успокоить. Наконец, рыдания начали стихать, и я снова спросил её:

— Что за беда с тобой приключилась?

— Это ты моя беда, — сквозь слезы сказала Мария и улыбнулась.

То, чего я боялся, совершилось. Конечно, я любил её в душе, но гнал от себя эти чувства. Мы не дома и кто его знает, что ждёт нас впереди и я уже не могу спокойно работать, не чувствуя совершенно другой ответственности за близкого мне человека. Один я справился бы с собой и никогда не показал бы своих чувств. Но противостоять Марии и своему внутреннему я не мог. В принципе, любовь это тоже как средство для вовлечения человека в секретную деятельность, но мы с Марией вроде бы поставили точки над всеми «i», которые были в её предложении.

Она была рада тому, что я не отверг категорически все, что она мне говорила. И ВЧК этого тоже не требовалось. Хорошо, что нет никаких следов о причастности их секретного сотрудника к ВЧК. Уменьшается возможность провала при предательстве. Любое сотрудничество начинается с малого. Сначала один коготок увяз. Потом второй. Третий. Затем и лапка увязла. За ней и вторая лапка. А там и весь оказался заляпанным грязью, и обратного хода уже нет.

Кто бы знал, что творилось в душе каждого русского человека в то время? Если бы не нетерпимость большевиков, то лояльная часть интеллигенции, самая большая по численности, безоговорочно бы приняла новую власть. И был бы симбиоз социализма и рыночной экономики, именно регулируемой экономики и её социальной составляющей, но крайности всегда вредны.

Большевики пошли по пути воспитания могильщиков коммунизма из своих рядов. Это как химиотерапия при смертельном заболевании. А можно было переродить больные клетки и привить их к новому организму, обеспечив себе бессмертие. Но сработал социалистический принцип — если дорвался до власти, то уже на всю оставшуюся жизнь, не имея права на престолонаследование, и любая смена власти будет происходить в виде государственного переворота. Что сделаешь, родину не выбирают.

— Дон, помоги мне, — раздался из кухни голос Марии.

Я прибежал на кухню и увидел, что Мария пытается открыть бутылку с вином.

— Тебе кто позволил заниматься неженским трудом, — шутливо напустился я на неё, — давай-ка сюда бутылку.

Бутылку кларета кто-то закрывал на совесть. Я еле достал пробку, едва не сломав кованый штопор. Пробка с шумом вырвалась из горлышка, увлекая за собой струи красного вина, обрызгав мою белую рубашку и белую блузку Марии.

— Ух, ты, — только и вырвалось у меня. Мария схватила полотенце и стала промокать вино на мне и на себе.

— Хорошо, что это только вино, — сказала Мария, — бери бокалы и неси в зал, я уже всё приготовила.

Я поставил вино на стол, Мария расставила тарелки, положила на них лёгкие закуски, сыр и зажгла свечи, выключив верхний свет. Я разлил вино. Блеск рубиновых искр в бокале с вином соответствовал торжественности момента.

— Дон, ты возьмёшь меня в жёны? — спросила Мария.

— Да, — сказал я, — а ты возьмёшь меня в свои мужья? — спросил я.

— Да, — сказала Мария.

Звон бокалов возвестил о создании нового союза, о котором не будет известно никому, а поцелуй соединил нас навсегда.

Наша первая ночь была безумством страсти или страстью безумных, так ли это важно, когда два любящих сердца стали биться в унисон.

Глава 40

Окончание мировой войны и подписание мирного договора вроде бы и принесли покой в Европу, но они породили германскую ненависть к победителям, которые хотели уничтожить Германию и поставить её в разряд нищих стран, живущих лишь из милости победителей.

Германская империя сохранилась, но лишилась своего кайзера Вильгельма. Если бы Германская империя распалась на отдельные германские княжества, то история пошла бы совершенно другим путём. Но все пошло так, как оно и должно было идти. Распалась Австро-Венгерская империя. Была на грани распада и Российская империя, но большевики не допустили этого. Правильно они сделали или неправильно, история их рассудит, но если судить объективно, то они сделали правильно. А субъективных мнений столько, сколько людей живёт на свете. Все мнения услышать можно, но прислушиваться к ним нельзя, потому что в результате получится то же, как у отца с сыном. Что ни сделай, всё будет неправильно, что оба они на осле едут, что один, что осла на себе тащат. Правильным бывает то мнение, которое высказал человек, имеющий право принимать судьбоносное решение.

В числе стран, проигравших мировую войну, были Германия и Россия. Их поставили в положение изгоев на радость и на будущее горе Западу. Запад забыл заповеди Господние и получил за это отмщение.

Что было сказано Господом нашим? Это помнить нужно, доколе человек живёт на земле.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

Мирись с соперником твоим скорее, пока ты ещё на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу.

Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас.

Только Россия и Германия следовали заветами Божьими и прощали друг другу прегрешения прошлого.

После очередной поездки в Париж Мария передала мне просьбу и письмо, которое нужно доставить германскому руководству. Предлагалось активизировать российско-германские контакты для преодоления международной изоляции. Понятно, что об этих переговорах никто не должен был знать. Нам открывался неограниченный кредит по организации встречи полномочных представителей таким образом, чтобы об этом никто не узнал.

Я вместе с Марией занялся доставкой послания, а Александр Васильевич подбором места и подготовкой легенды встречи.

Сама поездка из Франции в Германию вызывала косые взгляды у французов. Мария была в траурных одеждах, я был в чёрном, понятно, что у людей горе и не от хорошей жизни им приходится ехать к главному врагу французов. Мы ехали под легендой поиска родственников Марии в одном из лагерей военнопленных, которые потихоньку уже начали освобождаться от постояльцев.

Хорошо налаженные связи в Германии уже стали нарушаться. Стоит ослабить работу на каком-то направлении, как жизнь начинает вводить коррективы. Первого канала связи не существовало вовсе в связи с гибелью доверенного человека. Дублер лежал в больнице и ничего не мог сделать. Был ещё третий канал, так на всякий случай, так вот этот случай и пришёл в период послевоенной разрухи и хаоса.

На обусловленную встречу пришёл молодой человек из вечных студентов. Такой человек готов учиться всю жизнь, чтобы потом, к концу жизни изречь нечто нетленное философское, типа — век живи, век учись, а дураком помрёшь или прутковское — нельзя объять необъятное; зато этот человек всегда готов войти в революцию или в любую авантюру, которая позволит в одночасье стать всем ни из кого. Вот этому человеку мы и отдали пароль для связующего звена в министерстве иностранных дел о том, что есть сообщение. Само сообщение мы могли отдать только при получении ответа на пароль и сигнала, что канал передачи сообщения открыт.

Целую неделю мы ждали ответа на пароль, попутно знакомясь с тем, как живут в настоящее время немцы. По поводу трудностей сказано было много, но каждый немец считал себя оскорблённым и мечтал, что когда-нибудь они поднимутся с колен и покажут всему миру кузькину мать.

На пятый день нашего пребывания в Германии нас вызвали в полицай-президиум для проверки документов и выяснения причин появления здесь. Проверка была тщательная. Кто-то донёс полиции о неизвестных людях, интересующихся русскими военнопленными. Ночь мы провели в полицай-президиуме, сидя на лавках в разных комнатах. Утром нас отпустили и извинились за доставленные неудобства. К вечеру прибыл наш связной с паролем и условиями явки через день.

В условленном месте, в кафе, мы встретились с советником германского МИДа. Мне мельком приходилось видеться с ним на одном из раутов в Чехии.

— Мы рады, герр Казанов, что Россия и Германия больше не являются противниками, а стали союзниками в прорыве антантовской блокады, — сказал он. — Извините нас за проверку, но в нашем деле должна быть большая осторожность, чтобы не вызвать скандала в международных делах.

Глава 41

Неофициальная встреча советских и германских представителей прошла в одном из курортных городков в Испании. Не было никакой помпы, протокола, флагов и прочей атрибутики, которой сопровождаются форумы и митинги.

Естественно, что по результатам встречи не было ни коммюнике, ни отчётов. Все действо было на словах. И договорённости на словах. Слова тогда значили больше, чем бумаги. Потом было Рапалло и международное признание Советской России.

Сказать, что наша работа была простой, это вообще не сказать ничего. Работа была очень сложной. Мы находились за границей как русские, а, следовательно, как возможные агенты ВЧК. А мы и были агенты ВЧК. Но мы не должны были дать даже малейшего повода для того, чтобы подозрения спецслужб нашли подтверждение.

Любой «прокол» мог привести к расшифровке. Нельзя дать повода заподозрить нас в том, что мы являемся тайными курьерами высшего советского руководства. Так мы бы попали в поле зрения не только французских спецслужб, но и спецслужб других государств как носители высших секретов, которые являются сильным орудием в политической борьбе за власть.

Мы должны быть в стороне от эмиграции и белогвардейские организации, которые организовали террор против советских представителей. Каждый день мы должны быть в одной и той же маске и не дать усомниться в том, что это не маска, а само лицо.

Для недалёких людей разработаны правила детектива, где должна быть обязательная интрига, драка, перестрелка и погоня. Читателей потчуют рассказами о провалах агентов, которые хлопают дверью, перед тем как уйти. Если по-честному, то такие действия приносят больше вреда, чем пользы для того государства, которое они представляют.

Костоломы из спецназа решают именно те задачи, для которых они готовятся. А разведчиков готовят за книжками в библиотеках, а не в спортзалах и на стрельбищах.

Кому-то предназначено работать головой, привлекая к решению своих задач других людей. Кому-то предписано играть мышцами в поединке с такими же сотрудниками, как и они.

Никогда разведчик не соревнуется со спецназом и никогда спецназ не работает против разведчика, разве что спецназу поставят задачу арестовать загнанного в угол разведчика, прекрасно понимая, что умный человек может найти выход из любой ситуации.

Более серьёзной проблемой была эмиграция и офицеры потерпевшего поражение Белого движения. Говорят, что после драки нельзя махать кулаками, но в любой ситуации нельзя утрачивать способность к анализу. Я ни с кем не делился своими мыслями о причинах поражения Белых армий, которые были лучше вооружены, чем части Красной армии. Гражданская война это война лозунгов и идей, а не пушек. Идеи большевиков получили большую поддержку народа, с помощью которого и был создан перевес сил на всех фронтах. Идея единой и неделимой России потерпела поражение от идеи права всех наций России на самоопределение. Хотя потом большевики засунули это право в долгий ящик.

У наводнивших Западную Европу эмигрантов только и было разговоров о прошедшей войне и воспоминаний о прошедшем времени. Ностальгические разговоры приводили к тому, что от нечего делать все стали меряться своим происхождением, выяснять, кто из каких родов и чьё дворянство древнее и прочее, не понимая, что Западу глубоко наплевать на всё российское дворянство и что Запад смотрит на содержимое кошелька, а не на древность титула.

Жить в эмигрантской среде и быть изолированной от неё нельзя. Полковник Борисов среди эмигрантов был белой вороной. Он не поддержал Белое движение, выступал против гражданской войны и вообще в лице сражавшегося офицерства и бежавших от революции людей выглядел предателем.

Мы, поддерживавшие с ним приятельские отношения, были как бы пособниками предателя. Отсутствие у меня офицерского звания и моя принадлежность министерству иностранных дел как-то избавляла меня от упрёков, но вот повышенное внимание к Марии было опасным. Все кумушки старались выяснить, кто она и из какого рода и вообще подвергали сомнению её дворянское происхождение.

Мария действительно была сиротой и воспитывалась сначала в приюте, а потом её на казённый кошт обучали в Смольном институте, что было более чем документальное подтверждение её дворянства. Незнание истории своего рода ставили ей в вину и подвергали сомнение происхождение. Мне было совершенно не интересно, дворянка Мария или не дворянка. Я её встретил пролетаркой в чекистской одежде и с наганом на боку. Сейчас это красивая и одетая по последней парижской моде молодая женщина, опирающаяся на мою руку. Её французский язык был безупречен и соседи уважительно называли её ММ — мадам Мария.

Мы с Марией достаточно активно работали по выполнению поручений руководства России по связи с правительствами государств Европы. Что было в передаваемых нами письмах, нам не известно. Курьеров вообще не посвящают в такие дела, но без нас этой связи бы не было. Я не говорю лично о нас, нас всё равно заменят более молодые, которые освоят эту работу и будут работать не хуже нас. Просто большевики начали понимать, что не всё подлежит разрушению. Для развития авиации, например, не нужно всех авиационных специалистов переводить в категорию врагов и расстреливать, лихорадочно ища тех, кто бы смог научить авиационных специалистов. Нужно беречь то, что есть и двигаться дальше.

По каналам нелегальной связи мне передавали письма от моих родителей. Родители писали, что у них всё хорошо, что они скучают обо мне и хотели увидеть меня и Марию. Не всё было хорошо у них, потому что в письме присутствовало слово, которое не должно употребляться, если действительно всё хорошо и которое говорило о том, чтобы я не возвращался в Россию. Родители не будут желать зла своему сыну и призывать его к себе, чтобы толкнуть его в мясорубку большевизма.

Я, как и все нормальные люди, верил в то, что придёт время, когда красный террор и репрессии большевиков будут признаны геноцидом русского народа не Божьим судом, а судом живущих в России людей. Коммунистическая партия будет признана преступной организацией, в какие бы одежды она ни рядилась и как бы ни пыталась скрыть следы своих преступлений, и какие бы учебники по истории партии она ни писала. И белый террор тоже будет осуждён, иначе нам никогда не достичь согласия людей на многострадальной земле России.

Глава 42

— Мария, как ты смотришь на то, чтобы мы с тобой пошли в мэрию и узаконили наши отношения, — спросил я свою гражданскую жену, — или пойдём в церковь, и батюшка обвенчает нас по всей православной форме?

— Давай подождём ещё немного, — говорила мне Мария, — не за горами мировая революция. Как она свершится, так и мы объявим себя демобилизованными. А как будет отчество у наших детей — Донович и Доновна? Прямо как князь Гвидон звучит.

— Ты уверена, что будет мировая революция? — сомневался я. — Даже ваше руководство перестало говорить о мировой революции. Коминтерн это не мировая революция. Коминтерн это изгнанные из своих стран люди. Никому не нужна пролетарская революция.

— Ну вот, ты сразу превратился в опасного оппортуниста, — обижалась моя жена, — революция несёт радость всем людям мира…

— Конечно, — прерывал я её, — посмотри, скольким радостным людям пришлось бежать со своей родины.

— Они были против революции, — парировала Мария, — и получили то, что они заслуживали.

— И я против революции, так что, и я должен получить то же, что и они, — отвечал я, не собираясь оставлять последнее слово за марксисткой.

— И ты у меня сейчас получишь по заслугам, — смеялась Мария и принималась гоняться за мной по дому в надежде на победу мировой революции. Я долго не сопротивлялся и крепко сжимал её в своих объятиях.

Но когда-то заканчивается всё. Заканчивается день. Заканчивается ночь. Заканчивается вода. Заканчивается пища. Можно продолжать долго до того момента, когда на земле догорит последняя спичка. Жизнь человеческая слишком коротка, чтобы дожить до этих картин окончания жизни на земле, просто наша французская жизнь подошла к окончанию. Я и Мария получили приказ из Центра о возвращении.

Мы прожили во Франции восемнадцать счастливых лет, совершенно не заботясь о том, что будет с нами завтра, потому что не боялись за свою жизнь. Рядом с нами жили и радовались люди, которые не ходили на партсобрания и которых не вычищали со службы по причине их чуждого происхождения или высказывания других взглядов.

Французские коммунисты, социалисты, демократы, националисты и фашисты жили бок о бок, вели между собой политическую борьбу, не собирались никого уничтожать, споря до хрипоты за рюмочкой перно в каком-нибудь кафе.

Перед этим вернулся на родину полковник Борисов. Через несколько месяцев после убийства в Ленинграде Кирова. Советский полпред сообщил ему лично, что он ничем не запятнал себя перед Россией и новой властью и будет достойно встречен на своей родине. Александр Васильевич уехал и пропал. Не написал ни одного письма, а мы с ним договаривались, что он напишет обязательно, и даже условное слово нами было определено, которое знали только он и я. Больше никто.

Потом я узнал, что он был арестован сразу после схода с трапа на советскую землю. Сидел в тюрьме, а потом сгинул совсем. Возможно, его обвинили в подготовке покушения на Кирова, а, может, в России просто действовал извечный принцип борьбы с оппозицией: «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».

Получив приказ, Мария обрадовалась и стала собирать свои вещи. Смутная тревога за наше будущее, противоречивые сведения из России останавливали меня в моём возвращении на родину.

— Ты уверена, что нас там ждут? — спрашивал я Марию.

— Конечно, ждут, — радостно отвечала она.

— Кто ждёт? Караул из НКВД? Дзержинского уже нет, и никто нас не защитит, если что-то изменилось в нашем государстве, — говорил я.

— Чего нам бояться дома? — смеялась надо мной Мария.

— Мне кажется, что нам надо много чего бояться, — не сдавался я. — Где Александр Васильевич, почему он не пишет? Почему перестали писать мои родители? Почему в России судят оппортунистов и всех приговаривают к расстрелу? Почему выслали второго революционера Троцкого? Ты не читала статьи Троцкого о том, что творится в Советской России? Скажешь клевета? Так это же клевета на самого Троцкого и он не боится этой клеветы. Что за политика перевоспитания людей в лагерях?

— Это же так естественно — воспитание нового человека от пережитков прошлого, — говорила Мария. — А революция — это всегда борьба идей.

— Ты не думаешь, что и нас так же пошлют на перевоспитание или отдадут под суд, потому что я не принимаю революцию? — спрашивал я её.

— А ты держи язык за зубами и ничего плохого не случится, — уговаривала меня Мария.

— Нет, Мария, я не поеду, — твёрдо сказал я, — я ещё пожить хочу. Ты можешь ехать. Мне больно так говорить, но если бы это было в моих силах, я бы не пустил тебя никуда. Мне кажется, что призраки французской революции переползли в Россию и революция начала пожирать своих детей. Робеспьеры и дантоны российских уездов правят бал на нашей родине. Если мы нужны нашей родине, она должна оставить нас здесь на нашей работе, потому что фашизм в Германии уже пришёл к власти и делает всё, чтобы отомстить за позор Версальского мира. И он это сделает. Ты заметила, что у нас уже четвёртый представитель ВЧК? Новый человек на каналах конфиденциальной связи это событие, а сменилось четыре человека. Куда исчезают те, кто делал революцию и командовал армиями? Молчишь, а мне кажется, что в России началась контрреволюция.

— Как ты смеешь так говорить? — негодовала Мария. — Революция нас сделала людьми, доверила ответственный участок работы…

— Не передёргивай карты, — остановил я её, — человеком тебя сделал Смольный институт, а не революция и не нас поставили на ответственный участок работы, а мы с полковником Борисовым передали наш участок работы большевикам. Я не писал заявление о приеме на работу и ничем не связан с ВЧК. Мне кто-то платил заработную плату? Никто. А тебе? Тоже никто. Мы жили на деньги, которые были выделены царём на нашу работу. Копейки мы получили на организацию встречи в Испании. И всё. Так кому ты больше обязана, ВЧК или убиенному царю и всему его семейству? Когда ты приедешь, с тебя ещё потребуют уплатить взносы с полученных сумм и с тех сумм, на которые ты жила. А у тебя есть эти деньги? А я беспартийный, это всё равно, что заявить о враждебности советской власти. Читал я стихотворение одного поэта, вырвавшегося из России:

Кто сломал тебя, Русь Святая,

Беспартийный — значит враг,

И чекистов весёлая стая

Несогласных потащит в овраг.

Я не хочу закончить жизнь в безымянной могиле, а тебе решать, кем быть и с кем быть.

Глава 43

Оставалось два дня до передачи ответа посланцу из НКВД, как вдруг «Фигаро» сообщила, что эмигранты, супруги Мария и Дон Казановы получили разрешение советского правительства на возвращение на родину по их заявлению и что советское правительство готово предоставить такую же возможность и другим гражданам Российской империи.

Вокруг нас образовалась стена отчуждения. Наши соседи, с которыми мы жили бок о бок, просто развели руками и сказали, что так непорядочно поступать нормальным французским гражданам.

Я позвонил в редакцию газеты и мне сообщили, что они перепечатали данные из пресс-релиза, полученного из советского полпредства.

По всему получалось, что нам пытаются отрезать пути возможного отступления и добиться того, чтобы любыми путями вытащить в Советский Союз. Насильно тянут не за пряником, а за кнутом.

Всё это я высказал Марии.

— Я начинаю сомневаться в том, — сказала она, — что моё руководство играет со мной в честную игру. Мне раньше нечего было терять, а сейчас у меня есть ты и я не хочу потерять своё счастье. Будь что будет, но одна я никуда не уеду. Ты мой муж перед Богом и перед Богом мы и будем отвечать.

— Нам, вероятно, нужно менять место жительства, — предложил я, — потому что не нравится мне эта публикация в газетах. Так всегда делают, когда к чему-то хотят привлечь внимание. Для чего привлекать внимание к нам? Если с нами что-то случится, то мы окажемся не безвестными эмигрантами, а теми, кому советское правительство разрешило вернуться на родину, но кто-то им помешал вернуться в Россию. Кто это мог сделать? Да только белоэмигранты, враги, которые остались врагами и после отъезда в эмиграцию. Похоже, что нами просто пожертвовали.

— Я чувствую, что ты прав, — сказала Мария, — но мне кажется, что ты сгущаешь краски. Я боюсь стать чрезмерно подозрительной. Это будет не жизнь, а какая-то мания преследования. На встречу со связным пойдём?

— Что-то у меня нехорошие предчувствия и мне никуда не хочется идти, — сказал я.

— Давай сходим, — сказала Мария, — мне как раз нужно посмотреть новую шляпку, сейчас делают такие лёгкие, прямо воздушные шляпки, для лета очень красиво.

— Хорошо, поедем, — без энтузиазма согласился я. — Я выйду на площадь пораньше, а ты подойдёшь, когда я сниму шляпу и положу её на стол.

— Хорошо, милый, так и сделаем, — сказала Мария и поцеловала меня.

К нам в гости зашла экономка полковника Борисова. Похоже, что она была не только экономкой одинокому офицеру.

— От мсье Александра ничего не было, — спросила она.

— Увы, мадам, — нерадостно сказал я ей, — я сам беспокоюсь, не случилось ли чего с ним.

— И вы собираетесь возвращаться в эту страну, где бесследно пропадают люди? — спросила меня экономка.

— Мы никуда не собираемся возвращаться, — сказал я в надежде, что эта информация будет быстро и надёжно доведена до всех соседей, — мы граждане Франции и менять своё гражданство не собираемся, благо Франция стала нашей новой родиной.

— Я так и знала, что все газеты врут, — сказала экономка, — я просто не представляю себе, что будет делать мадам Мария в стране, которой управляют кухарки и дворники. Каждый должен заниматься своим делом.

Утром мы выехали в Париж. Перед отъездом я почистил и проверил свой браунинг. Появились новые модели браунингов, но к этому я как-то привык, он хорошо прятался в одежде и стрелял именно туда, куда целишься. Это шутка. Если стрелять не умеешь, то куда ни целься, все равно не попадёшь.

Я первый пришёл на площадь, обошёл её вокруг и сел за столик. Всё было нормально. Заказал кофе, положил рядом с чашкой свои часы и стал ждать наступления времени подачи сигнала Марии. Народу было немного. Краем глаза я видел, как ко мне приближается Мария. Она должна пройти мимо меня и пойти в сторону связника, который устроился на условленном месте с опознавательным знаком — гвоздикой в специальном держателе в петлице.

Вдруг связник встал и пошёл в нашу сторону. В его руке был пистолет и он целился прямо в меня. Я доставал свой пистолет и он, как всегда бывает в сложных ситуациях, зацепился за верхнюю часть кармана брюк. На моём пистолете и цепляться-то нечем, а вот зацепился. Я кое-как выдернул пистолет и снял его с предохранителя, когда раздался первый выстрел связника. Мария упала мне на грудь и пистолетные пули стукали в неё. Я выстрелил раз. Второй. Связник упал, а я держал обмякшее тело Марии. Она закрыла меня собой от пуль человека, который по всем признакам должен быть нашим связным. Возможно, что объектом покушения был я, как свидетель событий, о которых никто не должен знать.

— Дон, я никуда не уеду от тебя, — прошептала Мария и закрыла глаза. Я держал ее тело на руках и чувствовал, что жизнь уже покинула его. Я был весь в крови, но эта кровь была не моя. За что, Боже, что я сделал не так? За что ты дал мне счастье и за что отобрал его?

Прибывшие ажаны с трудом отняли у меня тело Марии и положили его носилки прибывшей санитарной кареты.

Потом я куда-то ехал, отвечал на чьи-то вопросы, подписывал какие-то бумаги. Всё было как во сне. Потом я видел Марию во время похорон.

Всё потеряло для меня смысл. Я механически вставал, ел приготовленную для меня еду, видел экономку полковника Борисова, которая взяла на себя управление моим домом.

— Мсье Казанов, не могли бы подержать столб, — спросил меня муж экономки.

Я вышел во двор и стал держать столб, по которому мужчина стал ударять деревянной колотушкой. После третьего удара по столбу и полученного от этого сотрясения я стал приходить в себя. Я, наконец, осознал, что Марии нет, и никогда больше не будет.

— Пойдёмте, мсье, со мной, — сказал я мужчине, — составьте мне компанию.

Мы сели за стол и я устроил поминки по Марии.

Утром я проснулся совершенно разбитый и больной. Нужно начинать новую жизнь. Найти своё дело и жить так, чтобы зло не заливало нашу землю. Что может утешить русского человека? Только война.

Оставив дом на попечение знакомой мне семейной пары, я отправился в Испанию.

Книга 2. Враги

Глава 1

— По заданию какой разведки ты приехал в СССР? — следователь НКВД брызгал слюной на бывшего полковника царской армии Борисова, поверившего Лиону Фейхтвангеру и возвратившегося в Россию — СССР. Его арестовали прямо на трапе судна и доставили на Лубянку. — В молчанку задумал играть, сука, сейчас мы тебе язык развяжем, — следователь ударил полковника кулаком в лицо.

— Извольте называть меня на вы, — сказал следователю полковник.

— Ты меня, белогвардейская сволочь, решил этикетам учить? — взъярился следователь. — Ты у меня сейчас за эти этикеты палкой резиновой по рёбрам получишь.

— Молодой человек, — сказал Борисов, — ваш главный чекист Дзержинский разработал кодекс поведения сотрудников ВЧК…

— Ты Дзержинского не тронь, он — наше знамя, — ухмыльнулся чекист, закурив папиросу и дыхнув дымом в лицо допрашиваемого, — хотя фрукт ещё тот был, если бы не откинулся вовремя, то сидел бы на этой табуретке, мотал сопли на кулак и отвечал бы на мой вопрос — по заданию чьей разведки он проводил работу по разложению органов ВЧК-ОГПУ. Но это наши дела, а ты отвечай, по заданию чьей разведки ты прибыл в СССР?

— Я с вами вообще разговаривать не буду, — сказал полковник Борисов и внимательно посмотрел на следователя. На следователя он не смотрел, он смотрел сквозь него и видел класс, в котором сидели молодые поручики и подпоручики и лекцию поручика Хамада, который был офицером императорской армии и как разведчик был направлен в Читу в качестве прачки. В течение двух лет он вручную стирал мужские и женские подштанники, разнося выстиранное бельё по домам высокопоставленных людей, потому что заслужил репутацию самого модного стиральщика исподнего белья. И там, в Чите, он влюбился в одну женщину, красивее которой он не видел никогда. Вечерами он писал ей сонеты и отправлял их по почте, перевязывая конверт нежно-голубой как небо лентой.

Своей небесной красотой

Затмила солнце и луну,

А что ты сделала со мной?

Тебя я вижу в своих снах,

Ты словно облако в выси,

И недоступна как княжна.

Я душу свою предлагаю тебе

И царство любое, на выбор бери,

Я буду покорен небесной судьбе

И в май превращу январи.

Муж этой женщины посмеялся над ним вместе с объектом его обожания. Стиральщик белья вызвал невежду на дуэль, но кроме смеха супругов он не получил ничего в ответ.

Это было выше его сил. Он пришёл в жандармское управление, сообщил о себе, что он японский дворянин, поручик Хамада и уже на следующий день во фраке под конвоем двух жандармских офицеров он повторил свой вызов и убил обидчика на дуэли.

Прекрасной вдове он выразил своё сожаление, перестал писать ей красивые стихи и постарался поскорее забыть, потому что над высокими чувствами может смеяться только чёрствый человек.

Для своей родины он был уже погибшим человеком, и никто не числил его в числе погибших за императора. Кодекс «бусидо» он считал уделом слабых людей, пытающихся уйти от настоящих трудностей и снять с себя ответственность за неудачу, вместо того, чтобы исправить положение.

Самые известные праведники получаются из великих грешников. Но это в мире, а не в России. Специальным именным секретным указом поручику императорской армии Хамаде было присвоен чин поручика российской императорской армии с причислением в службу военной контрразведки.

Как всегда бывает, пророков в своём Отечестве нет, так и военное руководство больше прислушивалось к мнениям американских и английских советников, нежели к мнению настоящего японца поручика Хамады, и проиграла русско-японскую войну. Доморощенные патриоты всегда пытаются любое поражение превратить в победу, рассказывая о том, если бы да кабы, да вот только Цусиму с Порт-Артуром в мешок не спрячешь, это шило большое.

— Господа офицеры, — говорил Хамада, — иногда возникает такая ситуация, когда нужно вытерпеть очень сильную боль и ничего не сказать, а иногда возникает ситуация, когда остаётся много времени от провозглашения приговора до его приведения в исполнение. Тогда человек может потерять самообладание и проявить слабость перед врагом.

Чтобы быть всегда твёрдым, нужно учиться отключать свои органы чувств и обращаться к небу за поддержкой. И такая поддержка будет. Вся боль физическая и нравственные страдания будут приняты небом, и вам будет даровано спокойствие и безмятежный переход в мир иной. Итак, расслабились, контролируем дыхание, оно как бы замедляется и сердцебиение еле слышно.

А сейчас представьте, что вы облако и плывёте к водопаду, который шумит вдали, там вас ждёт прохлада, прозрачная вода и отдых…

Полковник Борисов слышал, как что-то гулко стукало по его телу, и улыбался тому, что он уже приблизился к роднику прозрачной воды, которая журчала прямо около его уха…

Глава 2

— Полковник, ты жив? — спросил мужчина в комсоставовской гимнастёрке, вытирая смоченной тряпочкой разбитое лицо Борисова.

Полковник потихоньку приходил в себя. Откуда-то появлялась боль в теле. Попытка пошевелить пальцами вызывала нестерпимую боль.

— Похоже, пальцы мне дробили молотком, — подумал Борисов, — не НКВД, а какое-то гестапо фашистское.

Попытка пошевелить языком добавляла ещё боли. Лохмотья повреждённых изнутри губ и щёк упрямо лезли на шатающиеся зубы и требовали откусить эти куски мяса.

— Только не кусать, — приказывал себе Борисов, — слюна сама дезинфицирует все раны и будет заживать всё как на собаке, только не добавлять новые раны.

Кто-то пытался влить ему тёплый чай, но полковник Борисов молча сопротивлялся, принимая только холодную воду.

— Почему эти сволочи прекратили меня бить, — думал Борисов, — сейчас бы моя душа летала над всем этим, созерцая то, во что превратили мою родину марксисты-ленинцы. Такой же марксист-ленинец вытирает мне лицо, а ведь если бы мы встретились с ним в открытом бою, то вряд ли бы он меня пожалел, как и я его. А вот раненых не добивают и помогают им только нормальные люди. Как же так получилось, что Россия состоит из нормальных людей, а ненормальные в ней при власти?

На второй день Борисов стал более отчётливо воспринимать окружавшую его действительность. Камера была переполнена. Сначала Борисов их даже не успел разглядеть, как его поставили на конвейер пыток. Сейчас он мог глядеть на них, спавших, кто где, кто на нарах, кто под нарами, интеллигентные люди и крестьяне. Больше все-таки интеллигентных людей. Гражданских и военных поровну. Вот у того, который помогал мне, на петлицах давлёнка от двух ромбов. Командир дивизии. На рукаве гимнастёрки нет следа от звезды, значит строевой офицер, не политработник. За что их? Вероятно, в прапорах был в войну, офицер, буржуй, несмотря на то, что работал рабочим на фабрике.

Судя по солидности других заключённых, они не простой народ, беспартийных на такие должности не назначают. Треть — представители нации, которой была проведена черта оседлости, да только они переступали через эту черту, перекрестившись, как от чёрта, становились крещёными, не забывая свою веру и достигая немалых результатов на том поприще, куда им удавалось устроиться. Большая часть из них шла в революцию в надежде, что их люди получат со всеми равные права.

Военные — каста особая. Это те, кто разваливал армию, чтобы она не выступила на стороне царя. Потом пришлось учиться у оставшихся в живых офицеров, чтобы государство могло существовать как государство. Военная выправка, офицерские манеры, никуда от этого не денешься. Как ты командира не обзови, офицерский дух поселяется в него, кем бы он ни был. И этот дух заразителен.

Каким бы новым ни было офицерство, а офицерский дух возрасту имеет не менее тысячи лет и с ним ещё никто не мог справиться. Всякий, кто посягал на этот дух, становился жертвой его. Приснопамятный Павел Петрович не потрафил офицерству и получил золотой табакеркой по макушке. Матушка Елизавета Петровна была ласкова с офицерами и стала государыней-императрицей.

Новая власть борется с этим духом, да только придёт то время, когда офицеры золото будут носить не в петлицах, а на погонах и на мундирном шитье, и ордена будут с бриллиантами и генералов, выметенных на свалку, вспомнят добрым словом и их победы будет для всех примером. Не вы первые, не вы последние.

Остальные — малороссы и представители закавказской и среднеазиатской буржуазии, которые под шумок хотели расхватать то, что собиралось веками, и стать местными царьками, ханам и беями-беками. Этим-то нужно мозги вправить. Генсек Сталин сам грузин, он-то уж знает, что с ними делать, чтобы держать в покорности и уважении к центральной власти.

— Как вы чувствуете, полковник? — к Борисову подошёл комдив и предложил папиросу.

— Знаете, господин генерал, я счастлив, — сказал полковник Борисов.

— Счастливы? — удивлённо переспросил комдив.

В камере воцарилась тишина. Никак спятил тот, кто приехал во всем заграничном, никак шпион какой-нибудь. Полковник только успел представиться, как его утащили на допрос.

— Да, счастлив, господа, — повторил Борисов, — я всю жизнь мечтал, чтобы тюрьмы российские были переполнены марксистами, социалистами, либералами, евреями и инородцами, и мечта моя сбылась, — сказал Борисов и засмеялся.

В наступившей тишине кто-то хихикнул, за ним кто-то засмеялся, и скоро вся камера загудела хохотом. Хохот был такой, что он больше походил на истерику, чем на смех от шутки. Всё, что копилось в людях, начало выплёскиваться наружу в виде рыданий, криков, матюгов. Закупоренные человеческие души, верящие в партийную справедливость, поняли, что ждать им нечего, нужно просто выживать в мясорубке, в болезни, которую во всех странах называют страшным словом геноцид. И они не знали, что болезнь эта лечится покаянием, состраданием к погибшим и пострадавшим, и уничтожением системы, приведшей к геноциду.

— Что, хохотунчики, весело вам? — грозно спросил начальник изолятора. — Сейчас мы вам устроим сладкую жизнь, посмеётесь у нас. Над кем смеётесь? Над собой смеётесь…

Малограмотный чекист вряд ли понял, что он по наитию произнёс крылатую фразу городничего из пьесы Гоголя «Ревизор». Искренний хохот заглушил его слова. Смеялись даже вертухаи, которые имели не менее чем семиклассное образование. Дверь захлопнулась.

— Спасибо вам, господин полковник, — совершенно незнакомые люди подходили и трогали запястье левой руки в знак признания, — вы просто спасли нас от иллюзий, которые мы питали, находясь здесь. Спасибо вам.

Через некоторое время загремели ключи, заскрипел засов.

— Борисов, на выход, — крикнул надзиратель, — с вещами.

— Прощайте, господа, — сказал полковник.

— Прощайте, товарищ, — донеслось ему в ответ.

Из вещей у полковника был драный пиджак в крупную серую клетку. Подхватив его левой рукой, он поковылял к выходу.

— Добьют мужика, — сказал комдив и сплюнул на пол. Немного постояв, он растер плевок носком сапога, понимая, что ночью кому-то придётся спать на полу.

Глава 3

— Здравствуйте, господин Борисов, — медовый голосок лощёного человека в хорошо сшитом костюме вызывал картину явления Мефистофеля к одному немецкому доктору, фамилию забыл, которому он и продал свою душу.

Борисов кивнул головой.

— Вы что не хотите со мной разговаривать? — с ноткой строгости в голосе спросил Мефистофель.

— Мне трудно говорить, у меня разбиты губы, — еле произнёс Борисов.

— Кто это так вас? — участливо спросил представитель нечистой силы. — Мы сейчас разберёмся с этим.

Полковник Борисов никак не реагировал на этот спектакль. Мефистофель, не переставая, нёс какую-то ересь про то, как хорошо сейчас на улице, какие трамвайные маршруты ввели, когда собираются пустить первую линию Метрополитена…

Борисов приближался к какому-то странному сооружению, чудом прилепившемуся к склону гору. Узенькая тропинка висела в воздухе, и было непонятно, почему человек держался на ней. Босыми ногами Борисов чувствовал приятную теплоту камней и разглядывал красную черепичную крышу с загнутыми вверх краями. Доброго вида дракон лежал у калитки низенького забора и приветливо махал хвостом. Рядом с ним стоял старичок с белой бородой, приветственным жестом приглашая войти.

— Нинь хао, Балисофу шан сяо (Здравствуйте, полковник Борисов), — по-китайски поприветствовал старичок.

— Нинь хао, сиень шэн. Шень тхи цзиень кхан, цзем ма ян на (Здравствуйте, учитель. Как ваше здоровье?), — по-китайски ответствовал Борисов, удивляясь тому, как он легко говорит на таком трудном языке.

— Нинь цхан гуань во да фан цзы, во биао ши гань сие. Цинь лай во сиоу си и ся (Благодарю вас за то, что вы посетили мою лачугу. Прошу зайти ко мне передохнуть) — сказал хозяин.

— Сие сие нинь, сиень шэн (Спасибо, учитель), — сказал Борисов, — мей ю ши цзиень сиоу си, ю хэнь туо вень тхи яо гень нинь шан лианг и ся (нет времени для отдыха, накопилось очень много проблем, по которым я хотел с вами посоветоваться)…

— Ты что, не слышишь меня, — Мефистофель тряс Борисова за плечи, — я тут распинаюсь перед тобой как шут гороховый, а ты витаешь, неизвестно где. Отвечай, будешь с нами работать?

— На огороде, что ли? — усмехнулся Борисов. Он прекрасно понимал, что чем раньше он умрёт, тем раньше прекратятся его мучения. Но этого, похоже, совершенно не понимали те, кому по должности предписано быть проницательными во всех делах.

Несильного удара было достаточно для того, чтобы отказавшийся от сопротивления организм перестал функционировать. Борисов почувствовал, как его тело стало освобождаться от тяжести земного притяжения и погружаться в приятную темноту и прохладу…

— Что ж вы, батенька, так нас напугали. Разве же можно так делать? — Пожилой доктор с седой бородкой склонился над Борисовым, надавливая ему на глаз и внимательно разглядывая реакцию зрачка. — Вам ещё сто лет на роду написано, а вы в обмороки падаете.

Борисов осмотрелся. Всюду белизна. Больничная палата на одного человека. Боли в теле не чувствуется. Пошевелил языком и не обнаружил рваных ран в полости рта.

— Интересно, — подумал он, — похоже, что я не меньше недели обитаю здесь. Я рвался в одну сторону, а другие люди тянули снова сюда, в ужасы и мучения. Им что, удовольствие доставляет пытать людей?

Прислушавшись, Борисов уловил еле слышный разговор доктора с каким-то человеком.

— Товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — говорил доктор, — больше десяти минут я гарантировать не могу. Прямой укол камфары в сердце. Опытные экземпляры больше пяти минут не жили. Этот — уникум, он ещё говорить начнёт. Второго случая не представится.

— Борисов, вы меня слышите? — над полковником склонился военный со странными петлицами темно-красного, даже можно сказать малинового цвета с алой окантовкой. Как военный человек, Борисов обращал внимание на все эти, кажущиеся незначительными детали. По центру петлицы был пришит золочёный шнур, на котором располагались три золотых звёздочки, и одна звёздочка — четвёртая была ниже шнура.

— Интересные войска, — подумал полковник, — и очень важные, если для них покойников с того света возвращают.

— Борисов, вы меня слышите? — переспросил важный человек.

Лежащий в койке человек еле заметно шевельнул головой.

— Где ваш помощник — Казанов? — громко сказал человек с малиновыми петлицами.

— А я вам уже не нужен? — шёпотом спросил Борисов.

— Где ваш помощник Казанов? — снова громко спросил человек.

— Там, — шёпотом ответил полковник.

— Где там? — требовал ответа военный.

— На войне, — прошептал Борисов и закрыл глаза. Он снова начал погружаться в темноту и приятную прохладу. — Хрен вы меня сейчас возьмёте, — подумал он, — у меня хватит сил перетащить вас всех к себе, может, вы здесь станете людьми и сбросите свои звериные маски. Прощай, Дон, вся твоя жизнь война и от того, на чьей стороне ты будешь, зависит то, кем ты станешь. А сейчас чью-то сторону принять нельзя, все стремятся силой зла решить свои личные интересы, которые маскируются под интересы большинства. Будь самим собой, надевай любую шкуру, но не давай злу торжествовать. У тебя получится, ты мальчик способный…

Глава 4

— Всё, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — доложил врач, — заключённый умер, как говорится feci auod potui, faciant meliora potentes.

— Это ещё что, — спросил комиссар.

— Латынь, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — сказал врач, — я сделал, что мог, кто может, пусть сделает лучше.

— Ты что, хочешь сказать, что ты самый лучший и лучше тебя нет? — грозно спросил комиссар. — Товарищ Сталин сказал, что незаменимых людей нет и он тысячу раз прав. Ещё раз услышу от тебя твою латынь… ты меня понял?

— Понял, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — сказал побелевший в лице врач с тремя прямоугольниками в петлицах.

— Иди и позови сюда Сидоренку, — устало сказал комиссар.

Врач козырнул, приложив руку к непокрытой головным убором (пустой) голове и повернулся к выходу. В это время открылась дверь, как будто за дверью подслушивали, и вошёл майор госбезопасности Сидоренко.

— Слухаю вас, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — доложил он.

— Тебе сколько раз говорить, что не слухаю, а слушаю, — комиссар был сильно расстроен, а ему под руку попадались такие люди, которые это расстройство ещё усиливали, — этого, — он показал пальцем на лежащего в кровати Борисова, — похоронить. Это первое. Второе. Всю следственную бригаду с начальником их отдела, работавшую с этим заключённым, арестовать и отдать под трибунал за препятствование органам безопасности в раскрытии важных государственных преступлений. Чтоб лагерная пыль от них осталась. Всё записал?

— Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — доложил майор, — по какому разряду хоронить этого?

— По первому, твою мать, — зло сказал комиссар, — закопать, как и всех, в общую яму во дворе.

Сидоренко стоял и лупал глазами, понимая, что его услужливость могла ему выйти боком, как и следственной бригаде, которая любыми способами пыталась выбить признания у тех, кто ничего особенного и не совершал. Вот и пойми тут, что нужно начальству сегодня? А закопай он этого покойника в яму, а вдруг он окажется важной шишкой, которой вернут лампасы и звёзды с орденами да ещё скворечник с дверкой в кремлёвской стене? Самого закопают на место это покойника. Эх, жизнь собачья, по чинам так, вроде, как и генерал, а служба холуйская, как у денщика, который с утра получает по зубам, чтобы наука к вечеру не выветривалась.

Комиссар вышел на улицу, сел в поджидавший его чёрный «паккард» и бросил адъютанту, сидевшему рядом с водителем:

— В Барвиху.

Закурив, он задумался. В какой-то степени Борисову повезло, что он умер во время допроса, и даже недельная реанимация привела его в сознание лишь на десять минут. Сейчас он там, на той стороне, и его совершенно не касаются наши проблемы. Мы все подследственные, только одни из нас сидят в камерах, а другие разъезжают в лимузинах.

— Как же меня угораздило так попасть в переплёт? — думал он. — Права солдатская мудрость: держись подальше от начальства и поближе к кухне. Нет, бляха муха, подсуетился перед карликом, получил косую звёздочку на петлицу и задание такое, что пойди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что, кажется чётко определённой целью, которая всё-таки выполнима. А как всё начиналось? Вызывают к наркому. А там толпа людей, заместители наркома, комиссары и среди них улыбающийся добрыми глазами Ежов.

— Уважаемые товарищи, — начал он, — нашему самому главному разведчику сегодня присвоено звание комиссар государственной безопасности второго ранга. Можно сразу приколоть ему косые звёздочки, да только они плохо держаться будут, поэтому прошу всех пройти в комнату отдыха и поздравить Станислава Ивановича с новым званием.

Стол был накрыт так, как он накрывался всегда во все трудные и нетрудные годы для нашего государства. Не мешали этому ни голод, ни недород. Начальнические столы всегда были полны. Набор стандартный. Коньяк. Водка. Колбаса копчёная. Икра красная и чёрная. Балыки лососёвых и осетровых рыб. Оливки. Апельсины и мандарины.

Всем рюмки. Мне стакан с двумя звёздочками. Выпили до дна. И я тоже, иначе звёздочки губами не ухватить. Николай Иванович самолично своим перочинным ножичком проколол дырочки в петлицах и установил звёздочки. Я поблагодарил партию и правительство и лично товарищей Сталина и Ежова за высокую оценку моей скромной деятельности. Заверил, что я приложу все свои силы для обеспечения безопасности нашей родины.

Мне дружно зааплодировали и выпили ещё.

— Всё, товарищи, по своим местам, — тепло сказал Ежов, и мы дружно пошли на выход. — Станислав Иванович, задержитесь на минутку.

Глава 5

— Слушаю вас, товарищ Генеральный комиссар государственной безопасности, — сказал я.

— Присаживайтесь, Станислав Иванович, — сказал Ежов. — Вы тот, кому можно доверить самую большую тайну на свете. Сейчас я вам расскажу о разговоре с товарищем Сталиным, а вы скажете, реально это или нет.

Если тебе доверяют большую тайну, то тайна всегда умирает вместе с хранителем. Такое предложение всегда равносильно объявлению смертного приговора с медовой улыбкой на устах и отсрочкой приговора на неопределённое время.

— Так вот, — сказал Николай Иванович, — предложил я товарищу Сталину план подготовки к победе мировой революции. Над каждым правителем в мире должен стоять сотрудник ОГПУ, который будет следить за тем, не проводит ли этот правитель антисоветской политики. В случае если руководитель этот зарвётся, то пинка ему дать или ещё больше чего. И товарищ Сталин одобрил мой план. Только сказал, что к мировой революции стремиться надо, но только в одночасье она не делается. А вот наших людей в окружение европейских правителей поставить надо. И спросил он меня, кого я имею в виду в первую очередь? И я ему сказал, что самым перспективным европейским руководителем является социалист Адольф Гитлер, который по делам своим является немецким Лениным, сказавшим: «Есть такая партия» и с партией этой выигравшей парламентские выборы, избежав гражданской войны. Так вот, Станислав Иванович, считайте своей первой задачей агентурное проникновение в руководство германского государства, а затем и в руководство других европейских государств. Это на первом этапе.

Я хотя был выпивши, но понимал, что замах-то уж больно велик. Приобретение источников информации не возбраняется никем, но заменять ими руководство других стран, это уже слишком. Есть какие-то этические нормы и в разведке. А вдруг и товарищ Ежов агент чьей-то разведки? Не зря идёт кампания по выявлению агентов парагвайской разведки и Коморских островов. А вдруг и товарищ Сталин агент какой-нибудь разведки? Американской, например. Американцы тоже приложили руку к революции в России, почему они не могли приобрести себе человека, который станет руководителем государства? Тогда может быть понятна ненависть коммунистических идей к другим странам.

Я был в эйфорическом настроении и согласно кивал словам наркома внутренних дел. Протрезвел я тогда, когда дошёл до своего кабинета. Головой кивал, соглашался, а что можно предложить в качестве отчёта о работе? А ничего. Нет подходов ни к кому, у них тоже своя контрразведка работает. И второе, а кому я могу доверить тайну, сообщённую мне самим товарищем Ежовым? Да никому. Если даже слово просочится, то мне будет каюк. А как за год сделать человека, равного по положению и значимости товарищу Сталину или товарищу Ежову? Да никак. Это нужно их самих вербовать, а кто из них согласится работать на врага? Тоже никто. Таких людей выращивают десятилетиями, и не гарантирован нужный результат. А мне в течение года нужно докладывать о выполнении поставленной задачи.

Меня загнали в ловушку. И товарищ Сталин загнал Ежова в ловушку. Хотя сам Ежов пришёл к нему с ловушкой, а Сталин захлопнул дверку, когда в неё вошёл нарком. Хотел выслужиться, а попал на крючок. Даже не на крючок, а на крюк. Его предложение можно трактовать как угодно. Можно сказать, что ОГПУ хотела подмять под себя партию, правительство и самого товарища Сталина. Вот и думай, Станислав, как сделать так, чтобы все были довольны, чтобы дело не рвалось вперёд, и чтобы что-то было дельное, если придёт серьёзная проверка.

Что-то дельное я нашёл, когда раскопал информацию о людях, осуществлявших личные и конфиденциальные контакты между царствующими домами. Что-то подобное пытался сделать и Дзержинский, позволивший одному из курьеров выехать за границу в сопровождении агента ВЧК для поиска своего начальника.

Начальника он нашёл и выполнял конфиденциальные поручения в интересах советского государства. Но с уходом Дзержинского всё переменилось. Родители этого человека были репрессированы. Даже не репрессированы. Отец умер от сердечного приступа во время второго допроса, когда к нему были применены физические меры. От сердечного приступа умерла и мать на второй день после ареста мужа. По нашему заданию родители писали письма, чтобы сын вернулся, но он почему-то не возвращался.

При обыске в квартире было найдено удостоверение на имя особоуполномоченного ВЧК Казанова Дона Николаевича. Агент-женщина, уехавшая с ним за границу, стала его женой. Налицо сговор. Кто-то из руководства контрразведки дал санкцию на уничтожение Казанова. Боевик стрелял в него, убил женщину, защитившую своего мужа, и сам погиб от пуль Казанова. После этого Казанов куда-то исчез. А это и есть самый лучший кандидат на выполнение задания Ежова. Если бы не было репрессий, то многие бывшие граждане России с радостью бы вернулись в Россию и стали бы достойными гражданами или помогали нам из-за границы. Но… Вот именно, но.

— Приехали, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — доложил адъютант.

Глава 6

В Барвихе находился наш запасной разведцентр — можно сказать, полевой штаб с кабинетами служб и руководства, который использовался и для подготовки особо ценных агентов.

— Миронов ждёт, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — сообщил дежурный сотрудник.

Я прошёл в приёмную и увидел полковника Миронова, моего старого товарища по большевистскому подполью и по нелегальной работе в тылу белых армий. Я, как мог, берёг его.

Почти все наши разведчики из бывших офицеров, работавших в Белой армии. Они приносили ценнейшие сведения и рисковали жизнью на протяжении долгих лет войны. Потом почти все были осуждены, расстреляны и сгинули в неизвестности как активные белогвардейцы и представители различных уклонов в партии.

Достаточно было того, чтобы человека похвалил неугодный партийной верхушке руководитель, и человек автоматически записывался в его окружение. А при репрессиях этого бывшего товарища по партии автоматически репрессировались и те, кто был записан в его окружение, чтобы бациллы оппортунизма не разъедали нашу партию.

Вместе с окружением уничтожалось и всё хорошее, что было ими сделано. Не жизнь, а сплошная карточная игра. Не на ту карту поставил и оказался бит. Хорошо, если бит, а не убит. Надо и мне подумать, как бы держаться не слишком близко к моему наркому, любимцу советского народа Ежову Николаю Ивановичу. Слишком он уж активен. И не совсем умён. А самый опасный — это дурак с инициативой. И ещё он сильно певуч. А этого начальники не любят. Они любят, чтобы певуч был только он один и чтобы никто не вмешивался в его одноголосый хор.

Так что и дни Николая Ивановича сосчитаны. По логике вещей, количество врагов народа от активной работы органов безопасности должно уменьшаться, а оно увеличивается в геометрической прогрессии и, если прикинуть по Магницкому и Киселёву, то лет через пять врагами народа будет всё население СССР, за исключением нескольких человек в верхнем руководстве. Понятно же, что это ересь. Не может количество шпионов год от года идти с нарастанием. Вот это нарастание и погубит нашу страну. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра.

— Здравия желаю, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — вставший Миронов по-военному поприветствовал меня.

— Слушай, Коля, не на параде мы и давай без титулов, — сказал я, — а то ты как будто подчёркиваешь, что дружба наша закончилась, а остались только служебные отношения от девяти утра и до восемнадцати часов.

— Да нет, Станислав, дружба осталась, — сказал Миронов, — только времена сейчас такие, что лучшим проявлением дружбы является сокрытие дружественных отношений.

Вот всегда он такой, расстраивается, если из пистолета попал в девятку, а вот словами попадает в десятку. Всегда.

— Пошли, — сказал я, открыв дверь кабинета, — только о временах не распространяйся, времена не те…

— Поздравляю, — сказал Миронов, — ещё вчера ты был в третьем ранге. Стал командармом второго ранга, это звучит.

— Так-то оно так, — согласился я, — да только ведь знаешь, чем выше залезаешь, тем больнее ударяешься о землю. Не всегда повышение к добру, затем я тебе я и вызвал. Давай, ломай шоколадку, а я пока коньяк открою.

— Ты что забыл, что я коньяк только на задании пью, — недовольно сказал Миронов, — офицеры всегда водку пили.

— Извини, Коля, — сказал я, — знаю я твои пристрастия, да и я бы с удовольствием выпил беленькой, да только я уже пил коньяк сегодня у Ежова, целый стакан со звёздочками выдул, а если смешаю его с водкой, то завтра меня нужно будет подъёмным краном поднимать. Конфликтуют между собой пшеничное зерно и виноградная лоза. Так что, не обессудь. С другом новое звание нужно обмыть, иначе не к добру оно будет.

— Станислав, — встал с рюмкой Миронов, — от всей души поздравляю тебя с новым званием. У каждого солдата в ранце должен быть маршальский жезл, говаривал старина Наполеон. Чем больше будет таких офицеров, как ты, тем лучше будет наша жизнь. За тебя.

Мы выпили.

— Эх, Коля, твои бы слова да членам Политбюро в уши, — сказал я, — и спета моя песенка. Сам же сказал, что иногда проявлением дружбы является отсутствие видимости этой дружбы. Вот и я пригласил тебя по такому поводу. Дело очень серьёзное, важное и опасное. Друга я бы на такое дело не послал. И кроме друга никому такое дело доверить не могу. От результатов этого задания будет зависеть моя жизнь, судьба, и твоя тоже. Вот тебе досье. Почитай его. Оно маленькое, да только очень важное. Этого человека нужно найти. Найти всю информацию о нём, какая только есть. И завербовать его на перспективу, чтобы через несколько лет он стал если не крупным деятелем, то таким человеком, который мог бы нам помочь решать стратегические задачи. Ты меня понимаешь? Как по твоему опыту и интуиции, подойдёт этот человек?

Миронов ничего не ответил и углубился в чтение досье. Немного там было написано. Выписки из формуляров министерства иностранных дел. Копии платёжных ведомостей канцелярии военной контрразведки, справка о родителях, представление к чину 9 класса, газетная вырезка о награждении орденом Франца Иосифа. Удостоверение особоуполномоченного ВЧК. Характеристика на сотрудника ВЧК под псевдонимом Мария. И всё.

— А сегодня во внутренней тюрьме умер его друг и наставник полковник Борисов Александр Васильевич, связной царя Романова, передававший конфиденциальные письма царственным особам Европы, — добавил я, — и причиной смерти полковника являемся мы. Что скажешь по этому поводу?

Миронов молчал. Налили ещё по рюмке. Выпили. Помолчали. Покурили.

— Сам-то этот Казанов русский человек? — спросил он.

— Как мне кажется, истинно русский и думает не о себе, а о России, такие сейчас не часто встречаются, — сказал я.

— Станислав, дай мне месяц, я просмотрю дополнительные материалы, какие мне удастся найти, и тогда скажу, — ответил Миронов. — Есть у нас время?

— Месяц я могу тебе дать, — сказал я, — давай, смотри, какая будет нужна помощь, звони сразу.

Глава 7

Миронов позвонил раньше, чем через месяц и сообщил, что готов для доклада.

— Докладываю, — сказал он, — интересующий нас человек этнический немец в третьем поколении. Его дальний предок фон Казен прибыл в Россию по приглашению императрицы Елизаветы из Саксонии. Крещён в православие. Дети были записаны Казеновыми. Внуки уже записаны Казановыми. Наш человек — отпрыск мужской ветви рода. Так что он вправе претендовать на дворянский титул в Саксонии и на гражданство Германии в качестве полноправного гражданина.

— Что обозначает фамилия Казен? — спросил я.

— Если вольно перевести, то можно сказать, что Сыров или Творожников. По-немецки это звучит приличнее, — сказал Миронов. — Фон Казен — значит, что это владелец поместья, в котором делают отличные козьи сыры.

— Хорошо, продолжай, — сказал я.

— Ничем себя не запятнал, — продолжил Миронов. — В гражданской войне не участвовал. Симпатии к большевикам и к революции не высказывал. Считал нашу революцию возвратом к диктатуре. Выполнял наши поручения за границей, но отказывался официально оформить отношения с органами госбезопасности. Твёрд в своих убеждениях. Человек слова и чести. На чины, ордена, почести и деньги не падкий. Сторонник демократического развития России. Полагаю, что он будет с нами сотрудничать и выполнять всё, что нужно в интересах России, если не будет связан никакими обязательствами. Я готов встретиться с ним и сделать предложение.

— Ну, ты и сказанул, — задумчиво сказал я, — кто же даст санкцию с такой характеристикой. С такой характеристикой ему дорога только во внутреннюю тюрьму, а не в разведку.

— Ты дашь санкцию, — твёрдо сказал Миронов, — ты-то понимаешь, что разведка это не лагерь с его правилами — шаг влево, вправо — стреляю без предупреждения. Ещё никогда никакие расписки не останавливали от противоправных действий, а партийные предпочтения всегда становились причиной самых крупных провалов. Только свободный человек может быть настоящим патриотом Родины и работать не за страх, а за совесть.

— Слушай, Николай, — я встал и начал ходить по кабинету, — ты вольтерьянец, ты опасный человек. За такие мысли у нас сейчас знаешь что делают? То, о чем ты говоришь, может быть будет лет через двести, а, возможно, не будет никогда. Чем я докажу, что этот человек работает с нами? Чем? Где его расписка? Где написанное им донесение, где материалы проверки? Где, я тебя спрашиваю? Ты что, не знаешь приказов и не знаешь, что нужно прикладывать к рапорту на вербовку? И ты не знаешь, какое количество листов должно быть в этом рапорте? Ты на что меня толкаешь? Всё, что предлагаешь — это чистейшей воды авантюра.

— А не ты ли мне предложил участвовать в авантюре? — спросил Миронов.

— Вы что себе позволяете, товарищ полковник? — не любил я, когда меня даже друзья упрекали в том же, в чем упрекал их я.

— Извините, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — сказал Миронов, — считаю, что данная задача в ближайшие годы невыполнима, пока не будет собрано достаточное количество данных для составления подробного психологического портрета и идейно-политической характеристики изучаемого лица. Затем объект должен быть проверен на практических поручения и на основании этого будет вынесено решение о привлечении его к работе.

— Извини, Николай, — сказал я совершенно другим тоном, — ты же сам понимаешь, что и я не могу нарушать приказы, которые определяют принципы и порядок нашей работы.

— А если это особые обстоятельства, тогда как, — парировал Миронов, — всё так же по инструкции? В военное время не было времени на рассусоливание, решения принимались сразу. Да и сейчас время военное. Все просятся на фронты, хотят выполнить интернациональный долг.

— Кто это просится, — усмехнулся я, — единицы это не массовое движение. На войну направляют. Добровольцы будут тогда, когда нам действительно будет угрожать опасность и очень сильная опасность. Но мы такой опасности не допустим, мощным ударом отразим внезапное нападение противника и будем воевать на чужой территории малыми силами и малой кровью.

— Ты сам-то в это веришь, — усмехнулся Миронов.

— Коля, ты меня когда-нибудь доведёшь до белого каления, — я знал, что он прав, но по-другому я не мог говорить даже своему другу, вдруг в кабинете стоит прослушка, — и мне придётся тебя по-дружески вразумлять в твоих сомнениях. Товарищ Сталин никогда не ошибается, — с пафосом сказал я, постучав себя по лбу, показывая Миронову, что не везде можно говорить то, что думаешь.

— Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — сказал Миронов, — так что, готовить рапорт?

— Готовьте, товарищ полковник, — сказал я, — кстати, на какой войне может быть этот человек?

— Судя по тому, что я о нём знаю — это Испания, — сказал Миронов.

— Готовь рапорт и готовься в Испанию, Коля, — сказал я.

— Есть, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — четко сказал Миронов и вышел из кабинета.

Да, друг может быть только один и этого друга нужно беречь, не связывая его своим обществом и не бросая тень высших слоёв на человека среднего слоя.

Глава 8

Рапорт подписал мой друг, комиссар государственной безопасности второго ранга. Когда-то мы с ним были лихие разведчики, за что и были награждены орденами Красного Знамени. Потом дороги наши разошлись, только дружба осталась.

Скольких я знаю друзей, которые получают лишнюю «шпалу» и забывают своих друзей, считая их недостойными своего высоко положения. Станислав не такой.

Что-то произошло серьёзное, раз принято такое решение о вербовке человека, могущего составить хорошую карьеру в германских структурах власти и это при том, что у нас Германией складываются вполне деловые отношения. И экономические, и военные. Конечно, есть некоторые трения. Их фюрер, генеральный секретарь их национал-социалистической рабочей партии не сильно любит Россию, но считает, что сотрудничество нам не повредит.

Мы обучали их офицеров-специалистов, готовили кадры танкистов, кавалеристов, пехотинцев. Снабжали и снабжаем сырьём, оказываем политическую поддержку.

Два хищника, самые сильные потому, что держатся друг друга. А как поодиночке? Похоже, что слабоваты. А кто об этом сказал? Кто-то. Этих кто-то сейчас развелось столько, что стоит только чихнуть, как тут же запишут, что заболел неизлечимой болезнью и всё, что делал раньше, это была цепь непрерывных ошибок, ведущих в пропасть. Дай только волю и отца родного по полочкам разложат, и окажется, что такого супостата и на свет рожать не стоило. Возможно, что это и так, чтобы писак таких поубавилось. Все и всё знают и знают даже, когда конец света будет.

Если человек хочет проверить свои силы, то ему всегда предоставляется такая возможность. Кому раньше, кому позже, но всегда приходится, как Цезарю решать, переходить или не переходить Рубикон. Рубикон хотя и малюсенький ручеёк, но он как огромная стена, разделяющая перешедших и не перешедших за эту стену. Перешедший уже не боится ударить, зная, какой будет ответ и что без отваги победы не добыть. Не перешедший будет думать, сомневаться, отходить, уступая свои позиции и, в конце концов, ему всё равно придётся перейти если не Рубикон, то внутреннюю моральную черту, позволяющую ему не думать о той боли, которую он принесёт всем, защищая себя от гибели.

Случая долго ждать не пришлось. В 1931 году во время экономического кризиса в Испании пала монархия, а в 1934 произошли вооружённые столкновения между левыми (социалисты, коммунисты, анархисты, либералы, сторонники автономии Каталонии и Страны Басков) и правыми — консерваторами, которых поддерживали и фашисты.

В феврале 1936 на выборах в кортесы (парламент) победил блок левых сил — Народный фронт, который развернул террор по всей Испании. Проводилась национализация предприятий и конфискация некоторых земельных угодий. Националисты тоже начали террор с помощью «пистольерос», убивавших политических противников с целью запугивания прямо на улицах. Обоими сторонами поджигались церкви для обвинений левых в безбожестве, а правых в провокации.

Как всегда, подсуетились коммунисты, чувствовавшие возможность, стать господствующей партией в Испании. Численность компартии стала резко возрастать. За короткий период с двадцати тысяч их стало почти триста тысяч. На всю Россию хватило двадцати тысяч большевиков, а разве можно сравнивать Испанию и Россию по размерам?

Экспроприация эксплуататоров привлекла анархо-синдикалистов и весь уголовный элемент в стране. И Советский Союз не остался в стороне, помогая испанским коммунистам по линии Коминтерна, а так же вооружением, военными специалистами и «добровольцами», отправляемыми в организованном порядке по коридорам, организованным органами госбезопасности.

Вся наша страна откликнулась в поддержке испанских ребят, вставших на защиту своей родины от фашистов. Ну, кого же могла оставить равнодушными стихи Михаила Светлова?

Я хату покинул,

Пошёл воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать.

Прощайте, родные!

Прощайте, семья!

«Гренада, Гренада,

Гренада моя!»

Чего же мы у себя землю крестьянам не отдали, а полезли в Испанию делить чужие земли? Интернационализм штука заразительная. Коминтерн — это прообраз мирового коммунистического правительства и чем больше стран входило в сферу влияния его, тем больше коммунистов и колхозов становилось на земле и больше Беломорско-Балтийских каналов разрезали землю на всех пяти континентах, знаменуя собой победу мирового коммунизма и смерть недовольных и капиталистов в концлагерях и у расстрельных стенок.

Где-то там, в гуще гражданской войны находился и человек, которого нужно было отыскать любым путём, у левых или у правых, но найти и привлечь на свою сторону.

Глава 9

Земля Сервантеса и Дон Кихота это не цветущие и плодородные равнины. Это сухая и гористая земля, которая лишь от труда живущих на ней крестьян начинает давать овощи, фрукты и виноградную лозу. На базарах это было аппетитным изюмом и искрящимся вином, дающим лёгкий, а при желании и хороший хмель человеку, который к Бахусу не равнодушен.

Об Испании всегда рассказывают, начиная с корриды и женских танцах с кастаньетами. Говорить так, это значит не рассказать вообще ничего. Я скажу проще. Испания — это наше Закавказье на самом западе Западной Европы. Чем отличаются испанцы от кавказцев? Ничем. Один к одному. Когда я приехал в первый раз в Испанию, то я подумал, что нахожусь в одной из Закавказских республик. Правда, испанский язык намного легче, хотя и там, как в Закавказье, много разновидностей испанцев, говорящих на разновидностях испанского языка. Так вот, испанцы это потомки представителей наших закавказских республик. Докажу в два счёта.

Если верить Писанию, то после Великого потопа спаслась семья Ноя, и ковчег причалил к суше на горе Арарат, которая в 1922 году передана Турции в результате мирного договора между Россией и союзником Германии — Турцией. Правительству большевистской России, по большому счёту, было наплевать на все победы русского оружия, и она с лёгкостью округлила все территории в пользу Турции, кровно оскорбив армян, которых и так миллионами резали в Турции, а сейчас и отобрали национальную гордость — гору Арарат.

Вы ещё не потеряли нить моего повествования? Так вот, согласно Писанию, вся жизнь земная пошла из Армении, от горы Арарат. И армяне — первые потомки Ноя. За ними грузины, азербайджанцы, персы и другие народы. А сначала они все были одним народом, с одним языком, с одними обычаями и традициями. И был у них тогда старозаветный коммунизм с его принципами: кто не работает, тот не есть. Неработающий человек не существует, это уже поздние коммунисты придумали продолжение про еду. Затем — единая материально-техническая база племени. То есть всё должно подлежать строгому учёту и справедливому распределению по коэффициенту трудового участия. И третье — и единая идеология человека нового племени, то есть моральный кодекс. И посмотрите, что получилось.

Все народы от горы Арарат расползлись по современной Европе и Азии, а вот в самом Закавказье оказались сотни разных народов, говорящих на таких языках, которые понятны только им самим. Не задавались вопросом, почему? Я задавался и есть у меня своя теория по этому вопросу, только я приберегу её для последующей нашей встречи, чтобы и вы могли высказать своё мнение. Скажу ещё, что испанский язык намного легче, чем любой закавказский язык, и я довольно сносно начал на нём говорить, но в сложных вопросах всегда пользовался услугами переводчика.

Высадившись на испанскую землю и вникнув в суть ситуации, я сразу понял, что вояки они аховые. Поплясать, пограбить, пострелять в воздух — это завсегда пожалуйста, а вот встать с оружием в руках на защиту государства, это извини-подвинься. Мимолётно возникающие партизанские отряды, исчезающие неизвестно куда при первых же выстрелах. Орды анархистов, не подчиняющихся никому и выбирающих себе командиров, которых тут же расстреливают у штаба, если командирские решения не удовлетворяют массы. Строгие социалисты и не жалующие никого коммунисты. По обеим сторонам действует японский принцип — «торопиза надо нету».

Как говорил товарищ Швейк: война шла хорошо, пока в неё не вмешался Генштаб. Так бы и было вялотекущее право-левое противостояние в Испании, пока в дело не вмешались Советский и Германский Генеральные штабы.

С обеих сторон сразу потекли «добровольцы» и военная техника. Закипели ожесточённые бои между товарищами Хуанами Ивановыми и донами Штюбингами с их новейшими авиационными, артиллерийскими, бронетанковыми и стрелковыми разработками. И сразу выявилось, что не вся наша броня крепка и танки наши быстры. Не у всех вместо сердца пламенный мотор. В области авиации мы так отстали, что нужно хвататься за голову, потому что, если завтра война, если завтра в поход, то наша доблестная Красная Армия совершенно не готова к войне ни технически, ни морально, ни тактически. Для проверки армии нужна война. Если войны нет, то её нужно выдумать.

И вот в этом кошмаре, который творится в Испании, мне нужно найти иголку в стоге сена — Дона Казанова. Под каким именем он здесь? И здесь ли он? И на какой стороне? В отношении стороны, то тут у меня особых сомнений нет. Он либерал, а все либералы поддерживают любое революционное движение, если оно направлено против правительства. Пусть это правительство хорошее. Работает в интересах всех. Обеспечило самые широкие свободы всем без исключениям гражданам. И даже если ими будет построен город Солнца, то либерал не будет либерал, если он не будет выступать против порядков в этом городе и не выступит против правительства. Он поддержит любых вандалов, стремящихся к власти и разрушению города Солнца, а потом будет плакаться, что его эти вандалы не только обижают, но и вешают, а счёт за верёвку приносят его семье.

Второй вопрос, под каким именем он здесь? И он уже не пацан, ему где-то под сорок лет. В командирах, наверное, ходит, и искать его нужно так, чтобы заинтересованность в нём никому не бросилась в глаза.

Три месяца я перебирал все списки известных мне частей. Всех русских, в том числе и эмигрантов, сражавшихся в интернациональных бригадах. Нигде нет. Представляю, как Станислав рвёт и мечет. И как рвут и мечут его. Кто-то, как мне кажется, уже сподобился доложить наверх, что дело у них на мази, а в конюшне и конь не валялся.

Хозяин кричит — давай результат, прораб кричит — давай результат, бригадир кричит — давай результат, а бедный каменщик стоит с мастерком, а него ни кирпича, ни цемента, одна бумажка с рисунком великолепного дворца, который должен быть возведён.

— Ах, ты сволочь, — кричат все втроём, — где дворец и даже рот не открывай по тому вопросу, что нет цемента и кирпичей, ты нам скажи — где дворец? Нам плевать на твои трудности, но чтобы к утру було.

Три раза в неделю радист советнической миссии отбивал шифровку с цифрами — 777 121 314. Результата нет.

Глава 10

28 октября 1936 я был в городе Вальдеморо в штабе 1-й стрелковой бригады генерала Энрико Листера. Франкисты активно наступали в направлении Мадрида. Город Вальдеморо был одним из важных рубежей, на котором нужно останавливать контрреволюцию.

— Товарищ Мирон, — сказал мне Листер, — помоги нам провести разведку и взять языка. Мы совершенно ничего не знаем о противнике. Передовые наблюдатели докладывают о количестве солдат в окопах, а сколько у них в резерве, какие силы противостоят нам, вот это самое главное. Я как слепой крот в своей норе, помоги нам. Испанский народ тебя не забудет.

— Хорошо, сделаем, — сказал я.

В сопровождении офицера штаба и переводчика мы прибыли в левофланговый батальон на окраине города. Вероятно, так же выглядели лагеря и позиции войск во время наполеоновских войн. Маркитантки и их дети шныряли по позициям, продавая солдатами продовольствие, вино, сигареты. Где-то проводился митинг о том, нужно или не нужно идти в атаку, если поступит приказ коммунистического командования.

— Анархисты, — шепнул мне представитель штаба.

Командир батальона, направленец коммунистической партии, писал политдонесение в ЦК и предлагал применить силу в отношении анархистов, которые подрывают боевой дух сражающихся войск.

— Доложите, где у вас противник и что он замышляет, — попросил я.

Командир батальона неопределённо махнул рукой в западном направлении и сказал, что у противника, слава Богу, нет анархистов, которые митингуют по любому поводу и в любой момент готовы оставить позиции.

Да, у генерала Франко особо не забалуешь. У него все, кто под ружьём, составляют регулярную армию со всеми атрибутами военного управления. Не умеешь — научим, не хочешь — заставим. Откажешься — расстреляем или посадим. А пока на строевой плац разминать ноги и заниматься сколачиванием подразделения как боевой единицы.

А нам сейчас нужно идти к анархистам и посылать их в разведку. Приходилось мне в гражданскую сталкиваться с анархистами. От безграничного героизма и до полнейшей безвольности граждане собираются там. У них и флаг-то черно-красный из двух треугольников. Сверху красный треугольник, снизу — чёрный. Власть признают только ту, которая образовалась в результате гражданской активности масс, то есть гражданского общества, которое выбирает себе лидеров для решения каких-то задач.

— Компаньерос, — взлетел я на импровизированную трибуну, — кто хочет совершить беспримерный подвиг на славу горячо любимой Испании?

И сразу воцарилась тишина. Подвиг хотели совершить все, да только стеснялись сказать об этом.

— Где ваша общественная самоуправляемость, если вы из своей среды не можете выдвинуть героев, — продолжал наседать я, — неужели вы не можете показать пример остальным, как нужно воевать? Люди, которым не нужны командиры, выдвигают свои кандидатуры, а если нет желающих, то выдвигают самых достойных.

Главное ошарашить людей, поставить их в такие условия, когда невыполнение просьбы ставит их в положение трусов и политических деятелей, не способных ни к какой активной деятельности.

Это выступление перед анархистами мне, конечно, наши товарищи припомнят, ещё приплетут батьку Махно с крестьянскими армиями. Сам пойду с группой. Так или иначе, отзовут меня за передаваемые девять цифр и скормят червям где-нибудь в лагере на Колыме и Станислав не поможет. Да и помогать не будет, чтобы не усугубить своё и моё положение.

— Я выдвигаю сам себя, — крикнул я. — Кто ещё выдвигает себя или кто выдвинет самых храбрых?

Выдвинули четырёх человек. Со мной получается пять человек. Достаточная разведгруппа. Повёл на позиции. Объект — кто-то, кто будет проходить между позициями и передовым охранением. А проходить будет либо сержант, либо офицер для проверки боевого охранения. Мы будем тревожить одиночной стрельбой пулемётную точку боевого охранения. Те будут постреливать. Эта активность привлечёт внимание командиров, пошлют кого-то из офицеров разбираться, а мы тут как тут, берём его и волоком к себе. Всё просто как сама жизнь.

Повёл группу в тыл, позанимались захватом военнопленного, связыванием его и транспортировкой на себе. Помучались, но тяжело в ученье, легко в бою.

— Кто боится идти на дело, — спрашиваю я.

Все молчат. Кто же признается в том, что боится?

— Кто будет вести беспокоящий огонь, — спрашиваю комбата.

— Есть у меня один снайпер, француз, — сказал командир, — придумал насадку из фосфора на мушку и на прицельную планку для стрельбы ночью, как только кто-то стрельнёт, он винтовку туда наводит, ждёт следующего выстрела и стреляет сам. Всегда попадает.

— Откуда ты знаешь, что попадает, — спросил я.

— Если после выстрела орут благим матом, то, значит, попал в кого-нибудь, — ухмыльнулся командир.

— Давай его сюда, — сказал я.

На командный пункт прибыл боец во французском стальном шлеме, в серой шинельке, слегка побритый с какой-то винтовкой на плече. Можно сказать, что в годах.

— Что это за винтовка, — спросил я по-французски.

— Ли-Энфильд, мсье, — ответил боец.

— Чем же она лучше других? Винтовка Маузера намного удобнее, — поинтересовался я.

— Эта стреляет почти на три километра, — ответил боец.

— Молодец, — сказал я, — как твоё имя?

— Зовите меня просто, Дон, — улыбнулся солдат.

— Это ваш дворянский титул, — не понял я.

— Нет, это имя, — сказал снайпер.

Глава 11

— Неужели это он? Чёрт меня дёрнул идти в разведку? Я мог бы и не ходить. Моё дело — научить людей и помочь в организации, а не самому воевать. Но наши лётчики воюют. И танкисты воюют, — успокаивал я себя. — И меня сегодня Бог будет хранить.

— Ты русский, — спросил я по-русски.

Боец на какое-то мгновение замер, потом ответил по-русски:

— Да, я русский, а вам какое до этого дело?

— Дон, дождись меня из разведки, дело на сто тысяч, — попросил я его. — Хорошо?

— Ладно, — вздохнул он, — дождусь.

Всё было так, как перед отъездом в отпуск. Уже собраны вещи. Куплены билеты, заказано такси и вдруг возникает оперативная необходимость, требующая твоего присутствия на рабочем месте от силы три часа. Люди военные, служившие в строевых частях, это понимают и хорошо представляют. Как всегда, три часа растягиваются на четыре, идёт спешка, опоздание накладывается на опоздание, самолёт улетает без тебя, тебе выплачивают неполную стоимость билета. Те, кто вызвал тебя на работу, умывают руки, а покажи приказ, что мы тебя вызывали на работу? А? Нет приказа и нет компенсации. Одним словом, весь отпуск насмарку, состояние истерическое. Поэтому и выполняется золотое военное правило: через час после получения отпускного билета вы должны быть в ста километрах от места расположения части и прибывать из отпуска за час до установленного срока.

Так и у меня. Я наполовину выполнил задание. Нашёл человека. Правду сказать, это он сам нашёлся. Нужно проводить завершающее мероприятие, а тут ночной поиск. Не ходить нельзя, трусость в окопах не прощают. Хотя и не первый выход к вражеским окопам, но предательская жилка на бедре левой ноги отчаянно дёргается. Мне кажется, что, несмотря на мой спокойный вид, все видят эту дёргающуюся жилку и понимающе опускают глаза. Успокойся. Никто эту жилку не видит, кроме тебя самого. Прижми её рукой или прикажи ей не дёргаться. Что на роду написано, то и случится. А если что-то и случится, то и спрашивать будет не с кого. Эта мысль меня успокоила совершенно и где-то около полуночи мы поползли к окопам боевого охранения фалангистов.

Расстояние между окопами метров триста. Охранение выставляется метров на сто вперёд, чтобы услышать передвижение противника и в случае чего завязать бой, предупредив отдыхающие части.

Ползти нам метров двести пятьдесят. Неискушённому человеку, который двухсотметровку видел только на соревнованиях легкоатлетов, расстояние покажется небольшим. Оно и нам днём казалось совершенно небольшим, но ночью, когда слышен каждый звук, когда не светит луна, это расстояние становится огромным. Мы ползли минут сорок до того места, где можно схватить человека, проходящего от окопов к боевому охранению и обратно. Только мы заняли позицию, как одного из наших стало тошнить. Оно и понятно, от страха и не то бывает.

Примерно около часа ночи с нашей стороны раздался выстрел. Мы слышали, как в районе боевого охранения звякнула о камень пуля. В окопчике кто-то зашевелился. Слышны голоса двух человек:

— А ну, стрельни туда.

— Ты что, командир голову открутит, если мы обнаружим себя.

— Стреляй, тебе говорят. Хуже будет, если мы прошляпим наступление. Говорят, на этом участке появились русские, они вообще воюют без правил. С вечера напьются граппы и шастают вдоль окопов по ночам.

— Ладно, сейчас дождусь вспышку выстрела и пальну по ней.

С нашей стороны раздался ещё один выстрел. Дон не частит. Всё делает степенно. В ответ на его выстрел из окопчика раздалась пулемётная очередь. Ответного выстрела мы не слышали, но в окопчике кто-то завизжал.

— Чего кричишь? Живой и слава Деве Марии. На, перевяжи руку и иди к командиру, доложи, что на той стороне что-то подозрительное.

Тень выскочила из окопчика и, пригибаясь, полуприседом двинулась к своим окопам. Похоже, что наш план начал действовать.

Минут через пятнадцать появился офицер. Шёл во весь рост, помахивая стеком. На фоне неба нам он был виден неплохо, мы же сливались с землёй. Я как привидение встал перед ним и с размаху дал ему в челюсть. Он начал падать, и был подхвачен моими помощниками, которые связали ему руки и воткнули в рот кляп. Мы подхватили его на руки как бревно и во весь опор помчались к нашим окопам. Начавший стрелять по нам пулемёт как-то быстро захлебнулся. Мы упали на землю и последние пятьдесят метров ползли, вытягивая на себе офицера.

Ночной поиск был удачным. Офицера увели на допрос. Командир батальона пригласил разведчиков в землянку, где для них было приготовлено угощение. Два часа и всё готово. Потерь не было, за исключением шальной пули, тюкнувшей меня в правую руку, чего я в горячке отхода и не заметил. Меня перевязали, и я ещё выпил испанской водки — граппы, виноградной водки, более похожей на чачу, чем на то название, которым она называется.

У командира батальона я взял себе в проводники нашего ночного снайпера — Дона, а переводчика отправил в группу наших советников сказать, что я буду несколько позже. Командир батальона мне шепнул, что перевес сил у фалангистов большой и вряд ли нам удастся удержать город.

Глава 12

Поздний рассвет застал нас на узких улочках городка Вальдеморо. Открывались окна, слышались голоса женщин, приветствовавших друг друга из соседних домов, пахло дымом, что-то где-то жарилось. Зеленщик на своей тележке тащил на продажу плоды своего труда.

При нашей попытке узнать, где находится гостиница, словоохотливая женщина быстро выяснила у своих подруг, где находится хорошая гостиница и скоро вся улица знала о том, что русский компаньеро ранен в руку и что они остановятся в гостинице у Рикардо Гомеса.

Гостиница Рикардо Гомеса была маленькой. Её смело можно было назвать корчмой, где останавливались приезжающие в город торговцы и, изредка, гранды из дальних провинций, спеша в Мадрид на заседания кортесов.

Номер был двухместный, рассчитанный на семью. Как-то так было принято, что мужчины останавливались в одноместных номерах. Двое мужчин в одном номере было явлением аморальным, но в военное время раненный должен иметь сопровождение и сопровождающий должен быть рядом.

Я сразу заплатил за трое суток проживания, не обратив внимания на удивлённый взгляд Дона. Я попросил хозяина принести нам выпить чего-нибудь покрепче и хорошо закусить, добавив к оплате аванс на питание.

Поднявшись по деревянной лестнице на второй этаж, мы прошли в угловую комнату с окнами во двор. В углу стоял рукомойник, висело чистенькое полотенце. Я разулся, снял рубашку и пошёл умываться. Очень неудобно, когда правая рука потеряла подвижность.

Я приводил себя в порядок и напряжённо думал, с чего начать разговор, поймёт ли меня Дон, не пошлёт ли он меня в пешеходную прогулку с эротическим уклоном, узнав, кто я такой на самом деле?

Когда всё заранее планируешь, проговариваешь, готовишься, то всегда получается так, как у ковбоя на зелёной лошади. Рассказывать не буду, спросите у знающих людей, они вам расскажут, для чего ковбой покрасил лошадь в зелёный цвет.

Я решил положиться на случай, на авось, как в той песне, которую недавно слышал в компании:

Чемодан мой от водки ломится,

Предложил я как полагается,

Может, выпьем мы, познакомимся,

Поглядим, кто быстрее сломается?

Он спросил, — вам куда? До Вологды!

Ну, до Вологды — это полбеды… [1]

А тут и хозяин пришёл с угощением. Снова граппа в непочатой бутылке, стаканы, сковорода с яичницей, нарезанная ветчина, ржаной хлеб, разная зелень и четыре больших персика. Вероятно, хозяину уже приходилось иметь дело с военными, поэтому и закуска была соответствующая.

Я разлил граппу по стаканам.

— Со свиданием и боевым крещением, — сказал я и чокнулся со стаканом Дона.

— Со свиданьецем, — сказал Дон и выпил водку, закусывая ее ветчиной. Ветчина тоже неплохо, лучше бы хороший кусок солёного сала, но мы же не у нас дома.

Я налил ещё по полстакана.

— Как говорится, между первой и второй перерывчик небольшой, — предложил я и мы сдвинули стаканы.

— Только перед третьей, — сказал Дон, — перерыв будет намного дольше, и то неизвестно, будет ли эта третья.

— Согласен, — сказал я. Вот оно и наступило начало разговора. — Я полковник Миронов и здесь нахожусь специально, чтобы найти вас. У нас есть дело, которое требует обсуждения и принятия вами решения. Вам нужно объяснять, какую организацию я представляю?

— Не нужно, — сказал Дон, — сначала ответьте мне на несколько вопросов. Первое. Где мои родители? Второе. Где полковник Борисов? Третье? Почему вы хотели убрать меня в Париже? Без ответа на эти вопросы дальнейшие разговоры бесполезны. Кстати, так, на всякий случай, у меня не только винтовка, но если я почувствую опасность, то останавливаться не буду. Вам понятны мои условия?

Я предполагал, что Дон Казанов непростая личность, но передо мной сидел человек, много повидавший на своём веку, потерявший родителей, друзей, повоевавший и который сразу поймёт, что я лгу, если я стану врать про родителей, про его друга полковника, про то, почему погибла его любимая женщина. Ведь всех убила советская власть. Партия большевиков, развязавшая террор против всех, несогласных с ней. Карающий меч партии — органы ВЧК-НКВД. Поймёт ли он то, что я хочу ему сказать? Я совершенно не представляю, как бы я поступил на его месте, но моими чувствами руководствовалась бы ненависть, а не понимание того, что я призываюсь для каких-то высоких целей. Скажу прямо, будет справедливо, если он разрядит в меня свой пистолет со словами:

— За моих родителей! За Марию! За полковника Борисова!

И сразу станет преступником. Пройдут десятки лет, и никто не скажет тем, кто уже лежит в земле, что они преступники, что их тела нужно вырыть из земли и выбросить на свалку. Все будут делать вид, что ничего страшного и не произошло, просто, когда рубят лес, то летят щепки. А лес рубили правильно, если бы не репрессии, то и социализм бы не построили. Всё останется так, как оно и было и не видать нам светлого будущего как своих ушей, потому у нас у всех будут уши партии большевиков и заветы пролетарского писателя товарища Максима Горького — кто не с нами, тот против нас. Как будто мы прокляты кем-то и не придёт к нам волшебный принц, чтобы снять это заклятие.

Глава 13

— Давай, Дон Николаевич, помянем твоих родителей, — сказал я и налил в стаканы водку.

Дон, не чокаясь, выпил водку и сказал:

— Рассказывай всё, как было.

Мы разговаривали один на один. Никто не конспектировал сказанное и не записывал на магнитофон. Тогдашние магнитофоны были огромны и тарахтели как грузовые машины. Правду так правду. Слушай Дон. Буду говорить так, как сам думаю.

— Соседи написали на твоего отца донос, что он отправил своего сына, служившего в Петербурге у самого царя, в Белую Гвардию и вообще ненавидит Советскую власть, — начал рассказывать я. — При обыске нашли наган, принадлежавший одному сотруднику ВЧК, местонахождение которого не установлено и удостоверение особоуполномоченного ВЧК на твое имя за подписью Дзержинского. Посчитали это искусной подделкой. Твоя мать умерла от сердечного приступа на следующий день после ареста твоего отца. На втором допросе при применении мер физического и психологического воздействия твой отец умер от разрыва сердца.

— Неужели мой отец был настолько враждебен Советской власти, что его нужно было бить на допросе, — спросил Казанов.

— Это всё кампанейщина, — сказал я, — повальное стремление найти врага во всех людях. Разнарядки по поиску врагов. Выполнение пятилеток по их разоблачению в четыре года. Официальное разрешение пыток для выявления враждебных замыслов. Следователей, не сумевших добиться признания, самих арестовывали как врагов народа. Ордена и деньги за доносы. Решение всех проблем доносами. А всё началось с того, что нужно было на кого-то списывать неудачи социалистического строительства. Планы пятилеток в четыре начали дезорганизовывать производство. Нашли врагов народа и оппортунистов. Как свисток в паровозе. Народ был сильно недоволен. Были крестьянские восстания, которые жестоко подавили. Да и восставшие действовали не лучше бандитов из шаек батьки Махно. Все были по локоть в крови. А тут нашли тех, кто во всём этом виноват. Как маленьким детям. Ушиблось дитя о шкаф. Кто виноват? Кыся виновата. Ух, она какая кыся. Вот мы её сейчас эту кысю накажем. А потом удивляемся, почему ребёнок, став постарше, мучает кошек. А потом, став ещё старше, мучает людей.

— Это всё слова оправдания, — не согласился со мной Дон, — нужно протестовать против такой жизни.

— Думаешь, не протестовали, — возразил я, — ещё как протестовали. По всей стране проводились партийные и народные дискуссии по поводу будущего нашей страны. Высказывалось много дельных предложений, которые нужно было использовать, но все дискуссии закончились репрессиями. Где сейчас все протестанты? Там же, как и в Париже во время Варфоломеевской ночи. Только там резали ночью, а у нас режут среди бела дня, в судебных заседаниях, а рядом с судом демонстрация рабочих и студентов с лозунгами и плакатами, призывающими к вынесению смертных приговоров врагам, собрания на заводах, в университетах и везде резолюции — расстрелять. Как тут остановиться во время вседозволенности?

— При царе такого не было, — пробурчал мой собеседник.

— Как это не было, а Кровавое воскресенье 1905 года — подлил я масла в огонь.

— Но это же не царь лично, — Дон попытался защитить царя.

— Нет уж, давай будем объективны, — я стал переводить наш разговор в другую плоскость, — не мною сказано: Мы, Божьей милостью Царь и Самодержец всея Руси. Раз уж ты самодержец, то кроме тебя некому нести ответственность за все эти деяния. Почему мирная демонстрация была разогнана? Почему она не была использована для укрепления самодержавия, а послужила поводом для вооружённого восстания?

— Это всё враги царские делали, — ответил Казанов.

— Вот видишь, мы и до врагов Отечества дошли, — сказал я, — следовательно, это категория объективная и Россия постоянно прибегает к поиску врагов, чтобы решить возникающие внутренние проблемы. И даже не спорь со мной, — остановил я его возражение, — история как записала Николая кровавым, так он и останется кровавым и никакие переписывания истории тут не помогут. Возьми Ивана Грозного. Что бы хорошее он ни сделал, а всё равно в истории остаётся кровавым тираном. И ближайший его сподвижник Малюта Скуратов стал притчей во языцех. Всех палачей называют Малютами Скуратовыми. Наших Скуратовых и Грозных история запишет в свои скрижали такими, какие они есть. И никакие адвокаты их не обелят. Я в это верю. И это судьба наша. В России всегда цари были. Тем более при демократическом централизме без царя не обойтись. Демократический централизм это научное определение круговой поруки. Все были связаны. И боярские думы, и народ. А народ всегда приветствует, когда царь бояр на плаху ведёт. Всех протестантов во враги записывают. Вот, скажи мне, что плохого Андрей Курбский сделал для России? Ничего плохого не сделал. Просто уехал в Ливонию от неминуемой смерти от руки друга своего и царя Ивана. Человек спас свою жизнь, а его записали в предатели России? И мы тоже можем уехать за границу, и нас тоже история запишет в предатели. Вот я за границей защищаю интересы моей родины, и ты тоже помогал своей родине по мере сил…

— Пока эта родина не захотела убить меня, а убила мою любимую женщину, — со злобой сказал Казанов.

— Это не родина, это Малюты Скуратовы, они никогда не были понятием Родины, они были позором для неё, — я защищался как мог, — не Малюта Скуратов, не Иван Грозный, а Афанасии Никитины, Суворовы, Кутузовы, Ушаковы, Нахимовы несли славу России. Даже те, кто вынужденно живёт сейчас за границей, ждут того времени, когда им снова будет можно приехать в Россию, поклониться родной земле, да и просто быть похороненным на родине. И я верю, что такое время придёт. Всё будет возвращаться на круги своя. Коммунистическая власть не продержится долго. Одно-два поколения и у людей будут совершенно другие интересы и другие ценности, и то, что сейчас кажется важным, окажется второстепенным. Поэтому я и нашёл тебя, чтобы и ты не был вдали от родины, чтобы ты помог ей. Нам нужна твоя помощь, и мы не хотим стеснять тебя никакими узами.

— Давай ещё выпьем, — предложил Дон.

— Давай, — согласился я.

Сдвинув стаканы, мы выпили без всякого тоста. И так было ясно, кто и за что пьёт.

Глава 14

— Хитрый ты мужик, — ухмыльнулся Дон, закусывая граппу. Нет в граппе той горечи, которая отличает русскую водку от всех других водок. Только у нас есть выражение — пить горькую, — говоришь складно, послушаешь и уши можно развесить, а ведь ты представитель той коммуно-жидовской власти, что загубила самых дорогих для меня людей и разрушила в России всё, что было построено, и ты предлагаешь мне служить этой власти?

— Я не власти прошу служить, а России, — достаточно резко ответил я. — И чего ты снова взялся за еврейский вопрос? Да, Маркс еврей, но он свой марксизм писал не для России. Маркс вообще ненавидел Россию и не хотел иметь с ней никаких дел. Это русские дворяне притащили в Россию марксизм, потому что Запад отверг его после французских революций. Испокон повелось, что в Россию тянут все самое плохое, пока русские разберутся, что и к чему, барыш-то уже осядет в карманах. Второе. Крепостническая Россия никак не могла дать полное равенство людям. Да, большевики дали полное равенство всем. В том числе и евреям, которые были изгоями везде. Это что, плохо? Это нормально. Российские евреи ничем не запятнали себя перед своей Родиной. Крестились, чтобы достичь чего-то, но свою веру никогда не забывали. Ведь и сейчас в большевистскую партию по большому счёту вступают потому, что без членства в партии невозможно стать кем-то. Третье. Еврейский народ уже делал свой исторический выбор между Иисусом Христом и разбойником Варравой. И сделал не тот выбор, а, может, и именно тот. И сейчас ему представился второй шанс поменять историю — сделать выбор из огромного числа благообразных политических деятелей, среди которых скрывались и Иисус Христос и кровавый разбойник Варрава. И они снова выбрали Варраву — Ленина. Не в том их вина, что им предстоит сделать выбор, а в том, что этот выбор предопределён и что бы они ни сделали, они каждый раз будут выбирать Варраву. Но это не повод для гонений на этот народ. Ты же современный человек, ты против рабства и расовой сегрегации, почему же ты отказываешь людям в тех правах, которые ему даны по факту своего рождения — быть свободными?

Дон молчал. Затем взял бутылку, побулькал, граппы оставалось немного на дне. Вышел из номера. Вернулся минут через пять. Сел за стол, вытянул ноги, прикрыл глаза. Минуты три так посидел, затем сел нормально и сказал:

— Дай закурить.

Мы курили молча. Я сказал почти всё. Моё предложение было достаточно ясно. Оставались детали. Решение было за Доном. В это время пришёл хозяин с новой бутылкой граппы и новым блюдом закусок.

— Сеньорам не понравились персики? — удивлённо спросил он.

— Грасия, сеньор, — сказал я, — персики великолепны, нам просто жаль портить своими зубами такую красоту.

— Всё понял, сеньоры, — сказал хозяин и улыбнулся. Затем он достал из кармана огромный складной кастильский нож и аккуратно разрезал персики на четыре части. — Бон апети, сеньоры.

Я налил в стаканы. Мы выпили. Персики были великолепны, их сладковато-вяжущий вкус делал выпитую граппу приятной. Нет, водку нужно закусывать только солидной закуской, а не яблочком или персиком, так можно быстро слететь с катушек.

Молчание наше затягивалось. Оно и понятно, нужно многое обдумать. Если в пьесе есть пауза, то она должна быть не маленькая. Это должна быть огромная пауза, которая подчёркивает важность момента и решения, принятого по нему.

Мы налили ещё и выпили. Снова закурили. Не курите, граждане, во время потребления спиртного, быстро развозит, да и приятного потом мало. Хотя, это мнение некурящих, а что они понимают во вкусе сигареты после рюмочки?

— Я не отказываюсь помогать своей родине, — сказал после долгого молчания Дон, — но только родине, а не вашим карательным органам. Хотя, трудно их разделить. Каждому народу достаётся то правительство, которое они заслуживают. И мне приходится идти на сотрудничество с вами, чтобы быть полезным родине и, получается, быть полезным вам. Никак не получается вас отделить от моей России. Но я отделю. Пусть это будет высокопарно, но пепел моих родителей, Марии и моего друга всегда будет стучать в моём сердце, напоминая мне о том, с кем я имею дело. Можете записать в своём донесении, что я не скрываю ненависти к органам безопасности за смерть моих родителей. Второе. Никто не имеет права требовать от меня возвращения в Россию. Я сам вернусь, когда посчитаю это возможным для себя. Я не буду совершать террористические акты, сопряжённые с опасностью ни в чем не повинным людям. Мои условия для вас, конечно, неприемлемы. Но других не будет. Если хотите, то лет через двадцать, если будем живы, снова встретимся здесь и обговорим этот же вопрос.

— Зачем ждать столько времени, — сказал я, — продолжим разговор сейчас. У меня есть полномочия принять любые ваши условия. И я их принимаю. Сейчас обговорим то, какую помощь вы можете оказать нашей родине. Во все времена. Пока существует Россия и будет существовать, она будет бельмом на глазу тех, кто стремится к мировому господству. Она стоит на пути мирового империализма и национал социализма.

— Давай без большой политики, — сказал Казанов, — ты забываешь о том, что лозунг коммунистов «пролетарии всех стран, соединяйтесь» это более изощрённое стремление к мировому господству, чем у тех, о ком ты только что говорил.

— Ладно, давай к делу, — согласился я. — Ты не будешь возражать, если я скажу, что в Испании схлестнулись Советский Союз и Германия?

— Ты забыл про Италию, — напомнил Дон.

— Да, и ещё Италия, первое фашистское государство в мире, — уточнил я. — Фашизм и социализм показали свою непримиримость, хотя и у фашистов в названии есть и социализм, и рабочий класс. Всё одинаково, только цели разные. Национализм — вот самое опасное течение нашего века, да и будущих веков тоже. Под знаменем социализма будут совершаться самые большие преступления. Партии и их лидеры приходят и уходят, а национализм остаётся. Национализм рядится и в фашистскую форму, и в вышитые сорочки, и в чалмы…

— На кого это ты намекаешь? — спросил Дон.

— А ты не догадываешься? — усмехнулся я. — Национализм будет развязывать самые кровопролитные войны, и будет преследовать людей по национальному признаку. Самым опасным будет мелкотравчатый национализм, который пока обуздан во многих странах, но стоит ослабить вожжи и он вырвется наружу, как содержимое туалетов в тёплую погоду, если туда бросить немного дрожжей.

— Ну, и примерчики ты приводишь за столом, — возмутился Дон.

— Это я для того, чтобы было понятнее, — сказал я, — и во всём будут винить Россию. Скоро будет большая война и снова против России. Пока доподлинно неизвестно, кто первым начнёт её, с кем нам нужно дружить и от кого обороняться. Нам нужен такой человек, который был бы в курсе всего и информировал нас о грозящих опасностях. Вот самая главная задача, для чего мы искали тебя.

Глава 15

— У тебя, наверное, припасены для меня шапка-невидимка и сапоги-скороходы, чтобы я это всё мог сделать, — рассмеялся Дон.

— Сапоги не сапоги, но вот послушай, что мне удалось раскопать о твоём происхождении, — сказал я. — Дело находится, конечно, в Москве, но я всё помню наизусть. Твой прадед приехал в Россию из Германии. Из Саксонии. И быстро обрусел, русифицировав фамилии своих детей. Ничего не вижу в этом плохого. Немцы в нашей истории сыграли немалую роль и больше степени положительную.

— Интересно, — оживился Казанов, — какая же была фамилия у моих предков?

— Фон Казен, — сказал я.

— Барон? — спросил Дон.

— Нет, просто дворянин фон Казен, — рассказывал я, — владелец поместья Казен. Как мы выяснили, к своему титулу он мог добавлять и название Либенхалле. Дворец любви. Полностью титул звучит — фон Казен унд Либенхалле.

— А мои родители ничего не говорили мне, что мы из немцев, — признался мой собеседник.

— Ничего страшного, они были настоящими русскими людьми и тебя воспитывали в том же духе, — сказал я, — теперь тебе предстоит вспомнить о своих родственниках, которые здравствуют в своём родовом поместье и, если ты не будешь качать права на наследство и просить денег, то будешь для них желанным родственником.

— Спросят меня, а где ж ты, парень, был так долго и только сейчас вспомнил о своих корнях, — спросил Дон.

— А вот тут и соедини идеологию с немецким практицизмом, — давал я наставления, — скажи, что не хотел доставлять неудобства своим родственником, а сейчас приехал служить рейху и фатерланду и ещё постараешься помочь им по мере возможностей. Да они тебя на руках носить будут. Кстати, как у тебя с финансами?

— С финансами пока нормально, — ответил Дон, — так кем же я должен стать, чтобы быть в курсе всего?

— Попробуй проанализировать, — предложил я, — кто держит руку на пульсе всех событий в стране и в мире?

— Хочешь сказать, что мне лучше всего податься в разведку или в контрразведку, — вопросом на вопрос ответил Казанов.

— Это был бы лучший вариант, — сказал я, — в кипящем котле все равно где ты, с краю или в центре. Но лучше быть в центре, чтобы была возможность взять всё самое лучшее. Ты человек чистый, ничем не замаран и с опытом оперативной работы в дореволюционное время. Кавалер императорского ордена Франца-Иосифа. Орден-то не потерял? Знаток почти всех европейских языков. Такому человеку цены нет. В Германии много прибалтийских немцев и выходцев из России, которые успели занять достаточно важные посты. Постарайся вступить в НСДАП — национал-социалистическую рабочую партию Германии — стань функционером в эмигрантской ячейке и держи курс на партийные органы безопасности. НСДАП — это есть германское государство. Как коммунисты заполонили всю Россию, и никто не может занять ключевой пост, не будучи коммунистом, так и в Германии — никто не может занять ключевой пост, не будучи наци. Мы не будем вмешиваться в твою деятельность, хотя постараемся держать тебя в поле своего зрения, чтобы помочь в случае необходимости. Связь с тобой буду держать только я. Никаких паролей. Честно говоря, я тобой страхуюсь от возможных репрессий дома. Необходимые инструкции будешь получать по обыкновенному радио. Раз в неделю, в среду на указанной тебе частоте диктор будет передавать тебе группы цифр. Текст будет написан русскими словами, но латинскими буквами. В качестве шифровальной книги будет использован «Майн Кампф» Адольфа Гитлера самого популярного издания. В каждом сообщении первая группа цифр будет указывать номер страницы и номер абзаца. Зато «Майн Кампф» будешь знать назубок, а это в Германии очень ценится. Ещё один важный вопрос — внедрение прямо отсюда. Ты намеревался перейти к фалангистам, но тебя задержали и мобилизовали на окопные работы. Ты отсиживался в гостинице и просишь отвести тебя к твоим землякам. Говори только по-немецки, называйся новым именем. О себе ничего не придумывай, рассказывай всё, как есть. Орден нацепи. У республиканцев дела хреновые. Бригада Листера через день-два отойдёт дальше к Мадриду. Сразу иди к офицерам. Вот тебе ещё деньги. Я ухожу. Винтовку беру с собой. Не хватало ещё, чтобы тебя повесили как самого дерзкого ночного снайпера.

— А если придётся стрелять в своих? — спросил Дон.

— Сначала определись, кто для тебя свои, — сказал я, — потом и решишь. Но кровью тебя будут вязать обязательно, если попадёшь в их органы безопасности. Как выйти в такой ситуации, не знаю, не подскажу, но многие сотрудники горят именно на этом. А тебе гореть на этом никак нельзя, придётся выполнять то, что прикажут. Тебе одному германскую машину не остановить, а вот то, что ты есть в этой машине, добавляет нам больше уверенности в том, что мы эту машину вместе и можем остановить. Ну, ни пуха!

— К черту, — сказал Дон, и мы расстались.

Я шёл с тяжёлой винтовкой на плече. Неприятно ныла раненная рука. Хмель, похоже, начинал своё действие. В расположение группы советников я пришёл навеселе. Поставил винтовку в угол и приказал радисту передать в Центр 777 020 333 — задание выполнено успешно.

Глава 16

Миронов ушёл, и я остался один. Чувство напряжения, которое копилось во мне в последнее время, начало выходить в виде озноба. Меня стало трясти. Я выпил ещё граппы, закусил, закурил и вдруг из моих глаз полились слезы.

Только сейчас я осознал смерть моих родителей. Я думал, что они вечные и с ними ничего не может случиться. А я сидел и пил водку с одним из тех, кто убил моих родителей и ещё о чем-то с ними договаривался с ними. Боже, какая же я сволочь? Я достал из кармана брюк «браунинг». Нет, не стреляться. Подержать в руках оружие, чтобы мысленно представить, как я буду стрелять в убийц моих родителей. Я сунул пистолет под подушку, прилёг на постель и провалился в глубокий сон.

Ко мне подошёл отец.

— Родину не выбирают, сын. Она там, где ты родился, где ты вырос, где услышал первые звуки, и первый раз сказал «папа» и «мама». Ты эти слова произнёс по-русски. Люби Россию и берегись её. Берегись новых царей и не плачь по старым царям. Счастье в Россию придёт только тогда, когда все будут равны перед законом, и когда политики и партии не будут стоять над законами.

Из-за его спины выступила мама.

— Слушай отца, сынок. Не держи зла на тех, кто принёс нам горе не видеть тебя. Их можно только жалеть, потому что они отравятся своей злостью. Помоги России стать такой, чтобы людям в ней было радостно жить…

Сколько спал, я не знаю, но, похоже, что долго. Кто-то настойчиво толкал меня в плечи и в грудь. Я открыл глаза. Надо мной стоял офицер в форме фалангистов, два солдата и хозяин гостиницы.

— Сеньор офицер, это дезертир, он пришёл два дня назад и живёт здесь, спасаясь от революционеров, — скороговоркой говорил хозяин гостиницы.

— Где ваше оружие? — спросил офицер.

— Я рабочий, мобилизован на строительные работы, — ответил я.

— Вы иностранец? — спросил офицер.

— Да, я немец и прошу передать меня представителям немецкой армии, — на плохом испанском языке попросил я.

Офицер удивлённо поднял брови.

— В Испании нет немецкой армии, но мы доставим вас в наш штаб, — сказал офицер.

Трудно сравнивать регулярную армию испанских фалангистов и иррегулярную армию республиканцев. Каждый дрался за свою правду и каждый считал именно себя правым во всём. Как в России. Прав оказался тот, у кого было больше сил. Победила правда силы или сила правды. Одним словом, прав оказывается всегда циклоп, у которого силы немеряно и всего один глаз, не различающий оттенки серого и других цветов. Для него нет правых. Для него все виноватые и все достойны лишь одного — крепкого пинка под зад. Таким циклопом в тех условиях была анархия. Демократы, революционеры, монархисты и просто непричастные стояли бы у стенки и судорожно думали, есть ли у них время перед командой «пли» договориться по спорным вопросам и дать отпор стихии бесправия и беспорядка. Хотя, вряд ли они договорятся, никто не захочет поступаться принципами.

Офицер штаба начал составлять протокол допроса. Я потребовал переводчика.

— Какого переводчика желательно сеньору? — с ухмылкой спросил офицер.

— Любого, — ответил я, — кто говорит по-немецки, по-французски, по-английски и по-русски.

— Национальность сеньора? — последовал следующий вопрос.

— Немец, — мой чёткий ответ.

— Имя и фамилия?

— Дитмар фон Казен унд Либенхалле.

— Место рождения?

— Москва, Россия.

— Место жительства?

— Париж, Франция.

— Образование?

— Высшее, Петербургский технический университет.

— Последнее место работы?

— Министерство иностранных дел Российской империи, чиновник 9-го класса по особым поручениям.

— Какими языками владеете?

— Свободно владею немецким, русским, английским, французским, на уровне бытового общения — испанским.

— Должность и воинское звание?

— Мобилизованный строительный рабочий.

— Какими наградами отмечен?

— Рыцарский знак ордена Франца-Иосифа.

— Цель приезда в Испанию?

— Борьба с мировым марксизмом.

— Участие в боях?

— Не участвовал.

— Просьбы и пожелания?

— Выехать в фатерланд.

— Спасибо, сеньор, распишитесь здесь.

— На каком языке расписаться?

— Без разницы.

И я отработанным в гимназии почерком вывел: Dietmar von Kasen und Liebenhalle.

— Поздравляю, Дитмар, — сказал я сам себе, — вот и появился первый документ с твоим упоминанием. Это как свидетельство о рождении с набором нужной информации для оценки твоей личности, перспективности и дальнейшей проверки. Сколько тебе ещё придётся заполнять таких анкет и протоколов? Готовься к тому, что их будет бессчётное количество.

Глава 17

На следующий день приехал представитель немецких наблюдателей за военными действиями в Испании. Весь такой фон-барон. С первого взгляда было видно его прибалтийское происхождение. Все прибалты чувствуют себя эдакими маленькими пупками земли. Они считают, что только они являются истинными носителями арийской расы, презирая настоящих ариев, к которым, в частности, относятся и русские, и другие славяне, включая пруссов.

— Здравствуйте, господин Казен, — поздоровался он со мной по-русски с тем акцентом, который присутствует у них в русском и в немецком языках, — я барон фон Крюгер из немецкой миссии в Испании. Я слушаю вас.

— Фон Казен, — поправил я его. Если уж ты дворянин, то дворянство своё неси с честью, не позволяй никому ронять его или унижать всяким гончарам, у которых профессия заложена в их родовой фамилии, — я хотел послужить фатерланду на полях сражений с коммунизмом.

— А почему бы вам сразу не поехать в Германию и поступить там на службу? — спросил барон.

— Господин барон, что бы вы сказали немцу, который всё трудное время пересидел во Франции, а потом приехал и сказал — вот он я, любите меня, давайте мне должность и положение, потому что я немец? Вы бы первый спросили меня — а какие у вас заслуги перед Германией? Никаких. Вот, идите и заслужите себе уважительное отношение со стороны остальных немцев, — ответил я Крюгеру.

— Резонно, — сказал барон, — вы пока будете находиться под стражей. Я вас попрошу сделать подробное жизнеописание, чтобы мы могли оценить вас и найти достойное применение вашим способностям и знаниям. И не забудьте описать тот подвиг, за который вы удостоены ордена Франца-Иосифа.

— Проверка началась, — подумал я, — мне не нужно придумывать липовую легенду, моя легенда моя жизнь. Меня никто не торопит. Пустое славословие я отброшу, напишу так, чтобы компетентным органам было легче отбирать факты, которые требуют проверки, которые легче всего будут проверены и интерес к моей персоне подтвердит, что полковник Миронов своё задание выполнил, а я приступил к выполнению своего постоянного задания.

Я писал почти два дня, отрываясь только для приёма пищи. Я был помещён не в тюремную камеру, а в чистенькую комнату и питание было вполне даже сносным. Если кого-то интересует, что я написал в своём пояснении к истории своей жизни, то я адресую вас к моей первой книге «Комиссарша», где моя жизнь до этого момента изложена достаточно подробно.

Целую неделю я жил взаперти. Каждый день ко мне приходил Крюгер для уточнения тех или иных деталей в моём жизнеописании.

На исходе первой недели моего заключения ко мне заглянул человек с внешностью бухгалтера, роста примерно 170 см, спортивная фигура, короткая стрижка «бокс с чубчиком», маленькие, глубоко посаженные глаза, нацеленные в глаза собеседника.

— Это вы Казен? — резко и коротко спросил он.

— Фон Казен, — поправил я его.

— Для меня просто Казен или никак, — коротко сказал он.

— Хорошо, я просто Казен, — согласился я.

— А я просто Мюллер, — сказал он, — не из мельников, а из мусорщиков. Так что вы можете делать?

— Я могу делать всё, что нужно для Рейха, — сказал я.

— А если вам прикажут мыть полы и чистить сапоги офицерам? — спросил он.

— Если нужно для Рейха, то грязной работы не бывает, — так же коротко ответил я.

— И интеллигентность не возмутится? — спросил Мюллер, сверля меня своими ледяными глазками.

— Управляемая интеллигентность не взорвётся, — ответил я.

— А по мне, так нужно всех интеллигентов запереть в шахту и эту шахту взорвать, — сказал Мюллер.

— Можно сделать и так, — согласился я, — а затем вырастить новую интеллигенцию.

— Ну-ну, — сказал Мюллер и вышел.

— Кто это? — спросил я у Крюгера.

— Как кто? — удивился он. — Это сам любимчик Гиммлера и Гейдриха, бригадефюрер Гестапо-Мюллер.

— Надо же? — так же искренне удивился я.

Моё удивление, естественно, донеслось до Мюллера и явилось, как мне кажется, одним из элементов моей искренности и надёжности в плане того, что я не человек, засланный вражескими разведками.

Если бы я готовился к внедрению, то уж я бы знал, кто такой Мюллер и о его манере разыгрывать этакого простачка, усыпляя бдительность собеседника, чтобы потом нанести разящий удар. И то, что он был заядлым шахматистом и не гнушался посидеть в дежурке, сыграть партейку с дежурным офицером. Его неуверенная вначале игра всегда сбивала с толку партнёра, заставляла его расслабиться, как с неопытным игроком, и тут же соперник получал неожиданный мат. Не будь Мюллер в гестапо, его могло бы ожидать неплохое шахматное будущее.

Глава 18

После визита Мюллера моё узилище превратилось в моё жилище. Охрана исчезла. Я оказался в общежитии немецкой миссии. Кто и чем там занимался, не известно и вообще рекомендовалось никуда не совать свой нос, что надо, то мне скажут. Похоже, что меня куда-то уже определили с испытательным сроком.

Местный портной из испанцев подогнал мне серый костюм. Рубашка и туфли были впору. Шёлковый темно-синий галстук и светло-коричневая мягкая фетровая шляпа сделали меня похожим на сотрудника любого дипломатического представительства, которые продвигались к Мадриду вслед за наступающими частями генерала Франко.

Сотрудники миссии с любопытством поглядывали на меня, но никто не проявлял инициативы вступить со мной в контакт. Как я понимал, мне тоже не следовало вступать в контакт с ними, чтобы не ставить себя и их в неловкое положение.

Мне определили место в кабинете Крюгера. Первое задание — обобщить сводки с фронтов и подготовить доклад с выводами. Я сидел в кабинете и чувствовал себя пешкой на шахматной доске Мюллера. Мне предоставили свободу и доступ к документам, чтобы я быстрее проявил себя как возможный сотрудник или как возможный агент вражеской разведки. Сводки были военными, с потерями сторон, состоянием материально-технического обеспечения и прочим военными цифрами.

Для военного такие цифры много говорят. Сделай я такие же выводы, как и военный человек, то сразу бы последовал вопрос, откуда у меня такие специальные военные познания? Тут наитием и интуицией не отделаешься. Следовательно, мне нужно найти политическую составляющую, предположить дальнейший ход развития событий и пути достижения конечного результата.

Военные успехи даются фалангистам нелегко и путём больших потерь как с одной стороны, так и с другой стороны. По моим математическим подсчётам, потребуется не мене двух лет упорной борьбы, чтобы одержать победу. Кроме того, республиканцев поддерживает мировое общественное движение. Я предложил то, что не сделало руководство Белого движения — сменить политические лозунги франкистов. Землю отдать крестьянам. Созыв Учредительного собрания. Всеобщие выборы в парламент. Национальное примирение. И ещё некоторые предложения по контрпропаганде. По поводу моего доклада ничего не сказали. Зато сказали, что я могу свободно передвигаться по городу, и что мне положены деньги за работу.

Мне в городе совершенно ничего не было нужно, это ещё один из вариантов моей проверки. Всё, что мне нужно, я купил в лавке при миссии.

Зато я с Крюгером стал присутствовать на допросах военнопленных интербригадовцев в качестве переводчика. Когда при мне здоровые фалангисты били пленных, не желавших отвечать на вопросы, я тут же представлял моего отца или полковника Борисова, которых так же на Лубянке бьют чекисты. Но совершенно другие чувства у меня вызвал допрос сбитого русского лётчика.

Молодой парень лет двадцати пяти держался на допросе с честью русского офицера. Ничего не поделаешь. Стал офицером, а честь к тебе сама прилипла и ничего ты с нею сделать не можешь. Правда, партия может помочь забыть о всякой чести для борьбы с идейными врагами. На все вопросы лётчик отвечал одно по-французски — Je n?ai pas compris la question — я не понял вопроса. Я переводил вопросы на все известные языки, но в ответ слышал только одно — не понимаю вопрос. Крюгер совсем раздухарился. Достал из кармана пистолет, начал махать им перед носом лётчика и кричать по-русски, что всех русских свиней нужно расстреливать без суда и следствия…

Лётчик схватил пистолет Крюгера за ствол и повернул в сторону его указательного пальца, находящегося в спусковой скобе. Я слышал хруст выламываемого пальца, дикий крик Крюгера, выстрел в Крюгера, выстрел в меня, в одного из охранников, бросившихся на русского. Я просто спасал свою жизнь, то прыгая в сторону, то пригибаясь от выстрела, но я успел схватить русского за руку и подоспевший охранник помог мне его обезоружить. Пленного увели. Я подошёл к Крюгеру, прихрамывая от нестерпимой боли в спине и там, где спина переходит в другой орган.

Прибежавшие санитары стали разрывать на Крюгере одежду и бинтовать его. Вошедший испанский офицер сказал мне, что и я, кажется, ранен.

К этому времени, и я почувствовал сильное жжение в области лопатки и ягодицы. Пуля из пистолета сорвала кожу на лопатке и пронзила мягкие ткани, разорвав на мне пиджак и попортив брюки. Кровь лилась по моей левой ноге, вызывая головокружение и чувство тошноты.

Глава 19

В себя я пришёл в больничной палате. Рядом с надрывом храпел Крюгер. Я лежал на животе с острой болью в пояснице. Каждое движение вызывало боль, а поменять положение я не мог. На тумбочке стоял колокольчик, но и до него я не мог добраться. Кое-как я высвободил из-под себя правую руку и стал ею двигать тумбочку. Вошла дежурная медсестра, спросившая по-немецки, как я себя чувствую и не нужно ли мне что. Мне многое было нужно. В частности, повернуться на правый бок, ну, и разное там.

Через несколько дней нахождения в лазарете нас на самолёте отправили в Берлин. У Крюгера был сквозное ранение в бок, он вылечивался быстро. Я тоже шёл на поправку, испытывая некоторые неудобства при одевании и при вежливых предложениях: немен зи платц.

В Берлине нас встретили как героев. У меня сразу при сравнении нас героями в памяти щёлкнула солдатская поговорка ещё времён Первой мировой войны: ерой, а у ероя еморрой. Это я про себя. Ранение уж больно неудобное, ни себе посмотреть, ни другим показать.

Указом фюрера германской нации Адольфа Гитлера барон фон Крюгер и фон Казен унд Либенхалле награждены серебряными испанскими крестами. Крест примерно такой же, как и орден за Военные заслуги. Крест ласточкин хвост со свастикой в центральном медальоне и с перекрещёнными по центру мечами с германскими орлами на лезвиях и рукоятях мечей. По ордену сразу видно, где был военнослужащий и за какие заслуги получен крест. Мне приказом оберкоммандовермахт было присвоено звание лейтенанта, и мы оба были награждены бронзовыми знаками за ранение. Вроде бы ничего особенного не произошло, а смотри ж ты какие почести. Мне становилось многое понятно о том, почему офицеры так добросовестно исполняют свой долг. Потому что добросовестное исполнение хорошо поощряется.

Ещё через несколько дней я был вызван к бригадефюреру Мюллеру.

— Здравствуйте, дорогой Казен, — вежливо приветствовал он меня, — поздравляю вас гражданином и офицером Великой Германии, а так же с первым орденом.

— Благодарю вас, господин бригадефюрер, — отчеканил я по-военному.

— Присаживаетесь, господин Казен, — предложил Мюллер, — будет у нас разговор. Первое. Мне нравится ваша смелость. В нашем деле она нужна. Второе. Вы не виляете, что тоже важно в нашей работе, хотя и приходится проявлять гибкость. Ваш аналитический доклад мне понравился. Согласен с многими положениями его, но у нас нет стремления как можно быстрее закончить конфликт в Испании. Пусть воюют. Мы готовы воевать до последнего испанца, шутка. Испания это полигон, где мы отрабатываем новые элементы тактики, проверяем наше оружие и даём боевой опыт армейским офицерам и нашим сотрудникам. Ваш доклад приобщён к вашему делу. Третье. Мы вас достаточно хорошо проверили, но это не значит, что мы вас не будем проверять и дальше. Мюллер верит только самому себе. За вас уцепится разведка, но вы нужны мне для решения важных вопросов государственной тайной полиции Германии в заграничных вопросах. Я человек ревнивый и могу обидеться, если вы вдруг предпочтёте работать в чистой разведке. Они уважают интеллектуалов. Что вы скажете по поводу моего предложения? Я могу вам дать время на раздумья. Вот вам три минуты, как раз принесут кофе.

— Я буду рад служить с вами, господин бригадефюрер, — сказал я, встав со стула.

— Иного ответа от вас я и не ожидал, — сказал мой новый шеф, скрывая чувство торжества. Мюллер всегда сам подбирал сотрудников, которые входили в его окружение, не беря тех, кто превосходил его по уровню образования и опыта. Он всегда любил быть первым. Образование не играло сильно большой роли, потому что у Мюллера было среднее образование, как и у большинства лидеров Третьего рейха. — Вот вам бумага, пишите рапорт на моё имя с просьбой ходатайствовать перед рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером о причислении вас к государственной тайной полиции Германии. Подпись. Число. Пока решаются все вопросы, вы немного отдохнёте, долечите свои раны и поедете в центр подготовки СС, где пройдёте ускоренный офицерский курс. В отношении вас будут сделаны особые распоряжения, чтобы на тело не наносились знаки о принадлежности к СС. И ещё одно напутствие. Купите книгу нашего фюрера Адольфа Гитлера «Майн кампф» и проштудируйте её как Библию. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер, — я тоже вскинул руку в нацистском приветствии и вышел из кабинета.

Глава 20

Пять месяцев я провёл в центре СС. Изучал администрацию Германского государства, строение национал-социалистической рабочей партии, СС, «Майн Кампф», методику борьбы с врагами рейха, основы диверсионной борьбы, политические партии противостоящих стран Англии, Франции, Польши, СССР, Чехословакии, разведывательные органы этих стран, основы агентурно-оперативной работы в окружении и в условиях лагерей военнопленных и тюремных учреждений.

Через две недели после начала учёбы мне присвоили специальное звание унтерштурмфюрера СС, что соответствует пехотному лейтенанту, переодели в эсэсовскую форму и поставили на специальное довольствие. По окончании курса мне присвоили специальное звание оберштурмфюрера (оберлейтенанта) СС и на мои черные петлицы с серебряной окантовкой и тремя серебряными звёздочками по диагонали добавилась поперечная двойная полоска, вышитая серебряной нитью. Я так понимаю, что это результат моего усердного отношения к изучению программы и учёта моего возраста.

Я не обольщался тем, что всё складывается так хорошо в моём внедрении в государственную машину Германии. Это всё стечение случайностей. Нужно зарекомендовать себя хорошим специалистом, вот тогда можно и будет говорить о том, что я стал настоящим винтиком этой машины.

Ещё через несколько дней я докладывал по всей форме о своём прибытии бригадефюреру Мюллеру.

— Расскажите, господин оберштурмфюрер, что такое социализм, — устроил мне проверку шеф.

— Социализм — это учение о том, как следует заботиться об общем благе. Коммунизм — это не социализм. Марксизм — это не социализм. Марксисты украли это понятие и исказили его смысл. Я вырву социализм из рук «социалистов». Социализм — древняя арийская, германская традиция. Адольф Гитлер, — отчеканил я.

— Браво, господин Казен, — улыбнулся Мюллер, — вы далеко пойдёте, если не будете забегать вперёд своего шефа.

— Так точно, господин бригадефюрер, — отчеканил я. Чему-чему, а чёткости доклада в СС-центре уделяли особое внимание, да и мне, как представителю точных наук тоже были по душе краткие и ёмкие понятия, а не растекание по древу разновариантных мнений по одному и тому же вопросу.

— А сейчас расскажите мне об организации Национал-социалистической немецкой рабочей партии, — сказал Мюллер. — Нам нужно будет вступать в эту партию, если мы храним преданность Рейху и её фюреру.

— НСДАП, — начал я перечислять, — состоит из партийной канцелярии и личной канцелярии фюрера, тридцати трех партийных областей, подразделений партии: Гитлерюгенд, Национал-социалистический союз преподавателей высшей школы, Национал-социалистический студенческий союз, Национал-социалистический женский союз, Национал-социалистический автомобильный корпус, охранные отряды СС, штурмовые отряды СА. Присоединённые союзы и организации…

— Достаточно, дальше можно и не проверять, — сказал Мюллер, — а когда вы собираетесь подавать заявление о вступлении в партию?

— Сразу после вас, господин бригадефюрер, — ответил я.

— Резонно, — сказал начальник гестапо, — вы далеко пойдёте, если не разочаруете меня. Как давно вы не были в Москве? — неожиданно спросил он.

— С первой половины 1918 года, — ответил я.

— И вас не тянуло туда? — спросил Мюллер.

— Человека всегда тянет туда, где он родился, даже если он не принадлежит к большинству населения этой страны, — честно сказал я.

— А не хотели бы вы поехать в Москву? — последовал следующий неожиданный вопрос.

— В лапы к большевикам? — решил я уточнить суть вопроса. — Если это нужно для Рейха, то я, конечно, готов.

— А вот просто так, в гости к кому-нибудь, — Мюллер явно не был удовлетворён моим ответом.

— Знаете, господин бригадефюрер, как это говорят русские — и хочется, и колется, — сказал я, — вроде бы и хочу, а вроде бы и не хочу, потому что ранее родная для меня страна стала уже чужой. В ней сгинул в безвестность мой старший товарищ полковник Борисов, и от моих родителей нет никаких известий. Я бы хотел найти моих родителей и перевезти их в Рейх, чтобы они сами прочувствовали, во что превращается их историческая родина.

— Я вынужден сообщить неприятные для вас известия, — сказал Мюллер, — ваш отец скончался на допросе в НКВД, а следом от сердечного приступа скончалась ваша мать. Нам даже не известно, где они захоронены.

Я молчал. Моя проверка проводилась с помощью агентуры в России. Родителей моих не вернёшь, а я по заданию их убийц внедряюсь в антипод НКВД — в ГЕСТАПО — гехайм стаатс полицай — государственную тайную полицию. Поистине, неисповедимы пути Господа нашего.

— Я вас понимаю, — сказал Мюллер, — сейчас идите в отдел D3, он занимается иностранцами из враждебных государств, к начальнику отдела гауптштурмфюреру СС и криминальрату Эриху Шрёдеру. Он введёт вас в курс дела. К затронутому мною вопросу мы ещё вернёмся и, кстати, когда никого нет, можете называть меня шеф. Я старый полицейский и мне это больше нравится.

— Слушаюсь, шеф, — сказал я и вышел.

А Москва в разговоре затронута была не случайно. Только вот к чему?

Глава 21

В подотделе D3 отдела IVD IV-го управления РСХА (Главного управления имперской безопасности) «Исследование и борьба с противником — управление тайной государственной полиции» меня уже ждали. Начальник подотдела гауптштурмфюрер Эрих Шрёдер был мой ровесник и встретил меня приветливо.

— Рады приветствовать вас в нашем маленьком коллективе, — сказал он, представляя меня сотрудникам, — нас мало, но мы держим под контролем весь мир. Вам определяется направление работы Россия и США. Направления важные, находятся под личным контролем у нашего шефа, но вы справитесь. Пока ваша должность будет называться криминальинспектор. Она соответствует званию унтерштурмфюрера СС, но уверен, что скоро мы будем приветствовать нового криминалькомиссара. Ещё год назад нас всего было пятьдесят человек в центральном аппарате, а сейчас наши подразделения увеличиваются и создаются региональные подразделения. Так что работы у нас становится всё больше и больше. Пойдемте, я провожу вас по службам для постановки на все виды довольствия.

Что-то мне все это напомнило 1918 год и постановку на довольствие в ВЧК. Вероятно, спецслужбы одинаковы во всем мире.

В канцелярии управления нам дали выписки из приказа о моём назначении, выдали жетон сотрудника гестапо. Из канцелярии мы пошли взглянуть на внутреннюю тюрьму, которая была в ведении канцелярии, в хозяйственные отделы, куда мы отдали выписки. На складе я получил полицейский пистолет «вальтер». Пока мы ходили по кабинетам, в общем помещении отдела был установлен сейф и мой письменный стол, за получение которых мне пришлось расписаться в одном из журналов выдачи. Машина работала чётко и быстро.

Мне помогли снять квартиру недалеко от Принц-Альбертштрассе. Квартиру, это громко сказано. Две комнаты в четырёхкомнатной квартире, которые сдавала пожилая дама, вдова полковника Генерального штаба. Приходящая кухарка готовила мне завтрак и ужин, а обедал я в кафе неподалёку от места работы. С хозяйкой квартиры у меня установились добрые отношения, так как постояльцем я был тихим, не приводил к себе компании или женщин. Вечера проводил у себя в комнате за чтением книг по истории США и советской периодики, получаемой одним из наших негласных сотрудников в одном из загранучреждений.

Начальник подотдела постоянно опекал меня, помогая освоить должность. В принципе, я человек легко обучаемый, и вошёл в курс дела быстро. Шрёдер помогал мне с некоторыми тонкостями жизни в новом германском обществе.

— Дитмар, — говорил он мне, — постарайтесь пропускать мимо ушей ту информацию, которая будет попадаться вам в документах. То, что знаем мы, не должны знать никто. Мы копаемся, извините за выражение, в дерьме, но мы обеспечиваем безопасность нашего рейха. Вы должны знать, что наш герой, штурмовик Хорст Вессель, погибший в схватке с коммунистами был не таким уж героем, а по полицейским материалам, он сидел за мошенничество и в 1930 году он погиб в схватке с сутенёром из западного района Берлина. Соперник был на содержании компартии и помогал материально ей. Рука руку кормит. Лучше вам это знать сразу, чтобы никто сплетнями не поколебал вашу веру в чистоту помыслов национал-социалистического движения. Кстати, Хорст Вессель написал наш гимн на мотив старой морской песни.

Я «мотал на ус» эти разъяснения, понимая, что в каждой партии есть столько скелетов в шкафах, что если их открыть, то люди будут шарахаться от политиков. Как говорил покойный Александр Васильевич, любителям колбасы и политики лучше не видеть, как делается то и другое.

В один из дней на выходе из кафе я столкнулся с девушкой и нечаянно уронил партийную газету «Фёлькишер Беобахтер». Я нагнулся за газетой, и то же самое сделала девушка. Мы стукнулись головами, и стукнулись достаточно больно. С девушки слетела маленькая шляпка и с моей головы тоже слетела шляпа. Я взял девушку за руку, чтобы она не вздумала нагибаться, и поднял наши головные уборы. Девушка стояла со слезами на глазах и потирала ушибленный лоб.

— Сейчас я вас вылечу, — сказал я и подул ей на ушибленное место. Моя мама всегда так делала, когда я с разбегу налетал на стул или падал. Вероятно, и в Германии мамы так же делают своим детям, потому что девушка рассмеялась и сказала, что мама делала ей так же.

— Извините, фроляйн, что я, не будучи представленным, вступаю с вами в разговор, — сказал я. — Приношу вам свои извинения за мою неловкость и прошу позволить мне загладить свою вину.

— Это вы меня извините, — сказала девушка, — это я шла быстро, не глядя на то, что люди могут выходить из магазинов или кафе.

— Свидетельствую вам своё почтение, — сказал я, — меня зовут Дитмар и я всегда к вашим услугам.

— А меня зовут Элиза, — сказала девушка и в прямом смысле умчалась по своим делам.

Глава 22

С момента отъезда из Испании прошёл год. Весной 1938 года я уже был достаточно опытным сотрудником гестапо, могущим дать квалифицированные консультации по организации работы в СССР и в США. СССР я знал, можно сказать, практически, США — теоретически, но когда возникнет необходимость, то можно изучать США не только из рассказов людей там побывавших, но и на «цепеллине» слетать в Нью-Йорк. Это было бы неплохое путешествие, но в мае 1937 года под Нью-Йорком потерпел катастрофу германский дирижабль «Гинденбург».

В марте меня вызвал начальник управления Мюллер и спросил:

— Что можете сказать по поводу России, коллега Казен?

— Россия могла бы и не воевать с Германией в 1914 году, шеф, — сказал я, — а вот СССР становится сильнее и слабее одновременно. Он строит заводы и фабрики, покупает оборудование за границей, укрепляет армию и одновременно уничтожает опытных управленцев. Возьмите армию. Процесс по «делу Тухачевского». Расстреляны маршал Тухачевский, командармы Якир, Уборевич, Эйдеман, Корк, Фельдман, Примаков, комкор Путна. Начались широкомасштабные репрессии не только в армии, но и в самом обществе. Причём репрессируются те, кто имеют самостоятельное мнение и творческий подход к делу.

— Вот именно, дорогой Казен, — оживился Мюллер, — вы ухватили самую суть укрепления советского строя. Тотальная слежка за всеми людьми и за всеми делами. Органы НКВД как орган партии большевиков взял под контроль всю страну. Это им удалось. Они борются со своими коммунистами, которые неправильно понимают значение социализма, точно так же, как и мы реализуем указания нашего фюрера по вопросам социализма. Мы близки идеологически с Советским Союзом. Наши партии проникают во все ячейки общества, но мы не добились, чтобы и наше управление стало самой массовой организацией, обеспечивающей контроль всех процессов не только в Германии, но и там, где сильно влияние Германии. Вы едете со мной в Москву. Будете моим переводчиком и советником на переговорах в НКВД.

— Как в НКВД? — удивился я.

— А вот так, в НКВД, — не скрывал своего торжества Мюллер. — Мы покажем всему миру, насколько сильна Германия и насколько сильны её возможности, если в вопросах безопасности и борьбы с инакомыслием даже Советский Союз помогает Третьему Рейху. Таким образом, мы дезавуируем переговоры между Советским Союзом и западными плутократиями по предотвращению распространения национал-социализма в мире. Мы сыграем хорошую игру, и все козыри будут у нас. Посмотрим, что скажет нам Польша в ответ на наши требования о возвращении города Данцига, который они назвали Гданьском, и постройки экстерриториальных шоссейной и железной дорог для связи Восточной Пруссии с собственно Рейхом. Через неделю мы выезжаем в Москву. Готовьтесь, коллега.

— Слушаюсь, шеф, — сказал я, — если будут разрабатываться какие-то документы, то было бы желательно просмотреть их на предмет правильности перевода на немецкий язык.

— Ваше стремление похвально, — сказал Мюллер, — пока речь пойдёт об общих принципах взаимоотношений, но к разработке соглашения о сотрудничестве вы будете привлечены обязательно.

— Вот и началась настоящая работа, — подумал я.

Вчера во время возвращения из кафе после обеда на противоположной стороне улицы видел полковника Миронова. Его улыбка сказала о том, что нужно ждать сообщения по радио. Но как сделать так, чтобы не привлекать внимания хозяйки к тому, что я буду слушать по радио? Любая домохозяйка знает, что в случае, если кто-то слушает передачи западных радиостанций или шифрованных сообщений, нужно сообщать в гестапо по указанному в памятках телефону. Очень многие люди проявляют бдительность и сообщают о подозрительных моментах. По поводу слушания западных радиостанций я переговорил с начальником подотдела Шрёдером.

— Похвально, коллега, — сказал он, — нужно совершенствовать знание иностранного языка и быть в курсе событий, которые происходят в подведомственной территории.

— Только вот не знаю, господин гауптштурмфюрер, как мне дома слушать радио, чтобы моя квартирная хозяйка не написала на меня заявление в наше управление? — спросил я совета.

— Это очень просто, коллега Казен, зайдите в технический отдел и попросите наушники для прослушивания бытового приёмника, — сказал мой начальник, — обратите внимание на московские новости, — он заговорщически подмигнул мне, — я тоже включён в состав делегации на переговорах в Москве.

В техотделе мне подобрали удобные наушники с регулировкой громкости и показали, как нужно подключать к выходу радиоприёмника.

С наушниками в пакете я вернулся домой, вошёл в залу и остолбенел. На диване сидела Элиза.

Глава 23

В том, что это Элиза, я не ошибся. Девушка тоже узнала меня и улыбнулась. Неужели снова проверка?

В комнату с подносом в руках вошла квартирная хозяйка фрау Лерман. Очень хорошая женщина, только вот были у меня подозрения, что фамилия Лерман не чисто немецкая, да и вряд ли по какой-то линии она является родственницей нашего поэта Лермонтова.

— Герр Казен, как хорошо, что вы пришли вовремя, — сказала она, — у меня в гостях младшая дочка моей младшей сестры, моя любимая племянница Элиза. Элиза, а это герр Казен. Он снимает у меня две комнаты и является очень дисциплинированным и порядочным жильцом, каких в наше время осталось совсем уже немного.

Элиза встала с дивана и, покраснев, сделала книксен. Я тоже поклонился и почувствовал, как краска бросилась мне в лицо.

— Вот ведь что значит молодёжь, не испорченная нынешними нравами, — продолжала хозяйка, — в наше время тоже краснели во время знакомства.

Мы посмотрели друг на друга и засмеялись.

— Я что-то сказала смешное, — не поняла фрау Лерман, — или вы уже давно знакомы?

— Уважаемая фрау Лерман, — сказал я, — сказать, что мы познакомились, это было бы большим преувеличением, но то, что мы уже стукались лбами, это точно.

И мы рассказали тот случай, который столкнул нас вместе. Сейчас мы смеялись уже втроём.

— Знаете, — сказала хозяйка, — судьба всегда знает, кого и с кем свести. Мы почти так же познакомились с моим мужем. Он только что выпущенный из военного училища пехотный лейтенант запнулся о свою длинную саблю и влетел прямо в мои объятия. Что ему оставалось делать в такой ситуации? Только представиться моим родителям, которые были рядом, и просить моей руки. Мои родители дали согласие и после этого мы с ним познакомились.

Мы от всей души смеялись над этой забавной ситуацией, а я думал, что, вероятно, это судьба так распорядилась, но можно ли мне связывать себя с немецкой девушкой, ведь в случае моего разоблачения она будет женой предателя и её имя будет опозорено надолго. Как же сделать так, чтобы и не продолжать знакомство, и не обидеть девушку и её родственников, которые уже знают о предстоящем знакомстве с достаточно молодым человеком, работающим в солидном государственном учреждении?

В каком учреждении я работаю, не знала ни фрау Лерман, ни Элиза. Моя военная форма хранилась в кабинете. На службе я почти постоянно был в цивильной одежде. Форму мы надевали не так часто, в основном тогда, когда ездили на общие собрания СС под руководством рейхсфюрера Гиммлера.

Мой шеф бригадефюрер Мюллер не был почитателем блестящих мундиров и генеральских шинелей. Он любил только власть и относился к ней с большим почтением. Его кредо — государственный служащий должен служить любой власти, так как при любой власти государство сохраняется.

А я, похоже, попал в сети условностей, этикета и Элизы. Двух-трех встреч с девушкой уже было достаточно для того, чтобы её родственники уже ожидали вас как просителя руки и сердца вашей избранницы перед обществом, иначе девушка будет скомпрометирована. Точно так же получалось у меня. Я проводил девушку до её дома. Раз. Мы вместе сходили в кино. Это уже два. Я пригласил Элизу в ресторан. Это три. Ресторан это уже как интимная встреча и мадам Лерман осторожно завела разговор о порядках в доме Элизы и как лучше одеться, когда я поеду делать предложение. Но самый сильный удар мне нанёс Мюллер.

— Дорогой Казен, — мягко сказал он, — я одобряю ваш выбор и даю санкцию на ваш брак с Элизой Штрайх. Она хорошая девушка и ещё одной порядочной семьёй в Германии будет больше. Германии нужны дети, мальчики и девочки, которые вслед за нами будут нести славу Великой Германии. Когда вы намерены делать предложение?

— В самое ближайшее время, шеф, — сказал я.

— И обязательно наденьте мундир войск СС. Он как бы и войсковой, но с нашими атрибутами смотрится очень привлекательно. Мундир гестапо иногда пугает людей. Ваши родственники ещё успеют напугаться, — пошутил он. — Кстати, а Элиза знает, в каком ведомстве вы работаете?

— Как-то не представился удобный случай, чтобы сообщить ей об этом, — улыбнулся я.

— Профессионализм русской службы мало чем отличается от немецкого педантизма, — похвалил меня Мюллер, — а когда вы собираетесь посетить своих родственников фон Казенов унд Либенхалле?

— Искренне скажу вам, господин бригадефюрер, что я несколько побаиваюсь ехать к ним, — сказал я. — Я уже думал об этом и представлял, как я к ним приеду и скажу так же, как это говорят в России: здравствуйте, я ваша тётя, приехала к вам из Харькова и буду у вас жить.

Моя русская идиома привела в восторг Мюллера. Он потребовал её повторить, записал и потом использовал её в разговоре, особенно её первую часть — здравствуйте, я ваша тётя, — когда кто-то пытался преувеличить свои заслуги, присоседиться к чужим заслугам или сообщал непроверенную информацию.

— Коллега Казен, — сказал шеф, — в вас всё-таки мало нашей немецкой сентиментальности. Я вас хорошо понимаю, у меня тоже были родственники, которые меня не видели в упор, но сейчас они были бы рады, чтобы я чаще бывал у них, да только вот у меня нет желания этого делать. Так что, перед отъездом в Москву у вас будет двухнедельный отпуск, во время которого я приеду поздравить вас с бракосочетанием, а вы вместе с молодой женой съездите к своим родственникам. Мои искренние поздравления.

Крышка мышеловки захлопнулась. Разве можно ослушаться завуалированного приказа примерного семьянина бригадефюрера СС Генриха Алоиза Мюллера?

Глава 24

Знакомство с семейством Штрайх было назначено на воскресенье. В условленное время мы встретились с Элизой. Она вздрогнула, когда увидела меня в офицерской форме.

— Это ты? — удивлённо спросила она, принимая от меня букет цветов.

— Да, — ответил я, — а мы не опоздаем к твоим родителям?

Я остановил таксомотор и мы прибыли к дому, где жили родители Элизы в точно назначенный срок.

На втором этаже мы позвонили в дверь, и нам открыла нарядно одетая женщина — мать Элизы. Я подал ей букет и поцеловал руку.

Затем произошло знакомство с отцом Элизы, братом и сестрой. Обыкновенная чиновничья семья с претензией на некоторый аристократизм. Отец — экономический советник в министерстве промышленности.

Мой мундир действовал завораживающе. Брат Элизы быстро ушёл в соседнюю форму и вернулся в форме гитлерюгенда с погончиками гефольгшафтфюрера с тремя серебряными звёздочками на погончиках. Это что-то вроде детского командира взвода. Мальчик неплохо делал карьеру в немецких пионерах, затем союз немецкой молодёжи, партия, СС и выйдет либо гаулейтер, либо группенфюрер, который будет определять судьбу будущей Германии.

— Хайль Гитлер! — приветствовал он меня нацистским приветствием.

— Хайль Гитлер! — ответил я.

Отец Элизы попросил меня назвать полностью свою имя и фамилию. Мой дворянский титул тоже приятно поразил их. Общее настроение выразил взводный гитлерюгендовец:

— Ну, вот всё опять Элизке, — сказал он с обидой, — она скоро будет фон, а я всё так же останусь просто Штрайхом.

Все засмеялись.

Когда я сказал, что работаю в гестапо, то за столом воцарилась обстановка верноподданичества, которую я никак не мог разрушить шутками. А то, что я родился в России и совсем недавно стал гражданином Германии, доконало их окончательно.

Свадьбу назначили через месяц.

— Почему ты мне ничего не рассказывал о себе? — спросила меня Элиза с некоторой обидой, — оказывается, что я вообще ничего не знаю о тебе.

— Значит, в нашей жизни не будет скуки, узнавая друг друга всё больше и больше, — отшутился я. Брал пример с Мюллера, который никогда не смешивал личное и служебное. Его семья вообще была не в курсе тех дел, чем занимался глава семьи, и пользовалась только слухами, не передавая их бригадефюреру.

Регистрация брака проходила в магистрате, церковного бракосочетания решили не проводить, перенести его на более позднее время, когда утрясутся вопросы нашего общего вероисповедания. Несмотря на то, что я числился немцем, в душе и наяву я был православным человеком.

Немецкая свадьба это немецкая свадьба. Бутылка шнапса на десять мужчин, бутылка вина на десять женщин. Ни пьяных, ни драк, ни выяснения отношений, ни слёз, ни весёлых плясок. Скукота. Зато зачитали поздравления и пожелания от моего шефа, которое, если бы это была не свадьба, все воспринимали бы стоя. Хотя его поздравление всё равно встретили аплодисментами.

На свадьбу были приглашены и фон Казены, с которыми я познакомился сам, познакомил свою жену и её родственников. От родственников я получил приглашение посетить их в имении.

В определённые дни я с томиком «Майн кампф» слушал радио на указанной мне волне. Сообщение для меня передавались на английском языке. Неплохо придумали. Первые две цифры — номер страницы, следующие две цифры — номер абзаца, следующие — номер строчки, ещё две цифры — порядковый номер буквы. Остальные цифры просто указывали место букв. Просто и надёжно. Первое сообщение было коротким.

«Видели. Поздравляем. Вживайтесь».

Вживаюсь. Даже сильно вжился.

Через неделю после свадьбы я в составе делегации РСХА во главе с Мюллером выехал в Москву.

Глава 25

Поезд из Германии прибыл на Киевский вокзал.

Нас встречала солнечная майская Москва и группа сотрудников НКВД во главе с начальником Главного управления государственной безопасности, комиссаром госбезопасности 1 ранга Лаврентием Берия.

Встреча была даже несколько забавной. Как только стихли звуки оркестра, бригадефюрер Мюллер щёлкнул каблуками своих ботинок, вскинул руку в партийном приветствии и громко сказал «Хайль Гитлер!» Члены нашей делегации автоматически сделали то же самое. Сработал принцип цепной реакции. Советские чекисты тоже стали вздымать вверх руки, повинуясь единому порыву, но Берия первый пришёл в себя и заставил руку опуститься на уровень виска, как это делают военные люди, приветствуя друг друга. Глядя на него, и другие сотрудники НКВД сделали так же.

А вообще-то, забавная картинка могла получиться, если бы и советские чекисты тоже крикнули «Хайль Гитлер!» и вскинули руки в партийном приветствии. Мне кажется, что этот эпизод шеф продумал заранее, прорабатывая вопросы коллективного сознания в направлении воспитания всеобщей подозрительности и бдительности в разоблачении врагов рейха.

Здесь мы с советской контрразведкой могли провести обмен опытом, потому что были аналогами, одинаковыми частями партийной надстройки двух в высшей степени политизированных государств Европы. Да и Советский Союз был на пороге того, чтобы в один прекрасный день жители бывшей России стали бы по утрам приветствовать друг друга как немецкие коммунисты — согнутой в локте рукой со сжатым кулаком — и вместо «Рот фронт» говорили ли бы друг другу «Да здравствует Сталин!». Возможно, это чисто моё субъективное мнение, что против этого возражал сам Сталин, чтобы никто из его соратников не говорил, что он копирует Гитлера.

Это был последний раз, когда делегацию встречали сотрудники в чекистской форме и играл оркестр НКВД. Встреча была секретная и помпа для неё была не нужна.

Делегацию разместили на подмосковном объекте НКВД, спрятанном в прекрасном лесном массиве. У каждого члена делегации отдельный номер со всеми удобствами. Трёхразовое обильное питание с хорошими русскими спиртными напитками для поднятия аппетита. Официанток можно было сразу выводить на подиум мирового конкурса красоты, а на обожательные взгляды они отвечали томными взглядами красивых глаз.

В первый же вечер торжественный ужин с руководством НКВД. Приём давался от имени первого заместителя наркома Берии. Сталинской «карлы» Ежова уже давненько не было видно. Похоже, что «ежовы рукавицы» стали тесными для власти. Руководящие сотрудники прибыли со своими жёнами в вечерних платьях, чтобы подчеркнуть торжественность момента.

Как это бывает на корпоративных вечеринках за счёт фирмы, приём превратился в пьянку. Закусок и выпивки было столько, что ими можно было свалить роту эсэсовцев и тех людей, которые придут их растаскивать по постелям.

Русские могут погулять. Ни в какое сравнение с ними не идёт немецкая скупость, с которой проводятся наши приёмы. Наши микробутербродики потеряются среди огромных бутербродов с осетриной, красной рыбой, икрой, ветчиной, отварными языками, салатами из экзотических фруктов, грибами солёными и маринованными, огурчиками, салатиками оливье, морепродуктами. Таких столов не бывает даже на королевских приёмах. Винный погреб тоже не отстанет по разнообразию и качеству. Россия, едрёна мать!

Я как мог точно переводил тосты господина Берия, который следил за тем, чтобы его коллега из Берлина не «сачковал» и пил так, как пьют все уважающие себя чекисты. Вероятно, вследствие того, что мой перевод был точен, шеф достаточно нагрузился и даже пытался плясать «русскую».

Поздно ночью он позвонил мне и вызвал к себе. В принципе, я ожидал этого звонка и пришёл не с пустыми руками.

— Казанов, — пьяно сказал Мюллер, — что можно сделать, чтобы утром быть свежим и работоспособным? Вы, русские, пьёте как сапожники, а утром как ни в чём ни бывало шьёте свои сапоги.

Я развёл столовую ложку соды в полутора литрах кипячёной воды и заставил шефа всё это выпить, а потом отправил его в ванную комнату очистить содержимое желудка. И так два раза. Железный человек. После этого я напоил его свежезаваренным чаем с бутербродом из осетрины.

Во время утреннего кофе шеф гестапо выглядел как огурчик, что трудно было сказать о многих его подчинённых. Мне по должности и внутреннему предназначению не положено много пить.

Последующие три дня были заполнены служебными совещаниями и культурной программой. На встречах вчерне были выработаны предложения по координации работы служб сыска, выдаче арестованных и лиц, представляющих опасность или интерес для обеих сторон, а также о расширении контактов и обмене опытом между гестапо и НКВД на уровне сотрудников и руководящего состава отдельных подразделений.

На приёме и во время встреч видел полковника Миронова. Не знаю, как он, но я совершенно не понимал смысла в какой-то работе НКВД против гестапо.

Глава 26

Из Москвы я привёз жене золотой перстень с рубином.

— Как Москва, милый? — спросила она.

— А что с Москвой сделается, — с улыбкой сказал я, — стояла, стоит и стоять будет. Сильно изменилась с тех пор, как я был там в последний раз, и не в худшую сторону.

— Был в доме своих родителей? — спросила жена.

— Нет, там сменились все жильцы, — ответил я, — да и не хотелось бередить былые раны. Зато я привёз тебе подарок, — и надел на руку жены перстень.

— Какая красота, — сказала она и закружилась по комнате, держа на весу руку и разглядывая перстень при различном освещении, — не правда ли Россия огромная страна, где много золота, бриллиантов и что все русские крестьяне будут нашими рабами?

— Кто это тебе сказал, дорогая, — спросил я таким тоном, как будто это меня уже начали запрягать в германское рабство, — тебе захотелось стать помещицей и ходить среди рабов с плёткой?

— Это говорили мои знакомые из Союза немецких женщин, — чуть не плача сказала жена, до неё только сейчас стал доходить смысл сказанных ею же слов, — прости меня дорогой.

— Я тебя прошу не повторять слова тех, у кого куриные мозги, ты же у меня грамотная и современная женщина, — сказал я, обняв её.

Женщины в своём немецком союзе повторяют то, что говорят их мужья. Нужно будет больше интересоваться делами союза. Элизе это будет приятно, да и лишняя информация карманы оттягивать не будет. Германия возьмёт реванш над Западом, для этого у неё есть сейчас силы и никуда не девшееся желание припомнить всему миру Версальский мир. А потом снова начнётся немецкий «дранг нах Остен». Это запрограммировано давно и куда бы ни собирались немцы, ноги все равно их поведут на Восток в земли руссов. А руссы с ними чуть ли не братаются. 1917 год вспомнили. Сразу по приезду я получил сообщение: «добейтесь включения всех наших предложений в соглашение».

— А нас пригласили в гости фон Казены, ждут нас на Рождество, — сообщила Элиза.

— Приедем, — согласился я.

Помогая жене готовить ужин, я возвращался мыслями в Москву.

— Итак, будем считать, что мы достигли договорённости о заключении Генерального соглашения под рабочим названием о сотрудничестве, взаимопомощи и совместной деятельности между Главным управлением государственной безопасности НКВД СССР и Главным управлением безопасности Национал-Социалистической рабочей партии Германии (ГЕСТАПО), — подытожил Берия.

Мюллер согласно кивнул головой.

— В преамбуле предлагается подчеркнуть необходимость развития тесного сотрудничества органов государственной безопасности СССР и Германии во имя безопасности и процветания обеих стран, укрепления добрососедских отношений, дружбы русского и немецкого народов, совместной деятельности, направленной на ведение беспощадной борьбы с общими врагами, ведущими планомерную политику по разжиганию войн, международных конфликтов и порабощению человечества, — продолжил вероятный нарком внутренних СССР.

Снова кивок головы Мюллера.

— Стороны согласились и с определением общих врагов, которыми являются международное еврейство с его финансовой системой, иудаизмом и иудейским мировоззрением, а также дегенерация человечества, требующая оздоровления белой расы и создания евгенических механизмов расовой гигиены, — зачитывал свои записи Берия.

Кивок головы Мюллера.

— Стороны будут обеспечивать безопасность сотрудничества СССР и Германии в военной промышленности, самолётостроении, экономике, финансах, науке и технике, энергетике, в области сокровенных тайн, теозоолотии, теософии, паранормальных и аномальных явлений, влияющих на социальные процессы и внутреннюю жизнь государств, — внутренне Берия торжествовал, читая достигнутые договорённости.

И снова кивок головы моего шефа.

— Протоколами к соглашению определить признаки дегенерации расы, порядок этапирования и передачи задержанных. Окончательный текст соглашения подготовить к подписанию в ноябре 1938 года в Москве, — завершил своё выступление представитель НКВД СССР.

— Я думаю, что протокол этой встречи не нужен, — предложил Мюллер, — у нас есть записи, а рабочие группы в письменном порядке согласуют тексты и формулировки. У Германии и СССР одинаковые внутренние враги, не согласные с теорией социализма и ведущие подрывную работу против основополагающих идей ВКП(б) и НСДАП. Мы перекроем им все пути к бегству и обеспечим идейное единство населения наших стран. Хайль Гитлер!

Мы все вскочили и тоже дружно проорали партийное приветствие. Скажу честно, что и у советских чекистов тоже было желание вскочить и прокричать то же самое. Массовый психоз заразителен.

В течение двух дней мы знакомились с московскими тюрьмами и условиями содержания заключённых.

— Я доложу Гейдриху о либерализме нашей пенитенциарной системы, — сказал нам Мюллер. Увиденное его не то, чтобы поразило, но в сталинской системе он увидел неиспользованные резервы для национал-социализма. — Нам ещё нужно много работать и создавать систему подразделений гестапо в самых отдалённых уголках нашего государства. В каждом учреждении и учебном заведении, на заводах и фабриках, в союзах и спортивных обществах любой человек должен знать, куда ему обратиться с заявлением о враждебной деятельности. Он не должен носить это заявление несколько дней с собой, а мог сразу же найти сотрудника гестапо. Сталин это смог сделать, сможем сделать так и мы.

Перед отъездом мы знакомились с собранием Оружейной палаты в Кремле. Важна была не сама палата, а то, что за стенкой сидит Великий вождь и учитель советских народов товарищ Сталин.

Глава 27

— Бригадефюрер, — спросил я у Мюллера при очередном докладе уже готовых частей текста соглашения, — есть ли такая необходимость в шлифовке формулировок и настаивании на своём? Я знаю, что у двоих членов рабочей группы застопорилось согласование формулировок. Так ли нам это важно, потому что я сомневаюсь, что СССР может стать надёжным другом Германии?

— Может, вы ещё и сомневаетесь в гении нашего фюрера, коллега Казен? — ехидно спросил Мюллер.

— В гениальности нашего фюрера я не сомневаюсь, шеф, — сказал я, — но начинаю сомневаться в своих способностях правильно оценивать ситуацию.

— И не сомневайтесь в этом, коллега, — сказал бригадефюрер, — у вас прекрасные аналитические способности. В своих оценках вы ещё не ошиблись ни разу. Вот в ноябре подпишем соглашение, отпразднуем Рождество и с нового года я поручу вам то направление, за которое с радостью возьмётся любой немец и русский.

— Неужели поляки, бригадефюрер, — забросил я крючок с первой попавшейся наживкой.

— Я вам ничего не говорил, господин Казен, — строго сказал Мюллер и разрешил мне быть свободным.

— Поторопился ты, Дон, со своими выводами, — подумал я, — пусть бы он ещё поиграл в индейцев, разыскивающих клад Монтесумы. Нужно ждать, пока шеф объявит тайну, а не догадываться о том, что лежит на поверхности и все делают вид, что там ничего нет. Дранг нах остен. Вот разгадка всех тайн. Нашим нужно это знать, но как это сообщить, если мы так тесно сотрудничаем с гестапо или это мы тесно сотрудничаем с НКВД. Кто я сейчас? Агент НКВД, внедрённый в гестапо, или агент гестапо, сотрудничающий с НКВД? Главное — не дёргаться, понадоблюсь, сами найдут.

Процесс согласования текста соглашения прошёл, можно сказать, плодотворно. Все формулировки согласованы. С большей частью наших предложений советская сторона согласилась, так и немецкая сторона согласилась с большей частью советских предложений. Никто не был в обиде. Русский текст был идентичен немецкому. Окончательный вариант был доложен Гейдриху, а тот докладывал Гиммлеру. Наконец, было получено добро. Руководителем немецкой делегации вновь был назначен Мюллер. В состав делегации вошёл я и ещё три начальника отдела, осуществлявших сотрудничество с соответствующими подразделениями НКВД.

Наша встреча в Москве проводилась без помпы. Так и хотелось сказать:

— Товарищи большевики! Как же быть с вашим лозунгом об отказе от тайной дипломатии? Давайте опубликуем все секретные соглашения советского правительства и позволим народу знать, кто им управляет, и насколько рачительно используются закрома нашей родины!

И тут же понесётся такой же тайный ответ народных представителей:

— А кто ты такой, чтобы требовать такое? Если у нас кто-то потребует открыть все тайные соглашения, тот будет удовлетворять своё любопытство на Колыме. У всех стран есть тайная дипломатия, и мы не исключение. То, что мы говорили перед революцией — это обыкновенная пропаганда, которой вообще нельзя верить. Разве нормальные американцы верят предвыборным обещаниям кандидатов в президенты? Они и не верят, им нравится слушать сладкие голоса, которые говорят то, что им приятно слушать. Пролетариям хотелось услышать о тайнах царского двора? Хотелось. Мы им и сказали, что они хотели услышать. Они хотели быть свободными, чтобы похулиганить, послать подальше офицеров и исправников, пограбить? Мы им дали такую возможность, а вот то, что касается настоящей дипломатии, то это не их сермяжное дело.

То, что в своё время говорил мне полковник Борисов, начало реализовываться в России. Появились генералы и маршалы с лампасами на брюках и с золотым шитьём на мундирах. Такое же шитье получили начальники департаментов, особенно дипломатических. Ордена стали делать из драгоценных металлов. Скоро дойдут и до бриллиантов. Дамы стали ходить в мехах, в бриллиантах и в золоте. Элитные дети получают элитное образование и живут в своё удовольствие, несмотря на то, что большинство населения живёт намного ниже общепринятых стандартов бедности. Жирующая элита всегда с презрением относилась к народу, и сейчас всё то же самое. Работа на публику раздувается всеми газетами как высшее проявление народности.

Подписание соглашения проводилось на том же объекте в обстановке торжественности, доступной на секретном объекте. Все были в парадной форме, в том числе и мы сверкали серебряными рунами и шитьём на черных мундирах с красными повязками и свастикой в белом круге.

За столом, покрытым красной бархатной скатертью, сидели Мюллер и Берия. На столе стоял массивный серебряный письменный прибор с двумя чернильницами, двумя ручками, массивным пресс-папье. На приборе возвышалась фигура рабочего и колхозницы с молотом и серпом в руках. Когда я смотрю на эту фигуру, то у меня всегда возникает ассоциация, что эта парочка специально поджидает случайных прохожих, чтобы молоточком тюкнуть по голове, а потом уже серпом по… ну, вы сами понимаете по чему.

Я держал чёрную с тиснёным германским золотым орлом кожаную папку, в которой находились два экземпляра немецкого текста соглашения; у русского капитана была красная папка с тиснёной золотом эмблемой круглого щита и меча с двумя экземплярами текста на русском языке.

Распорядитель церемонии объявил, что проводится подписание такого-то соглашения. Для протокола. После подписания соглашения мы с капитаном разложили в папки по одному русскому и по одному немецкому экземпляру соглашения и отдали папки своим руководителям.

Мюллер вручил чёрную папку Берии и получил от него красную папку. Пожали друг другу руки. Принесли шампанское. Все пили шампанское и поздравляли друг друга. Я шампанское не пил, потому что на приёме придётся пить водку, а что при смешивании водки с шампанским получается «северное сияние» знал, похоже, только я один.

Приём прошёл на высшем уровне. Утром я отпаивал Мюллера водой с содой и поил крепким чаем с бутербродом из красной рыбы.

Где-то в полдень мы уже выехали на вокзал и отправились в обратный путь. Нам предлагали воспользоваться услугами авиации, но я уговорил Мюллера ехать поездом. Чуть подольше, но зато комфортно, не будет падений в воздушные ямы, да и погода не совсем благоприятствует авиационным перелётам. Мюллер тоже не был большим любителем авиации, и поэтому мои доводы были приняты с чувством удовлетворения.

Глава 28

Никаких попыток подхода ко мне русских чекистов не было. Не было Миронова, а с кем-то другим я не собирался контактировать. Буду его ангелом-хранителем.

Возможно, что не один я был дезорганизован такими тесными контактами НКВД и гестапо. Я сидел и перелистывал соглашение, заверенное подписями и скреплённое печатями. Государственный документ.

§ 3.

п.1. Стороны будут всемерно способствовать укреплению принципов социализма в СССР, национал-социализма в Германии, и убеждены что одним из основополагающих элементов безопасности является процесс милитаризации экономики, развитие военной промышленности и укрепление мощи и дееспособности вооружённых сил своих государств.

п.2. Стороны будут способствовать в развитии сотрудничества в военной области между нашими странами, а при необходимости войны, способствовать проведению совместных разведывательных и контрразведывательных мероприятий на территории вражеских государств.

Это понимается как отмена «Дранг нах Остен» (марш на Восток) и замена его на «Цузаммен геген аллес» (вместе против всех)? Кто будет определён как общий враг? Так называемое международное еврейство есть везде, в том числе и в СССР. Похоже, что Сталин собирается устраивать и у нас ночь «Хрустальных ножей»? Может.

Гитлер заручился поддержкой Сталина и понимал, что все потуги создания антигитлеровского блока сойдут на нет. Единственный реальный союзник бывшей Антанты выведен из игры и переведён в разряд союзников Германии. А остальные не так опасны. Они понимают, что ворон ворону глаз не выклюет и гитлеровский протекторат не будет смертельным ярмом. Сейчас нужно ждать, что Германия и СССР будут окормлять свои окраины, отошедшие от них в результате Версальского мира и договоров Советской России, зажатой в кольцо гражданской войны и разрухи. Наша тайная дипломатия является лишь прелюдией к настоящей тайной дипломатии и НКВД, и гестапо будут обеспечивать тайну этих переговоров, в результате которых будут разделены сферы влияния двух диктаторов.

ПРОТОКОЛ № 1

Приложение к соглашению от 11 ноября 1938 г. между НКВД и ГЕСТАПО.

Кроме всего прочего стороны определили, что в § 2 п.3 подписанного соглашения речь идёт о следующих видах квалификации дегенеративных признаков вырождения, как то:

— рыжие;

— косые;

— внешне уродливые, хромоногие и косорукие от рождения, имеющие дефекты речи: шепелявость, картавость, заикание (врождённое);

— ведьмы и колдуны, шаманы и ясновидящие, сатанисты и чёртопоклонники;

— горбатые, карлики и с другими явно выраженными дефектами, которые следует отнести к разделу дегенерации и вырождения;

— лица, имеющие большие родимые пятна и множественное кол-во маленьких, разного цвета кожное покрытие, разноцветие глаз и т. п.

Стороны дополнительно определят квалификацию типов (видов) дегенерации и знаков вырождения. Каждая из сторон определит соответствующий (приемлемый) лимит и программу по стерилизации и уничтожению этих видов.

И по протоколу не было никаких возражений. То ли специально кто-то делал, но я не стал указывать на то, что предложение советской стороны о косоруких прямо указывает на их диктатора Сталина, да и у Гитлера не всё в порядке было с левой рукой. Этот протокол был миной замедленного действия, которая могла сработать в тот момент, когда это станет нужно: будет объявлено о признаках дегенеративности руководителя и он, как явный дегенерат, будет подлежать уничтожению, будто снова пришли незапамятные времена инквизиции и борьбы с ведьмами.

По этому пункту дегенератом можно объявить любого человека. И те, кто вносил этот пункт, кто подписывал соглашение, не могли не видеть того, что они подписываются под документом, развязывающим им руки в день «Ч». Можно сказать, что 11 ноября состоялась встреча двух будущих диктаторов, которым судьба предоставит возможность порулить своими странами и сделать их более могущественными, чем они были до того времени.

ПРОТОКОЛ № 2

О выдаче граждан и их этапировании.

Подлежат выдаче:

— граждане, лица без гражданства, иностранцы, совершившие преступления, предусмотренные уголовным законодательством СССР и Германии на их территории, которые в силу тех или иных обстоятельств находятся за пределами своего государства и не желают возвратиться назад.

Для производства выдачи лиц, виновных в совершении преступлений, необходимо: предоставить мотивированное письменное требование, с указанием мотивов и обстоятельств, послуживших обращению. Требование адресуется в адрес лиц, подписавших соглашение, и ими же подписывается. Этапирование преступников производит сторона, на территории которой его задержали, до границы своего государства и передачи по необходимости.

Кто злейшие враги германского государства? Коммунисты. Кто злейшие враги советского государства? Тоже коммунисты. Если перечислять всех арестованных коммунистов в СССР, то вместо моих воспоминаний получится стотомник только одних фамилий репрессированных. И сейчас всех немецких коммунистов из Коминтерна Берия будет передавать в Германию Мюллеру. А бывших советских коммунистов, паче чаяния оказавшихся на территории Германии и подведомственных ей стран, Мюллер будет передавать Берии. Хитро придумано? Хитро.

Пусть коммунисты не думают, что им удастся построить мировой коммунизм. Мюллер и Берия не позволят им этого сделать. Хайль Гитлер! Хайль Сталин! Почему им хайль? Да потому что они знали, что делается их подчинёнными. Это не самодеятельность какая-то двух гестаповцев или энкавэдешников. Это государственная политика. Это санкционировано Гитлером и Сталиным. Как это понимать? Кто из них предатель? И предатель чего? Идей коммунизма или идей национал-социализма?

Не знаю, как у вас, дорогой читатель, но в то время я не понимал совершенно ничего. Возможно, если бы в 1914 году Россия выступила вместе с Германией, Турцией и братской Болгарией, то расклад сил к 1918 году был бы совершенно иным, нежели тот, свидетелями которого нам довелось быть. Возможно, Сталин и Гитлер хотят исправить ошибки, допущенные кайзером Вильгельмом и императором Николаем и начать новую мировую войну, но уже находясь в едином строю с Италией, Японией и братской России Болгарией? Возможно. Всё возможно. Рабочая партия Германии и партия пролетариев-большевиков СССР не имеют идейных разногласий. Они могут создать единую партию построения социализма по германскому и российскому образцам. Парадокс какой-то. Обрывки этих сумасшедших мыслей смешались со стуком вагонных колёс, и я уснул.

Глава 29

Рождество сваливается внезапно. Вроде бы до Рождества ещё столько времени и вот уже остаётся два дня, а ещё не куплены подарки всем родственникам. Города украшаются ветвями елей и картинками из библейских историй о том, как на небе загорелась звезда, возвещающая о рождении среди людей Мессии.

Германия вообще страна двух религий — католицизма и лютеранства. Всегда в стране действовал принцип «cuius regio euius religio» («чья власть, того и вера»). С приходом национал-социализма Рождество не отмечалось так пышно, как раньше. Но традиция осталась и сразу ничего не меняется. Даже правоверные большевики осеняли себя крестным знамением, чтобы доказать, что идеи Маркса верны. Поэтому и немецкое рождество всегда ассоциировалось со старой немецкой песенкой, вроде бы к Рождеству никакого отношения не имеющей.

O Tannenbaum,

Wie grün sind deine Blätter.

Du grünst nicht nur zur Sommerzeit,

Nein auch im Winter wenn es schneit.[2]

Сразу после возвращения из Москвы я на полученные премиальные деньги и сбережения за 990 марок купил один из первых народных автомобилей KdF-38 — Volkswagen-38 (Народный автомобиль образца 38 года) конструкции инженера Фердинанда Порше.

Выступая на церемонии закладки первого камня, Гитлер заявил, что автомобиль будет называться Kdf — «Крафт дурьхь фройде» («Сила через радость») в честь общественной организации, «пожертвовавшей» 50 млн. рейхсмарок на строительство завода, «несущего радость немецкой нации».

Машина была неплохая с усиленным несущим плоским днищем вместо рамы. Четырёхцилиндровый двигатель рабочим объёмом 985 кубиков находился за задней осью. Независимая торсионная подвеска всех колёс. Округлённый обтекаемый кузов был похож на майского жука. Я не скажу, что я был водитель ас, но машины я любил, знал устройство и неплохо их водил как в России, так и за границей, в частности во Франции.

К фон Казенам на Рождество мы поехали на своей машине. Подзамёрзли в дороге, но добрались вполне сносно. Мои новые родственники приняли нас достаточно радушно. Показали нам хозяйство имения и фольварк Либенхалле. Мне всё понравилось, и я пожелал процветания их хозяйству. Так же я сказал, что не имею никаких претензий на ту часть наследства, которая должна принадлежать моему отцу, как прямому наследнику фон Казенов. После этого я стал вообще любимым родственником, учитывая то, что всё своё я привёз с собой.

К новому году мы вернулись домой, чтобы встретить новогодний праздник с семейством Штрайх. Элиза чувствовала себя неважно, но веселилась вместе со всеми и пела новогодние песни. Наши подарки понравились всем. Тестю я подарил две коробки папирос «Казбек». Рассказал, что обозначает Казбек, сказал, что советский лидер родом из тех мест, что и джигит, изображённый на коробке. Тесть закурил, и у него полезли глаза на лоб. Русские папиросы, особенно «Казбек» достаточно крепки и как говорят, «что русскому хорошо, то немцу смерть».

— Нерациональный народ этот русский, — сказал тесть, — это нужно быть расточительным человеком, чтобы делать одноразовый мундштук для сигареты из бумаги прекрасного качества.

И он был недалёк от истины, даже сами русские говорят про папиросы, что «метр курим — два бросаем».

После праздников состояние Элизы ухудшилось. Я отвозил её к светилам. Все сходились к тому, что у неё какое-то сложное простудное заболевание, которое нужно лечить на тёплом море, пока мы не попали к профессору Шпигельману. Профессора не трогали, потому что это был такой специалист, которого ценили не только коллеги, но даже отъявленные головорезы из СА и СС, так как многие их родственники лечились у Шпигельмана.

Профессор осмотрел мою жену, а затем сделал мне знак остаться переговорить.

— Господин Казанов, — сказал он, — у вашей жены нет никаких простудных заболеваний. Я считаю, что это гинекология и, возможно, потребуется оперативное вмешательство. Я бы хотел, что этим занялся немецкий специалист.

— Почему именно немецкий специалист? — не понял я.

— Понимаете ли, — сказал Шпигегльман, — я могу судить только по симптомам и внешним проявлениям, но всё указывает на запущенное заболевание. Исход непредсказуем. Были бы нормальные времена, я бы отослал вас к моему коллеге, но представьте себе, если лечение не даст результата? Это смертный приговор для моего протеже и его семьи. Еврей расправился с женой работника гестапо. Будет новая ночь «Хрустальных ножей» и меня проклянут все мои соплеменники. В диагнозе я не ошибаюсь. Не тяните, обращайтесь к немецкому гинекологу.

— Спасибо, доктор, — я крепко пожал ему руку и вышел. Что я смогу сделать для этого человека, я обязательно сделаю. Боже, когда же прекратится этот расизм?

Гинеколог подтвердил диагноз Шпигельмана и взял время на изучение результатов анализов.

— Господин офицер, — сказал он, — диагноз Шпигельмана подтвердился. Нужна операция, но я не уверен в её исходе. Посоветуйтесь с родственниками, потом сообщите мне о принятом решении, а вашу супругу мы поместим в клинику.

На семейном совете было принято решение об операции, это всё равно лучше, чем просто так ожидать конца.

Но и операция не принесла улучшения. 1 февраля мы похоронили Элизу в семейном склепе Штрайхов.

Вероятно, что это я притягиваю к себе молнии, болезни и пули, но достаются они всегда тем, кто находится рядом со мной. Всё, это последний раз. Больше я никому у не принесу боли и горя.

Глава 30

Как обещал мой шеф, меня включили в группу по обеспечению восточной политики и присвоили чин гауптштурмфюрера за заслуги в деле подписания соглашения о сотрудничестве с НКВД.

Окунувшись в досье «Восточной политики», я понял, что сближение Москвы и Берлина стало не следствием гения фюрера немецкого народа, а следствием гения фюрера советского народа Сталина, который постоянно искал возможности наладить отношения с Германией.

Если кому-то не нравится немецкое слово «фюрер» — руководитель, вождь, то я даже и не знаю, как мне быть, как писать, вероятно, нужно будет использовать это слово с классовых позиций. Наш — вождь. Их — фюрер. Наш — разведчик. Их — шпион. Наш — работник советской торговли. Их — коммивояжёр и спекулянт и так далее.

Собранные материалы показывают, что ещё в 1934 году в Берлин на должность торгпреда был направлен грузин Давид Канделаки, личный знакомый Сталина, а наркомом внешней торговли назначен давний соратник Сталина Анастас Микоян, которому подчинялся торгпред. Канделаки упорно пытался перевести все переговоры с экономического на политический уровень.

Затем в 1936 году Кремль предложил Берлину подписать договор о ненападении. Это предложение было отклонено потому, что между СССР и Германией нет общей границы.

В материалах гестапо так же отмечалось, что в 1936 году полностью прекратилась деятельность лиц, косвенно подозреваемых в связях с советской разведкой. Данный факт был расценён как факт демонстрации доброй воли со стороны Москвы и уже в 1937 году начались контакты между органами НКВД и РСХА, в результате чего появилось соглашение о сотрудничестве от 1938 года. Сразу после подписания соглашения в советской прессе исчезли нападки на Германию.

22 декабря 1938 г. Германия сделала заявление о готовности возобновить прерванные советско-германские экономические переговоры. 12 января 1939 года советский посол в Берлине Меркалов заявил в германском министерстве иностранных дел, что «Советский Союз намерен положить начало новой эре в германо-советских экономических отношениях». А уже 30 января 1939 года речь Гитлера в Рейхстаге была лишена обычных антисоветских выпадов.

Несмотря на взятый курс сближения с Германией, наркомат иностранных дел СССР работал по созыву международной конференции для объединения сил Запад против экспансии идей национал-социализма.

Все ждали реакции Сталина. Если наркоминдел Литвинов останется на месте, то Сталин играет двойную игру. Западные плутократии сторонились Советского Союза, а Невилл Чемберлен заявил, что предложение преждевременно. Не мог забыть премьер английской империи того, что в СССР его фамилия считается именем нарицательным, чем-то вроде крепкого русского ругательства, а всех бешеных быков, визгливых свиней и брехливых собак в России называли «чемберленами».

30 сентября 1938 года в Мюнхене премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен, премьер-министр Франции Эдуард Даладье, рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер и премьер-министр Италии Бенито Муссолини подписали Соглашение о передаче Чехословакией Германии Судетской области.

Гитлер пробовал свои силы в крушении Версальской системы. Запад занял позицию выжидания, будучи уверенным в своих силах после победы в Первой мировой войне. Германия выбрала себе цель и заручилась поддержкой СССР, тоже недовольного результатами переделами мира в 20-х годах. И объектом совместных устремлений оказалась Польша.

Между Польшей и Германией был непримиримый территориальный спор по поводу Данцигского коридора, разделявшего германскую территорию на две части. Отношения между Польшей и Россией были натянутыми до враждебности с советско-польской войны, в ходе которой Польша напала на Россию, ослабленную гражданской войной, и переместила свою границу к востоку от линии Керзона за счёт советской территории, сделав своими гражданами около 6 миллионов этнических белорусов и украинцев. Получалось, что Польша имела границу, «неприемлемую» ни для Германии, ни для СССР, не будучи достаточно сильной для удержания захваченных территорий.

Сложнее обстояло дело с Данцигом-Гданьском. С 12 по 15 век это германский город Тевтонского ордена. С 15 по 18 век Гданьск в составе Польши в качестве вольного города, выпускавшего свои денежные знаки и осуществлявшего свою внешнюю политику. С начала 19-го века Данциг снова в составе Пруссии.

По Версальскому мирному договору 1919 года Гданьск-Данциг снова получил статус вольного города под управлением Лиги Наций. Польше был передан Данцигский коридор, который отделял Восточную Пруссию от Германии. По Версальскому договору Польше было предоставлено ведение иностранных дел Данцига и управление железнодорожным сообщением вольного города. Кроме этого, ей было предоставлено право свободного пользования данцигскими водными путями и доками.

В 1938 году Германия потребовала от Польши возвратить город, а также предоставить Германии пути в обход Данцигского коридора для связи с Восточной Пруссией и вступить в Антикомитерновский пакт. Ответ Польши предугадать было нетрудно. И что последует за этим ответом.

Глава 31

Я изучал материалы и думал, в чём же будет заключаться моя роль как сотрудника гестапо в подготовке новой войны?

Польско-германский конфликт не останется незамеченным в мире. Франция и Англия выступят на стороне Польши. Советский Союз, возможно, сохранит свой нейтралитет, если Германия оставит советско-германские отношения на том же уровне. Следовательно, дипломатические контакты будут продолжены и возможен даже военный союз с СССР, хотя достаточно было бы и договора о ненападении.

Работа гестапо должна начинаться тогда, когда будет объект, проводящий работу против Рейха. Значит, война неминуема и отдел по подведомственным территориям будет расширяться за счёт Данцига.

Долго ждать задания не пришлось.

— Мы стоим на пороге значительных событий, коллега Казен, — сказал мне Мюллер. — Мы должны знать всё. Ничего не должно ускользать от всевидящего ока гестапо. Мы должны знать, как работают наши разведслужбы, насколько объективно они докладывают информацию руководству, насколько они преданы фюреру, насколько высок боевой дух союзников и серьёзны намерения тех, кто выступает против Германии.

Фюрер должен иметь дублирующие данные, и мы будем их представлять. Мы будем проверять всех на лояльность Рейху и фюреру. Вы поедете в Москву как частное лицо. Остановитесь при посольстве. Наш сотрудник окажет вам полное содействие. Задача — выяснить, насколько русские готовы поддержать Германию в польском вопросе.

Затем поедете с экскурсионной поездкой в западные районы России. Оттуда в Польшу. Поднимите все старые связи. Постарайтесь через них передать сообщение польскому руководству о том, что им лучше пойти на удовлетворение германских территориальных претензий, чтобы Германия относилась к полякам как к представителям европейских народов.

Если будет ответ, доставите его нам в кратчайшие сроки. Буду ждать вас в двадцатые числа августа на пограничном переходе в Гляйвице.

— Должен ли я контактировать с контрразведкой русских? — спросил я.

— Ни в коем случае, коллега, — сказал Мюллер, — я им вообще не верю. Посмотрите в бумаги, поляки Дзержинский и Менжинский во главе ВЧК, разведку ВЧК-НКВД возглавлял Трилиссер, его сменил Слуцкий, а сейчас её возглавляет Шпигельглас. Вы думаете, что в контрразведке положение лучше? Ничуть. Могла бы Германия занять лидирующее положение в Европе, если бы на всех ключевых постах у нас были евреи?

— Но в соглашении у нас прописана совместная борьба с международным еврейством, — сказал я, — значит, они согласны с нашей политикой по еврейскому вопросу.

— На бумаге можно написать всё, а у всех членов большевистского Политбюро дети евреи, — возразил Мюллер, — разве они будут бороться со своими детьми?

— Но у них в Политбюро один только Каганович еврей, — не согласился я с шефом.

— Вот у Кагановича-то как раз дети русские, — засмеялся Мюллер.

— Что-то я ничего не понимаю, — признался я.

— Коллега, вы долго жили там, где к евреям относятся как к обыкновенным гражданам, — стал разъяснять мне шеф, — но по еврейским законам евреем может быть только тот человек, который рождён еврейкой, а у всех членов Политбюро жёны — еврейки. Вот так. Недели на подготовку вам хватит? Ваш план командировки утверждать буду я.

В план я включил двухнедельное пребывание в Москве, поездку в Ленинград, Брест, Варшаву, Гданьск, Гляйвице как инженер АГ Фарбениндустрие, заинтересованной в распространении своей продукции в СССР.

Что-то мне подсказывало, что моя командировка имеет целью убедить Мюллера, а через него руководство РСХА и Рейха в том, что всё идёт по плану и что медлить с его реализацией нельзя. Мюллер сказал про двадцатые числа. Значит, во все двадцатые числа ничего не должно случиться. Всё случится сразу после двадцатых, вероятно, первого сентября и именно в Гляйвице. А что там в Гляйвице есть? Да практически ничего. Но почему Мюллер будет там и будет ждать моего возвращения? Не такая уж я важная шишка, чтобы сам гестапо-Мюллер ожидал меня в приграничном с Польшей городке.

На следующий день после утверждения плана я получил подготовленные мне документы на имя Дитмара фон Либенхалле, что соответствует истине, письмо директора АГ Фарбениндустрие с просьбой оказания содействия его сотруднику в поиске мест для возможного размещения предприятий АГ на территориях России и Польши, билет на поезд, командировочные, сдал свои служебные документы и отбыл в родную для меня Россию.

Глава 32

1939 год как никогда был богат на события.

В Испании пала Барселона.

Японские войска оккупировали китайский остров Хайнань в Южно-Китайском море.

Венгрия присоединилась к «антикоминтерновскому пакту».

Великобритания и Франция заявили о признании правительства генерала Франко в Испании.

Чехословацкое правительство распускает автономное правительство Рутении и правительство Словакии.

15 марта германские войска оккупируют Богемию и Моравию в Чехословакии, и Гитлер совершает триумфальный въезд в Прагу. Захваченные области объявляются германским протекторатом.

Словакия объявляется государством «под немецкой защитой».

Венгрия аннексирует Рутению.

Франция ускоряет перевооружения армии.

21 марта Германия потребовала передать ей вольный город Данциг и открыть для неё «польский коридор».

Польша отвергла все требования Германии.

23 марта Германия аннексировала Мемель и принудила правительство Литвы подписать двусторонний договор.

28 марта пал Мадрид. Гражданская война в Испании закончилась.

28 марта Гитлер разрывает Пакт о ненападении с Польшей.

31 марта Великобритания и Франция дают Польше твёрдые гарантии поддержки в случае чьего-то нападения на неё. 6 апреля ими заключается Договор о взаимопомощи.

7 апреля Италия вторгается в Албанию.

18 апреля СССР предлагает Великобритании и Франции заключить договор о тройственном союзе.

28 апреля Гитлер денонсирует британо-германский Договор о военно-морском флоте и повторно выдвигает перед Польшей свои требования.

3 мая Молотов назначен народным комиссаром иностранных дел вместо Литвинова.

17 мая Швеция, Норвегия и Финляндия отвергают предложение Германии о заключении совместного Пакта о ненападении. Дания, Эстония и Латвия отвечают согласием.

28 мая японские войска вторглись на монгольскую территорию в районе реке Халхин-Гол.

Поезд мерно стучал колёсами по стыкам рельсов, как будто огромный секундомер, который отсчитывает отведённые нам Богом секунды мирной жизни, предупреждая, что нам ещё придётся расплачиваться за свои грехи, и что большая часть лишений и трудностей достанется нашим детям.

Москва встретила меня так же, как она ежедневно встречает миллионы приезжающих людей. Приехал и ладно, иди, занимайся своими делами. Я не был в Москве двадцать один год. Прошлогодние приезды не в счёт. Я был с чужими людьми и был для Москвы таким же чужим человеком, как и они. Сейчас был один и был самим собой. Хотя, нет, не был я самим собой. Снова приходилось менять обличие, чтобы избежать соприкосновения с машиной советских репрессий. Я шёл по московским улицам и радовался тем изменениям, которые видел.

В 1922 году Москва стала столицей России. В 1924 году открылось автобусное движение, в 1933 году запущен первый троллейбус, а в 1935 году открылась первая линия метрополитена. Как грибы росли школы, техникумы и институты. Издаются газеты, книги, страна всеобщей грамотности.

В год моего приезда началось регулярное телевизионное вещание. Радио в каждой семье. Организованные массы, школьники почти поголовно в пионерах, молодёжь в комсомоле, взрослые в коммунистической партии или в профсоюзах. Активность людей. Постоянно проходят какие-то шествия и демонстрации, несут красные флаги, транспаранты, портреты Сталина, московского партийного секретаря Хрущёва, членов Политбюро. Встречаются смуглые пионеры в испанских пилотках, слышна испанская речь, Москва принимает детей республиканцев, вынужденных покинуть свою родину.

Рекорды лётчиков и воздухоплавателей. Военные с безусловным авторитетом. Орденоносцы. Шикарные автомобили и женщины необыкновенной красоты на улицах. Театры переполнены. В кинотеатры очереди. Показывают игровые фильмы и документальные фильмы со сводками из Испании и с Халхин-Гола, «Новости дня» с сюжетами из всех республик СССР. «Правда» открывается редакционными статьями или выступления Сталина и членов Политбюро. Совершенно не чувствуется международной напряжённости.

Собственно говоря, Москва чем-то напоминает Берлин. Всё почти так же, только там немцы, гитлерюгенд, союз немецкой молодёжи, союзы женщин, профессоров, учителей, студентов, рабочих отраслей промышленности. Театры полны. В кинотеатрах сводки из районов мира студии «Дойче Вохеншау». «Фёлькише беобахтер» начинается редакционными статьями Гитлера и самых важных людей Рейха. Автобусы, троллейбусы, трамваи, метро. Шествия и демонстрации граждан по любым поводам, спортивные праздники, поддержка решений фюрера, закладка автобана, партийные знамёна, транспаранты, портреты Гитлера и региональных фюреров-гауляйтеров.

В нашем посольстве уже знали о моём прибытии. К выполнению моего задания всё было готово. Я внимательно ознакомился со сводками (сейчас говорят — дайджестами) советских средств массовой информации. У людей чувствуется боевой настрой, готовность дать отпор любому врагу. В качестве основных врагов называются империалисты Англии, Франции, поляки и немцы.

В вопросе Германии советский народ не верил ни единому слову Гитлера и подвергал сомнению правильность политической линии партии на развитие отношений с национал-социалистическим (фашистским) режимом. Правильно говорят, что народ не на…, одним словом, не обманешь, он чувствует неискренность и опасность для себя в новых лозунгах правителей.

Немцы в этом отношении ничем не отличаются от русских. И тех, и других в повиновении удерживает репрессивный аппарат. Молодое поколение, отупевшее от интенсивной пропаганды и не помнящее, и не знающее того, что было, готово по первому зову броситься на кого угодно, совершенно не понимая того, что этот бросок будет не только его кончиной, но и кончиной его государства. Поэтому стариков и уничтожали.

Перед самым моим приездом был расстрелян советский Маршал Егоров. Один из последних из когорты русского офицерства, пошедшего на службу к большевикам и не утерявший качеств русского офицера. Были ещё живы генералы Шапошников и Игнатьев. Эти люди стали учебными пособиями того, что вот, мол, большевики поддерживаются и старым офицерством, и что существует неразрывная историческая связь истории СССР с историей России. Я не провидец, но я знаю, что коммунизм будет отторгнут Россией, как шестой палец на руке.

Ежедневно я гулял по Москве, посещал места, знакомые мне с детства. Мне нужно было связаться с Мироновым. Особой надежды я не питал, что Миронов что-то может сделать, но может он поможет мне найти места захоронения моих родителей, чтобы я у могилок мог почтить их память.

Глава 33

— Кто спрашивает полковника Миронова? — голос дежурного по управлению НКВД был привычен к таким звонкам.

— Его друг, — отвечал я.

— Какой друг? — спрашивал дежурный и я вешал трубку на рычаг телефона-автомата. Звонил всегда из тех телефонов, по которым трудно определить мой ареал обитания.

Если бы Миронов был в числе действующих сотрудников, то дежурный бы не выяснял, какой друг звонит, а просто спросил бы, что передать полковнику Миронову. А что передавать сотруднику, которого уже нет? Ничего.

На третий звонок дежурный уже спросил, что передать полковнику Миронову. Вероятно, прошла по команде информация о звонке.

— Мне нужно встретиться с полковником Мироновым, — сказал я.

— Сообщите, где будет встреча, и мы передадим это Миронову, — предложил дежурный.

— Это я сообщу Миронову лично, — сказал я.

— Когда вы сможете ещё позвонить, — спросил дежурный.

— Через три дня, — сказал я, не давая им время на праздные раздумья. Если полковник в лагере, то за три дня его могут доставить в Москву. Если полковника нет в живых, то на нет и суда нет. Я никому ничего не обещал. Миронову тоже. Просто мне хотелось быть полезным своей родине и больше никому.

Через три дня мне сказали:

— Соединяем с полковником Мироновым.

В трубке что-то щёлкнуло и усталый голос произнёс:

— Миронов слушает.

— Товарищ Мирон? — переспросил я.

— Да, это я, — произнёс отвыкший от телефона голос.

— Вам привет от Рикардо Гомеса, — сказал я. Пароля у нас не было, но гостиницу, где мы в последний раз встретились, он должен был помнить.

— Это ты? — спросил Миронов несколько оживающим голосом.

— Да, — сказал я, — нам нужно встретиться. Ты должен быть один. Если я замечу даже малейшие признаки наблюдения за тобой, то пусть твои хозяева сосут палец. Меня вы не увидите никогда, я знаю, что они делают с людьми. Мои мать и отец на их совести. Я опасаюсь встречаться и с тобой, потому что твои хозяева сдадут меня в гестапо с потрохами.

Я это говорил специально, потому что знал, что нас слушают с десяток больших начальников, подключённых к одному проводу без микрофонов, иначе бы они выдали своё присутствие сопеньем, матюгами и прочими признаками партийной интеллигентности. Я перекрывал себе пути возвращения на родину, потому что при моём возвращении меня только вот за эти слова отправили бы к моим родителям. Я знал, что не вернусь в Россию никогда, потому что сомневался в том, что Россия может быть без партий власти, господства этих партий и спецслужб, подчиняющихся партии.

— Я постараюсь быть один, — сказа Миронов.

— Не постараюсь, а один, — гнул я своё. — И никакой информации обо мне не докладывать своим начальникам.

— Как так? — тут уже удивился сам Миронов.

— А так, — сказал я, — мне терять нечего, пусть заслужат доверие…

Я представляю, что делалось у трубок прослушивания.

— Хорошо, — сказал Миронов, — где встречаемся?

— Завтра, у центрального входа в зоопарк, в полдень, — чётко сказал я. — Я буду в сером костюме, в шляпе, в тёмных очках. В руках сложенная вдвое газета «Правда», в месте сгиба будет вложена гвоздика. Запомнили? Могу повторить.

— Запомнил, буду, — сказал Миронов.

На эту встречу я и не собирался приходить. Я хорошо присмотрелся к дворникам, мороженщицам и продавщицам газированной воды с сиропом. Вряд ли они запомнили мужчину, который с удовольствием выпил у каждой по стакану газировки с двойным сиропом. Мороженщиц я изучал на следующий день.

За час до открытия зоопарка я уже был на месте, на своём наблюдательном пункте и в бинокль рассматривал окрестности. Из трёх мороженщиц осталась одна знакомая, две продавщицы воды были мне незнакомы. Два дворника сменились. На автостоянку встали две «эмки». Водители были знакомы друг с другом, а пассажиры, по трое мужчин в каждой разошлись в разные стороны. Я думаю, что читатель достаточно умён, чтобы ему нужно было дополнительно разъяснять складывающуюся ситуацию.

В 11.30 прибыл чёрный «паккард» с начальниками. Четыре человека. Судя по поведению, примерно одинакового ранга. Была бы возможность, приехали бы каждый на закреплённом автомобиле с клерками. Похоже, решили орденком разжиться за руководство и непосредственное участие в разоблачении и задержании опаснейшего врага всего советского народа, партии большевиков и лично товарища Сталина Иосифа Виссарионовича. О таких в лагерях и песни пели:

Ему за нас и денег, и два ордена,

А он от радости всё бил по морде нас…

Как-то незаметно около начальников образовались четыре физкультурника-мордоворота в хлопчатобумажных спортивных костюмах — группа физического задержания.

Все на месте. Ждут прихода Миронова и его таинственного знакомца.

Появился Миронов. Первое, что бросилось в глаза — землистый цвет лица. У меня был такой же после отсидки в чекистском заключении. Идёт прихрамывая. Левая рука вдоль туловища. Напряжён, как будто под прицелом снайпера. А, может, так оно и есть. Есть человек — есть проблема. Нет человека — нет проблемы. Умер Максим, ну и хрен с ним.

Ну, что же, у меня остаётся примерно полчаса, чтобы убраться отсюда, потому что, подождав немного и почувствовав, что их рассматривали как клоунов, вылезших на арену перед центральным входом, сюда будут стянуты все силы для проверки всех подозрительных лиц мужеского пола в серых костюмах, в шляпах и тёмных очках.

Глава 34

Через день я снова позвонил в НКВД. Моего звонка ждали.

— Дежурный по управлению НКВД, — раздался звонкий голос.

— Полковника Миронова, пожалуйста, — спросил я.

— Соединяю, — ответил голос, щелчок и голос Миронова, — Я слушаю вас.

— Звоню, чтобы попрощаться, — сказал я, — передайте своим бывшим начальникам, что я найду способ передать товарищу Сталину об их отношении к государственной безопасности. Но пасаран, компаньеро Мирон.

— Постойте, — закричал в трубку Миронов, — мне дали гарантии, что никто больше не будет противодействовать нашей встрече…

— А они дали гарантии вашей безопасности? — спросил я. — Пусть ваши бывшие начальники учтут, что ни с кем, кроме вас, я встречаться не буду. И насколько я могу доверять им? Кто может гарантировать их порядочность?

— Я даже не знаю, кто может гарантировать их порядочность, — сказал Миронов, — а чьё слово для вас имеет значение гарантии?

— Мне кажется, что гарантом может быть только Сталин, — сказал я.

— Как вы предлагаете это сделать? — после долгого молчания спросил Миронов.

— Послезавтра традиционное интервью Сталина корреспонденту газеты «Правда», — сказал я. — Так вот пусть он в заключение скажет, что к нему поступает много вопросов о деятельности органов безопасности и он лично гарантирует порядочность органов НКВД. Когда я прочитаю это в редакторской колонке, тогда я перезвоню и сообщу условия встречи.

— Вы хоть сами представляете, как это можно сделать? — спросил меня Миронов.

— Тот, кто отдавал приказ о моём аресте, может объяснить товарищу Сталину, для чего это нужно, — сказал я. — Если «Правда» не напечатает то, что я просил, то можете не ждать моего звонка, — сказал я и положил трубку.

Собственно говоря, мною двигало чувство долга перед Родиной, а не желание выслужиться перед кем-то. Перед новыми правителями выслуживайся, не выслуживайся, конец один — лагеря или расстрел. Страшные для России времена пройдут, но останутся те, кто будут с тоской вспоминать о тех деньках, когда донос был важнее реального положения дел, а при помощи кулака и сапога можно добыть любую истину.

По этой причине сталинский режим начал героизировать царя Ивана Грозного, чья опричнина стала притчей во языцех для цивилизованного человека. И когда Сталина давно уже не будет, неразумные потомки с пеной у рта будут доказывать, что во времена Ивана Грозного и Сталина был «золотой век» России и что Россия никогда не достигала большего расцвета, как в те смутные времена.

Органы правопорядка при помощи пыток будут выбивать признания у людей в несовершённых ими преступлениях. Мздоимство и коррупция достигнет таких пределов, что они будут объявлены национальной катастрофой.

Что поделаешь, когда больные мазохизмом люди приходят на должности, определяющие духовность и политику нашего государства? Тогда всем остальным людям либо приходится притворяться такими же больными, либо же заболевать по-настоящему, чтобы заслужить благосклонность реинкарнаций Сталина и Ивана Четвёртого.

Вполне возможно, что в Россию может прийти и демократия, но ненадолго. Людям дадут глотнуть свободы, и снова окунут в омут диктатуры.

— Дон Николаевич, — женский голос пригвоздил меня к месту. Какой я к чёрту Дон Николаевич? Дон Николаевич исчез в 1918 году, и я продолжил идти дальше, как ни в чём не бывало.

— Дон Николаевич, — женщина догнала меня и схватила за рукав, — Дон Николаевич, помогите мне, мне больше не к кому обратиться, — и женщина заплакала.

Я остановился и посмотрел на неё. Где-то я уже её видел, а вот где, никак не вспомню. А вдруг это провокация? Вдруг меня выследили выходящим из посольства? Затем произвели опознание, аи сейчас разыграли сцену, чтобы взять с поличным. Им же нужно отыграться за тот спектакль, который я срежиссировал у центрального входа в зоопарк. Но женщину я где-то определённо видел.

— Дон Николаевич, — сказала женщина, вытирая глаза платочком, — Александр Васильевич в последнем письме, когда ехал в Россию, написал, что, в крайнем случае, я могу обратиться к вам.

Точно! Александр Васильевич знакомил меня с этой женщиной, но это было в 1917 году. Тогда она была молодой. И звали её точно так же, как и его, Александрой Васильевной. Бывают же такие совпадения. Им так и не удалось узаконить свои отношения, помешала революция. А потом Александр Васильевич поехал к ней и приехал.

— Александра Васильевна? — спросил я.

— Узнали, Дон Николаевич, — сказала женщина, — а я всё думала, вы это или не вы. Сашеньку арестовали, — и она снова заплакала.

— Какого Сашеньку? — не понял я.

— Нашу Сашеньку, — сказала женщина, — Александр Васильевич так ни разу и не видел её…

Глава 35

Как это всё по-российски. В лирические минуты я описал всю нашу русскую жизнь в нескольких строчках. Насколько она соответствует действительности, судить вам.

Мой диван — моя тень.

Мой диван — моя лень.

Мой диван — это новый день.

И вдруг — звонок в дверь.

Открываю — она!

Высока и стройна.

Вы ко мне?

Да!

А Вы кто?

Я — твоя Беда.

А Вы одна?

Нет, отворяй ворота!

Так и у меня. Не успел разрулить одну проблему, как наваливается вторая, а за ней придёт и третья. Это уже новый русский закон троицы.

— Где она? — спросил я.

— В Лефортово, — сказала Александра Васильевна.

— И за что? — вопрос для проформы, я даже не сомневался, что по пятьдесят восьмой статье.

— Как у всех 58-я, — сказала женщина, — что-то высказала своё на комсомольском собрании.

Вряд ли что-то своё, что-то чужое, то есть, бывшего своего, но в настоящее время репрессированного. Что бы положительное этот человек ни сделал, всё это подлежало запрету.

Если бы человек доказал, что дважды два это четыре, то после ареста тот, кто продолжил бы считать, что дважды два это четыре, подлежал бы репрессиям.

Иногда я ловлю себя на мысли о том, а что было бы в Германии, если бы Гитлер устроил такие же массовые репрессии среди своих сторонников и всего населения, как Сталин?

Если говорить о том, что гестапо, а в её лицо НСДАП развязало массовые репрессии, то это значит, что мы сразу должны ставить знак равенства между РСХА и НКВД.

И главный вопрос, как помочь дочери полковника, замученного в застенках НКВД? Не знаю. Она истовая комсомолка и то, что я могу предложить свою помощь, будет ею воспринято как предательство СССР.

Советский парадокс: человека уничтожают, а он за секунду до расстрела кричит — да здравствует Сталин и компартия! Так ведь не враг же его уничтожает, а тот, кто является олицетворением России — партия — ум, честь и совесть эпохи. И никуда от этого не деться.

В Германии НСДАП. И она печётся об интересах народа и ещё не известно, кто больше заботится об интересах простого народа, НСДАП или ВКП(б).

Александра Васильевна, возможно, примет моё предложение, но вот её дочь — ребёнок советской выпечки, вряд ли, а я уже прикинул, что мне в одиночку будет трудно выбираться из Советской России. Где есть гарантия, что девочка, повинуясь чувству советского патриотизма и классовому чутью, не побежит к своим мучителям с докладом о том, что бывший русский человек предлагает ей выехать за границу? У меня такой уверенности нет и ставить себя под удар я не буду.

— Хорошо, Александра Васильевна, — сказал я, — обязательно постараюсь помочь, если у меня получится. А какая у неё фамилия?

— Антонова она, по моей фамилии, Антонова, — повторяла женщина, получив какую-то частичку уверенности в моей помощи.

Я шёл и думал о том, что не спросил её адрес. Если что, то Миронов поможет найти её, потому что именно к нему я буду обращаться по поводу дочери Борисова.

Через день, ранним утром в редакционной статье газеты «Правда» товарищ Сталин отвечал на вопросы корреспондента и в конце отметил, что он лично гарантирует порядочность советских органов безопасности. То, что он гарантирует, не гарантирует меня от того, что я в полной безопасности на территории СССР. Почему-то в Германии я чувствовал себя в большей безопасности.

В десять часов я позвонил по телефону дежурного НКВД.

— Полковника Миронова, пожалуйста, — спросил я.

— Миронов слушает, — похоже, что полковник сидел в дежурке и ждал звонка.

— Завтра в десять часов в Сокольническом парке около фигуры девушки с веслом на центральной аллее. Меня вы знаете в лицо. Я подойду к вам в том случае, если буду уверен в отсутствии за вами наблюдения, — изложил я условия встречи.

— Хорошо, — сказал Миронов и положил трубку.

По голосу чувствовалось, что это говорит тот Миронов, которого я его знал. Мне кажется, что после смены наркомов сменились и заместители и, вероятно, сменился и тот человек, который покровительствовал Миронову и санкционировал установление контакта со мной.

В посольстве я предупредил сотрудника гестапо, что у меня завтра состоится важная встреча, и что если я не вернусь к девяти часам вечера, то меня нужно будет искать в НКВД и задействовать дипломатические каналы, если руководство сочтёт это нужным.

До вечера я делал необходимые приготовления для встречи. Закупал продукты, напитки, готовил импровизированный стол в том месте, которое знал только я.

Глава 36

В парк я прибыл заранее. Приехал на арендованной «эмке». Договорился с водителем одного технического начальника, заплатил «деньгу» и подкатил к парку за пятнадцать минут до встречи. В начале дня в парке всегда пустынно и каждый человек выглядит как ворона на белом снегу.

Миронова я увидел сразу. Подошёл, поздоровался, взял его под руку и повёл в сторону машины. Перемещений каких-либо людей не заметил. Сели в машину, поехали в центр города. Не совсем в центр, но остановились на набережной у одного из путепроводов через Москва-реку. Машина ушла, а мы с Мироновым пошли вдоль набережной, внимательно вглядываясь во всех встречных нам людей и поглядывая назад во время прикуривания. Все спокойно.

— Ну, и намудрили вы, Дон Николаевич, — улыбнулся Миронов. — Можно сразу было встретиться здесь. Вот и здание НКВД не так далеко.

— Это ещё не всё, товарищ Мирон, — сказал я на подходе к огромной каменной опоре путепровода, — быстренько за мной по лестнице.

Мы поднялись по лестнице на пешеходную часть и остановились у железной дверцы опорной башни моста. Дверца была закрыта на огромный замок. Я отодвинул замок в сторону, вставил ключи и открыл внутренний замок. Висячий замок был для солидности. Мы вошли внутрь, и я закрыл дверь на засов.

Это место мне показал Борисов. Они ещё кадетами устраивали пирушки в технической комнате опорной башни. Я бы сам никогда не догадался, что опора внутри полая и там есть уютное помещение, а ключ у смотрителя Никанорыча.

Осмотревшись в маленькие оконца, и не видя суеты людей, потерявших объектов наблюдения, я пригласил Миронова к импровизированному столу.

— За встречу, — я налил по рюмке армянского коньяка. Или коньяку? Для коньяка и так, и так правильно. Мы выпили, закусив бутербродом с чёрной икрой.

— Хорошо прошла, — удовлетворённо сказал я, — как у вас дела, товарищ полковник?

— Николай Васильевич, с вашего позволения, — сказал Миронов, налегая на закуски. — Вы прямо мой ангел-хранитель. Взялись неизвестно откуда и исчезнете в неизвестно куда. Меня из тюрьмы вытащили, а я про вас ни слова не сказал, хотя мы с вами виделись во время работы над соглашением о сотрудничестве, да и вы не горели желанием встретиться со мной.

— Вот именно, — согласился я с его словами, — немецкие коммунисты буквально дезорганизованы сотрудничеством СССР с Германией. Запад заметался, понимая, что отталкиванием от себя советского государства он теряет возможного союзника в противостоянии фашизму. Но основное противостояние будет между двумя идеологиями — национал-социализмом и коммунизмом. И та, и другая идеологии предполагают завоевание мирового господства, но господином может быть только один. И всё-таки национал социализм ближе к идеологии капитализма, поэтому и Гитлер стал приближаться к границам СССР. С мирными намерениями никогда не приближаются к границам союзника.

— Да пока не видно, чтобы Германия приближалась к нашим границам, — сказал Миронов.

— Поверьте мне, что примерно через месяц что-то будет на границах Польши и Германии, — сказал я. — Будет что-то страшное. Я пока не могу сказать что, но возможны дальнейшие дипломатические контакты Германии и СССР по наказанию строптивого соседа — Польши. Только вот будет ли верить ваше руководство тому, что буду сообщать я? Система передачи информации по радио работает хорошо, а вот для канала обратной связи нужен будет преданный человек, который кровно связан с теми, кому я доверяю полностью.

— У вас уже и кандидатура есть? — удивился Миронов.

— Конечно, есть, — не преминул я подпустить ему шпильку, — Антонова Александра Александровна, комсомолка, дочь полковника Борисова, заключённая в Лефортово и её мать, Антонова Александра Васильевна, жена полковника Борисова.

— Добро, я доложу ваше мнение, — сказал Миронов. — А как ваша решимость по поводу выполнения основной задачи — ликвидации фюрера по сигналу?

— Как мне известно, — сказал я, — это практически невозможно. Второе, от этой акции будет больше вреда, чем пользы в любом случае. Главное, знать о намерениях, а лидеров должен судить суд и выносить им приговор, иначе мы просто сделаем ещё одного мученика, которому все будут поклоняться и давать клятву верности и мести.

— Вам, конечно, легко так говорить, — сказал Миронов, — а мне придётся говорить, что вы полны решимости…

— Что-то, Николай Васильевич, вы разговариваете со мной как со своим сотрудником, — сказал я, — а я ни на какие дела не подписывался и на службе у вас не состою…

— А это мы мигом, — сказал Миронов, — аттестуем на первое офицерское звание, денежное, вещевое довольствие, продпаёк…

— И выписку из отдела кадров в канцелярию Мюллера, — передразнил я его, — а ты уверен, что среди вас нет людей гестапо?

— И ты туда же, — сказал Миронов, — и так друг друга сторонимся, подозреваем в связях с разведками разных стран, так ты ещё тут со своим гестапо…

— Это не бдительность, а конспирация, — сказал я, — меньше знаешь, крепче спишь. Я буду спокойнее спать, если обо мне будут знать один-два человека, и достаточно.

— Да уж, после обращения к товарищу Сталину все языки и прижмут, — сказал Миронов, — здесь листочек с адресом, по которому нужно писать в экстренных случаях. Все сообщения для вас будут подписываться именем Мария. Сейчас вы выбирайте себе условное имя, чтобы спать спокойнее.

— А почему у Центра женское имя? — спросил я.

— Считайте, что это Дева Мария, — сказал Миронов, — а как же будем называть вас?

— Давайте запишем — Фред, — сказал я.

— Но это же не немецкое имя, — удивился Миронов.

— Если немецкое имя, то и коню понятно, что сообщение передаётся для Германии, зачем подчёркивать то, что не нужно, — ответил я.

— Резонно, — сказал Миронов, — на посошок и за удачу. И запомните ещё одно — сигнал опасности — слово «сказывать» в любой вариации, в том числе и в слове «рассказывать».

— Запомнил, — сказал я, — но и ты учти, что в случае большой опасности для меня ты являешься единственной моей связью для доставки конфиденциальных сообщений от высших руководителей Рейха для высших руководителей СССР, и если кто-то придёт к тебе от моего имени, гони его прочь. Сделай так, чтобы в моём деле осталась запись об этом направлении моего оперативного использования.

— А ты не думаешь, что это может стать нам смертным приговором? — спросил Миронов.

— Не думаю, — сказал я, — всё равно возникнет ситуация, когда понадобится наша помощь для устройства сверхсекретных контактов.

— Не слишком ли ты далеко заглядываешь? — спросил Николай Васильевич.

— Что значит далеко, — рассмеялся я, — время бежит так быстро, что даже эпохи начинают мелькать перед глазами.

Глава 37

На следующий день я выехал из Москвы в западном направлении и через двое суток предъявлял свой паспорт пограничному наряду на советско-польской границе.

— Счастливого пути, — сказал мне пограничный лейтенант и поставил в паспорте штамп выезда.

Часа через три в километре от этого места после смены колёсных пар на западный размер в вагон вошли польские пограничники. Мой паспорт только на зуб не пробовали.

— Шчесливэй подружы (Счастливого пути), — офицер приложил два пальца к козырьку конфедератки и пограничники вышли.

Мой немецкий язык и паспорт были как красная тряпка для быков. Я подолгу нигде не задерживался, потому что можно было натолкнуться на явную провокацию и быть обвинённым в агрессии. Вся пропаганда была настроена на лозунги, что чужой земли Польше не надо и своей земли они никому не отдадут. Никто не верил в то, что Германия осмелится поступить с Данцигом так же, как с Австрией. А Риббентроп в Москве подписывает Договор о ненападении.

Встреча со связным прошла хорошо. Ответ от высшего польского руководства поступил быстро, в устной форме. Польша не пойдёт на уступки и отразит любую агрессию.

Расстались со связным по-доброму, канал законсервировали до лучших времён.

25 августа я уже был в Южной Силезии и докладывал о прибытии Мюллеру. Шеф был раздражён, так у него бывало всегда, когда дела шли не так, как хотелось. Коллеги сказали, что он в числе других получил нагоняй от Гейдриха, поэтому лучше у него ничем не интересоваться.

Этим могла объясняться некоторая холодность Мюллера по отношению ко мне, но было непонятно равнодушие к результатам моей поездки в Россию и в Польшу.

— Возвращайтесь в Берлин, — сказал мне Мюллер, — и напишите подробный отчёт о поездке. До моего приезда вы будете находиться в изоляции на объекте «С».

В Берлин я поехал в сопровождении двух сотрудников, а объектом «С» был загородный коттедж с охраной и сигнализацией. Там иногда встречались руководители СС и принимались наиболее ценные агенты.

Похоже, что мне был прописан сладкий арест. Но за что? Похоже, что и Мюллер тоже не знает, за что, иначе бы меня сразу отправили во внутреннюю тюрьму. Отчёт я написал быстро и стал ждать приезда шефа.

31 августа «польские военные» напали на радиостанцию в Гливице, а уже 1 сентября 1939 года вооружённые силы Германии с союзниками вторгаются в Польшу. В качестве союзников выступили войска Словакии.

3 сентября Великобритания, Франция, Австралия и Новая Зеландия объявляют войну Германии. В течение нескольких дней к ним присоединяются Канада, Ньюфаундленд, Южно-Африканский Союз и Непал.

Судя по всему, это не последние участники всех этих событий и война заполыхает на всех континентах.

6 сентября на объект прибыл Мюллер. Прочитал мой отчёт и спросил:

— Вы больше ничего не хотите добавить к написанному?

— Хотел бы, но только конфиденциально, господин бригадефюрер, — сказал я.

— Вот как, — Мюллер удивлённо поднял брови. — Хорошо, пойдёмте, прогуляемся.

Мы вышли на улицу и пошли по аллейке.

— Говорите, здесь можно, — сказал шеф.

— У меня плохие известия для вас, господин бригадефюрер, — сказал я.

Мюллер остановился, уставившись в меня пронизывающим взглядом своих маленьких глаз.

— Интересно, что может быть хуже того, что я приготовил для вас, — спросил он.

— А что может угрожать офицеру, — легкомысленно сказал я, — дальше Польши не пошлют, меньше взвода не дадут, а вот я почти на сто процентов уверен, что в системе гестапо работает агент НКВД.

Я предполагал, что речь идёт о доносе, но даже во французском периоде нет такого компромата, о котором Мюллер не был осведомлён. У шефа какие-то другие козыри и мне нужно перебивать их своими козырями. Как говорил Козьма Прутков — козыряй!

Мюллер резко остановился.

— Я своих сотрудников защищаю от любой клеветы, — сказал он, — но все сигналы проверяю, поэтому потрудитесь обосновать своё заявление, потому что речь идёт о возглавляемом мною управлении.

Я подробно рассказал Мюллеру о своих попытках установления связи со своим объектом в НКВД. Вероятно, о моём приезде уже знали, потому что репрессированный сотрудник был восстановлен в должности, а затем была проведена операция по моему задержанию с поличным во время встречи с сотрудником НКВД.

— Интересно, — сказал мне Мюллер, — а почему же вас не арестовали при выезде из СССР, если они знали, кто вы? Сколько вам нужно времени, чтобы найти достаточно убедительное объяснение по моему вопросу. Сообщите мне, когда надумаете, а я сейчас стеснён во времени в связи с операцией в Польше.

— Объяснение у меня такое, господин бригадефюрер, — твёрдо сказал я, — мой объект знал меня по дореволюционным данным, Дон Казанов, и не знал, кто я есть в действительности. НКВД знает о его встрече со мной, но связать меня, участника переговоров по заключению соглашения о сотрудничестве НКВД и гестапо, вряд ли кто додумался.

— Нельзя недооценивать противника, коллега Казанов, — сказал бригадефюрер, — здесь нужно искать другое объяснение.

— А, может, если они даже знают, кто я, — сделал я предположение, — то при моём аресте вы будете выяснять всё, что связано с моей командировкой и выйдете на их агента?

— Возможно, — с расстановкой сказал Мюллер, — возможно и дело нашей чести раскрыть этого человека. Всё, что вы мне рассказали, изложите на бумаге и передайте лично мне, а я постараюсь выяснить, откуда и что стало известно НКВД о вашей командировке. И не задерживайтесь с письменными делами, вы тут прохлаждаетесь на вилле, занимаетесь лирикой, а мы там крутимся как белки в колесе. Послезавтра мы выезжаем на польский фронт. У вас в пистолете, наверное, уже паутина завелась, а сотрудники гестапо без войны начинают заниматься Бог весть чем.

Глава 38

Похоже, что из одной переделки я выпутался. Получается, что в аппарате гестапо есть свой человек из НКВД, а в аппарате НКВД есть свой человек из гестапо. Значит, что это только я был дезориентирован в контактах НКВД и гестапо, а другие люди, которые умнее, заводили себе людей в Советах. Но и у меня есть человек в НКВД. Это большой плюс для меня, а при необходимости мы с Мироновым сыграем большую игру в интересах нашей Родины.

14 сентября немецкие войска завершили окружение Варшавы, а 17 сентября советское правительство объявило, что польского государства не существует и все ранее заключённые договоры потеряли силу. «Ввиду такой обстановки советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии». Это означало советское вторжение в Польшу.

28 сентября капитулировала Варшава. Польша исчезла с карты мира. Граница с Россией снова прошла по линии Керзона, как это было рекомендовано по окончании Первой мировой войны.

Появилось генерал-губернаторство германской империи со столицей в Кракове. Одновременно увеличились территории советских республик Белоруссии и Украины.

Гитлер создавал государственные фантомы, как например генерал-губернаторство, так и большевики, и Сталин создавали фантомы в виде Белоруссии и Украины.

Белоруссию образовали 1 января 1919 года как Советскую Социалистическую Республику Белоруссию.

11 декабря 1917 года образовали Советскую республику Украину. Затем Украинскую Народную Республику Советов (восточная Украина). Донецко-Криворожскую советскую республику. Одесскую Советскую Республику. Советскую Социалистическую Республику Тавриды (Крымская Советская Социалистическая Республика). Украинскую Народную Республику. Западно-Украинскую народную республику.

Не к добру всё это было.

Мы организовывали отделения гестапо на территории бывшей Польши, начинали работу по выявлению противников германского рейха и создавали условия по противодействию вражеским разведкам, в число которых входили и разведывательные подразделения НКВД. Как говорят, дружба дружбой, а табачок врозь.

Гитлер был обижен Сталиным тем, что Красная Армия очень быстро проскакала отведённые им территории и ещё потребовала вывести германские войска из Бреста и из-под Львова.

А как всё хорошо начиналось. Львов не сдавался немцам, хотя ими было выдвинуто главное условие: «Если сдадите Львов нам — останетесь в Европе, если сдадите большевикам — станете навсегда Азией». И львовский гарнизон сдался Красной Армии.

В ноябре начальником отдела Е (контрразведка) гестапо был назначен Вальтер Шелленберг, бывший офицером для поручений при рейхсфюрере СС. Двадцатидевятилетний парнишка, сын фабриканта роялей из Саарбрюкена, делал головокружительную карьеру, получив военный чин штурмбаннфюрера СС и классный чин регирунгсрата.

Я был включён в его группу по выявлению и захвату польских подразделений военной разведки и контрразведки — Вторых отделов штабов и дефензивы — политической разведки и контрразведки.

В зоне расположения немецких войск находились экспозитуры польской разведки N 2 (Варшава), N 3 (Быдгощь) и N 4 (Краков), те, которые занимались разведывательной деятельностью против Германии.

То, что мы находили, было в полнейшем беспорядке и не имело особой ценности. Польские разведчики уничтожили всё самое ценное или вывезли основные материалы вместе с правительственными учреждениями в Лондон. Из офицеров никого не было на месте. Несмотря на шляхетское пренебрежительное отношение к другим народам, я имею в виду русских, украинцев, белорусов, польские офицеры были достаточно храбры, изобретательны и талантливы. Чего стоит только расшифровка кода немецкой шифровальной машины «Энигмы», о которой мы узнали намного позже. Из-за начавшейся войны секрет «Энигмы» был передан англичанам, которые значительно преуспели в шифровальном деле.

Среди бумаг в одном из жандармских отделений мне попался листок бумаги с незатейливыми стишками на белорусском языке:

Вы ня думайце, палякi,

Вас ня будзем баранiць,

Мы засядзем у акопах

I гарэлку будзем пiць.[3]

Не рвались национальные меньшинства, белорусы, украинцы, русские, евреи воевать за Польшу, хотя немцы не были их друзьями.

Анализируя положение дел в национальном вопросе, мы пришли к выводу о тотальной полонизации национальных меньшинств. Все понятия о демократии и правах людей поляками забывались сразу, как только они подписывали эти конвенции или покидали здание, где проходили послевоенные конференции.

Мне сразу вспоминалась российская империя, где поляки и финны имели свою конституцию, которых не имела собственно Россия.

Поляки относились к меньшинствам как к быдлу, тем не менее, националистические элементы сотрудничали с властями и использовались поляками для подрывной и диверсионной деятельности не только против России, но и против Германии. Националисты так насолили России, что толпами перебегали от Советов в германскую зону оккупации. Знае киса, чьё сало зъила.

В немецкой зоне оккупации оказался краевой проводник и комендант организации украинских националистов на западноукраинских землях Степан Бандера, до того находившийся в брестской тюрьме. Бандера нашёл себе нового главного врага — большевиков и новых друзей — германский Рейх. Вот тут мы и прихватили этого товарища, которому было поставлено на выбор два пути — либо сотрудничать с нами и удерживать своих боевиков от нападения на немецких военнослужащих, либо начать карьеру заключённого в германских тюрьмах. Германия никогда особенно не церемонилась с националистами, зная, что эти люди предадут в любую минуту, обосновывая свои действия национальными интересами.

Мы заново составили списки членов организации украинских националистов и стали отбирать из них тех, кто будет полезен далеко идущим целям Рейха и щедро делились завербованной агентурой с подразделениями абвера, не говоря им, что это наши люди, предоставляя возможность знакомиться со всем контингентом.

После этого Мюллер дал распоряжение Шелленбергу переключиться на работу против английской разведки, где он немало преуспел, а я был назначен куратором по работе с националистическим подпольем.

Глава 39

Окунувшись в работу с украинскими националистами, я вдруг почувствовал, как во мне растёт ненависть вообще ко всем украинцам и ко всему украинскому. Я понимал, что происходит что-то ненормальное, потому что я знал и любил украинцев, не отличая их от русских, но сейчас мне хотелось взять пистолет и стрелять во все украинское.

Стоило мне отбросить в сторону материалы о преступлениях, совершенных националистами, как всё становилось на свои места. Как будто я снимал с себя чёрные очки, и солнце начинало светить всеми семью цветами радуги, радуя меня и всех других людей на свете. Украинцы становились такими, какие они есть на самом деле, умные, добрые, хитроватые и так похожие на русских, что отличить их, особенно в бане, невозможно. Но стоит надеть националистические очки, как всё меняется с точностью до наоборот. Так и хочется сказать, что каждый украинец виноват в тех убийствах должностных лиц и представителей культуры, уничтожении целых семей, разрубании людей… Разве это делала Украина и украинцы? Да, это украинцы, но это выродки из всего народа, хотя помощь им оказывали многие.

В досье у Бандеры я нашёл маленькую записочку от одного источника, что в молодости Бандера читал Тору, изучал каббалу и восхищался евреями, сумевшими сохранить единство своего народа на протяжении тысячелетий, не отходя далеко от горы Сион.

А сейчас по уровню антисемитизма пан Бандера не отстаёт от господ Гитлера и Розенберга. Почему? Неужели сионизм так оттолкнул его? Вряд ли? Здесь что-то другое и я решил разобраться с этой загадкой.

Оказалось, что название описанной в Библии горы Синай происходит от слова «Сина» — ненависть и восхождение на эту гору означает поднятие над своей ненавистью и преодоление её.

Состояние ненависти это ощущение своей обособленности и стремление при помощи одних людей навредить другим. Ненависть может объединить одних людей против других, один народ против другого народа и против всего мира.

По каббале, ненависть — это разделение духовной конструкции Адам Ришон (первого человека) и потеря ощущения взаимосвязи всех частей мироздания. В своём развитии у Адама происходит искажение первозданных истин, заложенных в него Богом. Два желания начинают противоборствовать в нём друг с другом и пытаются существовать одно за счёт другого. И это называется грехопадением, эгоизмом. Пред эгоизмом меркнет всё.

Из всего напластования разъяснений и понятий я нашёл, где закрыта собака. Вся суть стояния у горы Синай, горы Ненависти заключается лишь в одной фразе: «Ненависть может объединить одних людей против других, один народ против другого народа и против всего мира».

Вот, что выкопал Степан Бандера в каббале. Это же, похоже, раскопал и Гитлер и, чтобы никто не обвинил их в плагиате, они стали ярыми евреененавистниками. Они вторыми поняли, что миром движет не Любовь, а Ненависть. Недаром говорят, что от любви до ненависти один шаг.

Ненависть к Германии сплотила германскую нацию в ненависти к победителям. Сейчас эта ненависть находит свой выход в дальнейшей ненависти к другим народам. Новая ненависть к немцам сплачивает другие народы и заставляет немцев держаться вместе, чтобы не пасть жертвой порождённой ими ненависти.

Ненависть к евреям сплотила еврейскую нацию и дала силы к выживанию. Ненависть к евреям инспирировалась еврейскими вождями, потому что нормальное отношение к проживающим в разных странах евреям поглотило бы их в общей массе как нормальных коммуникативных людей. В Германии они были бы стопроцентными немцами, в России — русскими, на Украине — украинцами, даже в Китае — китайцами.

Любовь ассимилировала бы их в той среде, в которой они находились. Ненависть оставляла их в том положении, в каком они находятся.

Украинские националисты своими преступлениями возбуждают ненависть к украинцам повсюду, заставляя их сплотиться перед лицом этой ненависти.

Чем больше ненависти к националистам, тем больше у них шансов добиться своих целей или вынудить государство на принятие к ним таких мер, после которых националистов сами украинцы с палками в руках будут выгонять из всех кустов и схронов.

Взаимная польско-украинская «любовь» давала нам возможность быть в курсе польских и украинских дел. Политика «разделяй и властвуй» приносила свои плоды. Наша агентура в абвере докладывала о том, что из них готовят агентурные группы по совершению диверсий в тылу вражеских войск, готовят комплекты советской военной формы, оружие, изучают уставы Красной Армии, проводят занятия по боевой подготовке как с красноармейцами.

На секретном совещании у Мюллера нам была поставлена учебная задача по разработке планов агентурной работы на территории России. Пока ничего конкретного не говорилось, но в тактическом задании было указано, что Красная Армия в соответствии с принципами нанесения превентивного удара и ведения войны на чужой территории напала на германские войска в генерал-губернаторстве. В ходе ответного удара советские войска были отброшены на старую советскую границу. В результате первой наступательной операции германские войска заняли Минск, Киев, Одессу. Идёт подготовка второй наступательной операции. Гестапо должно очистить занятую территорию от агентуры противника, диверсионных и террористических групп, партийных и советских работников, чекистов.

В условиях нормальной обстановки это совершенно нормальное дело. Все армии и спецорганы периодически отрабатывают учебные задачи, в которых несоюзные им государства в составе коалиции или самостоятельно осуществляют агрессию против них. Нападение агрессора отражается, затем по нему наносятся ответные удары и ставятся боевые задачи на первую и вторую наступательные операции. Все органы переводятся на военное положение и планируют свои действия по обеспечению военных операций.

Нет таких государств, которые бы это не отрабатывали на картах, чтобы не быть застигнутыми врасплох противником. Чтобы никто сразу не начал подвывать, что это, мол, только Россия делает, то я прямо ткну пальцем в миротворцев из Англии, США, Франции, Турции, Японии. Кого я ещё не назвал? Румынию? И Румыния тоже.

Но наши учения проводились сразу же после польской кампании. Одновременно мы проводили учения по отражению агрессии Франции и стран Европы, её поддерживающих. Всё делалось приближённо к боевым условиям, которые мы уже видели, и нам пришлось немного нюхнуть пороха в условиях «поддержки» Польши армиями Франции и Англии.

Глава 40

Всё говорило о том, что военная опасность в отношении СССР усиливается. Нужно было как-то сообщить об этом Миронову, но связи не было. Вместо этого я регулярно получал сообщения по радио о том, что враги советско-немецкого сотрудничества распространяют слухи о военных приготовлениях Германии в отношении СССР и высказывалась просьба не поддаваться на провокации. Представляю, какие инструкции получает второй советский агент в нашем ведомстве.

О существовании советского агента в гестапо я сделал предположение, когда мне пришлось доказывать Мюллеру, что я не есть советский агент, который живым вырвался из Советской России непосредственно перед началом польской кампании.

Чем дальше я размышлял, тем больше укреплялся в уверенности, что такой агент существует. Он докладывает о том, где я и чем занимаюсь, в общих чертах, конечно, потому что Мюллер строго следил за тем, чтобы сотрудники других отделов не совали свой нос туда, куда им не положено. А я нахожусь у этого агента под колпаком, и от его докладов будет зависеть судьба полковника Миронова, иначе бы мне давно дали канал связи с Центром. С другой стороны, чем больше агентов в одной конторе, тем больше шансов на разоблачение кого-то одного из них, если обстановка не требует активизации разведывательной работы.

В ноябре 1939 года я был снова прикомандирован к Шелленбергу для участия в операцию по подставе представителя оппозиции Германии секретным службам Великобритании. По нашему заданию агент гестапо под видом немецкого эмигранта в Нидерландах установил отношения с британскими разведчиками и стал снабжать британцев подготовленной в СД информацией.

Руководство операцией взял на себя руководитель РСХА Гейдрих. Он поручил Шелленбергу лично встретиться с британскими разведчиками под видом капитана из транспортного отдела верховного главного командования вермахта и доверенного лица одного из генералов, будто бы готовившего военный переворот.

Работавший с британцами офицер нидерландского генерального штаба организовал задержание Шелленберга, чтобы внимательно ознакомиться с его документами, но англичане настолько доверяли ему, что освободили его и даже передали ему радиопередатчик для ускорения связи.

После этого Гейдрих решил организовать похищение британцев. Группа эсэсовцев, участвовавших в операции в Гливице, провела успешную операцию, вместе с англичанами скрутив и офицера нидерландского генштаба. Шелленберг во всей этой катавасии не участвовал, но за успешное проведение операции Гитлер лично наградил Шелленберга Железным крестом I степени и пригласил на званый ужин в рейхсканцелярию, а я вернулся к своей прежней должности.

Хочу рассказать, в чём заключается работа разведчика во вражеском стане. Нельзя думать, что разведчик дённо и нощно занимается добыванием разведывательной информации. Ежедневно передаёт её в Центр, квартал от квартала увеличивая количество пересылаемых сообщений. Каждый день проводит диверсии на железных дорогах или убивает вражеских генералов, а по пути домой прицепляет магнитные мины к особо важным самолётам и автомашинам, чтобы оправдать те средства, которые в него вложены. Так вот, так думают те оперативные начальники, которые гробили и до настоящего времени гробят все удачные начинания и расшифровывают начавших удачно работать разведчиков.

Разведчик, которому удалось обосноваться в контрразведывательном или разведывательном органе, это высший класс разведки. Такое удаётся очень не часто и таких людей берегут как зеницу ока, чтобы они могли сработать в важный момент или срочно сообщить такую информацию, которую другими способами получить не удастся, например, о подготовке агрессии или покушения на лидера государства.

Конечно, при налаженном канале связи этот разведчик будет направлять в Центр и дополнительную информацию по полученному заданию или самостоятельно, зная интерес того или иного военного органа в необходимых сведениях.

В ноябре 1939 года СССР вторгся в Финляндию, начав знаменитую зимнюю кампанию. В Германии внимательно следили за ходом войны, отмечая выявленные недостатки в подготовке войск и новинки, которые применялись Красной Армией. Мировая война начала набирать свои обороты.

Наконец и мне передали сообщение, что ко мне выслан радист-связной, которого я знаю, а в начале нового 1940 года я был нелегально командирован в Англию для проверки канала конфиденциальной связи короля Англии и рейхсканцлера Германии.

Глава 41

Лондонский январь неприятен своей промозглостью и сырым воздухом. Собственно говоря, вся западноевропейская зима напоминает конец российского марта. Просто не верится, что у них бывает солнечная погода и что англичане способны к тому, чтобы радоваться своей жизни. Хотя, я видел смеющихся англичан, но смеющихся чему-то своему, английскому, что не всегда бывает понятно нормальным людям, хотя, если более внимательно отнестись к английскому юмору и представить себя англичанами, то жизнь на британских островах не покажется унылой и скучной.

Я человек интернациональный и не имею предубеждений ни к одному из народов мира. Знаю, что на востоке едят кузнечиков и тараканов в сыром, в маринованном или в жареном виде. Едят змей и всё, что шевелится (то, что не шевелится, расшевелят и съедят). Но я никак не могу понять английскую манеру потреблять слегка обжаренные бифштексы с кровью. Сидит джентльмен в смокинге или фраке, режет мясо, из которого сочится кровь с розово-фиолетовым оттенком, накалывает его на вилку, отправляет кусочек в рот и жуёт, слизывая капельки крови с губ. Б-р-р-р… Как вампир… Хотя по любви к таким бифштексам можно определить психологический тип англичанина. Если заказывает полусырой бифштекс, то это оптимист. Если полупрожареный, то пессимист. Или наоборот. Кто этих англичан разберёт.

В Англии я был сам собой. Дон Казанов. С настоящими французскими документами, которые мне выдавали в своё время французские власти. И приехал я во Францию из Испании, куда выезжал по делам. И есть отметка о прибытии в Испанию и обратном выезде. Из Франции я легально прибыл и в Альбион. Двадцать два года прошло с того времени, когда я в качестве пассажира парохода из Мурманска ступил на землю лондонского морского порта в сопровождении своей комиссарши.

Сойдя с парохода в лондонском морском порту, я не заметил каких-либо больших изменений с 1918 года. Возможно, что эти изменения и были, но где-то в стороне от меня, но сейчас я видел ту же Англию, отличающуюся консервативностью и не сторонницу каких-то больших преобразований.

Многие англичане обижаются, когда их страну называют Англией, а их англичанами. Требуют, чтобы Англию называли Великобританией, а их британцами или гражданами Великобритании.

Нам, русским, всё равно, что водка, что пулемёт, лишь бы с ног сшибало. Хотите, назовём вас британцами, а в уме у нас вы всё равно останетесь англичанами, как бы вы ни кичились своим наименованием Велико. Мы тоже Великороссия, но не применяем же это в своём официальном названии и не поём как англичане — «Рули, Россия!». И мы не настолько вредная страна, чтобы соседние государства пели в своих гимнах — «Gott, grabe England!». Ну, это так, лирическое отступление.

А изменения в Англии всё-таки были. Первое то, что на встречу по условному сигналу пришёл не мой связник, а молодой человек с той же фамилией и с отчеством моего связника. Его сын. Правильно назвал пароль. Сообщил, что отец его недавно умер, передал ему все условия связи, ввёл в круг посвящённых людей и приказал строго выполнять все поручения по поддержанию бесперебойной конфиденциальной правительственной связи.

— Можете на меня положиться, сэр, — сказал молодой человек, — я достаточно серьёзен, чтобы понимать важность моей новой работы, несмотря на то, что я неодобрительно отношусь к Советской России и проводимой ею политике.

Мне почему-то казалось, что все люди, которые со мной работали, будут жить вечно, и я всегда буду встречаться с ними и думать, что они хорошо сохранились за то время, которое мы с ними не виделись. Ан нет. Не стало моего учителя полковника Борисова. Вот не стало звена в Англии, зато на его месте появилось его новое звено, получившее это поручение в наследство. А как с другими звеньями в Европе? Неизвестно, потому что там давно поменялись правительства, короли низвергнуты, а президенты люди сменяемые и не всегда они достойны того, чтобы надеяться на них в конфиденциальности отправляемых посланий без опасения увидеть их на страницах либеральной прессы.

— Я сейчас представляю национал-социалистическую Германию, — сказал я молодому человеку, — руководство Германии стремится к единению всех народов Европы и с почтением относится к королю Англии и королевскому правительству. Моя задача — проверить существующий канал и получить подтверждение того, что послание рейхсканцлера пройдёт по назначению и так же будет отправлен ответ.

— Вы меня удивили сильнее, сэр, чем я ожидал, — сказал новый связник, — мой отец говорил, чтобы я не вникал в политику, потому что политика мешает нашей работе. Просто я не подам вам руки при прощании. Об ответе из инстанции я сообщу вам установленным подачей сигнала о вызове на встречу.

Молодость всегда максималистична. С течением времени это проходит. Молодой снайпер стреляет во всем целям, которые он видит. Опытный и старый снайпер стреляет только по тем целям, от которых зависит исход боя. Больше остаётся живых людей, которые не решают вопроса о наступлении или продолжении войны и таким образом получают наказание те, кто поджигал эту войну и нёс её факел. Я кивнул головой связнику в знак согласия и ушёл.

Сигнал появился через три дня.

— Мистер Казанов, прошу извинить меня за ту несдержанность, которую я проявил на прошлой встрече, — сказал связной, протягивая мне руку, — я был не прав. Инстанция подтвердила готовность принимать сообщения и давать на них ответы. Запасной канал связи существует и находится в рабочем состоянии, сэр.

Я пожал руку молодому человеку и сказал, что процесс его взросления происходит прямо на глазах.

— Кем бы мы ни были, но через наши руки очень часто проходят предложения о мире, — сказал я, — поэтому я всегда считал нас всех посланцами мира.

— Пока о мире говорить трудно, — сказал связной, — мы находимся в состоянии военного противостоянии с Германией и неизвестно, как будут разворачиваться события в этом году и в последующие годы. В прошлом году германские подводные лодки потопили 114 наших судов, вероятно, война будет продолжаться. Но вы всегда можете надеяться на нормальный приём в нашей стране.

Не прошло и месяца после моего возвращения из Англии, как немецкие войска в апреле 1940 года вторглись в Данию и Норвегию.

В Дании десантники заняли все важнейшие города и уничтожили авиацию. Датский король Кристиан Десятый подписал капитуляцию и приказал армии сложить оружие. Дания объявлена протекторатом Германии.

В первой декаде апреля в Норвегии захвачены порты Осло, Тронхейм, Берген, Нарвик. 10 июня 1940 норвежская армия капитулировала. Норвегия объявлена рейхскомиссариатом Германии.

10 мая 1940 года 135 немецких дивизий вторгаются в Бельгию, Нидерланды и Люксембург. К 17 мая всё было закончено. Бенилюкс пал. Одновременно с этими ударами немецкая армия вторглась во Францию. 22 июня в Компьене подписано франко-немецкое перемирие, которое больше похоже на полную капитуляцию.

Германия отомстила тем, кто унизил её в 1918 году. Гитлер не стал трогать английский экспедиционный корпус и остатки французской армии в районе Дюнкерка. Он позволил им эвакуироваться в Англию. Это был знак доброй воли.

Сразу после капитуляции Франции я снова поехал курьером в Англию, передал письмо, получил на него ответ и вернулся в Германию. Что было в письме, не знаю, но после моего возвращения Германия официально предложила Англии заключить мир и получила такой же официальный отказ. Говорят, Гитлер в ярости топал ногами, потому что был уверен в том, что Англия примет предложенный мир.

Глава 42

В июле 1940 года началась первая фаза операции «Морской лев» по вторжению в Англию. В бой вступили воздушные силы, так морские десанты могли потерпеть неудачу и не доплыть до Англии, остановленные сильным английским флотом.

Меня, как имеющего техническое образование, отправили на помощь генералу Вальтеру Дорнбергеру, руководившему научными разработками в интересах усиления военной мощи Германии.

— Господин гауптштурмфюрер, — сказал генерал, когда я представлялся ему, — очень приятно, что в службе безопасности есть технически грамотные люди, которые понимают, что такое технические разработки, исследовательская работа и не будут в каждом неудачном опыте искать происки наших врагов. Вы сразу поймёте, что есть диверсия, а что этап научной разработки. Прошу заняться вопросами строительства штурмовых десантных планеров на заводах Мессершмитта и испытаний подводных танков. Это сейчас самые главные направления в войне с Англией.

— Слушаюсь, — я щёлкнул каблуками и пошёл встречать радистку, о прибытии которой мне сообщили по радио.

— Интересно, как её зовут — думал я, — только бы не Кэт. А почему интересно не Кэт, — возразило моё второе я, — Катерина, Екатерина, прекрасное имя, и русское, и не русское. Интернациональное.

— При чём здесь интернационализм? — возмутился я внутренне. — Она должна быть с рацией, а это целый чемодан. Второе, кто она по легенде? Как я объясню знакомство с ней, если за ней была слежка? Вопросов целый вагон и маленькая тележка. Сказали, что я её знаю. Интересно, а кого я из женщин знаю? Никого. Те случайные дамы, которые скрашивали моё одиночество, прилетали как мотыльки из ниоткуда на мой огонёк и так же улетали в никуда, напившись нектара случайной любви. В Германии у меня сильно знакомых женщин нет, во Франции тоже нет, в Испании — нет, В России — нет. Хотя. В России, в последнюю командировку ко мне обращалась жена полковника Борисова Александра Васильевича — тоже Александра Васильевна по фамилии, кажется, Антонова. Но ей где-то под шестьдесят, неужели её подготовили в качестве радистки? А вдруг что-то случится, выдержит она допрос с применением мер физического воздействия? Может, и выдержит, а может… И третье. Кэт звучит как-то легкомысленно. А вдруг мне придётся писать мемуары? И я напишу, что мою радистку звали Кэт. Оперативники засмеют.

Центр в последнее время говорит какими-то загадками. Просят активизировать работу, а по какому направлению активизировать работу? Что конкретно нужно? А конкретики нет. Активизировать и всё тут. Вероятно, было какое-то постановление ЦК об активизации работы, вот они и отрапортовали, что всем закордонным сотрудникам поставили задачу по активизации работы. Интересно, а в НСДАП так или не так?

Шефу в конце года вручили партбилет и значок члена НСДАП. Он один из последних могикан в гестапо стал партийным. А я? А вот ты-то, вятский, иди к шефу и спроси у него, кто бы мог порекомендовать и тебя в НСДАП, так как шеф ещё не может давать рекомендации, молодой по партстажу. Вступишь в партию, и пойдёт у тебя служба как по маслу. Вот, например, Гейдрих. Шутце (рядовой) 14 июля 1931. Штурмфюрер СС (лейтенант) 10 августа 1931. Хауптштурмфюрер СС (капитан) 1 декабря 1931. Штурмбаннфюрер СС (майор) 25 декабря 1931. Оберштурмбаннфюрер СС (подполковник) декабрь 1931. Штандартенфюрер СС (полковник) 29 июля 1932. Оберфюрер СС 21 марта 1933. Бригадефюрер СС и генерал-майор полиции: 9 ноября 1933. Группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции 30 июня 1934. За три года от рядового до генерал-лейтенанта. Фантастика! Было у него, правда, звание лейтенанта цур зее. Но в СС начинал с рядового.

Вот что значит быть партийным. Не нужны никакие академии и военные училища. Есть партбилет и если ты всегда был тупым как бревно, то сейчас сможешь командовать профессорами, академиками, инженерами, военными. Можешь кричать им, эй вы, бараны безмозглые, почему меня не приветствуете, вы почему что-то новое не придумываете, чтобы прославить меня, вашего партийного руководителя? А если ты в любимчиках у партийных ляйтеров, то тебе уже и никакие законы не писаны.

Так, в своих мыслях я дошёл до условленного места, не забывая внимательно посмотреть по сторонам, остановиться у витрин, чтобы посмотреть на выставленные товары, купить газету и покурить на остановке трамвая. Как-то не принято в Германии курить на ходу. Курят лишь иностранцы. Проехав две остановки, я вышел и присел на скамеечку почитать газету, внимательно оглядывая обстановку. Никого из лично знакомых мне людей не было.

На скамейке, которая была мне указана, сидела девушка лет двадцати пяти, миленькая, похоже, из провинции, потому что так одеваются провинциалы и сельские жители, выезжающие в столицу.

— Сейчас поднимется и куда-то пойдёт, потому что наступает время пик, — подумал я, — вероятно, ждёт кого-то, кто должен ехать с работы.

Я сидел, сидела и девушка. Наконец, я понял, что время вышло и дальше торчать на скамейке не вполне логично. Я встал и пошёл в обратном направлении. Запасная явка через неделю.

Свернув в переулок, я вдруг, как это говорят, спиной почувствовал, что за мной кто-то идёт. Затем я услышал стук женских каблучков. Бояться мне нечего. Берлин не такой уж криминальный город, где был разгул преступности. Штурмовики и СС почистили город основательно.

— Дон Николаевич, — услышал я за своей спиной русский голос.

Глава 43

Я остановился и резко повернулся, держа руку с «вальтером» в кармане. За мной шла девушка, сидевшая на скамеечке.

— Дон Николаевич, я — Сашенька, — сказала она.

— Какая Сашенька? — переспросил я. На провокацию не похоже. Кому нужно в гестапо, те знали мои настоящие имя и фамилию, знали, что я родился и вырос в России и по-русски говорю так же, как и любой русский.

— Я Сашенька Антонова, дочь Александра Васильевича, — сказала девушка.

У меня сразу отлегло от сердца.

— Вы умеете говорить по-немецки? — спросил я её.

— Naturlich, Herr Hauptsturmfuhrer, — на хорошем немецком языке ответила Сашенька.

— Забудьте русский язык и даже думайте на немецком, — приказал я. — Кто вы, где устроились, вообще какая ваша легенда?

— Мне сказали, что вы всё сделаете, — сказала девушка. — А так сказали, что я приехала в Берлин искать работу. Имя Кэтрин. Фамилия Кёлер. 25 лет. Приехала из Франции. Радиостанция в посольстве.

— Так и есть, Кэт, — выругался я про себя, — но что они делают? Ведь это же верная расшифровка и радиста, и того, к кому она ехала. Что-то здесь не то. Но что? В последнем сообщении написано: «она вам расскажет». Скажет, сказы, сказывать, рассказывать. Это наш условленный сигнал об опасности. Вероятно, что Миронов снова арестован, а дочь Борисова просто выпихнул из России, чтобы спасти. Бедная девочка. Бедная Россия, где людям приходится выживать и спасаться от любви родины за границей, а ещё умирать за эту родину. Когда же, наконец, русский человек получит родину, которую можно не бояться и любить её потому, что она есть и что она спасёт тебя в любом случае, зная, что и ты не пожалеешь жизни своей для её спасения.

— Слушай сюда, — сказал я Сашеньке, — иди за мной, у меня дома и потолкуем. Придумаю что-нибудь, — и я ободряюще улыбнулся ей.

Дома я представил Кэтрин квартирной хозяйке как новую домработницу, приехавшую из имения моих родственников посмотреть на её новое место работы. Завтра утром я уезжаю в командировку и отвезу Кэтрин домой, чтобы она побыла ещё дома, пока я не приеду.

Фрау Лерман и Кэтрин быстро нашли общий язык. Хозяйка показала, что нужно убирать в первую очередь и сказала, что если господин фон Казен не будет возражать, она найдёт ей комнатку поближе к её месту работы. Это хорошо, что радист будет домработницей, меньше подозрений со стороны окружения. Её даже может завербовать гестапо, чтобы держать в поле зрения её сотрудника в неслужебное время. Главный вопрос, где держать радиостанцию?

Радиостанция уже находилась на железнодорожном вокзале и квитанция от камеры хранения была у Кэтрин. Как мне не хотелось идти с этой квитанцией за грузом, положенным на длительное хранение. Вдруг этот груз из-за длительности хранения привлёк внимание моих коллег? Вдруг питание потекло? Да мало ли что.

Пришлось купить в аптеке трость и в машине перебинтовать ногу Кэтрин. На вокзале хромая девушка попросила молодого человека взять её багаж и принести ей сюда, где она возьмёт такси. Минут через пятнадцать молодой человек явился с кожаным чемоданчиком и, получив три марки, радостно удалился по своим делам.

Прямо с вокзала я повёз Кэтрин в Либенхалле. Либехналле это небольшой хуторок. Всего пять домов. В крайнем доме жила очень пожилая дама, которая помнила моего деда и считала его своим родственником, а, следовательно, и я ей приходился каким-то родственником. Она жила одна. У неё когда-то была дочь Кэтрин, которая пропала в детстве. Куда она делась, никто не знает. Может, несчастный случай. Может, ребёнка кто-то похитил. Как в песне:

Развесёлые цыгане

По Молдавии гуляли

И в одном селе богатом

Ворона коня украли,

А ещё они украли

Молодую молдаванку,

Посадили на полянку,

Воспитали, как цыганку.

Двадцать лет назад и по Германии гуляли цыгане. А сколько цыган в Румынии, Венгрии, Чехословакии? Видимо-невидимо. Взглянув на Кэтрин, родственница расплакалась и сразу сказала, что это её Кэт. Я не стал разубеждать её в обратном. Соседям я сказал, что нанял девушку для присмотра за пожилой женщиной. Сирота, скиталась по свету, пусть поживёт в семье.

Радиостанцию спрятал достаточно хорошо. Радистка при деле. Пусть поживёт, пообвыкнется, отточит язык и манеры сельской девушки, да и вживаться в страну лучше среди простого народа, если ты не собираешься вылезать в высший свет к самым важным секретам.

Глава 44

Профессор Вилли Мессершмитт был самым удачливым авиастроителем в Германии. После слияния Удет флюгцойгбау и Мессершмитт флюгцойгбау ГмбХ последняя компания стала монополистом в производстве истребительной авиации для Рейха.

Помимо заводов в Аугсбурге и Регенсбурге, производство было развёрнуто на заводах в Кематене под Инсбургом, а потом и на заводах в Лейпхейме, Швадише Халле, Дингольфинге, Оберпфаффенгофене, Маркерсдорфе и Обераммергау. Мессершмитт брался за любое дело и доводил его до конца.

Я мчался на своём «Фольксвагене» на завод Лейпхейме, где строился самый огромный планер того времени «Мессершмитт-321», предназначенный для переброски ста двадцати солдат с полным вооружением в одну сторону — в Англию. Планер должен был поднимать до двадцати четырёх тонн груза, перевозить личный состав, броне и автотехнику, артиллерийское вооружение. Армада планеров должна была накрыть Англию. Выскакивающие из них солдаты будут захватывать населённые пункты, и устанавливать власть Рейха на Британских островах.

Все надежды были на Вилли Мессершмитта. И он оправдывал ожидания. Его конструкторское бюро разработало штурмовой планер «Гигант» с размахом крыльев 55 метров и длиной фюзеляжа 30 метров. Представляете, что это за махина?

Планер строился из дерева, усиленного металлоконструкциями. Одна кроватная мастерская производила детали для крыльев из лёгких тонкостенных трубок. На корпус шла клеёная фанера с разнонаправленными волокнами слоёв. Не скажу, что я уж такой большой специалист в аэродинамике и авиационном строительстве, но я сразу понял, что профессор затеял перспективное дело, если только ему удастся поднять этот планер в воздух. Похоже, что и Мессершмитт понимал, что к июлю-августу 1940 года у него ничего не получится, но держался бодро, используя различные варианты подъёма опытного экземпляра в небо.

Машина для подъёма планера всегда должна быть больше самого планера. А таких машин не было. Один бомбардировщик не тянул. Два бомбардировщика одновременно не могут тянуть, мешают друг другу. Три истребителя, «запряжённые русской тройкой» волокут, но не хватает тяги для подъёма. Поставили ракетные ускорители на планер и подняли один экземпляр в воздух. И всё. Стали думать над новым транспортировщиком, а тут и Гитлер передумал нападать на Англию. Пока. Занявшись воздушной войной, которой руководил наци номер два Герман Геринг. Нужно, сказать, что у господина Мессершмитта были хорошие идеи по созданию транспортировщика и вообще по превращению планера в тяжёлый и сверхмощный транспортный самолёт.

Затем я поехал на балтийское побережье, где проводились испытания танков, которые по дну Ла-Манша должны были перейти в Англию. Танки с закрытыми щелями и со шноркелями (дыхательными трубками для людей и двигателей танка) в виде поплавков поползут в Англию. Никакая сила не сможет остановить танковый клин Германии. Единственным препятствием для реализации этого замысла был сам пролив Ла-Манш с наименьшей шириной 32 километра в самом узком месте и наименьшей глубиной 23 метра.

По результатам моих поездок я составил письменный доклад для своего руководства и для генерала Дорнбергера, в котором высоко отозвался о Мессершмитте и его фирме. Как мог, с технической точки зрения расписал, что передвижение по дну моря, в принципе, возможно при определённом развитии движительной техники и что идея шноркелей является перспективной для форсирования речных преград.

Глава 45

В управлении меня ждали неплохие новости. Первое. Меня назначили офицером для особых поручений при начальнике управления. Второе. За участие в операции с Вальтером Шелленбергом, за выполнение заданий по Польше и инспекции научно-технических и опытно-конструкторских работ по плану «Морской лев» мне присвоили звание штурмбанфюрера.

Поздравляя меня с повышением, Мюллер сказал:

— Коллега Шелленберг готов дать вам рекомендацию для вступления в партию. Нас ждут большие дела, которые мы можем доверить только члену нашей партии.

— Хайль Гитлер! — ответил я.

— Не слишком ли всё хорошо идёт, — пронеслось у меня в голове, — то ли такое стечение обстоятельств, то ли революции нужны новые кадры и новые маршалы, но как ты будешь защищать интересы России, если окажешься на верхушке иерархии? Не крикнешь же: всем стоять! Разворачиваемся на сто восемьдесят градусов и всей НСДАП записываемся в ВКП(б). Прибьют. Прибьют, если узнают о тайных связях с НКВД. Так что, что чем усерднее я буду служить Германии, тем больше я смогу помочь своей России. Какой-то парадокс.

Вступление в партию прошло достаточно быстро. Кто никогда не вступал в различные партии, расскажу вкратце. Коллега Шелленберг, член НСДАП с весны 1933 года, билет N 4504508 и СС с этого же времени, билет N 124817 провёл для проформы беседу со мной и написал рекомендацию. Затем я написал заявление в парторганизацию НСДАП с просьбой принять в члены НСДАП, что программу и устав партии знаю, признаю и обязуюсь выполнять, а так же работать в одной из парторганизаций. Затем партсобрание в управлении. Рассмотрение моего заявления. Вопросы. В основном по книге Адольфа Гитлера «Майн кампф». Тут уж я оторвался по полной. Цитировал абзацами, страницами. Достаточно. Человек проверен на практической работе. Предложения? Принять. Голосовали: за — единогласно. Воздержавшихся, против — нет. Затем партком РСХА выдал мне партийный билет, с моей фотографией в эсэсовской форме, завёл на меня учётную карточку члена НСДАП и формуляр, куда заносилось всё, что было известно обо мне. Как дубликат личного дела, только с партийной стороны.

В Германии как-то не принято обмывать важные события, а не то череда пьянок надолго бы вывела из строя далеко не самую худшую часть гестапо. Зато в России чиновничья жизнь напоминает нескончаемую череду пьянок начальников и подчинённых по праздничным дням, юбилеям, тезоименитствам и дням рождений.

Мне выделили отдельный кабинет недалеко от Мюллера, и по всем вопросам я докладывал только ему.

— Вот вы и член партии, коллега Казен, — сказал он в конце 1940 года, — только что фюрер подписал директиву об утверждении плана войны с СССР. Сейчас все ваши связи будут нужны как никогда. И займитесь инспекцией вопроса, как наши коллеги из абвера используют националистические элементы для будущей кампании.

— Понял, будет сделано, — сказал я, — на какой срок намечена реализация плана?

— На какой срок, — улыбнулся шеф, — этого, пока не знает никто, даже фюрер. Всё будет определяться обстоятельствами и обстановкой. Но мне кажется, что с этим дело нельзя затягивать. Когда собираетесь выехать в генерал-губернаторство?

— Думаю выехать сразу после праздников, — сказал я, — буду предлагать создать группу из сотрудников гестапо и абвера для комплексной работы по этому вопросу.

— Поддерживаю, — сказал Мюллер.

На праздники я поехал к родственникам и заехал в Либенхалле. Кэтрин была уже настоящей деревенской девушкой. Старушка нарадоваться на неё не могла. И я решил оставить Кэтрин в деревне. Буду сам приезжать сюда, чем возиться с рацией в большом городе. Первый сеанс радиосвязи состоялся. Сообщение было кратким.

«Работа началась. Готовится война с СССР. Фред».

Всё. Двадцать секунд. Вряд ли кто запеленгует. Ответ пришёл через день.

«Фреду. Не поддавайтесь на провокацию. Мария».

Не поддаваться, так не поддаваться. Я своё предназначение выполнил. Предупредил. Верите — принимайте меры. Не верите — ваше дело. Мы же не в игрушки играем, верю, не верю. И я не на базаре узнал об этом.

Краков встретил нас чистым солнцем и морозной погодой. Проинспектировали две школы абвера. Люди работают с военным размахом. Главе абвера адмиралу Канарису попеняли за преувеличение сил СССР и посоветовали более активно взяться за обеспечение наступательных действий, чем он сейчас и занимался.

Я шёл в гостиницу, помахивая веточкой вербы, как вдруг сзади раздался голос:

— За родину! За Сталина!

Последнее, что я услышал, был звук нескольких пистолетных выстрелов.

Книга 3. Барбаросса

Глава 1

— С прибытием, господин майор! — Надо мной стоял военный врач в белом халате и улыбался.

— Куда я прибыл? — спросил я, с трудом разлепив губы.

— На этот свет, господин майор, — сказал врач.

Возможно, что я уже свыкся с моей новой шкурой, потому что меня раздражало, когда армейские чины называли меня майором. Штурмбанфюрер соответствует майору, но он никогда не будет равен майору. Он всегда выше. Как сотрудники ЧК-НКВД в Красной Армии. Звание сержант, а знаки различия офицерские. Так-то вот.

Кто же в меня стрелял? Поляки. Могли и поляки. Могли, но уж они за Сталина горой не стоят. Хотели спровоцировать войну с СССР? Глупости. В это никто не поверит и вообще, майоры это маленькие сошки, из-за которых войны не начинают. Польские коммунисты? У польских коммунистов нынешний лозунг такой же, как и у некоммунистов — «Ещё Польска не сгинела». Хотели бы пристрелить, то стрельнули и убрались бы восвояси, не оставляя следов. Тем более с коммунистическими лозунгами. Оуновцы исключаются из этого списка. Они с немцев пылинки сдувают, сапоги чистят, лишь бы мы им Украину на блюдечке преподнесли. Мы вам её преподнесём. Потом скажете спасибо за то, что разрешим вам в холуях у нас работать. Что-то я уже как настоящий немец и фашист заговорил. А кем мне ещё говорить, если у меня в спине три пули, причём две смертельные и пущены они были за родину, за Сталина? Я не хочу делать лезущий на язык вывод, но сама действительность заставляет делать это.

Мюллер говорил, что система сыска в СССР поставлена намного лучше, чем в Германии. Немцев связывают многие законы и традиции, а русских не связывает ничего. Немцы дорожат каждым немцем, а у русских людей много, миллион вправо, миллион влево, миллион в лагерь, миллион на плаху, никто и не заметит этого. Все пойдут дальше, просто «отряд не заметит потери бойца и яблочко-песню споёт до конца». При всеобъемлющей системе безопасности неподчинение законам чревато массовыми репрессиями, подобно инквизиции. А репрессии могут поглотить и того, кто их начал. Был у русских Ежов, и были «ежовы рукавицы». Где он и где его рукавицы? Сгинул вместе с рукавицами. Расстреляли. И Сталин не вечен. И Берия. Их тоже поглотит система, созданная ими.

Чем закончил врач Гильотен, по чертежу которого был сделан свободно падающий тяжёлый косой нож, названный по его имени гильотиной? Гильотиной? К сожалению, нет. Он — просто исключение из правила, хотя был личным другом Робеспьера и Марата. Не рой другим яму, сам в неё и провалишься. Зато все родственники страдали от его предложения до такой степени, что вынуждены были сменить фамилию. А это не лучше гильотинирования — не иметь собственного имени, а прятаться за чужим из-за кого-то из предков, морально гильотинировавшего весь последующий род.

Второе. По данным абвера, у нас очень много агентуры в России. Приобреталась она ещё в дореволюционное время. Большевики и меньшевики притулялись к тому, кто им сочувствовал и деньгами помогал. Второй отдел Генштаба знал, как можно деньги вложить с растущими каждый год процентами. И сейчас многие люди, которые занимают высокие посты, числятся по линии военной разведки, только вряд ли они будут работать на Германию. А это и не надо. Они сделали то, что от них требовалось, и сейчас они помогают уже тем, что они есть и что они большие персоны.

Контрразведка у русских ещё при царе чётко определяла агентуру, но ей никто не верил. Потому что царская чета была немецкой крови, командующие армиями, министры, сановники, руководители департаментов были немцами. Но немцы немцам рознь. Из-за пары-тройки гнид теряется вера ко всем, но немецкая разведка ой как часто обжигалась на русских немцах, которые зачастую были большими патриотами России, нежели сами русские. Поэтому и агентура вербовалась из русских.

С какой бы просьбой не обращались немцы, всегда они находили понимание у большевиков. В Рапалло Германия и Советская Россия единым фронтом прорвали международную изоляцию. Кто интернировал и содержал в достаточно нормальных условиях красноармейцев, попавших в окружение и уходивших от преследования после неудачного штурма Варшавы? Немцы. Кто готовил офицеров и специалистов для рейхсвера? Русские. Кто помогал русским инженерными кадрами? Немцы. Кто помогал сырьём германской промышленности? Русские. И перечислять можно много, но в большем выигрыше всегда оставалась Германия. Это так, к слову пришлось.

Затем между германской агентурой в России началась настоящая война. Каждый стремился уничтожить того, кто знал о его связи с разведкой. Уничтожались архивы, фабриковались дела, процессы, стрелки переводились на немцев, евреев, меньшевиков, уклонистов, оппортунистов и прочих, кто мог бы замаскировать вычищение документов и архивов.

В первую очередь уничтожались свидетели и очевидцы. Я предвижу обывательские вопли о том, что вот у нас никого не уничтожили, а казнокрада завсклада посадили. Вот и все репрессии. Обывателям я посоветовал бы помолчать при обсуждении этого вопроса. Об обывателях вспоминали только тогда, когда наступала пора выборов в Думу или когда необходимо было пополнять вспомогательные полицейские силы на оккупированных территориях.

Под сурдинку борьбы с агентурой были уничтожены и те, кто могли сказать трибунам революции:

— Не ври, когда мы в атаку ходили, ты в лазарете с поносом маялся.

А сейчас Советский Союз начал уничтожать тех, кто предупреждал о далеко идущих планах Германии в отношении России. По данным гестапо и абвера, большинство людей, которые подозревались в разведывательной деятельности, отозваны домой. Похоже, что началась новая волна борьбы с немецкой и антинемецкой агентурой. Последняя шифровка из Центра говорила о том, что моим сообщениям не верят и называют их дезинформацией. Тогда зачем же мне прислали радиста? Кто бы понимал этих русских? Это я о себе, потому что я сам русский и часто совершенно не понимаю, какими доводами пользуются наши политики, проводя российскую внешнюю политику.

Глава 2

Находясь на излечении в госпитале, я не отрывался от дел курируемого мною направления. Коллеги по группе часто навещали меня. Вообще, в немецкой армии и в спецслужбах в порядке вещей было внимание к своим коллегам. Никогда не оставлялись без внимания семьи погибших сотрудников, уволившиеся от нас по выслуге люди получали поздравления с праздником за подписью начальника управления или начальника РСХА.

— Здравствуйте, господин фон Казен, — специальный представитель адмирала Канариса подполковник абвера фон Шнееман с широкой улыбкой и саквояжем в руке вошёл в мою палату. — Врачи говорят, что опасность миновала, и вы проживёте ещё сто лет. Не знаю, завидовать вам или нет, но я пришёл специально, чтобы вдохнуть в вас силы, потому что нас ждут великие дела.

— Что за великие дела, дорогой фон Шнееман, — улыбнулся я. С Шнееманом у меня установились хорошие деловые и личные отношения. Он был дворянин и я был из дворян, поэтому и общение между нами изобиловало приставками «фон», чего были лишены и на что недобро косились многие из офицеров.

— Сначала терапия, дела потом, — сказал подполковник и стал выставлять на тумбочку принесённое с собой добро. — Вот смотрите, целебный бальзам, который мне передали из Риги и русская водка. Рецепт, одна треть стопки бальзама и две трети водки. Взгляните, как они быстро смешиваются и принимают одинаковый тёмный цвет. Как мне рассказали, бальзам очень крепкий, в него входят секретный растительный экстракт, перуанское бальзамное масло, сахар, коньяк, малина, черника, имбирь, медовый ароматизатор. Если выпить рюмочку и закусить краковской колбасой, то любой человек при полном отсутствии сил начинает шевелить не только конечностями, но и извилинами. Ваше здоровье, фон Казен, врачи не возражают против внутренней дезинфекции вашего организма.

Мы выпили. Закусили. Хмель сначала ударил в голову, а затем растёкся по телу состоянием лёгкой эйфории.

— Скоро у нас будет море бальзама и море русской водки, — рассмеялся Шнееман.

— Собираетесь заняться торговлей, дорогой Шнееман, — спросил я.

— Может быть, производством русской водки, дорогой фон Казен, — сказал Шнееман, разливая лекарственную смесь по стопкам. — Заведу себе в России маленький заводик и буду поставщиком русской водки.

— И уже обо всём договорились с русскими, — смеялся я.

— Не я, наш фюрер уже всё решил, — сказал Шнееман, приложив палец к губам. — Из достоверных источников. Наш фюрер нашёл ключ к мировому господству. И этот ключ — Россия. Смотрите. Наш враг Англия надеется только на Россию и Америку. И в этой пирамидке главный элемент — Россия. Если выключить Россию, то на самом Дальнем Востоке неимоверную мощь приобретёт Япония, которая всё приберёт к своим рукам и Америка помчится туда защищать свои интересы, бросив Англию на произвол судьбы. А одна Англия — в поле не воин, вот тогда во всей Европе, в каждом её уголке будет господствовать наш фюрер. Поэтому все наши усилия будут направлены на Россию. И время тянуть нельзя. В мае 1941 года начинаем кампанию и за пять месяцев выходим на рубеж Архангельск — Волга — Астрахань. Наш первый удар будет на Киев с выходом на Днепр. Второй удар через Прибалтийские государства на Москву, потом двусторонний удар с севера и юга, а затем операция по овладению районом Баку. И нет России.

— А где же немецкий практицизм при планировании операции? — обескуражил я Шнеемана.

— Не понял, — сказал озадаченный собутыльник.

— Что же здесь непонятного, — сказал я, показав пальцем на бутылку, — а русские поля засевать будет Вермахт?

— Какие поля, — не понимал Шнееман.

— Сельскохозяйственные, — сказал я с расстановкой. — Если сорвать работы по посеву зерновых, то к осени Вермахт останется без продовольствия, а это, извините меня, будет целенаправленным действием по подрыву немецкой военной мощи.

— А ведь вы чертовски правы, дорогой фон Казен, — сказал подполковник и поднял рюмку. — За вашу светлую голову! Вам нужно в оберкоммандоверхмат в генералах заседать, а не быть просто штурмбанфюрером в вашем ведомстве. Я обязательно доложу ваше соображение по команде.

Я жевал краковскую колбасу и думал о том, что до начала войны осталось три месяца, а я тут разлёживаюсь в постели и ничего не делаю. Нужно вскакивать с постели, звонить во все колокола, нужно что-то делать… А что прикажете делать? Начни звонить во все колокола, так звон-то услышат и те, кому этот звон слушать не положено, вот они и сбросят этого звонаря с колокольни, чтобы язык от колокола держал привязанным и секреты не разглашал. Кому ты нужен?

Если честно сказать, то нужным я оказался только РСХА, а вот для НКВД я оказался именно тем, кто задарма хлеб государственный ест. Вот тут уж извините, если и я и ем чей-то хлеб, то только гестаповский с абверовской колбасой. Я не думаю, что я единственный сотрудник НКВД в Германии. Но я НКВД не подчинённый, а вот как другим сотрудникам? Мне их просто жалко. Расстреляют ни за что ни про что.

Иван Грозный, казнивший цвет нации, оставил после себя Великую Смуту. Что оставят после себя большевики? То же самое. Будет великая Смута, когда низвергнут большевистских царей и на смену им придут те, кому они не давали развернуться. Но потом, потому что сейчас, перед лицом фашистской опасности должны сплотиться все люди России, как бы кто ни относился к большевикам. И победа будет за нами. Наше дело правое. Сначала мы осудим фашизм, а потом осудим и коммунизм. А это может произойти тогда, когда наша Россия будет выглядеть проигравшей в очередной мировой войне. Только принесёт ли это очищение России? Есть большие сомнения в этом. Новые революционеры пойдут по тому же пути и будут разрушать всё, что было создано, а потом… Как же избежать этого?

— … я верю в гений фюрера, — как будто издалека доносился голос Шнеемана, возвращавший меня к действительности, — мы докладывали в верховное командование о десятках тысяч сосредоточенных у границы самолётах, танках, артиллерийских системах, огромном количестве личного состава, готового воевать на чужой территории и малой кровью. А мы им навяжем войну на их собственной территории, к чему они совершенно не готовы. Мы их будем разделять на отдельные подразделения, и оставлять без связи. Советские командиры инициативные люди, но инициативу из них выбили палкой и расстрелами. А без связи и указаний сверху они вообще становятся недееспособными. Наступать нет сил и отступать нельзя. Вот и будут они сдаваться целыми частями, подтверждая превосходство немецкого порядка перед русской неорганизованностью. И, кроме того, русские свято верят в то, что пакт о ненападении это как охранная грамота от нашего нападения. Цивилизованные люди могут отступать от нравственности в отношениях с дикарями, чтобы приобщить их в лоно цивилизации.

Я слушал Шнеемана и представлял его с выпученными от удивления глазами, когда какой-нибудь русский мужик перепояшет его оглоблей вдоль спины в порядке учёбы поведению в гостях.

Глава 3

Через месяц я был выписан из госпиталя и вернулся в Берлин.

— Коллега Казен, — приветствовал меня Мюллер, — вы появляетесь всегда тогда, когда вы как никогда нужны. Вы мой главный советник по русским вопросам и я попрошу вас срочно подключиться к разработке инструкций отделениям гестапо для работы в русских населённых пунктах. А сейчас мне нужен блиц-ответ на мой блиц-вопрос. Как мы должны вести в России, мягко или жёстко?

— Взвешенно, господин бригадефюрер, — сказал я.

— Действительно, блиц-ответ, — сказал Мюллер, — а не дадите ли краткое разъяснение?

— Пожалуйста, — сказал я, — наши предки решили жестокостью покорить Россию и получили разгром на Ладожском озере. А ведь они могли бы достичь более значительных успехов, если бы стали устанавливать торговые отношения с древними руссами. Наполеон, понёс цивилизацию в Россию. Чем это закончилось, всем понятно. Монголо-татары расчленили Русь, завоевали её и отдали под управление русских князей. Сами получали ежегодную дань и из всех завоевателей были самыми успешными.

— Странно, коллега Казен, — задумчиво произнёс шеф гестапо, — вы, похоже, говорите, что мы потерпим неудачу в России?

— Смотря какие цели мы будем ставить перед походом в Россию, господин бригадефюрер, — сказал я. — Если мы найдём союзников в России, то мы обязательно победим.

— Каких союзников мы можем найти среди унтерменшей? — спросил Мюллер.

— Среди унтерменшей не найдём, а среди русских и малых народов у нас может быть немало союзников, — сказал я.

— Хорошо, коллега Казен, — сказал шеф, — мы ещё вернёмся к этому вопросу.

Москва как будто забыла о Фреде. Мария молчала. В воскресенье я съездил в Либенхалле и с удивлением узнал, что радистка нашла себе работу и уехала к новым хозяевам, за ней даже приезжал дворецкий какого-то барона. И радиста забрали. Я представляю людей, которые создавали оперативные позиции в Германии. Сейчас их допрашивают в НКВД с применением пыток. Уж кого, а заплечных дел мастеров в России всегда было хоть отбавляй. Все секретари парторганизаций и члены парткомиссий были специалистами пыточных дел по моральным казням людей, которые вступали в партию только для того, чтобы выжить. Патриоту не нужно быть членом партии, чтобы доказать свой патриотизм или взяться за самое нужное дело для России, за которое и платят копейки, но оно очень нужно и патриоты это сделают. Неужели Суворов или Кутузов должны быть членами ВКП(б), чтобы им можно было доверить командовать огромными соединениями людей?

До начала войны остаются считанные дни, а я не имею никакой связи. Миронов здесь появиться не может, потому что снова сидит где-нибудь в лагере или уже расстрелян с сохранением факта расстрела в тайне от родственников.

Можно подготовить сообщение и забросить его за ограду посольства СССР в Берлине. Но кто может гарантировать, что это послание не будет передано к нам в гестапо в порядке взаимодействия с НКВД?

То ли русские сошли с ума, то ли они ждут момента объявления войны, чтобы сразу всем сдаться в плен и уронить этим в яму всю экономику Германии и Европы в целом. Вся Европа растечётся по бескрайним просторам России, упиваясь собственной значимостью, а потом русские мужики передушат всех немцев и пришедших с ними завоевателей как курёнков или заманят в лесные пущи и болотные топи и оставят их там на погибель. Иван Сусанин это уже русская профессия.

Началом войны с Россией Германия пустит себе пулю в лоб. Это прекрасно понимал железный канцлер Отто фон Бисмарк, но совершенно не понимает фюрер немецкого народа, генеральный секретарь НСДАП и рейхсканцлер австриец Адольф Гитлер. Что ж, посмотрим, чем закончится его дуэль с генеральным секретарём ВКП(б) и фюрером советского народа грузином Иосифом Сталиным.

Что я смогу сделать для своей Родины? Не знаю. Честно скажу, что не знаю. Конфликты на КВЖД, на Хасане, Халхин-Голе, зимняя война с Финляндией показали неготовность Красной Армии к войне. Неплохая по качеству и немалая по количеству техника бесполезна без специалистов и без командиров, способных грамотно её применить. Любое предложение по совершенствованию армии воспринимается как критика генеральной линии партии и приводит к репрессиям среди офицеров, особенно среди тех, кто выступал за замену политзанятий боевой подготовкой, считая, что политическую сознательность нужно воспитывать в процессе занятий по боевой подготовке.

После расстрела маршала Тухачевского все перспективные военные разработки объявлены вредительскими, а специалисты, работавшие с Тухачевским, репрессированы. Никакой разведке не нужно вредить русским, они себе сами так навредят, что сотни шпионов этого сделать не смогут. И так будет всегда, пока существует Россия, пока Россия не переродится, а переродиться она может только тогда, когда все недостатки будут вывешены на доску позора до тех пор, пока власть в России станет не наследственной. Чтобы избранный человек был на должности столько, сколько положено по закону и чтобы не было никаких оснований для продления его царствования. Чтобы в России перед законом были все равны. Чем больше человек у власти, тем больше вокруг него прилипал, которые будут делать всё, чтобы обогатиться, а не работать на благо родины. Чего дёргаться, когда ты при власти и тебе закон не писан, как и твоему покровителю.

Глава 4

В начале июня в составе совместной группы с абвером я выехал на восточную границу генерал-губернаторства. Задача — проверить подготовку боевых групп.

Абвер проделал огромную работу, создавая агентурные группы из коренного населения, то есть из русских, поляков, украинцев, грузин, финнов, прибалтов. В каждой группе насчитывалось 20–25 человек в советском обмундировании и с советским оружием. Во главе группы всегда был немецкий офицер. Группы по карте и при помощи проводников изучали прилегающую к границе местность на глубину от пятидесяти до трёхсот километров для ведения разведки и диверсий. Унтер-офицерами в группах были выходцы из Галиции, Закарпатья и эмигранты из горных районов Кавказа. Обучение агентурных групп началось ещё в 1938 году в Баварии. После подписания немецко-русского пакта о ненападении, всю работу передали в руки японцев, так как формально в Германии подготовка диверсионных групп была запрещена, но в сорок первом году японцам сказали спасибо.

Неужели наша разведка не знает ничего об этом? Для чего она тогда нужна? Почему у меня забрали связь? Всегда говорили, что хороший расчёт — залог прочной дружбы. Доверяй, но проверяй. Кто мог поверить Гитлеру? Похоже, что НКВД, подписав соглашение с РСХА и определив одинаковых врагов, успокоило советское руководство в том, что Германия не является врагом Советов.

Прикажете мне пересекать границу, чтобы сообщить о военных приготовлениях немцев? Глупо. Мне кажется, что десятки людей уже сообщали об этом, особенно о появлении военнослужащих в советской военной форме. Дай Бог, если эти люди остались живыми, а, может, они, сидя в застенках НКВД, кляли себя в дурости из-за стремления предупредить страну Советов о грозящей ей опасности. Предупреждать нужно того, кто заботится о своей безопасности. Иначе все действия в этом направлении будут пустым времяпровождением.

Вечером двадцатого июня я доложил Мюллеру о результатах работы.

— Долго не задерживайтесь, коллега Казен, — сказал мне шеф, — посмотрите, как пройдёт начало, как наши зондеркоманды будут собирать архивы и отправлять их в рейх. Мы туда придём, когда там прочно установится новая власть. Как взаимодействие с людьми Канариса?

— Я вас понял, бригадефюрер, — ответил я, — наши коллеги основательно поработали и у них много наработок, которые бы нужно было бы передать в наше ведомство.

— Хорошо, по этому вопросу доложите по приезду, — сказал Мюллер.

Нравилось мне работать с Мюллером. Никакого словоблудия и разговоров за политику. Конкретный доклад, конкретные предложения и конкретные решения. Подчинённому не нужно домысливать за начальника, а что же он хотел сказать на самом деле?

Вечером мы сидели в представительстве абвера в генерал-губернаторстве, которое расположилось в польской помещичьей усадьбе. Абверовцы любили жить с шиком и свою агентуру вербовали не в землянках или в тюремных камерах, а создавали шикарные условия для работы.

Подполковник Шнееман сидел за столом с сигаретой в руке, а я полулежал на тахте в стиле ренессанса и перебирал струны семиструнной гитары.

— Не покажете своё искусство, дорогой фон Казен, — сказал подполковник, указывая на гитару.

Я подобрал подходящую мелодию и спел ему несколько куплетов из давно написанной мною песни:

Я целую вам кончики пальцев,

Чтоб сказать, как я сильно люблю,

Закружу вас в таинственном вальсе

И верхом вас умчу к кораблю.

И в каюте под песню прибоя

Я отдам вам навеки себя,

Нас отныне всегда будет двое

И дадут нам названье семья.

С вами нас обвенчает священник

С бородой и с кинжалом-крестом,

Вам морское устрою крещенье

И к себе поманю я перстом…

То же самое я спел и по-немецки.

— Браво, господин фон Казен, — поаплодировал Шнееман, — только немец может так вот легко спеть песню на многих языках. Я давно хотел вас спросить о загадочной русской душе. Я читал рекомендованного нам русского писателя Фёдора Достоевского, но никак не могу почувствовать, в чем же состоит русская душа? Может, вы, как знаток России, поделитесь русским секретом? Что из того, что девочка пошла на панель и что из того, что бедный студент топором убил старуху-ростовщицу? Или один поганый и чужой для всех старичок терроризировал благородное семейство? Такие события случаются ежедневно во всех странах, и никто не говорит о какой-то загадочной нерусской душе. Почему именно русская душа так загадочна?

— Успокойтесь, уважаемый фон Шнееман, — рассмеялся я, — никакой загадочной русской души нет. Это придумки людей, которые приходили в Россию, чтобы покорить её, но уходили, не солоно хлебавши. Наполеон никак не мог понять, почему русские сожгли Москву и оставили её пустой. Это не поддаётся логическому объяснению. И Достоевский тоже не сказал, почему фельдмаршал Кутузов принял решение оставить Москву. Может, и для нас Сталин оставит Москву. Правда, гореть она не будет, потому что каменная.

— Может, оно так и есть, господин фон Казен, — сказал абверовец, — оставление Москвы имело очень неприятные последствия для Наполеона, но я подозреваю, что русские будут воевать за Москву до последнего человека. И Москва — это наша победа.

Я не стал дальше поддерживать этот разговор, потому что исторические аналогии получались не в пользу немцев. Мне не хотелось мне, чтобы Шнееман кому-нибудь сообщил о том, что представитель шефа гестапо пророчит неудачу военному походу.

Глава 5

22 июня 1941 года было воскресным днём. Немецкие войска нарушили новую границу СССР и вторглись в Россию.

Ободрённый первыми успехами Гитлер говорил Канарису:

— Где ваша страшная Красная Армия, господин адмирал? У нас задача не как разбить её, а куда девать военнопленных. Кто будет заниматься их охраной и кормлением, а? Генрих, займитесь этим вы, — сказал он Гиммлеру.

30 июня был захвачен Львов. Вступающие в город немецкие войска встречал председатель правительства Украины Степан Бандера в окружении своих вооружённых сил, которые были быстро разоружены их сослуживцами из учебного полка «Бранденбург», а сам Степан Бандера арестован.

Нам в руки попала Инструкция организации украинских националистов по укреплению украинского государства:

«Очищение территории от враждебного элемента

15. Во времена хаоса и смуты можно позволить себе ликвидацию нежелательных польских, московских и жидовских деятелей, особенно сторонников большевистско-московского империализма;

Политика в отношении национальных меньшинств

16. Национальные меньшинства делятся на:

а) лояльные нам, собственно члены все ещё угнетённых народов;

б) враждебные нам — москали, поляки и жиды.

Необходимо… уничтожать, главным образом интеллигенцию, которую нельзя допускать ни в какие руководящие органы, вообще сделать невозможным „производство“ интеллигенции, доступ к школам и т. п. Руководителей уничтожать. Жидов изолировать, поубирать из управленческих структур, а так же поляков и москалей. Если бы была непреодолимая нужда, оставить в хозяйственном аппарате жида, поставить ему нашего милиционера над головой и ликвидировать при наименьшей провинности. Руководителями могут быть только украинцы, а не чужаки-враги. Ассимиляция жидов исключается».

Уже с 3 июля во Львове начались массовые расстрелы евреев. На геноциде евреев замазались практически все народы, которые потом будут пытаться свалить всё на других, чтобы самим остаться невинными ангелами.

4 июля расстреляны львовские профессора, списки которых составили сбежавшие из Львова в Краков студенты-украинцы.

Во Львове покрыл себя «славой» эсэсовский сотник Роман Шухевич.

Расовая теория Гитлера не учитывала уроки истории, которые ясно доказали, что все племена каннибалов объективно обречены на уничтожение. Кровожадные майя исчезли неизвестно куда. Кровожадные немцы не исчезнут, но имя Гитлера и имена гитлеровцев будут созвучны именам палачей из этого исчезнувшего племени.

Вполне возможно, что Гитлер в молодые годы был обижен кем-то из представителей еврейского племени и затаил на них обиду. Возможно, что отношение к евреям в мире было бы совершенно другое, если бы не было среди них ортодоксов с пейсами в черных сюртуках и черных шляпах.

Представители ортодоксальной части еврейской нации являются не меньшими расистами, чем последователи Гитлера, и именно они вызывали неприязнь окружающего населения к евреям своей кошерностью, шабатом — нерабочей субботой, игнорированием смешанных браков, теорией гоев для консолидации еврейского населения в условиях их неприятия.

То же самое делают ортодоксальные исламисты, чтобы вызвать недоверие и неприязнь всех людей к мусульманам вообще и показать избранность мусульманской нации халяльностью, воскресной пятницей, джихадом, теорией гяуров.

Нормальные евреи, мусульмане и христиане спокойно уживаются в любой обстановке и живут как самые добрые соседи, пока в их среде не заведутся провокаторы в чалмах, в шляпах и с повязками на руках.

Гитлер закусил удила не по делу. Одним махом он сделал своими врагами всех славян, которые были прямыми потомками ариев, заселивших Европу. Хотя, с другой стороны, и носители арийского духа пруссы были балтоязычными народами, близкими древним куршам и скальвам. Там, где жили курши, там сейчас Куршская коса. А славяне никогда между собой мирно не жили. И он туда же между ними всунулся. Кто-то бы пришёл и сказал Гитлеру:

— Так мол и так, братан, ты в славянский базар не встревай, а не то огребёшь по полной, а ребята ещё догонят и поддадут.

Но пока счёт был не в пользу славян. Все славянские страны были под ногой у Гитлера. Кроме России.

В первой половине июля захвачены Латвия, Литва, Белоруссия, большая часть Украины и Молдавии. Советский Западный фронт разгромлен в Белостокско-Минском сражении. Северо-Западный фронт вынужден отходить к Таллину и Ленинграду. 26 июня в наступление переходят финские войска и занимают Карельский перешеек. 29 июня германо-финские войска наступают на Мурманск, Кандалакшу, но успеха не имеют. 16 июля группа армий «Центр» захватывает Смоленск. Открыта дорога на Москву, но Гитлер отдаёт приказ перенести главный удар на Киев и Ленинград. Группы армий «Центр» и «Юг» окружают в районе Киева пять советских армий.

В Киеве Андрей Мельник, не наученный бандеровским опытом, объявил о создании украинского правительства. Ну, ему показали по первое число, что значит украинское правительство на оккупированных землях Рейха.

В армии начинают поговаривать, что наступление на Москву остановила какая-то неведомая сила. То ли какой-то русский колдун заговорил войска, то ли Гитлеру приснился вещий сон, но Москва была спасена. Блицкриг провалился, а можно было таким темпом выйти к Москве и вынудить Сталина подписать мир.

Я занимался сортировкой захваченных советских архивов, распределял их по тематике и по значимости. В моём подчинении была группа переводчиков из числа эмигрантов и прибалтийских немцев. Последние были святее Папы Римского и по части немецкости могли дать фору любому коренному немцу, а вот эмигранты работали с некоторой неохотой, покачивая головой при чтении отдельных бумаг.

— Что скажете, господин полковник, — спросил я русского эмигранта с немецкой фамилией, который был полковником российской армии и числился натурализованным немцем, почти таким же, как и я, только он отказался от службы в армии по причине возраста и ссылаясь на болезнь.

— Все нормально, господин штурмбанфюрер, — быстро отозвался старый воин, — просто запахом России пахнуло.

— Да-да, — поддержал его ровесник из остзейских немцев, — русским духом пахнуло, да таким густым духом, — засмеялся он.

Никто его не поддержал. Не получалась пятая колонна в России. Люди, воевавшие с большевиками, сейчас внутренне поддерживают их. Компрометация немецкой диаспоры шла крайне туго.

30 сентября германская армия начинает наступление на Москву. 3 октября захвачен Орёл. 8 октября армии Брянского и Резервного фронтов окружены около Брянска и под Вязьмой. Более полумиллиона солдат взято в плен.

9 октября ко мне на улице подошёл человек и сообщил, что он передаёт мне привет от Миронова. Что это, провокация Мюллера? Мюллер знает, что у меня есть передаточное звено, которое работает в НКВД, но фамилии его не знает. Миронова знаю только я, и меня знает только Миронов.

— Какого Миронова? — спросил я, взводя курок пистолета в кармане плаща.

— Он — Мария, вы — Фред, — по-русски сказал незнакомец.

— Что с Мироновым? — спросил я.

— Он сейчас болен и не может приехать, — сказал связной.

— Выздоровеет — пусть приезжает, — сказал я и пошёл в сторону своего дома.

Если что-то будет, то скажу, что была проверка канала связи. Если я соглашусь поддерживать связь через этого человека, то подпишу смертный приговор Миронову, а ему, вероятно, там приходится несладко, если из него выколотили данные обо мне.

Одно непонятно, то ли гестапо работать не умеет, потому что у нас большевики редко колются, а вот в сталинских застенках большевиков колют как орехи. Нужно будет взять на карандаш их методику.

Глава 6

На московском направлении готовилось генеральное наступление. Меня вызвали к Мюллеру, который постоянно был в разъездах по оккупированным территориям, проверяя, как организована деятельность отделений гестапо. Четвёртое управление стало, пожалуй, самым большим подразделением в РСХА, подминая под себя и разведку армии и участвуя опосредованно в разведывательных акциях нашего бывшего сослуживца Шелленберга.

10 октября меня пригласили к Мюллеру. Шёл с некоторым замиранием в сердце, не знал, по какому вопросу вызывают после встречи со связным, о котором не было никаких сообщений. То ли русские начали трезветь, то ли Мюллер мне припас гостинец.

— Что там в архивах, коллега Казен? — поприветствовал меня Мюллер.

— Бумаги есть бумаги, каких-либо секретов, требующих принятия срочных мер нет, но в перспективе они будут хорошим информационным массивом для проверки жителей оккупированных территорий, — доложил я.

— Я тоже так думаю, — сказал задумчиво шеф. — Я вас не просто так держу рядом с собой. Вы у меня особый сотрудник, который разбирается в России и принесёт больше пользы в другом деле, нежели быть начальником гестапо в каком-нибудь областном центре. Нам нужен колдун.

— Какой колдун? — не понял я. Неужели какой-то подвох? Да, я ходил к одной гадалке, немке, но рождённой в России. Гадает старушка хорошо. Мы с ней поняли друг друга, поговорив о России на русском языке и установив доверительные отношения. С каким удовольствием она слушала русский язык. Как будто дегустировала какое-то старинное благородное вино, прищёлкивая от восхищения языком.

— А ты, батюшка, что в Берлине делаешь? — спросила меня гадалка.

— А вы бросьте на картах, да и скажите мне, кто я и чем занимаюсь, — предложил я ей в самом начале нашего знакомства.

— Что же, я не ясновидящая, ясновидящие мои карты, они мне всё скажут, — уверенно сказала старушка, — возьми карту из этой колоды, так, ещё одну, а теперь вот из этой колоды карту. Карты мои карты, скажите мне всю правду про того, кто передо мною сидит, — зашептала гадалка и открыла карты. — Вот батюшка, ты человек военный, король крестовый, в чёрном мундире, а на погонах у тебя четвёрка бубей и шестнадцатая руна — совило — солнце на чёрном фоне. Уж, не из гестапо ли ты ко мне пришёл?

Я был просто поражён. Гадалка меня знать не могла. Я нашёл её по объявлению. Немного постоял у её квартирки и поспрашивал выходивших от неё клиентов, как она.

— Насквозь всё видит, — говорили мне.

Решил её проверить и вот проверил. Действительно, у меня на петлицах две серебряные руны и четыре квадратных серебряных звёздочки штурмбанфюрера, как бубновая масть.

— Не из гестапо, я к вам просто как человек зашёл, — сказал я. — Что карты говорят по поводу войны с Россией?

— Да, доверять в наши времена никому нельзя, тем более конторе вашей, да мне терять-то нечего, наследников нет, годков пожить осталось всего ничего, карты мне сказали, что своей смертью я не умру, вот и ты от ангелов смерти ко мне пришёл, — сказала старушка, — так и слушай меня. Война тяжёлая будет, за год-два не закончится. Больше. Народу пропадёт тьма тьмущая, больше всё русские, а вот верх над ними взять не удастся. И Москва устоит батюшка, и русские по Берлину как по провинции своей гулять будут. Только не скоро это будет.

— Нужен настоящий колдун, — перебил мои мысли Мюллер, — не шарлатан, а тот, кто будущее видит и не сказки рассказывает, что там лет через пятьсот произойдёт, а через год, два, пять, то, что мы проверить можем. В России очень сильные колдуны, их даже знают на Тибете, куда ездили наши специалисты по оккультным наукам. Фюрер и рейхсфюрер считают, что нам помогут сверхсилы и сверхоружие. Работы в этом направлении ведутся. Вам нужно найти то, я даже затрудняюсь сказать что, но нужен если не волшебник, то провидец.

— Я вас понял, бригадефюрер, — сказал я, — кое-что в архивных бумагах я нашёл и готов выехать в командировку в оккупированные районы. Только есть у меня опасение за собственную безопасность, не в плане том, что мне нужна какая-то особая охрана, нет, коллеги на местах мне помогут всеми имеющимися у них силами, мне нужно, чтобы кто-то заступился за меня перед рейхсфюрером.

— Не понял, коллега Казен, — признался Мюллер, — если вы точно выполните задание, то будете заслуживать поощрения, а не порицания.

— Шеф, а если предсказания колдуна не понравятся рейхсфюреру, — сказал я, — то по старым законам гонцу, принёсшему плохую весть, рубят голову, а ясновидцев вместе с очевидцами замуровывают в глухих башнях.

— Не будьте таким мнительным, коллега, — улыбнулся шеф гестапо, — через три дня я вылетаю в район Минска, в самолёте найдётся место и для вас.

— Благодарю, шеф, — сказал я, — за этот срок я успею подготовиться.

Вечером я снова был в гадательном салоне. Пришёл в эсэсовской форме. Старушка неодобрительно покачала головой.

— Вы мне подскажете, — спросил я её, — где в старой России были самые серьёзные колдуны-ясновидцы?

— Ты, батюшка, колдунов-то от ясновидцев отделяй, разные это люди, — сказала гадалка, — ясновидец далеко видит, но ничего не может сделать, чтобы изменить будущее, а вот колдун может изменить настоящее, чтобы этим изменить будущее. Так кто тебе конкретно нужен?

— Мне нужен ясновидец, — твёрдо сказал я.

— Не знаю, давно в России не была, но слышала в своё время, что на одном из хуторов на границе между Россией и Малороссией старичок один жил, — сказала женщина. — Говорят, возрасту ему лет двести было, никто точно не знает, а старичку самому никто и не верил, зато байки его послушать занимательно было. Один профессор его записывал, а потом говорил, что все, что старичок говорил, наяву сбывалось. Не знаю, если большевики старичка в расход не вывели, то найдёшь его там. О других настоящих ясновидящих я и не слыхала. Промеж нас слухи о чудесниках ходят, да только и среди нас немало людей, которые только представляются ясновидящими. А вот ты, батюшка, скажи мне, помогаю ли я России тем, что военным клиентам на вопрос об их будущем заставляю бумажку вот из этой вазы вытянуть. А там, в вазе, одни бумажки с черными крестами, да и штук пять с изображениями железного креста, для героев. Большинству достаётся чёрный крест, может, будет о смерти думать да и души людские губить меньше будет. А ты, батюшка, не хочешь судьбу испытать?

Вот, хитрая старуха, «поднимает» боевой дух воинов доблестной германской армии. Каково-то ехать на фронт человеку с чёрной меткой. Я сунул руку в вазу, поперебирал бумажки, все одинаковые и вытянул одну. На ней было изображение железного креста.

— Везучий ты, — сказала гадалка, — поедешь в Россию, чаще оглядывайся, таких как ты многие не любят.

Это уж точно и не только в России.

Глава 7

По радио сообщение. Связной быстро добрался до Центра. Похоже, что он где-то в одной из нейтральных стран и там воспользовался радиостанцией.

Фреду. Ожидайте М. Все инструкции у него. Мария.

Надо же. Проснулись, и это положительно. Возможно, просто им не до меня. Под Москвой положение тяжёлое. М — это, вероятно, Миронов. Дай Бог, что войну переживёт и дальше жить будет.

Ездить в командировку с начальником это удовольствие. Все и везде организовано, никаких задержек и тебе достаётся часть благ, приготовленных для начальника. Минское гестапо выделило для меня машину гестапо с водителем и офицера для поручений. Поехали на машине, благо партизанское движение было в самом зачаточном состоянии, а большие трассы хорошо охранялись, и на них было достаточно интенсивное движение.

С удалением от трасс жизнь как бы замирала. Нет, замирала — это сказано неправильно, жизнь шла сама по себе, как будто рядом не было никакой войны и люди жили по своим правилам и обычаям. На деревню были один-два полицейских, которые занимались своим хозяйством, а к пятнице писали рапортички в районное управление полиции. Народ немцев не шарахался.

Секретарь районной управы слышал о деде Сашке в одном из отдалённых хуторов.

— Малахольный он какой-то, — сказал секретарь, парень лет двадцати двух, у которого одна нога была короче другой, поэтому он и не был взят в армию, о чем чуть было не ляпнул в разговоре с нами. — Мухоморной настойки напьётся и несёт всякую чушь, а кто вместе с ним этой настойки выпьет, то же самое видит, что и дед Сашка.

Мало ли что народ будет говорить о том человеке, слава о котором до Берлина докатилась.

Поездка к деду напоминала войсковую операцию. Нас сопровождал взвод охраны. Со мной был повар, портной из местечка с черным костюмом и швейной машинкой и районный парикмахер с чемоданчиком. Все с изумлением смотрели на меня, но никто своего изумления не высказал, потому что я был «берлинской шишкой».

От райцентра до хуторка километров сорок по полевой дороге. По хорошей дороге это час неторопливой приятной езды. Мы ехали чуть более двух часов. Осень только начиналась. Летали паутинки бабьего лета, начинали золотиться листья в осинниках.

Дед Сашка жил в доме правнука, здорового мужика с окладистой бородой. И хозяйка его была под стать ему. Крепкая порода. Сам дед Сашка был достаточно крепок и энергичен, и лет ему можно было дать семьдесят, а можно и сто семьдесят.

— Выйдите все, — коротко приказал я по-русски.

— Митька, — сказал старик, — затопляй баню да топи покрепче как для меня.

Родственники вышли. Портной сразу стал обмерять старика, повар занялся приготовлением пищи для меня и старика, а парикмахер стал раскладывать свои инструменты у стола.

Старик безропотно принимал все наши манипуляции. Портной убежал подгонять почти уже готовый костюм, а парикмахер пригласил сесть на лавку у стола.

— Бороду оставь, — пробурчал дед и сел, поглядывая, как его укутывают простынёй.

Я вышел на крыльцо покурить. Над баней вился лёгкий дымок. Только хорошие сухие дрова дают такой дымок. Солдаты помогали набирать воду и устраивались на отдых. Лейтенант пошёл проверять охранение.

Войдя в дом, я просто поразился тому, как изменился дед Сашка. Передо мной стоял, по крайней мере, профессор или научный работник с аккуратной причёской и коротко подстриженной бородой.

— Пошли в баню, — сказал мне старик и пошёл первым.

Баня топилась по-чёрному. Запаха гари уже не было. Старик зачерпнул кипяток из вмазанного в каменку котла и плеснул на чёрные камни. Паром меня пригнуло к дощатому полу. Зато дед Сашка взял кошму, встал на верхнюю полку и заткнул дыру в потолке.

Наконец, я придышался и сел на нижнюю ступеньку полка. Жар приятно охватывал всё тело. Словно читая мои мысли, дед Сашка сказал:

— Что, давненько не парился в русской бане? В Европах-то разных этого не понимают, а нам с тобой помыться нужно да белье чистое надеть, потому что от того, что я буду говорить твоим начальникам, не поздоровится ни мне, ни тебе.

— А советские начальники к тебе приезжали? — спросил я.

— Приезжал один где-то год назад, немного послушал, а потом сказал, чтобы я язык свой укоротил, а то он меня до Колымы доведёт, — сказал дед Сашка. — А я давненько твоего приезда ожидаю.

— Откуда же ты это знал? — спросил я.

— А вот помоемся, так я тебе всё подробненько и обскажу, — сказал старик. — Давай-ка, ложись на полок, попарю тебя по-стариковски, потом себе веничком добавишь.

После стариковской парилки я кое-как выполз в предбанник, а оттуда на улицу, где стояли ведра с колодезной водой.

— Воды, — просипел я и протянул руку к ведру.

Сопровождавший меня офицер метнулся в дом за кружкой, а у меня хватило сил рявкнуть на часового:

— Лей быстрее воду, болван!

Солдат схватил ведро и вылил на меня. Ледяная вода освежила горящее тело. Второе ведро я уже лил сам, покряхтывая от удовольствия. Третье ведро вылил на вылезшего на улицу деда Сашку.

— Чего-то мы с тобой переборщили, — сказал дед, — пошли мыться, за один раз напарились.

Глава 8

Дома уже был накрыт приличный стол.

— Господа офицеры, в баню, — сказал я командиру взвода охраны и своему сопровождающему. Хотя, что они понимают в бане, потом будут говорить, что мылись в ужасных условиях. Дикари, однако.

Приготовленные для меня бязевые рубашка и кальсоны были немного велики, и их пришлось подворачивать. Бельё чистое, отбитое вальком и прокатанное рубелем. Когда мы вошли в горницу, мои офицеры даже вздрогнули. Посмотрим, какими они вернутся.

— Ну что, дед Сашка, — сказал я, разливая водку по гранёным рюмкам на маленькой ножке, — после бани прохоря продай, а рюмку выпей.

— Суворов это говаривал, — сказал дед, поднимая рюмку, — ну, со здоровьицем, — и выпил, приложив тыльную сторону ладони к носу в качестве закуски.

— Ты рукой-то не занюхивай, а закусывай, смотри, чего тут наготовлено, — сказал я, показывая на нарезанную ветчину из Голландии, финское салями, прибалтийские шпроты, итальянские оливки, местное сало и яичницу из яиц с ярко-оранжевым желтком на огромной сковороде.

— Ты смотри, целая география на столе, а поесть-то и нечего, разве что сало вот, да яичница. Это вот за этим вы к нам пришли, с голоду у себя пухнуть начали? — с ухмылкой спросил меня дед Сашка.

Ох, и ехидный же этот дед, он ещё даст нам прикурить. Такие люди, как он, правду-матку в глаза режут, и им все с рук сходит, потому что к юродивым в России всегда было уважительное отношение как к гласу Господнему. А дед Сашка совсем не был юродивым. Что-то мне подсказывало, что под седой причёской были такие знания, которые нам и не снились.

— Ты, дед, смотри при других такое не говори, а не то наживёшь на свою задницу приключений, — предупредил я его.

— Да нешто я не знаю, что только с тобой можно по-человечески говорить, — сказал дед Сашка.

— Почему это только со мной можно по-человечески говорить? — спросил я.

— Да потому, что ты человек русский и совсем не тот, за кого себя выдаёшь, — сказал дед, хитро посматривая на меня. — Ты, мил человек, наливай ищо, а то на трезвую голову от нашего разговора умом повернёшься. Как твои люди поедят, попьют, ты их отправь куда-нибудь из горницы, мы с тобой дело будем делать, за которым ты приехал.

Не понимаю, какими силами он обладает, но он, похоже, знает всё о нас и о наших целях. Хотя, многие опытные люди, выдающие себя за ясновидящих, в первичном разговоре разбрасывают повсюду приманку, как на рыбалке, смотрят, на какое утверждение клюнет человек. Тут тонкая психология. Собрав объеденные вопросы-приманки, этот человек уже составляет психологический портрет собеседника и начинает рассказывать ему историю его жизни, двигаясь осторожно и отмечая по внешним признакам, где он попал, а где промахнулся. Промах свой объясняет тем, что это тёмная сторона жизни. По мере открытия тех или иных фактов в жизни пришедшего, тот сам начинает подсказывать ясновидящему по тому или иному факту, уверившись в способностях человека и выказав готовность внимать каждому слову чудодея. А тот уже определился с тем, что от него хотят услышать. И оба расходятся довольными. Один доволен тем, что услышал, другой — доволен тем, что он сказал и что сделал.

— А сколько тебе лет? — спросил я деда Сашку.

— Да многовато, я ещё помню, как к нам Наполеон приходил, — ответил дед.

— И документы какие-то есть? — задал я третий вопрос.

— Да какие документы, мил человек, — удивился дед Сашка. — Три раза горели и всё вот в этом доме. В двенадцатом годе мне уже двенадцать лет было. Французы пришли и нас из дома выгнали. Тятенька мой человек гордый был. Часовых он тоже в дом затащил, ставни и двери кольями подпёр, углы сеном обложил и поджёг. Потом мы снова отстроились, да ещё два раза пришлось двери кольями подпирать. Видишь, дом-то молодой ещё, даже мох в пазах не поседел.

— Души загубленные по ночам не являются? — спросил я.

— Да и не только по ночам, — вздохнул дед Сашка, — иногда и днём в гости заходят. Всех я их простил, а они нет-нет да и заглянут.

— Как это простил? — не понял я. — А не ты ли должен просить прощения за загубленные души?

— А я-то с чего должен просить прощения? — обиделся дед Сашка. — Их Наполеон послал мамку мою ссильничать и батьку плетью выпороть. Вот и получили. Потом кайзер своих солдат послал внучков моих шомполами выпороть. А потом Ленин послал комиссаров своих нас до нитки ограбить да братьёв моих двоюродных у огорода пострелять. А что с погорельцев возьмёшь? Комиссар-то всё ругается, что я себе дорогу в будущее закрыл. А вот и не закрыл. Я в будущем есть, а комиссаров нет!

Я смотрел на деда Сашку и вспоминал свой разговор с Шнееманом о загадках русской души. Нет никаких загадок русской души. Не плюйте в душу русскому человеку, не топчитесь по ней сапогами, не обманывайте её, не кичитесь перед ней, и вы будете иметь такого друга, который жизни своей не пожалеет ради дружбы. А ведь мы из тех, кто приехал в гости незваными, чувствуем себя здесь как хозяева, а хозяев считаем унтерменшами. Не зря дед Сашка в бане помывку затеял и новое бельё надел. Неужели и нам сегодня гореть в этой избе?

— Ты не боись, мил человек, — вывел меня из раздумий голос деда Сашки, — гореть не будем, мне ещё рано помирать, а тебе тем более. Давай-ка, разливай по рюмкам, гостеньки дорогие из бани идут.

Глава 9

Дверь в горницу открылась, и в неё ввалились лейтенант из охраны и унтерштурмфюрер из Минского гестапо. Их под руки поддерживал правнук деда Сашки. Похоже, что это он над ними поработал. Лейтенанты были одеты в такие же рубахи и кальсоны, как у нас. Пригласил их к столу. Предложил выпить. Выпили, а глаза у людей просто слипаются, и сил нет никаких. Бывает так после бани с непривычки. Выживут. Вяло потыкав вилками в закуски, офицеры попросили разрешения идти отдыхать.

Я вызвал фельдфебеля, приказал удвоить посты и организовать помывку личного состава в бане, а правнука обеспечить помывку.

— Сделаем, ваше благородие, — сказал тот и ушёл.

Ну, просто Кудеяр с большой дороги. У этого рука не дрогнет, когда он будет чиркать спичкой у стога сена.

Мы остались в горнице вдвоём с дедом Сашкой.

— Мати-то у тебя украинка была? — внезапно спросил дед.

Я вздрогнул и утвердительно кивнул головой.

— Так уж она хотела дочку родить, да не сподобил её на это Господь, ты родился, — уверенно продолжал дед, — а она всё называла тебя как девочку — Доню — чуть умом не тронулась, да отец у тебя человек мудрый и образованный записал тебя как Дон. Вот с тех пор у тебя характер и мужской, и женский. Красоту чуешь, стихи пишешь, песни поёшь, любого сирого пожалеешь, а как до брани дело доходит, то тут пощады не жди. А если задумаешь что, то только человек сильно разумный может тебя в чем-то малом переубедить. Ну, давай, спрашивай, что у тебя впереди будет.

Я был ошарашен. Мне вскрылась семейная тайна, о которой мне никто не говорил. Мать иногда гладила меня по голове и убаюкивала песней:

Мати доню колисала,

Колихаючи, співала:

— Спи, дитинко, треба спати.

Коло тебе рідна мати. [4]

Вот оно как всё было, а я всё думал и искал первоисточники, откуда у меня такое странное имя, по названию реки Дон что ли.

— Меня, дед Сашка, — сказал я, — своя собственная судьба мало тревожит. Как будет, так оно и будет. Что будет лет эдак через пять, то я могу предполагать, а вот что будет лет через сто пятьдесят — двести, вот это было бы интересно узнать. Как люди тогда жить будут, в радости или в горе и не является ли наше развитие движением к закату жизни вообще, вот это мне интереснее, чем что-либо.

— Ты смотри-ка, мил человек, чего удумал, — сказал старик, — так это я тебе по-умному и обсказать-то не смогу, это самому смотреть надо. Ты давай, наливай стопочки, а я капельки свои с божнички достану.

— С мухоморной настойкой? — поддел я его.

— С какой мухоморной настойкой? — рассердился дед. — Настойка весенней сон-травы, напиток волшебный, а ты мухоморы…

— Извини, дед, это люди так говорят, — начал оправдываться я.

— Люди, люди, — ворчал дед, — много они понимают эти люди, — он доставал из-за украшенной богатым окладом иконы какие-то запылённые пузырьки, просматривал их на свет, открывал, нюхал, ставил обратно, — а вот оно, — и он торжествующе поднял в руке пузырёк из коричневого стекла, — подвигай сюда рюмки. Говоришь на сто пятьдесят лет, давай на сто пятьдесят лет, — и дед Сашка аккуратно накапал по пятнадцать капель в рюмку, шевеля про себя губами. Накапав, сказал, — поехали, Дон Николаич, — и выпил одним махом.

Я тоже выпил одним махом. Что-то я про сон-траву уже слышал. Что-то в стихах про любовь. Как это там? А, вот оно:

Растворюсь я в дыму незаметно,

Поздней ночью, часов после двух,

И пойдут обо мне злые сплетни,

Что все женщины пьют сон-траву,

Ту, что я по весне собираю

Для напитка любовных утех,

Для прогулок с тобою по раю

И общенье со мною как грех.

Может, правы они в чем-то главном,

Что любовь это рай или ад,

И в течении времени плавном

Нам уже не вернуться назад.

Глава 10

Мы стояли с дедом Сашкой посредине огромного шоссе, на какой-то белой полосе и вокруг нас в ту и в другую сторону на огромной скорости, обдувая нас тёплым воздухом, мчались какие-то машины, которые трудно было заметить. Дед мелко крестился, а я держал его за плечи, чтобы он не рванулся в сторону. Похоже, что мы попали на разделительную полосу и машины проносятся мимо.

Минуты через три к нам подъехала машина с кузовом впереди. Кузов опустился, подцепил нас, как мусор на проезжей части, и поехал в открывшуюся на шоссе нишу.

— Ты куда нас повёз? — закричал я.

— Вы будете доставлены к главному диспетчеру для определения всех неисправностей, — ответил механический голос. Затем в этом голосе что-то щёлкнуло, и раздался уже человеческий голос, — как вы оказались на шоссе? Вы целы, скорая помощь нужна?

— Спасибо, у нас всё в порядке, — ответил я, — вы нам скажите, где мы находимся?

— Опять путешественники по времени, — вздохнул голос, — приедете сюда, разберёмся.

— Во, попали, — сказал дед Сашка, — я так далеко ещё не захаживал.

— А часто заходил? — спросил я.

— Дальше года вперёд не заглядывал, а в одиночку в такие путешествия лучше не пускаться, можно и не вернуться назад, — задумчиво сказал дед.

— Сколько мы здесь пробудем? — спросил я.

— Сколько захотим, столько и пробудем, — сказал дед Сашка.

— А там, откуда мы прибыли, как там, — продолжал допытываться я.

— А там мы спим, сидим у стола и спим, — небрежно сказал дед, — я всегда предупреждал, чтобы нас не будили. Не знаю, как твои-то военные, начнут будить, а потом ещё и врачей всяких притащат, ври им потом, что и как.

В это время мы подъехали к какому-то то ли киоску под землёй, то ли к какой-то будке, освещённой белым больничным светом. Из будки вышел человек и пригласил нас в машину странного вида.

Странным у машины был вид без колёс и без крыльев. Катиться не может, летать не может, поползёт, что ли?

Человек нажал кнопку, сверху открылся прозрачный верх машины и мы сели на сидения. Верх бесшумно закрылся. У машины не было руля и других органов управления. Наш сопровождающий стал нажимать на какие-то кнопки, и вдруг машина встала на ноги. Именно на ноги. Из корпуса выдвинулись восемь механических ног, машина сделала два шага влево и устремилась вперёд, всё быстрее перебирая ногами. Наконец она вышла на дорогу, влилась в идущий поток и полетела. Мы неслись на высоте примерно полуметра над дорогой. Вдали виднелся большой город с живыми высотными домами. Дома двигались, как бы извиваясь вдоль вертикальной оси.

Всё виденное так воздействовало на деда Сашку, что он постоянно с различными интонациями восхищения, удивления и неприятия повторял неведомое мне слово «едрио лять». Я примерно догадываюсь, что это обозначает, но не буду вдаваться в особенности старорусского диалекта.

Наконец наша машина свернула к домам и, не снижая скорости, понеслась к стене одного из них. Скажу честно, что я внутренне перекрестился и приготовился к тому, что мы врежемся в стену по причине отказа машины, так остановить летящую с большой скоростью махину невозможно. Буквально метров за пять в стене открылась дверь и так же закрылась сразу за нами.

Машина мягко сбросила скорость, встала на ноги и прошагала на свободное место в ряду стоящих машин. Выбрав место, машина плавно легла на днище и открыла крышу-дверь.

Мы вышли и вслед за сопровождающим отправились к двери, над которой краснела надпись «Enter».

Двери как таковой в классическом понимании этого слова не было. Были раздвижные створки, как в лифте. Мы вошли в нишу, которая и оказалась лифтом. Сопровождающий нажал на кнопку «250» и мы понеслись вверх. Именно понеслись, потому что у меня стали подгибаться ноги и захотелось либо встать на колени, либо лечь на пол.

Мелодичный голос сообщил о прибытии, створки распахнулись и мы вышли в залитый солнечным светом коридор. Дед Сашка внимательно наблюдал за прозрачной стеной, за которой как будто был какой-то пар. Вдруг этот пар исчез, и мы оказались как бы летящими над городом на огромной высоте. Тот отсек, в котором мы находились, плыл в воздухе и мы это чувствовали.

— Ты куда нас привёл, едрио лять? — закричал дед Сашка.

Мне и самому было страшновато находиться на такой высоте. Мне казалось, что именно наш вес будет той критической массой, которая обрушит это создание на землю.

— Всё, мы пришли, — сказал наш сопровождающий и открыл незаметную для нас дверь.

— Здравствуйте. Россия? Очень приятно. Чай? Кофе? Пирожные? Присаживайтесь. Где ваша машина времени? Какой принцип вы используете? Какой сейчас у вас век? — в этом потоке вопросов хозяин кабинета налил из одного крана чай, из другого — кофе, поставил прозрачные стеклянные чашки на блюдца и подал нам. На два других блюдца положил по маленькому пирожному, которые достал из стеклянного шкафчика. К пирожным полагалась стеклянная лопаточка.

Дед Сашка, поглядывая на меня, отхлебнул чая и подцепил лопаткой пирожное, испачкав им усы и бороду.

— Как вы обеспечиваете энергоснабжение такого здания, — спросил я, чтобы не отвечать на поставленные вопросы.

— О, — оживился хозяин кабинета, — это самый последний проект самоэнергообеспечения. Здание состоит из стержня, в котором размещена система лифтов и коммуникации. Каждый уровень состоит из лепестков-секций, которые вращаются вокруг своей оси под воздействием солнечного и атмосферного ветров и при движении они вращают ротор основного генератора. Кроме этого, все полы сделаны из пьезоэлектриков и любой проходящий по ним человек вырабатывает электричество. Стены здания отделаны солнечными и тепловыми батареями, вырабатывающими энергию даже ночью, используя отражённый свет луны.

— А что у вас есть по истории Второй мировой войны? — спросил я.

Глава 11

— Так, когда была эта война, — гостеприимный сотрудник что-то напечатал на бесшумной пишущей машинке с плоской клавиатурой, — ага, 1939–1945 год. Давненько это было, а вот свеженький исторический фильм «Волны радиоморя». Персонажи Гитлер, Сталин, фронтовые корреспонденты, представитель русских демократов. Жанр — комедия. Всё это нужно воспринимать с лёгкостью, хотя основная истина не искажена. Смотрите, — он нажал на кнопку и на экране появился корреспондент центрального средства массовой информации с бородкой и с микрофоном в руке:

— Здравствуйте, уважаемые радиослушатели! Тема сегодняшней передачи — непропорциональные действия СССР в отношении суверенного европейского государства. СССР спровоцировал Германию и её европейских союзников на применение силы и заманил их в Россию прямо до города Москвы. Потом нанёс этой армии непропорционально сильный удар, который потряс основы демократии не только в Германии, но и во всех европейских странах, вызвал озабоченность в правительственных и деловых кругах таких демократических государств как Соединённые Штаты Америки и королевство Великобритания. И что ещё хуже подрыва основ демократии, так это то, что министр иностранных дел СССР обложил матом министра иностранных дел королевства Великобритания, который стал защищать немецких демократов и не верил в то, что рейхсканцлер Гитлер был способен первым применить силу в отношении кого-то.

Западные демократии не перестают нас критиковать за то, что СССР нарушил территориальную целостность Германии. Советские войска расположились около города Берлина, и готовятся его штурмовать, а демократически избранный лидер Национал-социалистической рабочей партии Германии обратился к мировому сообществу с просьбой защитить его от агрессии русских. Давайте мы послушаем заинтересованные стороны по этому поводу.

В Рейхстаге находится наш фронтовой корреспондент товарищ Сергей Шкуренко, который сейчас интервьюирует лидера НДСАП. Предлагаем вашему вниманию фрагмент из этого интервью, переданный нам по армейской радиостанции.

Шкуренко: Как дела, герр Гитлер?

Гитлер: Спасибо, хорошо, я очень рад видеть вас здесь, мы с вами встречались в 1941, 1942, 1943, 1944 и сейчас в 1945 году. И все время меня обижают и рассказывают русским людям, что я самый нехороший человек, одним словом, ведут против меня информационную войну. Даже на Пасху русские стали приветствовать друг друга словами: Гитлер капут! Воистину капут! А ведь я нормальный человек, хотел стать художником и даже сейчас рисую, вот картинку вам подарю — немецкий гренадёр подбивает гранатой танк Т-34.

Шкуренко: Расскажите нам о достижениях немецкой демократии, которой угрожают находящиеся рядом с Берлином советские войска.

Гитлер: Мы принесли демократию во все европейские страны. Как и США, мы всюду пропагандируем и приносим немецкий образ жизни, который называется просто Ordnung. Мы принесли свободу от большевистского засилья Украине, которая встречала нас хлебом и солью и величала меня батькой. Мы освободили Прибалтику, которая страдала от советской оккупации, не помню, какие там народы жили, но они бы органично вписались в нашу единую немецкую нацию. А кто бы не вписался, то я не виноват. И я через советские средства массовой информации обращаюсь ко всему мировому сообществу: Демократия в опасности! SOS! Russia STOP!

— Московский корреспондент: А сейчас послушаем фрагмент интервью нашего корреспондента Натальи Петровой с генеральным секретарём ВКП(б) Сталиным.

Петрова: Как дела, товарищ Сталин?

Сталин: Спасибо, хорошо. Россия, а за ней СССР неоднократно подвергались внезапным нападениям со стороны западных демократий. Нам надоело, пропорционально отвечая на все удары, отходить до самого Кремля. Сначала поляки захватывали Москву. Потом французы. Для Запада все методы пропорциональные, а что бы ни сделала Россия, все непропорционально. Мы плюнули на все эти западные псевдодемократические принципы и непропорционально ударили по их продукту так, что ему пришлось умыться своей кровью. Сейчас наши ребята находятся недалеко от его столицы, и мы думаем, захватывать нам её или не захватывать.

Петрова: Гамлетовский вопрос, товарищ Сталин, захватывать или не захватывать? Так, захватывать или не захватывать?

Сталин: Честно говоря, нам его столицы и с деньгами не нать, и без денег не нать. Это так у нас на Северах говорят. Возьми столицу, а потом корми её и восстанавливай. А с другой стороны к столице рвутся демократы разных мастей, которые в драку вступили на самом последнем этапе и сейчас хотят присвоить нашу победу. Придётся брать. Возьмёшь, все равно будут кричать. Не возьмёшь, кричать будут больше. Берём. Вот завтра же и начнём.

— Московский корреспондент: Вот такие мнения сторон по поводу создавшейся ситуации. А сейчас мы попросим высказать своё мнение бабушку русской демократии госпожу Стародворскую. Будьте так любезны.

Стародворская: Эээ, как бы это сказать так подемократичнее. Налицо коллапс недемократических форм правления, которые взяли временный верх над прославленной западной демократией и в частности над нашим товарищем Гитлером…

— Московский корреспондент: Это кого вы считаете демократом? Гитлера? Да сами вы такая же, как он. Я вас забаню на два месяца, чтобы вы даже думать не смели, что Гитлер это демократ.

Стародворская: А вы что, любезный, в гэбульники записались? Или они вас модератором демократии назначили? Демократию не задушишь. Любой демократ знает, что нужно помогать мировой демократии сломать любой режим в своей стране, чтобы быть достойными включения в число стран с демократическим строем, если того пожелает старший демократический брат в славном городе Вашингтоне.

— Московский корреспондент: Отключите ей микрофон. Отключите этот Рейхстаг. Отключите, вашу мать, куда вы все подевались? Какого… вы мой микрофон отключили? А, уже включили. Вот так, в острой полемике мы и достигаем консенсуса по самым разнообразным вопросам нашего бытия. В планах работы нашей редакции интервью с министром Геббельсом по поводу информационной политики и с министром Гиммлером по опыту работы с демократическими движениями в отдельно взятых странах. Мы попросим наших генералов, чтобы этих министров взяли живыми для наших интервью. Всего Вам доброго. А Вам, товарищ Сталин, самые наилучшие пожелания и долгих лет жизни. Служу Советскому Союзу.

Глава 12

Фу, чертовщина какая-то. Неужели это наше не такое уж далёкое будущее? Всего лишь три-четыре поколения. Что они будут знать о нашей истории? Мало чего. Только то, что напишут руководимые партией и правительством историки. А эти историки переписывают историю в соответствии с изменениями генерального курса партии.

Говорят, что при демократии будет многопартийность, но при главенстве одной из партий, за которую проголосует большинство населения. За НСДАП проголосовало большинство населения Германии. Тоже демократия. Народное волеизъявление.

Хотя то, что наши войска всё-таки обложили Берлин, это уже положительно. А что Мюллер и Гиммлер сделают с дедом Сашкой, когда он им расскажет или покажет, что с ними будет? Как это в песне? Всех ясновидцев, как и очевидцев, во все века сжигали люди на кострах. Заданьице мне дали, не приведи Господь. А, может, нам со стариком не возвращаться? Остаться здесь и жить как все нормальные люди?

А нормальные ли это люди? Вдруг у них там что-то произошло и они кроме техники ничего человеческого за душой не имеют. Все люди — винтики в огромном механизме и с ними обращаются как с механизмами. Может быть, это тот же фашизм или демократия в процессе развития трансформировалась в идеологию, запрещающую даже мысли о том, что может существовать другое мнение, кроме рекомендованного? А вдруг люди просто являются придатками механизмов и скоро машины сделают таких же людей, только механических и управляемых главным компьютером. Это уже будет пострашнее фашизма и коммунизма. Всем будет управлять одна машина, решая, кого записать в фашисты, кого в коммунисты, кого в демократы, чтобы были единство и борьба противоположностей, нужные для совершенствования нового механического мира.

— Ну, как фильмец, — бодро спросил нас не такой уж далёкий наш предок, — прикольно, а? Гитлер вообще фигура неоднозначная. С него у нас многие пример берут. Как он немцев над всем миром поднял, а? И нам тоже нужно русских поднять над всем миром, потому что мы богоизбранная нация и нам присуща соборность и общинность, которой сейчас нигде в мире и днём с огнём не найдёшь. Ну что, пошли к вашей машине времени? — он встал.

— Пошли — сказал я и двинулся к выходу. — Как уходить-то отсюда, дед? — спросил я деда Сашку.

— А очень просто, ущипни себя побольнее и сразу проснёшься в своём времени. А если долго не будешь возвращаться, то там ты умрёшь, и тебя похоронят, и ты уже никогда не вернёшься назад. Давай-кось и мы возвращаться будем, а то мы там бездыханные сидим, вдруг ваши врачи-фершалы ещё резать нас будут по живому, — прошептал мне старик. — Ты ущипни меня, а я тебя, когда другого щипаешь, то боли-то сам не чувствуешь. А щипать лучше всего тут, пониже плеча, с другой стороны от мускула. На счёт три и ущипнём друг друга.

Я сосчитал до трёх и мы ущипнули друг друга. Ну и мастак же щипаться этот дед Сашка. Так щипнул, что я аж закричал.

С криком и болью я открыл глаза. Передо мной сидел дед Сашка и потирал левую руку чуть пониже плеча, а в глазах стояли слёзы.

— Ты чего? — спросил я.

— Так больно же, — сказал он.

Было утро и около нас суетились офицеры, не зная, что и предпринять. Виски были холодными и от них чем-то пахло. Я потрогал висок и понюхал руку. Ф-у-у, хлористый аммоний или по-другому — нашатырный спирт.

— В чём дело? — как можно грозно спросил я.

— Господин штурмбанфюрер, мы думали, что вы умерли вместе со стариком, — чуть не плача сказал сопровождающий из гестапо.

— Никто не умер, — сказал я, — доложите обстановку.

Мне сообщили, что сейчас девять часов утра. Личный состав помыт в бане. Местное население ведёт себя спокойно. Завтрак готов, ждут указаний.

Я приказал переодеть старика в новый костюм, побрился сам, позавтракал и дал полчаса на прощание деда Сашки с родственниками и подготовки транспорта к движению.

— Ну что, внучки-правнучки, — говорил дед Сашка родственникам, — поеду по Европам, с Гитлерами встречаться буду, правду-матку в глаза резать, да только вот не знаю, как дальше жизнь моя судьба сложится. Если правильно себя поведёте, то свидимся, если нет, то на глаза мне даже не попадайтесь. Всё, не поминайте лихом.

Похоже, что одним партизанским отрядом имени деда Сашки на оккупированной территории будет больше. Вот тебе и русский характер.

Мы с дедом сидели на заднем сиденье, и я рассказывал ему о тех местах, по которым мы ехали.

Моя командировка продолжалась трое суток. В Минск прибыл и Мюллер, выезжавший на инспекцию в крупные города Белоруссии.

— Как успехи, коллега Казен? — спросил он меня.

— Даже не знаю, как докладывать, господин бригадефюрер, — сказал я откровенно.

— Очередной шарлатан? — спросил Мюллер.

— Не похоже, вот только неизвестно, можно ему верить или нет, потому что он не рассказывает, а предоставляет возможность самому посмотреть своё будущее, — сказал я.

— И вы думаете, что это возможно? — спросил шеф.

— Возможно, — сказал я, — сам это проверил на себе.

— Что же там, в будущем? — усмехнулся бригадефюрер.

— Извините, шеф, но там полное дерьмо, особенно лет через сто, — с такой же улыбкой сказал я.

— А я ведь не шучу, коллега Казен, — сказал Мюллер голосом, не предвещающим ничего хорошего.

— И я тоже не шучу, господин бригадефюрер, — серьёзно сказал я.

Мюллер подошёл к столу, снял трубку телефона:

— Шольц, кофе, коньяк, ко мне никого не впускать и ни с кем не соединять, кроме рейхсфюрера и партайгеноссе Гейдриха.

Через пять минут в дверь вошёл офицер по особым поручениям Шольц и вкатил столик с коньком, закусками и кофе. Ни слова не говоря, он повернулся и вышел, в замочной скважине два раза повернулся ключ. Мюллер рукой показал на кресла, возле которых стоял столик и включил радио. Передавали военные марши. Трубы радостно играли марш Durch Deutsches Land Marschieren.

Глава 13

— Рассказывайте, коллега Казен, — попросил или приказал Мюллер. Он никогда не приказывал, но его просьбы исполнялись быстрее любых приказов.

Я рассказал всё. Чего-то скрывать смысла не было.

Мюллер надолго задумался. Мы выпили. Ещё. Ещё. Я с его разрешения закурил и сидел, прихлёбывая кофе.

— Так вы считаете, что это вполне безопасно путешествовать в будущее? — спросил он.

— Думаю, что да, — сказал я.

— А возвращение? — спросил шеф.

— И возвращение так же, — ответил я. — Только, если будет большая задержка, то человека могут принять за умершего и похоронить его. Он вернётся в гроб со своим телом, обретя свою смерть на самом деле.

— Я хочу попробовать и моим страховщиком или страхователем, не суть важно, но моим доверенным лицом будете вы, — твёрдо сказал Мюллер, — и действо это будем производить в Берлине, а не здесь. Старик под полную вашу ответственность. Действуйте от моего имени. Поместите его на конспиративную квартиру. Обеспечьте усиленную охрану, но я должен первым проверить его способности.

— Бригадефюрер, — сказал я, — вы вернётесь назад? Потому что меня будут пытать, а потом казнят за соучастие в убийстве начальника гестапо. Свои же это будут делать.

— Не волнуйтесь, коллега Казен, — сказал Мюллер, — я вернусь в любом случае, потому что в будущем меня будут искать за то, что я уже успел сделать. Завтра утром вылетаем в Берлин. Старик-то ваш хоть прилично одет?

— Старомодно, но прилично, шеф, — сказал я.

— И сколько нам отпущено времени, — неожиданно спросил Мюллер.

— До начала мая 1945 года, шеф, — сказал я.

Дед Сашка был на конспиративной квартире и чувствовал себя там как рыба в воде. Хозяйка квартиры наш давний сотрудник ещё с довоенных времён. В охране два шарфюрера из местных жителей, но проверенных в деле.

— Ну, как у вас здесь, — спросил я.

— Всё в порядке, господин штурмбанфюрер, — доложила хозяйка.

— Да, люди приятные и обходительные, — подтвердил дед Сашка.

У деда было превосходное настроение и поездка, кажется, ему доставляла ранее невиданные удовольствия.

— Завтра вылетаем в Берлин, — сообщил я.

— На аэроплане полетим? — спросил дед.

— На аэроплане, — подтвердил я, — не побоишься?

— А чего бояться? — ответил беспечно дед Сашка. — Мы с тобой вон в каком здании на самой верхотуре были и не упали вниз. У аэроплана крылья есть, он как птица полетит, а птицы сами по себе не падают.

— Ладно, — сказал я ему, — отдыхай, дед, а мне ещё кое-какие дела нужно сделать. В семь тридцать я заеду за тобой.

— Ты, мил человек, послушай старика, — сказал дед Сашка, — смотрю я, ты какой-то весь зажатый, как будто себя в деревянную коробку загнал и не хочешь шевелиться и жить. Бабы у тебя давно не было. Пойди на улицу, найди бабу и загоняй её как следует, чтоб она утром даже шевелиться не хотела. Отдери её поперёк и с продергом. Увидишь, как жизнь в тебе закипит. Господь дал нам это не только для продолжения рода, но и для поддержания жизни в нас. Если перестаёшь вожделенно смотреть на женский пол, то, почитай, жизнь твоя и закончилась, осталось одно существование.

— Ты, старик, говоришь так, как будто тебе это чувство ведомо, — рассмеялся я.

— А чего ты регочешь, — обиделся дед Сашка, — хозяйка здешняя бабочка ещё та, глазки бегают и комнатка у неё отдельная, а церберы на ночь уходят и на входе дежурят. Я же не говорил ей, сколько мне годов-то, а что я уже старик древний, что ли?

Вот старик так старик. И чем-то задел он своими словами. Действительно, давно у меня не было женщины. Я не мог допускать до себя никого, не мог страдать о ком-то, не мог, чтобы кто-то мог влиять на меня, а по публичным домам я не ходил, брезговал. А, может, попробовать так, как говорил дед Сашка?

Я переоделся в цивильный костюм (приходилось в командировку таскать небольшой гардероб), надел мягкую шляпу с широкими полями, положил в карман пистолет и вышел на улицу Минска.

Минск был в целом спокойный город. Нам было известно о подпольном горкоме КП(б)Белоруссии во главе с И. Ковалёвым и создании малых подпольных групп. Каких-либо репрессивных действий со стороны оккупационных властей не было и деятельности подпольных групп тоже не отмечалось. Просто в городе поменялась власть.

Она шла по краю тротуара, стройная, в демисезонном пальто, в чёрной маленькой шляпке с вуалью, с сумочкой в одной руке и мужским зонтиком в другой руке. Она поддевала наконечником зонтика золотые кленовые листья и пыталась поднять их. Она никого не видела и не существовала на этом свете.

— Помогите мне, — тихо сказал я ей.

— Как я могу помочь вам? — спросила удивлённо она.

— Спасите меня, — грустно сказал я, — я одинок, я один в большом городе, скоро начнётся комендантский час и меня арестуют. Спасите меня.

— Пойдёмте, — тихо сказала она, — но вы должны обещать, что не сделаете мне ничего плохого.

— Обещаю, — торжественно сказал я и приложил свою руку к груди.

По пути я зашёл в один из магазинов для немцев и купил вина, ветчины, хлеба, фруктов и флакончик французских духов в красной коробочке, перевязанной золотыми нитями.

— Вы немец, — спросила она.

— Нет, я русский, просто у меня есть немецкие деньги, — ответил я.

— А где вы взяли немецкие деньги, — спросила она.

— Я их украл, — сказал я.

— Вы вор, — удивилась она.

— Нет, я борец с оккупантами, — ответил я.

— Я поставлю чайник, — тихо сказала она.

— А я помогу сварить кофе, — предложил я.

— Кем вы были в той жизни, — спросила она.

— Я был поэтом, — ответил я.

— Поэтом, — удивилась она.

— Да, — ответил я, — вот, послушайте мои стихи:

Я влюбился в полуденный сон,

Что пришёл ко мне девушкой моря,

Словно лёгкий прохладный муссон

С обещанием страсти и горя.

Она тихо присела на ложе моё

И рукой прикоснулась к щеке,

Ты скажи, молодец, как же имя твоё,

И не твой ли корабль вдалеке?

— А как зовут вас? — спросила она.

— Меня зовут Дон, — сказал я.

— Дон, — задумчиво произнесла она, — как будто удар колокола, дон-дон-дон…

— А я и есть колокол, — улыбнулся я, — стоит вам произнести три раза слово Дон и я сразу появлюсь.

— Неправда, вы не появитесь, — грустно сказала она, — чудес не бывает.

— Зато вы вспомните обо мне, и мне сразу будет тепло, — сказал я.

Мы пили с ней кофе, пили рубиновое вино из высоких бокалов, я целовал ей руку и читал свои стихи:

Мы встречаемся только во сне,

Вечерами спешим на свиданья,

Не пугают нас дождь или снег,

А рассвет говорит: «До свидания».

Я целовал её глаза, я целовал её губы, я целовал её шею, грудь, легко касаясь языком коричневого соска.

Мы ничего не говорили, наши тела говорили за нас и говорили жарко и страстно. Я чувствовал её всю. Мне казалось, что мы с нею встречались ежедневно и мне известен каждый изгиб её тела. Я знаю, прикосновение к каким местам доставляет ей наивысшее удовольствие, и знал, как нужно сливаться с ней воедино. Я был ненасытен, и она отвечала мне такой же ненасытностью. Мы любили друг друга как в последний раз и не могли налюбиться до конца.

В какой-то момент мы лежали рядом друг с другом, и я увидел, что она закрыла глаза. Я тоже закрыл глаза и провалился в глубокую яму, до дна которой летел целую вечность. На дне сидел человек, целившийся в меня из пистолета и говоривший женским голосом:

— Почему ты меня обманул?

Глава 14

Сон был настолько реален, что я инстинктивно открыл глаза. За окном брезжило утро. На меня смотрело выходное отверстие ствола пистолета, а женский голос спрашивал:

— Почему ты обманул меня?

— Я тебя не обманывал, — сказал я, — я действительно люблю тебя.

— Ты, гестаповский офицер и любишь простую белоруску? — почти закричала девушка, — да мне сейчас остаётся застрелить тебя и застрелиться самой. Я стала гитлеровской подстилкой, — заплакала девушка.

— Если хочешь стрелять, то стреляй, только не рви мне душу, — сказал я, — у тебя ещё и пистолет не заряжен, он стоит на предохранителе.

Уловка старая как мир, но она сработала. Девушка переключила внимание на пистолет, и я без труда отобрал его. Он действительно был на предохранителе, но в стволе был девятый патрон, чтобы при необходимости можно было стрелять сразу после переключения флажка предохранителя.

Отбросив пистолет в сторону, я попытался обнять девушку, но она была словно дикая кошка.

— Давай договоримся так, — сказал я, — никому ничего не надо говорить, и я тоже никому ничего не буду говорить, но если ты меня дождёшься, то после победы я приеду, и мы с тобой поженимся. Ты согласна?

— После чьей победы? — спросила она.

— После нашей победы, — сказал я.

— Вы никогда нас не победите, — сказала с чувством девушка.

— Да, они никогда нас не победят, — подтвердил я.

Девушка сидела и не знала, что ей ответить. Я оделся, собрал свои вещи, оставил часть своих денег на комоде, подложив их под старинную деревянную шкатулку. Если я предлагал девушке выйти за меня замуж, то я и должен нести ответственность за её содержание. Уже на выходе я спросил её:

— Как тебя зовут?

— Маргарита, — прошептала она.

Жила на свете сеньорита,

С губами алыми, как роза,

Её все звали Маргарита.

Всегда нежнее абрикоса,

На щёчках солнца поцелуи,

В глазах играющий чертенок

Под звуки нежной «аллилуйи»,

Но все равно ещё ребёнок,

— продекламировал я и вышел на улицу.

Тишину утреннего Минска нарушали чёткие шаги патрулей и таких же ранних пташек, как и я, у кого есть пропуск или другой документ для ночного передвижения.

В семь тридцать мы с дедом Сашкой отъехали от конспиративной квартиры в направлении военного аэродрома.

В самолёте мы с дедом устроились на сиденьях в хвосте самолёта. Там было не так уж и удобно, хотя в самолётах того времени было неудобно везде кроме двух кресел сразу за стенкой пилотской кабины. Между креслами был маленький столик, чтобы высокий начальник мог положить на него руки или документы.

Перед самым взлётом Мюллер оглянулся и внимательно посмотрел на нас с дедом Сашкой.

— Бугор, — уважительно произнёс старик, — строгий да справедливый, дело знает и с любым начальством ладит. Такие далеко идут.

Полёт проходил на небольшой высоте. Осень и так холодно, а у нас не было ни тёплой одежды, ни кислородного оборудования.

Скорость полёта чувствуется тогда, когда маленькая высота. Внизу проносились посёлки, городки, поперёк полёта мелькали железные и шоссейные дороги, по которым шли эшелоны и ехали колонны автомобилей на Восток, на Москву.

— Гли-ко, как мчимся, — сказал восхищённо дед Сашка, — быстрее, чем в тот раз. Сейчас только трясёт сильнее.

Деда Сашку мы поселили в загородном доме в окрестностях Берлина. Домик богатый, с обслугой — сторож, садовник, повар, экономка. Все секретные сотрудники гестапо. Деду была предоставлена относительная свобода передвижения в пределах территории усадьбы. Когда я приехал через три дня, то удивился тому, как дед споро работал граблями и о чем-то переговаривался с садовником. Причём на немецком языке, не на том, на котором разговаривают нормальные, а на том, на каком разговаривают дети, только начинающие говорить. Способности деда к иностранным языкам оказались поразительны.

На сегодня были назначены смотрины деда Сашки начальником гестапо Генрихом Мюллером.

Глава 15

Мюллер приехал в три часа пополудни. Неприметный мужчина в тёмно-сером костюме, в котором вряд ли кто признает могущественного начальника государственной тайной полиции Германии.

Я толмачил при его разговоре с дедом Сашкой. Толмач это старинное русское слово, обозначающее переводчика. Я раньше думал, что слово происходит от глагола толмачить, то есть разъяснять, а потом оказалось, что это русифицированное немецкое существительное — дольметчер — переводчик. Вот как просто открывается потаённый ларчик, стоит только покумекать над каким-либо словом и находится достаточное простое объяснение его происхождения.

Мюллер был удивлён, что дед по-немецки ответил на приветствие и на вопрос о жизни вообще.

— Вы можете перенести меня в Москву в штаб советского руководства так, чтобы об этом никто не знал? — спросил шеф гестапо.

— Да нешто я волшебник, что ли? — обиделся дед Сашка. — Ты, мил человек пойми, что душа твоя может оказаться лет за десять отсюда вперёд, и то окажется вот здесь, а до Москвы всё равно на чём-то надо ехать. Чтобы в Москве очутиться, в Москву и нужно ехать. А меньше десяти лет точности я не даю, у каждого человека и вес разный, и каждый человек по-разному к снадобьям всяким относится. Если тебе что-то нужно узнать, так ты меня спроси, я тебе всё и обскажу.

— Хорошо, — сказал после некоторого раздумья Мюллер, — будет ли успешным наше осеннее наступление, и сможем ли мы взять Москву?

— Как бы тебе сказать, мил человек, — замялся дед, — плохие-то вести они человеку настроение портят. Может, другое чё спросишь?

— Нет, я хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос, — упорствовал Мюллер.

— Если бы вы пошли на Москву сразу, то, может быть, и взяли бы её, — начал издалека дед Сашка, включив своё природное чувство дипломатии. — А вот сейчас ничего путного не получится. Укрепили её сильно, да и войска из Сибири к Москве спешат, все в валенках, в шубах и смазка у них на оружии такая, что на морозе не мёрзнет, а морозы-то ожидаются знатные в этом году, я их загодя чувствую, поясницу начинает шибко ломить.

Я, как мог, старался переводить дословно, потому что обсуждался очень серьёзный вопрос. Подготовка к наступлению на Москву находилась в завершающей стадии, и вся Германия была настроена на скорую победу в этом году.

— А ты откуда об этом знаешь, старик, — начал кипятиться Мюллер, — кто тебе сказал об этом?

У нас были сведения о том, что русские начали переброску своих войск из Забайкалья на московское направление.

— Так микадо-то с Америкой завязался и он больше не помощник в войне с Россией, своих забот под самую завязку, — бодро сказал наш дедок.

Дед Сашка сыпал информацию, которая относится к категории стратегической и могла быть известна только ограниченному кругу лиц или кругу ограниченных лиц, как хотите, так и говорите.

— Откуда Москве известно об этом? — зловеще спросил Мюллер.

— Так ведь, когда в доме большой пожар, то все, кто пожар тушит, считаются людьми хорошими, хотя на них раньше никто и смотреть не хотел, а те люди-то плохими никогда и не были, такими же русскими людьми оставались, вот они и поспособствовали родине своей, — сказал дед Сашка, явно довольный произведённым им впечатлением и говорил как-то сложно и путано. Он старался сказать о том, что на защиту родины встали репрессированные и нерепрессированные. Кто бы ты ни был, волшебник, миллиардер, царь, нищий, каждому приятно внимание и желание покрасоваться перед другими. И дед Сашка исключением не был. Что-то его подкупило в Мюллере.

— Я японцам никогда сильно не доверял, — задумчиво произнёс шеф, — немцы это порода. Вот в моём ведомстве не найдётся такого человека, который бы тайну врагу выдал. Это гарантирую я — Мюллер!

— Ой, не хвались, идучи на рать, хвались, идучи с рати, — деда Сашку как будто какой-то леший за зад укусил. То пословицами старинными лупит, то агентуру советскую вскрывает.

— Прошу прощения бригадефюрер, — встрял я в разговор, — старик применил сложное выражение на старославянском языке, я сейчас выясню точный смысл его, чтобы было понятно, что он имел в виду.

— Давайте, а я распоряжусь в отношении кофе, — и он позвонил в колокольчик, лежавший на столе.

Пока он отдавал распоряжение экономке, я успел шепнуть деду Сашке:

— Ещё одно слово о русских лазутчиках и я тебя своими руками удушу, понял?

— Понял, — сказал дед.

Обменявшись несколькими фразами о рати, значениями «идучи» и другими, я повернулся к Мюллеру и сказал:

— Суть этой поговорки состоит в том, что результаты битвы оцениваются по её результатам, а не по тому, что желает полководец. Есть такое немецкое выражение — Wer schon gesiegt, der schmettre Siegesweisen.

— Таким образом, — подытожил Мюллер, — получается, что в структуре гестапо есть советский разведчик.

— Получается так, бригадефюрер, — согласился я.

— Вы можете указать на этого человека? — обратился Мюллер на «вы» к деду Сашке.

— Этого ни один ясновидящий сделать не сможет, ошибётся, — уверенно сказал старик, — потому что каждый человек излучает своё поле. Все эти поля перемешиваются между собой и нельзя увидеть какое-то одно чистое поле.

— А если человека посадить в тюрьму и отделить его от других людей? — спросил Мюллер, хитро прищурившись.

— Тут ещё труднее, — сказал дед, — тюрьма всех красит в серый цвет и только факты могут сказать, виновен человек или нет.

— Ну, ладно, — сказал Мюллер, вставая, — для первого раза и достаточно. Пойдёмте, коллега Казен.

В машине шеф поинтересовался моим мнением по поводу человека, которого мы привезли из точки, где соприкасаются Россия, Украина и Белоруссия. Получается, что Мюллер досконально вычислил место проживания деда Сашки. Что ж, он всегда был въедливым сыщиком.

— Трудно сказать определённо, бригадефюрер, — сказал я, — нужно подождать начала наступления, чтобы подтвердить правоту его слов.

— Да, подождём, — сказал Мюллер, — сейчас едем в РСХА к Гейдриху, будьте готовы рассказать ему то, что вы рассказывали мне в Минске.

Глава 16

Рейнгард Тристан Эйген Гейдрих, координатор деятельности по борьбе с внутренними врагами Третьего рейха, обергруппенфюрер СС и генерал полиции. Стройный и высокий офицер с военно-морской выправкой. Лейтенант флота Гейдрих служил на крейсере «Берлин», где старшим офицером был Вильгельм Канарис, будущий начальник Абвера.

Отношения двух офицеров были хорошими, они дружили семьями, а Гейдрих ещё играл в одном струнном оркестре с женой Канариса и это несмотря на то, что ходили слухи о еврейском происхождении молодого офицера.

Гейдрих прекрасный спортсмен, занимался пятиборьем, фехтованием, верховой ездой. Случилось так, что у молодого офицера оказалось одновременно два романа с женщинами, с дочерью хозяина крупнейшего металлургического холдинга «IG Fabernim» и деревенской учительницей, которую он спас на озере.

Гейдрих делает свой выбор в пользу учительницы, а металлургический магнат жалуется на лейтенанта командующему военно-морским флотом адмиралу Редеру.

Адмирал возглавляет суд офицерской чести и требует поменять свой выбор в пользу богатой невесты. Гейдрих отказывается и по решению суда его увольняют с формулировкой «за недостойное поведение». Затем он сделал молниеносную карьеру в СС и стал одним из авторов геноцида евреев. И вот этому человеку мы будем докладывать о результатах нашей работы.

Мы — это сказано громко. Докладывал Мюллер, а я сидел в приёмной. Через двадцать минут меня пригласили в кабинет. Вошёл. Представился. Гейдрих подошёл ближе, всмотрелся в моё лицо.

— Вы представляете важность той информации, которая попала вам в руки? — спросил он.

— Так точно, господин обергруппенфюрер, — по-военному ответил я.

— Никаких записей, только личный доклад, подчёркиваю — личный, а не по телефону, генералу Мюллеру, в случае опасности источник информации уничтожить. Вы меня понимаете? — спросил Гейдрих, обращаясь ко мне и к шефу.

— Так точно, — ответили мы, и вышли из кабинета.

— Вы чего всё молчите, коллега Казен? — спросил меня Мюллер.

— Мне кажется, что мы вляпались в серьёзную историю, шеф, — сказал я.

Немного помолчав, Мюллер задал неожиданный, но вполне логичный вопрос:

— А вы не задумывались, коллега, над тем, почему НКВД не проявило интереса к старику? Может, они специально вывели нас на него, а, — спросил он.

— Крайне сомнительно, шеф, чтобы НКВД отдало нам его, — сказал я. — В НКВД всё, что непонятно или необъяснимо, относят к категории антисоветчины или контрреволюции, за что особая тройка приговаривает к расстрелу или отправке на пожизненные сроки в лагеря. Там просто работают: есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы. И кадры в НКВД подбирают соответствующие, из пролетариев, для которых человек, имеющий образование выше среднего, уже потенциальный враг. Но свой источник информации я перепроверю. А вот астральный способ получения им информации мне вряд ли удастся проверить.

— Через три дня снова поедем к вашему старику. Подготовьте нашего доктора и провизора с необходимым оборудованием, — сказал Мюллер, — а пока отдохните от командировки.

— Слушаюсь, — сказал я и попросил высадить меня на улице, чтобы пройтись пешком до дома.

В одном квартале от моего дома на противоположной стороне улицы я увидел полковника Миронова. Мой старый знакомец сильно изменился, похудел, лицо стало скуластым, некогда почти чёрные волосы пробила сильная изморозь седины. Тёмная шляпа и серое пальто «ёлочку» делали его похожим если не на англичанина, то уж точно на француза.

— Нужно будет поменять его пальто, — подумал я. — Ни дать ни взять — доктор Ватсон, идущий на встречу с Шерлоком Холмсом.

Миронов шёл во встречном направлении, давая мне возможность посмотреть, нет ли за ним «хвоста» и наблюдая за моим возможным «хвостом». В этом отношении мне нужно быть острожным. Потому что я стал носителем больших государственных секретов и руководство может пустить за мной слежку, чтобы убедиться в моей надёжности. Хотя, вряд ли Мюллер сумел так быстро распорядиться с этим вопросом. Хотя… Мюллера никак нельзя недооценивать, особенно после намёка на то, что в его ведомстве есть советский разведчик.

Второй вопрос. Сообщать ли Миронову о том, что у нас в руках находится интересный дедок, знания которого могут совершить революцию в развитии человечества? Дед Сашка стал супероружием в руках Гитлера. Стоит только додуматься, что человек может побывать в далёком будущем и вернуться обратно со знаниями о новом чудо-оружии… И ведь такие предложения посыплются со всех сторон, если информация о моём «госте» станет известной большему количеству людей, чем те, которые сейчас об этом знают.

Если я сообщу о деде Миронову, то этим подпишу ему и для себя паровозиком смертный приговор. За то, что не ликвидировал деда Сашку там, в России. Миронову за то, что не ликвидировал меня и деда Сашку здесь, в Берлине.

Нет, я ему говорить об этом не буду. Пока дед не представляет большой угрозы для нас и не будет представлять, потому что ему известно, что я с ним сделаю, если он начнёт приносить вред России. Да и он сам понимает это и не будет оружием во вражеских руках. Он как Иван Сусанин заведёт их в дебри и не будет возвращаться в это время, оставив всех у разбитого корыта, если они будут требовать для себя что-то такое, как старуха у старика-рыбака.

Я прошёл мимо своего дома и направился в парк. На повороте я увидел, что Миронов уже идёт под руку с девушкой и о чём-то оживлённо с ней разговаривает. Интересно, кто это с ним? Уж не подружка ли, с которой он меня хочет познакомить?

Глава 17

Я сидел на скамейке парка и смотрел, как ветер перекатывает последние листья, которые только что упали с деревьев, и их не коснулась метла дворника.

Парк был почти безлюден. Это было то послеобеденное время, когда предприятия и учреждения ещё не закончили работу по распорядку дня, а малые дети лежат в кроватках для послеобеденного отдыха. Ещё час и парк оживится. Появятся люди с собаками, родители и няньки с детьми, влюблённые будут торопиться на свиданья, и пожилые люди выйдут на вечерний моцион.

В Германии, как и во всех странах мира, тоже живут люди, нормальные люди, если они не присутствуют на партийных собраниях, не участвуют в военных парадах и не ведут ожесточённые бои на чужой для них земле. Там они совершенно другие. Там они враги. А здесь вроде бы и враги, и вроде бы не враги.

А вот этот мужчина с девушкой явно не враги. Мужчина держит в руках сигарету и видно, что у него нет ни спичек, ни зажигалки. Жестом он обратился ко мне — огонька не найдётся — курильщик курильщика понимает и я потянулся в карман за зажигалкой. Он подошёл, я подал ему зажигалку, он прикурил и вернул её мне со словами благодарности, которые звучали так:

— Привет. В записке условия явки. Со мной радист по твоей рекомендации.

И ушёл вместе с девушкой.

В моей руке была зажигалка с прижатой к ней запиской. Я рекомендовал арестованную дочь полковника Борисова Сашеньку. Она уже приезжала, я её устроил в Либенхалле и её у меня просто умыкнули из-под носа. Как же я сразу не узнал Александру Александровну Борисову? Выглядит хорошо, держится уверенно, не то, что девчушка с квадратными глазами, присланная ко мне в Берлин.

Дома принял сообщение по радио:

Фреду. Отправлена посылка с почтовой бумагой. Сообщите о здоровье. Мария.

Всё понятно. Миронова видел. Условия связи есть. Встретимся. Переговорим.

7 ноября в Москве прошёл очередной военный парад. Погода и советские противовоздушные силы не допустили бомбёжки Москвы в этот день. Прямо с Красной площади войска уходили на фронт. По данным нашей агентуры, парад вселил в людей уверенность в том, что Москва ни в коем случае не будет отдана немцам.

Наступление немецких войск на Москву возобновилось 15 ноября с северо-запада и 18 ноября с юго-запада. Вермахт развернул 51 дивизию, в том числе 13 танковых и 7 моторизованных. Группа армий «Центр» имела задачу окружения Москвы. Главные удары наносились на Клин и Тулу.

В конце ноября генерал-фельдмаршал фон Бок из Красной Поляны наблюдал Москву, которая находилась от него в 27 километрах. Нужен был только один рывок. Но советские власти произвели сброс вод из Истринского, Иваньковского водохранилищ и водохранилищ канала имени Москвы. В результате образовался водяной поток высотой до 2,5 м на протяжении до 50 км к югу от водохранилища. Война есть война. Русские использовали все возможности, которые были в их руках.

27 ноября советские войска нанесли контрудар по группе армий и вынудили её перейти к обороне.

1 декабря командование группы армий «Центр» предприняло новую попытку прорваться к Москве в районе Апрелевки, но и она кончилась провалом.

Ставка Верховного Главного Командования (ВГК) передала на Западный фронт из резерва Ставки 1-ю Ударную, новые 10-ю и 20-ю армии и включила в состав Московской зоны обороны 24-ю и 60-ю армии.

Агент «Фрик» донёс в гестапо текст записи дневника командующего 2-й танковой армией генерала Гудериана:

«Наступление на Москву провалилось. Все жертвы и усилия наших доблестных войск оказались напрасными, Мы потерпели серьёзное поражение, которое из-за упрямства верховного командования повело в ближайшие недели к роковым последствиям. В немецком наступлении наступил кризис, силы и моральный дух немецкой армии были надломлены».

5 декабря войска Калининский, Западный и правое крыло Юго-Западного фронтов численностью более 1 млн. человек перешли в контрнаступление и провели Калининскую, Клинско-Солнечногорскую, Нарофоминско-Боровскую, Елецкую, Тульскую, Калужскую и Белёвско-Козельскую наступательные операции.

Части группы армий «Центр» были отброшены на 100–250 км. Полностью были освобождены Московская, Тульская и Рязанская области и большая часть районов Калининской, Смоленской и Орловской областей. Группа армий сохранила боеспособности и оставила за собой Ржевско-Вяземский плацдарм.

8 декабря Гитлер подписал директиву N 39 о переходе к обороне на всём советско-германском фронте.

12 декабря командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Фёдор фон Бок был отстранён от должности. В этот же день выволочку от Гитлера получили не только генералы, но и работники ведомства Гиммлера. Удар метлой вызвал цепную реакцию, и вахтёр в здании РСХА пнул ногой бродячую собачонку, которую до этого подкармливал и считал своим другом.

Вечером Мюллер «спустил полкана» на работников своего управления и пообещал отправить на Восточный фронт всех, кто окопался на тёпленьких местечках в Берлине. Выпустив пар, Мюллер отпустил своих сотрудников и, увидев меня, сказал:

— Господин фон Казен, задержитесь.

Обращение с приставкой «фон» не предвещало ничего хорошего.

— Где ваш старик, господин фон Казен, — начал язвительный монолог бригадефюрер СС, начальник IV управления РСХА Генрих Мюллер, — где этот предсказатель, где этот Нострадамус из России, почему он нас не предупредил о возможности сброса русскими вод из своих водохранилищ? Почему вы не провели досконального расспроса о возможных действиях генерала Жукова? Почему вы не настояли передо мной о своевременности доклада о создании опасного положения на московском направлении? Я вас спрашиваю? Где ваша настойчивость в решении поставленных задач? Где ваш нордический характер, который не даёт бояться начальнического гнева? Где он? Я вас спрашиваю или нет?

Мюллеру нужно было выговориться. Он получил нагоняй ни за что и ему было обидно. Кто-то должен был разделить его обиду и этот кто-то был я, потому что я не побегу по управлению разносить весть о том, что старику здорово насыпали под хвост перцу.

— Дайте сигареты, — сказал, остывая, Мюллер. Он не курил, но иногда, когда нужно было отвлечься, брал у кого-то сигарету. — Как ваш старик?

— Всё в порядке, — сказал я, — показал способности к изучению немецкого языка, возится в саду, колдует над своей грядкой, учит экономку варить борщ и заказал книгу о лекарственных травах Европы.

— Стариком заинтересовался сам шеф, нам нужны положительные предсказания для доклада фюреру, — сказал Мюллер, — завтра с утра и поедем к нему. Надеюсь, вы правильно поняли моё сегодняшнее раздражение?

— Так точно, шеф, — сказал я и вышел.

Глава 18

— Где ваш подопечный, — спросил я экономку на конспиративной квартире.

— Герр Александер в своей комнате, читает свежую прессу, — доложила она.

Из комнаты вышел дед Сашка.

— Guten Tag, Mein Herren! Wie gehts es dir? (Здравствуйте, господа! Как поживаете?), — поприветствовал он нас на неплохом немецком языке.

Мы с Мюллером переглянулись. Дед Сашка прогрессировал прямо на глазах.

— Что нового в газетах, герр Александер? — поинтересовался Мюллер.

— Всё так, как и должно быть, — ответил дед, — кто-то побеждает, кто-то проигрывает, не может быть палки с одним концом, когда все побеждают или все проигрывают. Кому какая ромашка попадёт.

— При чём здесь ромашка? — обратился ко мне шеф.

— Ромашка является элементом в народном гадании, — ответил я, — парень или девушка обрывают лепестки и каждый лепесток последовательно несёт значение «любит» или «не любит», а последний лепесток ставит точку в гадании, выпадая на одно из значений.

— Что же ваша ромашка говорит, герр Александер? — спросил Мюллер. Ему явно нравилось обращаться к деду, как к человеку из привычной цивилизации, а не из затерянного в непроходимых лесах маленького хуторка.

— Ваш генерал Фёдор Боков добился победы в Польше, — дед говорил как преподаватель военной академии на лекции, — затем добился победы во Франции и был в шаге от победы в России, но его заставили распылить свои силы на две стороны и потерпеть поражение под Москвой. Сейчас вы его сняли с должности, а ему предназначено одержать большую победу на южном направлении летом будущего года. И когда победа будет близка, завистники снова подставят ему ножку и распылят его силы на два направления. Его несчастливый цвет синий. Как только летом его снова уберут из армии, вашу армию начнут преследовать крупные неудачи, которые затмят все ваши победы до этого, а главный разработчик плана нападения на Россию вместе с армией попадёт в плен на Волге.

Дед Сашкам говорил всё это в каком-то трансе, но сейчас все слова записывались на магнитофон, и потом будут подвергаться тщательному анализу. Мне уже пришлось слушать некоторые записи. Особенно запомнилась одна из сопенья деда Сашки и стонов экономки. Сорок пять минут непрерывного сопенья и стонов. То-то она его и не называет иначе, как герр Александер, потчует вкусненьким и учится варить борщ.

— Что-то я ничего не понимаю, — признался Мюллер.

— Речь идёт о генерал-фельдмаршале Фёдоре фон Боке, — сказал я. — У русских есть похожая фамилия — Боков, а имя Фёдор считается русским, но греческого происхождения и обозначает «Божий дар» или «долгожданный». Европейский аналог имени — Теодор. Имя Фёдор носили великий писатель Достоевский, певец Шаляпин и сын Фёдора великий адмирал Ушаков. Старик предрекает фон Боку великие победы в войне, если ему не будут мешать. Вероятно, что главное весеннее наступление русских будет на южном направлении и, если фон Бок снова будет во главе большой группы войск, то он использует наступление русских для их поражения. А потом силы фон Бока, как и при наступлении на Москву снова разделят на две части. Кто из генералов фон Бока был разработчиком плана нападения на Россию?

— Так, — Мюллер на некоторое время задумался, — кто же был разработчиком этого плана? Доннерветтер (черт подери), командующий 6-й армией, сын счетовода Паулюс, будучи заместителем начальника генерального штаба разрабатывал план нападения на СССР, который назвали планом «Барбаросса». И этот генерал попадёт в плен вместе со своей армией? Бред. Не верю. Всё враньё. А что такое синий цвет? При чём здесь какой-то блауфарбен (синий цвет)? Что бы вы сделали на моём месте, коллега Казен? Пойдёмте, переговорим тет а тет.

Мы вышли на улицу.

— У вас есть схема расположения микрофонов? — спросил шёпотом шеф.

Я кивнул и жестом пригласил его в отдалённый угол сада, где была вырыта яма для установки столба электроосвещения.

— Информация о контрнаступлении под Москвой не ушла дальше Гейдриха. После дел на Фрича (главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник Вернер фон Фрич был обвинён в гомосексуализме и отдан под суд, суд его оправдал, но Гейдрих передал копии материалов Герингу и дело снова возобновили, после чего генерала отправили в отставку) и Бломберга (министр обороны Вернер фон Бломберг был отправлен в отставку по компрометирующим данным его жены) рейхсфюрер стал опасаться меня и наши контакты с ним осуществляются через Гейдриха, который сам не прочь вышибить стул из-под Гиммлера и стать ближе к фюреру. А фюрер благоволит придурку Гейдриху, который как офицер запаса ВВС принимал участие в боевых действиях во Франции, Норвегии и России то стрелком-радистом на бомбардировщике, то пилотом на «штукасе». Восточнее реки Березина самолёт Гейдриха был сбит и его чудом спасли наши солдаты. Гиммлер лично запретил ему совершать боевые вылеты на фронте. Мы с вами между двух огней. Если все, что мы сегодня услышали, передадим Гейдриху, то я не знаю, что будет со мной, а вашей судьбе я совсем не завидую. Старика у нас заберут и в лучшем случае уничтожат, потому что, как я понимаю, он работает с нами только из-за вас, а старик это золотое дно, из которого мы можем извлекать невиданные дивиденды.

— А если информация будет сильно отрицательная? — спросил я.

— А мы на что? — улыбнулся Мюллер. — Неужели вы докладываете мне всё, что знаете и всё, как оно было на самом деле, не боясь оказаться в невыигрышном положении? Знаю я вас, к какой-нибудь зацепочке добавляете справочную информацию, привязываете её к какому-нибудь событию, делаете выводы и предположения и получилась такая информация, которую читаешь как увлекательную любовную историю или приключения барона Мюнхгаузена. А старику Мюллеру приходится фильтровать поток вашей писанины, чтобы выбрать из неё то, что можно докладывать наверх как важнейшие сведения о государственной безопасности. Так и мы будем давать выборочную информацию, а не все то, что нам выложит герр Александер.

— Резонно, — согласился я, — давайте сначала мы ему дадим фотографии членов военного и партийного руководства, что о них скажет, а потом будем решать о способах доставки нашей информации наверх.

— Согласен, — сказал Мюллер, — в следующий раз так и сделаем.

— Слушаюсь, — сказал я, — может, посмотрите сейчас комплект открыток самых влиятельных людей Рейха, подготовленный ведомством доктора Геббельса?

Мюллер карточным способом пролистнул подготовленную мною подборку и сказал:

— Мне кажется, коллега Казен, что вы воспитывались у иезуитских монахов и способны любого человека заставить плясать под вашу дудку.

— Что вы шеф, — улыбнулся я, — только врагов государства.

— Вот-вот, — сказал Мюллер, направляясь в сторону дома, — пошевеливайтесь, господин штурмбанфюрер, а то не доживёте до следующего чина.

Глава 19

— Герр Александер, — окликнул Мюллер деда Сашку, который о чем-то секретничал с экономкой. Экономка упорхнула как бабочка, а дед был в полной готовности внимать, — что вы можете сказать вот об этом, — и положил перед стариком веер фотографий людей в форме, потому что людей не в форме в Германии практически не было.

Дед стал внимательно смотреть на отпечатанные в типографии снимки, как будто это популярные киноактёры и их нужно любить и уважать.

— О-о-о, а вот этот не жилец, прости мя Господи, недолго осталось, с полгода, не больше, — крестясь сказал герр Александер, указывая на фотографию Гейдриха. — А мущщина видный, генерал, похоже, только опасный очень. Многие люди вздохнут, когда он умрёт. Княжеская корона над ним, то ли царь, то ли властитель какой-то (Гитлер назначил его исполняющим обязанности рейхспротектора, можно сказать — владетельного князя — Богемии и Моравии). С неба ангелы спустятся и с ними смерть его придёт.

— А вот он, генерал, который войну эту придумал и он в плен попадёт вместе со своей армией, — торжествующе сказал дед Сашка, указывая на фотографию Фридриха Паулюса. — Его наградами осыплют с головы до ног, а у него глаз будет дёргаться, и морозы его и всю армию донимать будут. Он и сдастся, чтобы людей своих спасти. А этот вот не генерал, хотя в форме, — указал дед на фотографию Мартина Бормана, — хитрый как змей и не дурак выпить, по бабам ходок большой, хотя и семья есть. Власть у него немеряная. Всё исподтишка делает, через других, может стать хорошим другом, если ему будет выгодно, так же легко и раздружится, если надобность в этом отпадёт. Вхож в самые высокие кабинеты и как тень за самым большим ходит. В первые лица не лезет, все за спиной держится. С ним можно любые фигуры валить. Он из любой истории вывернется. Долго жить будет.

— А это вот тот, что Москву мог захватить, — сказал дед, показывая на фотографию фон Бока, — вишь, лицо какое вострое, видит, куда нужно идти и идёт туда скоро. По всем статьям победитель, да только не дадут ему победы. Потом вообще в отставку отправят. Как война закончится, так он и умрёт.

— А этот как? — спросил Мюллер, указав на фотографию руководителя гитлерюгенда Бальдура фон Шираха.

— Этот? — переспросил дед. — Да всё у него будет в порядке. Не военный человек, хотя и форма на нем почти что военная. С детишками будет работать, для войны их готовить. Проживёт ещё немало. За войну в тюрьме придётся посидеть.

— Ну, а я как? — спросил Мюллер, указывая большим пальцем себе в грудь.

— А ты, мил человек, — дед оценивающе поглядел на моего шефа, — тоже не из простых будешь. Ты любому Богу служить будешь, потому что служба твоя любому Богу угодна, да только не каждый Бог тебе прежнюю службу простит. Могилы твои разрывать будут, да только тебя никак не найдут. И ты нужен тому хитрому, и он нужен тебе. Вдвоём вы не потеряетесь. А поодиночке канете в безвестности.

— А как ты докажешь, что это всё не ложь, герр Александер? — спросил Мюллер.

— А вот как хочешь, так и верь, — сказал просто дед Сашка, — если хочешь, то давай вместе и сходим, посмотрим.

— Куда? — удивился шеф гестапо.

— А куда хочешь, — так же просто сказал дед, — куда захочешь, туда и сходим. Хочешь на могилу свою посмотреть? Давай сходим. Только знаешь ли ты, где могила твоя? Как там тебя встретят те, кого ты знал и кто знали тебя? Если не боишься, то вот работник твой подтвердить может, как туда ходят.

— Ты хочешь сказать, что я не умру своей смертью? — начал заводиться Мюллер.

— Ты, мил человек, умрёшь своей смертью, да вот только могил у тебя будет две, — засмеялся дед Сашка, — и в каждой могиле тебя не будет.

— Если ты не перестанешь говорить загадками, — выходил из себя шеф, — то все разгадки из тебя вытрясут мои лоботрясы во внутренней тюрьме.

— Да ты, мил человек, ну настоящий русский, — улыбался дед, прекрасно зная, что ничего с ним не будет, ну, побушует генерал, норов свой покажет, а потом ведь снова в человека превратится, снова выпытывать будет, — тот тоже взял и зарезал курочку, которая золотые яички несёт, хотел сразу всё заполучить. А не получится, и я сразу всё не знаю, не пришло это ещё ко мне, и лоботрясы твои только мозги себе набекрень сдвинут, а толку не получат никакого.

— Так что вы конкретно предлагаете, герр Александер? — Мюллер уже снова вернулся в своё я и стал тем же самым Мюллером, каким мы знали его.

— А я ничего не предлагаю, — сказал дед, — предлагаешь ты, а я тебе говорю, могу я это сделать или нет. Ты вот помощника своего расспроси, где мы с ним были и что видели. Мы бы подольше там погуляли, если бы одни были и никто нам не мешал.

— Какая есть гарантия, что я снова вернусь назад, — спросил Мюллер, — что моё тело не предадут земле как безвременно умершего на своём посту?

— А никакой гарантии и нет, — сказал герр Александер, — захочешь — вернёшься, не захочешь — не вернёшься. Если захочешь посмотреть, что там впереди, то возьми отпуск дней на несколько, а уж я либо с тобой пойду, либо помощника своего возьми, а я за вами здесь послежу.

Мюллер смотрел на нас и верил, и не верил ни единому нашему слову. Это путешествие равносильно самоубийству. Выпиваешь яд, и душа отправляется в путешествие, а тело лежит там же с рюмкой в руке.

— А вдруг они возьмут и сожгут моё тело, — думал он, — и мне некуда будет вернуться. А вдруг меня кто-то схватит там, в будущем, и я не смогу вернуться назад, ведь гестапо это не пансион благородных девиц и все страны, куда ступил сапог немецкого солдата, знают о моей организации. Поймают и повесят. И не просто так, а за ноги. И верить никому нельзя. А что эти типы скажут моей семье, если яд окажется ядом? А, может фанатики, тоже пьют такой же яд, потому что они не боятся пыток и умирают с именем своего фюрера на своих устах. Как большевики, которых расстрелял Сталин, кричали перед смертью: «Да здравствует вождь и учитель мирового пролетариата, товарищ Сталин!». Все это ложь и позёрство. А кому я вообще могу довериться? Гейдриху, что ли? Уж этому я доверяться не буду и полгода я проваландаюсь, если старик прав, а уж ангелов этих я найду. Это не ангелы, это парашютисты, ангелов не бывает, это сказки для детей, а я пожил на свете немало и людей повидал всяких, и ангелов, и демонов, и никому из них доверять нельзя.

— Ладно, старик, — сказал устало Мюллер, — подумаем над этим и потом переговорим. Пойдёмте, коллега, — сказал он мне и тяжело поднялся со стула.

Уже на улице перед посадкой в машине сказал:

— Записи этого дня уничтожьте, там, где о нас говорится, не нужно оставлять это в архивах. А что вы скажете в отношении возможности заглянуть туда? Это не смертельно?

— Смертельно всё, бригадефюрер, — сказал я, — можно лечь спать и не проснуться, можно поехать с горы на лыжах и разбиться, можно упасть и с лестницы. Если хотите, то составлю вам компанию, деду я доверяю, только вот место нужно выбрать такое, чтобы никто нас не искал в течение двух трёх дней…

— А чего так много? — спросил шеф.

— Мало ли что, — сказал я, — вдруг двух дней будет мало.

— Хорошо, я подумаю, — сказал Мюллер.

И я его прекрасно понимал. Взять отпуск на несколько дней, уехать в укромное место, где его ждут английские диверсанты, выпить снотворное, а потом в мешке и в виде мешка быть доставленным в Англию или в СССР и стать посмешищем для всего мира как этот летун Гесс, решивший побрататься с англичанами от имени всей Германии. Летунам вообще доверять нельзя.

Глава 20

Вечером была встреча с Мироновым. Сигнал о встрече я увидел по дороге от дома до работы. Кнопка на доске объявлений. У кнопки один край был срезан. При немецкой аккуратности таких кнопок не могло быть в природе, разве что в корзине для отходов.

Для встреч я снял комнатку с отдельным входом в доме для людей со средним уровнем дохода и наличие такой комнатки было в духе того времени для встреч с замужними дамами или для встреч сотрудников гестапо со своей агентурой.

Миронов прибыл в назначенное им же самим время. Мы обнялись. Прошло не так уж много времени, а сколько событий промелькнуло за этот срок и сколько событий происходит каждый день и во всех есть наше участие.

— Кто будет первым рассказывать, — спросил я.

— Давай, ты, — предложил Миронов.

— Я так я, — согласился с предложением друга, — как видишь, работаю в немецком НКВД, называется гестапо, а задачи те же самые. Дослужился до майора, до штурмбанфюрера, ты уж сам переведёшь в звания госбезопасности — старший лейтенант. Участвовал в подписании соглашения о сотрудничестве между нашим ведомством и вашим, был недалеко от начала войны в Глейвице, как раз возвращался из Москвы с последней нашей встречи. Езжу с Мюллером в командировки, инспектируем местные отделения гестапо, которые борются с подпольем и противниками оккупационных властей. Сразу, возьми на карандаш. Летнее наступление у немцев будет на южном направлении, на Ростов с расходящимся ударами на Сталинград и на Кавказ. Попробуй предостеречь наших от крупных наступательных операций в будущем году, немец ещё силён и опытен в устройстве ловушек нашим. Как у тебя?

— Меня вытащили из внутренней тюрьмы по твоей настойчивой просьбе, — начал рассказ Миронов. — Затем снова посадили из-за подозрений о настойчивости твоих просьб. После этого настал период эйфории советско-германского сотрудничества. Резидентуры обескровили. Тех, кто упорствовал в своих воззрениях о том, что Германия представляет опасность для СССР, попросту уничтожили. Меня судили и отправили в лагерь. И у тебя радиста забрали. А потом началась война.

Всеобщая неразбериха. Никто ничего не знает. Во главе разведки крупных воинских соединений выжившие из ума командиры разведрот. Я подал заявление о зачисление меня рядовым добровольцем в любую воинскую часть. Попал в полковую разведку. По возвращении из первого поиска арестовали, до особистов дошла бумага, что зек-доброволец был полковником, осуждён за шпионаж и имел дружеские отношения с заместителем Ежова.

Командир взвода разведки аж охренел, когда услышал мою анкету. Ребята из разведгруппы чуть не замочили особиста, да я им не дал. Зачем грех на себя вешать? У них работа сложная, нужная. Каждого человека, кто у немцев побывал, нужно проверять и обижаться здесь нечего.

Мы сами стараемся произвести вербовку любого, кто попадает в наши руки и отпустить, чтобы потом качать из него информацию. Это азбука разведки. Если только к тебе относятся как к человеку, а не начинают обзывать немецким шпионом без повода.

Было бы у особистов побольше ума, то шпионов в армии было бы намного меньше. В основном работают по своим, а не по шпионам. Сам знаешь, кого у нас в госбезопасность в первую очередь берут.

За меня кто-то из бывших моих сослуживцев заступился. Взяли снова в аппарат, война, люди нужны и особенно те, кто что-то знает и умеет. Даже Сталин обратился ко всем — братья и сёстры, а то братьев и сестёр по лагерям распихали и мало кто из них в живых остался.

Я сейчас испанский коммерсант дон Мигель Антонио Голомб. Торгую экзотическими фруктами и занимаюсь поставками в армию сухофруктов и витаминизированных экстрактов. Хозяин фирмы мой старый знакомый и наш давний сотрудник. Езжу по Европе, Латинской Америке, изредка заглядываю и на Ближний Восток, туда, где фрукты растут.

По твоей рекомендации и дочку Борисова из лагеря вытащили. К тебе её отсылали, а потом снова забрали. Немецкий язык знает хорошо, сейчас работает моим помощником. На связь выходим не часто, потому что быстро запеленгуют и схватят. Сам знаешь, как ваша радиоразведка работает.

Рация у нас в нейтральной стране, да и в нейтральной стране спецслужбы с вашими ребятами вась-вась. Могут тоже сдать с потрохами. На нейтралке передачу ведём из автомашины. Как набирается информация, так и едем на передачу. Так что, я здесь как бы резидент по группе стран и в ты в моём ведении оказываешься. Не возражаешь?

— Чего уж тут возражать, — улыбнулся я, — в одиночку много не наработаешь, а как относятся твои начальники к тому, что я как бы вроде вольный стрелок в вашей системе. Хочу — стреляю, хочу — не стреляю, в кадрах не числюсь, существую на подножном корме…

— Не знаю, пока соображают начальники, а как потом будет, не знаю, сказали, что от тебя ждут информации о военных приготовлениях, вооружении и группировке войск на направлениях главных ударов, — начал перечислять Миронов.

— Они что, не понимают, что в гестапо таких данных нет? — возмутился я. — Мы наоборот сами выявляем тех, кто интересуется военными вопросами, кому это ни по службе, ни по должности знать не положено, да и не нужно. Неужели не могут осуществить проникновение в штабные структуры? Ты, как мой начальник, расскажи им, что я могу делать. В моих руках оказывается стратегическая информация, а портянки на складах пусть пересчитывает тот, кто к этому делу приставлен.

— Ладно, ты не кипятись, скорректируем всё, — сказал Голомб, — как передача информации по обыкновенному радио?

— По радио придумано толково, все так передают, наша радиоразведка перехватывает огромное количество этих сообщений, — сказал я, — а вот сколько человек использует в качестве кодовой книги «Майн Кампф» ты знаешь? Представь, что завалился один и по цепочке завалятся все, кто с этой книгой работали?

— Не волнуйся, я проверю, — примирительно сказал Миронов, — на тебе наша безопасность и безопасность других групп, которые работают в сфере деятельности вашего ведомства. Это как бы дополнительно, а главное — все, что происходит в верхах Германии, внешние контакты, союзнические связи, политическая поддержка. Кстати, ты после войны собираешься возвращаться на родину?

— Последний вопрос для передачи начальству? — спросил я.

— Нет, это я лично для себя, — сказал Мигель.

— Не знаю, Миронов, — сказа я откровенно, — на крыльях бы полетел в Россию, да только для одних она родина-мать, а для других — …-мать. Похоже, что для меня уготовано последнее. Да и война ещё не кончилась. Давай не будем загадывать. Кур по осени считают.

— Не кур, а цыплят, — поправил меня Миронов, — совсем уж русским перестаёшь быть.

Нет, дон Мигель, я русскую пословицу не забыл, просто тебя проверить хотел, всё ли ты будешь докладывать обо мне своему начальству. Всё будешь докладывать. Поэтому и я тебе тоже не всё говорю.

Глава 21

На Рождество Мюллер взял отпуск на три дня. В сочельник побыл дома с семьёй и на два дня уехал в горы в сопровождении штурмбанфюрера фон Казена.

Это я так начинаю повествование о том, что бригадефюрер СС Генрих Мюллер решился попробовать снадобье деда Сашки.

В горы мы не поехали. Мы поехали на моей машине в имение типа хуторка, именуемое Либенхалле.

Так это есть ваше «унд Либенхалле»? — улыбнулся Мюллер. — А я всё представлял огромный замок, где стоят средневековые панцири, в которых ваши предки завоёвывали для себя лебенсраум.

Моя пожилая родственница любезно приняла нас и стала готовить для нас нехитрое угощение, но у нас с собой было достаточно продуктов и даже небольшой подарок для фрау. Я сказал ей, что у нас с моим товарищем будет очень срочная работа, показал, что у нас есть продукты и попросил не беспокоить нас столько времени, пока мы сами не выйдем из комнаты.

— У господ всегда какие-то свои причуды, подумала женщина, — но согласно кивнула головой.

Закрывшись в комнате, я достал два пузырька, в каждом из них был «айн триньк водка» 25 грамм и одна капля экстракта сон-травы.

— Коллега Казен, — ещё раз спросил Мюллер, — вы уверены в том, что всё пройдёт благополучно?

— Не волнуйтесь шеф, — сказал я, — я рядом с вами и совершенно спокойно выпью то же самое, что и у вас. Если хотите, давайте поменяемся пузырьками.

— Нет, — сказал Мюллер, — как есть так есть, пьём на счёт три…

Мы выпили. Ничего не происходило, затем у меня начали слипаться веки, как будто кто-то намазал их сиропом и они стали закрываться, унося меня в спокойный сон в тепло натопленной комнате.

Я проснулся первым от холода. Растолкал лежащего рядом Мюллера.

— Бригадефюрер, вставайте, что-то не так, — сказал я.

Мы лежали среди обгорелых брёвен, присыпанных лёгким снежком. Вдали светились какие-то огоньки, и была тишина. Главного дома Либенхалле не было. Не было моей машины. Дом сгорел. Мы вышли на дорогу. Смеркалось. Вдали по шоссе проезжали автомашины, а нам навстречу шёл какой-то пьяненький мужчина, распевавший традиционную рождественскую песню: «О танненбаум, о танненбаум, ви грюн зинд дайне блэттер…». Я присмотрелся и узнал полицайрата Пауля Мацке, начальника первого подотдела отдела IVC, занимавшегося обработкой информации, главной картотекой на объекты разработки, справочной службой, наблюдением за иностранцами и вопросами согласования выдачи виз.

— Добрый вечер, партайгеноссе Мацке, — приветствовал я его.

Мацке увидел нас и упал как подкошенный. Я схватился за пистолет, но вокруг была тишина, и вряд ли кто-то стрелял в нашего коллегу.

Мы бросились к нему. Мюллер поднял голову сотрудника на колени, а я стал растирать ему виски снегом. Мацке открыл глаза и снова отрубился.

— Что здесь делает Мацке в это время? — удивился Мюллер. — Со мной его отпуск не согласовывался и почему здесь всё сгорело?

— Эй ты, вставай, — я пнул лежащего Мацке ногой, — или мы тебе наподдаём так, что тебе не покажется этого мало.

Мацке начал шевелиться и вроде бы приходить в себя.

— Господин Казен, — попросил он, — пните меня ещё раз, а то я не поверю, что это вы.

— Что с вами, господин Мацке, как вы оказались здесь? — спросил Мюллер.

— Господин группенфюрер, — сказал Мацке, — ведь вас же похоронили на Кройцбергском военном кладбище Берлина. Ваше тело нашли в августе в здании Министерства авиации, вас опознали по документам на группенфюрера СС Генриха Мюллера.

— Меня? — удивился Мюллер. — Вы с ума сошли Мацке, какой август, какой группенфюрер, что вы несёте?

— Как что я несу? — взмолился Мацке, — Война закончилась пять с лишним лет назад, здесь английская зона оккупации, и я не Мацке, а Михель, мелкий служащий табачной фабрики. Если кто-то узнает, кем я был, то меня посадят лет на десять-пятнадцать. После Нюрнбергского процесса гестапо и СС названы преступной организацией. Всех наших коллег судят и садят по тюрьмам. Кого-то и расстреливают. Пойдёмте ко мне домой. Жена уехала к матери, и я дома один.

Мы пошли в домишко, где размещался Мацке.

— Я, господин Казен, — сказал он, — когда вы исчезли с господином Мюллером, решил податься в ваши края, потому что туда пришли англичане, они всё-таки не такие заклятые наши враги, как Советы, а ваше Либенхалле почти полностью сгорело во время бомбёжки. Нашёл место здесь. Документы у меня были припасены заранее, вот и живу мышкой маленькой.

— Крысы бегут с корабля, — презрительно сказал Мюллер.

— Знаете, господин Мюллер, а вот вы сами куда делись? — непривычным для него тоном заговорил Мацке. — И Борман сбежал из-под суда, и вас бы тоже судили, как и его, и как Кальтенбруннера.

— А Кальтенбруннера-то за что? — спросил Мюллер.

— Так он же после покушения на Гейдриха в июне 1942 года был назначен начальником РСХА, — сказал Мацке, удивляясь, почему мы спрашиваем об этом, так как сами должны прекрасно знать об этом.

— Где было покушение и кто в нём участвовал? — продолжил расспросы Мюллер.

— В Чехии, английские парашютисты-диверсанты, — с расстановкой проговорил Мацке.

— Мацке, налей-ка мне что-нибудь выпить, — сказал Мюллер и грузно опустился на табуретку.

Глава 22

— Что за суд был в Нюрнберге? — спросил Мюллер.

— Международный военный трибунал, — сказал Мацке, — чуть ли не весь 1946-й год заседали.

— И кого к чему приговорили? — спросил Мюллер, и было видно, что он ошеломлён всем происходящим.

Мацке не зря был ответственным за систематизацию всех данных и картотечный учёт. У него всё было разложено по полочкам.

— Гёринга, Риббентропа, Кайтеля, Кальтенбруннера, Розенберга, Франка, Фрика, Штрайхера, Заукеля, Зейсс-Инкварта, Йодля повесили, — начал перечислять он. — Бормана приговорили заочно. Гёринга уже мёртвого вешали. Успел отравиться. Говорят, жена во рту во время поцелуя ампулу с ядом передала. А мне кажется, что это наши охрану купили. Американцы на охране были, а они коммерсанты ещё те. Гессу, Функу, Редеру пожизненное. Шираху и Шпееру по 20 лет. Нейрату 15 лет. Дёницу 10 лет. А вот Фриче, Папена и Шахта оправдали. Оказались ни при чём.

— Ни при чём, — как эхо повторил Мюллер. — И фюрер с Гиммлером и Геббельсом тоже оказались ни при чём? — спросил он.

— Эти сами себя казнили, — сказал Мацке. — Фюрер женился на Еве Браун и они вместе отравились. Геббельс с женой сначала отравили своих детей, а потом их застрелили охранники. Трупы Гитлера и Геббельсов сожгли. Рейхсфюрер решил сдаться англичанам, здесь недалеко. А они заставили его раздеться догола. Вот он и раскусил ампулу, что у него была в коронке спрятана.

— Я так и думал, что этим всё и закончится, — пробормотал Мюллер.

Немного помолчав, он повернулся к Мацке и сказал:

— Пауль, расскажите мне, что произошло после нашего поражения?

— Хорошего мало, — начал рассказ Мацке, — 8 мая англичане, американцы и французы приняли капитуляцию от Кейтеля.

— И французы тоже? — вытаращил свои маленькие глазки Мюллер.

— А потом приехал маршал Жуков, — продолжил Мацке, — обложил всех русскими семиэтажными матюгами и заставил церемонию капитуляцию произвести по новой с участием русской стороны.

— Да, уж русские заслужили то, чтобы ставить свою подпись первыми, — вздохнул шеф гестапо.

— Вот и получилось, что союзники закончили войну до полуночи 8 мая, а Россия закончила войну после полуночи 9 мая, — сказал Мацке. — Если бы на Россию не напали, то мы бы вместе с ней завоевали весь мир.

— Ладно, а дальше что? — подгонял его Мюллер.

— Дальше? — почесал свой затылок Мацке. — Да много чего произошло, может, чего-то и не упомню, а что помню, расскажу. В 1946 году японский микадо отрёкся от своей божественности. Проиграли они войну американцам после того, как те на японцев сбросили две атомные бомбы, разрушив подчистую Хиросиму и Нагасаки. В июне 1945 года была создана Организация объединённых наций и вот в 46-м состоялась первая сессия Генеральной Ассамблеи этой организации. Бывший английский премьер Черчилль после солидной рюмки армянского коньяка в Фултоне в Америке призвал западные страны к борьбе с СССР. От Германии отделили Кёнигсберггэбит и передали её СССР. Те её назвали Калининградской областью, немцев оттуда выселяют и все дома заселяют русскими. Говорят, чтобы прусский милитаризм в Германии не мог возродиться. В 1947 году Индия получила полную независимость от Британии. Генеральная Ассамблея ООН приняла план раздела Палестины на еврейское и арабское государства.

— Еврейское государство в Палестине? — чуть не закричал Мюллер.

— Да, еврейское. В 1948 году евреи официально провозгласили создание этого государства и назвали его Израилем, — продолжил Мацке. — Так, что ещё было в 1948 году? Ага, была первая арабо-израильская война, в ходе которой израильтяне отбили у арабов морской порт Хайфа. И ещё ООН ратифицировала «Конвенцию о предупреждении преступления геноцида и наказании за него». А вот в 1949 году из зон оккупации Англии, США и Франции создали Федеративную Республику Германию, а из советской зоны оккупации создали Германскую Демократическую Республику. В этом же году образовался коммунистический Китай. Советский Союз испытал свою ядерную бомбу. США, Великобритания, Франция, Канада создали блок НАТО для борьбы с СССР.

— Значит, дело Гитлера по борьбе с СССР не умерло? — несколько оживлённо спросил Мюллер.

— Не умерло, живёт, и ещё долго будет жить, — сказал удовлетворённо Мацке — Вот, пожалуй, и всё, если не упомянуть подписание сепаратного Сан-Францисского договора о мире между Японией и рядом государств во главе с США и Великобританией в обход России. Так что, наш фюрер может спать спокойно, его дело находится в надёжных руках.

— Кто к нам нормально относится? — спросил Мюллер.

— Да почти все, группенфюрер, — ответил Мацке, — только сами немцы провели денацификацию и все фашистские проявления пресекают с такой жёсткостью, что и гестапо фору дадут в некоторых вопросах.

— Вот как? — задумчиво произнёс Мюллер. — Немецкий народ против…

— Вот так, группенфюрер, — как эхо отозвался Мацке, — не заслужили немцы таких руководителей.

— Спасибо, Пауль, просветил, — сказал Мюллер. — Пойдёмте коллега Казен, проводите меня на улицу, что-то стало душно.

Я встал, взял Мюллера под руку и вывел на улицу.

— Что скажете, коллега? — спросил меня Мюллер.

— Я это предполагал и кое-что уже знал, бригадефюрер, — сказал я.

— Знали и ничего не сказали? — возмутился шеф.

— А вы бы мне поверили, если бы я что-то вам рассказал такое? — спросил я.

— Пожалуй, не поверил бы, а приказал вас арестовать, — со вздохом произнёс Мюллер. — Что будем делать?

— Если вам достаточно информации, то пора возвращаться домой, — сказал я.

— Как мы это будем делать? — спросил шеф.

— Очень просто, на счёт три вы щиплете за руку меня, а я вас, — сказал я и начал счёт.

Глава 23

Мюллер очнулся первым и толкнул меня в плечо.

— Что-то я задремал, — сказал он, — смотрю, и вы тоже задремали. Как думаете, не пропустить ли нам по рюмочке по случаю Рождества, а то я что-то продрог, как бы не простудиться на праздник?

— Сейчас, бригадефюрер, — сказал я, открыл дверь и попросил фрау сварить нам кофе.

Когда я вернулся с бутылкой шнапса и нарезанной ветчиной, Мюллер сидел в кресле и обнюхивал свой свитер, осматривая его и свои ботинки.

— Вам ничего не снилось на Рождество, коллега Казен? — спросил шеф.

— Снились всякие рождественские истории, — улыбнулся я.

— Давайте выпьем за то, чтобы наши сны не становились явью, прозит, — и мы выпили.

Пережёвывая ветчину, Мюллер внезапно спросил меня:

— Дитмар, о ком я сейчас думаю?

Понятно, проверка. Шеф решил проверить, реальны ли были события, которые произошли с нами в течение нескольких последних часов. Можно включить дурака и сказать, что он думает о Марлен Дитрих, только, как мне кажется, Мюллер поймёт, что я веду с ним нечестную игру.

— О Пауле Мацке, бригадефюрер, — доложил я.

— Налейте ещё, — сказал Мюллер и придвинул ко мне свою рюмку.

По второй выпили молча, и не чокаясь.

— Наливайте ещё, — сказал шеф.

Выпили по третьей.

— Значит, всё это было? — спросил он.

— Было, бригадефюрер, — сказал я. — Если болит ребро левой ладони, то было, и Пауль Мацке был, и развалины дома были, и то, что он рассказал — всё было.

— Мацке прав, — сказал Мюллер. — С Россией нам не нужно было воевать. Бисмарк был опытным государственником и, хотя он не любил Россию, но воевать с нею не хотел. Россию лучше иметь в друзьях, чем во врагах. Выгоднее во всех отношениях. Мы как могли, разваливали Россию, и нам это почти удалось, а пришёл грузин Сталин и собрал всю Россию такой, какой она была до большевиков.

— Сталин тиран, — сказал я.

— Как и любой другой глава государства, — сказал Мюллер. — Как можно назвать Гитлера, который провёл Nacht der langen Messer («Ночь длинных ножей»)? Да, его можно назвать тираном. Но он обеспечил стабильность государства и одним махом устранил всех врагов германского Рейха. Достаточно было устранить чуть побольше тысячи членов НСДАП и в стране воцарился порядок и единодушие. Но Россия не Германия.

Я вам скажу, коллега, что когда мы готовились к реализации плана «Барбаросса», то я внимательно изучал материалы по России.

Кстати, открою вам небольшой секрет, название «Барбароссса» не имеет никакого отношения к Фридриху Барбароссе, императору Священной Римской империи. Название «Барбаросса» состоит из двух частей — «barbari» как римляне называли всех неримлян и финского «рюсся», как они презрительно называют русских. Из сочетания этих двух слов сначала получилось «Барбарирюсся», а потом оно было стилизовано в «Барбаросса», так как первое название уже говорило само за себя и тайное делало явным. Вот и получился план войны с русскими варварами «Барбаросса».

Надо отдать должное Паулюсу. Кто бы поверил, что его ждёт такая судьба? Так, о чём я начал говорить? О Сталине. От Ленина ему достался огрызок России. По Брест-Литовскому договору от 1918 года Россия потеряла почти миллион квадратных километров своей территории, заключила мир с Украинской Радой, как с суверенным государством, отказалась от Крыма, Финляндии и Прибалтики, вернула Турции Батум, Карс, Ардаган. В порядке возмещения убытков Германии выплатила 2,5 миллиарда золотых рублей по курсу 1913 г.

Пока шли переговоры в Брест-Литовске, от России отделились и провозгласили независимость Литва, Латвия, Эстония, Польша, Галиция, Украина. После этого в России ещё два года шла гражданская война. И Россия выстояла, экспериментируя на своих гражданах, как на стаде обыкновенных баранов, которые знают, что их шкуры пойдут на шубы, а мясо на шашлыки.

Большевики как никто грабили свою страну, а народ безмолвствовал. Так этому народу и надо. В России всё покрыто тайной, зато весь мир с подачи «Нью-Йорк Таймс» знал, что в 1921 году на иностранные счета поступило: От Троцкого — 11 млн. долларов в банки США и 90 млн. швейц. франков в Швейцарский банк; от Зиновьева — 80 млн. швейц. франков в Швейцарский банк; от Урицкого — 85 млн. швейц. франков в Швейцарский банк; от Дзержинского — 80 млн. швейц. франков; от Ганецкого (казначей РСДРП Фюрстенберг Я.С.) — 60 млн. швейц. франков и 10 млн. долларов США; от Ленина — 75 млн. швейц. франков. Можно сказать, что это газетная «утка». Можно, но ни один банк не выступил с опровержением, никто даже слова не сказал, чтобы разуверить читателей в том, что это неправда. Что бы вы сделали с такими людьми, коллега Казен? А ведь не они одни только грабили Россию.

— Была бы моя власть, я бы знал, что с ними сделать, — сказал я.

— Вот и Сталин думал точно так же, — сказал Мюллер. — Он устроил в России ночь длинных ножей. Только ночь эта растянулась и не закончилась до сих пор. Сталин собрал всю Россию, и будет держать её в руке, пока не умрёт. А после него на Россию налетит новая свора большевиков и будет её грабить и грабить, как и некоторые наши правоверные наци.

До июня этого года мы были близнецами с Россией, и было непонятно, кто оригинал, а кто отражение в зеркале, кто Курт, а кто Трук. Но с июня Сталин стал нас переигрывать, как жертва нашего нападения. И мы, в конце концов, получим по заслугам, а он будет пушистенький с нашими методами управления государством и подконтрольными территориями.

Мюллер задумался. Сидел молча и я.

— Кстати, коллега Казен, — сказал в своей непринуждённой манере Мюллер, — вы не знаете, зачем я всё это рассказывал вам?

— Я могу только догадываться, бригадефюрер, — сказал я, — но не вполне уверен, что разгадал ваш ход мыслей.

— Всё вы знаете, коллега Казен, — улыбнулся с прищуром мой шеф. — Вы знаете, что любое неосторожное слово о наших с вами приключениях может стать частью вашей надгробной надписи. На карту поставлено практически всё и ответ за ставку не меньше, чем сама жизнь. Вы меня поняли?

— Так точно, бригадефюрер, — по-военному ответил я.

— Вот вам и образец вербовочной беседы, коллега Казен, — засмеялся Мюллер, — учитесь, пока я жив. Как выйду на пенсию, так сразу сяду писать мемуары, типа «Дневники папаши Мюллера» или «Вербовочные беседы» в качестве учебного пособия для юных гестаповцев. Готовьте машину, едем домой, уверен, что меня ждёт хороший новогодний подарок.

Глава 24

В отношении подарка Мюллер оказался прав. Указом фюрера ему было присвоено звание группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции.

Зима и весна на российско-германском фронте прошли относительно тихо и спокойно. Моя информация о направлениях главных ударов и ловушек для советских войск была рассмотрена, только вот реакция была совершенно мне не понятна. Я сижу и читаю донесение агента с приказом Сталина от 1 мая 1942 года за N 130.

Приказ Сталина:

Приказываю всей Красной Армии добиться того, чтобы 1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск и освобождения советской земли от гитлеровских мерзавцев.

И этот приказ подписал автор статьи «Головокружение от успехов» в газете «Правда» за 1930 год. История не учит, история наказывает. И крупные деятели, взявшиеся переделывать историю, всегда наступают на те же грабли, что и их предшественники.

Любой солдат в русской армии мог сказать:

— Война шла хорошо, пока в неё не вмещался ЦК ВКП (большевиков).

Так и любой немецкий солдат мог тоже сказать:

— Война шла хорошо, пока в неё не вмешалась НСДАП.

Как только появляются партайгеноссе, так сразу начинается низвержение авторитетов и военная стратегия заменяется генеральной линией. Немцам было хорошо, у них не было Членов Военных советов, комиссаров, сующих нос во все дела и не отвечающих ни за что.

Снятый с должности генерал фон Бок оказался востребованным. Внезапно умер генерал Райхенау, командующий группой армий «Юг» и на его место назначили несостоявшегося Наполеона Вермахта — фон Бока. Новый командующий сразу начал с разработки плана операции «Фредерикус» по окружению советской группировки в районе города Харькова на Барвенковском направлении в середине мая.

Но русские опередили фон Бока и первыми начали наступления, имея значительные успехи и прорвав фронт на глубину до 65 километров. Первая танковая армия фон Клейста ударила во фланг наступающим советским войскам и отрезала им пути отхода назад, а передовые части фон Бока остановили русское наступление, создав котёл площадью примерно в пятнадцать квадратных километров, где были заперты примерно триста тысяч советских солдат офицеров. Часть войск вырвалась из окружения, неся огромнейшие потери, а двести тысяч попали в плен.

Всё шло по тому сценарию, о котором говорил дед Сашка. У фон Бока вырвали инициативу из рук, разделив группу армий на группу «А» для наступления на Кавказ и группу «Б» для наступления на Сталинград. Возмущению фон Бока не было предела, что и предопределило его дальнейшую судьбу в отставке.

Мюллер иногда наведывался к деду Сашке один. О чём они там разговаривали, я в подробности не вдавался. Конечно, дед Сашка расскажет всё, а потом по доброте душевной подставит и меня, сам того не желая, а с Мюллером шутки плохи.

В середине августа 1942 года я получил по радио сообщение:

Фреду. Срочно. Получите и передайте сообщение. Мария.

Понятно, нужно ждать сигнала Миронова и выходить к нему на встречу.

Через три дня в условленном месте я увидел сигнал и уже вечером ждал прихода полковника.

— Привет, — сказал Миронов, — обрадовать тебя ничем не могу и сам не жду от тебя радостных новостей. Положение на фронте хуже не придумаешь. Нам с тобой выговор за то, что не разведали, в чем заключается ловушка в районе Барвенкова. Сил нужно было больше накопить, а потом идти в наступление. Фон Бок, старая лиса, использовал старый казачий приём, откатиться назад, увлекая за собой противника, а в это время ватага из засады перекрывает противнику путь к отступлению, вот тут-то и начинается настоящая сеча. А ведь всё это происходит на землях Всевеликого войска Донского, чёрт подери. Сколько же на шишках учиться будут?

— Мне сдаётся, что Сам не извлёк выводов из поражений первого года войны, — сказал я. — Снова руководство войсками на уровне лозунгов и криков «запорю!». Один приказ 227 что стоит. Что за срочность встречи?

— Письмо от самой высшей инстанции СССР в самую высшую инстанцию Германии. И предать лично в руки, — сказал Миронов и достал пакет с красной печатью и оттиском в виде латинской буквы S.

— А ты поконкретнее сказать не можешь, от кого и к кому? — спросил я.

— А ты сам догадаться не можешь? — усмехнулся товарищ Голомб.

— Мне догадываться не положено. Мне нужно точно знать, от кого и кому, потому что передай я это письмо не тому лицу, которому оно адресовано, то последствия простой нахлобучкой не ограничатся, — сказал я с некоторой долей раздражения. — В Москве считают, что они самые главные везде и все у них на посылках работают.

— Мне тоже не сказали, от кого письмо и кому его передать, — вдруг заволновался Миронов. — Я не думаю, что Берия начнёт переписку с Гиммлером и пригласит его на шашлыки куда-нибудь на берег Чёрного моря.

— Хорошо, я буду передавать письмо через Мюллера, но учти, что за мной сразу же будет установлена слежка для выяснения личности курьера, поэтому сообщи в Центр, что сигналом для передачи ответа будет объявление с поздравлением фрау Марты, отмечающей столетний юбилей. Название улицы будет названием станции метро, номер дома — дата, номер квартиры — время. Ко мне пока не появляться, пока я сам не дам сигнал в условленном месте.

Снова я оказался в своей стихии. Снова пошла переписка между руководителями воющих держав. Правда, неизвестно, как к этому отнесётся товарищ Гитлер, но как отнесётся товарищ Сталин к тем, кто являлся передаточными звеньями этой цепи, я знал наверняка.

Глава 25

Через час после окончания встречи я уже звонил Мюллеру и договаривался о срочной встрече с ним. В данной ситуации любое промедление смерти подобно.

— Что случилось, дорогой коллега Казен, — спросил меня Мюллер, стоя в дверях в домашнем халате и в тапочках. Он совсем недавно пришёл с работы. Поужинал простой едой, так как не снабжался из распределителей для номенклатуры и хотел пораньше лечь спать. — Проходите, на пороге дела не решаются, если они действительно важные.

Мы прошли в его кабинет.

— Выкладывайте, — приказал шеф.

— Группенфюрер, сработала эстафета, — сказал я.

— Какая эстафета, — не понял Мюллер.

— Эстафета передачи конфиденциальных сообщений между руководителями государств, шеф, — сказал я.

И…, - Мюллер предложил мне продолжить мне сообщение.

— Вот конфиденциальное письмо от Сталина фюреру, — сказал я и подал ему конверт.

— А почему это письмо передали вам, коллега Казен, — со мною уже разговаривал всесильный начальник гестапо.

— Потому что я с 1914 года являюсь звеном этой цепи, о чем есть отметка в моём личном деле группенфюрер, — доложил я.

— Да, да, я помню, — сказал шеф, — но я думал, что эта цепочка порвалась с уничтожением монархий в Германии, Австрии, России. А она, оказывается, действует. И кому вы сможете передать конфиденциальное сообщение?

— Любому главе государства Европы, — сказал я.

— Это хорошо, — Мюллер в задумчивости провёл рукой по голове, поглаживая свои волосы стриженые под бокс. — А что с этим письмом прикажете делать?

— Не моё дело давать вам советы, группенфюрер, — сказал я, — но вспомните, что говорил старик в отношении фотографий.

— Кого вы конкретно имеете в виду, коллега Казен? — спросил меня Мюллер.

— Я имею в виду рейхсляйтера, — сказал я.

— Вы подтвердили моё мнение, коллега Казен, — сказал Мюллер. — Вы на машине? Ждите меня внизу. Я сейчас созвонюсь и выйду.

Через пятнадцать минут мы уже мчались в сторону партийной канцелярии. Была ночь, а Борман ещё не уходил с работы.

— Сворачивайте налево, — шепнул мне Мюллер.

Я припарковался на стоянке для четырёх автомобилей. Конечно, на эту стоянку могли припарковаться только четыре «фольксвагена» или два «майбаха».

Мы подошли к неприметной калитке, и шеф нажал кнопку звонка. Что-то щёлкнуло в динамике рядом с кнопкой. Мюллер назвал свою фамилию. Дверь открылась.

— Группенфюрер, — сказал я, — вас все знают и вы везде вхожи.

— Не обольщайтесь, — бросил мне шеф, — партия это СС, СС это партия, и все они в ведении гестапо. Меня с удовольствием бы растерзали на тысячу частей и уничтожили все досье, которые хранятся у нас, но, пока они это не могут сделать, они вынуждены терпеть меня.

Мы вошли в партийную канцелярию с чёрного входа. Молодой человек в строгом костюме провёл нас в комнату, в которой стоял столик, около которого было четыре кресла. Небольшой книжный шкаф и горка с хрусталём дополняли интерьер, освещённый торшером с абажуром кремового цвета.

Минуты через три в комнату вошёл Борман.

Хайль Гитлер, майн геррен, — поприветствовал он нас. Возможно, что будь он наедине с Мюллером, они бы обменялись рукопожатием, но в присутствии постороннего человека нет необходимости подчёркивать уровень их взаимоотношений. Поэтому партийное приветствие было очень удобно, чтобы поздороваться сразу со всеми. Как у военных, поднёс руку к козырьку и поприветствовал сразу всех и каждого индивидуально. — Только три минуты, партайгеноссе Мюллер, — произнёс он и приложил руку к сердцу в качестве подтверждения искренности его слов.

— Здесь письмо Сталина фюреру, — сказал шеф гестапо и положил письмо на столик. — Что будем делать?

— Кто-то уже читал это письмо? — спросил Борман, не сводя заворожённого взгляда с конверта.

— Кто же его будет читать, если оно адресовано лично фюреру, — сказал Мюллер.

— Да, действительно, — согласился Борман, приподнял письмо за один из уголков конверта и осмотрел его. — А где написано, что оно фюреру? — ехидно спросил он.

— Это конфиденциальное письмо, — сказал Мюллер, — и я допускаю, что оно не имеет обращения к адресату и подписи писавшего, чтобы не оставлять следов в архивах и официальных документах.

— А кто может подтвердить, что это именно письмо от Сталина фюреру, — спросил Борман.

— Подтвердит мой сотрудник, штурмбанфюрер фон Казен, — указал на меня Мюллер, — он как раз и получил письмо от курьера и устное сообщение о том, кому оно адресовано.

— Не понимаю, — сказал с расстановкой Борман, — гестапо имеет прямые контакты с партийной канцелярией Сталина? А почему я не знаю о ваших контактах, и почему фюрер находится в неведении всего этого? Вы не думаете, что вы берете на себя слишком, партайгеноссе Мюллер?

Выходило, что Мюллер подставился Борману и виной всему был я.

— Разрешите, — обратился я к Мюллеру и, не дожидаясь его утвердительного кивка, повернулся к Борману, — рейхсляйтер, система передачи конфиденциальных сообщений между царственными домами Европы существует ещё с прошлого века. Она бесперебойно действовала во время войн, катастроф в любых уровнях межгосударственных отношений и действует сейчас. Я был участником подготовки встречи в Рапалло в 1923 году и никто не знал, что такая встреча готовится, хотя шла оживлённая переписка между двумя державами. Это письмо, возможно, является сигналом к окончанию войны и любая задержка с его передачей адресату возлагает огромную ответственность на того, кто держит письмо более срока, необходимого на доставку или того, кто поинтересуется содержанием письма.

— Вы доверяете своему сотруднику? — спросил Борман Мюллера, указывая на меня рукой.

Глава 26

— Я не доверяю никому, рейхсляйтер, — сказал Мюллер, — но этот сотрудник пока не дал повода усомниться в его нечестности.

— Тем не менее, — упорствовал Борман, — я прошу до выяснения всех обстоятельств дела отстранить его от исполнения служебных обязанностей и изолировать от других сотрудников. Вы можете себе представить реакцию фюрера на контакты с Советами? Я не могу.

Ни дать ни взять и психология, и мышление и действия партийных органов ВКП(б). Кто бы мне что ни говорил, но ВКП(б) и НСДАП это близнецы и братья. Борман вполне мог встать и сказать:

Мы говорим ПАРТИЯ

Подразумеваем ФЮРЕР,

Мы говорим ФЮРЕР,

Подразумеваем ПАРТИЯ.

В партийных кругах это называют поэзией. Вместо слова фюрер можно вставлять любую фамилию или партийную кличку-псевдоним и сразу эти стихи приобретают современность и злободневность.

Мы вышли из канцелярии и сели в машину.

— Вы поняли, коллега Казен, что такое подковёрная борьба? — спросил меня Мюллер. — Было бы хорошо, если бы вы не получали никаких писем. Но вы держите в руках нити связей по всей Европе, и это придаёт вам вес в системе германского государства. Сейчас за вас начнётся борьба на всех уровнях. От вас зависит выбор своей судьбы. Смотря что выберете себе. Бойтесь высоких покровителей. Сейчас отвезёте меня домой, а потом поедете к нам и выберете себе самую комфортабельную камеру, чтобы Борман знал, что я прислушался к его рекомендациям. Наша агентура соперничает с партийной агентурой. У нас работают за деньги и за боязнь разоблачения или компрометации, у них тоже, но вместо денег у них главный козырь — партийная сознательность, дающая надежду на продвижение по службе. У них идейная агентура, которая пострашнее нашей, могущая выбирать, что сказать, а что и не сказать нам. А у них как на исповеди, мать родную заложат и не поморщатся.

С запиской от Мюллера я приехал в нашу внутреннюю тюрьму и улёгся спать. Кормили меня прилично за мои же деньги. Три дня у меня был отпуск без звонков, совещаний, работы с документами. Но как быстро всё кончается. Меня перевезли на конспиративную квартиру партии и поместили в камеру, которая более похожа на карцер. Нужно будет перенимать партийный опыт, и делать карцеры на наших объектах.

Начались ежедневные партийные допросы о том, кто меня завербовал, партийные органы СССР или НКВД? Какая задача поставлена передо мной? Давили на партийную сознательность. Припоминали мне всё, что я говорил на корпоративах в гестапо, от ума своего, раскрывая источники информации.

Когда тебе предлагают очистить свою совесть, то это подразумевает то, что дни твои сочтены. Никакого прощения или амнистии не предполагается. И вообще приговор будет такой строгий, что сами судьи потом будут удивляться тому, как они его вынесли. Совесть можно очищать только самостоятельно, сказав самому себе, что вот это и это плохо, я гад и буду казнить себя по своим законам, сурово, но недолго. А вот это проявление моей доблести, но я этим не буду ни перед кем хвастаться. Если тебя в чём-то обвиняют, то пусть доказывают это, а не пользуются вашей помощью для увеличения срока тюремного заключения или вынесения смертного приговора. Нельзя идти на контакт со следствием. Если пошёл на контакт, то тем самым ты подписываешься под соглашением с дьяволом и будешь предавать своих за дополнительную пайку баланды. Свои уже не будут считать тебя своим и сочтутся при первой же возможности.

На второй день я заткнулся и перестал вообще отвечать на какие-либо вопросы, за что был посажен на хлеб и воду. Замолчал как большевик в охранке.

Приходил Борман. Обещал чин Bereichsleiter, это что-то вроде младшего штандартенфюрера по партийной табели о рангах, которая очень напоминает эсэсовские знаки различия, если я перейду на работу в партийную канцелярии начальником отдела по связям с внешними друзьями и дам материалы на Мюллера, чтобы он не помешал моему переходу на партийную работу.

Не получив никакого ответа, Борман завизжал, что он меня сгноит в лагерях, исключит из партии и меня автоматически выгонят из гестапо и из СС. Меня лишат германского гражданства и будут считать русским шпионом и прочее и прочее…

Я смотрел на него и думал, до чего же все партийные республики одинаковы, когда в них одна партия имеет конституционное большинство и её главенство записано в Конституции.

Один к одному с ними исламские республики, где основной закон Коран, который определяет всю жизнь страны по раннесредневековым обычаям и традициям, невзирая на то, что на дворе двадцатый век и что инквизиция уже давно осуждена и канула в небытие.

В этих странах процветают средневековые способы казней, и развивается традиция сжигать книги и произведения неугодных писателей, художников, музыкантов. Все люди должны одеваться в чёрные одежды, а женщины в паранджу и вести фарисейский образ жизни.

Все партийные страны стремятся к господству своей идеологии во всем мире и не остановятся перед применением любого вида оружия, способного уничтожить весь мир, лишь бы выжило несколько человек, проповедующих их идеологию или религию.

На исходе третьего дня мне завязали глаза и вывезли куда-то в восточном направлении. Трудно определить направление, если человек с детства не развивал свой гироскоп, который даётся ему от рождения. Мой отец указывал мне направление на север и водил меня по улицам, переулкам и неожиданно спрашивал, в каком направлении мы идём. Поначалу это бывает трудно, но потом человек при любых поворотах и вращениях вокруг своей оси не теряет однажды выбранное направление.

За пределы города мы выехали километров на тридцать, потому что достаточно долго петляли по берлинским улочкам. В том направлении находился полигон СС, где я проходил обучение на курсах, и куда мы выезжали для участия в показах новых образцов нашей и трофейной военной техники.

Меня куда-то провели и открыли глаза. Так и есть, за моей спиной был земляной вал для остановки пуль. Предо мной стояли десять эсэсовцев с винтовками в положении «к ноге». Офицер с саблей «на плечо» и судебный чиновник с приговором:

— Именем германского рейха приговорить штурмбанфюрера фон Казена к лишению всех чинов и смертной казни через расстрел.

Команда офицера:

— Ахтунг! Фойер!

Взмах саблей и обжигающий ветерок пуль, рыхлящий землю за моей спиной.

Затем расстрельная команда повернулась налево и ушла, а я стоял, привалившись спиной к земляному брустверу, и думал:

— А на хрена мне всё это надо? Прав был тот римский император, удалившийся от дел и сказавший посланникам Рима, приглашавшим его на повторное царствование:

— Посмотрите, какая у меня уродилась капуста!

Прямо ко мне шёл Мюллер в генеральской чёрной шинели с белым атласным подкладом и улыбался.

— Иди, — злорадно подумал я, — сейчас огребёшь по-русски и по полной, мне терять нечего и с меня все взятки гладки.

Глава 27

Вероятно, моё выражение лица было настолько красноречивым, что Мюллер перестал улыбаться.

— Спокойно, коллега Казен, — сказал он, вытянув в моём направлении руку, как бы защищаясь от меня внутренней частью ладони, — я не мог остановить этот спектакль, зато в наших руках все контакты вашей сети.

— Кто их вам дал? — спросил я удивлённо.

— Вы, — ответил Мюллер, — ваш отдел и его личный состав в вашем лице, господин оберштурмбанфюрер. Садитесь в машину, едем к нашему старику.

В машине Мюллер налил мне добрую стопку русской водки. Бутылка была фирменная, с засургученной головкой как знак качества.

— Ну, чтобы звёздочки на ваших петлицах сменились на дубовый лист, — сказал шеф и мы выпили. — Ваша форма уже на объекте, быстро приводите себя в порядок и к делу.

Дед Сашка с удивлением посмотрел на меня и сказал:

— Что и меня на расстрел тоже повезёте?

Сказано это было по-немецки, и Мюллер взглянул на деда вопросительно-удивлённо, поражаясь его способностям и тому, что в нём было заложено Творцом.

Я принял душ, побрился, надел приготовленную форму и вышел совершенно другим человеком с другими мыслями и настроениями. Правильно говорили мыслители, что форма определяет содержание.

Взглянув на петлицы, я увидел, что чья-то заботливая рука уже пришила к ним поперечный двойной серебряный жгутик оберштурмбанфюрера.

— Никак в полковники собрался, — сказал дед Сашка. Несмотря на свою простоту, дед видел всё и, похоже, не только глазами.

— Герр Александер, — сказал Мюллер, — вы знаете, зачем мы сегодня приехали к вам?

— Скажете — узнаю, не скажете, так и оставим, — отозвался дед.

Мюллера всё время ставила в тупик манера деда Сашки то снимать слова с языка, то прикидываться несведущим в известных делах. Похоже, что шеф всё ещё не до конца верил в способности деда, хотя сколько уже можно доказывать это?

— Если встречу тиранов готовить, то это одно, а если золотишко прятать, то это другое, — так же просто сказал дед.

Мюллер так и осёкся, поманив меня пальцем к себе, шеф приказал остановить всю звукозапись и удалить из дома всех посторонних, оставив лишь экономку, которая накрывала на стол.

— А фрау изменилась, — подумал я, — подобрела, стала поласковее под благоприятным воздействием деда Сашки.

Выполнив поручение шефа, я вернулся в комнату.

— И что вы хотели сказать о встрече двух лидеров, герр Александер? — спросил Мюллер.

— А чё тут говорить, — сказал дед, — встретятся, поговорят, да только ни о чём не договорятся. От жадности всё немецкой.

— Как это от немецкой жадности? — возмутился начальник гестапо.

— Да ведь с Россией легче торговать, чем халяву получать ценой крови своих солдат. И выгоднее Россию в союзниках иметь, чем во врагах. А вы себя уж больно высоко ставите и считаете, что с Россией сможете справиться. Ошибка это. Предложение России исходит не от слабости, а от мудрости. Русских мужиков ещё много погибнет, намного больше, чем ваших, да ведь зачем вам их ждать у себя в Германии. А они придут. Это им не в диковинку заграничные столицы штурмом брать. Лучше дело-то миром покончить, да только вы никак не можете от успехов своих протрезветь. Так вот зимой-то этой вам и дадут возможность головушку в холоде подержать, — довольно складно завершил свой монолог дед Сашка.

Другого человека за такие слова давно бы в концлагерь упрятали, да только дед Сашка не другой. Он такой, какой он есть.

Мюллер молчал. То ли понимал, что дед прав, то ли верил в немецкую удачу, то ли просто никогда не был в оппозиции и всегда исполнял указания действующего руководства, какое бы оно ни было. Власть есть власть.

— Не организуют ли русские покушение на нашего фюрера? — спросил шеф гестапо.

— В мыслях этого нет. Сталин-то из грузинов будет, а там законы гостеприимства чтут. Да и русские гостей всегда уважают. Могут по пьянке и морду набить, а по трезвому делу всё чинно и благородно, — сказал дед, — так что ты не сомневайся, всё будет честь по чести.

— Ты по-прежнему уверен, что разработчик плана нападения на Россию попадёт в плен со своей армией? — продолжил расспросы Мюллер.

— Так, значит, немецкому Наполеону синей ленточкой дорогу перекрыли, — оживился дед Сашка, — не дали ему русским нанести поражение, силы разделили и послали генерала на верную погибель. Как говорят, предупреждён, значит — вооружён. Вижу, что я говорю, а всё как об стенку горох. Дело-то ваше, я по этим делам убиваться не буду.

Многое дед Сашка не мог сказать по-немецки, и я помогал переводить идиоматические выражения, на которые был горазд старик.

— Здесь в Германии есть нужная для тебя сон-трава? — спросил Мюллер.

— Травы-то много, приносили всякую, называют её по-научному Pulsatilla, а мы по-простому прострелом называем, — сказал дед. — Тут у вас есть прострел горный, прострел луговой и обыкновенный. Вроде бы и цветочки похожие, да вот только условия у вас другие, нежели у нас. На практике материал проверять надо, а как на практике-то это проверить? Это же столетия нужны.

— Какие столетия, — недовольно сказал Мюллер, — у нас времени в обрез. По историческим меркам даже не минуты, а секунды, а ты про столетия говоришь. Сколько тебе нужно военнопленных для проведения опытов? Сто, двести человек? Тысяча. Через два-три дня у тебя будет всё. В лагерях гестапо исследовательского материала много.

— А что, давай, — сказал дед, — я их всех отправлю лет на десять-двадцать вперёд, избавятся от вас и жить будут ещё долго. А опыты над людьми ставить нехорошо, грех это большой и несмываемый, и наказание за это грех будет на этом свете, а не на том.

Глава 28

— Ты, старик, сегодня хочешь вывести меня из себя, — сказал зловеще Мюллер.

— А чё тебя из себя выводить? — дед Сашка уже готов был поругаться с генералом. — Ты уже давно не в себе, потому что будь ты в себе, то тебя давно бы уже вывели куда-нибудь да команду «фойер» скомандовали бы. Ты временами-то не забывай, что ты человек, а не слуга дьявола, уничтожающего творения Бога нашего.

Дед отвернулся в сторону, показывая, что больше он не хочет разговаривать.

Разговорить деда удалось только при помощи селянки, которую приготовила экономка, явно, по рецепту деда Сашки. Нехитрая еда, состоящая из молока, взбитых яиц и сливочного масла для поджаривания на сковороде. Пища здоровая при любых заболеваниях, поддерживающая организм в тонусе и от которой люди не жиреют.

Мы немного перекусили с кофе, потому что Мюллер готовился на доклад Гиммлеру о мерах по обеспечению безопасности возможной встречи лидеров воюющих стран.

— Герр Александер, а возможно ваш экстракт получить в сухом виде в виде порошка или таблетки? — спросил Мюллер.

— В виде таблетки? — повторил вопросительно дед Сашка. — В виде таблетки? Так ведь если одну капельку высушить, то её даже в мелкоскоп не увидишь, а если даже десять капель высушить, то только разве, что на бумажке какой. Потом, если эту бумажку скушать, то неизвестно какой результат в итоге получится. Может, попадёшь в то время, в какое ещё нога человека не ступала. Но попробовать стоит, да ведь только срок-то годности от спирта зависит, весь спирт высохнет и настойка уже не настойка. Попробуем, поэкспериментируем.

Деду Сашке понравилось слово экспериментировать. Всё-таки, сильна в русских людях жилка к разным экспериментам. Если бы их не запрещали раньше, то кто его знает, что бы у нас получилось. А потом, когда эксперименты разрешат, то мужик наш экспериментировать не будет, скажут, что начальство специально заставляет экспериментировать, чтобы потом за это по мордасам надавать.

— Герр Александер, — спросил Мюллер, — а почему вы при помощи своего экстракта не хотите освободить себя от нашего присутствия, ведь по всем показателям вы сотрудничаете с врагом?

— Если я уйду от вас, — степенно сказал дед, — то получится, что для всех я умер и мои родственники меня не примут, если я приду к ним через какое-то время и скажу, что это я. А где я был? Кто мне поверит? Да и когда человек ходит по тем временам, он меняется совершенно. Он становится другим, примерно таким же, каким его создал Господь. В нём просыпается чувство совести за всё то неправое, что он совершил. Для всех современников он умрёт, а для нововременников он нарождается заново. Вы когда смотрели вперёд, не чувствовали, что вы мыслите совершенно по-другому, по-новому, хотя старое давало о себе знать? А всё потому, что вы ещё не народились, вы были в чреве времени и ещё не вышли наружу, через день-другой человек становится новым, а не сразу. Я человек этого времени и жить буду в этом времени. Моя совесть чистая и мне её бояться нечего.

— А вы знаете, что такое совесть, герр Александер? — с иронией спросил Мюллер.

— По-учёному сказать вряд ли смогу,? задумался дед Сашка. — Только вот совесть у каждого человека бывает разная. И зависит она от того, насколько человек понимает, что является хорошим, а что плохим. Способен ли этот человек заставить себя делать только хорошее, и как он оценивает свою жизнь, и всё, что он делает. Как он корит себя за то, что сделал не то, что является хорошим, и какую ответственность он готов нести за то, что сделал. Вот поэтому и говорят про одних, что совесть его мучает, а другой совершенно спокоен, потому что у него совести нет. Так вот, там, впереди, у любого человека совесть просыпается и горе тому, чья совесть спала в наше время.

Дед Сашка, что-то ещё шевелил губами, а потом замолчал, углубившись во что-то своё.

— Страшный старик, — сказал Мюллер, когда мы вышли из дома, — что будет с нами, если у нас у всех пробудится совесть, если совесть пробудится и у Сталина с его наркомами? Будет такой хаос, по сравнению с которым революции и гражданские войны покажутся цветочками. Поедете со мной, рейхсфюрер хотел посмотреть на вас.

— Он в курсе деда Сашки? — спросил я.

— В курсе, — ответил шеф, — только видите, предсказания герра Александера сбываются, а реакции никакой нет. Как бы не стало поздно выслушивать его предсказания. А нам с нашими видениями в эти дела влезать совершенно нельзя.

Совещания у рейхсфюрера не были похожи на те форумы, которые начали проводиться в России, начиная с 1917 года, с обязательными столами, покрытыми разноцветными скатертями, графинами для воды и прочими атрибутами партийный мероприятий.

В РСХА совещания проводились по конкретным вопросам с приглашением только задействованных в деле лиц. И на совещании, на котором мы присутствовали с Мюллером, было всего шесть человек. Не было ни одного человека, который бы в душе матерился и говорил про себя:

— Какого, извините за выражение рожна, я сижу здесь для количества, а у меня горит срочная работа.

Гиммлер поздоровался с каждым и внимательно взглянул на меня.

— Поздравляю, оберштурмбанфюрер, — сказал он.

— Благодарю вас, рейхсфюрер, — ответил я.

И всё. Сразу начались доклады о готовности и задействованных силах. Десять минут. Отданы распоряжения о подготовке общего плана под руководством начальника гестапо и все вышли. Остался Мюллер. Был всего две минуты.

— Решение принято, — сказал Мюллер, — как вы будете вызывать связного?

Я рассказал обусловленный механизм передачи сообщения о готовности к встрече.

— Если вы не будете против, коллега Казен, — с ехидцей улыбнулся Мюллер, — то мы проследим канал передачи данного сообщения, так как он принадлежит нашему врагу. Публикуйте приглашение к тёте Марте.

Глава 29

Проследить канал доставки конфиденциальных сообщений Мюллеру не удалось. Через три дня с советской стороны фронт перешёл сотрудник НКВД с полномочиями по организации встречи. Ещё через сутки в сопровождении фронтового гестапо он был в Берлине.

Создавалась парадоксальная ситуация. С советской стороны вопросами встречи двух Верховных главнокомандующих занимался лейтенант госбезопасности со шпалой в петлице, что соответствовало пехотному капитану. С немецкой стороны — весь цвет нации.

Главным условием встречи была самая высочайшая степень секретности. Узнай западные страны о подобной встрече, то могли прекратиться поставки военных товаров и военной техники по ленд-лизу и вообще прекратиться переговоры по вопросу открытия Второго фронта. Поэтому предосторожность советской стороны была нелишней. Хотя, с другой стороны, западные страны можно было и подтолкнуть к открытию второго фронта, чтобы им не оказаться в невыгодном стратегическом положении.

Немецкое командование могло допустить утечку информации, но тогда фюрер немецкой нации выглядел бы таким партнёром, с которым вообще нельзя иметь дело.

С фюрером западные страны старались не иметь дело, но всё равно пошли бы на контакт, если бы Гитлер предложил выгодные условия. А пока шла война на два фронта, причём один фронт был вялотекущим, зато другой не давал спать никому.

Как бы то ни было, но капитан давал исчерпывающие вопросы по всем организационным вопросам как будто- то он был первым министром советского государства. По очень сложным вопросам капитан использовал каналы радиосвязи ОКВ с использованием своего шифра, который он хранил в своей памяти. Попытки расшифровки были безуспешны, хотя в гестапо примерно знали, о чём идёт речь.

Вопросы организации встречи были обговорены. Лейтенант госбезопасности отправлен через линию фронта к своим. Радиомост функционирует. В демилитаризованной для переговоров зоне не ведутся боевые действия. Сплошной политес и братание на уровне тех, кому это положено.

Чтобы это было более понятно, нарисуйте на карте круг и разделите его чертой по центру. Это и получится демилитаризованная зона, а черта является линией разделения зон ответственности. Обе стороны осуществляют контакты как пограничные представители или погранкомиссары на всех границах, имея подтверждённое обеими сторонами право пересечения пограничной линии и разрешения возникающих спорных вопросов.

Для проведения встречи оставалась самая малость — согласование документов, которые будут подписаны. Вот тут и нашла коса на камень. Предложения были совершенно противоположными. Консенсуса не было, и союз двух тиранов не получался. Военные делегации, делегации министерств иностранных дел старались сблизить позиции, но ничего не получалось.

Немецкие успехи в Сталинграде и на Кавказском направлении положили конец всяким переговорам. Не осталось никаких документальных следов, кроме изустных сказаний тех, кто участвовал в этом мероприятии, но каждый, кто осмелился бы открыть рот, потом уже не смог бы его открыть даже для того, чтобы зевнуть. Так что, можете мне верить или не верить, это уже зависит от того, кто и что хотел услышать.

Когда люди ходят вокруг государственной тайны и не могут взглянуть одним глазком хоть на одну строчку из этого совершенно секретного документа, то их воображению рисуются страшные картины либо Сталина, либо Гитлера, крадущегося с большим кривым ножом к кабинету своего соперника или нет, не с кривым ножом, а с маленьким китайским фонариком, который он держит в зубах и светит на цифровой замок потайного сейфа, спрятанного за портретом то ли Фридриха Великого, то Николая Второго.

Когда же этот документ оказывается в руках у страждущего, то его ждёт разочарование — ничего там особенного нет. Состояние как у лисицы, которая прыгала, прыгала у ветки с гроздью винограда, а потом сорвала его, попробовала и плюнула — да он же зелёный! Нет ничего интересного в государственных секретах, куда больше интересного в обыкновенных сплетнях и донесениях тайных агентов. Читаешь как детектив, как триллер, который получил десять Оскаров на прошлом фестивале.

Источник сообщает, что корветтен-капитан Краузе седьмого ноября выпил больше положенной нормы, что выразилось в том, что в 23 часа пополуночи голый Краузе, не выключив света, раздел свою жену у незанавешенного окна и занимался с ней сексом, сидя на табуретке.

Источник сообщает, что обершарфюрер СС Гольц вынес со склада две банки тушёной говядины, спрятав их под мышками. Гольц самый старший из шарфюреров и его любимым выражением является: «буду служить, пока руки носят» или «всё, что создано германским народом, принадлежит шарфюрерам».

Источник сообщает, что заместитель флагманского штурмана фрегаттен-капитан Кройц после обеда спал лицом на карте минных заграждений. Когда он выходил из части, то карта была отчётливо видна на его левой щеке.

19 ноября советские войска начали операцию по уничтожению 6-й армии в Сталинграде. Операция шла с переменным успехом. 27 декабря операция по окружению армии Паулюса была завершена, а 2 февраля 1943 года командующий 6-й армией капитулировал. Всё получилось так, как говорил дед Сашка.

В Германии был объявлен траур.

Глава 30

1943 год начался для немцев неудачно. Похоже, что русский медведь перестал сосать лапу и зацепил когтями орла, нечаянно попавшего под его тяжёлую лапу. Правда, орёл был ещё силен и всё норовил клюнуть в глаз медведю, да только медведь тот уже учёный стал, стал птицу ощипывать, чтобы она до еды не протухла.

— Не засиделись ли вы в Берлине, коллега Казен, — спросил меня в ответ на приветствие группенфюрер Мюллер.

— Мне не казалось, что Берлин слишком уж отягощён моей особой, шеф, — сказал я.

— Вот в этом и есть особенность службы сотрудников, пользующих доверием начальства, — улыбнулся шеф, — вы ещё не забыли испанский язык?

— Да разве его забудешь, — сказал я, — это же вы на приёме в испанском посольстве три дня назад свалили на мои руки жгучую каталонку.

— И как, — осведомился шеф.

— Честь гестапо осталась незапятнанной, группенфюрер, — отчеканил я.

— Готовьтесь к поездке в Аргентину в качестве третьего секретаря посольства, но с особыми полномочиями гестапо и партийной канцелярии, — сказал Мюллер. — Возьмёте с собой своего старика, там он не будет бросаться в глаза и привлекать внимание, но он будет служить вам хорошим прикрытием. Вы будете слать нам сообщения о его предположениях по запрашиваемым нами вопросам. Ваше задание будет очень важным и опасным. И бояться нужно будет наших же людей. Ваш инструктаж будет проводиться в особых условиях. Вы можете разговаривать только с людьми, назвавшими пароль «мадригал» и ваш отзыв — «Гогенцоллерн». С завтрашнего дня утро начинаете в министерстве иностранных дел в отделе стран Латинской Америки в качестве стажёра, чтобы знать всё, что вам потребуется. Вторая половина дня — курсы испанского языка, дон Казанов.

В 1535 году Педро де Мендоса основал форт Санта Мария дель Буен Айре, столицу современной Аргентины. С этого времени вся история этой страны состоит из непрерывных революций, гражданских войн и войн за освобождение от иностранного владычества.

И только в 1853 году была принята Конституция Аргентины, а провинция Буэнос Айрес не присоединилась к конституции и в 1854 г. провозгласила независимость. Зато в 1862 году после мятежей, усмирений и войн Буэнос-Айрес стал столицей Аргентины.

До 1930 года жизнь в Аргентине была относительно спокойной, но затем произошёл военный переворот. Военная хунта активно сотрудничала с Германией и отдавала ей в концессию нефтяные месторождения. С началом мировой войны страны Латинской Америки объявили нейтралитет, но экономическое сотрудничество не прекращалось.

Нейтралитет закончился в декабре 1941 года после вступления в войну Соединённых Штатов Америки.

Панама, Куба, Гаити, Доминиканская республика, Гватемала, Гондурас, Коста-Рика, Сальвадор и Никарагуа объявили войну державам «оси».

Колумбия, Мексика и Венесуэла разорвали с ними дипломатические отношения.

Мексика направила авиаэскадрилью в Филиппины, а Бразилия выделила пятьдесят тысяч солдат для действий в Италии.

Затем другие латиноамериканские страны разорвали отношения с Германией. Чили разорвала дипломатические отношения в январе 1943 года и только одна Аргентина поддерживала связи нейтралитета с Германией.

Все это чётко фиксировалось в министерстве иностранных дел и внешне старательно исполнялось, чтобы не навлечь на латиноамериканских партнёров гнев их покровителя — Соединённых Штатов.

Через три месяца стажировки меня отправили на неделю в Инсбрук покататься на горных лыжах и отдохнуть. Честно говоря, на лыжах я стоял не очень уверенно и в первый же день наехал на девушку, сбив её с ног и придавив своим телом к снежному насту.

Мы лежали друг на друге, вернее, я на ней под смех отдыхающих лыжников, перепутав наши ноги и лыжи. Кое-как нам удалось распутаться. Я аккуратно снял лыжи со своей жертвы, взвалил их на плечо вместе со своими лыжами и, поддерживая девушку под руку, отправился к дому отдыха.

В пути я узнал, что девушку зовут Ирэн, она учительница домашнего хозяйства в школе недалеко от Берлина. Её отец ответственный работник в министерстве авиации и это он отправил её в этот дом отдыха отдохнуть.

Чем хороши дома отдыха? Тем, что вокруг незнакомые люди. Как правило. Это раз. Человек занимается только отдыхом. Это два. И в доме отдыха три танца подряд с одной и той же женщиной не требуют обязательного предложения и связывания двух человек семейными узами, чтобы мужчина не компрометировал женщину.

Роман с Ирэн развивался легко и непринуждённо. Как в Сибири всё растёт за короткие два месяца лета, так и курортный роман развивается не в течение многих недель или месяцев, а в течение нескольких часов.

В местном гестапо я брал автомашину и устраивал прогулки по окрестностям Инсбрука, осматривая замечательные горные пейзажи и целуясь с Ирэн прямо в машине. Мы были счастливы. Я был значительно старше её и вёл её по дороге любви осторожно, чтобы не испугать грубостью или неловкостью и был вознаграждён за своё терпение.

За день до моего отъезда я сидел в гостиной дома отдыха у камина и задумчиво смотрел на огонь. Мне кажется, что всем нравится смотреть на огонь. Это передалось нам от наших предков, которые жили в пещерах и огонь был для них спасителем и кормильцем. Они смотрели на него и старались разгадать суть мироздания и смысла их жизни.

На электропроигрывателе стояла пластинка с шестью лирическими пьесами для фортепиано Эдварда Грига. Слушателей было немного. Двое мужчин, в том числе и я, и одна пожилая женщина, сидевшая с вязанием в уголке.

— Хороший мадригал, — обратился ко мне сосед.

Мне хотелось сказать, что это вовсе не мадригал, но я вспомнил слова Мюллера, передавшего мне пароль.

— Я вовсе не Гогенцоллерн, чтобы разбираться в мадригалах, — сказал я, улыбнувшись.

— Пойдёмте, постоим на свежем воздухе, — предложил мне человек с паролем.

Мы вышли на террасу. Вечер был не холодным, да и одеты мы были тепло.

— Ваша главная задача в Аргентине, — сказал мой собеседник, — создание сети банковских вкладов на предъявителя, где будут размещены средства, присылаемые из Рейха и из других стран. Вы работаете в одиночку. В случае повышенного внимания спецслужб Аргентины к вам, вы вступите в контакт с людьми, список которых вам передаст ваш шеф. Работа очень важная и кропотливая. Мы надеемся на вас. Пожелаю вам успеха на новой работе. Да, кстати, возьмите вот эти фотографии. Для этих людей нужно сделать надёжные местные документы.

С этим мы и разошлись. Я посмотрел на фотографии. Это были фотографии для документов Бормана и Мюллера.

Похоже, что крысы начали бежать с давшего трещину в корпусе корабля. Задание, данное мне, снова угрожает моей жизни. По идее, я должен сообщить об этом Миронову. Миронов сообщает в Центр. Центр в интересах пропаганды и гласности о преступлениях фашизма, внесения разлада в ряды германских союзников предаёт гласности эти данные. В итоге я буду ликвидирован сотрудниками либо гестапо, либо сотрудниками бывшего сослуживца Вальтера Шелленберга. Хорошо, если просто шлёпнут, а то ещё привезут в Германию и устроят показательную казнь. Нет, все-таки шлёпнут, чтобы не было никакой гласности.

Прощание с Ирэн было коротким и бурным. Мы оба понимали, что наша встреча не будет иметь продолжения, и мы не были ничем связаны, кроме чувств, которые выветрятся на ветру времени.

Глава 31

— Трижды прав был герр Александер, когда говорил, что в моём ведомстве есть советский агент, — Мюллер нервно ходил по кабинету и тряс правой рукой, как будто оратор на митинге. — Об этом практически никто не знает, но вам я скажу, чтобы вы никому не вздумали верить ни в нашем ведомстве, ни в других. Как я хотел начать повальную проверку своих сотрудников, да интеллигентность, которую я получил с должностью, подвела. Вилли Леман оказался советским агентом!

— Начальник отдела 4Е1? — переспросил я.

— Он, бывший моряк, служил в криминальной полиции и больше тридцати лет на контрразведывательной работе, — Мюллер, похоже, назубок выучил дело Лемана. — В 1929 году сам предложил свои услуги Советам. Конечно, за деньги, тогда всем жилось плохо. Дали ему псевдоним «Брайтенбах». По их заданию в 1933 году стал членом НСДАП, а в 1934 году вступил в СС. В 1936 году за особые заслуги награждён портретом фюрера с личным автографом. Гауптштурмфюрер и капитан полиции. Вы представляете, что мог выдать русским начальник отдела контрразведки на военно-промышленных предприятиях Германии? В 1938 году Сталин стал уничтожать свои заграничные резидентуры, и связь их с Леманом была потеряна. Два года этот человек был нормальным сотрудником гестапо, а в сороковом году подбросил в советское посольство письмо с просьбой восстановить связь. Вот и подумайте, нужен был Советам такой агент, если его информация нигде не используется? Неужели Сталин от него не узнал, когда мы нападём на них? Знал, а что толку? Для всех Леман погиб на боевом посту, выпал из поезда Берлин-Варшава. Светлая ему память. У вас разговор состоялся?

— Да, состоялся, — доложил я.

— Я надеюсь на вас, коллега Казен, — сказал Мюллер и пожал мне руку, — заканчивайте свои дела, оформляйте документы и выезжайте морским путём. Хороший двухнедельный круиз никому не помешает.

Пока шло оформление документов в МИДе, вопрос согласования кандидатур дипломатов занимал не меньше месяца, я вызвал Миронова на экстренную встречу.

— Брайтенбах разоблачён и ликвидирован, — сразу сказал я Миронову.

— Как, — удивился он, — а его связи?

— Если бы он выдал свои связи, то вместо меня здесь бы сидел Мюллер, — сказал я.

Видно было, что Миронов несколько растерян. Он сидел и думал, напряжённо вспоминая сегодняшний день и определяя, какие моменты ему должны были показаться подозрительными.

С другой стороны, вряд ли Миронов доверял мне как представителю той организации, в которой работал его агент, и которая уничтожила его. А, может, думал он, что его разговор со мной записывается для предъявления ему доказательных обвинений. Какие обвинения, если идёт война, если погиб человек, которого ты считал своим другом?

— Ты не забудешь нашу последнюю встречу в Москве, — спросил он, намекая на то, что он тогда в какой-то мере способствовал моему благополучному возвращению на германскую сторону.

— Ты меня в чём-то подозреваешь, — спросил я.

— Что ты, — ответил Миронов, — просто у меня сегодня очень насыщенный день и мне нужно идти. Как только всё успокоится, мы встретимся с тобой снова.

— Хорошо, — сказал я и Миронов ушёл.

Так и есть. Я под подозрением у советской разведки. Нужно будет ждать реакции. И реакция не замедлила себя ждать. Через день я получил сообщение по радио. Это после встречи со своим резидентом.

Фреду. Найдите возможность вернуться домой. Мария.

Мальчики, быстрее домой, идите и становитесь в ряд у стеночки, мы сейчас будем играть в расстрел.

Во все времена отношения к разведчикам было такое, что всех их принимали за врагов из-за знания иностранных языков и соприкосновения с чужой жизнью, которая в материальном плане всегда была лучше, чем у нас.

А если добываемая ими информация шла вразрез с генеральной линией партии, то всякая объективность в отношении разведчиков отбрасывалась. Их попросту уничтожали. Потом, правда, выяснялось, что они были правы, но разве партия может быть неправа? Конечно, она не может быть неправа.

Потом в дело вступали историки от разведки, допущенные к секретным материалам, которые с карандашиком в руках доказывали, что у репрессированных разведчиков рыльце-то было в пушку. Так что партия отнеслась к ним хоть и сурово, но справедливо.

Историки от контрразведки точно так же, с карандашиком в руке, доказывают, что все репрессии против инакомыслящих были правильными. А как же иначе? А вдруг придётся проводить демократические выборы и ум, честь и совесть нашей эпохи не наберёт необходимого большинства? И она будет вынуждена потесниться для каких-то там социал-демократических депутатов, которые, о ужас, не являются членами партии, записанной в 6-ю статью Конституции СССР. И тут на свет появляются прегрешения, которые относятся к ведению Кодекса об административных правонарушениях, но никак к разделу государственные преступления Уголовного кодекса.

Потом, правда, репрессированных реабилитируют, но мёртвым эта реабилитация всё равно, что припарки, потому что они не потеют. Разве что родственники получат удовлетворение от того, что их близкие люди не являлись врагами и преступниками.

Домой мне выезжать никак нельзя. Я никому не присягал, кроме государя-императора и России, и присягу свою я не нарушал.

Дед Сашка с интересом выслушал новость о том, что скоро мы с ним поплывём по синему морю в далёкие страны.

— Это туда, где появились самые первые люди на земле, — спросил дед.

— Возможно, что и так, — ответил я, — учёные пока не доказали, что это так.

— Конечно не доказали, — согласился дед Сашка, — потому что они ещё мало знают, чтобы что-то доказывать. Вот, например, доказывают, что человек от обезьяны произошёл. Не согласен. Человека создал Господь. И в качестве строительного материала для человека был взят хорёк.

— Почему хорёк? — обиделся я за своих прародителей.

— Да ты посмотри на людей, — горячо доказывал дед, — многие из них обыкновенные хорьки, жрут в три горла, набивают за щёки, забиваются в свои норы и воняют оттуда. Хорьки и есть.

Я понял, что дед балагурит и улыбнулся. Улыбнулся и дед Сашка.

— Пока мы не уехали, — сказал он, — попрошу я тебя Дон Николаевич отвезти меня к той даме, которая рассказала тебе обо мне.

— Откуда ты узнал о ней? — удивился я.

— Да оттуда же, откуда и она узнала обо мне, — серьёзно сказал дед.

Глава 32

Мы поехали с дедом Сашкой к гадалке. Было у меня предчувствие, что они были знакомы, и я не ошибся.

— Сашенька, — сказала гадалка и бросилась на грудь к деду Сашке.

— Здорово, барыня, — сказал дед и обнял её.

Я деликатно вышел из комнаты. Не одних их революция разбросала по странам и континентам.

Примерно через час дед Сашка вышел из комнаты, буркнул:

— Пойдём, — и мы ушли.

Ещё через день мы поездом выехали в Испанию и оттуда на корабле отправились в Латинскую Америку.

Лайнер не был сильно большим. Грузопассажирское судно. Где-то порядка ста пятидесяти человек пассажиров и человек пятьдесят экипажа. Как мне удалось заметить, на верхних палубах были замаскированы зенитные автоматы и по бортам под видом воздухозаборников два морских орудия калибра семьдесят шесть миллиметров для борьбы с всплывшими подводными лодками. Если судно будет торпедировано, то уже никакие орудия не помогут.

С первых дней рейса начали исчезать пассажиры второго класса. Был человек, и нет человека. В первом классе все люди на виду, а второй класс оказался самым многочисленным.

Пассажиры считали, что это команда грабит людей и убивает.

Команда считала, что среди пассажиров едут бандиты и налётчики, которые делают всё, чтобы вина за исчезновение пассажиров была на членах экипажа.

Мы с дедом Сашкой никуда не ходили поодиночке. Дед по причине того, что не так хорошо знает испанский язык, а я не хотел очутиться за бортом, чтобы последние мгновения жизни не ознаменовались огоньками уходящего за горизонт корабля. Дед где-то раздобыл себе палку, на которую опирался как на посох, хотя сил у него было достаточно, чтобы не только палку носить, но и поработать ею как следует. Я постоянно держал в кармане пистолет. Бережёного Бог бережёт.

Есть такое мнение, что наличие оружия привлекает к человеку злобную силу. То есть, безоружного и беззащитного человека бандит не тронет. А вот, если у человека есть пистолет, то он обязательно будет на него нападать, чтобы вынудить человека применить оружие.

Всё это ерунда. На хорошо вооружённую страну никто не нападёт. Исключение — Россия. Вооружена была до зубов, да только это не помогло откатиться ей до самой Москвы.

Кроме оружия должен быть человек, который умеет обращаться с этим оружием и должен быть человек, который объединит этих людей на организованную защиту. Такой организованной силой были мы с дедом Сашкой.

Бандиты могут напасть и на вооружённого человека, если знают, что он будет размахивать этим оружием, кричать, что применит его, что, мол, не доводите до стрельбы. На такого человека можно нападать безбоязненно.

Но если у тебя есть оружие, то не нужно уговаривать врага бояться тебя. Если достал из кармана пистолет, то стреляй, иначе выкинь этот пистолет, возьми лопату и копай себе могилу, потому что бандит не будет раздумывать, убивать тебя или нет. Убьёт и даже жилка жалости не шевельнётся.

Напали на меня внезапно, из-за угла ударили деревянной колотушкой. Я выключился. Деда налётчики в расчёт не брали. Дунь — в порошок рассыплется. Но дед довольно чувствительно ударил старшего налётчика своим дрыном по спине.

— Ты, что делаешь, старая перечница, — взвился он, сунув мой бумажник в карман и двинувшись к старику.

Ко мне в это время вернулось сознание. Я выхватил пистолет и не стал никого предупреждать о применении оружия. Один бандит рухнул на палубу мешком, второй сидел и визжал, держась за раненную ногу. Прибежавшие на выстрелы матросы схватили налётчиков. Капитан пригласил меня к себе в каюту.

— Господин фон Казен, — сказал капитан, — благодарю вас за проявленную решительность. Я знаю, что вы немецкий дипломат, но действовали вы как настоящий полицейский. Подскажите, как нам выявить остальных бандитов и какие меры принять к ним?

— Господин капитан, — ответил я, — только быстрота может избежать лишних жертв и захвата заложников. Время военное, вы тоже становитесь военным человеком в случае нападения. Для этого у вас есть пушки и винтовки для матросов. Нужно произвести осмотр и обыск всех пассажиров парохода.

— На основании какого закона мы будем проводить эти действия? — спросил капитан.

— На основании распоряжения капитана, который в море является старшим военным, дипломатическим, полицейским и судебным начальником, — сказал я. — Исчезновение пятерых пассажиров вы зафиксировали? Зафиксировали. А какие меры приняли? Никаких. Практически было произведено нападение на ваше судно и на ваших пассажиров. Какие меры приняты? Никаких. Вот за это с вас могут спросить.

— Да, могут и спросить, — как бы про себя сказал капитан, — я могу надеяться на вашу помощь?

— Несомненно, капитан, — заверил я его.

Под предлогом штормового предупреждения и подготовки к сильному шторму во всех пассажирских каютах законтрили иллюминаторы и всем пассажирам предложили зайти в каюты, а у дверей поставили охрану. Мы с дедом Сашкой прошли вдоль кают, и капитан поставил мелом крестики на двери, к которым своей палкой прикоснулся дед. Получилось три каюты, две во втором классе и одна в первом.

Одна каюта второго класса была пустой, там жили двое раненых, которым оказали медицинскую помощь и разместили в пустой кладовой. В каюте был проведён тщательный обыск. Были найдены вещи и ценности, не принадлежавшие задержанным, но имевшие метки исчезнувших пассажиров.

Обыск второй каюты дал схожие результаты. Пассажиры пытались открыть иллюминатор, когда мы открыли дверь их временного жилища. Была найдена пружинная дубинка с металлическим шаром на конце. Если бы меня стукнули такой дубинкой, то я вряд ли бы пришёл в себя так быстро. Кроме этого у пассажиров были обнаружены ножи, кастеты и отмычки. Документы были поддельные и во время обыска их хозяева пытались оказать сопротивление. А женские серьги и перстни изобличали их в грабеже.

С каютой первого класса было труднее, потому что обитатель её респектабельный испанский дворянин устроил нам скандал, но в его каюте нашлись вещи и ценности, о пропаже которых заявляли члены команды и пассажиры. Похоже, что это был главарь банды, который собирал всё награбленное и скрывал его, пользуясь респектабельностью положения.

Когда главаря сопровождали под арест, он вырвался от конвоиров и бросился за борт. Возможно, что он действительно был дворянином. Дворянин может заниматься бесчестными делами, если о них никто не знает, но если это вскрывается, то вопросы чести могут восстанавливаться только кровью. А посредине мирового океана акулы обязательно пустят ему кровь.

На следующий день был общий суд. Все пассажиры и команда требовали повесить грабителей и убийц на рее, как в старые добрые времена. Но капитан рассудил, что законнее будет передать их полиции по прибытии в порт назначения.

Наутро растерянный часовой доложил, что задержанные бежали из-под ареста. Куда они могли сбежать посреди океана? Только в воду. Сдаётся мне, что им помогли бежать. Может быть, даже любезно груз привязали к ногам. Морские законы суровы, особенно к убийцам.

Многие люди пребывают в культивируемом их правительствами заблуждении о том, что, говоря о войнах, как-то обходят стороной преступность. Как будто преступники все, как один, встали на борьбу с захватчиками или пошли добровольцами в армию.

Очень опасное заблуждение. Во время войны всегда наблюдается всплеск преступности. Правительствам воюющих государств приходится отвлекать большие силы и средства для обуздания вала преступности откровенного бандитизма.

Призыв преступников в армию производится только в самых крайних случаях и когда в лагерях содержится такое количество людей, которое поддаётся логическому объяснению, только массовыми репрессиями.

Призванных преступников приходится заставлять воевать и принимать самые жёсткие меры по наказанию их уже за воинские преступления.

Глава 33

Шторм, при помощи которого мы загнали всех пассажиров в каюты, все-таки пришёл. Я всегда считал, что у меня хороший вестибулярный аппарат, и я спокойно могу стать лётчиком. Оказалось, что я довольно легко переношу боковую качку, а вот продольная качка давалась мне с трудом. Зато дед Сашка был молодцом, как будто он вырос на палубе пиратского судна и ему не впервой встречать сильные бури и схватки с неприятелем. Меня спасал только лимонный сок. Он помогает скрыть радость от чего-то и морскую болезнь.

Аргентина встретила нас спокойной солнечной погодой. Размеренная жизнь Буэнос-Айреса совершенно не походила ни на Берлин, ни на другие немецкие города, ни тем более на оккупированные советские города. Буэнос переводится как добрый, хороший. При встрече испанцы говорят «буэнос диас» — добрый день. Перед сном говорят «буэнос ночес» — доброй ночи. И название города можно перевести так же «Буэнос-Айрес» — хороший воздух, хорошая атмосфера. Так вот, атмосфера Буэнос-Айреса обволакивает каждого прибывающего туда.

Посольское обустройство прошло быстро. Моя новизна быстро всем приелась, потому что я не жил на территории посольской колонии, а снимал квартиру в городе. Этим я привлёк несомненное внимание к моей персоне со стороны как некоторых коллег, так и со стороны спецслужб Аргентины. Впрочем, они лояльно относились к немецким представителям, тем более к тем, кто так же, как и они, выполнял нелёгкие задачи по обеспечению государственной безопасности.

Помимо дипломатической деятельности я был ещё и официальным представителем одной из крупных немецких фирм, осуществлявших экспортно-импортные операции, а мой родственник — дед Сашка — по документам был представителем фонда помощи людям, оставшимся без родственников.

Любой человек мог оказаться без родственников, и это позволяло ему открывать счета на предъявителя, класть на этот счёт по нескольку сотен песо или с десяток американских долларов. Если собрать все счета, открытые представителем вышеупомянутого фонда, то получалась кругленькая сумма, а счета открывались не в одном банке, а практически во всех банках Аргентины, включая и банки иностранных государств. Все это было выгодно Аргентине, так как движение денежных средств отстёгивало часть прибыли в бюджет государства.

Дед Сашка превратился в респектабельного иностранца, активно изучавшего испанский язык. В Аргентине часть людей говорит на классическом кастильском варианте испанского языка, а широкие массы говорят на лунфардо, которым пользовались испанские каторжники и иммигранты из Италии.

Я боялся, что испанский темперамент сыграет злую шутку с дедом, но, похоже, что шутки играл он. Подкрученные усики, аккуратная причёска, ровно подстриженная бородка, костюм от хорошего портного и некоторые небрежности в одежде, как например, ослабленный галстук и воротник «апаш» на рубашке делали деда неотразимым кавалером, а я вам даже не буду напоминать, сколько дону Александеру лет.

Наша несколько разгульная жизнь прикрывала нашу основную работу — создание системы банковских счетов, разработка легенды и получение настоящих документов для двух особ, фотографии которых лежали в конверте в особом отделении сейфа. Самые могущественные люди Рейха могущественны только тогда, когда они вместе со всеми тянут одну тележку, но стоит кому-то повернуть назад, то всё его могущество теряется в мгновение ока, как будто его вообще и не было.

Я завёл знакомства среди сотрудников министерства внутренних дел, которые имели отношение к организации охраны посольств. Обильные угощения в ресторанах могут являться чем-то предосудительным в странах с определёнными правилами поведения европейского типа. В мусульманских странах тоже свои особенности. В Африке там сильные различия между европейцами и африканцами. В Латинской Америке большинство населения — белые, то есть потомки испанцев, представителей других европейских наций и местных наций — индейцев. Индейская и испанская кровь образовали такой конгломерат, который не встречается нигде. Весь мир собрался здесь. И Азия, и Африка, и Европа.

Нужные контакты нашлись не в среде высокопоставленных полицейских чиновников, а среди офицеров среднего звена, выходцев из провинций Огненная Земля и Санта-Крус, самых удалённых от столицы и находящихся ближе к Антарктиде, нежели к Парижу.

Уважительное отношение и деньги делают всё. Через три месяца у меня уже были два паспорта на двух граждан Аргентины, проживающих в небольших посёлках с экзотическими названиями.

По линии партийной связи я передал сообщение о готовности посылки, точно такое же сообщение прошло и по линии связи гестапо. Паспорта в дипломатической упаковке я передал двум курьерам, прибывшим порознь. Как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь.

Через полгода моего пребывания в Буэнос-Айресе я встретил на улице товарища Миронова.

— Буэнос диас, дон Мигель Антонио Голомб, — приветствовал я его.

Реакция Миронова была такой, что он чуть не сел посреди тротуара, вымощенного ровной плиткой. Говорят, что ещё индейцы выкладывали дороги и тротуары плиткой, а нынешние дворники моют их с мылом, поэтому на плитку можно садиться спокойно, не боясь испачкать свой парадный сюртук.

— Пойдёмте, любезный дон, — сказал я ему, — в ближайший ресторанчик и пропустим по рюмочке местной самогонки за встречу. Не бойтесь, я не кусаюсь и к провалу Брайтенбаха не имею никакого отношения.

— А здесь чего делаете? — спросил меня Миронов.

— Работаю в посольстве, — сказал я, — готовлю почву для перемещения немецких специалистов в Латинскую Америку на случай возможного поражения в войне.

— Это же отлично, — оживился Миронов, — представляешь эффект информационной бомбы о том, что Германия уже предчувствует своё поражение…

— Хочешь меня отправить вслед за Брайтенбахом? — спросил я его. — Вы хоть проанализировали, из-за чего гестапо вышло на него?

Миронов пожал плечами.

— А я знаю, — сказал я, — вернее догадываюсь. То, что он вам дал, появилось на фронте раньше, чем у немцев. Тут и доказывать ничего не надо. Проверить людей, имевших доступ к этой документации и сделать вывод.

Если не бояться делать смелые выводы, то можно выходить сразу на агентов и на их резидентов. Я, по идее, должен скрываться от вас, потому что вы заподозрили меня в провале человека, присматривавшего за мной и, кроме этого, моё нынешнее задание смертельно для меня как от вас, так и от тех, кто мне сюда прислал. И ты, как знающий что-то, тоже становишься в ряд тех, кому нельзя доверять очень серьёзную информацию по причине твоих неоднократных арестов и отсидок в лагере.

Ты это прикинь для себя, а в Центр сообщи, что Фред сейчас в Буэнос-Айресе на обеспечении нейтралитета Аргентины и безопасности торговых перевозок в Германию. Могу дать тебе информацию по номенклатуре перевозимых товаров. И ещё. Летом 1943 года должно состояться генеральное наступление в районе Орла. Это информация от абвера. И ещё. В распоряжение РСХА есть информация о том, что началась переписка по проведению встречи руководителей воюющих с Германией великих держав — Рузвельта, Сталина и Черчилля. Сейчас выясняется место проведения встречи для нанесения удара по собравшейся троице, то есть тройке. Да, кстати, ты как-нибудь объясни Центру, что в России у меня никого и ничего нет и выбираться в Россию для меня равносильно самоубийству.

— А как нам удостовериться в том, что ты искренен с нами и что работаешь на СССР? — спросил меня Миронов.

— Ты живой, ты работаешь, — ответил я, — значит, я не предатель и могу приносить ещё большую пользу, если ко мне будут относиться не как к предателю, а как к солдату России.

— Почему ты всё поминаешь Россию, — спросил Миронов, — России как таковой нет, есть СССР.

— Э-эх, Миронов, вот ты русский, а говоришь, что России нет, — укорил я его, — если бы не было России, то не было бы никакого СССР. И поверь мне, когда не будет СССР, то Россия будет и будет Россией всегда. Это история, ей шею не свернёшь, зато она свернёт её любому.

Глава 34

Потом я узнал, что моя информация подтвердила данные агента «Вертер», который передал текст директивы N 6 О плане операции «Цитадель», ещё не подписанный Гитлером, но согласованный всеми службами. Были сомнения, что этот документ действительный. А оказалось, что в наших руках было всё для того, чтобы противодействовать немецким войска.

В начале июля началась битва, которую назвали Курской дугой. Наступление немцев натолкнулось на мощную оборону, которая перемалывала наступающие войска. А сколько было перемолото обороняющихся? Этого никто не знает и вряд ли когда узнает, потому что самые объективные источники указывают на потери Германии и СССР на Курской дуге в соотношении 1:2, хотя должно быть наоборот, потому что основные потери несут наступающие.

Затем немецкое наступление остановилось, вперёд пошли советские войска, к концу июля освободившие города Орёл, Белгород, Богодухов, Харьков и вышедшие на рубеж реки Днепр.

С планом «Барбаросса» было покончено. О завоевании России больше никто и не думал. Все трудились над тем, чтобы задержать продвижение советских войск и удержать в руках то, что было завоёвано в первые дни и месяцы войны. Но было уже поздно.

Русский медведь вылез из берлоги. У него нет желания идти на компромиссы с кем бы то ни было до тех пор, пока знамя Победы не будет водружено над самым значительным зданием в Берлине. Поняли это не только в Европе, но и в Америке. Латинская Америка постепенно стала включаться в войну на стороне антигитлеровской коалиции.

Наконец, по радио передали сообщение и для меня.

Фреду. Насколько вероятно вступление в войну страны, где вы находитесь. Мария.

Практически такой же запрос поступил и от Мюллера.

В обе инстанции был дан одинаковый ответ:

Вступление Аргентины в антигитлеровскую коалицию возможно только в случае явного поражения Германии в войне.

Примерно раз в три месяца ко мне приезжал курьер с тяжёлым чемоданчиком, который, не вскрывая, нужно было поместить в банковскую ячейку. Интересно посмотреть, что там внутри? Но я прекрасно понимал, что в каждом чемоданчике есть защита, которая уничтожит любопытствующую особу. Я бы сам так сделал.

К вечеру приехал дон Александер.

— Дон Николаич, — сказал дед Сашка, — я тут такую сон-траву нашёл, ну, не хуже, чем наша, пахучая, настою на медицинском спирте, мне одна знакомая врачиха обещала и можно будет попробовать.

Книга 4. Гром победы

Глава 1

Победа приближалась неотвратимо. Это уже понимали все, даже те, кто был упёрт так, что на нем клейма партийной канцелярии ставить некуда было. Так и казалось, что в воздухе реют строчки сенатора Гаврилы Романовича Державина:

Гром победы, раздавайся!

Веселися, храбрый Росс!

Звучной славой украшайся.

Магомета ты потрёс!

Мы ликуем славы звуки,

Чтоб враги могли узреть,

Что свои готовы руки

В край вселенной мы простреть.

Гимн сей был написан по случаю взятия крепости Измаил войсками Александра Суворова, но сейчас под его звуки Краснознамённые дивизии орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого рвались к европейскому Измаилу — у коего в союзниках была и ранее блистательная Порта и многие страны, на знамёнах которых сиял полумесяц. Много у них было общего и много их объединяло, взять хотя бы общую ненависть к иудеям.

Звук гимна был слышен не только в рейхсканцелярии, но и в Белом доме в Вашингтоне и в резиденции на Даунинг-стрит, десять в центре Лондона. Там прекрасно понимали, что если они опоздают к концу войны, то русская армия может просто напросто попереть их с освобождённых территорий, имея полное право на все, куда ступила нога русского солдата. И против законов войны все доводы являются совершенно неубедительными.

В середине марта меня вызвал Мюллер.

— Как дела, коллега Казен, — ехидно осведомился он.

— Все в порядке, господин группенфюрер, — ответил я.

— Как вы посмотрите на то, если мы присвоим вам очередное звание — штандартенфюрер, — спросил он, — время военное, сроки выслуги значительно сокращаются, да и дубовая веточка на ваши петлицы будет хорошим украшением.

— А нужно ли это, господин группенфюрер? — ответил я вопросом на вопрос. — Если наша победа будет зависеть от количества штандартенфюреров, то мы можем победить через неделю.

— Даа, воспитал я вас на свою голову, — протяжно сказал Мюллер, — смотрите, не вздумайте ехидничать где-то в другом месте, там я вам вряд ли смогу помочь. Вернее, неизвестно, захочу ли я вам помогать. Вы меня поняли?

Я кивнул головой.

— Вот приказ о вашем производстве, распишитесь, — и он протянул мне лист приказа о присвоении очередных званий по ведомству гестапо. — А вот за это распишитесь отдельно.

Я расписался в двух документах и взял в руки карточку, запаянную в тонкий целлулоид. Это было удостоверение на штандартенфюрера Дитриха фон Казена унд Либенхалле. Предъявитель сего удостоверения имеет право делать все во имя Рейха и на благо Рейха. Подписи Гиммлера и Бормана. Печати партийной канцелярии и канцелярии рейхсфюрера.

— Так уж и все? — усомнился я.

— Все, коллега Казен, — заверил меня Мюллер. — И в первую очередь — вы должны убраться со стариком в самое безопасное место. Куда, решите сами. Никаких командировочных документов, приказов об убытии, снятия с довольствия и прочей строевой чепухи. Вся документация попадёт в руки англичан или русских, и сразу начнутся поиски вас и вашего объекта. Это нам не нужно. Будете действовать на свой страх и риск. Мы не потерпим поражения в войне. Будет временная неудача. Война начнётся тогда, когда Кейтель поставит свою подпись под актом о безоговорочной капитуляции. Мы ещё покажем всему миру, кто победил на самом деле. Вы должны создавать финансовую сеть по всему миру. Высшим пилотажем будет такая система, когда запущенная в одной из стран мира некая сумма вдруг потеряется в процессе перечисления с одного счета на другой. Но она не потеряется, просто она возникнет на одном из счетов, которым будет владеть член нашей организации. Вы меня понимаете. По вашей заявке курьер доставит вам необходимую сумму в любую точку мира. Вот для этого и нужен вам этот документ. И не бойтесь применять силу там, где не помогают уговоры и хорошее отношение. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер, — ответил я и вышел из кабинета.

Практически я был запущен в свободное плавание.

Дед Сашка жил на вилле и занимался разбором трав, которые ему присылали со всей Германии и тех стран, где авторитет фюрера германской нации был ещё высок или, если не высок, то там стоял сапог немецкого солдата. Я стоял и смотрел на моего уже старого друга, который был занят своим делом и для него то, что творилось на улице, являлось лишь элементом, отвлекающим его от основных занятий.

Так, вероятно, и Архимед Сиракузский рукой отодвинул римского воина, который загородил ему солнце. Так и дед Сашка совершенно не обращал на меня внимания и не слышал, как я вошёл в его комнату, напоминающую то ли мастерскую, то ли лабораторию. Дед любил заниматься всем, переключался с одного дела на другое с неимоверной быстротой и никогда не чувствовал, что такое скука или безделье.

Я стоял и думал над своей судьбой. До определённого момента я был гражданином Великого государства — Российской империи. Потом Российской империи не стало. На её месте появилась Советская империя, но в ней мне не нашлось места.

Это как в уравнении, поменяли знаки, положительные стали отрицательными, отрицательные — положительными. Два каторжника стали положительными, два положительных обывателя так и остались положительными. Положительный человек, якшавшийся с каторжником, стал элементом отрицательным, так и каторжник, пообщавшийся с человеком положительным, тоже становится отрицательным. Как ни крути, а при всех математических выкладках число отрицательных элементов должно быть равно количеству положительных, иначе корабль государства либо пойдёт на дно, либо взлетит наверх.

Отрицательные элементы тянут корабль на дно, но положительные вытягивают его наверх. Поэтому и руководители советской империи не всех положительных людей пустили под нож, понимали, что с одними каторжниками и челкашами им не построить светлого будущего для своих детей. А дети челкашей и так проживут.

А кто я для этого государства в начале 1945 года? Никто. По большей части элемент отрицательный. Я передавал стратегическую информацию, но чувствовал, что мне не доверяют как классово чуждому элементу, да ещё работающему в карательных органах Рейха. Я мог бы выложить все, что я знал, меня бы, может, и орденом каким-нибудь наградили, посмертно.

Интересно, а Вилли Лемана, советского агента, работавшего с нами бок о бок в гестапо, наградили каким-нибудь советским орденом? Уверен на сто процентов, что нет. Раз провалился, то значит, что всех выдал. А раз всех выдал, так значит — враг. А врагов не награждают. Если после его ареста не было других провалов, то это просто хитрость гестапо.

Если бы я выложил все, как Леман, то и меня ждала бы его судьба. Вот штука жизнь! Для государства, которое верит тебе и которое стоит на твоей стороне, жизнь отдать не жалко. Даже немцы, которых мы в то время считали поголовно фашистами, по-человечески относились к своим гражданам и тем, кто служил им. Их считали людьми, а всех других — недочеловеками.

Нельзя противопоставлять себя всему миру. За это они и получат своё по полной мере. Но почему же я, русский по своей сущности, верящий в нашу победу и знающий, что она уже близко, с каким-то внутренним содроганием жду прихода своих соотечественников? Я не делал ничего во вред моей родине, но со мной даже церемониться не будут. Коммунисты не церемонятся со своими же соратниками по партии и по борьбе с фашизмом. Поэтому, я принял для себя твёрдое решение уходить в безопасное место вместе с дедом Сашкой.

Глава 2

— Здоров, дед, — довольно бодро сказал я.

Дед Сашка даже не вздрогнул. Слышал, старый лис, как я вошёл и спокойно занимался своим делом, ожидая, когда я выйду из своих дум.

— Здоров, мил человек, — сказал дед, — что-то ты сияешь как новенький пятак. Никак твои начальники тебя генералом сделали. Так, тащи давай бутылку, обмывать звёздочки будем.

Да уж, дед зрит прямо в корень. То ли по мне действительно можно читать все, что происходит, то ли у деда все-таки есть сверхспособности видеть все на три метра ниже земли.

— Генерала не генерала, — сказал я, — но в полковники произвели, и билет на дальнюю дорогу выдали.

— Уж, не в Америку ли, — хитро улыбнулся дед Сашка. — Вместе поедем, али как? А то я, почитай что, сообщником твоим стал, с гестапо общаюсь, а за это у нас на родине по головке гладить не будут. Так что, дорога у нас одна, куда ты, туда и я.

— Вместе, дед, вместе, — сказал я, — только вот думать будем вместе, куда нам свои стопы направить.

— Подумать оно не помешает, конечно, — ответил дед Сашка, — ты уж сам и реши, где нам будет лучше, только вот хотел я подругу свою с собой забрать. Она хоть и из благородных будет, но баба хорошая и душевная. Если не забрать её, то отвезут её на родину и сгинет она все равно в колымских лагерях. Как ни крути, а ей только одна дорога с нами.

— Добро, дед, — сказал я, — она нам в обузу не будет. Вы как мои отец и мать, а я ваш сын, сопровождаю вас от ужасов большевизма. Вот и легенда есть. Документы подружке твоей сделаем. Сегодня же и поедем к ней, возьмём все данные, не будем затягивать. А как вернёмся, так и звёздочки мои обмоем. Только никаких звёздочек уже нет. Одна ветка дубовая на петлицах.

— Все равно, как у генерала, — стоял на своём дед, переодеваясь в цивильный костюм.

Вряд ли кто-то узнал бы в представительном господине прежнего деда Сашку. Он так научился входить в банки, что у всех клерков сразу появляется желание как-то услужить богатому с первого взгляда человеку, а вдруг он окажется тем рождественским волшебником, который каждый год превращает золушек в принцесс, а бродяжек в прекрасных принцев. А как на него смотрят женщины? С вожделением, прекрасно понимая, что это не мальчик, у которого гормоны прыгают в разные стороны, а искушённый в любовных делах человек, одним словом — гурман, который и сам насладится любовью и даст отпить из её таинственной чаши.

В отношении герра Александера классики правильно подметили, что бытие формирует сознание. Это определение глубоко индивидуально и подходит не ко всем. Смотришь иной раз на человека, который и ест и пьёт на серебре, спит на раззолоченных кроватях, носит тонкие шелка, ходит в театры и на выставки, читает умные книги, а все такой же, как в тот момент, когда на него упала финансовая или деловая удача.

Тут все дело в математике. Обратная пропорциональность: чем изящнее человек тычет дорогой вилкой в икру, тем короче у него линия аристократизма или просто интеллигентного образа жизни.

На знакомой нам двери висела записка с надписью, что приём не ведётся. Мы позвонили в дверь. Нам открыла женщина в одежде медицинской сиделки. Я ничего не стал объяснять и говорить, просто сунул ей под нос гестаповский жетон и мы прошли в комнату.

Гадалка лежала в кровати. При виде нас она улыбнулась, но улыбка получилась какая-то невесёлая. Вымученная.

— Как я рада видеть вас, — сказала она по-русски. — Хоть перед смертью увидеть родных людей и иметь возможность попросить их поклониться от меня русской земле.

— Ты куда это собралась? — весело заговорил дед Сашка, пытаясь разогнать тягостную атмосферу в комнате больного человека.

— Ты сам знаешь, Александр, — сказала дама и замолчала.

Молчали и мы.

— Я так хочу поехать с вами, — сказала она после некоторой паузы, — но не могу. Вся моя колода сыграна, остался джокер в руке, и он скоро упадёт на пол. Александр, не балагурь. Ты сам все видишь и понимаешь. Посиди рядом и послушай. Передо мной сейчас открытое окно и я вижу, что будет впереди, только я там буду по другую сторону от вас. Насколько глаз мой видит, вам все и расскажу.

Война закончится примерно через месяц. Союзники перегрызутся между собой и будут грызться постоянно, держа весь мир в напряжении развязывания новой войны. Войны будут идти не прекращаясь. Только зальют один пожар, возникнет другой. Кто виноват в этом? Никто. Это земля сама регулирует количество людей на ней обитающих. Все болезни и вирусы идут от земли, от Вселенной.

Система мироустройства рухнет. Первой падёт Британская империя. За ней Российская империя. Колонии получат независимость, изгонят колонизаторов и погрузятся в ту среду, из которой их пытались вытащить и приобщить к цивилизованному миру. Никого нельзя делать счастливыми помимо их воли. Чукча счастлив, когда поймает рыбину или забьёт на праздник оленя. Ему нет дела до того, что там говорят в Лиге наций.

Мощь государств будет зависеть от того, кто и сколько успел ухватить в этой войне. Больше всех ухватила Америка, получившая право выпуска мировой валюты. Она и будет готовить мир к новой мировой войне против России. Ей не нужно золото, ей нужна бумага на печатание денег и изготовление пипифакса.

Советский Союз распадётся на части. Все бывшие российские губернии, объединённые в союзные республики, станут злейшими врагами России, вступив в один блок с теми, кто ходил походами на Россию.

Россия и сама не без греха, но стремлением к мировому господству не грешила. Коммунисты не в счёт, им дали укорот под Варшавой в 1920 году.

После войны Советский Союз создаст свою зону влияния в странах, освобождённых Красной Армией, но и они снова вернутся под крыло Америки.

Америка будет покупать всех бывших союзников России и оставит её в изоляции. Будет пытаться подчинить себе её экономику и расчленить на губернии-государства.

Только исламский мир придёт на помощь России и прорвёт кольцо окружения. Мусульмане заполонят Европу и Америку, придут к власти в штатах, землях, областях, провинциях. Станут президентами и установят исламское господство во всем мире, кроме России и Китая.

И вот тогда начнётся следующая мировая война за исламское господство, которая уничтожит остатки Европы, Америку и государства правящего ислама.

Россия и Китай понесут огромные потери, но выживут вместе со странами третьего мира и будут основой новой цивилизации без религий, во имя жизни на Земле. Человеческая жизнь будет основой новой идеологии, подразумевающей действительное равенство между расами и нациями.

— СССР не распадётся никогда, — уверенно заявил я, — основа союза — это Россия, собранная государями нашими по крупицам и каждому народу были дарованы одинаковые права.

— СССР распадётся, — сказала гадалка. — Не у всех одинаковые права. Те, кто у власти, сами создадут условия для распада страны. Воспитают национальных интеллигентов и отдадут им российские земли, чтобы они чувствовали собственную значимость… ааах, — тяжело вздохнула дама, — я вижу войну между Украиной и Россией. В эту войну вступают все новые бывшие республики, надеясь на помощь из-за океана. Им помогут деньгами, но не больше. И только жёсткие действия России принудят бывшие российские народы к миру…

Женщина замолчала и закрыла глаза. Все, что она говорила, похоже на бред. Такого не может быть потому, что этого не может быть никогда. Если бы это было умозаключение человека, постоянно интересующегося политикой, то были бы названы французская колониальная империя, японская, бельгийская, голландская и португальская. Выброшу все это из своей головы.

— Не выбрасывайте это из головы, — тихо сказала гадалка, — я говорила только о больших империях, потом проверите, права ли я была. Тяжело уходить, зная, что ты бессильна что-то сделать для своей родины. Не везёт России с царями. Александр, — сказала она деду, — подойдите и обнимите меня.

Дед Сашка подошёл к постели и обнял женщину. Через несколько минут он встал и я увидел в уголках его глаз слезы.

— Преставилась, — тихо сказал он и вышел из комнаты.

Глава 3

Похороны прошли тихо. В числе провожавших были только мы с дедом Сашкой. Да ещё священник православный был. Отпел своё и ушёл. Сообщил Господу о прибытии новой души, помолился за нас, живущих, поклонился и ушёл по своим делам, предчувствуя, что освободители его по голове не погладят за то, что он православный, а живёт во вражеском логове.

Клиентура у покойной была обширная, но никого она не допускала близко к себе. Никто не мог сказать, что он находится в числе её приятелей. У таких людей никогда не бывает друзей. Пока она была при деле, предсказывала, гадала, то и знакомые были. Как заболела, так все знакомцы и исчезли. Это как у портнихи или у человека при нужной должности. Все друзья. А как только перестал шить или с должности ушёл, так вокруг никого и нет.

Был человек, и не стало человека. Только на кладбище останется деревянный крест с табличкой. И дерево тоже не вечно. То, что в земле, сгниёт и крест упадёт. Его отнесут на свалку. Останется пустая земля. Никто не будет знать, что здесь была могила и что здесь похоронен какой-то человек. Придут новые люди, похоронят другого человека. И так будет продолжаться до тех пор, пока вся наша земля не превратится в сплошное кладбище.

— Пойдём, дед, помянём, рабу божью, — сказал я, пригласив деда Сашку к себе в квартиру. — Вроде бы и в уме своём была, а говорила невероятные вещи, может, у всех так бывает, что рассудок сначала покидает человека, а потом уже душа наша. Пусть земля ей пухом будет.

Выпили не чокаясь.

— Рассудок у неё никуда не делся, — сказал дед, — в своём уме она была. Она мне ещё не такое рассказывала. Она точно сказала, когда будет революция. Предлагала мне вместе с ней ехать за границу. Да только что я буду делать вдали от России? Не поехал. А я ведь не все в крестьянах был.

Познакомились мы с ней давно. Я тогда молодым фабричным рабочим был. Помогал ей по хозяйству, а она меня грамоте учила. Много знала. С духами общалась. Дух моего тятеньки вызывала. Старик грозный у меня был и сказал, чтобы я у умных людей учился и в люди выбивался. Я школу экстерном закончил и коммерческое училище. Меня на фабрике в конторщики произвели. Вот тогда мы и стали жить вместе, только венчаться не торопились, потому что она из дворян была, а я крестьянского происхождения, только никто об этом не знал.

— Что же она тебе такого рассказала, что ты в неё безоговорочно поверил, — спросил я.

— Рассказала она мне, что со мной будет, если я останусь в России. Все как есть сбылось, — сказал герр Александер. — Даже о твоём приезде говорила. Истинный крест, — дед Сашка мелко перекрестился, — говорит, начнётся война большая. Немец снова придёт. До самой Москвы дойдёт, а к тебе в деревню приедет русский в чёрной немецкой форме и будет твоими знаниями трав интересоваться, а потом с собой тебя заберёт. Только судьба меня ждёт незавидная. Убьют меня. Если останусь один, без тебя, все равно убьют. Если буду вместе с тобой, все равно убьют. Даже дату сказала.

— Успокойся, старик, — я похлопал деда Сашку по плечу, — я твоя защита. Если что-то будет, то мы с тобой по капельке выпьем, и не будет нас здесь. Будем начинать новую жизнь в другом времени.

— Не успею я капельки свои принять, — сказал дед Сашка, — зато жизнь я прожил не зря. Детей вырастил. Дом у меня крепкий. Садик небольшой. Все как Бог нам заповедовал. Был бы там, судьба была бы такой же. От неё никуда не уйдёшь.

— А если бы ты согласился и с дамой своей за границу уехал, то бы сложилась твоя судьба? — спросил я.

— Все было бы так же, — сказал старик, — занялся бы коммерцией, имел бы успех и богатство, мы бы обвенчались, да только все равно меня должны убить. В какую сторону ни бросайся, а в назначенный день меня ждёт блондинка с косой.

— Почему блондинка, — не понял я.

— Сказала она мне, что смерть моя будет в виде девушки с белыми волосами, — сказал дед Сашка, вздохнув, — я от этих блондинок как черт от ладана шарахаюсь.

Вроде бы о серьёзных вещах мы говорили, да что-то недоверие у меня было от всего, что я услышал в последнее время. Сейчас война и никто ни от чего не гарантирован. Я в Кракове шёл по улице спокойно и получил несколько пуль в спину. А здесь бомба упадёт, и пикнуть не успеешь.

Нужно успокоить деда и сказать, что мы с ним поедем в Испанию. Нужно проскочить юг Франции, пока союзники не освободили Францию полностью. В Испании и места знакомые, и к немцам там отношение вполне нормальное.

Испанцы сильно не участвовали в войне против СССР. Так, послали в район Сталинграда «Голубую дивизию», да её там сильно потрепали, а морозы вообще выгнали испанцев домой. Вояки они ещё те. Тогда голубой цвет не имел каких-то особых ассоциаций, так как не было теории о голубой крови у некоторой части мужского населения и название «Голубая дивизия» звучало вполне пристойно.

Мой добрый друг штурмбанфюрер Мацке, ведавший визами, устроил мне испанские визы в наши аргентинские паспорта. В одночасье мы с дедом сняли свои шкуры и стали иностранцами в агонизирующем третьем Рейхе.

В Испанию мы полетели на частном самолёте. Конечно, самолёт был не частный, он находился в ведомстве рейхсмаршала, но по личной заявке Мюллера он был выделен в моё распоряжение. Обыкновенный четырёхместный гражданский самолёт. Маленький, тихоходный, с четырьмя канистрами бензина за задними сиденьями.

— Это для чего? — спросил я пилота.

— Для беспосадочного полёта не хватит восьмидесяти литров, чтобы приземлиться на ближайшей к границе посадочной площадке, — ответил он, — вот сюда мы будем доливать, — он показал горловину в кабине и жестяную лейку, — и долетим. Будем надеяться, что нас не собьют.

— Кто же будет стрелять по гражданскому самолёту? — спросил я.

— Любителей много, — усмехнулся пилот. — На таких самолётах летают люди с туго набитыми чемоданчиками. И немало моих коллег упокоилось в земле, так и не долетев до пункта назначения.

— Мы люди везучие, — успокоил я его, — мы обязательно долетим.

— Долетим, так долетим, — как-то устало согласился пилот, — через час полтора я буду готов, а вы пока погуляйте здесь или зайдите в нашу столовую, подкрепитесь. Хотя, не советую это делать, потому что тряска будет такая, что потом неделю самолёт отмывать придётся.

Глава 4

Через час, когда мы возвращались к самолёту, нас остановил патруль фельджандармерии. Три «фельда», лейтенант и два фельдфебеля в прорезиненных серых плащах с металлическими бляхами на цепях. Имперский орёл и надпись «Feldgendarmerie»[5] отсвечивали похоронным блеском. На бляхе одного из фельдфебелей блестела свежая вмятина то ли от пистолетной, то ли автоматной пули, они все одинаковые, но бляха спасла жизнь своему хозяину. У «фельдов» были особые права расстреливать на месте дезертиров и паникёров. Чекистские заградотряды в подмётки не годились полевой жандармерии.

— Стой! Ваши документы, — для таких людей даже гестаповский жетон не указ, тем более, если его хозяин в цивильной одежде и этого жетона при нем нет, как нет и удостоверения, что он штандартенфюрер из четвёртого управления РСХА.

Мы предъявили наши аргентинские паспорта. Лейтенант перелистал их, внимательно посмотрел на нас и сказал:

— С такой аргентинской рожей нужно быть в фольксштурме и защищать столицу Рейха от красных варваров. Расстрелять, — и он небрежно махнул рукой своим фельдфебелям.

Осадное положение не терпит отлагательства в приведении приговоров. Я поднял руку и закричал, что выполняю специальное задание фюрера и партии и у меня есть документы, подтверждающие мои слова. Я снял правый ботинок и достал из-под стельки моё специальное удостоверение, говорящее о том, что владелец его делает все на благо Рейха и во имя фюрера.

Лейтенант посмотрел на удостоверение и задумался. Можно и шлёпнуть этого спецагента, но вдруг это окажется тот человек, которому нужно оказать содействие. Тогда этого лейтенанта шлёпнут так же, как и этого человека. Даже разговаривать не будут. А так у «фельдов» есть возможность выжить в этой мясорубке. Как только будет объявлена капитуляция, бляхи и документы выбрасываются и они становятся обыкновенными служащими Вермахта, обязанными выполнять приказы своего фюрера. Кто докажет, что это была группа палачей? А с гестапо и владельцами спецудостоверений лучше не шутить.

Как бы нехотя лейтенант вернул мне удостоверение и лениво произнёс:

— Свободны.

На сердце отлегло. Дух полковника бушевал внутри и требовал поставить на место зарвавшегося лейтенанта, но это была не та ситуация. Сейчас этот лейтенант ставил к стенке всех от рядового до генерала.

У нашего самолёта у переднего колеса сидел пилот и нервно курил.

— Я все видел, — сказал он, — меня тоже пытались поставить к стенке за то, что я готовлюсь убежать из осаждённого города, но я сказал, что выполняю особо важное задание представителей фюрера и партии. Если бы они расстреляли вас, то вернулись бы за мной. У меня есть спирт, не желаете выпить?

Я кивнул головой в знак согласия.

Через полчаса мы стали размещаться в самолёте. Спирт сделал своё дело. У нас было эйфорическое состояние предвкушения захватывающего путешествия. Я ещё никогда не летал на таком маленьком самолёте. Я сел рядом с пилотом. Дед Сашка — сзади. Кабина как в автомобиле. Такие же автомобильные дверцы. Только вместо руля штурвал. У пилота и у пассажира.

— А это зачем, — спросил я, указывая на штурвал у себя.

— Мало ли что, — уклончиво ответил пилот, — вдруг пилот левша, или ему по маленькому захочется сходить, то пассажир в это время и рулит. Тут сложного ничего нет. Как на машине. Нужно влево повернуть, поворачиваете штурвал влево и одновременно двигаете вперёд правую педаль, а левую — назад. Направо — все наоборот.

— Что все наоборот, — не понял я.

— Если нужно повернуть направо, то поворачиваете штурвал направо, левую педаль двигаете вперёд, а правую назад. — Пилот был терпелив. Видно было, что терпеливость была обусловлена тем, что он не знал, кто мы, а не то нам бы это все объяснили в две минуты с использованием выражений, на которые горазды настоящие лётчики. — Штурвал на себя — поднимаемся вверх, штурвал от себя — снижаемся. Вот и все. Просто как лопата. Вот сектор газа. Это кнопка выключения зажигания. Сейчас вы даже сами можете поднять самолёт.

— Нет уж, увольте, — запротестовал я, — вы пилот, вы и управляйте самолётом.

— Слушаюсь, — сказал пилот и нажал на кнопку зажигания.

Самолёт как бы встрепенулся. Винт сделал половину оборота. Самолёт ещё раз встрепенулся и винт стал вращаться, набирая обороты. Самолёт стал чихать из трубок сизым газом, который стал набираться в кабину. Наконец, самолёт тронулся с места и поехал по-автомобильному к взлётной полосе. Приостановившись у начала полосы, двигатель запел какую-то визгливую песню, выжимая из себя все силы для вращения винта. Затем самолёт побежал и легко оторвался от земли. Звук двигателя немного стих. Стало закладывать уши, и бензиновая гарь потихоньку через щели ушла из кабины.

Сам момент взлёта интересен. Прекращаются толчки от неровностей взлётной полосы, самолёт начинает мягко лететь, но проваливаться в воздушные ямы, от чего содержимое желудка начинает подниматься к горлу или наоборот, опускаться вниз. У воздушных ям есть одна особенность. На сколько метров ты упадёшь в яму, на столько метров ты поднимешься в восходящем потоке.

На маленьком самолётике это все чувствуется по-иному, чем на огромном самолёте. Болтанка в полете была такая, что не приведи Господь. Нас то швыряло из стороны в сторону, то мы плавно покачивались как на лёгкой морской волне, то нас сносило в правый или в левый крен. Вообще, если образно так сказать, то полёты по воздуху чем-то сродни прогулке на моторной лодке по бурной реке или по бурному океану. Одно и то же, только со знаком минус. Морские волны повторяются воздухом на большой высоте. То они мелкие, то они крупные, то боковые, то встречные, то верховой ветер начинает создавать волны, то низовой. Ох, уж этот низовой ветер. Волны мелкие, жестокие и злые, стараются перевернуть лодку и пустить её на дно. То же и в воздухе. Создаётся проекция земной поверхности в высоте. Не зря его называют воздушный океан.

Мы летели, внимательно наблюдая за землёй и обходя воинские соединения союзников. Части на марше частенько обстреливают все появляющиеся цели, чтобы не допустить бомбёжки. Зенитная стрельба никогда не бывает прицельной. Бьют по площадям на опережение.

Слышал я, что есть умельцы, которые одним снарядом сбивают летящий самолёт. Покойничка Гейдриха тоже сбил красноармеец одним выстрелом из трёхлинейной винтовки. А самолёт во время зенитного обстрела попадает как бы в облако астероидов, которые так и пытаются смять в лепёшку твой звездолёт. Прямые попадания не редкость, но и они тоже результат случайности.

В этой случайности кому-то всегда везёт, пробежал между струями дождя и остался сухой, а кто-то сразу получает всю порцию, отведённую для всех. Так вот и я не вхожу в число счастливчиков, на которых ни одна капля не падает.

Каких-либо ожесточённых боев на западном направлении Германии мы не наблюдали. Шла деловая сдача в плен германских войск. Ожесточённые бои шли только на восточном направлении. Над Францией мы вздохнули спокойно. И как оказалось — зря.

Глава 5

Во Франции войны не было. С 1918 года французы не воевали. Разве можно назвать войной тот месяц, во время которого они сдали немцам свою Францию и отправились лежать на боку, наблюдая, как ложатся под немецкий сапог другие страны.

Если бы у Польши были бы такие возможности как у Франции, то немцам крепко бы не поздоровилось в 1939 году. Но поляки видели себя огромной империей «от можа до можа» с оттяпанной у России католической или униатской Киевщиной, размовляющей на польской мове. Поляки чётко обеспечили себе два враждебных фронта, немецкий и русский, и получили именно то, что должны были получить, несмотря на заигрывания с Гитлером. Сталин правильно сделал, что вернул украинские земли Украине, оттянул на два года начало неизбежной войны против СССР и вызволил от немецкой оккупации украинские территории, отошедшие недавно к Польше.

Французская война с немцами превратилась в Сопротивление, о котором так мало говорят, что непонятно, в чем же выражалось это Сопротивление.

Англичане засылали во Францию агентуру и диверсантов. Гестапо и абвер благополучно вылавливали их и организовывали оперативные игры с помощью перевербованных агентов. Немцы получали английское снаряжение, а англичане рапортовали об успешных диверсиях и военных операциях. И все были довольны. Немцы тем, что во Франции было спокойно, а англичане тем, что они наносят «огромный» урон немцам.

И так было бы до 1945 года, если бы не проклятые коммунисты и социалисты, которые взялись за оружие и начали воевать по-настоящему. Маки?. Maquis — густой кустарник, растущий на Средиземноморье. Это по-научному, а в переносном смысле слова — это бурелом, чаща, там, где черт ногу сломит. И немцы там часто ломали ноги. Хотя англичане и не жаловали маки, но считаться с ними приходилось, даже снабжать оружием. В частности автоматами (вернее, пистолет-пулемётами, потому что они стреляли пистолетными патронами) «Стерлинг», которые изготавливались из обрезков водопроводных труб, имели плохую отделку и невероятно плохую меткость при стрельбе. Зато они были маленькими, лёгкими, хорошо прятались в одежде, были удобны в руках, стреляли и иногда попадали в цель, особенно тогда, когда цель пыталась спрятаться от стрелка.

Вот такого маки мы увидели на одном из зелёных холмов с виноградниками, пролетая почти рядом с ним на небольшой высоте. Это был молодой парень в защитной форме английских «коммандос» с неизменным темно-синим беретом на голове. Он увидел самолёт, поднял свой «Стерлинг» и от пояса дал длинную очередь по нам. Не навоевался парень.

Когда человек впервые берет в руки оружие, то ему нужно из него стрелять во все, что ему попадается на глаза. Попался самолёт — пальнём по самолёту. Даже для такого самолёта, как наш, это все равно, что горохом об стенку. Простучит — и все. И по нам простучало. Да только лётчик открыл форточку, чтобы выбросить окурок. И получил пулю прямо между глаз. Что такое не везёт и как с ним бороться? А никак. Нужно просто быть готовым ко всему.

Лётчик отвалился на спинку своего кресла и его вытянутые руки толкнули штурвал от себя. Холмы следовали за холмами, и мы неслись прямо в следующий холм. Слава Богу, что это был не современный самолёт, где дублирующее управление имеет возможность отключаться. Я вряд ли бы в сотые доли секунды смог найти переключатель. Я инстинктивно схватился за штурвал и потянул его на себя. Мы круто взмыли вверх. У меня даже потемнело в глазах. Начал выравнивать самолёт и стал валиться на правое крыло. Стал исправлять положение — свалился на левое крыло, а нужно же ещё и вперёд смотреть. Минут пятнадцать мы летели, вихляясь в небе как пьяная баба на высоких каблуках, выискивая площадку для посадки.

Наконец, я увидел ровное поле вблизи небольшого городка и стал прижимать самолёт к земле, пытаясь сектором газа держать самолётик на грани полёта. Затем я почувствовал, что задний опорный крюк чиркнул по земле, хотя, по идее, первыми земли должны коснуться передние колеса. Я толкнул от себя сектор газа и стал рулить по полю. Колеса вдруг попали в какую-то продольную канавку, и наш самолёт встал на попа, уткнувшись носом в землю и пытаясь пробурить её насквозь вращающимся и визжащим винтом. Я стукнулся лбом о переднюю панель, штурвал больно вдавился мне в грудь, на меня упала вылетевшая сзади канистра с бензином. Канистра был плохо закрыта и сейчас бензин бульками лился на меня из узкого горла канистры. Нам только не хватало доброго прохожего с коробком спичек.

— Дед, ты жив? — крикнул я, но вместо крика раздалось какое-то петушиное сипение.

— Жив, едрит твою лять, — отозвался дед Сашка, поднимаясь над спинкой кресла и почёсывая ушибленную шею, — нет, блондинка не дождётся своей очереди.

— Давай быстрее вылезать, — сказал я, пытаясь открыть заклинившую дверцу.

Кое-как ногами я выпнул дверцу и вывалился наружу. Затем я выдернул деда, и мы побежали прочь от самолёта. И вовремя. Мы успели отбежать метров на пятнадцать, как сзади полыхнуло с взрывом.

Господь предупреждал Лота, чтобы семья его не оглядывалась, пока будет гореть Содом и Гоморра. Жена Лота оглянулась и превратилась в соляной столб. Я остановился, оглянулся и словил какой-то горящий обломок, который воспламенил мою одежду. Вернее, левое плечо, пиджака, напитавшееся бензином. Я сразу превратился в огненный столб. Хорошо, что мы не растерялись. Я с помощью деда скинул пиджак, рубашку и мы стали все это топтать ногами и забрасывать землёй. В горячке я не заметил, что порядочно обжёгся и что на левой стороне головы у меня сгорели волосы и брови и щека и шея стали приобретать багровый оттенок, а откуда-то появившаяся боль была настолько нестерпима, что меня стало колотить как в ознобе. Ожог сильный. Медикаментов никаких. Сейчас обожжённое место надо бы смазать каким-нибудь маслом, каким угодно, даже машинным или пастой зубной, она успокаивает и заживляет раны неплохо.

— На-ко, мил человек, хлебни из фляжки, — сказал мне дед, протягивая фляжку, из которой лётчик наливал нам спирт. Запасливый дедок, а лётчику сейчас все равно, может, он так быстрее попадёт в царствие небесное.

Я сделал несколько глотков растекающейся по рту жидкости, которая перехватила у меня дыхание и принесла какое-то облегчение. Но это только на первые мгновения. Потом боль снова стала нестерпимой.

Дед поднял остатки моего пиджака, и мы пошли в направлении городка, до которого было километра три. От городка уже ехала красная машина с медным колоколом, который позвякивал сам по себе, потому что шесть человек, которые сидели на лавке сверху, держались за медный поручень, чтобы не свалиться. Да и зачем звонить, если дорога пустынна и только два человека бредут к ней по полю от горящего самолёта.

— Мсье, это вы летели на самолёте? — спросил меня брандмайор в золотистой каске.

Я утвердительно кивнул головой.

— Там кто-нибудь остался? — указал в сторону костра пожарный.

Я отрицательно помотал головой.

— Тогда чего нам ехать туда, — сам себе сказал пожарный начальник, — оно и само догорит, а тут люди в помощи нуждаются. Садитесь, господа, наверх, поедем в больницу, — сказал он и дал команду водителю разворачиваться.

Городок мне постоянно казался знакомым и он действительно оказался мне знакомым, когда я увидел знакомую больничку и доктора, у которого мы наблюдались вместе с полковником Борисовым. Вот это мы летели, совершенно не видя того, что не так уж много восточнее нас был город Париж вместе со всеми его окрестностями.

— Мсье Казанов, — радостно приветствовал меня доктор. — Как вы жили все это время? — спросил он и, не дожидаясь ответа, стал говорить о том, что они пережили оккупацию, и что немцы заставляли их работать на себя, и что вино и сыр стали намного дороже, и что хороший кофе можно было купить только на чёрном рынке, и что они так бедствовали, так бедствовали… На ленинградцев и на киевлян французы не были похожи из-за того, что у них ухудшилось качество кофе. А, ну их, мне было не до того, потому что меня била крупная дрожь.

Доктор сделал мне укол димедрола, а сестра обрабатывала обожжённые места дезинфицирующим раствором, убирала клочки одежды и мазала меня какой-то пахучей жёлтой мазью. Мне становилось лучше от успокаивающего укола. Дрожь проходила. Мои глаза стали медленно закрываться, и я провалился в сон.

Глава 6

— Хэнде хох, — услышал я сквозь сон.

Кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза и увидел двух человек в форме маки с немецкими автоматами в руках.

— Полковник фон Казен, от имени правительства свободной Франции мы объявляем вас арестованным, — сказал партизан с синей повязкой и тремя белыми звёздочками на ней.

Французский язык партизана был правильным, но с каким-то неуловимым акцентом. Неужели испанец? Точно. Очень много испанцев, которые ушли из Испании во Францию, активно участвовали в Сопротивлении.

— Амиго, — сказал я по-испански, — я не немецкий полковник, а выполняю специальное задание по борьбе с фашистами и сейчас летел в Испанию, чтобы перебраться оттуда в Аргентину.

— А это что? — спросил меня командир-испанец, показывая моё спецудостоверение и аналогичный немецкому текст на испанском языке внизу.

А вот тут мне крыть было нечем. Не скажешь же, что удостоверение мне подбросили. Я не стал никому и ничего отвечать. Я просто не стал говорить. Молчал как партизан на допросе в гестапо, хотя ко мне не применялись гестаповские методы. Ежедневно приходили чины французской полиции и учиняли мне допрос. Как в песне старинной «вместо строчек одни точки» и никакой подписи, зато все это аккуратно подшивалось в дело и хранилось как зеница ока.

Деда Сашку ко мне не допускали, но он, как мне кажется, и сам не лез на рожон. Человек умеет говорить по-испански на кастильском диалекте и по-немецки. Личность подозрительная, лучше держаться в тени. То ли его держат где-то в укромном месте, то ли он сам держится в укромном месте, но про него мне не задали ни одного вопроса. Мало ли оборванцев шляется в предместьях Парижа.

Ко мне приводили на опознание бывшую мою квартирную хозяйку и экономку полковника Борисова, которые указали, что предъявленный им субъект отдалённо напоминает знакомого им мсье Казанова, проживавшего здесь до войны, но утверждать точно они это не могут, потому что в таком виде они никогда меня не видели.

На меня приходили смотреть многие сотрудники спецслужб, как я предполагаю по их внешнему виду и иностранному акценту. Были даже представители советской репатриационной комиссии. В числе представителей был и мой знакомый, полковник Миронов в военной форме, правда, орденов на его груди было мало. Работу разведчиков всегда мало ценят. Миронов молчал. Молчал и я, когда мне задавались вопросы на русском языке.

Все вопросы были однотипными: кто я такой, и с каким заданием оказался во Франции? Что тут отвечать? Не знаю, поэтому я ничего не отвечал, ничего не писал и не подписывал.

Потом, похоже, началась борьба за мою подведомственность, потому что меня стали перевозить из города в город в закрытых автомашинах и под надёжной охраной. В течение месяца я сменил пять мест пребывания.

Наконец мы прибыли в южный портовый город. Мне не приходилось быть на южном морском побережье, но, судя по внешнему виду и размеру города, это был Марсель. Грязный городишко с узенькими улочками и разномастным населением, которое днём является французскими гражданами, а ночью превращается в граждан вольного города со своими порядками и властью.

Мы сели на катер и поплыли в сторону островка примерно в миле от пристани. Если я не ошибаюсь, то это и есть знаменитый остров Иф, в замке которого содержался граф де Монте-Кристо. Замок был построен в XVI веке непосредственно в скале для защиты Марселя от атак с моря. Но так как на Марсель никто не нападал, то замок стал использоваться в качестве тюрьмы для особо опасных преступников. В тесных камерах содержались гугеноты, политики, руководители Парижской коммуны и другие личности, представлявшие опасность для Франции.

Условия содержания узников зависели от их состояния. Бедняков заключали в тёмные камеры без единого окна. Богатеньким предлагали отдельные камеры наверху, где можно было дышать свежим морским воздухом и «любоваться» морскими видами.

С 1830-го года замок официально перестал быть тюрьмой, но в 1871 году здесь были заключены руководители Парижской коммуны, а её лидер Гастон Кремье был расстрелян на острове Иф. В 1890 году остров был демилитаризован и открыт для публики. И меня сюда везли не на экскурсию.

Никаких туристов по случаю войны на острове Иф не было. Это я так говорю, потому что никого не видел. Да и кого я мог увидеть? Наш катерок пристал к пристани, мы вышли на мол, и прошли метров сто в сторону замка. Во внутреннем дворе я видел металлическую лестницу, ведущую наверх, несколько галерей и входов внутрь замка.

Меня повели вниз и заперли в комнате, в которой горела тусклая электрическая лампочка. На улице было темно, а в камере царила приятная свежесть. Приятной она бывает в течение часа, а потом начинает превращаться в холод, охлаждая организм. Я это почувствовал уже через пару часов. Я был нездоров. Ожоги болели, и боль была просто отупляющая. В какое-то время боль начинает становиться привычным состоянием организма и по уровню колебания боли можно судить о комфортности пребывания в этой камере.

Питание можно смело называть баландой, потому что более противных похлёбок я не ел. Во Франции это называют луковым супом, но мне кажется, что если бы все французы ели такой луковый суп, то это не было бы их национальным блюдом.

Я стал осматривать и ощупывать стены моей камеры, но кроме слизняков и плесени в углах ничего не нашёл. Было, правда, вентиляционное отверстие вверху, через которое иногда издалека доносился шум прибоя, но отверстие было не больше моего кулака, поэтому о возможности побега с его помощью нужно забыть. Скальную породу нужно чем-то скрести, а у меня кроме ногтей ничего не было и не предвиделось, что ко мне попадёт в руки кусок железа, из которого бы я сделал какое-то орудие.

Труднее было с календарём. Я оторвал пластмассовую пуговицу от брюк и пытался ею царапать стену, отмечая прожитые дни. Метки были такими слабыми, что их только с огромным трудом можно рассмотреть. Пришлось делать маленькие катышки из полагающегося к похлёбке куска хлеба. С утра какая-то тёплая жидкость бурого цвета, которая стояла рядом с кофейником. В обед суп с куском хлеба. Вечером «кофе». Людям, страдающим от избытка веса, такая диета пойдёт только на пользу.

В этой камере я пробыл двадцать два дня, судя по скопившимся в кармане катышкам хлеба. А на двадцать первый день на мой кусок хлеба был положен маленький кусочек ветчины.

Глава 7

Моё освобождение было внезапным и не носило ореола романтизма. Среди ночи открылась дверь, вошёл какой-то мужик, который вскинул руку в римском приветствии и сказал на каком-то смешении русско-украинского языка:

— Слава Гитлеру, пан, варта (охрана) спит, идемте швыдче на вулицю.

Через какую-то потайную дверь мы вышли за пределы крепостной стены далеко в стороне от причала. Среди камней была привязана небольшая лодочка. В ней сидел какой-то человек в тёмном балахоне.

— Це наш друг, — сказал мой освободитель, — он вас отвезёт куда надо. Говорят, что большевики Гитлера вбилы. Не верьте, он жив и скоро вернётся, и мы ещё попляшем на косточках большевиков, друже.

— Ты кто такой, — спросил я по-русски, — ты украинец или русский?

— Та я ж земляк ваш, пан, украинец, — сказал мужичок, — был в конвое ясновельможного гетмана Скоропадского Павла Петровича, царствие ему небесное. Вместе с ним уехал в Германию, а там мне приказали здесь быть, на подхвате так сказать, помогать всем, кто против большевиков, вот я и помогал по мере сил своих. А германец наш украинский язык за язык не признает. Они учат треклятый русский язык, говорят, что на нем полмира говорит, вот и мне приходилось постоянно на русской мове размовлять. Полеки и те считают наш язык одним из их этих, как его, слово-то иностранное, типа что-то говоров великопольской мовы.

— А чего ж ты гетмана своего хоронишь раньше времени? — спросил я.

— Так вы ж не знаете, — сказал конвоец, — в конце апреля и преставился раб Божий Павел Петрович. Прямо в него бомба английская попала. Так что, как до места доберётесь, выпейте чарку за упокой души его. С Богом.

Я сел в лодку. Мой спаситель оттолкнул её, и лодочник опустил весла на воду. Грёб он как заправский гребец и через полчаса остров Иф сгинул в темноте, как будто его никогда и не было. Мы были одни в тёмном море. Куда плыли, неизвестно. Лодочник не смотрел вперёд, вероятно, у него был какой-то свой ориентир для указания направления движения.

Небо было затянуто дымкой как перед штормом, но в проглядывающихся звёздах я нашёл Полярную звезду и по нахождению её на небосклоне относительно нас примерно определил, что мы движемся в юго-юго-западном направлении (по-морскому: зюйд-зюйд-вест). А что у нас там? Африка. Не хватало мне ещё по Африке попутешествовать.

Гребцом в лодке был мужчина лет тридцати. Жилистый, с небольшой бородкой и явно не европейской наружности, как я мог разглядеть в темноте.

— Сарацин, — пронеслось у меня в голове.

Так оно и есть. Сарацинами, то есть восточными людьми, греки называли разбойничье племя, живущее на северных границах Сирии. Потом сарацинами стали называть всех жителей Востока, а потом это название перекочевало на всех мусульман.

Африканских мусульман ещё называли маврами. Отелло был из их числа и своему сопровождающему я мысленно дал это же имя. На мои вопросы он ничего не отвечал, размеренно грёб, делал небольшие перерывы, а меня не видел в упор.

Может, это смертник, шахид, которому поставили задачу убить меня и не оставить никаких следов? Вот сейчас встанет, крикнет своё: «Аллах акбар» и вытащит пробку в днище лодки. А если я сейчас с криком: «Слава Богу» сделаю то же самое? Что, глаза выпучите от удивления? Скажете, что этим могут заниматься только мусульмане?

Полноте, господа иноверцы. Почему вы думаете, что человек, потерявший всех своих близких в результате акта самоубийства смертника, не сделает то же самое? Возьмёт и сделает. Посеявший ветер, пожнёт бурю. Смертники убивают совершенно безвинных людей. За это Аллах возносит их в рай и даёт каждому по двенадцать девственниц для услады. Вы-то сами задумывались над тем, чем является ваша религия? Запрет на изобразительное искусство, обязательная паранджа для женщин, нетерпимость к другим конфессиям — это те добродетели, которые нужно насаждать во всем мире? Вы не думаете, что это ничем не лучше Ordnung, который хотел насадить Гитлер?

Мои размышления прервал свист, раздавшийся где-то в стороне. Лодочник повернулся в сторону сигнала и сам свистнул в ответ, начав более активно грести. Минут через десять мы подплыли к корме небольшого парусного судна.

В Одессе такие судёнышки называют фелюгами или шаландами. Шаланда — это вообще-то французское слово. Я не большой специалист в морском деле, но знаю, что шаланда — это небольшая плоскодонная баржа для погрузки и разгрузки крупнотоннажных судов на рейде или рыбачье судно в средиземноморье. На Чёрном море так называют плоскодонные парусные рыболовные лодки. Знаю, что шаланды могут принимать на борт по пятьсот тонн груза. Длина этого судна метров пятьдесят, ширина чуть более десяти метров и экипаж пятнадцать-двадцать человек. И обязательно есть один-два двигателя внутреннего сгорания для передвижении в штиль. Одним словом, морской корабль.

Вот к такому кораблю и мы и причалили. Через створку заднего борта я вышел на палубу и почувствовал, что нахожусь на настоящем судне. Какой-то человек в белой чалме посмотрел на меня и отдал команду на арабском языке. Члены команды, как-то язык не поворачивается назвать моряками тех полуголых людей, что сновали по палубе, подняли паруса и воротом вытащили якорь. Небольшой ветерок мгновенно надул паруса и я почувствовал, что шаланда стала медленно двигаться по воде, что подтвердило и журчание воды по бортам.

— Оберлёйтнант цур зее Мехмет Фейсал аль-Хусейни, абвер, — представился мне на неплохом немецком языке человек в белой чалме, — добро пожаловать на борт моего корабля, господин штандартенфюрер.

Вот оно как. Дело фюрера живёт и процветает. Знакомая фамилия аль-Хусейни — Святой Хусейни — есть такой муфтий Иерусалима аль-Хусейни. В 30-годы англичане выгнали его из Палестины за нацистские убеждения. Он обосновался в Берлине, создал «Арабское бюро». Газеты сообщали о его встрече с Адольфом Гитлером в ноябре 1941 года. Муфтий называл Гитлера защитником ислама, а Гитлер в ответ обещал уничтожить все еврейские элементы на Ближнем Востоке.

Интересная цепочка выстраивается: гестапо — иностранные легионы СС — украинские националисты. Кто-то нажал на кнопку, и я оказался на свободе. Кто же тот таинственный «Кто-то», кто до сих пор нажимает кнопки в механизме невидимого Рейха?

— Здравствуйте, господин оберлёйтнант, — сказал я, — отрадно видеть, что у Рейха столько много друзей. Какие вы получили инструкции в отношении меня?

— Моя задача — принять вас на борт и доставить в условленное место на побережье, — доложил старший лейтенант.

Был бы он простым бедуином, он бы объяснял мне это с использованием прутика, которым чертил замысловатые узоры на песке, показывая, где он, где я и что ему пришлось пережить, пока он добрался сюда, и что ему предстоит пережить ещё за ту мизерную плату, которую ему дали и которую ему дадут ещё, и что он это делает только из уважения к богатым людям, и деньги ему вообще не нужны, но вообще-то было бы очень неплохо, если бы сумма вознаграждения была увеличена, по крайней мере, раз в пять.

— Очень хорошо, — сказал я, — а сейчас расскажите, что делается в мире.

Я всегда считал, что первое впечатление это как фотоаппарат, который запечатлевает именно то, что есть на самом деле. На Востоке всё по-другому. Если бы я сначала сел попить чая, покушал плов, фрукты, а потом бы осведомился между делом, не слышно ли ничего нового из того, что творится в мире, то, может быть, что-то новое можно было услышать, а, возможно, и нет. С другой стороны — зачем торопить события, что было, то уже было и просто нужно ждать, когда известия о нем дойдут до базара, а потом распространятся среди всех жителей Востока. Конечно, кому очень нужно быстро знать обо всех событиях, тот может включить радио или купить газету.

— Этот вопрос не входит в мою компетенцию, господин штандартенфюрер, — сказал капитан судна, очень ловко выкрутившись из созданной мною неловкой ситуации.

Глава 8

Два дня, проведённые на шаланде, можно назвать экзотическим туризмом. За эту экзотику богатые люди выкладывают огромные деньги, чтобы схлопотать по заднице шваброй за плохо вымытую палубу, а потом на обед получить полусваренную рыбу с живыми эписторхами.

Если бы наша Россия не была зашорена как ломовая лошадь в большом городе под названием «Мир», то мы бы стали центром мирового экстремального туризма с плохо оборудованными гостиницами, удобствами во дворе, трескучими морозами, кормлением собак непосредственно перед охотой, осечками ружья при встрече с медведем, ловлей огромной рыбы самыми простыми снастями, банями, застольями с похмельями и обязательными драками. Потом бы все это устаканилось и вышло на уровень пяти звёздочек, но раз Россия открещивается от всего, что могло ей нести выгоду, то тогда говорят — насильно мил не будешь.

Через два дня Отелло вывез меня к берегу, где меня должны ждать верблюды. Я сидел в лодке и ждал этих верблюдов, а Отелло на своём языке уговаривал меня выйти из лодки и позволил ему возвращаться на своё судно. Я сидел с каменным выражением лица и согласно кивал головой, перебирая самшитовые чётки, подаренные мне оберлейтенантом цур зее. Махнув Отелло рукой, я знаком приказал ему пойти вглубь побережья, чтобы поискать, где же ожидающие меня верблюды. Прогулявшийся Отелло тоже жестами показал, указывая пальцем на солнце, что они вот-вот подойдут.

— Кто же ходит по жаре? — подумал я, глядя на маленьких рыбок, которые игрались на мелководье. — В Испании, в Португалии, а Латинской Америке, да и в Африке с арабскими странами тоже с полудня и до четырёх часов пополудни начинается время, называемое сиестой, когда все люди лежат в тенёчке и дремлют после сытного обеда.

Часов в пять из-за холма показались два верблюда с погонщиком и направились к нам.

— Это уже точно за мной, — подумал я, не делая даже попыток движения в их сторону.

Стоявший на берегу лодочник-Отелло поговорил о чем-то с погонщиком и призывно махнул мне рукой.

— Ну, это уже другое дело, — подумал я и подошёл.

Погонщик поприветствовал меня и предложил садиться на верблюда, который для этого опустился на песок. Седло-сиденье было неудобным, и я чуть не свалился с него, когда верблюд вставал на ноги.

Мой новый проводник что-то мне ещё говорил на арабском языке и улыбался, прижимая руку к груди, но я не понимал ни слова и отдался на волю времени древности, которое окружало меня со всех сторон.

К ночи мы подъехали к стоянке каравана. Стояли лёгкие шатры, это я так говорю возвышенно — а попросту навесы на палках, в центре горел костерок, на котором стоял большой чугунный казан, прикрытый деревянной крышкой. Похоже, что под крышкой булькала сурпа. Неподалёку сушилась шкура ещё сегодня живого барана, в сторонке человек с блестевшим в свете пламени ножом что-то готовил. От увиденного сами собой легли на память строчки:

По пустыне бредёт караван,

День за днём, день за днём,

На верёвке блеет баран

Белым днём.

Только солнце уйдёт на покой,

Для себя мы растянем шатры

И устроим невиданный той —

Похлебаем сурпы.

— Ассалам алейкум, агаи сарханьг (Желаем здравствовать, господин полковник), — приветствовал меня по-арабски караван-баши. — Тот, кто послал нас к вам, очень точен во всем, как и подобает королю, — он склонил голову и приложил руки к груди, выражая почтение.

Последние слова караван-баши произнёс на английском языке. Немудрено, арабский Восток негласно входил в сферу влияния Британской империи. Знание английского языка обеспечивало неплохие контакты, как с самими англичанами, так и с представителями стран, вынужденными использовать английский язык для общения.

Мне сразу вспомнился конвоец гетмана Скоропадского, жаловавшийся на то, что его ридну мову не признают нигде. И правильно делают, что не признают, потому что они сами с презрением относятся к языкам международного общения. Есть английский, французский, немецкий, русский, китайский и арабский языки, которые объединяют всю массу населения земли. Это и есть языки межнационального общения, а всемерное развитие своего языка в ущерб межнациональному общению это попытка введения в мировую моду оселедца и турецких красных или зелёных шаровар с чикчирами или возвращения людей в первобытнообщинный строй, из которого они только недавно вышли.

— Здравствуйте, уважаемый, — по-английски отвечал я, — как добрались до этого места, все ли в порядке с животными, с товарами, как вы себя чувствуете, что видели по дороге? — проявил я где-то слышанную форму восточного этикета и не ошибся.

Караван-баши стал мне подробно рассказывать, как они провели день, что они делали, что видели, как жалобно блеял баран, перед тем как усладить своего хозяина сочным шашлыком и нежной сурпой. Получилась очень содержательная беседа, во время которой нам принесли чай, сушёные и мелконарезанные фрукты, орешки и кишмиш. Затем подали сурпу в больших пиалах, косе, из которых её можно хлебать ложкой или отпивать через край.

— Для дорогих гостей у меня есть нечто, — сказал хозяин, приоткрыв край ковра, на котором мы возлежали, и показал бутылку шотландского виски, — мне Коран запрещает, а гостю все можно. Кроме того, надо мной полог и меня сверху Аллах не видит, а я гостю составлю компанию, чтобы ему не было скучно проводить за столом эту чудную ночь, — с этими словами он налил по паре «триньков» виски в пустые чайные пиалы. Мы выпили, не чокаясь, чтобы не привлекать внимания единоверцев хозяина. Со временем арабы начнут чокаться, как и мы, потому что звяканьем стаканов, рюмок, бокалов, по старинным поверьям, мы разгоняем нечистую силу и распугиваем злых духов.

Спал я под отдельным навесом на коврике, вокруг которого была разбросана верёвка из конского волоса.

— Это чтобы змеи и каракурты с тарантулами не заползли на отдыхающего путника, — объяснили мне.

Сон был крепким и мне ничего не снилось. Хотя, нет — снилось, что я плыву в море, меня покачивает и что вокруг меня солнце, и солнечные блики от воды слепят мои глаза. Какой-то человек в профессорской мантии ходил вокруг и монотонно говорил, что тарантулы не опасны для человека. Их яд не убивает, а только приносит болезненные ощущения. В старые времена от укусов тарантула лечились, прыгая под быструю музыку. Вот так и родился старинный танец тарантелла.

Глава 9

Я проснулся от того, что солнце светило мне прямо в глаза. Караван снимался со своего места и готовился к отходу. Судя по положению солнца, было достаточно рано, где-то между шестью и семью часами утра. Мне принесли чай и сухофрукты, я перекусил и стал готовиться к дальнейшему походу.

Караваны даже в эпоху развития цивилизации в 1945 году играли немаловажную роль в доставке грузов в отдалённые и малоразвитые районы арабских стран. Все войны, революции, технический прогресс, цивилизация продвигались вдоль дорог, на одной из последних позиций которых оказываются и караванные тропы. Раньше эти тропы были разносчиками или носителями прогресса, то по мере технического прогресса они стали отодвигаться от него все дальше и дальше. Тем не менее, восток пока не отказывался от караванов.

Через два дня пути мне сказали, что мы приехали. Мы стояли посредине огромной пустыни. Вокруг не было никого, кроме двух человек и трёх верблюдов. Меня встречали старик и мальчик. Откуда они узнали про меня и в какой город они меня повезут? Я распрощался с караван-баши и подошёл к ожидавшим меня арабам. Они оценивающе посмотрели на меня, жестом указали на одного из верблюдов, которому так же жестом приказали лечь. Я сел в седло, верблюд встал и мы «закачались» в сторону от караванной тропы.

Часов через пять пути мы прибыли к назначенному городу, если можно назвать городом пяток кибиток и столько же натянутых пологов, кошару для овец, колодец и человек десять женщин и детей, то там, то тут появляющихся возле кибиток.

Мои попытки общения с моими новыми хозяевами положительного результат не дали. Ни один из известных мне языков им был не знаком, точно так же и мне не был известен их язык. Вот и получается, что стоят два человека, держатся за руки и между ними стена, которая не даёт им общаться.

Мне отвели место в одной из кибиток, где жили молодые юноши, как я понял по спартанской обстановке. Основная часть населения, порядка десятка человек была на работе, на выпасе отары и стада верблюдов. К вечеру они вернулись домой, и по количеству людей и животных стало видно, что эта семья достаточно зажиточная.

Старший сын хозяина учился в медресе и считался очень грамотным, раз ему поручили установить со мной связь посредством письма. Я взял листок и написал слово «Adam», указав на себя.

— А-а-а, — радостно сказал юноша и написал карандашом на бумаге какие-то письмена «بذبن» — Адам, — сказал он, — алиф, даль, алиф, мим.

Это стало введением в курс изучения мною арабского языка и его алфавита: алиф, бэ, пэ, тэ, сэ, син, шин, даль, заль… И каждому звуку соответствует буква-знак, которая имеет написание отдельно, в начале, в средине и в конце слова. Оказалось, что не так уж и сложно выучить алфавит писать справа налево. Левши пишут слева направо и ничего, а тут правше писать справа налево. Оказалось, что ничего сложного, зато как интересно выводить эти закорючки и, расставляя в них точки, оживлять неживые линии. Как в детской игре: точка, точка, два крючочка, носик ротик, огуречик вот и вышел человечек.

Арабская письменность сродни искусству и хорошие каллиграфы ценятся на вест золота, потому что в сложных орнаментах читаются суры из Корана или изречения великих имамов.

Арабское предложение похоже на ромашку. Со всех сторон собираются лепестки слов, о чем хочется сказать, и последнее это глагол, объединяющий эти слова и обозначающее, зачем они здесь все собраны с указанием времени и отношением говорящего к действию. Возможно, что когда-нибудь глагол будет перенесён вперёд, чтобы любой араб сразу мог понять, о чем идёт речь, а не сидеть с отсутствующим видом во время всех речей и оживляться только тогда, когда речь доходит до глагола.

Как бы то ни было, но у меня оказался толковый учитель и я начал понемногу говорить, благо у меня есть опыт изучения иностранных языков. Главное — не бояться говорить и не бояться сделать ошибку и вызвать тем самым смех. Даже дети поначалу тоже говорят неправильно.

Вазир, сын хозяина, рассказал, что в медресе их заставляли наизусть со слуха учить суры Корана, а потом уже приступили к письменности. Зная содержание суры, любой человек может быстрее уловить тонкости арабского языка. Нерадивым ученикам доставалось линейкой по голове от строгого муаллима.

Хозяин, Али Мегмет, только цокал языком, глядя на то, как продвигается моё обучение. А меня в то время прорвало. Мне хотелось говорить обо всем и я донимал всех обитателей посёлка, заставляя называть мне названия того или иного предмета и рассказывать, как по-арабски говорить о его применении.

Я стал потихоньку общаться с хозяином, с удивлением узнавая, что хозяин знает только о ключевых событиях международной жизни, так как только они влияют на его хозяйственную деятельность и получение прибыли для содержания своей семьи и поддержания всего рода. Понимая, что от хозяина я мало чего добьюсь, я попросил его заказывать для меня газеты с проходящими караванами.

Хозяина несколько удивила моя просьба, но он благосклонно кивнул головой и сказал, что вообще-то его просил один человек, чтобы обо мне никто не знал, но если мне так угодно, он будет заказывать местные газеты.

В пустыне, да и вообще в арабском мире, идёт неспешная жизнь. Люди не торопятся жить. Куда торопиться, если пустыня велика, а жизнь коротка? Из штанов не выскочишь, пустыню в два прыжка не перепрыгнешь. Если начинается песчаная буря, то человек не думает о чем-то возвышенном, а старается укрыться от мириадов песчинок, одновременно поднявшихся в воздух и режущих на своём пути все металлические предметы. Сначала нужно все как следует обдумать, а потом уже приниматься за какое-то новое дело.

Вазир рассказывал мне о пустыне. Этот маленький муаллим впитывал все, что говорят взрослые и уже учил взрослых науке пустыни. В пустыне есть вода, в пустыне множество всяких животных и растений, которые можно употреблять в пищу, но в пустыне таится много опасностей. Пустыня как зверь годами и веками поджидает свою добычу и в тоже время кормит своих детей, поселившихся здесь. Со временем начинаешь понимать, что эта жизнь вдали от грохота цивилизации и есть та самая настоящая жизнь, которая создала и воспитала человека.

Я не заметил, как прошёл почти год с того времени, как я покинул тесную камеру замка Иф. Наконец, один из сыновей хозяина доставил нам арабскую газету. С какой жадностью я накинулся на неё и сидел как перед лакомством, разбирая арабскую вязь и используя Вазира как словарь арабских слов.

На первых страницах материалы суда над руководством гитлеровской Германии.

Глава 10

Чем больше я читал материалы, тем больше у меня создавалось мнение о том, что устроители процесса решили судить гитлеровский и коммунистический режимы как главных виновников развязывания новой мировой войны.

По линии разведки нам поступали данные о том, что инициатором суда над руководством Третьего рейха выступал Сталин. Он заявлял, что нужно по решению суда расстрелять не менее пятидесяти тысяч преступников. Рузвельт поддержал предложение Сталина о проведении международного суда и Черчилль, главный враг страны Советов во все времена, предложил Сталину поумерить свои кровожадные аппетиты и расстрелять только сорок девять тысяч человек. Сколько человек предложил бы расстрелять Гитлер, если бы Германия победила в войне?

Все знали, что за те преступления, что Германия совершила в России, было бы справедливым от Германии оставить клочок территории, а остальные территории передать в распоряжение других стран, чтобы германский милитаризм не смог никогда возродиться. Но тому же Западу в лице Англии и США в Европе нужен был послушный жандарм, который мог бы противостоять победившему Советскому Союзу. Поэтому, под предлогом справедливой делёжки добычи России пришлось уйти из многих освобождённых ею территории Германии и выделить зону оккупации даже для Франции.

Справедливо было не пускать никого в Берлин и оставить зоны оккупации такими, какие они были на момент подписания акта о безоговорочной капитуляции. Но Сталин проявил несвойственную ему мягкотелость. Разве он не понимал, что Западу верить нельзя. В порядочности Запада обманывались все русские цари, начиная с Александра Первого, а сейчас — Сталин. За Сталиным придут те, кто перед Западом будут стелиться в подстилку, лишь бы признали, что и Россия тоже Европа. А Запад будет кочевряжиться и говорить:

— Что? Россия — Запад? Да не смешите нас.

Новые российские цари будут униженно улыбаться и проситься в семью западных народов, будто не зная, что в этой семье они будут мальчиками на побегушках и пастухами голландских коров, обутых в сибирские валенки.

Самым злейшим врагом России будет как всегда Англия, для которой сильная Россия это как нож в горле или как преграда для расширения своего влияния на российские территории.

Газеты соревновались в своей юридической подкованности, одобряя решение о создании международного трибунала, но и обсуждая вопрос о том, кого будут судить как агрессоров или поджигателей войны.

Если судить агрессоров и поджигателей войны, то на войне подсудимых должен быть и Сталин. Он совершил агрессию в отношении Финляндии в 1940 году. А в 1939 году совместно с Гитлером начал агрессию против Польши, держа в руках факел Второй мировой войны.

Война СССР и Германии была бы в любом случае, а, возможно, её могло и не быть. Я помню, как ликовали в рейхсканцелярии, когда был подписан пакт о ненападении с СССР. Не успели высохнуть чернила на подписях, как началось дело в Гляйвице.

Если бы Сталин не дал отмашку Гитлеру, то Гитлер никак бы не смог напасть на СССР, перепрыгнув через Польшу. А нападать на Польшу без одобрения Сталина Гитлер боялся, так как Сталин мог получить международную поддержку, выступив на защиту украинцев, проживающих на её территории.

Если бы Гитлер пошёл все-таки на эту авантюру в одиночку, его бы задавили всей мощью Запада. Возможно, что и Франция тогда бы оказала сопротивление и, воленс-ноленс, создался бы не теоретический, а практический антигитлеровский фронт, и неизвестно, как бы вся история тогда повернулась.

То, что жертв войны было бы значительно меньше, это однозначно. Возможно, тогда бы не было и Катыни, где Сталин расстрелял двадцать тысяч польских офицеров в отместку за уничтожение красноармейцев, попавших в плен к полякам в 1920 году.

Катынь все равно бы не выправила советско-польские отношения. Поляка куда ни целуй — везде одна польская задница, но отношения были бы менее враждебными со Смутного времени и наполеоновских войн.

Пакт о ненападении между Германией и СССР ничем не лучше «Мюнхенского сговора» по умиротворению агрессора. Помяните моё слово, когда настанет пора объективного осмысления истории, сталинская оценка этого пакта превозобладает и будет отстаиваться на всех уровнях, учитывая немалую роль Германии в совершении в России пролетарской революции и предвоенного военно-технического сотрудничества.

Так оно будет до тех пор, пока Запад сам не перестанет заниматься откровенным враньём и фальсификацией истории в свою угоду. Но разве он перестанет? Разве он станет признавать, что уничтожение города Лейпцига ковровым бомбометанием не имело смысла в военном отношении? Да и Лейпциг был не единственным германским городом, разрушенным подобным образом. Или то, что западные союзники добивали экипажи тонущих судов, как и представители германского кригсмарине? И то, что Хиросима и Нагасаки были японскими Лейпцигами? Да никогда. Вот и советская историография никогда не признает, что действия Сталина все-таки привели к войне против СССР. По третьему закону англичанина Исаака Ньютона. Как аукнется, так и откликнется.

СС была отмечена на процессе. Вместе с НСДАП, национал-социалистической рабочей партией Германии, она была признана преступной организацией. Все подразделения СС, в том числе и национальные подразделение, тоже были признаны преступниками. Да как их не признать преступниками, если в белорусской Хатыни действовали украинские эсесовцы, а латышские эсесовцы уничтожали евреев и белорусов с таким зверством, что заслужили порицание даже от руководства РСХА. Сейчас СС пожинает свои плоды.

Нам поступала агентурная информация о том, что советское руководство собирает данные о фактах военных преступлений и главных их фигурантах, для того, чтобы их можно было привлечь к суду.

Очень важную информацию предоставляли партизаны. Свидетельства очевидцев и фамилии участников экзекуций ложились в архивы или по радио передавались на Большую землю. Некоторые горячие головы из СС и Вермахта стали более трезво смотреть на отношение к населению оккупированных территорий, перекладывая вину за экзекуции на национальные формирования и не жалея «остеров» — орденов для награждения национальной администрации и военнослужащих.

Ордена были недорогие. Штамповались из цинка и покрывались жёлтой и белой краской под золото, серебро и бронзу. Из цинка делали гробы для транспортировки покойников и ордена в виде непонятной звезды с восточным орнаментом в медальоне с мечами и без мечей. Создавалось ощущение, что этими орденами награждал хан Мамай, а не фюрер немецкого государства.

В марте 1946 года перед самым вынесением приговора руководству Третьего рейха, в Фултоне выступил вечно подвыпивший бывший союзник Уинстон Черчилль. Он сказал, что Сталин опустил над своей страной железный занавес и призвал бывших союзников бороться с СССР. Если бы Черчилля не было, его нужно было бы выдумать. Нашли бы другого видного политика, которому тиснули бы такую же речь, налили стакан армянского коньяку и подвели бы к микрофону в славном городе Фултоне.

Всем руководит какая-то невидимая рука. Мне с караваном передали французские документы, где я на фотографии был с бородой, и записку с предложением поехать в Париж, на улицу Fructidor, где меня ждёт нужный мне человек. Кто это ждёт меня там? Уж не ловушка ли это?

— Полноте, сударь, — сказал я сам себе, — для чего спасать с острова Иф и прятать у бедуинов, чтобы в спокойное время отдать в чьи-то чужие руки. Но кто тот человек, кто направляет мои действия?

Глава 11

Вместе с документами мне была прислана легенда (то есть — жизнеописание) владельца паспорта и определённая сумма денег, чтобы мне хватило на дорогу к месту назначения. Чувствуется, что фирма эта веники не вяжет, и там работают профессионалы.

Я приехал в Париж и пошёл на улицу Fructidor. Любой парижанин скажет, что там находится, а вы знаете? Сомневаюсь. На этой улице находится штаб-квартира концерна «Ситроен». CitroКn, — как говорят французы.

Так как никаких инструкций для меня не было, то на улице Fructidor я выбрал компанию «Ситроен» и зашёл в контору по найму в поисках работы.

— Что вы умеете делать, — спросила меня инспектор по кадрам.

Действительно, а что я умею делать? Я почему-то давно не задавал себе этот вопрос, потому что не относился к сфере материального производства или обслуживания, а являлся скорее потребителем их. Я был специалистом в области разведки и контрразведки, знал иностранные языки, у меня был хорошо подвешен язык и я мог контактировать с любым нужным мне человеком, но вот что я мог делать, это был вопрос из вопросов. Так можно задать вопрос профессору или академику:

— А что вы можете делать?

И профессор ответит:

— Я умею думать, если бы я этого не умел, то давно стоял бы в яме и лопатой выкидывал оттуда землю, но я придумал экскаватор, который копает ямы. Вот и думайте, что я умею.

Инспектору кадров я ответил так же, как ответил бы ей любой академик:

— Я - управленческий работник, — и нисколько при этом не покривил душой. — Я могу управлять и организовывать людей на исполнение любых задач. Технические вопросы пусть решают специалисты, а управленческие вопросы пусть решают управленцы.

Выйдя из кабинета инспектора по кадрам, я огляделся и с правой стороны в конце коридора увидел дверь, блеснувшую позолотой пластинки владельца.

— Интересно, что это за туз расположился в стороне от главного управленческого корпуса, — подумал я и пошёл в сторону того, что блеснуло.

Подойдя поближе, я увидел бронзовую пластинку с надписью: «Алехандро Гривас, инвестор». Я постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, открыл её. То, что я увидел, меня настолько удивило, что я даже не знал, что и сказать.

За письменным столом сидел дед Сашка.

Он совершено не удивился моему появлению и сказал буднично:

— А я ждал тебя раньше, где ты так прохлаждался?

Мы обнимались с ним так, как это умеют делать только русские. Мы похлопывали друг друга по спине и немного отстранялись, чтобы лучше рассмотреть того, встреча с кем оказалась неожиданной, но желанной.

— Пойдём ко мне, — сказал дед Сашка, сложил все бумаги и запер их в сейф.

Алехандро Гривас снимал трёхкомнатную квартиру неподалёку от конторы. Зачем тратить на поездки час времени, когда можно пройтись пешком по утренней свежести. Кроме того, должность инвестора не предполагала чётко ограниченного рабочего дня, и вообще было непонятно, что он делает.

Сев за стол и наскоро утолив голод, я попросил деда Сашку рассказать всех о его приключениях.

— А чего тут рассказывать? — просто сказал дед. — Приключения были у тебя. Когда тебя загребли в полицию, я под шумок ушёл из собравшейся толпы и пошёл туда, куда глаза глядят. Одним слово — никуда. Подальше. Денег в карманах ни гроша, французского языка не знаю, шпрехаю по-немецки да по-испански, костюм шибко у меня неприглядный. Да и какой может быть костюм у человека, который грохнулся с небес на землю, будучи придавленным канистрами с бензином. Хорошо хоть рожа и борода не обгорелые. Куда идти и что делать, ну, убей меня Бог, даже ума не приложу. Покумекал я по-стариковски и подумал, что раз я во Франции, то и нужно жить по французским правилам, а именно: шерше ля фамм. Ищи женщину. Какую же женщину мне найти? Молодуха не подойдёт, у неё одни танцульки на уме. Ту, которых любил Бальзак, так тем романтику подавай, чтобы увядающей молодостью тряхнуть как клён осенью. Глубокую старуху, так за ней уход нужен. Значит — нужно искать ровесницу. И встретил я такую около овощной лавки. Так скромно говорю ей по-испански:

— Сеньора, позвольте мне помочь вам в знак признательности за то, что я могу лицезреть вас сегодняшним днём.

Не знаю, что она поняла, но она дала мне в руку свою кошёлку и взяла меня под руку. Мы шли с ней как два человека, которые каждый день встречаются в одно и то же время в одном и том же месте и прогуливаются от лавки до дома. Перед её домом я поцеловал ей руку и приложил руку к сердцу.

На моё удивление дама по-испански предложила мне зайти к ней. Испанский она знала серединка наполовину, но поняла, что я нахожусь в бедственном положении, рад бы обратиться за помощью, но испанская гордость не позволяет мне это сделать, поэтому она предлагает мне примерить одежду её покойного мужа и принять ванну.

Ты же знаешь, я ещё мужик ничего, а тут вышел из ванной в мягком халате шоколадного цвета, побритый, причёсанный, румяный и это в пору повсеместного мужского дефицита.

У хозяйки нашлась припрятанная бутылочка хорошего вина, и место в постели. Она меня научила французской любви и французскому языку. И вот я в числе инвесторов «Ситроена». А все начиналось со старых капроновых чулок моей дамы. Я же не зря окончил коммерческое училище. Кто-то начинает с формулы товар — деньги — товар, мне же пришлось начинать с деньги — товар — деньги.

Сам знаешь, что процесс накопления первоначального капитала достаточно длительный, поэтому я решил обратиться к счетам нашего трастового фонда в Аргентине. Сначала я снимал деньги, необходимые на проживание, но затем я начал развивать торговлю и вкладывать деньги в промышленность. Торговля первая принесла дивиденды. Моя хозяйка управляет целой торговой сетью в Париже, а я в какой-то мере уже компенсирую все заимствования со счетов.

— Ты знаешь, кто спас меня? — спросил я.

— Как тебе сказать, — замялся дед Сашка, — тут целый Интернационал работал.

— Коммунисты, что ли? — не понял я.

— Какие коммунисты, — обиделся дед, — коммерсанты. Коммунисты из Советов тут все крутились, все тебя хотели заполучить, переговоры с правительством вели, что ты, мол, из СС и зверства всякие в России чинил. А деньги всех объединили и тебя вывезли на границу, а оттуда в Африку к бедуинам. Те не только на кобыльем молоке живут, но и деньги умеют считать. Уж на что браты наши с Украины москалей на дух не переносят, а тут деньги всех примирили. Как все поутихло, так я тебя сюда и выписал.

— Ну, что же сеньор Алехандро, — сказал я торжественно, — за проявленные деловые качества объявляю благодарность. Что дальше-то делать будем? — спросил я.

— А хрен его знает, — честно ответил дед Сашка, — будем жить, пока живётся, а там видно будет.

Глава 12

А ведь он прав. Какая у человека в жизни цель? Никто этого точно не знает. Пока молодой, нужно становиться старше, выучиться. Стал старше, выучился, нужно становиться знаменитым в своём деле. Но знаменитыми становятся единицы. А как же остальные? У них что, жизнь не удалась? Почему не удалась? Есть семья, дом, уважение на работе, средства для жизни. И можно сказать, что человек всего добился, не будучи знаменитым на весь мир. Вот и я думаю, чего я достиг к своим пятидесяти годам? Почти что ничего. Кто я? Можно сказать, что никто. Даже родины как таковой нет. Но родина скоро напомнила о себе. И не только она одна.

Деловая хватка у деда Сашки была ещё та. Ему бы дать волю, так неизвестно, кто был бы богаче, он или Ротшильд. Все, к чему ни прикасался дон Алехандро, превращалось в серебро или в золото. Я был определён на должность политического консультанта, определявшего перспективные отрасли для инвестиций. Кто-то скажет, что за бюрократия у частного предпринимателя? Обыкновенная и причём должна быть поставлена так, чтобы никто, ни одна налоговая инспекция не получила никаких доказательств того, что заработанные деньги уходят куда-то безучётно и с них не платится подоходный налог, а так же не делаются отчисления в разные социальные фонды. Каждый сантим должен быть на учёте на накладные расходы и заработную плату сотрудникам.

Я вёл тихий образ жизни, не высовываясь и практически ежедневно, за исключением выходных дней, посещая публичную библиотеку, пролистывая все выходящие газеты. Работа, скажу вам, утомительная, но приносящая свои плоды. Я уже нашёл тройку своих бывших сослуживцев по гестапо и искал следы Мюллера или Бормана. Но не было даже зацепок, указывающих на их присутствие в этом мире.

Раздел частных объявлений и рекламы всегда был излюбленным местом для почтовой переписки шпионов всех мастей. Поздравления бабушек и тётушек, извещения о свадьбах и похоронах, торжествах и встречах при внимательном рассмотрении дают обильную информацию для размышлений.

Однажды у меня мелькнула мысль, а не занимаюсь ли я бессмысленным делом, не уточнив у деда Сашки, что же он налил в пять оставленных ему Мюллером пластмассовых капсул. Об этом я прямо спросил его, когда вернулся на нашу съёмную квартиру.

— Что я налил туда? — дед чего-то задумался. — В две я точно налил сон-траву для твоего шефа и для его жены, как я понял. А в три других — это для самых злодеев, которые хотели сбежать от суда — я налил настойку разрыв-травы. Пусть помучаются, гады, когда выпьют.

Сейчас понятно, кому предназначались эти три капсулы — Гитлеру, Герингу и Гиммлеру. Компания подобралась солидная, да только откуда у них будет уверенность в том, что русский поможет им избежать кары? Нет такой уверенности и быть не может. Дед Сашка привёл в исполнение приговор народа. Колесовать, четвертовать, вешать, рубить головы это все забавы для верхов. Народ простой даже врага своего лишает жизни по-простому — либо утопит, либо оглоблей прибьёт, а если не до смерти, то принародно выпорет.

Из всего сонма руководителей Рейха исчезнувшими считаются два человека — начальник партийной канцелярии, как бы генеральный секретарь партии Мартин Борман и начальник гестапо Генрих Мюллер. Причём они были при Гитлере до самых последних минут, а потом взяли и испарились. Если бы они выпили дедовские капельки, то их тела остались, и никто не стал бы искать их в будущем. Следовательно, капельки они оставили на потом, когда будет выходить естественный срок их жизни.

Просто так без оглядки такие люди не могли убежать. Пути ухода были подготовлены заблаговременно и сейчас их глаза и уши наблюдают за всем происходящим, собирая информацию и проводя исподволь работу по созданию нового Рейха. Где этот Рейх проявится, и как он будет проводить в жизнь теорию достижения мирового господства? Вполне возможно, что Мюллер и Борман пошли на контакт с представителями союзного командования и за предоставленные сведения им были обещаны золотые горы.

Но эта парочка не настолько глупа, чтобы пойти на прямой сговор с противником, чтобы в последний момент быть повешенными способным на все Гитлером или теми же союзниками в интересах политики. Были бы они сошки поменьше, то их бы укрыли и жили они спокойно, наслаждаясь заокеанским образом жизни.

Эти будут работать чужими руками, используя новые экономические методы для увеличения размещённых за границей ценностей и использования их на политику. Следовательно, нужно смотреть за изменениями в политической линии наиболее промышленно развитых государств. Вряд ли Мюллер с Борманом будут развивать какую-нибудь банановую республику, чтобы с её позиций начать свой завоевательный поход. Естественнее всего — присоединиться к победителю, легализоваться в его среде и начать формирование собственной структуры.

За семьями Бормана и Мюллера давно установлена слежка всеми спецслужбами мира, потому что как бы ни секретились главы этих семейств, они все равно где-то проявят себя в контактах с родственниками. В опосредованные контакты с ними через третьи и десятые руки мне лучше не влезать, чтобы не стать дополнительным объектом наблюдения в системе Борман — Мюллер.

На каком-то этапе я вдруг почувствовал слежку за собой. Если нормальный человек вдруг почувствует, что за ним кто-то следит, то ему лучше всего проверить свои подозрения, а не идти со своими мыслями к врачу-психиатру, который со спокойной совестью запишет вам в карточку диагноз: вялотекущая шизофрения, мания преследования и на всю оставшуюся жизнь вы останетесь шизофреником с признаками мании преследования. И чем сильнее вы будете доказывать, что вы не шизофреник, тем убедительнее будет поставленный вам диагноз.

Тот, кто хочет по шизофрении откосить от армии, может откосить от всего, что ему уготовала жизнь. Диагноз, поставленный вам психиатром, никто отменить не может, могут только усилить диагноз или поменять окраску с добавлением слов «буйный», «тихий» и тому подобное.

По идее, каждый человек — шизофреник, только у каждого разное развитие шизофрении. В пределах допустимых — нормальный человек. Но предел допустимости меняется в зависимости от того уровня, на который поднимается человек. Чем выше уровень, тем выше для него предел допустимости. То, что является преступлением для человека с нормальным уровнем, для человека с высоким уровнем является признаком гениальности или выдающихся способностей. Но это оставим для специалистов, а сейчас нужно разобраться с собой, мания у меня или все-таки за мной кто-то следит.

Глава 13

Нормальный человек, почувствовавший за собой слежку, начинает метаться по городу в надежде либо оторваться от своих преследователей, либо во что бы то ни стало выявить их и потребовать объяснений. Вот тут он выдаёт себя и становится действительным пациентом для врача, потому что никто из указанных им людей никогда и ни при каких обстоятельствах не признает, что наблюдал за ним. Просто стечение обстоятельств, что ему пришлось идти попутно за этим человеком, который часто оглядывался, нервничал и был в состоянии повышенного душевного возбуждения. Ещё кто-то подтвердит это и ваше счастье, если вас просто отпустят домой под наблюдение психиатра.

Подготовленный человек попытается разобраться, в чем дело. Либо это просто стечение обстоятельств, когда в течение дня вы трижды видите бросившегося вам в глаза человека, либо это действительно слежка. Но нужно учитывать то, что среди людей, призванных наблюдать за преступниками и врагами, вряд ли можно найти людей, которые бы бросались в глаза, чтобы их можно было заприметить и запомнить раз и навсегда. Они бойцы невидимого фронта и совершенно нельзя предположить, что это официальные сотрудники спецорганов.

Мне как-то пришлось познакомиться с агентами подотдела IVC1, который занимался наблюдением за иностранцами. Никогда бы не подумал, что это шарфюреры СС. Даже сейчас не помню ни одного из них. Как серые мыши, такие же, как и все.

Я не буду рассказывать, к каким ухищрениям я прибегал, чтобы внимательно рассмотреть всех, кто находится вокруг меня и при этом не дать повода кому-то усомниться в том, что моё поведение неестественно.

Очень осторожно в течение недели я выявил двоих человек, которые почти ежедневно были рядом со мной на одном из участков моего пути от дома до Публичной библиотеки. Сопоставив время их появления, я понял, что эти люди являются служащими одной из контор, находящейся неподалёку и шли на обед. Стоило мне изменить время посещения библиотеки, как подозрительные люди исчезли. Следовательно, никакой слежки за мной нет. А кто поручится, что продавец газет и мороженщица на углу не являются сотрудниками службы наблюдения? Никто. Либо за мной ведётся очень квалифицированное наблюдение, либо никакого наблюдения нет. Либо я схожу с ума от постоянного перелистывания всех газет и сосредоточения на том, что давно уже перестало существовать.

Трижды я «садил» деда Сашку у окна в одном из кафе, мимо которого я проходил, чтобы он внимательно разглядывал тех, кто идёт вслед за мной. Результат отрицательный.

— Знаешь, Дон Николаевич, — задумчиво сказал он, — никого из знакомых или ранее встречавшихся мне людей я не видел, но и твёрдо утверждать, что за тобой никто не следил, я тоже не могу, потому что и мне начинает казаться, что за мной кто-то следит. Причём, за мной никто не ходит, но почему-то мне стало казаться, что мои сотрудники стали проявлять ко мне повышенное внимание.

Вот дед, в самую суть копнул. С чего бы это кто-то ходил за мной? Кто-то один и мог ходить, чтобы проследить мои контакты. Но контактов у меня нет. В библиотеке работаю. Значит, кто-то из библиотечных работников контролирует, что я делаю. А кто это? Не знаю. Как его выявить? Тоже неизвестно, но нужно будет подумать над этим.

Нужна приманка как на карася. Карась подходит к крючку с приманкой, а рыбак в это время немного подтягивает к себе леску и приманка отодвигается. Почмокав губами, карась снова к приманке, а она снова отодвинулась от него. Карась делает решительные движения плавниками, подплывает к приманке, берет её в рот, но не заглатывает, потому что осторожен как карась. Видя, что приманка не вырывается у него изо рта, он поворачивается и плывёт в свою шпайзехалле — столовую — и вот тут рыбак делает подсечку. Тут уж карась уже никуда не денется.

В один из дней я лениво пролистал все газеты и вдруг как бы нашёл какой-то интересный материал. Минут тридцать я изображал кипучую деятельность, что-то выписывая и над чем-то размышляя. Затем я взял подшивку с газетами и положил её в самый низ, наложив сверху пять-шесть других подшивок. Как бы спрятал нужную мне газету, а сам пошёл к полке со справочниками. Минут через десять одна из библиотекарш подошла к столику с газетами, взяла ту подшивку, с которой я работал, и унесла её в подсобное помещение. Так, наживку заглотили. Дадим им поработать с газетой минут двадцать, как раз через четверть часа дед Сашка должен занять позицию неподалёку от входа в библиотеку.

После работы со словарями я вдруг взглянул на часы, подхватился со стола и быстрым шагом пошёл на выход, на ходу надевая плащ, посматривая на настенные зеркала, чья тень мелькнёт одновременно со мной в районе гардероба. Похоже, что какое-то знакомое лицо я все-таки видел. Потом дед Сашка подробно описал мне, кто вышел почти сразу за мной. Как же им не выйти, потому что я опаздывал на «какое-то мероприятие» и им нужно было зафиксировать, что я буду делать второпях.

Зря я говорил, что не запомнил ни одной серой мышки из группы по наблюдению за иностранцами. Все-таки запомнил одного с крысиной мордочкой и маленькими глазками. Такой и в войсках не служил, в боях за Берлин не участвовал, отсиживался на квартире, а сейчас вдруг оказался в Париже. Представьте себе немца из центра поверженной Германии в звании эсесовского шарфюрера в Париже. То-то и оно. Кто-то из сильных мира сего остался таким же сильным и снова мобилизует кадры СС для тайных операций. Но кому же понадобился я? Могли бы просто так подойти и поговорить. Я ведь был отправлен в никуда для легализации со своим стариком. Все инструкции я выполнил, слежка подтвердит, что я чист. Тогда будем ждать контакта. И контакт не заставил себя ждать.

Был вторник, где-то между двумя и тремя часами пополудни. Мы с сеньором Алехандро с запозданием закончили встречу с клиентами в конторе «Ситроена» и шли по пустынной улочке в одно тихое «бистро», где готовили вполне приличные обеденные блюда и варили приятный кофе.

Ехавший навстречу нам маленький «Рено» совершенно не привлёк нашего внимания. Мы взглянули на него, когда он остановился напротив нас на противоположной стороне улицы. Хлопнула невидимая нам дверца, кто-то вышел из автомобиля и вдруг этот кто-то появился из-за машины с автоматом «MP-40» в руках. Выстрелов я не слышал, но увидел огонёк на дульном срезе оружия. Как сигнал фонарика и толкнул деда Сашку вниз. Ничего не подозревавший старик стал падать на тротуар. Я бросился вперёд, чтобы стрелку нужно было перенести огонь на меня. К слову скажу, немецкая «эмпэшка» ничем не лучше английского «стерлинга». Та же пулялка. Массивный затвор раскачивает все тело оружия и разбрасывает пули в разные стороны. В упор при сноровке ещё можно попасть, а на расстоянии — создание плотности десять пуль на один погонный метр фронта для отражения атаки. То есть пуля через десять сантиметров, в кого-нибудь да попадёт. Я все удивлялся, почему все боятся автоматного огня. Да потому что не знаешь, какая шальная пуля попадёт в тебя. Русский ППШ в этом отношении был точнее, а вся война велась при помощи винтовок и пулемётов.

Оружия ни у меня, ни у деда Сашки не было, но я, падая на тротуар, вытянул руку в направлении стрелявшего. Когда человек стреляет в безоружных, это одно. А когда он видит, что у жертвы нападения в руках вроде бы есть оружие, то и он превращается в потенциальную жертву. И этот тоже подхватился и побежал к своему автомобилю. «Рено» сильно газанул, сорвался с места и исчез переулке.

Я подошёл к неподвижно лежавшему сеньору Алехандро. Ошиблась гадалка, не блондинка тебе смерть принесла, а брюнетистый мужчина с автоматом в руках. Я перевернул его, увидел окровавленное лицо, изорванную пулями одежду и даже готов был заплакать от жалости к этому старику, погибшему на чужбине. Внезапно дед Сашка открыл глаза и сказал:

— Все уже? Где мы?

Раненные или убитые так не говорят.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — отозвался старик.

— Быстро вставай и пошли отсюда, — сказал я и помог ему подняться.

Глава 14

Дед Сашка встал. Я осмотрел его. Живой. То, что повреждено, сейчас в горячке боя не увидишь. Все будет вылезать позднее.

— Пошли, — и я, схватив его за руку, повёл в сторону дома.

Нужно как можно быстрее уйти с места стрельбы, чтобы не попасть в число людей, с которыми снова приключились какие-то приключения. Тавтология какая-то — приключились приключения. Никуда не денешься, то, что приключается и называется приключениями.

По дороге я зашёл в магазин и купил русской водки. За границей наша водка относится к числу элитных спиртных напитков и стоит как хороший коньяк. Но сейчас можно позволить роскошь. Мой спутник прикрывал разбитое лицо. Мы шли малолюдными переулками, срезая оживлённые улицы и подбираясь к дому.

Хозяйка, приютившая деда Сашка, ставшая его любовницей и соратником в бизнесе, была дома.

— Что случилась, — по-бабьи завопила она и начала суетиться, не зная, то ли ей нужно готовить постель, то ли ванну, то ли ещё что.

— Мадам, приготовьте ванную, — спокойно сказал я, — затем постель, сытный обед и гранёные стаканы.

Одежда сеньора Алехандро Гриваса напоминала лохмотья, но у него не было ни одной царапины, кроме трёх больших синяков и порезов на лице от раскрошившегося от пули камня. Стреляли в основном в него и, как мне показалось, стрелял тот, с крысиной мордочкой.

По нас было выпущено десятка два пуль. У меня две пробоины в плаще. У деда Сашки пуля в бумажнике пробила пачку денег и остановилась в серебряном русском рубле, который дед Сашка таскал с собой как магнит для других денег. Вот он первый синяк.

Золотой портсигар с монограммой, купленный в качестве презента одному влиятельному лицу. Пробита одна створка, на второй створке пуля остановилась, сделав порядочную вмятину. Вот и второй синяк.

А откуда третий синяк на локте? Неудачно упал. Показывал я деду Сашке приёмы страховки при падении, когда нужно руку вытягивать параллельно земле, а не перпендикулярно, иллюзорно думая, что так смягчишь удар о землю. Ничего подобного. Так только руку сломаешь, а падать нужно плашмя, подпружинивая вытянутой рукой.

Что-то мне кажется, что деньги спасли Алехандро и деньги же стреляли в него — он снимал деньги с тех счетов, которые мы открывали. Он снимал деньги, дополнял счета и эти счета уже были не просто на какого-то предъявителя, а на конкретного человека.

Похоже, что мы переступили черту, наблюдать за которой поставили резких парней, которым совершенно наплевать, кто там стоит ближе к Борману или Мюллеру. Сказано — не тронь, так и не тронь.

Похоже, что нам придётся подыскивать новое место для жилья, а деда Сашку срочно «хоронить». Ну, положим, хоронить мы его не будем, но придётся раскидать все деньги по разным банкам и путём проведения перечислений со счета на счёт постараться запутаться церберов у ящиков с золотом Рейха. Все-таки ещё живы те, кто должен быть на скамье подсудимых, но куда-то скрылся.

Если бы был найден Борман или Мюллер, то тогда можно было поверить в то, что настоящий Гитлер мёртв. Но эта сладкая парочка испарилась и, кажется, прихватила с собой ещё кое-кого. И эти кое-кто уже начинают устранять тех, кто не оправдал их доверия. А, может, это было просто предупреждение мне?

Так это или не так, перетакивать не будем. Нужно воздать должное нашему чудесному спасению. Спасибо теории вероятностей и теории невероятностей, а так же создателям пистолета-пулемёта «MP-40» за наше спасение. Был бы у них американский «томпсон» или русский ППШ, то не мы бы сидели за накрытым столом, а кто-то сидел за этим столом, поминая нас добрым словом. А как же иначе? Только добрым словом. Ещё древние римляне говорили: о покойниках либо хорошее, либо ничего.

Дед Сашка вышел из ванной в махровом халате и с физиономией, залепленной крестиками лейкопластыря. Ни дать, ни взять как после разговора с дражайшей половиной по случаю загула с девочками и цыганами.

Стол готовил я. Крупно нарезанная селёдка с кольцами лука, свинина тушёная из банки, колбаса брауншвейгская в качестве репараций из Германии, хлеб чёрный, водка русская, стаканы гранёные. Не хватало только отварной картошечки и солёных огурчиков или грибков для полноты картины, чтобы прочувствовать, что здесь собрались русские люди и здесь русским духом пахнет.

— Ну, что, вздрогнули, — по-русски сказал я и поднял стакан с водкой, — за здоровье, — перевёл я для мадам, сидевшей с маленькой рюмкой в руках.

Выпили, закусили и через какое-то время начало ощущаться то, что мы с дедом Сашкой только по случайности выскользнули из лап смерти. Я ещё раз внимательно посмотрел на хозяйку и никакой блондиностости в ней не увидел. Значит, не опасна она для моего друга-приятеля Алехандро Гриваса.

— С недельку посидишь дома, — сказал я деду, — пусть физиономия твоя зарастёт. Я приобрету автомат для домашнего употребления, мало ли кто в дом ломиться будет. Телефонный провод заведём в квартиру в стороне от того, который сейчас есть. Пусть этот будет обманкой, которую оборвут, не подозревая, что ты можешь звонить, куда угодно. А я осмотрюсь по сторонам и подготовлю все для нашей командировки по осмотру послевоенного мира.

Выпив ещё по полстакана водки, мы разошлись по своим комнатам. Я лёг в постель и начал раздумывать, куда нам отправиться в первую очередь. Где нас могут не найти? Пожалуй, только в СССР до нас не дотянуться. Там все иностранцы на виду. Фашистов и их пособников выявляют на каждом шагу. Националистическое подполье выковыривают всеми способами. Националисты как раз и были той благодатной почвой для ведомства товарища Гиммлера, которые использовались там, где арийцы хотели иметь чистые руки.

Надо отдать должное лидеру большевиков Сталину за проводимую им национальную политику: дома можешь себе иметь гарем и кушать халяльную пищу, а как выйдешь на улицу, то должен подчиняться тем законам, которые есть в государстве. Не знаешь — научим, не хочешь — заставим.

Лет через пятьдесят в СССР будет жить единый народ — советский. Это и будет единой национальностью. Только советский человек может быть руководителем СССР, потому что если допустить к управлению национального кадра, то начнётся стаскивание одеяла со всех в одну хату, до своего гурта.

Национализм как ржавчина, она разъест единое государство. То, что получится из великой державы, тоже будет разъедаться местным национализмом. Получившаяся из национального меньшинства титульная нация будет применять сталинские и гитлеровские методы для удержания своего господства в тех пределах, в которых оно создалось великим государством. Диалектика это и никуда от неё не денешься. Вот только куда нам поехать с дедом Сашкой: на север, на юг, на запад или на восток? С этими мыслями я и уснул.

Глава 15

Мне снилось, что мы с дедом Сашкой снова приезжаем на секретный аэродром СС в Берлине. Только что перед нами приезжали какие-то люди, которые охранялись патрулями фельджандармерии, расстреливавших всех, кто там появлялся. В темноте пустого ангара двигаются какие-то тени. Я вижу очертания двух лёгких самолётов, около самолёта люди в гражданской одежде. Вот толстая мясистая физиономия Бормана, скуластое и худощавое лицо Мюллера и какого-то лысого человека рядом с красавицей. Приглядевшись к тени, я узнал в нем фюрера великой немецкой нации без волос и без дурацких усиков. Он смотрелся даже симпатично.

— Фюрер, мы летим вслед за вами, — доложил Мюллер, — генерал Франко все приготовил.

— Хорошо, Генрих, — сказал Гитлер, — мы создадим новую нацию, мультинацию, которая будет править миром, развязывать войны и разрушать государства. Я не успокоюсь, пока не накажу русских.

— Да, господин Браун, — ухмыльнулся Борман, — а как быть с евреями?

— Мы им простим все грехи, Мартин, — Гитлер потрепал Бормана по пухлой щеке, — и пригласим их с миллиардами долларов в свою мультинацию. На их место мы поставим русских, которые ломают планы всех, кто с ними связываются. Я ещё въеду в Москву на белом коне, и мне будут поклоняться десятки тысяч русских молодых людей в чёрной форме и с бритыми лбами. Но это будет чуть позже, когда все успокоится после войны. Генрих, вы уверены в том снадобье русского волшебника? — спросил Гитлер у Мюллера.

— Так точно, мой фюрер, — сказал Мюллер, — я сам проверял его на себе.

— Что же, господа, в путь, — сказал Гитлер-Браун и открыл дверцу пассажирской кабины самолёта.

Самолёты завели двигатели и выехали из ангара. Через какое-то время из фюзеляжа третьего самолёта вылез пилот, который вёз нас с дедом в Испанию. Он что-то исправлял в системе управления и слышал весь разговор высокопоставленных пассажиров, не смея высунуть нос из фюзеляжа, понимая, что от этого зависит его жизнь.

Я встал и с пересохшим горлом пошёл на кухню. Выпив холодной воды, я включил газовую плиту и присел на табурет. Не случайно мне был утверждён маршрут в Испанию, куда собирались фюрер и его самые доверенные люди. Гёринг, Гиммлер, Геббельс себя скомпрометировали сверх меры и они не годились в спутники фюреру, ехавшему для обдумывания причин поражения и последующего реванша. И некого спросить, о чем эти люди говорили перед вылетом из Берлина. Единственный свидетель убит и сгорел в самолёте. А было ли это все так, как мне приснилось или просто пустой сон?

Спецслужбы всего мира без особого успеха ищут Гитлера и видят такие же сны, как и я. Но и от снов отмахиваться тоже нельзя. Кто его знает, может это Бог даёт нам свои подсказки. Но одно уже точно ясно — ехать в Испанию и в Аргентину нам заказано. Нужно заходить с другой стороны.

А тут напомнила о себе и моя родина. Я вроде бы и как бы по её заданию перешёл на сторону фалангистов в Испании и вступил в контакт с немецкой советнической группой как этнический немец, имеющий далеко идущие связи и возможности. Правда, во время войны связь с советским Центром поддерживалась через пень-колоду, но нужную для командования информацию я передавал, освещая и неясные вопросы во внешней политике Рейха. И ничем себя не запятнал. Прошу это учесть.

Полуобгоревшего во французской тюрьме меня видел и мой куратор из НКВД полковник Миронов, но ничего не сказал, даже глазом не мигнул. Мне самому с инициативой лезть тоже не с руки, как-никак, а я нацистский преступник с огромными полномочиями почти от самого фюрера. В деле разведки инициатива всегда наказуема. А если неуемной инициативой обладает дурак, то это вообще беда. То же и в контрразведке. Назначили дурака наркомом внутренних дел, и пошли органы свой народ костомясить, врагов по разнарядкам назначать. А партия сидит себе, ухмыляется, смотрит, чтобы инакомыслящих не пропустили мимо ежовых рукавиц.

Все думали, что после войны репрессий не будет. Как же, в Отечественной войне родину свою отстояли, супостата победили. Так же и крестьяне думали после Отечественной войны 1812 года, что, мол, вольную людям дадут, и не будут продавать как скотину на ярмарке в свободолюбивой и прогрессивной России, отмеченной всякими богами и называющей себя богоизбранной. А не тут-то и было. Освобождение от крепостного права пришло только в 1861 году через пять лет после страшного поражения в Крыму. Так сколько же нужно ждать, чтобы и в нынешней России репрессии прекратились?

Наша, то есть западная пресса сообщала со ссылками на источники в России и в странах Восточной Европы о массовых репрессиях людей по разным признакам. То снова оппортунисты, то безродные космополиты, то врачи-вредители. Такие же репрессии проводились и в отношении населения новых социалистических стран.

— Ты что, не понял, сволочь, что учение Маркса верно, потому что оно всесильно или наоборот, — вещали новые энкаведешники в польской, болгарской или немецкой униформе, дробя челюсти непонятливых сограждан, — мы тебе покажем кузькину мать, морда империалистическая.

Америка для защиты от СССР создала военный блок НАТО из своих оккупационных частей, частей бывших союзников по антигитлеровской коалиции и врагов из гитлеровской коалиции. Все пригодились. СССР на таких же принципах создал организацию Варшавского договора. Запад создал Европейский Союз, Советский Союз — Совет Экономической Взаимопомощи, СЭВ, значит. Танковые армады и самые боеготовые армии ощетинились штыками друг против друга. СССР не поспевал за «мирными» инициативами вчерашних боевых друзей. А друзья, оправившись от того, что Гитлер разогнал всех по норам и заставил молчать в тряпочку, выступали гоголями и кричали, что они и без русских влёгкую справились бы с Гитлером и вообще нужно выветрить русский дух из Европы.

Я смотрел на это все и думал:

— А ведь они правы. Нечего было делать русскому солдату в Европе. Пусть Европа сама себя освобождает. И пусть ходит, распушив перья, празднует свою победу хоть какого мая и хоть какого года. Русский мужик давно знает, что Европу, куда ни целуй — везде одна жопа.

Это я так, по-русски, говорю, хорошо зная Европу, европейцев, их настроения и отношение к России.

Привет от моей родины был в виде молодого человека, который встретился мне по дороге домой в переулке недалеко от дома. Направив на меня «наган», он достал из кармана листок бумаги и начал читать:

— Именем Союза Советских Социалистических республик…

В этот момент я бросился на него. Кто не стрелял из «нагана» или из любого револьвера, то пусть попробует и скажет, прав я или не прав. Из пистолета вообще трудно попасть в чего-то, а тут движущая на тебя цель, причём она не преет буром, а мечется из стороны в сторону. Пока курок ударил по капсюлю, пока воспламенился порох, пока пуля начала вылетать из ствола, я был уже около палача. Не успел он дочитать приговор. Но выстрел прозвучал почти у моего уха, сильно оглушив и ударив по спине пулей, как-то вскользь, касательно. Я схватил за ствол револьвера и начал выворачивать его в сторону навыворот указательного пальца стреляющего. Парень взвыл и выпустил оружие из рук. Рукояткой «нагана» я ударил его по голове, забрал бумагу из рук и ушёл.

Хорошо, что я был в пальто, а то пуля была бы во мне. А так получается, что меня кто-то ломом по спине огрел и пальто разорвал. Английский драп, темно-синий, сносу нет, а придётся выбрасывать.

На бумажке написано, что за сотрудничество с фашизмом и предательство советской родины я приговариваюсь к смертной казни с немедленным приведением приговора в исполнение.

И меня достали. Дед Сашка живёт тихо себе в пригороде, где его никто не знает, а я мотаюсь в Париж как связной и поверенный в его делах. Причём хорошо проверяюсь перед посадкой в таксомотор. Хотя, кто хотел, тот мог и выследить. Деду было предупреждение. Год прошёл с момента покушения на него и тишина. А тут вот я. Надо будет вообще куда-то уезжать. До меня добрался отдел по уничтожению преступников за границей. Эти не отцепятся. Будут преследовать как Троцкого, пока не убьют то ли в постели, то ли в ванне, то ли ещё где-то, чтобы было правдоподобно.

Глава 16

Наконец, мы с дедом Сашкой собрались покружить по белу свету, заметая наши следы от наших друзей и от недругов. Замести следы, это громко сказано. С нашими фотографиями, фамилиями и именами, с нашими банковскими счетами мы все равно будем как на блюдечке, зато в незнакомой стране вряд ли кто-то с налёта будет покушаться на нас.

А тут ещё и Сталин помер. Все население СССР как подданные какой-нибудь восточной деспотии выло и размазывало слезы по лицу, выражая свою печаль, чтобы никто не подумал, что печаль эта была недостаточной и чтобы за это не отправили на плаху или на каторгу. Многие думали про себя, — сдох, наконец, — предчувствуя, что в стране, возможно, начнётся веяние свободы, что колба социализма будет открыта, и они будут предоставлены всему миру, как граждане этого мира, как жители планеты земля.

Новое руководство начало с осуждения культа личности Сталина и начало делать подарки своим социалистическим братьям. В первую очередь, наградило всех своих секретных агентов и помощников в Китае медалями «За победу над Японией». Там на латунной медали Сталин смотрит не влево — на Запад, а вправо — на Восток. Как бы две головы одного человека, как на старом императорском гербе России. И списки награжденных с медалями в коробочках направили Мао Цзэдуну для вручения героям. Мао Цзэдун вручил каждому коробочку и пулю в лоб из «нагана». Китайцы переняли советский опыт и массовые казни своих граждан производили именно из «нагана», как самого надёжного оружия. Уж как китайцы ни обожают «маузеры» в деревянной кобуре, вся охрана партийных деятелей состояла из маузеристов, но «наган» как был, так и остался орудием казни.

Затем новый лидер большевистской партии Хрущёв разогнал и осудил к большим срокам заключения специалистов по ликвидации врагов за границей, как пособников его дружка по Политбюро, «английского шпиона» Берии Лаврентия Павловича. Агент мирового империализма был расстрелян так быстро, что никто и опомниться не успел, потому что следствие, суд и приговор слились в одно целое, как у самого Берии в подвалах.

Следующим шагом нового руководителя была передача Крымской области России в состав Украинской Советской Социалистической Республики в качестве подарка в ознаменование трёхсотлетия Переяславской Рады. Крымчане, которых никто не спрашивал, поплевались, но потом подумали, что раз одно государство, то ничего страшного нет.

Глядя на изменения в России, я все тешил себя надеждами, что могу быть востребованным новой родиной, что скажет она мне:

— Хватит, погулял по заграницам, пора и домой, дел невпроворот…, - но кто-то из людей дальновидных, которые политикам верят на тридцать процентов, а поэтому и не показывают им все, что есть, чтобы вреда государству не принесли, придерживал меня в запасе.

Почему я так думаю? Да потому что периодически выявлял за собой наблюдение. Хотели бы убить, убили бы давно. Дурное дело не хитрое, а так — пасут. Раз пасут, значит и нам с дедом сорваться можно куда-нибудь, чтобы у пастухов жизнь мёдом не казалась.

Мы с доном Алехандро Гривасом не бедствовали. У нас в запасе было порядка пары десятков счетов, которые активировать мог только дед Сашка, а коды мы никому передать не успели. Это раз. Второе. Мой самородок оказался действительным самородком. На него работали десятки людей, выполняя самую мелкую работу, но обеспечивая граждан французской столицы всем тем, что им понадобилось вот сейчас, через пять минут, ну, в крайнем случае, через полчаса. И это доставлялось в указанные сроки. Осечек почти не было, а навар был неплохой. Не роптали работники, молодые ребята и девушки, снующие на велосипедах и мопедах туда и сюда. А пирожковые точки? Прямо на улице при вас заворачивают пирожок и бросают в кипящее масло. Через несколько минут вы получаете горячий пирожок с мясом, с пылу, с жару, хрустящий, золотистого цвета. К пирожку кофе? Будьте так любезны. Бутылочку пива? Без проблем. Рюмку водки? Сразу пейте и уходите. Около пирожковых стояли длинные очереди. И пирожки называли очень кратко «саши».

Не знаю, есть ли они сейчас, но в то время были очень популярны. Главное делегировать полномочия ответственным людям и помогать им, а деньги сами потекут в карманы.

Деда Сашку приходилось и останавливать. Задумал он организовать артель попрошаек. А что? Вполне легальный и прибыльный бизнес. Пришлось его остановить, чтобы он работал с инвестициями на «Ситроёне» и пока не трогал эсэсовские счета.

И третье. Игра на бирже. Вот это был рантье, так рантье. Каждый день пролистывал биржевые ведомости и говорил мне:

— Поверь мне, Дон Николаевич, деньги нужно вкладывать в отрасли, связанные с производством оружия. Самое прибыльное дело. На носу с десяток войн, люди будут вооружаться, перевооружаться, начнётся гонка вооружений. И можно вложить деньги в электронику. Помнишь, мы с тобой видели машинки разные с клавишами, пощёлкал и сказал нам, когда война закончилась и кто победил? Как раз пора пришла такие машины везде внедрять. А остальное, так, текущее.

Мы уехали ночью и сели в поезд на первой же станции от Парижа. На этой же станции нам заранее был куплен билет. Вот будет недоумение, когда наблюдатели не увидят нас днём и не увидят на следующее утро.

Если бы за нами следили французы, то они бы все знали о нас, а вот иностранцу в чужой стране очень трудно следить за кем-то. Это нужно вербовать людей, которые могли бы осуществлять слежку. Заграничная вербовка это очень сложный процесс, который чреват тем, что можно завербовать человека, который будет следить за тобой и докладывать в местную контрразведку о каждом твоём чихе.

Мы ехали на север, в один из морских портов, чтобы сесть на круизный лайнер, отправляющийся в Австралию. Нам уже доводилось совершать морские прогулки, и я был уверен, что мы с дедом Сашкой снова ощутим все прелести морского путешествия.

Часов в одиннадцать мы попросили проводника закрыть наше купе и отправились в ресторан.

— Рекомендую жареные миноги, — сказал нам официант, — сегодня поймали и сегодня же они на вашем столе.

Миноги были действительно свежие и вкусные, а бокал белого вина оттенял их нежный вкус. Дед Сашка ел и причмокивал от удовольствия. Было от чего причмокивать. В меру подсоленные и проперченные с лёгкой поджаристой корочкой миноги были просто великолепны. Жарил специалист, который не потерял ни единой капельки жира из этого продукта.

Сытно улыбаясь и прихлёбывая из чашечки кофе, дед спросил:

— Дон Николаевич, ты вот человек грамотный, происхождения господского, расскажи мне на милость, что же это за фрукт такой миноги?

Рассказать-то можно, отчего же не рассказать, да ведь не каждый тогда будет уважать политиков и колбасу, если узнает, как делается то и другое.

— Если интересно, чего же не рассказать. Миноги — это пиявки с глазами, — сказал я и внимательно посмотрел на деда, не начнёт ли мой рассказ процесс, обратный пищеварительному. Но дед перестал пить кофе, сглотнул слюну и ничего не сказал. Ладно, тогда слушай дальше. — Живут они везде и в России их тоже видимо невидимо. В реках, в морях, в океанах. Вырастают большими от полуметра до метра, но это когда становятся взрослыми, а мальки у них сантиметров по десять-пятнадцать длиной. Их ещё пескоройками называют. Рыбаки ловят их как наживку на крупную рыбу. Ни костей у них нет, ни желудков. Сосут все. Присосутся к какой-нибудь рыбине и сосут её, пока та не сдохнет. Паразиты, одним словом. Любят сосать кету, лосося, палтуса, треску. Знают, где что вкусно. Рот у них круглый, с зубами, вот они присасываются им и зубами держатся, ровно как пиявки. — Дед Сашка слушал молча, но держался стоически. — Миноги тоже вырабатывают такую же жидкость, чтобы у жертвы кровь не свёртывалась. Вот и все. А готовить их легко. Помыл, отрубил голову, посыпал мукой с солью и на сковородку, на шипящее масло и на стол минутки через три или четыре. Сам же видишь, как вкусно получилось. И не понятно, рыба это или мясо.

— Едрит твою лять, — дед произнёс это так громко, что все присутствовавшие в ресторане повернулись в нашу сторону. — Дон Николаевич, — почти шепотом стал говорить Дед Сашка, — ты чего же мне раньше не сказал, что это за фиговина такая, я бы ее вообще есть не стал, а так на старости лет обскоромился полностью.

— Не боись, дед, — сказал я в шутливом тоне, — ещё разок-другой покушаешь и станешь ценителем этого продукта. Все бывает в первый раз.

— Господа русские? — около нашего столика стоял высокий мужчина с бутылкой коньяка в руках и спрашивал нас на русском языке.

Глава 17

— Господа русские, — это уже был не вопрос, а утверждение, — разрешите присесть за ваш столик?

Нам ещё русских собеседников не хватало для нашего инкогнито. Ответить невежливо, можно и на скандал с дракой нарваться, а там полиция и контрразведка.

— Садитесь, — сказал я.

— Я уж лучше присяду, — сказал со смешком гость, — сесть я в всегда успею и вышку получить тоже.

— Никак власовец или полицай беглый, — подумал я, — сейчас будет душу изливать, а потом побежит в полицию докладывать о беседе с подозрительными русскими.

— Вы извините меня, господа, — сказал незнакомец, — я вижу, что вы не из этих, кто служил Гитлеру, поэтому и подошёл с вами поздороваться. Вот, посмотрите на человека, — и он ткнул себе пальцем в грудь, — который сломал своё будущее и самое главное — предал свою родину. Променял её на смазливую бабу…

Он налил в свою рюмку коньяк, жестом предложил нам, но, не получив ответа, залпом выпил.

— Я - гвардейский майор, Герой Советского Союза, служил в Берлине в военной администрации, — с какой-то злобой говорил гость, — влюбился в англичанку и она в меня. Любовь до гроба. Я бросил все и ушёл в английскую зону оккупации. И тут оказалось, что она любила меня тогда, когда я был советским майором, а бывшего майора она и знать не хочет. Если бы я продолжал служить у себя, информируя её «родственников» кое о чем, то она бы продолжала любить меня, сука.

Заметив отсутствие у нас интереса к тому, что он говорит, наш собеседник достал из внутреннего кармана пиджака какое-то удостоверение и сунул мне его в руки. Удостоверение Героя Советского Союза. Практически это малая грамота Верховного Совета СССР с подписями Председателя президиума ВС Шверника и Секретаря президиума А. Горкина, скреплённые печатью. Товарищ такой-то, за ваш героический подвиг, проявленный там-то и там президиум ВС указом от такого-то числа присвоил Вам звание Героя Советского Союза. Все честь по чести и фотография владельца на следующей страннице с правами героя. И права заверены печатью и подписью товарища Горкина. Надо же, и Герой Советского Союза сбежал. Смотрел я на это удостоверение и вспомнилось мне бурчание какого-то персонажа из дореволюционной пьесы: «Герой герой, а у героя геморрой». Геройское звание ума не добавляет.

— И кто я такой сейчас? — наш собеседник наклонился ко мне и шёпотом сказал, — я сейчас обыкновенный вербовщик. Своих ребят вербую и подставляю английской разведке. Ты что думаешь, я какой-то изгой? Да я сегодня Володьку, дружка моего, орденоносца с резидентом свёл. Володька из разведки, языков брал, а живёт как нищий, а они ему денег дадут и жить он будет припеваючи, если по умному, а не как я. Мне вот за дружка моего пятьсот фунтов отвалили, вот я и гуляю. А, чего с вами разговаривать? Сидите как чурки дров, глазами лупаете и меня презираете. Да я сам себя презираю. Пошли вы все на ***, чистоплюи…

Мужчина встал и ушёл. Через несколько минут к нам подошёл улыбающийся толстячок и спросил, о чем мы разговаривали. Я не стал выяснять, кто это, но сказал на настоящем французском языке, что это, похоже, русский, а что он нам говорил на своём языке, это сам Бог ведает. Ещё раз внимательно посмотрев на нас, мужчина ушёл в том же направлении, что и наш собеседник. Слава Богу, что они ушли в противоположную от нас вторую половину состава.

Встреча этого майора со своим сослуживцем была весьма продуктивной, раз за неё отвалили пятьсот фунтов. Это не тридцать сребреников. Похоже, что ещё одним английским агентом на службе в Её Величества стало больше. И советские ордена не являются иммунитетом от вербовочных предложений. Вот где нужны представители советской разведки, а они все больше заняты своими внутренними спорами, работать или не работать против капиталистических стран-участников антигитлеровской коалиции. Работать! Эти страны ни на секунду не прекращали работы против СССР, а лидеры Советского Союза начали проваливать самых важных агентов во всех странах мира. А что с них возьмёшь? Дальше своего живота и не видят, в вопросах безопасности экономят на спичках, работников окружают комиссарами и загружают конспектированием первоисточников классиков марксизма-ленинизма для политзанятий. Ладно, будем живы, доберёмся до Австралии, а там попробуем передать привет полковнику Миронову, если он ещё жив.

На следующее утро мы уже прибыли в порт назначения и неспешно поднимались по высокой лестнице-трапу на круизный лайнер. Как видите, я избегаю называть наименования судов, обозначать города, чтобы по этим ниточкам любознательный исследователь не смог проследить всю цепочку моих людей, которые помогали мне передвигаться по всему миру.

Войдя в каюту, дед Сашка прыгнул на широкую кровать и сказал:

— Да, умеют жить люди. Чтобы выкачать деньги, нужно деньги вложить в насос. Деньги идут к деньгам. Кто копейку не бережёт, тот копейки будет считать на паперти.

— Ну, вы дон Алехандро, прямо Мао Цзедун какой-то или Сталин, за которым все повторяют азбучные истины, — сказал я. — Капиталист это давно все знает, а вот люди социализма к этому относятся с презрением, считая, что чистота отношений зависит от духа, а не от денег.

— А как же с Марксом, что бытие определяет сознание? — не сдавался дед. — Вот их сознание и определило их бытие.

— Ты вообще все свалил в одну кучу и приписал это Марксу, — улыбнулся я, — а ведь Маркс дословно сказал так: «Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание». Общественное бытие! Бедняки во всем мире имеют одно и то же сознание, и богатые люди — тоже, но бедняки богатых стран с презрением относятся к беднякам из бедных стран, точно так же как и богачи из богатых стран с презрением относятся к богачам из бедных стран.

— Ну, ты Дон Николаевич, накрутил так, что я даже запутался, кто и чего там определяет, — сказал дед Сашка, — ты лучше позвони куда-нибудь, спроси, когда кормёжку раздавать будут.

— Сеньор, — сказал я укоризненно, — вы не должны забывать о том, что вы не есть бедняк из бедной страны, а являетесь представителем крупного бизнеса из индустриально развитой страны и на ужин пойдёте в смокинге, а до ужина ещё не близко, потому что корабль наш ещё не отплыл от берега.

Глава 18

О нашем с дедом Сашкой морском путешествии нужно писать отдельную книгу, да только кому она будет интересна? Поэтому я ограничусь лишь несколькими штрихами нашего путешествия вокруг африканского континента.

До Австралии мы плыли почти месяц. Моряки говорят, не плыли, а шли. Вот пусть они и ходят, а мы плыли и приплыли в Порт-Джексон города Сиднея зимой, в июле. Во всем мире это было лето, а в Австралии зима и было даже прохладно, градусов восемнадцать по Цельсию.

За месяц мы привыкли к шумному обществу лайнера. У деда Сашки было три сногсшибательных романа. Как у него сил хватает на это? Я трижды видел, что старик прямо на глазах расцветал как цветок. Как подсолнух, крепкий и красивый и его солнечная шляпа привлекает к себе всех пролетающих мимо бабочек. Прощальная ночь, проводы в порту, суточная грусть и вновь искрятся глаза сеньора Алехандро Гриваса.

Пока дед Сашка кобелировал, я пристрастился к бильярду. В молодые годы я держивал в руках кий и даже брал уроки у мэтров Петербурга и Москвы, но все равно оставался дилетантом в этом деле, твёрдо усвоив, что это игра джентльменов.

Те, кто приходят в бильярдный зал «срубить» десятку долларов, очень неинтересные партнёры. Общение — вот что главное в бильярде, а затем уже мастерство игры. Как девиз китайских шашек: «Di yi — you yi, di er — zhan dou» (Сначала — дружба, второе — борьба). Светские разговоры и неспешная игра, прерываемая рюмочкой коньяка или виски, делали вечер приятным и информативным для человека, который должен быть в курсе всего, что происходит на свете. А полезные знакомства иногда могут быть действительно полезными.

На корабле была и своя газета, выпускаемая местной типографией, которая с одновременным печатанием меню, визитных карточек, программ концертов и увеселительных прогулок на берегу печатала информационный листок о новостях судна и о новостях, происходящих на суше и принимаемых дежурным радистом. Я из интереса полистал подшивку информационных листков за 1955 год и удивился тому, насколько серьёзно капитан относился к информированию своих пассажиров в период, когда после войны перекраивались границы, а в результате национально-освободительной борьбы создавались новые государства, а колонизаторам приходилось возвращаться в метрополии. Я не скажу, что у меня феноменальная память, но основные события этого я перечислю, из того что помню.

Губернатор Кении объявил амнистию для повстанцев из Мау-мау, которые добровольно сдадутся властям.

Президент США Эйэенхауэр получает у конгресса полномочия для защиты Формозы (Тайваня) от Китайской Народной Республики.

Президиум Верховного Совета СССР издал указ «О прекращении состояния войны между Советским Союзом и Германией».

Турция и Ирак подписывают Договор о союзе (Багдадский пакт), предусматривающий взаимную поддержку в борьбе против коммунистических организаций.

В СССР Лазарь Каганович отстранён от руководства планированием промышленности.

СССР присоединился к Гаагским конвенциям.

Чистка в Коммунистической партии Китая.

В Великобритании премьер-министр Уинстон Черчилль уходит в отставку по возрасту и состоянию здоровья.

В ответ на ратификацию парижского Соглашения о Западном союзе СССР аннулирует договоры с Великобританией и Францией.

Западная Германия принята в НАТО.

Подписан Варшавский договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между СССР, Албанией, Болгарией, Чехословакией, Восточной Германией, Венгрией, Польшей и Румынией.

СССР, США, Великобритания и Франция подписали в Вене Договор о восстановлении независимости Австрии.

США и Великобритания подписали Соглашение об обмене информацией в области атомных технологий.

Бывшие союзники начали превращаться во врагов, как это было до Второй мировой войны и как ни в чем ни бывало начали строить козни друг против друга, демонстративно бряцая оружием.

Началась война разведок, которые были прямыми проводниками политики правительств и могли вести настоящие боевые действия, не афишируя их и принимая невинный вид в случае, когда её уши начинают торчать из кустов. Естественно, не дремала и контрразведка, подгребавшая под себя свою и иностранные разведки.

Сидней был небольшой городок с населением около четырёх миллионов человек и огромным количеством моряков, следующих из одного океана в другой, скопищем агентов разведок и контрразведок всех стран мира, для которых работало коренное население Сиднея.

Я имею в виду население европейского происхождения, которое обслуживало всю эту массу иностранцев. Местные аборигены сидели в отведённых им местах, пили огненную воду, жили как кролики и охотились на кроликов, которых кто-то по дурости своей завёз в Австралию.

Если бы не иностранцы, то в Сиднее в восемнадцать часов по местному времени отключалась бы вся неоновая реклама, улицы пустели и только синие огоньки становящихся массовыми телевизоров указывали на то, что это живой город и что в нем живут люди.

Мы с дедом Сашкой не были большими любителями приключений и не относились к той породе людей, которые в каждом месте ищут приключения на свою задницу. Мы — респектабельные граждане, приехавшие осмотреть окрестности и составить своё впечатление о посещённой нами стране.

Сначала мы привыкали к языку. Официальный язык Австралии — английский, но свой, называемый австралийский английский, примерно как смесь польского, татарского и русского языков называется украинским. И шик тем больше, чем непонятнее язык по сравнению с коренным языком. Большинство населения это потомки иммигрантов из Великобритании и Ирландии. После открытия в Австралии золота сюда из Англии и из других стран прибыла масса иммигрантов. Крупнейшими группами населения являются британцы и ирландцы, новозеландцы, итальянцы, греки, нидерландцы, немцы, югославы, вьетнамцы и китайцы.

От Англии в Австралии остались левостороннее движение и страсть к игре крикет. Когда мы были там, то вовсю шла дискуссия о том, чтобы перейти на метрическую систему мер, как во всем мире и заменить английский гимн «Боже, храни королеву» на австралийский — «Вперёд, прекрасная Австралия».

При въезде в Австралию нам пришлось выбросить все продукты, которые мы купили в корабельном буфете, а продавцы даже не удосужились предупредить нас о запрете ввоза в Австралию любых продуктов питания, выбросить деревянные изделия и тщательно вымыть подошвы обуви, потому что даже почву на подошвах запрещено ввозить в это государство.

Столица — специально построенный город Канберра, расположенный примерно посередине между двумя крупными городами Сиднеем и Мельбурном, так как эти два города так и не могли решить, кто из них должен быть столицей.

Нас поразило местное политическое устройство. В каждом штате существуют свои права на вождение автомобилей и есть некоторые различия в правилах движения. Ряд штатов имеют свои государственные праздники, но общее число праздников одинаково во всех штатах во избежание проблем с трудовым законодательством. Каждый штат по-разному переходит на летнее и зимнее время. И неявка граждан Австралии на выборы по неуважительной причине наказывается штрафом. И эти порядки строго соблюдаются.

В Австралии все едят с веджимайтом. Это такая темно-коричневая тянущаяся солено-горьковатая паста со вкусом дрожжей. Её используют при приготовлении бутербродов вместо масла. Даже булочки выпекают с веджимайтом. Куда ни повернись, везде веджимайт.

Съездили, посмотрели на верблюжьи бега. Зрелище, скажу вам, захватывающее. Представьте себе с десяток одногорбых верблюдов, на которых сидят жокеи в разноцветной одежде. Судья даёт «старт», а верблюды, что хотят, то и делают. Кто-то бежит вперёд, кто-то поворачивает назад или в сторону пощипать травки и поваляться. Жокеи всеми силами пытаются вернуть своих питомцев на трассу. Зрителями делаются большие ставки, но совершенно невозможно предугадать, что взбредёт в голову тому или иному верблюду. Но зрелище захватывает.

К открытию Австралии приложил руку командир 32-х пушечного корабля «Резолюшн» лейтенант Джеймс Кук. Существует поверье, что его съели аборигены в Австралии. Это все сплетни. Он погиб на Гаваях в результате непонимания с местным населением, которое его сначала почитало как Бога, а потом под воздействием контрпропаганды жрецов стало относиться враждебно. Если бы сопровождавшие Кука матросы не бросились бежать к лодке, то все могло окончиться мирно. А так, гавайцы стали преследовать убегающих. Первым брошенным копьём они ранили Кука в голову, а второе копье поразило насмерть отважного моряка и путешественника.

Глава 19

Наши документы были на три ряда изучены представителями австралийской полиции, а агентура из числа гостиничных служащих троекратно перерыла все наши вещи. Все в порядке. Документы подлинные, а в вещах ничего не может быть предосудительного, кроме «лекарств» деда Сашки, на которые мы сделали латинские надписи типа препаратов для сердечнососудистой системы. Средства на проживание у нас есть. Кокаин не нюхаем, опиум не курим, пьянством не занимаемся, живём в своё удовольствие, ну, и живите на здоровье, время на вас ещё тратить.

Так прошло три месяца. Пора было перебираться в другое место для решения той задачи, которая была мною задумана. Мы переехали в Канберру и стали вести неспешный образ жизни, посещая заезжие мюзиклы, цирковые представления и музеи о жизни аборигенов, которых осталось не так уж и много и они стали как бы национальным достоянием. Ещё бы, из тех, кто жил на острове Тасмания, не осталось ни одного человека. В этом отношении австралийцы-британцы ничем не отличались от американцев, колонизировавших земли Северной Америки.

Главным достоинством Канберры было то, что там располагались посольства всех стран, с которыми у Австралии есть дипломатические отношения. В том числе и СССР. Мне нужно было передать сообщение туда и вызвать на встречу полковника Миронова. Пусть приедет, посмотрит мне в глаза и скажет, с чего бы это на меня была объявлена охота? Кто подписал мне приговор? Кто вообще знал, где я нахожусь, если только он последним видел меня обгоревшим во Франции?

Просто так в посольство заявляться нельзя. Это все равно, что выйти на улицу и крикнуть:

— Люди, я советский шпион Дон Казанов!

Или написать письмо с таким же текстом.

После осмотра посольского квартала и системы охраны посольств, я понял, сколь трудна задача установления контакта с кем-то из советских дипломатов. И ещё не каждый дипломат пойдёт на контакт. Могут задержать и передать местной полиции, мол, белогвардеец хотел совершить провокацию. Но как-то нужно было сделать так, чтобы моё письмо обязательно попало в руки тех, кто понимает в делах разведки. А понимающий человек может оценить только то, что именно указывает на работу спецслужб. Так что, нужно сделать так, чтобы не подставить себя — раз, показать важность — два и сообщить информацию — три.

Положительным является то, что вокруг посольства металлическая ограда, сквозь которую легко бросить сообщение. Записка должна быть в прозрачной коробочке и её найдут в первый же день, когда будут обходить с собакой периметр ограды. В магазине я купил запонки в прозрачной целлулоидной упаковке и подготовил записку с текстом следующего содержания:

Марии. Жду в течение месяца в ресторане «N» c 12.00 до 13.00. Фред.

Позывные меня и Центра ещё с военного времени. Должны разобраться, кто и что.

Написав записку печатными буквами, левой рукой и не касаясь рукой бумаги, я уложил её в коробочку из-под запонок, заклеив клеем места соединения двух половинок коробочки. Прогуливаясь по посольскому кварталу, я остановился у советского посольства как бы для прикуривания сигареты от спички, которую зажёг дед Сашка, а сам в это время бросил коробочку сквозь прутья изгороди.

В ресторан «N» я не собирался идти. Просто мы с Алехандро Гривасом ежедневно с полудня и до часа пополудни завтракали в одном из кафе напротив указанного ресторана. Я прекрасно понимал, что у меня предстоит долгий период ожидания ответа. Пока записку найдут, пока её оценят, пока доложат, куда надо, пока найдут того, кому написана эта записка, да и найдут ли его вообще, пройдёт немало времени.

Я даже стал думать, а не погорячился ли я, дав им такой маленький срок? Времена были старые, интернетов и электронных почт не было, туда и сюда сновали фельдфебели в роли курьеров с сумками с дипломатической почтой, да ещё для передачи срочных сообщений в каждом посольстве были свои радиостанции, о чем свидетельствовали своеобразные антенные устройства над каждым зданием.

На третий день после переброса коробочки около ресторана «N» появился сотрудник советского посольства. В первый день он изучал обстановку в районе ресторана, зайдя выпить чашечку кофе в то кафе, где сидели мы с дедом Сашкой. В последующие дни сотрудник стал обедать в том ресторане.

Как я узнал, что это сотрудник советского посольства? Да очень просто. По формуле «совьетико туристо, облико морале». По этой формуле советского человека можно выявить даже на средиземноморском пляже по его темно-синим или черным сатиновым семейным трусам.

Советский человек, одетый как нормальный человек мира, своими воспринимался как предатель, а не своими — как шпион, старающийся замаскировать свою деятельность на западе. Поэтому большинство советских дипломатов были похожи на партийных работников районного или областного звена: темно-синий или темно-серый двубортный костюм, широкие брюки с заломами, тупоносые ботинки, чёрный или красный в синюю полоску галстук, фетровая шляпа. Люди бы и рады одеться по-другому, но только через несколько дней после этого партийная комиссия посольства будет рассматривать дело о моральном разложении молодого коммуниста или коммуниста со стажем и отправке его досрочно на родину.

Через несколько дней посольского работника сменил другой работник, за ним третий, затем четвёртый. Похоже, что мы с дедом Сашкой визуально выявили весь наличный состав посольской резидентуры, но мы этого не хотели. Не исключено, что сотрудники фотографировали всех находящихся в ресторане посетителей, а потом внимательно рассматривали получившиеся фотографии, выявляя тех, кто был инициатором передачи записки в посольство.

Миронов появился на двадцать седьмой день. Мы с ним ровесники и нам было за пятьдесят, но я увидел высокого и худого старика с белыми волосами, опирающегося на палку. Таким человека делает только каторга.

Я много слышал о сталинских лагерях и у этих лагерей может быть только одно название — каторга. Людей отправляли туда на уничтожение. Выживет — новый срок дадим, подохнет — слаб оказался, никто ему смертный приговор не выписывал по причине редкого гуманизма.

Миронов прошёл в ресторан и находился там ровно столько, сколько было указано в моей записке. Его обеспечивала вся посольская рать. Два человека сидели недалеко от нас в кафе, два человека крутились у ресторана и, вероятно, в ресторане уже сидели несколько человек. Было бы глупо проводить встречу с Мироновым как на смотринах. Не исключено, что искали и меня. Моя внешность была сильно изменена. Вряд ли кто-то узнал бы в представительном господине с бородкой прежнего штандартенфюрера СС фон Казена или мсье Казанова из предместий Парижа.

В этот же день я снова купил себе запонки и в коробочке отправил новую записку:

Мария должна быть одна. Фред.

На следующий день Миронов был один, но я из предосторожности на встречу не вышел. Зато на следующий день, в последний день означенного мною срока, я встретил Миронова у входа в ресторан. Я шёл ему на встречу и наблюдал за всеми, кто двигался за ним. Советских граждан не было.

Я вошёл в ресторан вслед за ним и в гардеробе, куда я сдавал свою шляпу, я окликнул Миронова:

— Ну, здравствуй, что ли.

Миронов повернулся ко мне, протянул руку для рукопожатия и сразу же обнял меня. Я заметил на его глазах слезы.

Мы сели за столик в углу. Я сел лицом к входу и сделал заказ. В зале было немноголюдно, проигрыватель играл медленное танго, и все располагало к спокойному и задушевному разговору.

— А я думаю, чего меня из лагеря вытащили, не дожидаясь официальной амнистии или освобождения после суда над Берией и сменой в руководстве МГБ? — сказал Миронов.

— А ты уверен, что тебе не добавили срок за работу в ведомстве Берии? — задал я встречный вопрос.

— Кто его знает? — задумчиво ответил Миронов. — В нашей стране никто и ничего не знает. Балом правит серость с партийными билетами, таланты зарывают в землю в прямом смысле слова, потому что талантливые люди заставляют других людей работать, вкалывать, а не проще ли спокойно сидеть за канцелярским столом и получать хорошую зарплату. Стахановцев награждают орденами и призывают равняться на них, из-за ударников нормальным рабочим снижают расценки и увеличивают плановые задания. Потогонная система мистера Форда хотя бы позволяла рабочим вести вполне сносное существование.

— Ты не задавал себе вопрос о том, — спросил я, — а не злоба ли говорит в тебе, когда ты так оцениваешь достижения своей родины?

— Злобы давно уже нет, — усмехнулся Миронов, — это просто горькое разочарование. Погоди, эти времена наши потомки назовут золотым веком, когда колбаса стоила два двадцать за килограмм и водка по два восемьдесят семь за пол-литра. А ведь мы могли построить такую жизнь в России, что все страны приезжали бы к нам заимствовать опыт. Огромные богатства в стране — и все коту под хвост. Всюду лозунг: «Давай!» Чего давай? Кому давай? Страна полуграмотная. На шестидесяти процентах территории нет электричества. Что такое газ, знают только в крупных городах. Ты же жил и живёшь за границей и для тебя газ это что-то вроде коробка спичек на кухне. Многие районы не радиофицированы. Телевидение — как будущее русского человека, когда весь мир смотрит дома телепередачи. Организуем клубы кинопутешественников, вместо того, чтобы позволить гражданам посмотреть мир. Автомобиль и мотоцикл — средство роскоши, а не простое средство передвижения. Все деньги бросаются на оборону. От кого? От Америки. Но у нас достаточно сил, чтобы противостоять любому агрессору и вряд ли кто покусится на российские земли. Будут себе сидеть на границах и клацать зубами. Наливай, а то действительно начнётся истерика. Не у меня одного так бывает, когда вырвешься туда, где тебя не посадят за неосторожно сказанное слово.

Глава 20

Мы выпили.

— Почему в конце войны была прекращена связь со мной, — спросил я.

— Тебе все время не было доверия, — сказал Миронов, — считалось, что ты подстава гестапо для передачи стратегической дезинформации. Поэтому и меня перепроверяли на предмет, не завербован ли я тобой. Твоя информация была важной и все время подтверждалась, что вызывало ещё большие подозрения. Затем было решено прекратить с тобой связь.

В конце войны появилась идея захватить в плен Гитлера. В качестве исполнителя была предложена твоя кандидатура. Абсурд, но люди с генеральскими погонами на плечах совершенно серьёзно обсуждали этот проект. Мне было приказано организовать это дело, но тебя уже не было на месте.

Меня перевели в комиссию по репатриации, практически убрав с разведывательной работы. В Париже я узнал, что был задержан доверенный человек самого Гитлера, пытавшийся сбежать на легкомоторном самолёте. Я тебя сразу узнал, но ничего не сказал, потому что подписал бы тебе смертный приговор.

Твой побег был вменен тебе в вину. Да и я представляю, ты многое мне не говорил, потому что последующие действия наших руководителей бросили бы тень подозрений на тебя.

С агентом из гестапо работал не я. Этих ребят видел в лагере, вину за провал свалили на них. А меня посадили за тебя, потому что я сказал, что мы многое упустили, не использовав твои возможности в центре госбезопасности Германии.

— Ага, — говорят, — а ты сам, случаем, не агент гестапо?

Слово за слово, партбилет на стол и под замок. Затем трибунал, приговор, пересылка, лагерь, лесоповал, а там тех, кого из концлагерей освободили, тьма тьмущая, а порядки все равно гитлеровские.

Дали червонец без права переписки, но почему-то сразу не расстреляли. А потом через восемь лет Сталин умер. Сроку мне оставалось два года, думал, выпустят, ан нет. И вот на исходе моей десятки меня вдруг забирают, везут в Москву, одевают и срочно на самолёт. Чуть не неделю добирался до Австралии. Так и не знаю, освободили меня совсем или обратно в лагерь, когда все закончится.

Позавчера долго обсуждали, отпускать меня одного на встречу или не отпускать. И они правы. Честно говоря, я бы уехал куда-нибудь в Испанию или в Аргентину. Жил бы там себе спокойно, доживая свой век. Если капнешь кому о том, что у меня такие мысли, то я свой век буду доживать в лагере.

— Не волнуйся, — успокоил я его, — стукачом не был и на товарищей не доносил. Чего я тебя вызвал на встречу? Было у меня ощущение, что ты снова сидишь в лагере, хотел тебя вытащить оттуда. Если хочешь, то мы с тобой сейчас выйдем через чёрный ход и нас больше никто и никогда не увидит?

— Ты что? — вскинулся Миронов. — Я предателем никогда не буду, пусть даже меня расстреляют в лагере. Я советский человек и им останусь.

— Я даже не сомневался в том, каким будет твой ответ, хотя ты что-то говорил про Испанию и Аргентину, — улыбнулся я. — Просто хотел сказать, что ты всегда можешь найти у меня поддержку и помощь. А дело вот в чем. Есть у меня данные, что английской разведкой завербован высокопоставленный офицер советской военной разведки по имени Владимир. Он был в командировке во Франции. В качестве вербовщика выступал бывший майор N, Герой Советского Союза. Я сам видел его удостоверение Героя. Это первое. Второе. Есть косвенные данные о том, что Гитлер вместе с Борманом и Мюллером на легкомоторных самолётах вылетели в Испанию. У Гитлера фамилия Браун. Вместе с ним его жена Ева.

— Серьёзная информация, — задумчиво сказал Миронов, наливая в рюмки хорошее виски. — только вот поверят ли этой информации мои бывшие начальники?

Миронов приподнял хрустальную рюмку и стал рассматривать на свет блики коричневой жидкости на гранях вырезанного узора. Покрутив рюмку, Миронов сказал:

— По правилам, нужно чтобы эта информация была в письменном виде, сам понимаешь, для движения дела нужен отправной документ, на который можно наложить резолюцию. Справка по изустному изложению будет подвергнута сомнению. Ты готов написать такое сообщение?

Ну, что же, опер в Миронове проснулся. Это уже положительно.

— А кто я такой, чтобы писать сообщения? — вопросом на вопрос ответил я. — Я не ваш агент и я не ваш сотрудник, я просто гражданин мира и сижу с тобой, потому что раньше мы были знакомы. Ты можешь сказать, кто я такой?

— Я и сам не знаю, кто я такой, — улыбнулся Миронов. — Твой вопрос вполне резонный. Задам и я свой как бы от тебя — кто я и кого представляю? Пока не знаю. На сегодня, пожалуй, и все. Давай воздадим должное заказанному, стол не русский, но все, за что уплачено, должно быть съедено, — с этими словами Миронов выпил и стал резать зажаренный по-английски бифштекс. — Очередную встречу назначим здесь же на следующий день после появления на ограде посольства красной ленточки.

Вопросы, которые задал Миронов своему руководству, оказались настолько щекотливыми, как говорят в определённых кругах — писклявыми, что на их решение потребовалось целых две недели. Это по нынешним временам две недели это большой срок. Тогда в начале пятидесятых годов время не скакало как загнанная лошадь, а шло размеренно.

Я занимался подготовкой материалов для научного трактата о том, как наши предки осваивали континенты, и как население разбредалось по всему миру. Как, например, в Австралии появились люди. Про австралопитека мы слышали, а как предки австралопитеков оказались в Австралии? Вот, что самое главное.

Дед Сашка установил контакты с деловым сообществом и пропадал на деловых встречах, раутах, ездил по фазендам и предприятиям, подписал несколько соглашений о намерениях по взаимному сотрудничеству. Вроде бы эти соглашения просто бумажки, которые ни к чему не обязывают и через полгода, если ничего не сделано, то они теряют силу. Но, для финансовых операций это очень нужный документ, который оправдывает денежные перечисления из одной компании в другую для исполнения записанных мероприятий. Везде, куда бы он ни попадал, дед Сашка собирал травы и делал какие-то свои настойки.

— Слышь, Николаич, — сказал как-то дед, — травы-то здесь чистые какие. Государство следит за тем, чтобы иностранцы не привезли какую-нибудь гадость. Я вот тут сон-траву здешнюю нашёл. И настоечка уже готова. Давай, по капельке попробуем, а?

День был воскресный. Мероприятий никаких не запланировано. Посольские на дежурстве у нашей гостиницы. Как говорится, все схвачено. Была, не была, давно мы с ним нигде не были.

— Наливай, дед, — сказал я и махнул рукой.

Глава 21

Мы очнулись сидящими в удобных креслах в огромном холле. Одеты старомодно, но не так уж и архаично. Нам приходилось бывать в будущем времени, и мы имели некоторое представление о тенденциях моды.

Мы вышли на улицу и не узнали тот город, в котором были ещё буквально час назад. Широкие улицы, множество автомобилей, дома из стекла и бетона, всюду спешащие куда-то люди, которым нет дела до каких-то двух незнакомцев в старомодной одежде. Все изменилось.

— Простите, сэр, — обратился я к мужчине лет сорока, — не подскажете, где находится ресторан «N»?

— Ресторан «N», — перепросил мужчина, немного задумавшись, — мне кажется, что он давно сделал Гарольда Холта.

— Что значит — сделал Гарольда Холта? — удивились мы.

— Господа не австралийцы? — в свою очередь удивился мужчина. — А мне показалось, что у вас австралийский выговор. Гарольд Холт это был наш премьер-министр. Году в 1967 он купался в заливе у Мельбурна и исчез. То ли его унесло течением, то ли на него напала голодная акула, то ли его увезли куда-то на советской или китайской подводной лодке, но премьер-министр исчез. И поиски его не увенчались успехом. Поэтому мы и говорим о том, что исчезло, что оно или он сделали Гарольда Холта.

— Спасибо, сэр, — сказал я, — а какой сейчас год?

— 2005-й, господа, — сказал мужчина и, откланявшись, заспешил по своим делам. А, может быть, он уже нашёл полисмена и рассказывает ему о встрече с двумя старомодно одетыми незнакомцами, которые ничего не знают. Не знают даже, какой сейчас год.

— Ты сколько капель капнул, алхимик? — повернулся я к деду Сашке.

— Так что по две капельки каждому, — стал оправдываться дед, — у меня глаз-ватерпас, иначе бы мы не очутились вместе в одном времени. Это трава такая сильная здесь в Австралии, чистая, не то, что у нас в Европе.

— Чистая, — продолжал я бурчать, — пошли интернет-кафе искать, буду тебя с техникой знакомить.

— Чё это за кафе, — стал допытываться дед, — небось японское с какими-нибудь каракатицами, которые ешь, а они на тебя глазами лупают и пищат.

Интернет-кафе мы нашли быстро. Там была в основном молодёжь, но для нас нашёлся свободный компьютер и мы сели к диковинной машине, с которой мне пришлось встречаться во время одного из путешествий в будущее в Аргентине. Не скажу, что я уж очень уверенно работал на этой машине, но принцип работы усвоил. Сначала нужно в поисковой системе набрать то, что мне нужно.

— Смотри ты, сколько телевизоров, — восхищённо сказал дед, — каждому по экрану и каждый смотрит, чего ему по нраву. Богато живут.

— Давай, дед, говори, что бы ты хотел узнать, — сказал я деду Сашке.

— Так, — потёр себе лоб Алехандро Гривас, — а вот скажи мне, когда на следующий год будет Пасха. Слабо это твоей машине?

Я сделал запрос. Появились ссылки. Я нажал на одну и на экране появился текст.

Пасха (греч. πάσχα, лат. Pascha, от еврейского ивр. פסח‎ [Pesaḥ] — «прохождение мимо»), также — Воскресе́ние Христо́во (греч. Ἡ Ανάστασις τοῦ Ἰησοῦ Χριστοῦ) — древнейший христианский праздник; главный праздник богослужебного года. Установлен в честь воскресения Иисуса Христа. В настоящее время его дата в каждый конкретный год исчисляется по лунно-солнечному календарю, что делает Пасху переходящим праздником.

— Вот, — показал я, — в 2008 году 27 апреля, в 2009 году 19 апреля, а в 2010 году — 4 апреля, причём католическая и православные Пасхи совпадают.

— А где 2006-й год, — не унимался дед.

— Посиди, сейчас найду, — успокоил я его. — Вот, смотри, 23 апреля.

— Надо же, — удивился дед, — а про меня там есть?

— А тебе очень надо, — спросил я его, — тебе уже напророчили, что смерть свою ты примешь от блондинки, как князь Олег от коня своего, поэтому шарахайся от блондинок. А давай-ка мы посмотрим, какой в СССР сейчас строй. Смотри, набираем СССР и что у нас получается?

Союз Советских Социалистических Республик — государство, существовавшее в 1922–1991 годах в Европе и Азии. Во второй половине 80-х — начале 90-х годов XX века произошли процессы, приведшие к прекращению существования СССР 26 декабря 1991 года и образованию на его месте независимых государств (в настоящее время — 19-и, 15 из которых являются членами ООН, 2 — частично признаны странами-членами ООН, и 2 — не признаны ни одной из стран-членов ООН). В результате распада СССР территория России (страны-преемника СССР в части внешних активов и пассивов, и в ООН) уменьшилась по сравнению с территорией СССР на 24 % (с 22,4 до 17 млн. км), а население уменьшилось на 49 % (с 290 до 148 млн. чел). Распались единые вооружённые силы, обострились конфликты и расизм.

— Едрит твою лять, — вырвалось у деда Сашки, — какую страну прос…али!

В кафе стало тихо и все взоры обратились на нас. Я извиняющееся улыбнулся и приложил руку к груди, мол, простите нас, подлецов, больше так не будем.

— Ты что, потише не можешь, — прошипел я деду, — ты со своими словечками нас когда-нибудь под монастырь подведёшь. Ты смотри, сколько вражин в СССР осталось. Стоило Сталину помереть, как государство стали растаскивать.

— Да уж, — шёпотом сказал дед Сашка, — вот и подумаешь, что без Иванов Грозных великие государства к упадку и приходят. Пойдём-ка отсюда, а то прочитаем ещё что-нибудь и жить дальше расхочется.

Дед встал и пошёл к выходу. Пришлось последовать за ним.

— Ты чего? — спросил я его.

— Да как чего? — зло сказал он. — Сейчас придут буржуи, заберут все заводы и фабрики, скажут, что все советское уничтожим. Останутся люди без работы и без средств к существованию. Потом буржуи поуезжают в свои заграницы, а детям моим эту кашу придётся расхлёбывать. Это разруха будет почище, чем в гражданскую войну и в нынешнюю войну вместе взятые.

Я его понимал. У меня были такие же мысли. Ханы, ламы, герцоги, бароны, князья и князьки из простонародья, которые рядились под простых совслужащих, спали и мечтали о том, чтобы растащить Россию по кускам в разные стороны, сидеть там, в сторонке, урчать от удовольствия и рычать на русских, которые старались обеспечить братство всех народов.

— Пошли, дед, домой, — сказал я и протянул руку, чтобы ущипнуть его. То же самое сделал и дед Сашка.

Глава 22

Мы очнулись у себя в номере и смотрели друг на друга, не осмеливаясь спросить, точно ли наш СССР распался на части. Чего там думать? Мы же интернетом пользовались, а он не соврёт. Если что-то и соврёт, так сразу тысячи людей закричать во весь голос:

— Люди, это вранье!

На самом деле все так. Как говорят, на чужой роток не накинешь платок. Возможно, и накинут, да только платков на всех не хватит, кто-то выскользнет из-под лапы всемогущего цензора и будет настаивать на своём:

— А все-таки она вертится!

Испокон веков сущность человеческая была сторонником правды, какой бы она ни была. Да вот только правду можно обрядить в любые одежды, и она будет кричать так, как кричат люди в этой же одежде. То есть, у каждого своя правда.

Пока дед Сашка глазел на народ в кафе, я быстренько пробежал страницы, посвящённые только что закончившейся войне. Как всегда, те, кто пытался умиротворить Гитлера и подтолкнуть его на восток, сейчас кричат о том, что они самые чистенькие и пушистые, а войну начали Гитлер и Сталин подписанием пакта о ненападении и разделом сфер влияния в Европе.

Я, как участник всех этих событий с гитлеровской стороны, официально заявляю, что война началась намного раньше. Это случилось тогда, когда японцы напали на Китай, а потом на Монголию. Когда Муссолини вторгся в Эфиопию и в Албанию. Когда присоединили к Германии Австрию. Когда все западноевропейские страны раздербанили Чехословакию. Когда все западноевропейцы подписали пакты о ненападении с Гитлером и остался только Сталин, который ещё не подписал такой пакт. И он его тоже подписал, определив те пределы, куда Гитлеру соваться не следует, иначе ему придётся столкнуться с Красной Армией.

Все знали, что пакт этот пустая формальность, но война с СССР началась не в 1939 году, а в 1941-м. Нюрнбергский трибунал весь СС записал в военные преступники, и во всем мире только наши эсэсманы вольготно чувствуют себя на Украине, в Эстонии, в Литве, в Латвии. Никакие сталинские репрессии эсэсовцев не коснулись. Тьфу. Про Украину и говорить нечего. Её история такая, что вряд ли кому из украинцев будет приятно слушать объективное изложение этой истории, поэтому они и стали придумывать своё происхождение от каких-то там укров, а все остальное списывают на происки москалей.

— Дон Николаевич, — отвлёк меня от мыслей дед Сашка, — мы гулять-то сегодня пойдём или как?

— Пойдём, сеньор Алехандро, проверим, на месте ли ресторан «N», — сказал я и пошёл в ванную комнату смыть грустные мысли с лица.

— Зато дед Сашка знает, в какой день будет Пасха в 2006 году. Зачем ему это, не понятно, — думал я, умывая лицо перед большим зеркалом с подсветкой.

Мы вышли на улицу и облегчённо вздохнули, увидев привычный ландшафт городских строений, приветливый народ и дымящие автомашины на проезжей части. Ресторан «N» был на месте, и на одной из пик ограды советского посольства трепыхалась маленькая красная ленточка. Завтра будет Миронов. Что-то его руководство родило? Видно трудно им далось это решение.

Встреча с Мироновым состоялась в обусловленное время.

— Пришёл тебя порадовать, Дон Николаевич, — сказал Миронов и протянул мне маленькую папочку, которую он достал из большой кожаной папки, которую держал под рукой.

— В такую папку легко вместится портативный магнитофон, — подумал я, — были сообщения, что американские специалисты придумали способ записи магнитных колебаний на магнитную проволоку, что позволит создавать миниатюрные магнитофоны с возможностью многочасовой звукозаписи. Так что, возможно, что там лежит такой магнитофон. Ну и пусть лежит.

Я открыл папочку и увидел в ней два листочка с отпечатанным типографским способом текстом. Приказ председателя Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР генерала армии Серова Ивана Александровича о присвоении звания полковника Казанову Дону Николаевичу, оперативному сотруднику Первого главного управления КГБ при СМ СССР. Второй листок — Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении полковника Казанова Д.Н. орденом Отечественной войны первой степени за подвиги, совершенные им в период выполнения специальных заданий в тылу врага.

— Ну, как, доволен? — спросил меня Миронов. Его сияющий вид говорил о том, что и у него дела вроде бы как налаживаются и он уже не бывший зэк, а официальный сотрудник всесильных органов коммунистического режима. Вернулся в строй для выполнения всех порученных ему задач и благодарный за то, что с него сняли все обвинения и выпустили на волю без всяких извинений.

— Слава Богу, что не расстреляли, — думал каждый освобождённый и готов был отдать душу и свою жизнь за родную Коммунистическую партию, которая не только карает, но и милует.

Конечно, приятно, что твои заслуги ценят и на родине, да вот только чувство недоверия к большевистскому режиму у меня никак не проходило. Коммунисты не могут перестроиться по приказу, это фанатики с внутренними убеждениями, которые ради этих убеждений не пожалеют ни мать, ни отца, ни брата.

— А у тебя как? — спросил я.

— И у меня тоже все нормально, — сказал мой собеседник, — мне вернули воинское звание, ордена и восстановили в партии.

— Поздравляю, — сказал я, — не терпится, наверное, пойти на партийное собрание послушать какой-нибудь доклад о текущем моменте?

— Ну, ты и вражина, — без злобы сказал Миронов. — Доклад о текущем моменте — это все равно, что тактическое или оперативное ориентирование личного состава перед предстоящим боем…

— Ты вот лучше мне скажи, — перебил я его, — когда в СССР начнётся нормальная жизнь, а не битва за чего либо. За урожай, за план, за встречный план…

— Ты брось эти антисоветские разговоры, — вдруг посерьёзнел Миронов, указывая пальцем на папку и подтверждая мои подозрения о наличии там магнитофона.

— Не сердись, — примирительно сказал я, — это я так, перечислил тезисы статей в западной прессе о жизни в Советском Союзе.

— Ладно, проехали, — сказал Миронов, — я сейчас буду твоим куратором, как и прежде. Буду поддерживать с тобой связь. А сейчас поподробнее расскажи о том майоре, Герое Советского Союза и о его дружке.

Я знал, что эта информация будет признана первостепенной по важности. Наличие предателя в своих кругах это очень серьёзно. Любая разведка не пожалеет никаких сумм и никаких благ для получения такого источника в рядах противника номер один. Это все равно будет дешевле затратных военных приготовлений, когда можно за пару тысяч фунтов стерлингов решить то, на что потребуются миллиарды. Поэтому я со всеми подробностями рассказал о нашей встрече в вагоне-ресторане, о его друге Володьке и личности человека, сопровождавшего майора.

— Посмотри на фотографию, это он? — спросил меня Миронов, протягивая фото военного в парадной форме старого образца с «катушками» в петлицах и с орденами на груди.

— Он, — сказал я, — нисколько не изменился.

— Тебе спасибо, — сказал мой куратор, — контрразведка разберётся со всеми подробностями. Если он тебе встретится ещё раз, попробуй выйти с ним на контакт, никаких выяснений информации, просто встреча двух соотечественников. А там и мы подключимся. Связь оставим такую же, какая была во время войны. Я — Мария, ты — Фред. Кодовой таблицей будет Декларация независимости США. Короткая. Буквы все есть. И подозрений никаких, наоборот скажут, смотрите-ка, ай лав юэса. А тебе новое поручение. Иди по следам Гитлера. Найди их. Это важное политическое дело. Не могут они скрыться от правосудия. Оказывается, и у нас есть последователи Гитлера, особенно в национальных территориях. При необходимости связи в стране пребывания в их центральной газете дай объявление о поздравлении Марии с полувековым юбилеем. Именно с «полувековым», чтобы это поняли наши сотрудники в посольстве. Кстати, ты в России не хочешь побывать?

— Побывать в России, — переспросил я, медля с ответом и готовя ответ для магнитофона, — обязательно побываю, только вот разберёмся с нашими врагами, — в духе пролетарского интернационализма ответил я.

Мы доели заказанные блюда и разошлись в разные стороны. Побываю ли я ещё в Росси? Не знаю, но хотелось бы, хотя в России никогда не исчезнет опасность массовых репрессий, если они законодательно не будут осуждены, и если государство не будет защищать права всех без исключения людей.

Глава 23

— Слушай, дед, — спросил я деда Сашку, — не хотел бы ты съездить в Россию?

— В Россию, — задумчиво сказал дед, — да кто нас туда пригласит? Может, знакомец твой нам визу выписал? Да нас там сразу в лагерь посадят, и, поминай, как звали. Ещё и родственников моих по всем лагерям раскидают. Нет, уж, обойдусь, пусть они в покое живут и думают, что я в чужбине сгинул. Что меня блондинка какая-то жизни лишила. Прямо на ней и кончился, испустил дух от удовольствия ею доставленного.

— А мне хочется побывать в России, прямо спасу нет, — признался я, — давай мы с тобой в кругосветку махнём.

— Опять на корабле, что ли? — поморщился дед Сашка.

— Почему на корабле? — возразил я, вспомнив, как мы на лайнере попали в восьмибалльный шторм. Тогда нам казалось адом все, что происходило вокруг корабля. Как корабль то кренился на один борт, то на другой. Или вдруг нос корабля поднимался, а корма опускалась и наоборот. Как людей в прямом смысле слова выворачивало на то место, где они находились. — На поезде поедем, по транссибирской железнодорожной магистрали как иностранцы. Поедем, а?

Дед Сашка молчал, что-то мучительно перебирая в уме, потом махнул рукой и сказал обречённо:

— Раззадорил ведь старика, едрит твою лять. Поехали! Семь бед один ответ. Хоть из окошка посмотрю на матушку-родину, а там, может, и блондинка моя встретится…

Деду так понравилось предсказание о кончине от рук блондинки, что он и женщин выбирал себе по блондинистому типу и к месту и не к месту поминал блондинок всуе.

Чего время тянуть, мы в Австралии и так уже почти что месяц. Если бы не дедовы деловые переговоры, то нас бы уже попёрли оттуда, пора, мол, и честь знать. Тридцать деньков погуляли и будя, езжайте себе ещё куда-нибудь. А так, деловой партнёр переговоры проводит.

В любой стране таким людям всякое благоволение, только вот в России все равны — брысь отседова, капиталист чёртов. Ничего, придёт время, когда человек с деньгой в почёте будет, да вот только время накопления первичного капитала будет сопоставимо с диким Западом в Америке, где каждая денежка кровью омыта и потом пахнет.

За что же России моей такие испытания на роду выпадают, то ли из-за мазохизма подвижников наших, то ли Господь действительно готовит светопреставление, во время которого должны выжить самые подготовленные и неприхотливые. Если так, то и потерпеть какое-то время можно, не обжираясь в три горла, и не страдая от ожирения.

По телефону мы согласовали покупку билетов на морское судно, следующее через порт Владивосток. Через австралийское консульство во Владивостоке заказали билеты на Транссибирский экспресс до Москвы, а оттуда на Варшаву, Берлин, Вену, Мадрид и Лиссабон. Богатым путешественникам все дороги открыты. Платите деньги, господа, а мы вас доставим хоть на Луну.

Морские путешествия хороши тем, что человек перестаёт куда-либо торопиться, кроме разве что на приём пищи вместе с капитаном и опоздание за этот стол считается моветоном.

Зато на танцевальный вечер, в библиотеку или в бильярдный зал можно и не торопиться. Интересно играть в бильярд на судне, особенно когда на море некоторое волнение. Прямой вроде бы шар вдруг делает сложную эволюцию и, улыбаясь игроку, проходит мимо выбранного шара. Ничего не поделаешь. Для этих целей нужно ставить на край стола бокал с виски, как ватерпас, о котором все говорит дед Сашка, и при ударе нужно учитывать отклонение судна и хороший результат у вас в кармане. У некоторых людей с хорошо развитым вестибулярным аппаратом такой необходимости нет, они сразу чувствуют неправильное положение предметов и автоматически делают поправки на крены.

Владивосток встретил нас узкими улочками и своей бестолковостью во всем, начиная от планировки и расположения города, и кончая оформлением всех документов. По какой-то причине нам с дедом Сашкой был устроен самый тщательный досмотр. Пожилая докторша провела даже ректальный досмотр. Но у нас все было нормально.

Мы говорили только по-испански и были гражданами Аргентины, которые пригрозили пожаловаться в Организацию объединённых наций за нарушение наших гражданских прав. Наконец, нас отпустили, и оказалось, что поезд наш, свистнув на прощание, ушёл в направлении Москвы. Мы потребовали возмещения наших финансовых потерь, но нам просто указали на дверь и сказали, что если мы не хотим настоящих неприятностей, то нам лучше заняться билетами на следующий поезд. Спасибо сотруднику австралийского консульства, который не бросил нас одних в приморском городе, где уровень преступности был таким же, как и в 1920 гожу, когда в город вошла Красная Армия, а Белая Армия на иностранных пароходах вынуждена была эвакуироваться во все страны, в том числе и в Австралию.

Нас разместили в третьеразрядной гостинице, где по причине вечернего времени нельзя было получить даже чая. Дед Сашка подкатился к дежурной по этажу и где-то через час у нас уже был чай с булочками и нас никто не тревожил громкими шагами и голосами в коридоре.

Утром нам привезли билеты на поезд, отходивший в пять часов после полудня, и посоветовали не увлекаться прогулками по городу, чтобы не остаться без билетов и без денег и чтобы вообще не остаться.

Мы посмотрели на обилие в городе военных людей в морской и пехотной форме, у большинства из них на поясах висели кобуры с пистолетами и болтались блестящие кортики и подумали, что в таком городе нам бояться нечего.

Мы прогулялись по улице Ленина, которая до революции была Светланской, посмотрели на людей, посмотрели на магазины с нехитрым набором товаров, но нас поразило то, что народ в основном был приветливый, отзывчивый. Мы немножко заблудились и одна пожилая женщина, похоже, что из бывших, указала нам направление на нашу гостиницу. Мы свернули в один из переулков, чтобы срезать путь и нам дорогу преградили три хлопца весьма выразительной наружности в кепках, в пиджаках поверх маек и широких брюках чёрного цвета.

— Не угостят ли господа хорошие сигаретками честную компанию? — сказал старший из них, не вынимая рук из карманов. Похоже, что там было оружие.

У нас было два выхода. Даже три. Первый — развернуться и бежать, но нас могли догнать, и тогда было все очень плохо. Второй — защищаться. Результат непредсказуем. Третий — вывернуть карманы. Результат тоже непредсказуемый. И тут из-за моей спины вынырнул дед Сашка.

— Н-н-оо, не балуй, — сказал он так, как мужики говорят лошадям или коровам, вытянув вперёд руку. — Не балуй.

Налётчиков будто подменили. Они круто развернулись и засеменили от нас вглубь переулка. Нужно подчеркнуть, что не побежали, а засеменили, как будто куда-то торопились по делу.

— Ты чего это, дед, сделал? — удивился я.

— Так, ничего, — просто сказал дед, — показал им рукой, чтобы дорогу нам не застили.

Глава 24

Перед отъездом мы сходили в ресторан для иностранцев, где нас поразили сервисом и подобострастием, присущим разве что дореволюционным временам. Я ещё помню рестораны тех лет. Половые тогда были особами мужского пола, а здесь и женщины, и мужчины. И все так и заглядывают в рот, чтобы получить лишний доллар на чай.

Как это все отличается от тех стран, где мы побывали. Хотя, в некоторых странах Латинской Америки половые, то есть официанты, имеют такие же манеры и привычки.

У нас в России всегда было много людей, выскочивших из низов в прослойку, которая к благородным не относится, но за деньги могущая позволить себе то, что позволительно тем, кто имел на это право по факту своего рождения.

Смотришь, едет раззолоченная карета, запряжённая шестериком, но на дверце кареты нет герба, а есть надпись типа «Эх, прокачу!» или «Ванька Губкин и сыновья», и человек во фраке из дорогой ткани с золотыми перстнями на руках и с ямщицким кожаным цилиндром на голове.

Деньги никогда благородства не прибавляли, поэтому частенько можно было видеть, как купчишки измывались над низами, откуда они недавно вылезли. Если видишь, что купчишка над народом изгаляется, золотые монеты кидает в рулетку, разгульных женщин бриллиантами одаривает, то это верный признак того, что скоро он сам будет лежать в грязной луже по центру площади и мучительно думать о том, куда же девались его деньжищи.

Тот, кто решил судьбу свою круто поменять, тот копейку к копейке складывает, жизнь ведёт скромную и размеренную, детей учит наукам разным и сам не гнушается за учебник сесть, репетиторов себе нанять по наукам разным. Вот это и есть новая элита России, не только своим капиталом озабоченная, но и мощью России, которая не только частный капитал, но и любого своего гражданина в любой части света защитит.

Международный вагон был прицеплен в самом начале состава, имел свой ресторанчик и отделялся от всего состава запертой дверью, за которой приглядывал находившийся в поезде милиционер. Наличие милиционера не делала поездку граждан в поезде безопаснее, потому что милиционеры постоянно менялись. Проедет сотрудник транспортной милиции перегон или два, сходит с поезда и на его место приходит другой милиционер. Если бы он ехал от Владивостока до Москвы и обратно, то ни один жулик не осмелился бы ехать в этом поезде, а так поезд был самым лучшим прибежищем для вора-гастролёра. Щипанул в поезде, выскочил на станции, пощипал там, сел в поезд и был таков.

Международный вагон это что-то даже в сегодняшнем понимании этого слова. Просторные купе с огромными диванами, обитыми вишнёвым бархатом или плюшем. Тяжёлые занавески на окнах. Белоснежные салфетки на столике. Возможность заказать обед в купе. Свежие газеты. Отсутствие дыма от паровоза, так как вагон почти сразу за паровозом за багажным вагоном. Никакой толчеи и очередей в туалет. Туалет чистый. Все для блага человека. Но человек этот может быть только иностранцем. Нашим и так сойдёт, а иностранцам нужно показать, что в стране Советов все на высшем уровне, чтобы приехав домой, иностранец мог сказать:

— Был я в СССР, так там сервис такой, что я ещё раз поеду туда, чтобы семье моей показать, как живут люди, сбросившие ярмо капитализма и идущие к всеобщему счастью для людей — коммунизму.

Потом этот человек выходит в коридор покурить, смотрит в широкое окно и видит, что вдоль железной дороги сплошная разруха, как будто на всем протяжении от Тихого океана и до западных границ СССР шла и ещё не закончилась война, следы которой видны везде в остовах машин и тракторов, разрушенных домах и хибарах, в которых даже скотину содержать проблематично, какие-то старые разваливающиеся складские помещения, построенные ещё при предпоследнем российском царе…

То, что я видел в 1955 году, то же я видел и в 2000 году, когда мне снова пришлось проехаться по Транссибу, только вагоны были другие и в голове состава был не паровоз, а электровоз.

В Омске мы вышли прогуляться и размять ноги, благо поезд стоял на первом пути. Мы купили пирожков, и вышли на привокзальную площадь. Все вокзалы по Транссибу были похожи один на другой. Строились они по одному проекту, и никто не знал, какая станция получит большее экономическое развитие. Вот и получалось, что в большом городе и в маленьком городишке стоят одинаковые вокзалы. Кто мог предположить, что малоизвестная станция Новониколаевская станет городом Новосибирском? Да никто.

Станционное информационное оборудование это вообще тема для отдельного разговора. В России, родине радио, на радио и телефонию смотрели как на забаву для великовозрастный детей, тешащихся тем, что собирают детекторные приёмники, которые просты по устройству и состоят из двух деталей, кристалла кварца и большой индукционной катушки, сидят себе с огромными наушниками на голове и улыбаются как дураки, услышав человеческий голос, переданный на расстоянии.

В результате «мудрого» правления большевиков из всех искусств самым важным стало кино, а разработчики новой аппаратуры оказались либо в лагерях, либо за рубежом и к войне мы подошли с самой допотопной радиосвязью, которая привела к потере руководства войсками на земле, на суше и на море. Наш соотечественник является родоначальником мирового телевидения, но за границей, потому что на родине его расстреляли бы раз пять или шесть. Если бы А.С. Попов был жив, то вряд ли бы он избежал лагерной участи, я уж не говорю о таких полководцах как Александр Невский, Суворов, Кутузов, Ушаков и Нахимов. Подняли бы на штыки и пронесли по всему Питеру на страх буржуям.

Так вот и на вокзале в Омске мы силились понять, о чем хрипит и сипит динамик, но примерно по времени должны объявлять отправку нашего поезда. Я хватился за свои часы, но в жилетном кармане было пусто, и болтался только обрывок серебряной цепочки, на которой крепились часы.

— Срезали, — пронеслось у меня мыслью, и я потянул деда Сашку на первую платформу.

Мы успели сесть в последний вагон. Пассажирский поезд того времени, это можно отнести и к сегодняшнему дню, являет собой срез общества, в котором этот поезд движется. Сначала три общих вагона. Низы и те, кто выбился из низов, но из-за экономии средств остаётся все там же. Затем четыре плацкартных вагона. Это верхняя часть низов и те, кто уже выбился из этой верхней части, но из-за экономии средств остаётся там же. Затем вагон-ресторан как соединительная муфта между низами и средней частью общества. Кормит среднюю часть общества и работает на вынос для нижней части общества. За рестораном четыре купейных вагона для средней части общества и тех, кто выбился в верхи, но из-за экономии средств остаётся там же. Затем спальный вагон для верхов и криминальных авторитетов. И самый последний или первый перед багажным вагоном — международный — для высокопоставленных людей и иностранцев.

Любой занюханный иностранец в России сразу превращается в элиту, перед которой готовы стелиться все. Это уже гены. Если запад начинает внедрять русское изобретение, то русские начинают кричать, что это они самые умные, а запад присваивает их мозги. Были бы мозги у русских царей и вельмож, то никакой запад за нами бы не угнался. А раз тямы нет, то нечего и воздух сотрясать по поводу утечки умов. Когда людей дома берегут и хорошо кормят, то от добра добра не ищут. Кто его знает, может, наступит такое время, когда в нашем Отечестве каждый человек будет пророком и мастером на все руки.

Глава 25

Описывать едущих в поезде пассажиров это попытка объять необъятное. Козьма Прутков никому не советовал этого делать, поэтому я тоже не буду этим заниматься. Там каждый человек своя книга. Когда у людей появятся деньги на приличный образ жизни, то сразу уменьшится количество общих вагонов или эти общие вагоны будут похожи на плацкартные или купейные. И люди будут одеты приличнее, и в вагонах не будет пахнуть туалетом, и люди будут передвигаться на ближние расстояния на автомобилях по ровным дорогам, а населённые пункты будут располагаться на расстоянии не более десяти километров друг от друга, и этих населённых пунктов будет столько, что трудно будет их пересчитать. И у каждого человека будет свой отдельный дом, и каждый человек будет заниматься своим делом и не только делом, он ещё будет обустраивать Россию. Только будет ли это? Есть большие сомнения.

По вагонам сновали «глухонемые», предлагавшие фотокопии немецких порнографических игральных карт и фотокопий красивых женщин на календарях. Порнография это, конечно, слишком громко сказано. По нынешним понятиям это качественная эротика, но в те пуританские времена это расценивалось как совращение населения сексуальными извращениями.

На каждый состав было по одному два калеки без ног, передвигавшихся на тележках. У них были помощники с гармошками. Калеки были увешаны орденами, имели залихватский вид и совершенно не тужили о своём увечье.

— Граждане, братья и сестры! Подайте инвалиду Отечественной войны, потерявшему ноги на фронтах борьбы с немецко-фашистскими оккупантами, а я вам за это песню спою, — и хорошо поставленным голосом затягивал:

Я был батальонный разведчик,

А ён писаришка штабной,

Я был за Расею ответчик,

А ён спал с маею жаной.

Окультуривание пассажиров было поставлено на широкую ногу. Кто все это организовывал, обеспечивал сопровождение и защиту бездомных и увечных людей, собирал выручку, платил зарплату и нужно сказать, что при сердобольности многонационального населения России выручка убогих составляла внушительную сумму.

Впереди нас по проходу вагонов шёл молодой человек, лет двадцати пяти, в расстёгнутом светлом пиджаке с медалью «За отвагу», розовой рубашке с расстёгнутым воротником, уложенным на лацканы пиджака. Как бы качнувшись и потеряв равновесие, молодой человек упал на колени какой-то женщине, сидевшей на лавке с краю, быстро встал и пошёл в тамбур.

— Ворюга, — сказал дед Сашка, — сейчас в тамбуре рассматривает добычу. Пошли, Николаич, вернём деньги женщине.

В тамбуре стоял парень и зубами развязывал узел платочка. Наконец узел развязался, и на пол упали свёрнутые в трубочку деньги. Немного и, вероятно, последние, раз спрятаны так, подальше.

— Чего уставились, — сказал нам парень, — идёте и идите, целее будете.

— Верни деньги женщине, — твёрдо сказал я.

— Дяденьки, — заныл парень, — не трогайте меня, я студент, денег нет, три дня емши, — и вдруг парень сунул руку в пиджак, вытащил какой-то ножик и бросился на меня.

Я приготовился перехватить его руку, но вперёд меня выскочил дед Сашка с вытянутой рукой.

— Н-н-но, не балуй, — сказал дед и вдруг парень весь скривился, изо рта начала капать слюна, нож выпал из рук и было видно, что его скрючивает. Руки остановились в положении, когда человек хотел взять два яблока и вдруг потерял подвижность. Позвоночник искривился, на спине проступил горб, и парень стал припадать на левую сторону. Около нас сидел инвалид с явными признаками заболевания полиомиелитом.

— Ты чего это так? — спросил я деда Сашку.

Дед ничего не ответил, делая какие-то пассы руками.

— Слушай ты, человеческое подобие, — сказал старик парню, — ты таким будешь до тех пор, пока люди тебя не простят, пока ты не перестанешь им зло делать. Вот тогда найдёшь меня, и я снова сделаю тебя таким, как все. Ты меня понял?

Я не знаю, понял ли вор деда Сашку, потому что глаза его не выражали ничего. Возможно, что с течением времени до него дойдёт сказанное, и что его снова будет крючить, когда он займётся воровством.

Дед Сашка завязал деньги в платочек, вошёл в вагон и крикнул:

— Кто тут в тамбуре деньги потерял?

Подскочили все и стали проверять потаённые места, где они прячут деньги. Сильный вопрос для того, чтобы узнать все заначки у людей. Ограбленная молодуха заголосила:

— Ой, ограбили, люди добрые и платочек этот мой.

— Так бери свои деньги, — великодушно сказал дед и отдал ей платочек.

— Вы его держите, люди добрые, а я пока деньги проверю, все ли отдал этот ворюга, — запричитала молодуха.

Несколько доброхотов, которые молчали при появлении настоящего вора, схватили деда Сашку. Дело принимало дурной оборот. Скажи сейчас молодуха, что не хватает денег и над нами будет устроен суд Линча с той лишь разницей, что нас не повесят, а выкинут на полном ходу из поезда. Как всегда, бояться нечего, не уголовник деньги принёс, а вполне благопристойный и законопослушный гражданин. Я уловил взгляд молодухи и многозначительно провёл ногтём большого пальца себе по горлу. Молодуха поняла мой красноречивый жест.

— Ой, все в порядке, — заговорила женщина, — все денежки на месте до копеечки, спасибо вам, гражданин хороший.

Суровые лица пассажиров смягчились и деда Сашку отпустили. Мы не стали задерживаться в вагоне, хотя нам стали предлагать выпить и вообще поближе познакомится.

— Как, товарищ Робин Гуд? — поддел я деда. — Это тебе не Запад, это Россия. Лучше выкинуть найденные деньги или подкинуть хозяину, потому что единственной реакцией будет подозрение, а не украл ли ты чего из найденного кошелька. И не слишком ли ты сурово обошёлся с тем воришкой, что сидит и пускает слюни в тамбуре?

— Это не простой воришка, Николаич, — сказал дед, — он не погнушается и на мокрое дело пойти. Видел его ножик? Никакой суд его оружием не назовёт, а он востер и человека убьёт запросто, и душа его не шевельнётся. Та же молодуха его первой и пожалеет. И пусть жалеет. Он сейчас только жалости и достоин. Такие вот парни, как он, и есть основная движущая сила большевиков, с помощью их они восстановили людей против власти, а потом начали уничтожать всех неугодных. Погоди вот, придём к нам в вагон, я тебе докажу, что я прав.

Международный вагон был закрыт на ключ. Дверь открывали, когда ресторан открывался на спецобслуживание. Проводница сделала удивлённые глаза, когда мы попросили её открыть дверь.

— Куда, — грозно сказала она, — там никого нет, все состав закончился, идите в свой вагон.

— Там наш вагон, — пытались мы объяснить ей, но нам посоветовали идти в свой вагон, иначе вызовут милицию.

Тут дед Сашка начал материться на немецком языке. Я стал уговаривать его на испанском. У проводницы стали округляться глаза, и она пошла стучать в дверь.

— Машаааа, — кричала она, стукая ногами в дверь и объясняя нам, что её ключ к этой двери не подходит.

Наконец в окошке показалось лицо нашей проводницы. Она мигом открыла дверь и встретила нас как долгожданных родственников, бросившись ко мне на шею.

— Миленькие вы мои, — приговаривала она, — я так и знала, что вы не пропадёте, что сядете в последний вагон, а они говорят, что вы шпионы…

В служебном купе уже сидели два человека в штатском, а в коридоре прохаживался милицейский старшина с перевёрнутой буквой «Т» на погоне. У армейского старшины от широкой поперечной полосы вниз шла тонкая полоска галуна. У милицейского старшины сверху вниз шла тонкая полоска галуна и упиралась в поперечную широкую полосу как у старорежимного городового. Увидев нас, штатские прикрыли дверь служебного купе. Через несколько минут из коридора исчез усатый старшина, и примерно через полчаса в вагоне наступила вечерняя тишина.

В купе заглянула Мария и предложила нам чаю. Она сносно говорила по-английски и мы с ней общались на этом языке. По нашей просьбе она принесла ужин, который заблаговременно взяла из ресторана. Кроме нас были ещё два пассажира, семейная пара, в третьем купе, но они сидели тихо, и их не было видно.

— Садитесь с нами, — пригласили мы Марию к нашему ужину, но она отказалась. — Хорошо, не ужинайте, — предложил я, — но маленькую рюмочку коньяка вы с нами должны выпить. За наше чудесное спасение в огромной стране по имени Россия.

— СССР, — уточнила Мария, но рюмочку коньяка согласилась выпить.

На ужин нам была солянка «московская» и свиной антрекот с жареным картофелем и яйцом. Приготовлено было вполне прилично. После ужина Мария принесла хорошо заваренный чай в стаканах с серебряными подстаканниками. Было тихо, уютно и сытно так, что мне захотелось закурить. Курил я редко, а время было позднее, чтобы идти в ресторан за табачными изделиями.

Я заглянул в купе к Марии и поинтересовался, нет ли в её запасах каких-нибудь сигарет.

— Только папиросы, — сказала Мария, — вот, пожалуйста «Казбек» и «Дюшес». Пробуйте и если хотите, то можете курить прямо здесь.

Я закурил папиросы «Дюшес». Хорошо набитые папиросы с жёлтым табаком. Цвет пепла белый, что свидетельствует о высоком качестве табака. Крепость нормальная. Я выбрал «Дюшес» потому, что один из моих сотрудников привёз из района боевых действий пачку папирос «Казбек» и сказал, что русские специально делают эти папиросы, чтобы уничтожать ими немцев.

Мария закурила вместе со мной. Она рассказала, что была на фронте и там стала курить. Фронтовой снайпер. Сейчас учится в университете на отделении иностранного языка и подрабатывает проводником международного вагона. Потом мы говорили обо всем до тех пор, пока я не взял и не поцеловал её. Она вначале дёрнулась сопротивляться, но потом её тело обмякло, и она ответила на мой поцелуй.

Глава 26

В купе я пришёл под утро. Дед Сашка сладко спал. Я откинул одеяло и растянулся весь рост на диване. Потянулся, укрылся одеялом и почти мгновенно уснул.

— Вставай, гулёна, — раздался над ухом голос деда Сашки, — а то все царствие небесное проспишь.

Я открыл глаза. По солнцу было часа два пополудни. Мой спутник садился обедать. Я наскоро умылся и присоединился к нему.

На обед была все та же «московская» солянка и отбивная свинина. Чай в серебряном подстаканнике принесла другая проводница.

— А где Мария? — спросил я.

— Ей утром пришлось сойти, — деловито сказала девушка, — там что-то дома у неё не в порядке.

У меня как-то нехорошо заныло сердце при этом известии. Похоже, что это я подвёл под монастырь девушку. Сейчас припишут связь с иностранцами, шпионаж и прочее и отправят в лагеря на перевоспитание.

— Не волнуйтесь, — улыбнулась проводница, — у неё действительно мать больная, телеграмму к вагону принесли, начальник поезда самолично её отпустил, а мы своих товарок не продаём.

— Так, шила в мешке не утаишь. Даст Бог, найдёт Мария себе счастье и будет у неё все хорошо, — подумал я и сходу обратился к деду с вопросом, — так что ты там говорил в отношении студентов?

— Ну, не в отношении студентов, — степенно ответил уже Алехандро Гривас, — а в отношении тех, на кого большевики опирались во время октябрьского переворота.

Передо мной сидел не старичок-травовед из российской глубинки, а, по крайней мере, доцент кафедры социологии одного из российских императорских университетов. Все-таки, неясное прошлое у деда Сашки и я так и не могу распознать, кто же он на самом деле.

— Основной движущей силой пролетарской революции был люмпен-пролетариат, кто самой тяжёлой работой считал щёлканье семечек и недоучившиеся студенты, которые уже на первом году обучения знали, чему нужно учить и кого из профессоров нужно выгнать в первую очередь. А тут уже новые декабристы из дворян с книжечками немецкого еврея Карла Маркса о том, что им нечего терять кроме своих цепей, но зато они обретут целый мир. К люмпен-пролетариям относится и уголовный элемент, который вообще не желает работать, но готов денно и нощно экспроприировать чужое добро и делить между своими. Тоже социалистический принцип. А когда тебе предлагают узаконенный грабёж среди белого дня и с оружием, выданным новой властью? Кто тут будет против? А никто. Тут и ленивый не мог устоять, как говаривал поэт Некрасов. А с профессурой посчитаться? С буржуями разными, которые не позволяли проводить большевистскую агитацию в альма-матер? У-у, козлы бородатые, геть отсюда. Отголоски такого классового подхода мы и видим сегодня.

Вот этот ворюга имеет больше возможностей вступить в коммунистическую партию как представитель пролетариата, а талантливый учёный не может этого сделать, потому что происхождением не вышел. А если не член партии и к тому же еврей, а талант хлещет через край, то такому делают исключение и начинают пропагандистскую кампанию о блоке коммунистов и беспартийных. Толку от этого блока не будет. Стоит только власти ослабнуть, как здоровые силы возьмут верх.

Но и в этих, так называемых, здоровых силах те же недоучки, люмпены умственного труда и журналистики и крупные воры. История идёт по кругу. Без царя в голове нельзя проводить революции. И демократии без царя не бывает. Возьмите Англию. Пришёл Кромвель и жёсткой рукой навёл порядок. Сказал королю: бери и властвуй! А король стал искать на него управу. Королю отрубили голову, а сына короля сделали королём и стал король управлять по демократическим законам, которые не позволительно нарушать даже королю. И так не только в Англии было.

Представь себе, что бы было, если бы царь Александр Второй вместе с отменой крепостного права объявил о введении демократии в России? Пугачевский бунт был бы детской забавой. На многие десятилетия Россия погрузилась бы во тьму войн, нищеты и невежества. Ладно, скинули Николая в 1917 году. Расстрел царской семьи это преступление, хотя по западным меркам это вполне обыденное явление и никто не рыдает и рвёт на себе волосы по казнённым европейским монархам. Говорят, вам пора бы уже утихомириться. Пора. Пришёл к власти в России царь грузинского происхождения. Жесток? Жесток. Так за это его и любили. Как народ плакал и убивался, когда он помер? То-то. Если с нашим народом сюсюкаться, то он сядет на шею, ноги свесит и ещё погонять начнёт.

А есть и другая крайность, если к власти придут представители крупного капитала. Эти начнут грабить страну так, что завоеватели Мамая так бы не смогли сделать. Эти за копейку готовы мать родную продать оптом и в розницу, а уж Россию-матушку, продавай не продавай, на наш век хватит и ещё детям останется.

— Что ты все так мрачно описал, и выхода из этой ситуации никакого нет? — спросил я.

— Почему нет, — ответил дед Сашка, — есть. Нужно царя на трон садить. Ты вот посмотри. Как только новый генсек приходит, так вместе с ним меняется и генеральная линия партии. Вместо философской спирали получаются крутые зигзаги или виражи, на которых народ заносит то в одну сторону, то в другую. Пусть вместо генсеков будут в России президенты. Президенты меняются, генеральная линия тоже. В России каждый президент хочет быть пожизненным президентом. Ну, пусть он будет пожизненным и правит двадцать лет, но через двадцать лет его сменит другой вместе со своей генеральной линией. И опять зигзаг. А цари у власти постоянно. И они государство своё ведут вперёд, воровать-то им не надо и генеральная линия одна. Царь стареет, а наследник подрастает, и его сызмальства учат страной управлять. А то у нас получается, какой-нибудь плотник или хлебороб встаёт к рулю государства, и получается, то ли он на комбайне по полю едет, то ли топориком махает, пытаясь поставить новый сруб так, где он сто лет не нужен. И царь-то будет не самодержец, а управляющий страной вместе со своим парламентом. Во как.

Что тут спорить с дедом Сашкой? На десять кругов он прав. Не везёт России с царями.

Глава 27

В Москву мы прибыли рано утром. Над площадью трёх вокзалов прозвучали сигналы точного времени — семь часов утра и полились звуки песни:

Утро красит нежным цветом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся советская земля.

Здравствуй, Москва, мать городов русских. Какой бы ни был русский, но в Москву он приезжает с чувством гордости за то, что в его стране есть такой город, и что другого такого города в мире нет. Точно. Нет.

Нас встретил представитель посольства Австралии и вручил билеты на дальнейшее движение в западном направлении. Представители «Интуриста» предложили обширную программу времяпровождения до отхода поезда на следующий день, так как нужно было уладить некоторые вопросы с постановкой транзитных виз в посольствах стран Восточной Европы.

Мы с дедом Сашкой, начиная с Владивостока, ходили на грани фола. Никто не мог и подумать, что штандартенфюрер СС и его подельник, которого он забрал из России, посмеют сунуться в самое советское логово, как называли СССР на Западе, и будут путешествовать на Транссибирском экспрессе, озирая, насколько изменилась Россия со времени их пребывания там.

Трудное, скажу вам, чувство, когда хочется выйти на средину любой площади и крикнуть, расставив руки в стороны:

— Люди! Я русский!!!

В душе это все воспринимается и кажется, что все люди бросятся к тебе и станут поздравлять, пожимать руки говорить:

— Наконец-то, а мы так заждались вас…

В действительности все будет прозаичнее. Люди обернутся на ваш вопль, большинство покрутят пальцем у виска, а потом начнут заниматься своим делом, усмехаясь про себя:

— Эка невидаль, русский. Нас русских сто сорок миллионов и живём мы не лучше негров в Африке. Зато мы и в Африке выживем, а вот негры у нас зимой все передохнут. И не только негры.

И мысли их унесутся далеко в сторону, и никто уже не вспомнит о чудаке, который кричал, что он русский.

А кое-кто задумается. С чего бы этот человек кричал, что он русский? Значит, он не мог это сделать раньше. А где он это не мог сделать? За границей. Ага, значит, человек приехал из-за границы. А что он там делал за границей? Если с нашим заданием был, то этот кричать не будет. Раз кричит, значит был среди врагов, и сейчас вернулся как бы домой. А ответил ли он перед партией и правительством за те деяния, что совершал за границей? Где у него на груди ордена и медали за добросовестную службу на благо социализма? Нету. Значит — враг. Враг до сих пор не дремлет, а бдительность — наше оружие. И вот уже подходит постовой милиционер, козыряет и говорит:

— Гражданин, прошу предъявить ваши документы. Так, иностранный паспорт, иностранные визы, а говорите по-русски без акцента и рожа у вас рязанская. Пройдёмте, гражданин, нужно кое в чем разобраться.

Кто-то скажет о тоталитаризме, всеобщей подозрительности и тому подобном, что якобы не красит наше советское общество. Но точно тоже, но на западе, ещё и сопровождаемое постоянным доносительством на своих соседей о том, что у них не подстрижен газон, что хозяин выпил больше меры и тому подобное уже считается высшим проявлением демократии и развитого гражданского общества. На западе к вам быстрее подойдёт полисмен, чтобы проверить, кто вы такой, что здесь делаете и какая вам нужна помощь, чтобы убраться отсюда подобру-поздорову.

Зато, когда человек выбирается за границу, он вдыхает полной грудью и начинает делать то, что, по его мнению, может делать свободный человек и тут же получает дубинкой вдоль спины:

— Мистер, герр или сеньор, все сэры и пэры, и вы в том числе свободны делать только то, что предписано правилами, а то, что не предписано, то запрещено. Ферштеен?

Для непонятливых дубинка на поясе.

Представители Запада приезжают в Россию, чтобы оторваться, пожить естественной жизнью, попробовать непродажной любви, увидеть людей, для которых непродажная любовь повседневна, а западное отношение к своему телу даже как бы и порицаемо.

Женщины в России опасны и даже весьма, особенно для доверчивых иностранцев. Я тоже считаю себя уязвимым для женских взглядов, и поэтому стараюсь не глядеть на переводчицу Интуриста, которая такой необыкновенной красоты, что, извините меня иностранцы и всякие там фанаты, но Мэрилин Монро рядом с ней будет выглядеть блекло. Поэтому западные кинофестивали и не жалуют русских актрис, которые сразу начинают затмевать небосвод и всем становится ясно, что «оскары» даются не тем, кому нужно давать и то, что эти призы в основном конъюнктурны.

А дед Сашка обнаглел сверх меры и шлёпнул переводчицу по кругленькой попке, отчего она, переводчица, залилась краской. Издержки профессии.

Разместились в «Метрополе». Говорили только по-испански. Аргентинцы, ведь. Москва менялась на глазах. Бывший московский градоначальник стал хозяином страны. Все деньги вливал в Москву, а на Россию махнул рукой. Нельзя градоначальников ставить командовать Россией. Они то Кемскую волость кому-нибудь подарят, то всю Россию в свою вотчину превратят или жене своей на кормление отдадут.

Утром после завтрака пешая прогулка на Красную площадь. Традиция. Нашли предлог отказаться от посещения мавзолея Ленина. Не люблю смотреть на мумии и на восковые фигуры. Похоже на шабаш мертвецов. Умерший человек должен быть предан земле. Если тлен человека не берет, то это Бог не даёт человеку исчезнуть. А все остальные мумии держатся только на снадобьях да на искусстве мумификаторов. Вот и посмотрите, кого из великих властителей Бог своим вниманием отметил? Никого. Ни одного. Мощи какого царя выставлены на поклонение? Нет таких.

В пять часов пополудни скорый поезд повёз нас на Украину и далее на Варшаву.

Глава 28

Через неделю мы пересекли испанскую границу. Почти десять лет нам потребовалось, чтобы приехать в Испанию. Самолёт. Костер. Замок Иф. Африка. Франция. Австралия. Кругосветка. Российский вояж. И вот мы в Испании. Мадрид. «Из Мадрида на небеса» («De Madrid al cielo») говорит древняя поговорка.

И действительно, только там начинает казаться, что до неба можно дотронуться рукой. Другая поговорка гласит, что «Мадрид можно променять только на небо, да и то если там будет дырочка, в которую можно будет на него смотреть». Но это все лирика, а вот откуда мне начинать поиски Гитлера и Мюллера? И почему я должен начинать с Мадрида? Какие у меня есть основания кроме приснившегося сна? Никаких, но с чего-то нужно было начинать. Единственная зацепка — это данный мне маршрут на аэродром в окрестностях Мадрида. Но какой аэродром? Самый заметный — международный аэропорт «Барахас». Туда мы и направили свои бренные стопы, ещё в поезде заказав места в отеле «Hilton Airport».

— Сеньор Дуарте Казанова? — переспросил меня портье в гостинице.

— Да, — ответил я.

— Сеньор из Буэнос Айреса? — снова спросил портье.

— Да, а в чем дело? — спросил я.

— Сеньору письмо, — сказал портье и подал мне конверт из пожелтевшей от времени бумаги. На конверте было написано моё имя и приписка — «из Буэнос-Айреса».

— Как давно лежит здесь это письмо? — спросил я.

— Давно, сеньор, — ответил портье, — я здесь работаю уже восемь лет, так вот оно уже было в ячейке.

Как мне ни хотелось сразу вскрыть письмо, я все-таки дождался, когда наш багаж будет доставлен и номер и только тогда вскрыл конверт. На листке бумаги, сильно наклонённым влево почерком, по-немецки было написано:

«Если вы читаете это письмо, то я не ошибся в ваших талантах. Не вздумайте меня искать. Это опасно. Ваш Миллер».

Точно. Это Мюллер. Убрал одну палочку с точками умляута во второй букве фамилии и получился Миллер. Зачем городить огород? Армия ФРГ стала разрабатывать свою униформу под влиянием НАТО. А социалистические немцы сняли свастику и имперские орлы с формы, и получилась традиционная немецкая униформа. Миллер бы был отличным немцем и так же рьяно защищал бы безопасность немецкого государства рабочих и крестьян, был бы членом социалистической единой партии Германии, как он это и делал во времена Рейха. Десять прошедших лет это уже срок давности для этого письма и все предостережения потеряли силу.

Я не знал, что портье, как только мы зашли в лифт, поднял трубку телефона, набрал какой-то номер и сообщил, что письмо вручено адресату, а адресат размещён в номере четыреста пять.

Помывшись и переодевшись, мы пошли в ресторан. По пути дед Сашка отправил открытку с видом Мадрида на адрес своей квартирной хозяйки и компаньона. «Все в порядке. Целую. Алехандро». На открытке штамп отеля и красивая марка. Мечта коллекционера-филателиста. И весточка для Миронова. Его человек будет регулярно заходить к хозяйке, и осведомляться об известиях от её квартиранта.

О Мадриде можно ничего не говорить. Все равно это будет Мадрид. Во всех мировых столицах город режет наполовину какая-нибудь речка. Дунай, Сена, Темза, Москва. По Мадриду бежит речка Мансанарес. А с 1919 года функционирует метрополитен. В городе почти два миллиона человек. В Мадриде двадцать один городской район со звучными наименованиями, бесчисленное количество площадей и огромное количество всевозможных памятников. Почему я говорю об этом в превосходной степени? Да потому, что их в Мадриде больше, чем в любом другом городе мира. Да и мы с дедом Сашкой не окрестности приехали осматривать. Дед все просил показать ему место, где быков забивают на потеху публике.

Арена для корриды находилась в конце улицы Алкала. Там есть памятник матадорам, убитым защищающимися быками, и памятник доктору Александру Флемингу, открывшему пенициллин, который спасал раненых во время корриды. Сходили там же и в музей корриды, посмотрели на портреты известных матадоров, их оружие, инструменты и костюмы, а также на мумифицированные головы быков.

— Тьфу, — плевался дед Сашка, — цивилизаторы хреновы, нас ещё культуре учить будут, а сами как римские дикари варварство на стадионах устраивают. Генерал Орлов Алексей Федорович после французского похода привёз с собой в Россию петушиные бои. Тоже коррида курячья. Так ведь правительство российское стало преследовать любителей этой забавы и почти искоренила её, а потом и другие державы западные последовали примеру России. Прилюдное живодёрство никак не может считаться делом культурным и цивилизованным.

— Пошли, дед, — сказал я, — я сам никогда не пойду на эту корриду, а у нас есть ещё и другие дела.

Главное, что мой сон оказался реальностью, а не пустой картинкой из грёз. Я знаю, что бывают вещие сны, но всегда считал, что такие сны снятся только тем людям, которые обладают даром предвидения. Как бы то ни было, но совпадений слишком много, чтобы все это считать случайностью.

Поиски Мюллера нужно проводить неофициально на виллах, прилегающих к району аэропорта. Нормальный человек никогда не будет искать убежища в районе последней остановки. Так же думают и преследователи. И зря они так думают. Мюллер всегда отличался нестандартностью решений. Обращаться в полицию нельзя. Вполне возможно, что там до сих пор работают агенты гестапо, ведь Испания не была в числе победителей и побеждённых. Денацификация, дефашизация и решения Нюрнбергского трибунала её не касались. Испания вместе с Великой Албанией поддерживали фашистскую ось Рим — Берлин — Токио, но официально в состав гитлеровского блока не входили. И участие «Голубой дивизии» в Сталинградской битве почему-то прошло мимо внимания международного трибунала.

Мы начали подворовой обход. Я показывал фотографию Мюллера в цивильной одежде, говорил, что это мой родственник и просил рассказать, если кто-то видел его сразу после войны. Большинство людей просто пожимали плечами и говорили, что никогда не видели этого человека.

На одной вилле нам улыбнулась удача.

— О, да, я видел этого человека, — улыбнулся нам пожилой хозяин, — если сеньоры желают, то отвезу их туда.

Глава 29

— Конечно, желаем, — сразу согласился я, — мы вам даже заплатим за это.

— Но, но, сеньоры, — сказал мужчина, — я сделаю это совершенно бесплатно. Заходите в дом, приглашаю вас попить чай, а я пока подготовлю автомашину, путь предстоит не близкий.

Хозяин ушёл, а в комнату вошла дородная женщина с усиками над верхней губой. В руках она держала поднос с двумя чашками чая и с печеньем в маленьком блюдечке. Видно было, что это занятие для неё было не совсем привычным. Такие дамы встречались только в качестве надзирателей в женских тюрьмах, потому что поднос был поставлен на стол так же, как и чашка с баландой на узенькую деревянную полоску в окошечке камеры. Резко развернувшись, дама вышла из комнаты, и в дверях отчётливо звякнул механизм запираемого замка. При входе в комнату я машинально отметил металлические решётки с внешней стороны. Похоже, что мы в клетке.

— Что будем делать, Николаич? — шёпотом сказал дед Сашка.

— Ничего, — ответил я, — будем ждать.

Минут через двадцать дверь открыли, и вошёл хозяин.

— Вы извините, — примирительно сказал он, — Изабелла раньше работала надзирательницей в женской тюрьме и она даже меня иногда запирает в моей комнате. Привычка — вторая натура. Отучаю её, отучаю и все без толка. Прошу, сеньоры, машина готова.

Мы вышли во двор. Около крыльца стояла старенькая «испано-сюиза», сверкая надраенной медяшкой на ободах фар.

— Прошу, — сказал хозяин, открывая дверку.

Не лимузин, конечно, не лимузин, но ехать можно. Машина завелась с полуоборота и проворно поехала по пыльным пригородным дорожкам. Я слабо ориентировался в мадридских пригородах, но примерное направление движения выдерживал — общий курс на юго-восток от аэропорта.

Минут через тридцать мы подъехали к двухэтажной вилле с высоким забором.

— Все, сказал хозяин, — дальше вы сами. Скажите, что вы приехали от Изабеллы.

Мы пошли к воротам, а наш водитель развернулся и укатил в обратном направлении.

Ворота нам открыл здоровенный парень с внешностью боксёра, с переломанным носом и хмурым взглядом.

— Что они, все в Испании какие-то «квазимоды», — подумал я и сказал привратнику, что мы прибыли от Изабеллы. Парень кивнул головой и показал в сторону парадного входа на виллу.

Человек с военной выправкой открыл нам дверь. Мы вошли в прихожую.

— Здравствуйте, мы от Изабеллы, — сказал я, и у меня вдруг все потемнело в глазах.

Очнулся я от того, что услышал голоса спорящих людей. Я лежал связанный в какой-то темной комнате, а голоса раздавались из соседнего помещения, откуда сквозь щёлку пробивался лучик света от электрической лампочки.

Разговор шёл на немецком языке.

— Что ты все врёшь, — бубнил голос, — наступление началось не шестнадцатого, а семнадцатого. Я это точно помню. У меня сильно болел живот, и я пошёл в лазарет за порошками. Санитар, Вернер, вы помните его, такой рыжий и здоровый, дал мне порошок и записал в тетради, что выдал мне порошок семнадцатого.

— Нет, наступление началось шестнадцатого в восемь утра, а твой Вернер дурак, он все время дни путал, — горячился другой голос постарше.

— И не в восемь часов наступление началось, а в девять, к вашему сведению, — снова забубнил первый голос. — Я видел, как лейтенант Нагель смотрел на свои часы, и ясно видел, что часы показывали девять часов.

— У твоего лейтенанта всегда часы неправильно шли, — сказал человек со старшим голосом, — я говорю, что наступление было в восемь часов, значит в восемь.

— Вот люди, — подумал я, — война давно закончилась, и так ли это важно, в восемь часов или в девять началось наступление, а они из-за этого готовы вцепиться друг в другу в горло. Сейчас начнут обсуждать, сколько человек было в их взводе, двадцать пять или двадцать шесть человек.

— Ты, может, ещё знаешь, сколько человек было в нашем взводе, — ехидно спросил владелец бубнящего голоса.

— Конечно, знаю, — ответил голос постарше, — нас было двадцать шесть человек.

— А вот и нет, — обрадовался бубнила, — нас было двадцать пять человек.

Мне потом приходилось неоднократно слышать разговоры ветеранов, которые говорили ни о чем, пытаясь блеснуть проблесками памяти о том, какие у них были сапоги или подшиты ли были подворотнички перед боем. И все разговоры о войне, если их собрать воедино и попробовать подсчитать потери свои и противника, то окажется, что столько человек не было во всех воюющих странах вместе взятых.

Вдруг спорившие замолчали и вскочили, отодвинув табуреты или стулья, на которых они сидели.

— Герр Данкен, — стал докладывать бубнила, — привезённых задержали и связали, лежат в разных комнатах. Изабелла говорит, что между собой они разговаривали по-русски. Она была в «Голубой дивизии» (250-я пехотная дивизия вермахта «Голубая дивизия») и знает, как говорят русские. Что прикажете делать?

— По-русски говорили, — задумчиво произнёс тот, кого назвали Данкеном. — Того, что поначальственней, ко мне на допрос с завязанными глазами. Верёвки снимите, не варвары, наденьте наручники.

В наручниках рукам стало свободнее, кровь стала приливать к затёкшим запястьям и руки начало нестерпимо покалывать. Меня привели в какую-то комнату и посадили на стул.

— Кто вы такой и что вам нужно? — спросил Данкен.

— Я разыскиваю господина Миллера, — сказал я.

— А зачем вам господин Миллер? — спросил Данкен.

— А вот это я скажу самому Миллеру, — сказал я.

— На какую организацию вы работаете? — спросил Данкен.

— На этот вопрос я могу ответить только с разрешения господина Миллера, — твёрдо сказал я.

— Откуда вы знаете о господине Миллере? — спросил Данкен.

— Он сам написал мне письмо, — ответил я.

— Увести, — сказал кому-то Данкен.

Меня взяли под руку и увели, похоже, в ту же комнату где я был.

Какое-то время раздавались шаги Данкена, расхаживавшего по комнате. Похоже, что он что-то обдумывал. Затем я услышал, как с телефона подняли трубку и как начали набирать номер. Я напряг свой слух. Первый номер, похоже, пять. Второй — пять. Третий — два. Четвёртый — девять. Пятый — семь. И шестой — семь. 55-29-77. Мне пришлось долго тренироваться, чтобы научиться распознавать номера по трещанию механизма набора телефонного номера. На том конце провода подняли трубку, потому что Данкен начал говорить, но очень тихо и, вероятно, ещё и прикрывал рот и трубку рукой. Единственное, что мне удалось расслышать это слов «русская разведка». Потом Данкен ещё раз повторил слово «русская». Затем через минуту он положил трубку, выслушав данные ему указания.

Через несколько минут в комнату к Данкену зашли двое ветеранов, споривших о какой-то ерунде. Что он им говорил, я не слышал. Затем наступила тишина. Ещё примерно через час меня вывели из дома и посадили в машину. Рядом кто-то сидел и мычал. Я молчал и поэтому мне рот не забывали кляпом. Машина завелась, и мы куда-то поехали. С закрытыми глазами трудно ориентироваться, и я не ориентировался, просто я запоминал количество поворотов направо и налево и примерно пройдённое расстояние.

— Потом все сопоставлю, если жив останусь, — подумал я.

Примерно через полчаса машина остановилась, меня вывели из машины и сняли наручники. Затем я услышал, как захлопнулись двери и машина уехала. Я снял повязку с глаз и увидел неподалёку деда Сашку с завязанными глазами и заткнутым ртом. Была ночь, но своего спутника я бы узнал и в кромешной темноте.

— Интересно, — подумал я, — неужели они испугались русской разведки? При таком уровне конспирации обычно свидетелей не оставляют.

Я подошёл к деду Сашке, снял повязку с глаз, вытащил кляп и стал развязывать ему руки.

— Ух, суки, — разразился дед бранью, — да если бы они меня не связали и не заткнули рот этой вонючей тряпкой, они бы меня вспоминали до маковкина заговенья. У, сволочи.

— Ладно, дед, — сказал я, — будем считать, что дёшево отделались, раз оба живы.

Глава 30

До гостиницы мы добрались только к обеду. Грязные, голодные и злые. Я взял деньги и расплатился с водителем грузовичка, довёзшего нас до гостиницы. Водитель все смотрел на ту сумму, которую я отвалил, и повторял:

— Грасиа, сеньор, грасиа.

За спасение денег не жалко. Один раз пожалеешь, потом никто спасать не будет.

Мы помылись, побрились, надушились, оделись в чистую одежду и пошли в ресторан. Мы там не ели, мы там жрали и ещё выпили минимум по пять «триньков» за наше чудесное спасение.

После обеда я зашёл в почтовое отделение при гостинице и отбил телеграмму в Париж. Текст ничего не значащий, но вызывающий Миронова на встречу по месту отправки телеграммы. Мадрид в то время становился центром международного шпионажа и при определённой разинутости рта можно притащить на своём хвосте представителей конкурирующей разведки, которая снимет большую часть информации для себя.

Как я и предполагал, Миронов приглашал к себе ответной телеграммой. Не в Москву. В Париж. В Париж так в Париж. Дело не было сверхсрочным и мы не торопясь двинулись в Париж на пассажирском поезде, не отказывая себе в удовольствии посмотреть на испанские и французские пейзажи. Расстояния в Западной Европе небольшие и на то, что в России уходит неделю, в Европе уходит два-три дня.

— Что же вы меня не предупредили о том, что вы поедете в Европу по Транссибу, — спросил нас Миронов после приветствия. — Сколько мне пришлось поломать копий, чтобы доказать, что вы наши преданные союзники. Рассказывайте, что у вас там произошло?

Выслушав рассказ, Миронов задумался. За то время, что мы не виделись, он как-то посвежел, ушла лагерная серость с лица, вернулась прежняя уверенность в движениях и в голосе. Похоже, что оттепель пошла на пользу лучшим представителям России. Конечно, сравнительная оттепель, но тем не менее.

— Это очень удачно, — оживился Миронов, — вы попали в самую точку. В любом расследовании нужно иметь отправную точку. Все говорят, что Гитлер уплыл на подводной лодке в Аргентину. Что он, на подводной лодке плыл по реке Шпрее или по какой-нибудь канализационной трубе? Чушь. Мы первыми узнали, как Гитлер вылетел за пределы Германии, и имеем ваши данные о том, что Гитлер и Ева Браун не заканчивали свою жизнь самоубийством. Нам подбросили обгоревшие «консервы». Гестапо на это большие мастера. Вот из Испании они и могли на подводной лодке уплыть в Аргентину.

— Почему в Аргентину, — проявлял я непонятливость, — почему не в Африку, например? Южная Африка наводнена немецкими колонистам. Почему не в Гималаи, в конце концов? Ведь в Гималаях находится таинственная Шамбала, которая поможет возродиться фашизму во всем мире. Почему именно в Аргентину?

— Полковник Казанов, — Миронов вдруг перешёл на официальный тон, — вы офицер советской разведки и не должны обсуждать распоряжения высшего руководства. Раз Центр сказал, что Гитлера нужно искать в Аргентине, мы будем искать его в Аргентине. В Африке и на Гималаях есть свои сотрудники, чтобы искать там, если им будет поставлена такая задача.

— Хорошо, — сказал я, — в разведке ещё есть традиция думать над тем, что тебе приказывают. Возможно, что Гитлер, Борман и Мюллер не покидали Испанию, спокойно живут там и смотрят, как все разведки мира устремляются в Аргентину для их поисков. Почему Центр считает, что Испания это уже отработанный район?

— Давайте мы не будем обсуждать директивы Центра, — взмолился Миронов, — у нас и так неприятностей выше крыши. Всей разведке срезали должностные оклады, убрали спецзвания безопасности и прилагаемые к ним доплаты и привилегии. Наши резидентуры сокращают так, как будто военная опасность исчезла и Советскому Союзу ничего не грозит. Но учтите, я вам этого ничего не говорил и если вы будете на меня ссылаться, я буду опровергать каждое ваше слово.

— Успокойся, — сказал я ему — никто не собирается писать на тебя донос. В России это всегда было западло. Тьфу, черт, нахватался от пролетариев блатного жаргона. Ты мне лучше скажи, для чего нам нужны эти Гитлер, Борман и примкнувший к ним Мюллер? Какую ценность они для нас представляют? Ну, поймают их англичане или американцы. Ну, казнят их. А дальше-то что?

— Удивляюсь я вашей политической близорукости, товарищ Казанов, — с иронией сказал Миронов, — вроде бы уже не мальчик, везде успели побывать, а никак не возьмёте в толк, что они являются носителями высших секретов Рейха. Рейха, — и Миронов поднял вверх указательный палец, чтобы подчеркнуть важность им сказанного. — Понимаете, насколько СССР будет сильнее других государств, обладая этими секретами?

— Ну, и насколько сильнее, — спросил я с усмешкой. — Вон, царь Николай был обладателем самых высших секретов Российской империи. И что, помогли они кому-нибудь? Да ничуть не бывало. Расстреляли в подвале вместе с детьми малыми, зато потом все засекретили. Точно так же будет с Гитлером и с Борманом. Хотите узнать секреты построения Национал-социалистической рабочей партии Германии? Так спросите меня, я вам расскажу все секреты. Все секреты уже давно расхватаны. Правда, ракетных специалистов поделили не поровну, американцам досталось больше. И физики-ядерщики тоже у Америки оказались. Вот где большие секреты. Вот где должны сосредоточиваться усилия разведки, а не на поиске полудохлых руководителей фашизма. Они от нас никуда не денутся…

— Слушай, Дон Николаевич, — сказал Миронов, — ты что, распропагандировать меня хочешь? Так я верность советской власти и её коммунистической партии в лагерях да на допросах с пытками сохранил. Издевательства уголовников и бывших полицаев перенёс. Сохранил веру в социалистическую справедливость и вот я сейчас здесь с тобой на антисоветские темы дискутирую, да тебя за такие слова нужно бы на перевоспитание послать, в Карелию или в Норильск, там бы ты понял, в чем сила коммунизма.

— Ладно, замнём для ясности, — сказал я, понимая, что Миронов ещё никак не отошёл от лагерей, и будет шарахаться от каждого неосторожного слова. На этом иностранные разведки и будут подхватывать советских людей на компрматериалах, обещая довести до партийного руководства их смелые высказывания за границей. А что это означает для человека? Лагерь и перевод в нижнюю часть пролетарского слоя. В лучшем случае, а могут и расстрелять для острастки, чтобы другим было неповадно. А парторганы ещё будут подыгрывать CIA и MI5, обещая отозвать проштрафившегося на родину и там всыпать ему по самое первое число. — Ты мне задание передал, я его понял. Буду выполнять его так, как считаю правильным его выполнить. Инициатива в бою должна быть. Это даже коммунисты поняли к концу войны. И начинать, вернее, продолжать, буду с Испании. С выявления маршрута выезда в предполагаемую Латинскую Америку. По мере выполнения задания буду информировать Центр через тебя. Лучше подготовь мне каналы связи и помощников в наших посольствах в Испании и Португалии. Пока, амиго.

Мы распрощались. Я ещё неясно представлял, что я буду делать, но в мозгах у меня уже крутилась старая республиканская песня:

Venceremos, venceremos

mil cadenas habra que romper

venceremos, venceremos,

la miseria sabremos vencer![6]

Книга 5. Поцелуй креста

Глава 1

Итак, советская разведка, а через неё все советское руководство поставили нам с дедом Сашкой задачу найти Гитлера с Борманом. Ни больше, ни меньше. И искать именно в Аргентине. Как будто доподлинно знают, где они скрываются, но хотят проверить собственные знания.

Есть одно уточнение. Задачу поставили мне, но работаем мы с дедом Сашкой вдвоём, и советское руководство не знает о моём помощнике. Как говорят, меньше знаешь, крепче спишь.

Если бы они узнали о способностях деда и его умениях, они бы спать перестали. Вольф Мессинг напророчил им не совсем хорошее будущее, и нет никаких средств, чтобы их успокоить и помочь избежать ненастного периода в жизни.

Деда Сашку превратили бы в секретный объект и сделали частью той закулисной жизни, которой жила советская элита, отгородившись от всего простого народа. Народ знал, что страна его богата, но не видел это богатство и не мог им пользоваться. Зато элита видела все и всем пользовалась. И из всех вместе получалась единая общность, это уже из области тавтологии, «советский народ», у которой была как бы средняя и равная на всех зарплата и среднее потребление всех производимых народом продуктов.

Если сложить кусок хлеба у одного и кусок окорока у другого, то вместе получалось, что все едят бутерброд с окороком. Социализм.

При капитализме никто не втюхивает в общественное сознание, что все бедняки объелись и просто не хотят кушать то, что им насильно дают.

При капитализме чётко действует принцип коммунизма: кто не работает, тот не ест. Работать должны все и работа зависит от образования.

При наличии образования действует и второй коммунистический принцип: кто был никем, тот станет всем. Был пьяным негром, а стал владельцем крупной фирмы. Или был просто школьником и стал инженером, закончив университет. Стал получать приличные деньги и вошёл в состав среднего класса в обществе.

При социализме, сколько бы ты ни учился, но получать больше пролетария не будешь, если не станешь директором предприятия, а директором можно стать только при пролетарском происхождении и членстве в партии. Так что, как ни крути, кто был никем, тот никем и останется.

С такими мыслями в социалистическом обществе человек долго не мог прожить — одна дорога на нары или на депортацию в какую-нибудь капиталистическую страну. Почему так? Да просто крыть нечем. Ах ты, умник какой нашёлся? Грамотный, математику изучил, квадратные корни извлекать умеешь? Так вот, пойдёшь на раскорчевку лесосеки. Изучал шведский язык — в Туркмению. Немецкий язык? На китайский рубеж. С японским языком — в Москву, дядя уважаемый человек. Посев проводить по партийному приказу в мёрзлую землю. Круглое тащить, квадратное — катить. Рационализаторов прищучить, а то сделают так, что на производстве будут лишние люди и куда их девать, скажите на милость?

Как можно было равнодушно взирать на это? Рациональные решения назывались буржуазной отрыжкой, и копировалось все буржуазное, что добывалось советской разведкой. А сколько добытых технологий было брошено в мусорную корзину?

Готовое развиваться общество развивается. Не готовое — гниёт. Так вот и наше общество стало загнивать. Вывезенная из Германии техника дала некоторый всплеск в технологии и производительности труда и на этом все закончилось. Осталась водка по два рубля восемьдесят семь копеек, колбаса по два рубля двадцать копеек и грандиозные стройки типа Беломорканала и Днерпрогэса, где было загублено немало душ, хотевших лучшей жизни для своего государства.

Несколько раньше иностранные технологии и техника обеспечили экономический рост и промышленное развитие убитой гражданской войной страны. Народ рванулся строить новый мир, не понимая, зачем же нужно было разрушать тот, который у них был. Прогнали старую элиту, создали новую, и все осталось так, как и было до революции. Новый мир начался с насилия и насилием держался.

После смерти Ленина начался период демократии, партийных дискуссий и расцвета культуры. Дали всем свободу проявить себя и потом уничтожили всех, кто оказался в стороне от генеральной линии. Россия, а работала по китайскому принципу: пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ. Досоперничались.

Переворот семнадцатого года был окрашен кровью и весь последующий путь оставлял после себя кровавые следы. Вся государственная машина была брошена на то, чтобы замаскировать насилие и заткнуть рты недовольным. Что в таких условиях делать честному человеку? Вот вы, уважаемый, скажите. Ответьте мне на этот вопрос. Скажете, что честный человек должен открыть глаза руководству? Написать письмо прокурору? Опубликовать письмо в газете? Собрать митинг? Вам самому-то не смешно предлагать мне эти способы?

Разве так большевики приходили к власти? Возьмите курс лекций по истории КПСС и посмотрите, каким средствами большевики пришли к своему триумфу? А почему несогласные с ними люди не могут использовать те же, большевистские, средства для построения более справедливого общества? Ах, они будут государственными преступниками и будут подлежать самому суровому наказанию? То есть, одни преступники не дадут другим преступникам отобрать у них все захваченное? А сейчас ответьте мне на другой вопрос? Смогут ли преступники построить справедливое общество, использующее не уголовные, а общечеловеческие законы? Может?!!! Так, значит, у нас каждая зона и есть прототип этого справедливого общества?

Что-то, уважаемый собеседник, вы говорите совершенно непонятные вещи. Любой мало-мальски грамотный врач-психиатр поставит вам диагноз, где будет сказано о необъективном восприятии окружающей действительности.

А нам приходится жить в этом обществе и делать вид, что мы тоже поддерживаем действия всех наших правителей. Мы втайне надеемся на то, что у людей проснётся чувство собственного достоинства, самоуважения, чтобы установить общественный контроль над всей системой голосования и избрать тех людей, которые обеспечат развитие народного творчества и самодеятельности во всех отраслях нашей жизни.

Не самодеятельного государственного устройства, а такого государственного устройства, которое не мешало бы жить людям. Только что-то мне кажется, что все мои мысли находятся где-то в области социальной фантастики и вряд ли это будет реализовано в ближайшие сто или двести лет.

Глава 2

— Садись, дед, будем проводить военный совет, — сказал я деду Сашке, вывалив в вазу на столе свежие круассаны.

Кто не знает, круассаны это рогалики из воздушного теста. Если начать говорить о рогаликах, то каждый вспомнит десятки их рецептов, воспоминания вызовут слюноотделение, ноги сами пойдут к холодильнику, руки достанут завёрнутый в пергамент кусок горбуши семужного посола с сахаром, солью, водкой, специями. Те же руки возьмут нож и отрежут янтарный кусок рыбы. Очистят луковицу и нарежут её колечками. Сразу же нарежут и кусочек солёного сала, чёрного хлеба. И тут как бы ты ни хотел, но откроется рот, и хриплый голос пригласит своего товарища попробовать всю эту прелесть. А кто же ест это все просто так? Никто. А потом наутро человек начинает вспоминать, а причём здесь круассаны?

— Никак опять в поход собираться? — спросил дед Сашка, готовый к любому путешествию и приключению. — Чего нам собираться, только подпоясаться.

— На этот раз поеду я один, — сказал я, — ты останешься здесь и будешь моей палочкой-выручалочкой. Вот тебе адрес, все мои сообщения будешь пересылать туда. Если от меня прекратятся сообщения, то считай, что мне пришлось выпить твоё снадобье, и я где-то в десяти годах от тебя живу параллельной жизнью в новом обличье, так как все старое будет похоронено теми, кто вынудил меня на это. А, если я просто не успею выпить твои капли, то вот моё завещание на тебя, Александра Ивановича Непомнящих, гражданина Аргентины Алехандро Гриваса. Все моё становится твоим, ты мой душеприказчик и наследник. Учти, что в права наследования лучше входить в Аргентине, там налоги меньше.

— Ты чего это, Дон Николаевич, как камикадзе заговорил? — заполошился дед. — Нам с тобой ещё лет по двести отмеряно, если мы сами не откажемся от того, что нам в руки пришло.

— Не волнуйся, дед, — успокоил я его, — помирать я не собираюсь, да только все мы под Богом ходим, и не хочу я в случае чего доставлять кому-то большие хлопоты. У человека все должно быть определено и организовано, скажу даже — все должно быть подготовлено. На Западе научился. Там не тянут до последнего дня, а все знают, что должно быть сделано в том или ином случае. Тем более что в Аргентину, куда нас с тобой посылают, я не еду. Пока не еду. Нужно проработать то, что мы с тобой нарыли в Испании. Два раза в одну реку не входят, а мне придётся и обиженных будет много. Те, кто нас там по рукам и ногам вязал и те, кто нас в Испанию пускать не хочет. Ты сам понимаешь, о чем я говорю. Никому не говори, что знаешь, где я. Уехал в Аргентину и точка.

— Снова в Испанию? — удивился дед. — Не имётся тебе. Нам же без всяких намёков показали, что нас будет ждать, если мы ещё сунемся.

— То-то и оно, — сказал я, — будь мы настоящими ищейками, они бы обставили всё так, что мы с тобой купили колымагу, и документы на покупку её будут лежать в ящике для перчаток, а на горной дороге не справились с управлением и рухнули вместе с машиной в пропасть. Благо в Испании таких мест много. А вот почему мы с тобой живые, сидим за столом, пьём чай с круассанами и рассуждаем на темы мировой политики?

— Ну, мало ли что, — дед пустился в рассуждения.

— Не мало ли что, — остановил я его. — Мы с тобой личности известные для того, чтобы нас убивать. Нас там защищали, как могли, от всех напастей. Была проверка того, не связались ли мы с теми, кто их ищет. И мы проверку выдержали.

Русские нам не верят, все устремления у них на Аргентину. Почему такое отношение к Испании, не понятно. Хотя, если поразмыслить, то в гражданскую войну СССР помогал республиканцам как бы бескорыстно, а в СССР куда-то исчезли пятьсот тонн испанского золота. Почти весь государственный запас.

Испанцы говорят:

— Давайте-ка наше золотишко возвращайте.

А русские говорят:

— А нетути золотишка, все ушло в оплату вооружения на войну с вами, сеньор Франко.

— Вы же бесплатно помогали, — говорит Франко.

— Это вам Гитлер бесплатно помогал, — говорят русские, — а республиканцы расплатились по-честному.

Вот и не лежит у них душа к Испании. А я все-таки поеду туда. Сколько там буду, не знаю, а ты будешь мне материально помогать. Занимайся бизнесом и зарабатывай деньги. У тебя это хорошо получается. И не забудь про блондинок. Нагадала тебе гадалка, что смерть твоя придёт в образе блондинки.

— Ну тебя, Дон Николаевич, — обиделся старик, — не пойму я, где ты серьёзно говоришь, а где шутишь? Получается то ли сплошная шутка, то ли сплошной серьез.

— А я и сам не знаю, Александр Иванович, — ответил я, — где в жизни нашей нужно смеяться, а где нужно плакать. Билеты уже заказаны и через два часа я уезжаю. Провожать не надо. Адрес сообщу. Сначала остановлюсь в той же гостинице, где мы уже были.

— Ни пуха, Николаич, ни пера, — пожелал мне дед, с размаху хлопнув меня по протянутой руке.

— Что-то старик растрогался, раньше таким сентиментальным не был. Возраст, наверное, — подумал я и ушёл.

Пассажирский «Дуглас» с комфортом доставил меня в Мадрид.

— Почему в моей стране никто не думает об удобствах граждан, — с досадой думал я, выходя на трап в погружающемся во тьму мадридском аэропорту.

Глава 3

На третьи сутки моего пребывания в отеле «Hilton Airport» в Мадриде знакомый мне портье передал письмо.

«Зря вы приехали. Миллер».

Коротко и ясно. Будем доказывать, что мы не верблюды и что нам можно доверять. Если лезть буром, это так, говоря по-простому, то могут дать чувствительного щелчка в лоб. Нужно чем-то их заинтересовать.

— Думай, думай, — говорил я себе, но ничего не приходило на ум.

Дмитрию Ивановичу Менделееву во сне приснилась периодическая система химических элементов и идея о том, что для питья наиболее пригоден этиловый спирт, разведённый до сорока градусов. Но ведь это не взялось ниоткуда. Это есть продукт анализа имеющейся информации. Нужна информация. На Западе всю информацию можно почерпнуть из газет. В закрытом обществе что-то кроме информации о митингах и партийных лозунгах достать трудно. Что пишут испанские газеты?

В Каире состоялась встреча глав государств Югославии и Египта — маршала Тито и полковника Насера.

Конференция в Лондоне по вопросу о будущем государственном устройстве Малайской федерации рекомендует Великобритании предоставить этой стране независимость к августу 1957 года.

Председатель Совета Министров СССР Булганин предлагает США заключить договор о дружбе сроком на 20 лет.

Правительство Южной Африки требует, чтобы СССР закрыл свои консульства.

СССР заявляет протест США в связи с запуском на советскую территорию воздушных шаров с аппаратурой для фотографирования.

На закрытом заседании XX съезда КПСС Первый секретарь ЦК КПСС Хрущёв делает сенсационные разоблачения политики Сталина.

Парламент Пакистана принимает Закон о введении конституции и провозглашении Исламской Республики Пакистан.

Китайское правительство назначает далай-ламу председателем комитета по подготовке Тибета к преобразованию в автономную область в составе Китайской Народной Республики.

Британское адмиралтейство объявляет об исчезновении водолаза Лайонела Крэбба, который сделал погружение в Портсмутской гавани рядом с советским крейсером, на котором в Великобританию прибыли руководители СССР (обезглавленный труп Крэбба обнаружен в море 26 июня 1957 г.).

СССР заявляет о том, что американские самолёты нарушают его воздушное пространство.

В СССР Молотов освобождён от должности министра иностранных дел. На этот пост назначен Шепилов.

Полковник Насер избран президентом на безальтернативных выборах в Египте.

В Познани, Польша, подавлено выступление рабочих. Сообщается о многочисленных жертвах.

Ю. Андропов направляет в МИД СССР телеграмму о нарастании общественно-политического кризиса в Венгрии.

Американский самолёт-разведчик вторгся со стороны Тайваня в воздушное пространство КНР и был сбит.

Великобритания и Франция передают вопрос о Суэцком канале в Совет Безопасности ООН.

Жизнь бьёт ключом, а в Испании ничего особенного не происходит. Экономика в застое. План Маршалла почти не задел страну. Много безработных. Сообщается о большом количестве суицидов и преступлений, совершенных в состоянии психического расстройства.

В этом что-то есть. Стал изучать проблему, и выяснилось, что причинами суицидов стали несчастная любовь, одиночество, творческий кризис. Главное — одиночество. Человек не имеет возможности выговориться и решает уйти из жизни как никому не нужная вещь. Даже собаки и кошки от невнимания хозяев заболевают. А что говорить про человека с его сложной психикой? Людям нужна помощь, а её нет.

Дал объявление в газету. Psyho und analitik. Немецкая школа. Психологическая помощь. Корректировка личности. Приём с 9 до 19 часов.

Спасибо герру Мюллеру, который направлял нас на учёбу на кафедру психологии Берлинского университета. Война войной, а учёба не должна прекращаться. Я там учился как аргентинский дипломат и мне выдали свидетельство о прохождении курса психологии и аналитики. Все честь по чести, с печатями и штампами. Я думал, что потерял это свидетельство, но оно оказалось в сумке деда Сашки с его бумагами и всякими травами. Немного помялось, но что поделаешь, война.

Я сходил в департамент здравоохранения города Мадрида и взял разрешение на психологическую практику. Заплатил пошлину. Представил заверенную копию моего свидетельства, встретился с главным психиатром департамента и через три дня получил разрешение по всей форме на гербовой бумаге с подписями и печатями.

Выйдя на улицу, я внутренне съёжился, представляя, сколько кабинетов нужно было обегать у нас в России, чтобы заняться медицинской практикой. С одной стороны это правильно, а с другой, более важной, зачем ставить препоны там, где они не нужны?

В художественной мастерской оба документа вставили в строгие деревянные рамки со стеклом и даже сказали, что помогут мне повесить их на стенку в моём офисе. Предложение правильное и через три дня я заказал у них табличку на дверь с указанием моей специализации и времени приёма.

Табличку повесили на дверь моей съёмной квартиры. Гостиная превратилась в комнату для приёма пациентов. Ещё была спальня-кабинет, столовая, небольшая кухня.

Денег пока хватало. Дед Сашка по моему совету открыл аптеку народной медицины в Париже и потчевал парижан различными микстурами, поддерживающими тонус и снимающими нервное напряжение. Дубовая кора останавливала диарею, по-русски — понос, а настойка из валерианы улучшала деятельность сердца и действовала успокаивающе. У деда свои секреты в этом деле. И мне он прислал на пробу некоторые микстуры. Правда, пришлось доказывать на таможне, что это не лекарства, а настои трав для лучшего пищеварения и спокойствия. Это сделало рекламу дедовским снадобьям и увеличило клиентскую базу.

Вначале дела у психолога-аналитики шли так себе, а потом не стало отбоя от пациентов. Я нанял родственницу домовладелицы на должность своего секретаря, чтобы она записывала всех посетителей, вела очередь и бухгалтерию.

Люди нуждались в том, чтобы их выслушали и их слушали. Работа психоаналитика заключается в том, чтобы слушать людей и задавать им наводящие вопросы. Практически, это допрос, когда подследственный сам выкладывает информацию, а психоаналитику нужно отбросить шелуху и определить причину психического сбоя.

Иногда причина кроется не в ясновидимых событиях, а мельчайших деталях, которые сознательно пациентом пропускаются в силу своей незначительности и старания обойти их, но они как раз и играют самую главную роль.

Одним из моих пациентов был тихий и застенчивый клерк одного из учреждений. Его все обижали, а он только жалостливо улыбался и просил его не трогать. Я трижды просил рассказать о его детстве и выявил, что он однажды сильно испугался местного хулигана и затаил в себе этот испуг.

Все физические и психические данные свидетельствовали о том, что передо мною вполне нормальный человек, а не какой-то неудачник, которому одна дорога к бутылочке с ядом. Нет. У человека заперта дверца его личности. И открыть эту дверку может только тот, кто его закрыл.

Я так и сказал этому человеку, чтобы он собрал себя в кулак, подошёл к этому человеку и ударил его по носу. А потом пришёл и доложил мне обо все в подробностях. Целый месяц я ждал, когда придёт ко мне этот тихоня. И дождался. Ко мне пришёл совершенно другой человек.

— Понимаете доктор, — начал он рассказывать, — я так боялся его, что у меня все тело становилось ватным. Ему сейчас сорок лет и он держит лавку. Я зашёл к нему в лавку и спросил, помнит ли он меня. Он сказал, что не помнит. Тогда я ударил его в нос. Он испугался и закричал, что помнит меня и просит его больше не бить. Он просит простить его за то, что он обижал меня в детстве. Он хороший человек, у него семья, дети. Тут прибежала жена и они стали вместе плакать.

— Хорошо, живи, — сказал я и ушёл.

У меня как будто камень свалился с плеч. Мне хотелось дать по физиономии каждому, кто косо смотрел на меня, но все люди смотрели на меня если не равнодушно, то с интересом. Я подмигнул одной женщине, и она залилась краской. Значит, я недурён собой. Вчера во время обеда дома я сказал своей жене, что если она ещё раз так приготовит обед, то я все содержимое кастрюли вылью ей на голову. Я сказал это очень тихо и вся семья замерла. А сын попросил, чтобы я вместе с ним прогулялся по улице. Парня тоже обижали сверстники и он, наконец, нашёл защитника в моём лице. Жена попробовала устроить скандал, но я сказал, что не буду скандалить с ней, но если она ещё не видела моего гнева, то я могу ей устроить маленькое представление перед воскресной службой в церкви, чтобы все подруги могли разглядеть её прекрасное лицо. И у меня дома все хорошо. В воскресенье я иду к родственникам жены. Похоже, что без драки семейный ужин не обойдётся.

Вскоре этот человек был назначен начальником отдела в своём департаменте, а ко мне валом повалили городские чиновники и их члены семей. Что значит реклама?

Глава 4

Работа психоаналитика чрезвычайно тяжела. Иногда вечером кажется, что меня бы самого кто-то выслушал и пожалел меня бедного и несчастного.

Мой секретарь была женщиной строгих правил, но и у неё иногда проскакивали искорки в глазах, глядя на меня. Если вовремя подхватить одну из этих искорок, то легко можно устроить пожар, так как в сухих зарослях, орошаемых только лишь слезами, водятся такие диковинные звери, которые упоминаются в святом Писании и имя их не произносится всуе. Да и вообще, каждая женщина несёт в себе дьявола. У одних он больше, у других он меньше, но когда Бог сотворял женщину, то Бес постоянно дёргал его за руку и давал такие подсказки, что у Господа голова кругом пошла и ему пришлось отправить Беса к его прародителям.

Я твёрдо усвоил ещё и такое правило, что нельзя заниматься любовными делами по месту работы. Это вредит делу. Хотя некоторые специалисты утверждают, что это способствует выполнению общей задачи.

И дома нельзя заниматься этим с посторонними людьми. То, что назначено природой, от человека не уйдёт никогда, если он даже будет избегать этого. Природа всегда найдёт способ сделать по-своему. Но я-то никогда не был глух к природе.

Будучи как бы аргентинцем по паспорту, я не мог не быть католиком, хотя по крещению я православный. Я не буду сейчас рассказывать, чем православие отличается от католичества, но скажу одно, что когда-то это была одна религия — христианство, все молились одному Богу, была небольшая разница в обрядах в разных частях света, но Римская епархия стала говорить, что она самая главная и стала требовать подчинения себе, а папа Римский хотел стать королём королей. Цари во всех государствах послали Папу подальше, а Византийская ветвь христианства сказала, что она Папе подчиняться не будет.

Идея общеримского христианского единства была в самой Римской империи с момента её христианизации во времена императора Константина Великого, и церковь находилась под влиянием римских законов. В своё время св. Августин написал трактат «О граде Божием» (De Civitate Dei) об универсальной и вечной монархии, которая погибнет лишь с пришествием Антихриста. И Римскую империи стали представлять символом единства христианского общества. Потом были войны, и мы сейчас имеем то, что мы имеем.

Выходя их храма, я обмакнул свои пальцы в чаше со святой водой и нечаянно коснулся чьих-то пальцев. И меня словно молнией пронзило. Это была Она.

Почему я пишу о ней как об имени собственном? А она и есть имя собственное, которое я пока не знаю, и поэтому она будет для меня как Она. Втайне я назвал её Маргаритой. Почему Маргаритой? Просто вспомнились старинные стихи.

Жила на свете сеньорита,

С губами алыми, как роза,

Её все звали Маргарита.

Для меня она была ребёнком, потому что я был старше её. Лет на двадцать это точно. Лица её я не видел, оно было скрыто вуалью, но что такое вуаль перед романтическим взором? Я видел её глаза, и она смотрела мне в глаза. Обычаи того времени не позволяли даже намёком показать свои чувства и я увидел, как она показала пальчиком на чашу со святой водой. И ушла в сопровождении пожилой женщины, тоже закрытой чёрной вуалью.

Похоже, что в их семье какое-то горе. Но что обозначал жест, обращённый к чаше? Что Бог нас свёл вместе? Да свёл вместе. И сведёт ещё раз, если появимся у чаши в один и тот же день и в один и тот же час. Я машинально взглянул на часы. Час пополудни. Воскресенье. Понятно. В следующее воскресенье в час пополудни и даже раньше я должен быть здесь.

Новая рабочая неделя началась как обычно. Сразу после завтрака первый пациент. Это был какой-то маньяк. Маньяков лечить невозможно. И маньяки бывают разные. Примерно тридцать процентов маньяков имеют преступные наклонности и из них получаются отъявленные преступники. Маньяков нужно выявлять в детском возврате и держать под строгим контролем.

Мой пациент был маниакальным чистоплюем. Он видел микробы во всем. Даже мне приходилось сидеть от него подальше, потому что он указывал пальцем и говорил, что мои микробы ползут к нему. В течение пяти сеансов я терпеливо выслушивал его, сочувственно кивая всем его сентенциям и проверяя вечером книгу прихода и расхода финансовых средств.

Он мне принёс двести пятьдесят долларов. В конце пятого сеанса я сделал вывод о том, что у него низкая самореализация личности и что ему нужно идти учиться на микробиолога. Он на какое-то время задумался, а потом сказал, что не верил в то, что я доберусь до его самых сокровенных желаний. Вполне возможно, что он уже стал знаменитым учёным и его имя известно в кругах узких специалистов и доволен тем, что мне удалось повернуть его маниакальные наклонности в нужное русло.

В следующее воскресенье я снова коснулся пальцев прекрасной незнакомки в чаше со святой водой. Она вздрогнула, но не убрала руку и мы какое-то мгновение стояли соединённые Богом.

В следующее воскресенье я не смог прийти в церковь, потому что хищник клюнул на заброшенную мною наживку. Причём этой наживкой был сам я.

Во время послеобеденной прогулки ко мне подошёл человек, который допрашивал нас во время первого посещения Испании и который оставил нас ночью в чистом поле.

— Сеньор Казанова? — вежливо осведомился он, прищёлкнув каблуками модных полуботинок. Иногда военные привычки нарушают геном человека и уже наследники его, никогда не служившие в армии, тоже начинают прищёлкивать каблуками.

— Да это я, — сказал я просто.

— Один известный человек хотел бы встретиться с вами, — сказал посланник.

— А я знаю этого человека? — спросил я.

— Извините, сеньор Казанова, — смутился человек, — я хотел сказать — известный вам человек. Если не возражаете, то прошу в машину.

Машина была та же.

Глава 5

В известном доме мне завязали глаза, и я в течение нескольких часов ехал в другой автомашине. Ехать с закрытыми глазами трудно, потому что вестибулярный аппарат не успевает перестроиться к темноте и неприятное чувство тошноты не покидало меня всю дорогу.

Наконец, машина остановилась и мне помогли из неё выйти. Сняли повязку. Я стоял на каменной площади, окружённой высокими стенами. Против меня высилась церковь, хозяйственный постройки, несколько отдельных домиков и дом типа общежития. Все понятно. Монастырь. Только зачем мне закрывали глаза? Неизвестных монастырей в Испании уже не было.

Откуда-то со стороны ко мне подошёл монах в темно-коричневой рясе с капюшоном, надвинутом на глаза и подпоясанном верёвкой. Из-под рясы виднелась босая нога в простом сандалии. Никак капуцин. Капюшонщик. Их название от итальянского слова cappuccini — капюшоны. Результат раскола францисканского ордена. Собственно говоря, францисканцы уже давно разделились по имущественному принципу. Так называемые конвентуалы живут на установленные папой доходы, а другие — обсерванты — следуют изначальному францисканскому идеалу абсолютной бедности и живут за счёт случайных пожертвований. Их церкви почти лишены убранства. В общежитии братья ведут самую суровую жизнь, а братья-миряне должны собирать милостыню.

— Сеньор, прошу пожаловать за мной, — монах повернулся и пошёл к небольшому домику слева от храма.

В одной из комнат домика за письменным столом сидел мужчина в монашеской рясе с надвинутым на глаза капюшоном.

— Здравствуйте, сеньор Казанова, — на испанском языке произнёс монах. Голос его мне был знаком и в то же время не знаком. Могу спорить на что угодно, но это был Мюллер. Только он мог устроить убежище под самым носом у сыщиков.

Как правило, ищут в самых укромных местах, оставляя напоследок то, что лежит на поверхности. Чтобы что-то спрятать, лучше ничего не прятать. По закону Мерфи, все поиски начинаются с самого неподходящего места, и находится всегда не то, что ищется.

Другие начинают искать методом последовательного осмотра всех мест. Поэтому, когда он доходит до самого последнего, где спрятана искомая вещь или прячется искомый человек, то человек то ли умирает ненайденным, то ли необходимость в поиске пропадает.

— Мы пригласили вас как известного психоаналитика для оказания помощи нашим братьям, которым кроме общения с Богом нужно и простое человеческое общение. Вы согласны пожить у нас какое-то время, пока надобность в вас не отпадёт? — сказал монах.

Вообще-то встреча после столь долгой разлуки оказалась не совсем дружеской. Так коллеги не встречаются. Как будто мы не знаем, кто мы такие и на расстоянии стараемся выяснить, кто есть кто.

— Да, сеньор, — сказал я, совершенно не зная, как обращаться к Мюллеру, — психоаналитик это тот же врач, только лечит без медикаментов, равно как и священнослужитель и всегда готов прийти на помощь страждущему.

— Только, сеньор Казанова, — предупредил меня Мюллер, — вы будете жить как и все наши братья. Никаких связей с внешним миром у вас не будет. Пациент у вас будет один. Никакой платы за его лечение мы не обещаем.

— А что, у меня есть какой-то выбор, сеньор монах? — спросил я.

— Да, пожалуй, выбора у вас нет, — подтвердил Мюллер, — а меня называйте просто, брат ключарь. Сейчас вас разместят в келье, в два пополудни трапеза. Брат Аврелий проведёт вас на склад и переоденет в рясу. Осваивайтесь, брат мой.

Всю мою одежду отобрали. Выдали кальсоны, рубашку нательную, рясу темно-коричневую с капюшоном, верёвку для подпояски, сандалии и крестик с деревянными чётками.

— Капюшон носите постоянно надвинутым на глаза, — наставлял меня брат Аврелий.

— Как вы различаете друг друга в капюшонах? — спросил я.

— Очень просто, — сказал монах, — у каждого на капюшоне бирка с именем. Очень даже удобно.

— Конечно, удобно, — подумал я, — как в армии, у каждого военнослужащего все обмундирование и снаряжение забирковано. Солдат без бирки, что ружье без дырки. Кто думает, что биркование это пустая затея, тот сильно заблуждается. Представьте, что всех людей одели в одинаковое пальто и все пальто бросили в одну кучу. Как вы найдёте своё пальто из двух сотен лежащих перед вами? Правильно, по бирке. Монахи, все равно что, солдаты. Все унифицировано.

Келья моя напоминала карцер размером два с половиной метра в длину и два метра в ширину. В углу солдатская кровать с солдатским одеялом и подушкой. Рядом столик с табуреткой. Распятье на стене и маленькая лампадка.

Я прилёг на кровать отдохнуть. Через полчаса позвали на молитву, потом все пошли в трапезную. На обед была пустая похлёбка, кусок хлеба и кружка с водой. Не густо.

Через час после обеда меня вызвали к брату ключарю.

— Как наши разносолы, сеньор Казанова, — спросил меня Мюллер.

— Малокалорийно, но для поддержания жизненного тонуса и мыслительной деятельности вполне достаточно, — ответил я.

— Это хорошо, что мыслительная деятельность не прекращается, — как-то задумчиво произнёс брат-ключарь, — то есть человек мыслящий поймёт, что в нашем монастыре шутки не шутят и строго соблюдают внутренний устав. Будете прозываться брат Пётр, потому что работа у вас предстоит как у апостола Петра. Кстати, что это за кинжал с двуглавым орлом лежит в вашем саквояже? Что там за письмена на клинке его?

— Это не кинжал, брат-ключарь, — смиренно ответил я, — это кортик ещё по министерству иностранных дел исчезнувшего государства. Орёл — это герб государства, а в надписи три слова: долг, честь, слава. Вожу с собой как память, да и кортик этот похож на крест, иногда и молюсь, глядя на него за неимением распятья.

— Похвальна такая набожность, брат Пётр, — усмехнулся Мюллер, — думаю, что в келье вашей хорошее распятье и кортик вам пока не понадобится. Сегодня зайдите в келью номер семь к брату Алоизу, это и есть тот человек, с которым вам предстоит вместе провести немало времени. Храни вас Бог.

Вот и определился ещё один объект из тех, кого меня чуть ли не насильно отправляли искать в Аргентину.

Глава 6

В седьмой келье было тихо. Кто-то лежал на кровати, повернувшись лицом к стене.

— Брат Алоиз, — тихонько позвал я.

Ответа не последовало.

— Брат Алоиз, — снова позвал я и подошёл поближе, чтобы удостовериться, что человек не спит и что он жив.

Человек был жив. Я мельком увидел чисто выбритое остроносое лицо. И ещё я заметил, что брат Алоиз был лысым. Кто же мог быть лысым? Не понятно. Да ладно, потом разберёмся. Чувствовалось, что человек находился в сильном душевном расстройстве и, похоже, потерял интерес к окружающей действительности. Это бывает у людей. Человек делает все как заведённая машина. Спит, ест, пьёт, читает, разговаривает, но его нет рядом с вами. Он где-то там, вдалеке, в какой-то другой Вселенной, где живут такие же люди, как он, и никто не пристаёт с расспросами, а что с тобой случилось. Нужно как-то выманить человека из того мира и открыть ему глаза в этом мире.

— Хороша задачка, — подумал я, — а ну как этот отсутствующий решит отсутствовать навсегда? Кто будет виноват в том, что не усмотрел за ним? Получается, что тот, кому поручили привести его в порядок. С чего же начинать? Бог начал с сотворения мира. Потом сотворил человека и его подругу, а когда они познали друг друга и начали познавать весь мир, он выгнал их в этот мир, а потом он уничтожил их приплод Всемирным потопом и послал ещё сына своего спасать их. И все это описано в Библии. Так, может быть, и мне нужно начать с Библии?

Я присел рядом с кроватью и стал читать по-немецки:

— Тогда Иисус был возведён Духом в пустыню для искушения от диавола, и постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал. И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божьих.

Я почувствовал, что лежащий на кровати человек прислушивался к тому, что я читал в Евангелии:

— Потом берет его диавол в святый город и поставляет Его на крыле храма и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз: ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою Твоею. Иисус сказал ему: написано также: не искушай Господа Бога твоего.

Мой слушатель поднялся и сел на кровати. Похоже, что никогда не читал Евангелия. Я продолжил:

— Опять берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана; ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и ему одному служи.

— Как правильно сказано: Господу Богу твоему поклоняйся и ему одному служи, — человек, лица которого я не видел из-за капюшона, но голос которого я знал давно, схватил меня за руку и быстро заговорил, — «Gott mit uns» на солдатской бляхе это ещё не есть служение Богу. Мы проиграли потому, что сами отвернулись от Бога и сделали не те ставки в большой игре.

Он замолчал, и молчание наше затянулось. По театральным канонам, паузу нужно держать до тех пор, пока она сама не порвётся.

Мой собеседник был в раздумье, а я ждал его действий. Подталкивание события чревато тем, что это событие может быть во вред тебе. Желание скорейшего наступления зимы должно быть подкреплено наличием зимней одежды и готовностью отопительных принадлежностей в доме. Если вы захотели зимы среди жаркого лета, то рискуете подхватить воспаление лёгких или отморозить то, без чего продолжение рода человеческого невозможно.

— Да, я сделал ставку не на то число, — задумчиво сказал брат Алоиз, уверенный в том, что сейчас ему есть с кем поделиться своими думами, так как он не знает меня, и я, якобы, не знаю его и ему не нужно оправдываться передо мной за свои действия. — Вы знаете, кто я такой? — вдруг спросил брат Алоиз.

— Я знаю, что вы брат Алоиз, — смиренно сказал я.

— Да, я брат Алоиз, — зловеще произнёс мой собеседник, — а примерно десять лет назад каждый человек в мире либо умилялся от удовольствия, либо содрогался от ужаса, когда произносил моё имя. Мою фамилию славили как имя Бога, и все это рухнуло. Как у игрока в казино, которому везло, везло, он пошёл ва-банк и проигрался в пух и прах.

— Я понимаю вас, брат Алоиз, — кротко сказал я. Нельзя было его спугнуть. Натура, которая не терпела сомнений в своей гениальности, сейчас была в состоянии насторожённости, чтобы в любой момент спрятаться в раковину молчания. Выговориться хотелось, а некому. А тут человек, который говорит по-немецки, рекомендован как особо надёжная персона, да и куда и кому он сможет рассказать о том, что услышит. Никому. Просто возьмут, ликвидируют и дело с концом.

— Понимаешь? — недоверчиво спросил Алоиз. — Ладно, только не мешай мне. Ты не куришь?

— Не курю, — ответил я.

— И слава Богу, — вздохнул монах, — терпеть не могу когда курят. Это только солдатам позволительно, потому что иногда успокаивает перед боем, им все равно от чего погибать, от пули или от никотина. Тогда слушай.

Глава 7

— Я много размышлял о своём детстве. Вспоминал и неизменно приходил к выводу, что я был рождён для великих целей.

Я родился в последнее тридцатилетие девятнадцатого века, в то время, когда во всех странах рождались великие люди. В это время родились все, кто вершил судьбы мира в первой половине века двадцатого. Я не буду перечислять их, вы достаточно грамотны, чтобы знать о них почти все. Я не отличался высоким происхождением, но гениальность кроется не в титулах, а в генах.

Уже после школы я понял, что великим можно стать только на поприще искусства. Я не умел петь, танцевать и гримасничать. Но я любил рисовать и решил стать художником. Когда мне стали перекрывать дорогу соплеменники Иисуса Христа, то я стал относиться отрицательно как к самой христианской религии, так и к её первоносителям.

Почему они везде и на всех ключевых позициях, а я нигде? Разве это справедливо?

Чтобы как-то пробиться к заветной цели, я стал учиться лицедейству — говорить одно, думать другое, а лицом своим выражать третье. Это не так легко, как это кажется на первый взгляд, но я был способным учеником и я научился.

Тут как по заказу началась война. Если в мирной жизни ты не достиг славы, то на войне слава гоняется за всеми, кто готов что-то сделать для родины. А свою родину я любил и пошёл добровольцем на фронт.

Я не рвался впереди всех в атаку, но и не отставал от всей массы. Зато я мог довольно убедительно рассказать, как все было и даже нарисовать схемы расположения вражеских позиций. К концу войны я был уже ефрейтором и кавалером Железных крестов первой и второй степени. Это не мало, но для страны, потерпевшей унизительное и предательское поражение, это не значило ничего.

Я не буду превращать свой рассказ в исповедь. Это я могу отпускать другим людям грехи, но я никому не могу рассказать о том, как я начал своё возвышение.

Мой бывший командир ласково встретил меня и даже предложил совсем пыльную не работёнку, чтобы я не сидел в нищете. Но я сразу не разобрался, в чем причина такого отношения ко мне. Выяснилось это позже, когда он свёл меня со своими друзьями, имеющими пагубную тягу к мужскому полу. Я мог бы все обрубить сразу, но я не стал делать, никому не говоря ни да, ни нет. Это омерзительно, быть в одной компании с ними, улыбаться на похотливые взгляды, но по-другому было нельзя.

Они ввели меня в высший свет. Этот свет считал, что гомосексуализм это проявление чуть не божественного происхождения. Голубая кровь. Мне приходилось слышать про мировое правительство, которое начинает войны и свергает императоров. Но это мировое правительство не полностью состоит из самых богатых людей планеты. На две трети оно состоит из прелюбодеев-гомосексуалистов.

Мне пришлось сотрудничать с ними, обещая сделать гомосексуализм таким же обычным явлением, как и отношения между мужчиной и женщиной. Мне дали деньги и помогли добиться победы на выборах.

Я мобилизовал все здоровые силы моей страны. Создал режим наибольшего благоприятствования для развития инициативы предпринимательства, технической мысли, создания гражданского общества и политической основы для превращения страны из побеждённой в страну-победительницу, воле которой будут подчиняться все, кто пытался нас унизить.

Вот тогда я и нанёс первый удар по мировому правительству, изгнав гомосексуалистов из своего окружения и из своей страны. Они думали сделать из меня марионетку, но я сам стал делать из них марионеток. Из всех.

После этого брат Алоиз замолк и лёг на кровать, уставившись глазами в потолок. Ничего нового он мне не сказал, но для первого раза и этого достаточно. В миру он совершил столько преступлений, что ни один из Богов не может его простить. Это Боги, а вот люди, особенно из того, мирового правительства и из тех, кто кровавыми преступлениями против своего и братского народа пытался добиться его милостивого взгляда, поймут его и простят, чтобы свести на нет все усилия антифашистской коалиции и особенно Советского Союза, положившего три десятка миллионов своих жителей для победы.

После скудного обеда я вышел прогуляться по территории монастыря. Куда бы я ни пошёл, вслед за мной двигалась фигура в коричневой рясе и надвинутом на глаза капюшоне. Понятно, контроль. Я бы на месте брата ключаря поступил бы точно так же.

Наблюдатель это даже хорошо, не скучно вести осмотр. Образно говоря, я сунул нос в каждый уголок монастыря, что, в принципе, укладывалось в рамки поведения человека, немалое количество лет прослужившего в системе гестапо. В каменной ограде под слоем плюща я нашёл деревянную калитку, закрываемую огромным железным ключом, судя по величине замочной скважины. Пусть наблюдатель доложит своему патрону, что новоприбывший произвёл инспекцию всех укромных мест.

Я ещё раз установил, что надёжно изолирован от внешнего мира. И внешний мир изолирован от меня. Никто не может вторгаться на территорию монастыря, чтобы не ущемить чувства верующих и поэтому монастыри являются самыми удобными пристанищами для разыскиваемых людей.

Развлечений в монастыре нет. Три раза в день общие молитвы. Три раза в день приём скудной пищи. Остальное время должно проводиться в чтении священных книг и в молитвах. Честно говоря, скучно.

В монастырской библиотеке я нашёл книгу Иисуса Навина. Он возглавил израильтян после смерти Моисея. Его главной задачей было завоевание земли ханаанской, которую бог Яхве передал во владение израильским племенам.

В XIII веке до нашей эры израильтяне вторглись в Ханаан и силой захватили земли, на которых издревле проживало коренное население. С потомками Авраама, прибывшими с востока, был заключён союз, а все остальные были изгнаны с завоёванных земель. Иисус Навин подробно описывает, как он готовился к завоевательной войне.

Сначала он отправил разведчиков в Иерихон. Лазутчики пробрались в город и укрылись в доме блудницы по имени Раав. Когда задание было выполнено, Раав помогла им бежать из города, спустив верёвку с крепостной стены. За это после взятия города Раав и её семье сохранили жизнь.

Выслушав доклад разведчиков, израильтяне взяли ковчег завета и двинулись к реке Иордан. Река расступилась перед ними, и они перешли её, не замочив подошв. Здесь же поставили памятник из двенадцати камней в честь этого события, сделали обрезание тем, кто родился в пути, и отпраздновали пасху.

Всем городам, не покорившимся израильтянам, была уготована страшная участь. По закону священной войны взятые города подвергались заклятию «херем». Все, что находится в пределах этого заклятия, принадлежит дающему победу богу и все живое и неживое должно быть принесено в жертву Яхве. То есть уничтожено.

Я задумался. А не еврей ли Гитлер? Ведь он точно таким же образом пытался уничтожить советские города Ленинград и Москву. Зов крови? И он очень сильно благоволил к Рейнгардту Гейдриху, у которого бабка была с еврейской фамилией. Такую блестящую карьеру, какую сделал Гейдрих, не делал никто в Германии. Всем приходилось вкалывать как папе Карле за растрату, чтобы получить орден, чин и должность, а Гейдриху все сыпалось сверху, как по божьему повелению.

И что-то так знакомо слово «херем». На арабском языке это означает отгороженное или запретное место. Отсюда и гарем — женские, запретные покои и Харам — священный участок в Иерусалиме, где находится мечеть ал-Акса.

Иисус Навин подробно описал осаду города Иерихона. В течение шести дней израильтяне носили ковчег завета вокруг иерихонских крепостных стен. На седьмой день ковчег обнесли дважды вокруг города. А затем семь священников под восклицания народа затрубили в трубы. И тут случилось чудо — стены Иерихона обрушились. «И предали заклятию все, что в городе, и мужей и жён, и молодых и старых, и волов, и овец, и ослов, все истребили мечом».

После Иерихона был город Гай. Преисполненные гордостью от победы израильтяне обидели своего бога Яхве и под стенами Гая потерпели сокрушительное поражение. Но затем Яхве смилостивился, и город был захвачен, а все бывшее в нем, пошло в «херем». То есть снова было уничтожено.

Испуганные ханаанские цари заключили между собой оборонительный союз. Только жители города Гаваона не стали вступать в союз, а предложили свои услуги Иисусу Навину, выдав себя за пришельцев из далёких земель. Но обман выяснился, и Навин превратил обманщиков в своих вечных рабов.

Пять ханаанских царей напали на Гаваон, чтобы наказать отступников. Иисус Навин выступил на помощь Гаваону и без труда победил войско пяти царей, потому что бог Яхве наслал на противников страшный град, от которого погибло больше воинов, чем от мечей. А затем Иисус Навин остановил солнце, сказав:

— Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою!

Солнце и луна остановились и стояли до тех пор, пока Иисус Навин не расправился со своими врагами.

А потом Иисус Навин объединил все израильские племена и прожил сто десять лет, выполнив то, что начал Моисей — вывод израильтян из Египта в Палестину.

Я так увлёкся этой книгой, что не заметил, как наступил рассвет, возвестивший серым светом в маленькое окошечко наступление нового дня.

Глава 8

День начался как обычно, а после обеденной трапезы ко мне пожаловал брат Алоиз.

— Брат Пётр, — сказал он, — оказывается, что вы человек известный и умеете слушать тех, кто в чем-то заблуждался, не осуждая и не порицая открывающегося вам человека.

— Все мы служители Бога, брат Алоиз, — ответил я, — и каждое слово, сказанное нами друг другу, есть как исповедь перед Богом, сохраняемая в сердцах наших.

— Так вот, о мировом правительстве, — сказал мой собеседник, как будто мы только что прервали вчерашний разговор и через минуту вернулись к нему. — Так вот, о мировом правительстве. Я до сих пор не знаю, есть ли оно. Когда у меня были возможности, я повсюду направлял своих специалистов, чтобы они собирали все артефакты и самые нелепые теории мирового заговора. Лучшая профессура трудилась над обработкой этих данных, и никто не смог дать мне определённого ответа. Астрологи что-то говорили о моей счастливой звезде. Прорицатели пытались доказать, что упоминание обо мне было в древнерунических посланиях и что я вообще избранник богов. И только один прорицатель, еврей Мессинг, сказал, что если я не прекращу политику антисемитизма, то те, кто поставил меня, отвернутся и меня постигнет поражение. Выяснить детали я не смог, потому что он убежал к Сталину. И тому он сказал что-то такое, что тот отдалил его от себя, но приказал охранять и постоянно наблюдать за ним.

Теория международного еврейского заговора придумана самими евреями, чтобы вызвать волну ненависти к ним и чтобы рассеянные по всему миру сыны Израэлевы собрались все вместе, и пришли в землю ханаанскую, которая отдана им в вечное владение их богом Яхве. Но зачем люди поедут в пустынные и каменистые края, если они живут в прекрасных странах, несмотря на то, что почти повсюду подвергаются определённой дискриминации и отчуждённости от основной части общества. Но евреи хорошо ассимилируются и своим трудолюбием и талантом открывают себе двери повсюду. В принципе, я отношусь к ним нормально, но именно они воткнули нож в спину Германии в 1918 году, обрекая её на поражение и послевоенное унижение.

Алоиз замолк, что-то обдумывая и о чем-то размышляя, о чем свидетельствовали немые жесты рук, указывающие на какие-то аргументы.

— Брат Пётр, — вдруг спросил Алоиз, — у вас есть оружие?

— У монаха оружие — слово Божье, брат Алоиз, — смиренно ответил я. — А зачем вам оружие?

— Слово божье защищает только тех, кто находится под защитой Бога, — сказал Алоиз, — а я чувствую, что ищейки идут по моему следу, и я не могу оказаться перед ними безоружным. Мне нужен пистолет или хотя бы кинжал. У вас есть возможность выйти отсюда и купить мне оружие? — как-то затравленно спросил он.

— Нет, брат Алоиз, — сказал я, — мне тоже не позволительно покидать обитель. Но у меня есть кортик. Я использую его в качестве распятия, когда нет поблизости храма для совершения молитвы.

— Кортик, — сказал протяжно Алоиз, — это интересно. Дайте его мне. Через какое-то время я отдам вам за него другой кортик, сделанный из чистого золота. Дайте мне кортик, брат Пётр, — смиренно попросил мой собеседник.

Я открыл свой саквояж и убедился, что кортик остался на месте. Я достал его и протянул брату Алоизу. Тот взял, посмотрел на него, вытянул лезвие, посмотрел на выгравированную надпись, на бронзового орла в основании рукояти и спросил:

— Это же русский кортик. Этот орёл был в гербе русской империи. Откуда он у вас и что написано на его лезвии?

— Этот кортик подарил мне один добрый человек, — сказал я, — а орёл действительно русский и на клинке написано «Доблесть, Честь, Слава». Владейте им, он спасёт вас от всех напастей.

— Спасибо, — сказал брат Алоиз, быстро пряча кортик под свою сутану, — с ним я стану спокойнее и буду молиться, глядя на крест этого кортика. Все-таки я поклоняюсь Марсу, но об этом никто не знает, и вы никому не говорите. За холодное оружие нужно дать вам монетку, но у меня и монеток нет. Считайте, что все-таки я дал вам её.

Он встал и ушёл. И непонятно, нужно ему какое-то сочувствие или утешение, или человек до сих пор находится в прострации от поражения и никак не может понять, что же привело его к катастрофе.

Я посмотрел на свой столик у кровати и представил, как сегодня вечером после трапезы и молитвы я открою «Книгу судей Израилевых». Чудесная библиотека в этом монастыре. Этих книг нигде не сыскать, тем более переведённых на один из европейских языков.

Судьи это, конечно, громко сказано. На завоёванных землях Ханаана израильтянам приходится вести борьбу с местным населением, которое не смирилось с завоеванием, а так же с пришлыми племенами, в частности с филистимлянами.

Народ израилев не отличался постоянством и в дни спокойствия и благополучия начинал почитать чужих богов и отворачиваться от Яхве. Не без посредства последнего, откуда ни возьмись появлялись враги, мечтавшие уничтожить еврейских переселенцев. Народу некуда деваться и он снова обращается к богу Яхве с просьбой помочь ему. Тогда бог присылает к ним полководца-освободителя, который возглавляет племенной союз и в писаниях о том времени называется судьёй.

Из-за непрочности племенного союза многочисленные враги постоянно угрожали израильтянам и неоднократно побеждали их в битвах.

Первой судьёй израилевой была пророчица Девора, которая мобилизовала израильтян на борьбу с притеснявшим их Иавином царём Асора. Девора призвала какого-то Варака и приказала ему вести союз племён на битву с полководцем Сисарой, в армии которого имелось девять тысяч железных колесниц. Каждая колесница это как танк. Когда Гитлер вторгся в СССР, у него было где-то в пределах четырёх тысяч танков, объединённых в несколько танковых армий. В танковой битве под Прохоровкой с обеих сторон участвовали до тысячи танков. А здесь с одной стороны девять тысяч бронированных колесниц.

Ой, врут же летописцы того времени, ой врут. Ложь и вранье — это две разные категории истории. Вранье — это при хвастовстве. Ложь — при фальсификации истории.

Во что я поверил, так это в то, что после битвы полководец Сисара попал в шатёр Иаили, жены какого-то Хевера Кенитянина, которая вонзила полководцу кол в голову. Ну, и времена же были.

Следующим судьёй был хлебопашец Гедеон. Когда он молотил пшеницу на поле, израильтяне уже два года находились под гнетом мадианитян. Когда к нему прибыл ангел от Яхве, Гедеон трижды требовал от него доказательств того, что он послан именно богом.

Получив трижды подтверждение, Гедеон протрубил в трубу и на её зов пришли тридцать тысяч полностью вооружённых воинов. Три пехотных дивизии с полным вооружением.

Яхве понял, что такое количество воинов без труда одержит победу, и никто даже не вспомнит о боге.

По наущению бога Гедеон отправил домой свыше двадцати тысяч человек. Остальных повёл к реке на водопой и стал внимательно наблюдать, как они пьют воду.

Тех, кто пил с жадностью, сразу брали в штурмовой отряд. А тех, кто пил воду, опустившись на колени, отправили вслед за ушедшими двадцатью тысячами человек.

У Гедеона осталось всего триста воинов. Их поделили на три роты по сто человек и под покровом ночи они с разных сторон и с факелами и трубами в руках появились в лагере мадиниатян. Звуки труб и огонь факелов обратили противника в бегство.

Я лежал и размышлял о том, что читая эти фантастические повести, у меня начинает теряться вера в Господа нашего. За что такая жестокость по отношению к другим народам? Как же можно объяснить заповеди о том, что Бог есть любовь?

Глава 9

На следующий день Алоиз появился после утренней трапезы.

— А вы знаете, брат Пётр, — сказал он, — с кортиком на боку я чувствую себя намного увереннее, да и, как мне кажется, никто не знает о том, что у меня есть оружие. Это значит, что я вам могу доверять. Так, на чем мы остановились вчера?

— Вчера вы сказали, что евреи воткнули нож в спину Германии в 1918 году, — напомнил я.

— Да-да, — подхватил брат Алоиз, — именно воткнули нож в спину Германии своей социалистической революцией и капитуляцией перед Антантой. И не только нам, но и России в спину был воткнут этот предательский нож. Спросите, а какое мне дело до этой России?

— Спрошу, — сказал я, — какое дело Германии до поражения России в этой войне?

— В том-то и дело, что Россия опасный и уважаемый нами противник. Была бы Россия на мирной конференции, Германия не подверглась бы такому унижению.

Но я ещё скажу, что немецкий Генеральный штаб сам способствовал еврейскому социализму как в Германии, так и в России. Не рой другому яму. Это говорят во всем мире. А Германия сама вырыла себе яму. И вырыла яму России.

Россия могла бы быть верным союзником Германии. У нас мало различий и к 1993 году к власти в Германии пришли немцы. А в России к власти пришли евреем и инородцы. Во главе страны стоял грузинский еврей Джугашвили. Советским гестапо руководили евреи. Вроде бы нам удалось договориться со Сталиным о том, что Россия должна быть русской, но еврейское лобби подавило Сталина и начало геноцид всего проживающего населения там. Людей расстреливали в подвалах, уничтожали на непосильных работах и в нечеловеческих условиях жизни в лагерях. Партийный коммунистический террор остального населения был доведён до совершенства. Верховным богом Советов стал еврей Маркс. Я понял, что Россия была подвергнута «херему». Вы знаете, что это за слово?

Я утвердительно кивнул головой.

— Так вот, я твёрдо понял, что Россия попала в зону «херема» и будет уничтожена в угоду народов, входивших в Российскую империю, и эти народы уже пробрались к верховной власти и стали уничтожать все русское, что было в России. И я почувствовал, что мне предстоит историческая миссия спасения народов России. Да, именно спасения русских.

Алоиз заложил руки за спину и стал расхаживать по ограниченному пространству моей кельи.

— Да, я пришёл в Россию спасать русских, — изрёк он и вышел из кельи.

Похоже, что брат Алоиз стремится оправдать свои преступления перед Россией, а я стал благодарным слушателем, перед которым он оттачивает свои логические посылки, подтверждающие мессианские цели политики Drang nach Osten.

Ему сейчас труднее. Он побеждённый, а те, кто являются победителями, намеревались летом 1945 года продолжить борьбу с Советами руками побеждённых немцев, доведя до абсолюта потери своего главного врага — Советского Союза и уничтожив Германскую империю.

Тот, кто считает, что Германская империя исчезла с отречением императора Вильгельма Второго, тот глубоко ошибается. Германская империя никуда не исчезала. Все независимые княжества, объединившиеся в Германскую империю, никуда не исчезли. Они остались в том же виде, как и были. Просто после войны их немного пощипали в пользу Франции, Польши, Чехословакии и Советского Союза. Исчезла только Восточная Пруссия. Небольшая часть её осталась в СССР, а вся западная часть перешла в Польшу. И Восточная Пруссия является коварнейшей миной замедленного действия.

Тысячелетний Третий Рейх просуществовал всего двенадцать лет с 1933 по 1945 год. Тысячелетний СССР существует уже двадцать девять лет с 1917 по 1956 год. И будет существовать максимум — три поколения, лет семьдесят-восемьдесят.

Почему я в этом уверен? Очень просто. Сроки хранения любого продукта ограничены. Даже человек после восьмидесяти лет начинает рассыпаться на ходу, потому что он не может обновляться и привносить что-то новое в себя. Точно так же и коммунистическая партия. Если она будет что-то привносить в себя новое, то она уже не будет коммунистической партией, она станет партией социалистического толка и лишится своего господства, потому что придётся столкнуться с демократией в общественной жизни, а не с демократическим централизмом, предусматривающим уничтожение несогласных.

Вот и прибавьте к 1917 году восемьдесят лет и получится 1997 год. Или для ровного счета возьмём 2000 год — конец господства коммунизма в России.

С исчезновением господства партии вся старая коммунистическая империя рассыплется. Партия заведёт все дело в тупик. Чего стоит передача в 1954 году от России к Украине Крымской области в качестве подарка по случаю трёхсотой годовщины Переяславской Рады?

Не успел остыть прах Сталина, а его наследники стали разбазаривать русские земли. Западная пресса обсуждает вопрос передачи Казахстану пяти российских областей для превращения его в главную житницу СССР. Не к добру это все.

При развале СССР страдать в первую очередь будут русские. И самыми главными врагами России будут те, кто искал спасения под крылом её двуглавого орла и через кого Пётр Великий прорубал окно в Европу, а Екатерина присоединяла Крым.

— А при чем, — спросите вы, — здесь Восточная Пруссия?

Очень просто. Пруссия будет отрезанным от России ломтём. Анклавом или полуанклавом. Маленьким и ненужным, на который придётся израсходовать огромное количество денег, чтобы этот край обрусел.

В Европе начнёт набирать силу объединённая Германия, которая станет традиционным противником-соратником России. Германия никогда не забудет её исконные земли.

И вот когда враждебность бывших братьев достигнет наивысшего предела, нужно сделать широкий жест и вернуть Германии Восточную Пруссию с Кенигсбергом.

Вот вам, сволочи, за все унижения, которое вы доставили России. Не надо Россию доводить до крайностей. С Россией нужно дружить.

А что получится, когда Германия получит назад часть Восточной Пруссии? То-то и оно. А без Восточной Пруссии Россия проживёт. Как это говорят: баба с возу, кобыле легче.

Глава 10

Под воздействием сегодняшнего разговора и моих мыслей по поводу будущего советской империи я снова обратился к истории израильского судьи по имени Гедеон.

У Жюль Верна в романе «Таинственный остров» был такой персонаж Гедеон Спилет. Вот только не помню, был он журналистом или инженером, но человек выдающихся знаний и способностей. Может, он как раз и является потомком того библейского Гедеона?

После одержанной победы над врагами Гедеон стал самым популярным человеком в союзе семитских племён и его даже хотели избрать царём, но он отказался.

Тогда его сын Авимелех провозгласил себя царём. Раз папаша не хочет, так не пропадать же царскому месту. А младший сын стал вести пропагандистскую работу против старшего брата. Да и Авимилех процарствовал всего лишь три года. Царствие его закончилось очень просто. Одна женщина бросила на его голову обломок жернова и проломила её. То ли жёрнов был маленький, то ли женщина была сильной, но этого камня хватило для прекращения одной царской династии.

Следующим судьёй на период борьбы с очередными врагами, аммонитянами, стал изгнанный из родных мест разбойник Иефифай. И он поставил условие, что станет не только во главе воинов, но во главе всей местности Галлада, на которую напали аммонитяне. И в честь нового назначения он дал богу обет — принести в жертву первого человека, который встретится ему после победы. И первой его встретила его единственная дочь. Раз дал обет богу, то обет нужно выполнять. И остался он без дочери.

Я читал это, и у меня помимо моей воли вырастало осуждающее отношение к читаемым мною книгам племени израилева. Может, и прав был Алоиз, что он спасал русских от навязанного ему «херема» коммунизма?

Я не буду пересказывать легенды о жестокой вражде между племенами, о лжесвященниках и лжерелигиях, которым поклонялись члены союза племён.

Все, что я читал, оказывается, было лишь предисловием к повествованию о Самсоне. Я не буду рассказывать о нем, сообщу лишь, что для того, чтобы навредить филистимлянам, Самсон женился на филистимлянке.

На свадьбе он загадал загадку и обещал отгадавшему её тридцать новых рубашек. Жена узнала отгадку и сказала о ней своим соотечественникам. Тогда Самсон убил тридцать филистимлян и отдал рубашки убитых тем, кто «отгадал» его загадку.

За то, что творил герой израилев, его нужно было посадить первым в ряду подсудимых военного трибунала в Нюрнберге и «Книгу судей» использовать в качестве письменных доказательств совершенных преступлений.

Я отбросил от себя книгу. Если я ещё почитаю немного, то вполне возможно я буду с сочувствием относиться к тому, что делал Алоиз, хотя я сочувствую евреям, подвергнувшимся геноциду, но разве они сами в истории своей не занимались тем же самым в отношении других людей?

Если вы не согласны с тем, что делалось ранее, то не может быть Пятикнижие Моисея (Тора) носителем гуманного и человечного. Если говорить, что это имело место быть в древние времена и не может быть во времена Просвещения, то откуда взялся Гитлер и ему подобные и почему они обрушили весь свой гнев на евреев? За что?

Только лишь осмысление своей истории и разделение по полочкам на то, «что такое хорошо и что такое плохо» может восстановить равновесие и справедливость в мире. Причём, это должен сделать каждый субъект международного права, а не сидеть голодной стаей шакалов и смотреть, как огромный лев будет каяться перед ними. Если хотите равноправия, то бросьте шакалить, а поступите как львы, мудро и мужественно.

Возможно, что все написанное в старинных книгах, это просто вранье, призванное устрашить врагов израильского племени, а евреи это кроткий народ, неизвестно почему подвергнувшийся всемирной дискриминации. Хотя, мне кажется, что дыма без огня не бывает. А кто, скажите мне, в то время был кротким и безобидным? Если кто-то и был, то он исчез под ножом более воинственных соседей. Выживал только тот, кто смог защитить себя и отвоевать себе место под солнцем. И евреи были в числе выживших.

Если посмотреть на подвиги царей того времени, то все заседания трибунала в Нюрнберге будут похожи на заседание педагогического совета одной из школ, посвящённых искоренению хулиганства в престижной школе. И каждому из этих царей был нужен постоянный враг, борьбой с которым он оправдывал свои преступления.

Когда ребёнок маленький, то все его ошибки сваливают на «кысю». Этим объясняется юношеская жестокость по отношению к кошкам. А когда человек вырастает, то в роли «кыси» начинают выступать евреи и традиционные враги. Нужно далеко ходить за примерами? Да вот же они, рядом с нами. Польша. Германия. Украина. Что Польша, что Украина это одно и то же. Там живёт один маргинальный народ, с ног до головы запятнавший себя еврейскими погромами.

Мне возразят. При чем здесь Украина, она же была в составе России? Да притом, что когда разбираются с еврейскими погромами на Украине, то обвиняют Россию. А когда речь идёт об общемировых успехах, то говорят об Украине. Нужно ставить точки над «i».

В чем причина антисемитизма? Здесь очень много причин. Учёные называют христианский и расовый антисемитизм. Их главный лозунг — евреи Христа распяли. Хотя Христа распинали римляне. Евреи забросали бы его камнями, как и их соседи мусульмане.

Расовый посыл понятен. Но, как мне кажется, основной причиной антисемитизма является богоизбранность. Каждый народ считает себя богоизбранным и евреи здесь не являются исключением. Немецкая нация богоизбранная, арийская и еврейская нация богоизбранная, тоже арийская. Если есть две богоизбранные нации, то право представления перед богом будет иметь та, которая сильнее.

То же самое и в России. Русские — богоизбранная нация и евреи богоизбранная нация. Русские любят поплакаться о своих страданиях, и евреи тоже любят козырнуть этим. У русских мессианские настроения и у евреев тоже.

Им бы жить да жить вместе как близким по духу людям, так ведь нет, начинается обоюдный подсчёт того, кто и сколько чего съел, кто и сколько заработал. Потом, как всегда, сначала женщины вцепятся друг другу в волосы, затем мужики начнут кулаками махать, а потом сядут вместе и будут думать, а ради чего это у всех носы расквашены и детишки с бабами зарёванные.

Ну, это Россия, а вот маргинальные народы, которые сейчас себя считают цветом и совестью мира, стали просто вырезать евреев, и это было совсем недавно. Чуть больше десяти лет назад закончилась Великая война, где маргиналы вместе с Гитлером пытались завоевать весь мир и построить европейское счастье на русских и еврейских костях. Интересно, придёт ли ещё брат Алоиз и что он скажет по поводу того, чем ему мешали жить представители израилева племени?

Глава 11

Брат Алоиз не появлялся целых два дня. На третий день он пришёл к вечеру.

— Что-то, брат Пётр, — сказал он, — стал я в последнее время думать о том, правильно ли я вёл дела, на которые меня подвигнул сам Бог.

— Непонятно, в какую сторону идёт прогресс, — подумал я, — то он сначала говорил о том, что его на власть поставило мировое правительство, а сейчас уже стал говорить, что он помазанник Божий. Уж, не захотел ли он стать новым императором Германии под именем Адольф Первый?

— И к какому выводу вы пришли, брат Алоиз? — смиренно спросил я.

— Трудно признаваться, но я прихожу к выводу, что вся моя прежняя деятельность это цепь ошибок, больших и маленьких, — сказал монах. — Стать лидером отдельно взятой страны это ещё мало. Крайне мало для того, чтобы стать мировым лидером. И в этом отношении мне нужно было брать пример с правителей Рима. Новое — это хорошо забытое старое. Жаль, что автором изречения являюсь не я. Давно нужно было сделать так, чтобы каждое моё слово записывалось и издавалось в виде маленьких цитатников или молитвенников.

Китай пошёл по этому пути. Их председатель Мао стал у них вроде бы как богом, но живущим на земле. При китайском долголетии это перспективно.

В России генсеки тоже хотели стать богами, и это им удавалось на короткое время. Тот же Сталин. Возвысил Ленина до уровня бога и сам при нем стал как бы вторым богом на земле. Но и его век был недолог. Уже заплевали всего. Любовь толпы не нужна никому. Любовь существует до тех пор, пока тебя боятся. А как прошла боязнь, так и прошла любовь.

— Извините, брат Алоиз, — осторожно спросил я, — а в чем же заключался положительный пример римских императоров?

— Ах, да, — сказал Алоиз, вытянув вперёд правую руку с ладонью, обращённой вверх, как бы показывая, что именно на ней лежит то, о чем он хотел рассказать, — о римских императорах. Римляне давно поняли, что уничтожение непокорных народов это довольно расточительное дело.

Все покорённые народы стали в той или иной мере гражданами империи, как бы римлянами, умножая могущество Рима. Что из того, если будет уничтожен какой-то народ? Даже на погребение убитых нужно затратить огромные деньги. А мы, немцы, деньги считать умеем, но здесь просчитались.

Содержание концлагерей нам обошлось в немаленькую копеечку. А на какие деньги восстанавливать разрушенные города? А где нам взять столько немцев, чтобы онемечить завоёванные территории? Даже, если наши женщины будут рожать по десять детей, мы все равно не сможем заполнить образовавшийся новый лебенсраум.

Что делали римляне? Они превращали завоёванных людей в граждан своей империи со всеми вытекающими отсюда последствиями. Покорённые становились такими же гражданами, только второго сорта и трудились на благо империи. Посмотрите на американскую империю. Та же римская империя, только американское гражданство предоставляется не всем, кто подпал под их влияние, а только самым заслуженным деятелям, оказавшим немалые услуги в покорении новых колоний. И даже в Америке, как и в Риме, евреев не любят, но не трогают, потому что они являются основой их финансового могущества.

Я прямо скажу, что мы совершили огромную ошибку, сделав ставку на антисемитизм и оттолкнув от себя деловые круги Европы и России. Нужно было сразу предоставлять всем германское гражданство и выдавать соответствующие документы. Миллион русских сражались против Сталина, а так против него могли сражаться десять миллионов русских. Нас никто и никогда не победил бы.

— Так это только ваша вина, брат Алоиз? — спросил я.

— Да, это только моя вина, — твёрдо сказал Алоиз, — потому что я пошёл на поводу у некоторых членов мирового правительства, стремившихся устранить конкурентов, слушал активных гомосексуалистов, оказавшихся на ключевых постах в нашей партии и самое главное — я доверился русскому в вопросах внешней идеологии нашей партии.

— Русскому, — я не смог скрыть удивления.

— Вот именно русскому, — махнув рукой, сказал брат Алоиз, — эстонскому немцу Александру Розенбергу. Александром он был в России, а в Германии стал Альфредом. И правильно сделали, что его повесили. Эстонцы могут им гордиться. Они, похоже, вообще ненавидят всех людей на свете. Таких зверей в моих частях СС не было. Резали и евреев, и русских, и поляков, и литовцев, и латышей.

Мне его рекомендовали те, кто давал мне деньги на партийное строительство и на выборы. Потом оказалось, что идеи антисемитизма оказались близки самым низшим слоям населения. И везде самые низшие слои населения питали ненависть к евреям. Средние и высшие слои к евреям относились нормально.

А Розенберг мне все время нашёптывал, что германский плебс объединит ненависть к евреям. Он познакомил меня с «Протоколами сионских мудрецов». Он же всем объяснял, что революция в России произошла в результате тайного заговора, организованного мировым еврейским сообществом, которое было виновно в развязывании Первой мировой войны.

Он мне доказал, что всю историю человечества можно объяснить с точки зрения расовой теории. Потом это все он изложил в своих работах «След евреев в изменениях времени», «Безнравственность в Талмуде», «Природа, основные принципы и цели НСДАП». И я пошёл у него на поводу, увидев, как плебс бросился разбивать витрины еврейских магазинов.

Тот же Розенберг уговорил меня проводить меня такую же политику в отношении русских, которых он ненавидел всеми клетками своей прибалтийской антисемитской души.

Все прибалты такие. Сколько их хлебом ни корми, они всегда готовы укусить руку дающую. С русскими мы зря так поступали. Мы могли завоевать всю Россию без кровопролитных сражений, оставив всех русских русскими, но гражданами Великого Рейха. И Россия была бы в пределах российской империи до 1917 года, только во главе каждой области стоял германский прокуратор, наблюдающий за исполнением законов Рейха.

И вообще, если бы мы пошли дальше в развитии отношений с Советами, то не было бы на планете земля такой силы, которая смогла бы остановить силы национал-большевизма.

Алоиз сел на табурет и стал постукивать пальцами по крышке стола.

— Брат Пётр, а вы случайно не еврей? — спросил меня Алоиз.

— Нет, — сказал я, — я скорее из русских. Из русских немцев.

— Из русских немцев? — переспросил меня брат Алоиз. — Знаю я этих немцев. Они немцы только по языку родины, а по духу они те же русские. И прибалтийские немцы не немцы, они прибалты, причём соединение немецкого и прибалтийского только ухудшает породу с той и с другой стороны. А как вы относитесь к созданию еврейского государства?

— Вполне положительно, — сказал я, — почему еврейскому народу не иметь своё государство? Если бы инициатива создания Израиля исходила от вас, то я вполне мог быть новым прокуратором Иудеи и принимать вас с почётом в самом величественном дворце Иерусалима.

Я представил себе эту картину: народ Израиля, приехавший со всех концов мира, слышал русские выкрики, видел одиноких женщин, мужья которых не захотели покидать родину.

— Государство, состоящее из сплошь обрезанных людей? — саркастически усмехнулся брат Алоиз.

— А что, разве мусульмане перестали делать себе обрезание? — парировал я выпад Алоиза. — Если исходить из этого, то и мусульманские легионы СС тоже должны были полностью уничтожены в концлагерях?

— А потом среди израильтян появился бы новый Мессия, который стал объединять народы в борьбе против нас? Нет, таких предложений от меня никто не дождётся, — он резко встал и ушёл.

Глава 12

Вечером того же дня ко мне зашёл брат ключарь.

— Хочу отметить, брат Пётр, — сказал он, — что ваше общение благотворно влияет на брата Алоиза. В нем проснулась обычная энергия, тяга к жизни и активной деятельности. И у меня на душе стало легко. Давайте мы выпьем с вами по этому поводу.

Он достал откуда-то из-под рясы два металлических шкалика, плоскую флягу и стал откручивать крышку. Пока я убирал книги, он разлил спиртное в ёмкости и предложил выпить за величие непобеждённой германской нации.

Мы выпили, и брат ключарь ушёл. Было позднее время. Я лёг спать, проигнорировав вечернюю трапезу и вечернюю молитву.

Меня разбудили солнечные лучи. Я зажмурился и хотел рукой заслонить своё лицо, но с ужасом обнаружил, что у меня нет рук. Я хотел пошевелить ногами, но я не чувствовал своих ног. Я хотел повернуть голову, но и головы у меня не было. Меня вообще не было. Моё сознание слышало, видело сквозь прищуренные веки, но меня не было. Я думал, значит, я существовал. Но мысль не может существовать ни в чем. Если нет ничего, то и мысли никакой нет. Должен быть носитель этой мысли. Но я же носитель этой мысли. Возможно, что мне это снится, но явственный голос вернул меня к реальности:

— Господин профессор, монах проснулся, пытается двигаться, — молодой женский голос был восторженным. Как будто случилось что-то давно ожидаемое и несущее славу, признание, деньги, почёт.

— Здравствуйте, — откуда-то сбоку раздался голос человека, которому должно быть не менее пятидесяти лет, — а ну-ка, откройте глаза, — и мягкие мужские руки приоткрыли мне правый глаз. Я увидел мужчину в белом халате. Седые волосы и седая бородка подтвердили моё предположение о его возрасте. — Мерседес, запишите в назначение массаж, общий массаж и увеличение количества питательных веществ. И по ложечке кальвадоса в рацион, чтобы начал работать пищеварительный тракт.

Мерседес оказалась молодой женщиной, лет тридцати пяти в белой одежде ордена сестёр милосердия с огромным белым головным убором как у египетской жрицы. Сквозь щёлку глаза я видел, как она наклонилась надо мной и стала мыть моё лицо, потому что вода попала и в глаза. Я хотел моргнуть, но мои мышцы не двигались. Заметив воду на глазу, Мерседес промокнула его. Спасибо ей. Затем она выдавила какой-то крем на свои руки и стала гладить моё лицо. Минут через пять я почувствовал тепло на моём лице, а потом маленькие иголки стали колоть моё лицо. Боль была так нестерпима, что у меня из глаз хлынули слезы.

— Молодец, — тихонько говорила женщина, продолжая массировать моё лицо. — Надо же, какой розовенький стал. Завтра я тебя побрею и посмотрю, какой ты на самом деле.

Минут через десять боль начала стихать, и я получил возможность кривить губы и приоткрывать глаза. Я не буду описывать те процедуры, с помощью которых меня поставили на ноги и восстановили подвижность членов.

Самое страшное было потом. Мне сказали, что я находился в коме почти десять лет. Что я монах в отдалённом монастыре капуцинов. К врачам монахи обратились после того, как в течение трёх суток не могли разбудить меня. Я с трудом воспринимал все сказанное и совершенно не помнил, кто я такой и почему я здесь очутился. Я впитывал жизнь по новой. На дворе стоял 1967 год. Я не знал, сколько мне лет, где я раньше жил и кем я был.

Представьте себе, что такое находиться в коме десять лет. Человек должен превратиться в однородную массу, которая вряд ли когда-то превратится в человека, потому что все функции органов не исполнялись. Однако, я был жив. Словоохотливая Мерседес рассказала мне, что уже два человека на моём примере стали профессорами медицины, и этот второй сейчас руководит восстановлением моего организма.

— Да и я, благодаря вам, — гордо сказала девушка (в моём возрасте все женщины до сорока лет — девушки), — стала самой сильной медсестрой в Испании и победила на конкурсе лучших по профессии.

Я уже мог чуть-чуть шевелить пальцами рук и ног, но языком не мог шевелить даже мысленно. Возможно, вопросы я задавал глазами, и девушка понимала, о чем я хотел спросить.

— Смотрите, — сказала она, расстегнув застёжки её монашеского платья, достав из рукава руку и согнув её в локте, чтобы показать бицепс, — на вас тренировалась. Каждый день мы делали массаж, чтобы обеспечить лимфа и кровоток, а так же разгон молочной кислоты из мышц. А это трудная работа… О-о-о, у вас даже эрекция появилась, — улыбнулась она, — значит скоро можете и женщину в руки схватить. Вряд ли она вырвется от вас. Какая дура будет вырываться от такого мужчины?

А тараторка действительно хороша. Я давно не видел женского тела, и даже сны мне не снились. Я помню, как мы выпили по рюмке с братом ключарём-Мюллером, и я лёг спать. Проснулся же только сейчас.

— А не получилось ли так, что я выпил то, что дед Сашка приготовил для Гитлера, — подумал я. — Вполне возможно. Похоже, что мне так не поверили и решили сделать ещё одну проверку мне и моему подопечному. Мюллеру не откажешь в профессионализме. А мне нужно будет думать, как мне быть и что мне делать. Скорее бы начать двигаться.

Восстановление подвижности происходило не так быстро, как я хотел, и было достаточно болезненно, но я делал все, стиснув зубы и представляя себя в яме с ядовитой змеёй, от которой можно защититься только путём выскакивания из ловушки.

Увидев мои старания, профессор записал в назначение и массаж языка.

— Хватит держать его на жидком рационе, — сказал врач, — да и пора бы ему и учиться разговаривать.

— Профессор, а как я буду делать массаж языка, — спросила Мерседес.

— Сестра Мерседес, — сказал доктор, — я сам не уверен в правильности методики массажа внутренних органов, но мне кажется, что массаж языка нужно делать другим языком.

— Как это другим языком, — удивилась девушка.

— А вот это вы подумайте, как лучше это сделать, — сказал профессор, — вы у нас опытная сестра. Возможно, что ваша методика будет записана в учебники как метод Мерседес.

Мерседес внимательно исследовала шпателем мою ротовую полость, потрогала язык пальцем, пощипала его и, увидев реакцию моих глаз, села около меня о чем-то задумавшись. Немного посидев, она встала, закрыла палату на ключ, подошла ко мне и попросила закрыть глаза. Я закрыл глаза и почувствовал поцелуй. Страстный поцелуй и прикосновение её языка к моему языку. Мы целовались каждый день и подолгу, и мой язык стал отвечать на прикосновение её языка. Мне кажется, что Мерседес вдыхала в меня жизнь. Во мне шевелилось все, что могло шевелиться. Если бы я мог шевелиться как нормальный человек, то Мерседес давно была бы моей, и я не ударил бы лицом грязь в плане моего мужского достоинства.

Глава 13

Все у меня было впервые. Первая ложка каши, первая рюмка водки, первая сигарета, первая женщина… Мерседес вдыхала в меня жизнь. Я быстро пошёл на поправку и был выписан под надзор моей спасительницы, переехав в небольшой домик в окрестностях Мадрида. Она жила одна и всю нерастраченную любовь, сохранявшуюся в недрах монашеского одеяния, она отдавала мне. И я будто был законсервирован, как джинн в бутылке, пролежавшей тысячу лет на морском дне, не чувствовал своего возраста.

Что такое шестьдесят лет для мужчины? Расцвет физических и духовных сил. Как правило, люди к этому времени становятся руководителями государств, достигнув положения, о котором все мечтают в двадцать лет. Если бы эта работа была так тяжела, то руководителей государств увольняли бы на пенсию в сорок лет, как армейских капитанов. Работа майоров, полковников, генералов становится все легче и легче и поэтому предельный возраст служб продлевается до шестидесяти лет и более.

— Меня никто не искал, — спросил я у своей спасительницы-подруги.

— Не припомню, чтобы вас кто-то разыскивал, — сказала она после некоторого раздумья, — фото мы отдали в полицию и все. А ты так и не вспомнил, кто ты и как тебя зовут.

— Вряд ли кто-то будет разыскивать меня, — думал я, — Мюллер уверен в том, что я не проснусь никогда, дед Сашка просто не знает, где меня искать, а привлекать ко мне внимание и обращаться в полицию он не будет.

Советская разведка зафиксирует, что я не прибыл в Аргентину и вообще пропал или скрылся от неё. Занесут в поминальник разыскиваемых предателей на случай, если я все-таки где-то вынырну. Вот и все. А ты сиди и думай, начинать тебе новую жизнь с чистого листа или нажать кнопку и вернуться туда, где ты был? Но тогда ты вернёшься как бы с того света, напугав своим появлением многих людей. Давай думай. От того, что ты сейчас ответишь Мерседес, будет зависеть твоя дальнейшая жизнь.

— Мне это трудно сделать, но мне кажется, что я жил в этом городе и что я не всегда был монахом, — сказал я, — давай мы будем совершать еженедельные прогулки в разные районы города, может быть, я найду что-то знакомое и вспомню все.

В пятницу я повёл Мерседес в тот район, где была моя клиника. Вернее, мой кабинет-офис-квартира. Все было на месте. Моя вывеска «Psyho und analitik». Немецкая школа. В офисе сидела женщина-секретарь. Она поднялась, чтобы воспрепятствовать моему продвижению в кабинет, но я глянул на неё так, что она села в своё кресло.

В кабинете вела приём моя бывшая помощница. Увидев меня, она осеклась на полуслове, но я сделал успокаивающий жест рукой и вместе с Мерседес прошёл на свою жилую половину. Правда, это уже была не моя жилая половина, а женское жилое помещение. Обо мне там ничего не напоминало.

— И здесь меня вычеркнули из списков, — подумал я. — А что ты хотел? Ведь тебя не было почти десять лет. Скажи спасибо своей помощнице, которая не бросила твоё дело и, судя по всему, ведёт его успешно.

Примерно минут через пятнадцать вошла моя помощница.

— Дон Казанова, где же вы были? — сказала она. — Мы уже подали заявление на ваш розыск, но ваших следов никто не мог отыскать. Тогда я взяла дело в свои руки. Готова отчитаться по всем вопросам.

Молодец женщина. Я не ошибся в своём выборе. Деловой и порядочный человек.

— Вы очень хорошо сделали, что не бросили это дело, — сказал я, — работайте и ведите дело так, как считаете это нужным. Через какое-то время мы все переоформим на вас. Мне сейчас нужна некоторая сумма денег, чтобы восстановить мои документы.

Как все хорошо получилось. Без трагедий и военных действий с новым собственником. Через неделю мы выехали в Париж на поиски деда Сашки.

С дедом Сашкой тоже было не все в порядке. К кому бы я ни обращался, все почему-то опускали голову и старались ничего не говорить. В компании «Ситроен» вообще сказали, что не могут давать информацию о своих инвесторах. В квартире, где он жил, были другие хозяева, но и они не могли мне помочь. Старушка, мать нового консьержа, подслеповато смотрела на меня, то ли узнавая, то ли не узнавая, а потом сказала, что мой друг умер и похоронен на западном кладбище.

— Как он умер? — поинтересовался я.

— А он своей смертью не умер, — сказала старушка, — застрелили его. Сожительница его застрелила. Где он такую стерву нашёл, одному только Богу известно. Разлюбил он её, а она возьми да и застрели его из револьвера, а потом и сама застрелилась. Так и похоронили их рядышком.

Могилу деда мы нашли быстро. У французов в похоронном деле полный порядок. На сером камне была фотография деда Сашки и надпись — Алехандро Гривас. Так никто и не узнает, как сгинул дед Сашка. Пусть родственники думают, что замучили его фашисты и вспоминают как героя. Так и есть.

Пусть земля тебе будет пухом, мой верный соратник и товарищ. Эх, не пригласил с собой на кладбище фотографа, чтобы сфотографировать могилу. Ладно, не последний день живём, ещё появляюсь здесь и обязательно сфотографирую надгробный камень и пошлю фото его родственникам.

Глава 14

Во второй половине дня мы вернулись в гостиницу. Номер был оформлен на имя Мерседес. У меня не было документов, я был пациентом, а она сопровождающим меня медицинским работником.

Я купил русской водки, закуски, разложил это на подносе из-под графина с водой. Все уже было нарезано. Открыл бутылку, налил себе полный стакан водки и немного плеснул в стакан своей подруги. Посмотрел на неё и плеснул ещё.

— Давай выпьем, — сказал я, — за моего хорошего друга, медика и лекаря, человека, знавшего все то, что не знают современные профессора от медицины. Пусть он знает, что мы помним о нем.

Выпили, стали закусывать.

— Дон, — сказала Мерседес, — так водку пьют только русские. Ты русский?

Я утвердительно мотнул головой.

— И твой друг тоже был русский? — поинтересовалась женщина.

Я снова мотнул головой.

— А что ты делаешь здесь и почему ты не уехал в Россию? — продолжала задавать вопросы моя спутница.

— Знаешь, — сказал я, — это в двух словах и не объяснишь. Я сейчас как во сне. Мне кажется, что все это снится. Как только я проснусь, я сразу тебе все расскажу.

— А ты ущипни себя и сразу проснёшься, — рассмеялась Мерседес.

Я ущипнул себя один раз. Затем ещё раз, но намного больнее и увидел себя сидящим на табурете в келье монастыря. Уже смеркалось. В дверь постучали. Вошёл брат ключарь.

— Хочу отметить, брат Пётр, — сказал он, — что ваше общение благотворно влияет на брата Алоиза. В нем проснулась обычная энергия, тяга к жизни и активной деятельности. И у меня на душе стало легко. Давайте мы выпьем с вами по этому поводу.

Он достал откуда-то из-под рясы два металлических шкалика, плоскую флягу и стал откручивать крышку. Пока я убирал книги, он разлил спиртное в ёмкости и предложил выпить за величие непобеждённой германской нации.

— Мы находимся на пороге возрождения нового Четвёртого Рейха, который принесёт счастье всем цивилизованным народам мира, — сказал он, — даже евреям. Хайль!

Я сделал вид, что выпил, выплеснув содержимое бокала на плечо рясы. Брат ключарь ушёл, а я стал укладываться спать. Если я завтра ни свет, ни заря встану на утреннюю молитву, то кое-кто может использовать другие инструменты для того, чтобы я на время не выходил из кельи. Что-то должно произойти в монастыре, и я не нужный свидетель этого. Но не я же был инициатором вступления в контакт с братом Алоизом. Вернее, с Алоизовичем. И мне не нужно быть слоном в посудной лавке, сующим везде свой любопытный хобот. Правильно говорят, что любопытному слону в дверях хобот прищемили. Буду спать до упора.

Утром меня тщетно будили братья монахи. Я сдерживался изо всех сил, чтобы не выдать себя какой-то реакцией на прикосновения монахов к моим плечам, прослушивание ухом сердцебиения. Приходил и брат ключарь. Постоял, посмотрел и ушёл, ничего не сказав. Я продолжал лежать и встал на исходе вторых суток. Кто думает, что это легко, тот глубоко ошибается. Отправление естественных надобностей всегда естественно и необходимо. Это как выхлопы угарного из выхлопной трубы двигателя. Заткни выхлопную трубу и двигатель остановится. Мне приходилось внимательно прислушиваться ко всему происходящему за дверями моей кельи, чтобы улучив момент, сбегать к ведру с крышкой, стоящему в укромном углу кельи.

Когда я вышел из кельи, никто не удивился моему появлению. Никто не бросился ко мне с расспросами, что да и как. Просто пришёл служка и пригласил в административное здание. Там уже был новый брат ключарь, который сказал, что я могу возвращаться к себе домой, так как надобность в моих услугах отпала. Сутану я могу взять на память о пребывании в монастыре. Все мои вещи в сохранности. На мой вопрос о том, куда уехали мои знакомые, я встретил взгляд полный если не понимания, то полный скептицизма от заданного вопроса. Все понятно. До свидания, товарищи монахи.

С саквояжем и пакетом с рясой и сандалиями я отправился в ближайший город. Ехать пришлось на простой повозке, подпрыгивая на каждом камешке горной дороги. Запряжённый в повозку мул бесстрастно шёл вперёд. Также бесстрастно сидел монах с вожжами в руках. Ему было все равно, что делается вокруг. Приедет в город, механически сделает все что надо, сядет в повозку и так же без всяких эмоций поедет обратно в монастырь.

Город находился сравнительно далеко от монастыря. По европейским понятиям. Это у нас сто километров не расстояние, а там каждый клочок земли на вес золота. Конечно, когда во всем мире автомобиль станет обычным средством передвижения, то тогда европейскому человеку станет доступна вся Европа, исключая социалистические страны, а так и мул является хорошим средством передвижения.

За двое суток я добрался до Мадрида. Отдохнул в своей квартире и приступил к работе по психоанализу. Нельзя сразу гнаться за теми людьми, которые постарались уехать от вас незамеченными — можно нарваться на крупные неприятности.

Свою помощницу я записал на курсы психологов и стал привлекать её к проведению моих сеансов в качестве зрителя и слушателя, находящегося в моей комнате.

— Зачем мне это все, дон Казанова? — спросила она.

— Нужен же мне заместитель на время моего отсутствия, — ответил я, и этот ответ был принят с благодарностью.

Я внёс некоторые изменения в учредительные документы, назначил её управляющей с зарплатой в половину дохода конторы, предоставил право подписи финансовых документов, сделал завещательную надпись, что в случае чрезвычайных обстоятельств она становится полным владельцем всех активов и всего имущества. Мне было легко это делать, потому что я уже знал, что имею дело с очень честным и порядочным человеком.

Глава 15

Завершив все дела, я отправился в Париж к деду Сашке. Я был уверен, что с ним все нормально, но кто его знает, что мог вытворить старый ловелас.

Увидев своего приятеля, я бросился его обнимать, как будто не видел его целую вечность. Так и получается, пил за то, чтобы земля ему была пухом, а сейчас пью с ним за встречу. Как будто я на том свете в гостях у него или он пришёл на этот свет, чтобы встретиться со мной.

— Ты что, старый, налил в капсулу Гитлеру? — грозно спросил я.

— А ничего особенного, — сказал дед, — обыкновенный спотыкач с сон-травой. Чтобы лежал себе годах в десяти от нас и ждал сурового возмездия от своих жертв.

— Не рой другому яму. Ты слышал такую поговорку? — спросил я. — Твой коктейль достался мне.

— И как там? — недоверчиво протянул сеньор Гривас.

— Неплохо, люди живут, только вот некоторые запутались в любовных похождениях, получили четыре пули в живот, а сейчас лежат себе спокойно на кладбище, — мрачно произнёс я.

— Кто это? — испуганно спросил дед.

— Кто кто, — с долей сварливости сказал я, — кто спрашивает, тот и лежит.

— Неужели блондинка? — ахнул дед Сашка.

— Она самая, и тебя застрелила, и сама застрелилась. Рядышком лежите, голубки, — насмешливо сказал я.

— Вот, едрио лять, — матюгнулся дед, — я уж знаю, где их нужно проверять этих крашеных, чтобы мужиков не обманывали. А то блондинка возьмёт и перекрасится, а там она вряд ли будет красить, — расстроился чего-то дед.

— Ладно, проверку потом будешь проводить, — сказал я, — сейчас переведи свои дела в состояние мобилизационной готовности и собирайся в большое путешествие туда, где тебя ждут жгучие брюнетки и жаркие ласки.

— Неужто в Аргентину? — спросил дед.

— Туда, — сказал я.

Вообще-то, я довольно рано вернулся в своё время. Ведь никто меня силком не тащил, повёлся у женщины на поводу, взял и ущипнул себя. Самое интересное — никакая посторонняя боль не вызывает возвращения из будущего, только боль, причинённая самому себе.

— Слушай, дед, — спросил я, — а ты точно знаешь, что нет эликсира, возвращающего человека в прошлое?

— Вот ведь Фома неверующий, — хмыкнул дед Сашка, — да если бы такое было, то ведуны бы знали об этом. Сказки о живой и мёртвой воде слышал?

— Ну, слышал, — подтвердил я.

— Так вот, — продолжил старик, — мёртвой водой мертвеца готовят к воскрешению, раны заживляют, отрубленные головы и руки прирастают. Только вот шрамы от аппендицита мёртвой водой смазывать не надо, чтобы не возвращать воспалившийся отросток на место. А потом уже живой водой брызгают, чтобы человека оживить. Так вот, эликсир мой это как живая вода. А вот возвращать человека в прошлое никак нельзя. Нельзя человеку появиться там, где он ещё не родился, например.

— Откуда же ты об этом знаешь, — спросил я, — ты был там, в прошлом, или кто был и тебе рассказал?

— Дак, ведь философия говорит о том, что ничто не возникает из ничего и не уходит в никуда, — сказал дед Сашка, — у всего есть своё начало и свой конец. Так вот и нельзя быть там, где ещё не было начала.

— Ну, ты и намудрил, Кулибин, — засмеялся я, — а как же с будущим?

— А вот это как в математике, — улыбнулся дед, — в плюсе можно быть, а вот в минусе уже быть невозможно. Человек может быть отрицательным или положительным и может состоять из материи, но не из антиматерии…

— А как же Бог? — парировал я. — Он все создал, он же может и назад вернуть.

— Бог может все, — согласился дед Сашка, — как народ допрыгается, так он так все встряхнёт, что с деревянными дубинами будут по автобанам туда-сюда шастать, хорошую жизнь вспоминаючи.

Деда не переспорить. Он занялся своими финансовыми делами, а я пошёл отправлять телеграмму Марии по условленному адресу с приветом от Фреда, чтобы вызвать на встречу Миронова.

После двадцатого съезда партии вал репрессий в России поутих, стали потихоньку выпускать из лагерей политзаключенных и классово-близких коммунистической партии уголовных преступников. Расстреляли Берию. Разогнали органы госбезопасности, круша всех под одну гребёнку и правого, и виноватого, и того, кто вообще не причём. Слышал на парижском бульваре песенку, кто-то из эмигрантов пел по-русски под гитару:

Вчера мы схоронили двух марксистов,

Мы их не накрывали кумачом,

Один из них был правым уклонистом,

Второй же оказался ни причём.

Интересно, как там Миронов? После двух отсидок он должен быть на коне, если только здоровье его не подведёт.

Глава 16

Через пять дней я увидел условный сигнал о готовности к встрече по варианту три. Вариант три — это парк. С соблюдением всех предосторожностей мы встретились.

Миронов постарел, но держится очень солидно. Видно, что на коне.

После взаимных приветствий он сразу спросил:

— Почему ты проигнорировал приказ ехать в Аргентину? Я из-за тебя чуть должности не лишился.

— Думать надо, прежде чем такие приказы отдавать. Если бы я поехал в Аргентину, то ушёл бы в сторону от той цели, которая была поставлена передо мной.

— Как это? — заинтересовался Миронов.

— А вот так, — сказал я, — я был в Испании и видел там и Гитлера, и Мюллера, который сопровождал его.

— Ничего себе, — ахнул Миронов, — а Борман там был?

— Не было там никакого Бормана, они в Испании, в монастыре отсиживались, а совсем недавно тайно покинули монастырь, — сказал я, — а вот сейчас и наступило время моей поездки в Аргентину.

— Ну, что же, поздравляю тебя с удачей, — с чувством сказал Миронов, — за такую информацию орден дадут, как пить дать, а меня тоже можешь поздравить. В генералы вышел, стал начальником управления по розыску военных и государственных преступников.

— Поздравляю, — сказал я, — это что, придётся заниматься ликвидацией преступников? Нашёл, втёрся в доверие и альпинистским молотком по темечку как Троцкого?

— Ну и язык у тебя, — сказал Миронов, — был ты у нас в России, давно бы тебя расстреляли. За отказ ехать в Аргентину, тебя вообще хотели отозвать на Родину.

— Потому и жив, что не в России — усмехнулся я, — Россию лучше любить издалека, крепче любится. И куда бы вы это меня отозвали на Родину? В лагерь что ли, у меня ведь там ни родных и ни знакомых нет.

— Нашли бы куда, — буркнул обиженно Миронов, — сейчас не времена культа личности, ликвидациями не занимаемся. А вот привлекать к суду всех нацистских преступников — это очень важная задача, чтобы фашизма больше не было. Да, кстати, обрати внимание на разработку средств по продлению срока жизни человека, геронтологией называется, очень в наших верхах эта тема интересует. Ещё Сталин ставил эту задачу перед Берией, а Берия перед нами.

— Добро, вопросы геронтологии интересуют и меня, — поддержал я тему, — слава Богу, уже не мальчик и приближаюсь, а вернее, вплотную приблизился к среднему возрасту жизни человека в России. Если наше руководство интересует продолжительность жизни всех людей в стране, то сначала бы надо организовать хорошее питание для них, оздоровление населения, развитие детей, создание благоприятной обстановки в стране в целом…

— Ну, ты и хватанул, — сказал генерал, — это же вторую революцию нужно делать…

— Именно революцию, — подхватил я, — уравнять уровни жизни верхов и низов, чтобы социализм был всюду в отдельной взятой стране, а не только в высших эшелонах власти…

— Ты чего это имеешь в виду? — насторожился Миронов.

— Так, ничего, просто так по-стариковски бурчу, — сказал я, понимая, что интересы народа ещё не скоро станут приоритетом политики нашего государства. — В Германии нужно установить наблюдение за бывшим адъютантом Гитлера Фрицем Даргесом. Он скоро должен вернуться из американского плена. К нему обязательно протянется ниточка от фюрера.

— Что это за личность такая, что Гитлер ему так доверяет, и почему его не было рядом с ним в 1945 году? — спросил Миронов.

— О, тут интересная история, — сказал я, — до Гитлера Даргес служил у Бормана и был проверен на сто раз, поэтому у Гитлера ему поручались самые доверительные поручения. А поссорились они в 1944 году как раз перед самым покушением на фюрера в его ставке «Вольфшанце». Во время совещания в бункер залетели три здоровые мухи и мешали всем слушать мудрости своего шефа. Гитлер приказал Даргесу выгнать мух и адъютант не справился с этим. Тогда Гитлер отправил его в строй, назначив командиром полка в дивизии СС. А через два дня взорвалась бомба, подложенная полковником Штауфенбергом, и новый адъютант погиб. Вот тогда Гитлер и стал считать, что Даргес к нему был приставлен свыше как ангел-хранитель и только гонор фюрера не позволил вернуть к себе старого адъютанта.

— Кроме нас, за Даргесом будут следить и американцы, — сказал Миронов, — меня больше заботит вопрос твоей безопасности, потому что по этим следам идут разведки многих стран и церемониться с конкурентами они не будут.

— Ты лучше скажи, зачем нам нужен этот Гитлер, кроме как предания его суду, — спросил я.

— Тут высшая политика, — сказал генерал, — Гитлер до сих пор является знаменем фашизма, точно так же как Карл Маркс — знаменем марксизма. Но наш классик даже мёртвым не перестаёт быть нашим знаменем вместе с Лениным, а вот Гитлер мёртвым никого не вдохновляет.

Если мы будем судить Гитлера, то этим мы для него сделаем всемирную и бесплатную рекламную кампанию. Этого боятся и наши лучшие друзья после Гитлера по антигитлеровской коалиции. Им все хорошо, лишь бы СССР было плохо.

Мне кажется, что тебе в первую очередь нужно бояться наших союзников. Они будут охранять фюрера, как бы оставаясь в стороне от этого дела. И мы тебе ничем не сможем помочь, чтобы не осложнить и так осложнённую до крайности обстановку.

Пока все шито-крыто, то все внешне сохраняют благопристойный вид. А стоит нам открыть место его укрытия — фюрершанце, так сразу начнётся антисоветская истерия для того, чтобы подвергнуть сомнению ялтинские и потсдамские соглашения и снова обвинять нас в том, что это мы спровоцировали Гитлера на начало войны с нами. Потом обвинить нас в том, что мы дали гитлеровцам неадекватный, или как они сейчас говорят — непропорциональный отпор, придя в Германию и водрузив наш красный флаг над башнями Рейхстага.

— Так мне-то что делать? — спросил я, совершенно не поняв целей поиска сбежавшего из мышеловки Гитлера.

— Честно говоря, я и сам этого не знаю, — признался Миронов, — ты же сам знаешь, что могут придумать политики, а реализовывать эти маразматические решения приходится к нам.

— Ну, ты суров к нашему Политбюро, — усмехнулся я.

— Я не Политбюро имел в виду, — стушевался Миронов, — а руководителей стран так называемой западной демократии. Они войны развязывают, а нам приходится с ними бороться. Все, пошёл, способы связи остаются прежними. Деда с собой потянешь?

— Потяну, — сказал я, — он у меня финансовый гений. У вас бы никаких денег не хватило, чтобы оплатить все мои разъезды по вашим заданиям.

На этом мы и простились с Мироновым.

Глава 17

Аргентина нас встретила прекрасной погодой и белыми штанами прогуливающихся по набережной европейцев. С начала тридцатых годов Буэнос-Айрес прочно закрепил за собой авторитет столицы международного шпионажа. В Корее есть поговорка: если бросить палку в толпу людей, то она ударит сразу двух Кимов. Если в столице Аргентины кинуть палку в толпу спешащих людей, то палка обязательно ударит двух или трёх агентов иностранных разведок.

Чужое присутствие я стал ощущать, как только мы пошли заказывать билеты на круизный лайнер в Аргентину. Одно дело ощущать чьё-то присутствие, другое дело знать, кто оно близко «присутствует» рядом с вами.

Высшим классом разведки является то, чтобы никто даже подумать не мог, что он имеет дело с профессиональным разведчиком. Похождения английского Джеймса Бонда это просто издевательство над разведкой. Пародия на неё. Представьте, что к вам приходит какой-нибудь старичок и представляется резидентом американской разведки в Аргентине полковником морской пехоты Томасом Бернесом и что он обязательно выяснит, кто я такой, зачем я приехал и что он меня обязательно переиграет.

Бред сивой кобылы. Бред, но ведь Бонд действует именно так, ни от кого не скрывая, что он находится на секретной службе Её Величества. Если бы я в период с 1917 года где-то попробовал так выпендриться, то моё повествование прекратилось на второй или третьей главе первой книги. А мой бывший шеф Гиммлер не преминул бы посадить меня во внутреннюю тюрьму и вряд ли бы смог ему доказать, что это неудачная шутка или то, что я это сболтнул по пьянке.

Дед Сашка тоже сказал как-то, что за ним кто-то внимательно смотрит.

— Смотри, дед, — предупредил я его, — как бы это не оказалась роковая блондинка. То, что предсказание верно, я убедился лично. Предупреждён — значит вооружён, берегись блондинок, дед, и мне тоже кажется, что нас пасут. И пасут очень плотно.

Мы специально взяли билеты в каюты второго класса, чтобы не так сильно выделяться среди пассажиров. Разница между первым классом и вторым очень маленькая. Первый класс обедает в присутствии капитана, второй класс — в присутствии старшего помощника. Вот и вся разница. Остальное все вместе. Все в званиях и регалиях свадебных генералов.

На второй день мы познакомились с двумя дамами бальзаковского возраста. Они были вместе и, честно говоря, я бы не сказал, что их внешний вид соответствовал их возрасту. Я могу так говорить, потому что за определённую толику денег один из стюардов сказал, как их зовут и какого они года рождения.

Трудно сказать, кто был инициатором знакомства, но мы столкнулись с ними в дверях и столкнулись неплохо, особенно дед Сашка, очутившийся в объятиях «английской королевы Елизаветы». Мне ничего не оставалось другого, кроме как извиниться и представиться. После взаимного представления мы уже считались знакомыми. Они тоже были пассажирами второго класса, и мы их неоднократно видели в «шпайзехалле» (в обеденном зале).

Люди в дороге знакомятся очень быстро. Вероятно, этому способствует то, что для общения отведено строго определённое время и по прибытию в пункт назначения знакомство окончится. Бывают и продолжения знакомства, но это не так часто.

Элиза и Кэтрин, судя по поведению, относились к слою выше среднего, возможно, даже к высшему, хотя с оценками в наше время легко ошибиться. Частенько горничные надевают чужие бриллианты и сверкают в лучах ламп накаливания как новогодние ёлки. Иногда камердинеры надевают фраки с бабочками и все полны изысканных манер, но одна из привычек почти всегда их выдаёт — жилет из шерсти, а не из атласа.

Мы могли надеть на себя рясы, благо у меня уже был практический опыт, и весь путь провести в качестве затворников в молитвах и постоянном посте во благо Господа нашего. Можно было закрыться в каюте, задраить иллюминаторы и выключить свет, довольствуясь только одной лампадкой, но разве с дедом Сашкой возможное такое. С ним и апостол согрешит.

— Слушай, Дон Николаевич, — подкатился он ко мне на второй день пути, — ты не будешь против, если я какое-то время побуду вместе с Кэтрин в их каюте, нужно дать консультацию по методам траволечения молодости и предупреждения образования морщинок в уголках глаз. У тебя же найдётся тема для того, чтобы Элиза не скучала в твоём обществе в нашей каюте.

— Элиза уже знает о твоём предложении? — спросил я.

— Натюрлихь, Дон Николаевич, — ухмыльнулся дед.

Ну, и жук дед, когда же он угомонится. Хотя, если не он, то я бы все равно форсировал наше знакомство, чтобы выяснить подноготную наших знакомых. Не уверен я в том, что после возвращения из монастыря меня оставили в покое. Пока никто к нам не подходил, чтобы восстановить знакомство или наоборот познакомиться, просто создалась ситуация, когда не представиться было бы верхом неучтивости. И, кроме того, представители высшего света и среднего класса часто лишены тех условностей, которые являются незыблемыми для низших слоёв, в большинстве своём пуританских.

Стоит ли описывать, что творилось в наших каютах в ночное время. Изголодавшиеся тела требовали противоположного пола, и они его получили. Элиза прокололась в первую же ночь. Когда я сладко уснул, мне скрывать нечего, никаких секретных документов у меня нет, но заветная кучка денег сказала, что любопытные пальчики к ней прикасались.

Нет, Элиза не была воровкой. Она была не тем, за кого она себя выдавала. Она проверяла мою одежду на предмет зашитого послания и уколола себе палец специально изогнутой английской булавкой. Почему я это понял? Элементарно. Смазанная капелька крови на стопесетовой купюре, которая была сверху в числе четырёх купюр, лежавших в моём бумажнике отдельно от всей суммы денег. С кредитными карточками тогда были проблемы, так же как и с дорожными чеками.

Эти четыре купюры были сложены по-ирански, то есть купюра складывается пополам, а в место сгиба вкладывается половинка половина другой точно так же сложенной купюры. И так из четырёх купюр получается квадратик, равный половине купюры, но последовательность укладки известна только хозяину. Проверяющий, естественно, развернёт все купюры, чтобы найти тайные знаки, но никогда не сложит их так же, как они лежали. Вот это я и обнаружил утром, когда Элиза ушла в свою каюту, а дед Сашка с фырканьем мылся в нашей душевой.

— Ну, как? — спросил я.

— Прелестная наседка попалась, — сказал дед, — похоже, что они в паре работают.

— Как ты узнал, — спросил я.

— На столе портсигар лежит, — сказал дед, — сигарету возьми за кончик и подуй по центру.

Я взял единственную сигарету в портсигаре и сделал так, как сказал мой напарник. На сигарете чётко проявились отпечатки пальцев, которые почти моментально исчезли.

— Есть у меня травка одна, — сказал дед, выходя из душа, — я раствором смазал портсигар. Кто портсигар открывает и проверяет сигарету, обязательно оставляет на ней свои отпечатки. Зато сейчас мне кажется, что посторонние за нами уже не следят. Следят свои, — засмеялся он.

И он прав. Хорошо, когда знаешь, кто тебя сопровождает, а мы не собирались в пути заниматься чем-то предосудительным. Я имею в виду специальные мероприятия. А женщины, это приятные моменты в нашей работе.

С Элизой и Кэтрин мы очень мило попрощались в порту назначения, сказав, что они могут найти нас в самой элитной гостинице столицы. Пусть ищут.

Глава 18

В Буэнос-Айресе мы не стали задерживаться, а сразу поехали в ту провинцию, где я получал аргентинские паспорта, в том числе и паспорт и на товарища Мюллера. Места там глухие. Недалеко Огненная земля. Самая южная часть Южной Америки. Не шибко туристические провинции, политическая активность низкая, зато европейская населённость высокая, и все пока живут по деревням. Адаптируются к местным условиям, ожидая сигнала для появления в крупных городах.

Мы не впервые появляемся в Аргентине, но своими здесь нас назвать нельзя. Точно так же нельзя назвать своими всех людей, которые в одной стране приехали из одной деревни в другую или из одного города в другой. Приезжие всегда чужаки. А если эти чужаки ещё начинают совать нос в местные дела или выяснять что-то такое, о чем никто не хочет говорить, то местные запросто могут любопытному человеку и нос в дверях прищемить. Так делается во всех странах и латиноамериканский континент исключением не является. Тем более, в отношении гринго.

Мы с дедом Сашкой по паспортам были аргентинцами. Местный испанский язык в полном порядке. Городские? Да, городские, туристы, скромные, не любопытные, дед с «лейкой» на шее, я с портфелем, набитым альбомами для рисования и мелками с карандашами. Некоторые дорожные наброски.

В гимназии нам сильно докучали рисованием всяких кубиков, ваз, кружек, чашек, античных голов и преуспели в этом деле, дав каждому из нас художественные навыки. В моём альбоме было с десяток небольших зарисовок, а в фотоаппарате моего спутника можно было после проявления плёнки найти десятка полтора негативов с разными людьми, которые даже и не подозревали о том, что являются объектами съёмки.

Конкретно, тема нашей экскурсии называлась — «Тайны и верования народов Аргентины». Как сейчас, так и тогда, все полки книжных магазинов и лавок букинистов были завалены книгами на оккультные темы. Чего там только не было написано? Мне кажется, что новые маги и чародеи просто напросто «передирают» написанное до них и публикуют это от своего имени. Нормальные люди делают ссылки на первоисточники, хотя бы список использованной литературы приводят, а другие выдают все это за откровения, спустившиеся к ним то ли сверху, то ли снизу, то ли слышанные ими от бабок или дедок или то, что произошло только с ними.

Более сметливые граждане, наделённые природной смекалкой и артистическими данными, теми, которые дремлют в человеке до поры до времени, вдруг объявляют себя шаманами и волшебниками, прорицателями и экстрасенсами, развивая в себе способности, позволяющие по движениям век, реакции мышц определять то, что нужно человеку и говорить именно то, что человек хотел услышать. Настоящие маги не сидят на рынке и не дают объявления о гаданиях на картах по методу госпожи Ленорман.

В сельской глубинке знахарей и колдунов все знают наперечёт, информация о них передаётся только своим людям, весть об удачах и неудачах разносится по округе со скоростью света и каждый человек сам определяет, стоит ему идти к своему колдуну или пойти к колдуну в соседнюю деревню: о нем слава идёт лучше.

Нанятый нами экскурсовод-проводник, молодой парень, лет двадцати пяти, смышлёный малый был бесценным кладезем местной информации. Он рассказал нам об одном знахаре, который сторонится людей, но когда приходит крайний случай, все идут только к нему, потому что он говорит людям правду, гонит от себя мнительных людей или ревнивых мужей, и сам отбирает тех, с кем он будет встречаться. Мы дали парню некоторую сумму денег, чтобы он узнал, может этот колдун встретиться с нами или нет.

Жили мы в местной гостинице при ресторане. Гостиница и ресторан это, конечно, сказано громко. Обыкновенная корчма с деревянными столами, стульями и лавками. Простая еда из кукурузы, бобов, курицы, баранины с острыми, прямо таки дымящимися от остроты соусами. Из ресторанного зала идёт лестница на второй этаж, где располагаются комнаты для гостей. В комнаты можно пройти и через другой вход, прямо с улицы, а потом из комнат спуститься в ресторан. Не буду об этом долго рассказывать, потому что в любом вестерне вы сможете увидеть подобный, типичный для латиноамериканской части света, ресторан.

Три официантки в ресторане одновременно являлись и горничными в гостинице, заменяя белье после отъезда гостей и наводя порядок в номерах. Они поочерёдно подменяли друга во время работы в зале и в номерах. Одна из них, красавица Изабель мимоходом сообщила мне:

— Если сеньору понадобятся услуги, которые необходимы одинокому мужчине, то за определённую плату она может скрасить моё одиночество.

— Это вы предлагаете только мне? — спросил я, втайне надеясь получить высокую оценку моей внешности, что свойственно практически всем мужчинам.

— Что вы, сеньор, — спокойно сказала Изабель, — это входит в прейскурант услуг. Но все у нас обстоит целомудренно и без всяких оргий, не как в крупных городах.

— А не скомпрометирует ли гость таким образом женщину, и не станут ли мужчины мстить за это приезжему? — спросил я.

— Кому какое до этого дело, сеньор, — сказала Изабель, — это моя работа, а не распутное поведение без разрешения родителей или не освящённая церковью связь двух людей.

Святая простота.

Глава 19

Наш проводник с удивлением сказал, что колдун готов принять нас завтра в полдень.

— Тут недавно гринго приезжали, так он с посланником от них даже разговаривать не стал, — сказал наш проводник.

Похоже, что мы добрались до того места, которое нам нужно.

— А много гринго живёт в округе? — спросил я.

— Да немало, — сказал паренёк, — но они все монахи бенедектинского монастыря в горах.

Похоже, что мы вышли на цель. А ведь ряса лежит в моём чемодане. Возможно, что она ещё сослужит мне службу.

На следующее утро мы отправились в горы к колдуну-отшельнику. Наш проводник нёс в руках курицу.

— Это ещё зачем, — спросил я.

— Не знаю, — сказал парень, — речь об оплате не шла, но он велел принести живую курицу.

Прогулка в горы романтична для всех, кто там не бывал. Хорошо остановиться где-то, сфотографироваться на фоне огромных скал, где человек выглядит маленькой букашкой, ползущей по огромному камню. Или подойти ближе и сфотографировать человека на фоне изломов земной тверди, которая, возможно, сломается ещё раз, но уже полностью, погребя под себя все живое, что окажется в этом месте.

Горная прогулка — это очень сильная физическая нагрузка. Она тяжела не только для нетренированного человека, но и для тренированного человека тоже. Любители терренкуров считают себя корифеями в преодолении разных препятствий, которые всего-то предназначены для ликвидации последствий гиподинамии, усиления работы желудочно-кишечного тракта и нагуливания аппетита.

Не зря народ говорит, что умный в горы не пойдёт. В горы идут те, кому это зачем-то очень нужно. Остальные люди находятся внизу и любуются горными пейзажами. Им совершенно не видно, что кто-то с черными от ультрафиолета обмороженными лицами ликует на вершине. Они с вершины не видят ничего, кроме других вершин. Не видят и людей внизу, которые не видят и их.

А если забрался на вершину, то не ори, вдруг кто-то на небе есть и ты разбудишь его. Один китайский поэт, кто-то зовёт его Ли Бай, кто-то — Ли Бо, сказал об этом что-то вот такое: ночую в горах в покинутом храме, до неба могу дотянуться рукой, боюсь говорить я земными словами и жителей неба тревожить покой.

Горы вообще не любят громких слов. Когда Пушкин стоял на утёсе у края стремнины и кричал свои стихи, то его не слышал никто, потому шум горной реки заглушал все. В том месте можно кричать. А крикни в другом месте? Тут тебе и снежная лавина и камнепад на голову. Да и во время движения вверх по крутой тропе, когда горло пересыхает от недостатка кислорода, то не только кричать, даже думать ни о чем не хочется.

Мы вышли в семь часов утра и к полудню подошли к тому месту, где жил отшельник. Действительно, только большая нужда может занести сюда человека. Прежде чем тащиться в горы, человек вспомнит самый главный медицинский постулат — потерпи, полежи и болезнь сама пройдёт. Если не проходит, то нужно идти к доктору. А когда знахарь живёт на соседней улице, то почему бы не сходить к нему, а вдруг болезнь не очень опасная. К доктору идут только тогда, когда человек сам понимает, что ему конец приходит.

Первым к колдуну пошёл дед Сашка с курицей в руках. Сначала было слышно верещание курицы. Потом она затихла. Деда не было около часа. Он вышел из лачуги довольный, с красным православным крестом на лбу, нарисованным, похоже кровью.

— Ну, как? — спросил я.

— Интересный мужик, — сказал дед, — специалист, я вот по его совету травок пособираю, потом дам попробовать, увидишь, как молодость снова будет возвращаться. Иди к нему и парня с собой возьми, толмачить будет на местном наречии.

Мы с проводником зашли к колдуну. Старик лет шестидесяти, наш ровесник, в белой рубахе, в кожаных самодельных башмаках. Длинные седые волосы. Лицо худощавое, остроносый. Глаза черные, можно сказать — пронзительные. Сидит за простым деревянным столом. На столе глиняная чашка и больше ничего. Жестом руки пригласил садиться, а сам внимательно смотрит на меня. Молча показал мне ладони своих рук и жестом пригласил сделать так же. Внимательно всматривался в узоры ладоней, водил по линиям руки какой-то палочкой. Мне было щекотно, но я терпел. Затем этой палочкой колдун стал водить по столу, как будто что-то рисовал на нем, но палочка была просто палочкой, и никаких рисунков на столе не было. Затем он обмакнул палец в чашку, нарисовал на моём лбу свастику и стал что-то говорить на непонятном мне языке.

— Ты будешь долго жить, — переводил мне проводник, — ты был среди тех, кто носил знак солнца и тебе предстоит погасить это солнце. От этого солнца греются немногие, а страдают многие, и это солнце снова будет разгораться в наших горах.

— Как мне погасить это солнце? — спросил я.

— Никак, — ответил колдун, — ты уже налил воду в ведро, сейчас тебе нужно ждать, когда эта вода будет вылита на солнце. Чем дольше ты будешь ждать, тем меньше опасности для тебя и твоего друга, потому что люди солнца будут искать того, кто это сделал. И если вы постараетесь быстрее уехать отсюда, то все поймут, что это вы.

— Что мне делать с переводчиком? — спросил я. — Он слишком много знает.

Проводник сразу съёжился и не стал это переводить, понимая, что он стал невольным свидетелем того, чего ему не нужно было знать.

— Не волнуйся, — сказал колдун по-испански, — сейчас он все забудет и никогда не вспомнит об этом. — С этими словами он встал и нарисовал куриной кровью крест на лбу парня. — Иди с миром, сын мой, — и проводник вышел из лачуги.

— Ты все время приближаешься к вершинам мира и стараешься держаться в тени, — сказал мне колдун, — это хорошо, потому что царская милость всегда тяжела. Ты знаешь черту, через которую переступать нельзя. Эта черта и будет тебя охранять. Иди с миром, народ наш проживёт со своим солнцем, не нужно ему чужого. Мы — дети Солнца, а нас превратили в изгоев на своей собственной земле. Наше Солнце ещё взойдёт, мы посадим огромное дерево и будем поливать его кровью наших врагов.

Я вышел от него с чувством того, что войны за мировое господство не закончились и что ценность человеческой жизни до того низка, что кровью людей собираются поливать дерево свободы.

Снова пойдём по кругу и не нужно думать, что отсталые народы так и останутся отсталыми. На смену азиатским тиграм придут латиноамериканские анаконды, которые будут определять мировой порядок в двадцать втором веке.

— Едрио лять, ну не живётся спокойно людям, — сказал бы дед Сашка.

Глава 20

С горы спускаться веселее — ноги сами бегут, знай успевай их приподнимать. Я шёл и думал над тем, что мне говорил колдун.

Свастика — это символ движения солнечного диска вокруг земли с востока на запад. Мы-то знаем, что не солнце вращается вокруг земли, а мы вращаемся вокруг солнца и если бы мы не вращались, мы улетели бы с нашей земли в разные стороны. Создатели свастики, похоже, этого не знали или не хотели знать, считая себя центром мироздания. Нынешние владельцы символа свастики тоже считают себя пупком земли, сверхчеловеками, призванными стать господами на этой земле, а все остальные — их рабами. И их нужно остановить.

В 1945 году фашизм остановили, но не уничтожили гидру полностью. Кое-кто из антигитлеровской коалиции взял под крыло гитлеровских недобитков, дал им своё гражданство, поменял имена и фамилии и предоставил возможность трудиться на благо будущего Рейха. И мне предстояло остановить их, не прилагая никаких усилий, следя за тем, чтобы налитая мною вода вылилась именно туда, куда она должна вылиться. Загадок полный карман. И как их разгадать, ума не приложу.

Дед Сашка шёл впереди, внимательно приглядываясь к торчащим среди камней травинкам, выдёргивая их и пробуя на зуб. Кто растолкует данное мне предзнаменование? Может, это он и есть мой толкователь. Я в двух словах рассказал ему содержание разговора с колдуном.

— Правильно мужик говорит, — сказал дон Алехандро, — нечего дёргаться, все случится так, как оно должно случиться. Висящее на сцене ружье все равно выстрелит, — резюмировал он, — а мы в этом городишке как на мелкоскопе, чуть дёрнись и все об этом узнают. Поэтому и нужно ждать развития событий. Ты человек в этой истории не последний, без тебя там не обойдутся.

— Где там и в какой истории? — не понял я.

— В этой, — рассерженно сказал дед, раздосадованный, что его оторвали от любимого занятия, — ты что, не знаешь, зачем мы приехали сюда? Если не знаешь, так поехали в Буэнос-Айрес, там намного веселее, и никто в щёлку не подглядывает, о чем ты с дамой разговариваешь, уединившись в широкой постели.

Честно говоря, я сам не мог объяснить себе, почему мы поехали именно сюда. По всем методикам выполнения оперативных заданий, в первую очередь необходимо определить, где могут концентрироваться фашистские элементы и собираться бывшие руководители Рейха, ускользнувшие от правосудия.

Со страной мы определились, а вот как с конкретным местом в этой стране. Аргентина это не маленькая страна и выбрать какой-то регион можно только на основании данных, которые могут находиться в департаменте полиции. Данные о приезде иностранцев или данные о натурализовавшихся в стране иностранцах и местах их расселения. Кто может дать такие данные? Только агент в этом органе, но этого агента нужно ещё найти. Поэтому, у разведчика открываются такие же возможности, которые есть у вратаря, стоящего один на один с игроком, стоящим на одиннадцатиметровой отметке. Бросился не в ту сторону — гол в воротах.

Что-то мне подсказывало, что сбор будет в местах, связанных с древними центрами индейской цивилизации, и вроде бы я не ошибся. Колдун косвенно сказал, что я на правильном пути. Кто мне может дать информацию о здешних местах? Любой человек после первого же заданного вопроса побежит в полицейский участок, и через час я буду пылиться в старенькой полицейской машине, направляясь в провинциальное управление безопасности.

В этих раздумьях я и пришёл в гостиницу. Дед Сашка завалился спать, а я попросил хозяина принести мне обед в номер. Не хотелось сидеть на людях и давать им повод посудачить о моей личности. Чем меньше привлекаешь к себе внимание, тем меньше людей будет думать о том, как бы насолить этому гринго.

В дверь постучали. С подносом вошла Изабель.

— Ваш обед, сеньор, — сказала она, — если что-нибудь ещё будет нужно, то вы только скажите.

— Изабель, вы помните о предоставляемых вами дополнительных услугах, — сказал я, — так вот, я хотел бы воспользоваться этим предложением.

— Я сегодня заканчиваю работу в восемь часов и в десять часов я могу быть у вас, — скромно сказала девушка.

— Хорошо, — сказал я, — я буду ждать.

Пообедав, я лёг на кровать и крепко уснул.

Глава 21

Разбудил меня стук в дверь. В дверях стояла нарядно одетая Изабель. Я посмотрел на часы. Десять часов вечера.

— По ней можно часы проверять, — подумал я, — а я выспался и вряд ли в эту ночь мне придётся спать.

— Заходите, Изабель, — пригласил я девушку, — я проспал и даже не приготовил вина, чтобы угостить вас.

— Я принесла с собой, — сказала девушка и поставила на стол бутылку без этикетки с головкой, запечатанной сургучом. — Сеньору лучше сразу оплатить предоставляемые услуги, потому что Изабель не хочет быть обманутой.

Я достал деньги и по одной купюре стал класть на стол, глядя в глаза девушке. Когда на столе оказалось пятьсот песо, девушка кивнула головой. Затем она взяла деньги и спрятала их в складках широкой цветной юбки. Я не успел моргнуть глазом, как она разделась и в одной хлопчатобумажной белой рубашке оказалась у меня в постели.

Открыв бутылку и налив стаканы вино, я подошёл с ними к постели и подал один стакан девушке. Вино было действительно хорошее, местного разлива.

— Понимаешь, Изабель, — сказал я, — честно говоря, я хотел поговорить о других вопросах…

— Конечно, сеньор, мы обязательно поговорим, — сказала девушка, — но сначала нужно сделать то, за что я получила деньги. Изабель девушка честная и никогда не обманывает.

Я понимал, что если я буду приставать к ней с разговорами, то могу просто обидеть женщину, а обиженная женщина это пантера, которая будет мстить всеми доступными ей средствами. Не нужно будить я женщине спящую пантеру. Я разделся и окунулся в пропасть горячей латиноамериканской любви.

Через час Изабель лежала на моём плече и мурлыкала как кошка.

— Сеньор Казанова, вы не родственник тому Казанове, который давно-давно жил в Европе, — спросила она.

— Все мужчины его родственники, — сказал я, — а разве в ваших краях мало приезжих из Европы?

— У нас их вообще не было, — сказала Изабель, — а сейчас что-то зачастили и все монахи в капюшонах. В монастырь на богомолье идут.

— А ты-то откуда об этом знаешь? — спросил я.

— У меня брат работает в полиции, — сказала девушка, — ему по работе это положено знать. Поцелуй меня ещё раз, Казанова, — сказала она, сладко потянувшись.

Вот и совмещение приятного с полезным. Всех чекистов губят деньги, вино и бабы и они же их спасают. Правильно говорят — чем заболел, тем и лечись.

Утром я зашёл к деду Сашке и сказал, что ухожу на несколько дней. Предупредил, что если меня не будет в течение недели, то чтобы он ничего не предпринимал и возвращался к себе во Францию. Меня искать не нужно.

Я выяснил, где находится монастырь, надел рясу и пешком побрёл в том направлении. Где-то в полдень меня нагнала повозка, в которой сидел монах-бенедектинец.

— Садитесь, брат, подвезу, — сказал он.

Я сел в повозку. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. По моим подсчётам от городка до монастыря было порядка тридцати километров. В монастыре нужно идти представляться о прибытии. Нелегально находиться там нельзя. Все как в военной организации. Брату ключарю я доложил о том, что приехал из Испании из известного мне монастыря по обету посетить все бенедиктинские монастыри.

Обет штука серьёзная. Ещё в средние века кто-то давал какой-то дурацкий обет, а потом всю жизнь странствовал по свету, не смея показаться у себя на родине, потому что обет оказался невыполнимым.

Брат ключарь определил меня в помещение для приезжих и поставил на довольствие в общей трапезной. Странным мне показалось то, что в монастыре ходили какие-то господа импозантного вида, все в возрасте и по виду как будто государственные чиновники средней руки из какого-то европейского государства.

Монахи вообще-то люди нелюбопытные и никто не приставал ко мне с разговорами или с расспросами. На молитву ходит, в трапезной порядками не возмущается, такой же, как и все, никаких больших пожертвований в кружку не опускает. Бросил с десяток мелких монет, и это как у всех, кто и сколько мог собрать при общении с внемонастырским миром. Бенедиктинец не видит ничего перед собой кроме дороги и встречного человека до пояса. Так и никто не видит его.

На второй день пребывания в монастыре я увидел, что некоторые монахи и люди в цивильном одеянии стали заходить в двухэтажное здание, расположенное недалеко от дома для братии. При входе стоящие у двери два человека протягивают руку каждому подходящему и те её пожимают. В том числе и монахи. Странное дело. Похоже, что здесь собираются единомышленники, но какие? Похоже, что каждый знает какой-то пароль, и они называют его при входе. Думай, Дон Казанов, что ты будешь делать. Похоже, что ты на пороге разгадки той задачи, которую тебе поставил Миронов.

Глава 22

Я стоял и не знал, как мне проникнуть в это здание и присутствовать в намечающемся мероприятии. Похоже, что входящие туда монахи такие священнослужители, как и я. Время было одиннадцать часов пятьдесят три минуты. Учитывая то, что все мероприятия начинаются во время ноль-ноль минут, у меня было в запасе всего семь минут. Успею ли я за это время разобраться с ситуацией и без скандала проникнуть в здание?

Когда я первый раз надел рясу монаха-бенедиктинца с капюшоном, то поразился тому, как монахи находят дорогу и как они могут определить по ногам личность человека, с кем можно поговорить о вере или попросить воспомоществование для монашеского ордена. Оказалось все просто. В верхней части капюшона на уровне глаз грубая ткань прореживается и сквозь неё можно смотреть так же, как восточные женщины смотрят через паранджу. Так что монаха-бенедектинца смело можно назвать паранджистом только лишь по одежде, но не по вере.

Глядя на людей, заходящих на какое-то мероприятие, я обратил внимание на то, как они подают руки стоящим на входе людям. Они подают руку лодочкой. Так подают руки шпионы, масоны и геи.

Если в руке как будто что-то зажато, и это что-то нужно передать в такую же ладонь-лодочку, то это шпионы.

Если люди несколько задерживают свою руку в другой руке — это либо масоны, либо геи. Как я слышал, геи при рукопожатии поглаживают ладонь партнёра средним пальцем. Очень чёткое опознавание и высказывание намерений.

Из какой ложи собираются масоны здесь? Какой у них опознавательный знак? Можно элементарно попасть в разряд геев, что уже само собой предосудительно для человека монашеского сана, хотя грех однополой любви не так редок в мужских и женских монастырях. Думай, Казанов, думай, время идёт, и скоро закроются двери, скрыв ту тайну, которая тебе жизненно важна.

Я решительно пошёл к дверям и пожал протянутую мне руку, легонько стукнув указательным пальцем по запястью протянутой мне руки, и получил точно такой же ответный сигнал. Похоже, что я угадал скрытую карту. Иногда для угадывания этой карты нужно везение, а иногда нужно только знание о ведущейся игре и количестве карт, оставшихся в колоде.

Сразу за мной дверь была закрыта. Я присел на крайний свободный стул и очутился в кромешной темноте. Я не видел никого и меня не видит никто, зато в центре помещения было освящённое пятно.

В пятно вышел человек в запоне Великого мастера ложи. Запон это маленький фартук, на котором изображены масонские знаки в соответствии с рангом владельца.

В темноте раздался звук открываемой двери и в освещённое пятно два офицера ложи ввели человека в колпаке и с верёвкой на шее. Конец верёвки волочился по земле. Одна нога была босой.

Человек в колпаке встал на обнажённое левое колено, а его правая нога была поставлена впереди под прямым углом. Началась процедура посвящения нового члена. Новичок не был молодым человеком. Чувствовалось, что это человек в возрасте и что левая рука работает плохо, потому что офицеры бережно поддерживали его под локти.

На небольшом столике лежало открытое Священное писание, на нем циркуль и треугольник. Левую руку кандидата положили на Библию ладонью вверх, а правую руку — на циркуль и угольник ладонью вниз. Было отчётливо видно, что левая рука дёргается и Великий мастер ложи придавил её своей рукой.

В тишине зазвучала знакомая немецкая речь:

— Я торжественно обещаю с сего момента и впредь всегда и везде хранить в тайне, никогда и никому не открывать уменья, части или стороны тайной вести древнего братства Вольных каменщиков. Никому на этом свете никогда не напечатаю, не нарисую, не сниму отпечаток, не отрежу, не вырежу, не помечу и не сделаю гравюры ни с чего, что движется или неподвижно, что бы дало малейшее представление о слове, букве и знаке, пусть читаемом или нечитаемом. И таким образом, не допущу, чтобы тайна масонства из-за моей неосторожности стала достоянием посторонних.

После торжественного обещания Великий мастер снял колпак с кандидата и нашему взору предстал тот, кого ищут спецслужбы всего мира. Живой. С бородкой-эспаньолкой и с зачёсанными назад волосами. Участники церемонии зашевелились, переговариваясь между собой. Мне показалось, что все они были готовы в едином порыве вскочить, вскинуть в римском приветствии руку и кричать:

— Хайль Гитлер или Зиг Хайль!

Глава 23

Великий мастер взял в руки кинжал, положил его лезвие на плечо новообращённого и сказал:

— Брат Алоиз, я поздравляю вас с вступлением в ряды нашего братства, которое всей душой будет рядом с вами в решении той исторической миссии, которое было прервано предателями дела мирового масонства. Мы исключили из своих рядов владельцев красных щитов, но мы оставили зоркий глаз и символ солнца. Вручаю вам этот меч, — он передал кинжал брату Алоизу, — для побед над сионизмом и большевизмом во всем мире.

Полуодетый экс-фюрер поднялся с колен и поцеловал лезвие клинка. Затем поднял правую руку с клинком и крикнул «Хайль» и стал медленно валиться на левый бок.

Раздавшийся в темноте голос Мюллера закричал:

— Врача! Скорее врача! Закройте все выходы из монастыря!

Специфика профессии даёт о себе знать. Место преступления нужно оцеплять мгновенно, чтобы никто не мог вырваться из круга. Всех попавших в круг тщательно проверить. У нас редко кто так делает, не успевают, и потом к имеющимся на присутствующих людей данным возвращаются только тогда, когда все поиски и розыски оканчиваются неудачей. Интересно видеть «охи» и «ахи» по поводу того, что в руках было, но сплыло. Мюллер не из этой породы. Это старый сторожевой бульдог, вцепился — не отпустит.

В тишине вдруг раздался голос Великого мастера ложи:

— Откуда здесь взялся русский кинжал. Это же двуглавый герб России. И слова на нем написаны не на немецком языке. Нужно искать русский след.

В зале зажгли свет. Всего было три десятка участников собрания. И среди них трое монахов. Вернее сказать, людей, одетых в рясы.

— Прошу всех монахов поднять капюшоны, — распорядился Мюллер.

Когда что-то происходит, то никакие инкогнито уже не помогают. Подозреваемыми становятся все. А тут такое дело. Человек выскользнул из пасти хищного русского зверя и только для того, чтобы принять смерть от русских в другом месте. Поистине — длинные у русских руки. Уж на что Лев Давидович Троцкий-Бронштейн считал себя в безопасности в огромном Мехико, но и там его достал агент НКВД Рамон Меркадер. И брат Алоиз, как его ни охраняли, ни берегли, пал жертвой русского НКВД. Кто следующий?

Я снял свой капюшон и тут раздался голос коллеги Мюллера:

— Господин фон Казен? Какими судьбами? Прошу проводить этого господина в мою комнату, — отдал он команду какому-то здоровяку в цивильной одежде.

Здоровяк и двое монахов подошли ко мне.

— Просим следовать за нами, — сказал старший, — и не делайте движений, которые могут быть истолкованы нами как нападение или попытку к бегству, — сказал он по-немецки.

Собственно говоря, это только в посредственных детективах разведчик бьёт одного конвоира в пах, другого — в челюсть, а сам бросается бежать, теряясь среди жителей многомиллионного города. Но здесь не город, бежать некуда и любое сопротивление будет расценено как подтверждение того, что вы именно тот, кого в вас подозревают.

Полковник Борисов говорил мне в своё время:

— Голубчик, если вам придётся бегать по крышам, стрелять из револьвера и переходить нелегально границу, то вы сможете потом работать только в войсковой разведке, возглавлять казачьи разъезды, лежать в засадах и брать «языка» для допроса. Настоящая разведка ведётся в белых перчатках, то есть как бы на законных основаниях и для того, чтобы не оставлять свои отпечатки на секретерах и шкатулках для хранения секретных документов. Даже соблазнённые вами для получения информации женщины должны испытывать к вам симпатию все время и быть готовыми в любой момент помочь вам. И если вас припрут к стенке, то будьте готовы пойти на жертву, но не признать связей с разведкой, так как своей смертью вы окажете более ценную услугу нашей службе, нежели продолжением своей жизни после разоблачения.

Сурово, но так воспитывали разведчиков в старые времена. Разведчиков ценили и награждали так, как не могло присниться никакому генералу и боевому офицеру.

При Сталине разведчиков просто стали уничтожать, совершенно не понимая того, что разведчика нужно учить всю жизнь, а одной только коммунистической сознательностью к делу никого не привлечёшь. Разве что таких же коммунистов, которые и так находятся в изоляции в любом нормальном обществе.

Комната Мюллера была просторной. Обязательное распятье на стене, письменный стол по центру, перед ним табурет. Обязательно проверю, не привинчен ли он к полу.

Меня посадили на табурет. Я поёрзал на нем и понял, что он действительно привинчен к полу. На окнах были решётки. Не толстые, но частые. Такие решётки в основном применяются для защиты от бросаемых ручных гранат. Я пригляделся к столу и увидел небольшие квадратики с лепниной посредине тумб письменного стола. То ли этот стол был привезён из Берлина, то ли сделан местными мастерами, но начальникам управлений РСХА полагались столы с встроенными пулемётными системами, способными расчистить путь к двери или уничтожить террориста. Пулемёты с укороченным стволом и без приклада легко помещались в тумбе и управлялись педалями на рейке для ног.

Глава 24

— Я не скажу, что очень рад нашей встрече, — сказал Мюллер, входя в комнату. Охрану он отпустил. — Кто вас приглашал сюда? Вы должны были остаться в монастыре и вернуться домой в Мадрид. Занимались бы своей психологической практикой и спокойно бы жили. Как это говорят русские: меньше знаешь — крепче спишь?

— Я бы не сказал, что я спал крепко, — ответил я, — но я имел возможность побывать там, где вы тоже могли бы побывать, но сделали выбор в пользу того, чтобы вылить содержимое вашей капсулы в моё вино.

— И что вы там видели? — усмехнулся Мюллер.

— Ничего особенного, — сказал я, — вас, во всяком случае, я там и не видел.

— Хорошо, — сказал Мюллер тоном, не предвещающим ничего хорошего, — не будем удлинять хвост быку, как говорят русские, а будем крутить ему рога. Кто дал фюреру кинжал с российским орлом?

— Я дал, — просто сказал я.

— Как это вы? — удивился мой бывший шеф. Он ожидал, что я буду запираться, выкручиваться, говорить, что я ничего не знаю и моя хата с краю, а я одним махом уничтожил все заготовленные им каверзные вопросы. — А зачем? — спросил Мюллер.

— Фюрер сам меня попросил меня об этом, — сказал я. — Он очень беспокоился, что в случае опасности ему нечем защищаться и очень обрадовался, когда я предложил свой старинный кортик. Он его хотел использовать в качестве распятья и молиться на него.

— Это вы намазали лезвие кортика ядом? — спросил Мюллер после некоторого раздумья.

Я отрицательно помотал головой.

— А сейчас скажите вы, содержимое чьей капсулы вы вылили в моё вино в Испании? — спросил я.

— Своей капсулы, — ответил Мюллер.

— Группенфюрер, — сказал я, схватив его за руку, — срочно остановите всех врачей, чтобы они не смели делать вскрытие. Мне кажется, что фюрер не умер. И проверьте, полна ли его капсула.

Мюллера как будто током пронзило. Он сорвался с места и убежал. У меня было немного времени подумать над тем, что меня может ожидать. С кинжалом колдовал дед Сашка. Но это было давно и снадобье естественным образом могло исчезнуть с клинка.

Может, брат Алоиз для верности обработал свой клинок содержимым своей капсулы и под воздействием таинственности и торжественности посвящения в члены масонской ложи просто забыл, что лезвие представляет какую-то опасность. Люди, участвовавшие в войнах или служившие в армии в прежнее время, «богатыри не вы» как говаривал Михаил Юрьевич Лермонтов, воспитаны были в том духе, что целование меча, шпаги, сабли, кинжала есть высшая форма подтверждения присяги и верности своему сюзерену. Так и фюрер автоматически поцеловал свой кинжал, которым его посвящали в таинство ложи.

А вдруг там есть яд? Яд должен проявиться быстро. Трупное окоченение и характерные следы для отравленного. А если через несколько дней не будет окоченения, то придётся человека искать в будущем. Только где? Какова концентрация эликсира? Вопросов больше, чем ответов. Но, во всяком случае, у меня появляется время, во время которого мне нужно будет найти способ эвакуации из этого места или наоборот — внедрения а эту структуру для дезорганизации её или направления её действий в пользу представляемого мной государства.

Мюллер вернулся через два часа. Человека можно изучать по глазам. Глаза — как маленькие фонарики, которые по-особому светятся в различные минуты его деятельности.

— Успел, — сказал он довольно, — перехватил машину на выезде. Признаков жизни нет, но и нет никаких признаков охлаждения тела или окоченения.

— В том-то и дело, что фюрер не знает, как возвращаться обратно, — сказал я, — вы помните, как мы с вами путешествовали в послевоенную Германию? Вот и он так же где-то бродит, не понимая, что с ним произошло. Но чтобы знать, что он действительно там, нужно подождать хотя бы два-три дня.

— Хорошо, мы подождём, коллега Казен, — сказал Мюллер, — а сейчас расскажите мне, какую разведку вы представляете? Я не поверю, чтобы к такой личности как вы не было подходов со стороны разведки или контрразведки.

— Как не было подходов? — изобразил я удивление. — Когда мы летели в Испанию вслед за вами, то наш самолёт сбили во Франции, и я со своим специальным удостоверением попал в руки Сопротивления и даже содержался в замке Иф как граф Монте-Кристо. Спасибо украинским националистам, которые помогли бежать и сотрудникам абвер-заграница, спрятавшим меня у бедуинов. Так что, мне пришлось помыкаться достаточно. Сейчас я гражданин Аргентины и могу свободно перемещаться вне пределов социалистического лагеря.

— А зачем вы все время двигаетесь вслед за нами? — спросил Мюллер. — Ведь мы же вас не приглашали с собой.

— Как это не приглашали? — изобразил я удивление. — А кто меня оторвал от моей практики в Мадриде и поручил восстановить психическое состояние брата Алоиза? Я за вами бегал? Вы меня чуть ли не выкрали. Да и сейчас я за вами не собирался ехать, просто мы приехали по месту выдачи наших паспортов, чтобы ещё раз ознакомиться с обстановкой здесь. Задай нам кто-нибудь вопрос о нашей «родине», а мы знать ничего не знаем. И, кроме того, вам нужно был сказать мне спасибо за то, что я оказался здесь и не дал разрезать для исследования оболочку нашего фюрера.

Мюллер ничего не ответил. Встал и пошёл к выходу, кивнув мне головой.

Глава 25

Три дня тянулись час за часом. Фюрер, вернее его тело, лежал в часовне. Доктор через каждые два часа проверял температуру тела. Значения стабильные, около тридцати шести градусов по Цельсию. Как американцы измеряют температуру по Фаренгейту? У цельсевиков волосы дыбом встают от температуры фаренгейтистов.

Прошло долгих три дня. Заволновались монахи, заволновались и врачи, которые были допущены до этого дела. Во врачах мы были уверены — специалисты высшего класса, работали в концлагерях с человеческим материалом и были нарасхват во всех странах антигитлеровской коалиции. Здесь же находились те, кто слишком усердно работал на благо Рейха, и могло найтись много людей, которые выдвинули бы судебные иски к этим людям за уничтожение их родственников. Двойственная мораль стран послевоенной демократии была просто отвратительна. Это китайская демократия — все, что в интересах страны, то полезно; все, что против СССР, полезно им тоже. Вот и получается, что нацистские преступники нашли себе другую хаймат-матерь, потому что только послевоенная Германия и СССР боролись с фашизмом. Германия это понятно, если она не будет бороться с фашизмом, то у большинства людей будет справедливое право требовать уничтожения этой Германии за то, что фашисты натворили в мире. Кровь за кровь.

Труднее было с монахами. Эти хотя и поддерживали фашистские идеи, перемешанные с божественными откровениями, но они были уверены, что нетленное тело неизвестного человека, почитаемого собравшимися здесь влиятельными людьми, это свидетельство святости этого человека и признак божьей благодати, снизошедшей на этот храм. С маркетинговой точки зрения, это бренд, который в течение тысяч лет будет приносить стабильный высокий доход за счёт паломников, спешащих прикоснуться к телу святого и получить от него благодать.

Вопрос божьей благодати достаточно сложный. Ею отмечаются люди, замечательные своим героизмом и подвижничеством, а так же и злодейством. С этой точки зрения фюрер как раз относился к тем, кто был отмечен печатью злодейства. Если слух о живом трупе выйдет за пределы монастыря, то получится такая сенсация, сопоставимая разве что с первым полётом человека в космос.

На третий день Мюллер зашёл ко мне.

— Что будем делать, коллега Казен? — устало спросил он. — Я не знаю, сколько времени мне удастся удерживать в тайне этот факт. В случае его огласки нам придётся делать отсюда ноги, как говорят ваши любимые русские, и бежать быстро, потому что если нас догонят, то вряд ли мне удастся отделаться только пожизненным заключением. А брата Алоиза уложат в стеклянный саркофаг и поместят рядом со Сталиным и Лениным как образец того, насколько сильны эти двое, что даже труп своего врага держат при себе как показатель силы.

— Я даже и не знаю, что мне предлагать вам, группенфюрер, — сказал я, — вы вылили в мой бокал содержимое своей капсулы. С её помощью мы могли бы отправиться на поиски, а так…

— Ну, думайте же, господин Казен, — стукнул кулаком по столу всегда выдержанный Мюллер, — мы все-таки с вами в одной тележке.

— Так ли это? — усомнился я. — С вашей стороны я не вижу никакого доверия к своей особе. Вы вряд ли будете делать то же самое, что буду делать я, и нам придётся оказаться в разных временах. Джентльменство никогда не было в чести в СС. Так же, как и в НКВД. Кажется, что так поступают все партийные люди. Верность партии выше всех моральных принципов.

— Что вы мне читаете морали, коллега Казен? — вспылил мой шеф. — Мы с вами союзники и партнёры по важному делу. Говорите, что нужно делать, и мы будем это делать.

— Хорошо, — сказал я, — распорядитесь, чтобы мне принесли мой кортик и чтобы никто не уничтожил никаких следов.

Мюллер вызвал одного из своих людей. Через десять минут принесли кортик в деревянном ящичке и хорошую цейссовскую лупу.

Я внимательно осмотрел кортик под различными углами освещения и нашёл место поцелуя Гитлера. Как бы то ни было, но следы губ остаются как отпечатки пальцев. След я отметил восковой свечой. Клинок обработан очень тщательно. Нельзя сказать, что концентрация раствора в одной части клинка больше или меньше, чем в другой части. Но и утверждать обратное тоже можно с большой долей уверенности. Хотя, что я теряю? Ничего. Если моё тело будет в сохранности, то я в любое время могу вернуться назад.

— Смотрите, группенфюрер, — сказал я Мюллеру, — вот здесь клинок целовал фюрер. Вот в этих секторах мы должны лизнуть клинок. Но и это не всё. Необходимо организовать надёжную охрану наших тел. В тот раз, в конце войны, мы сами создали условия, что нас никто не должен был тревожить в течение длительного времени. Сейчас все будет зависеть от надёжности тех людей, кто вас окружает. Умный человек, который метит на ваше место, постарается убрать наши тела. Советский лидер Сталин говорил: есть тело — есть проблемы, нет тела — нет проблем. Нужно учесть и то, что будет здесь лет через десять и все перенести в самое укромное место.

— Да, они с братом Алоизом могли бы спеться, и тогда мы были бы на коне, — сказал Мюллер, — а все западные плутократии были бы под пятой наших сапог. Подождите меня, я тут переговорю кое с кем, а потом мы с вами будем принимать окончательное решение.

Глава 26

Мюллер вернулся после обеда. Было видно, что ему было не до еды. Вместе с ним пришли четыре монаха. Что-то мне кажется, что этих мужиков я ещё молодыми видел в охране внутренней тюрьмы в гестапо.

Мы вышли из церкви и отправились в маленький флигелёк в западной части монастыря. Это была сторожка, состоявшая из маленькой спальни и комнаты, в которой стоял небольшой стол и два грубо сколоченных стула. Мы сели.

— Я слушаю вас, коллега Казен, — сказал Мюллер, — что мы будем делать?

— Вот, смотрите, — сказал я и взял в руки кинжал. Я не брал кинжал руками, а использовал для этого носовой платок. Бережёного Бог бережёт. Никто не знает, что может случиться, где и каких руках будет кортик, но было бы лучше, если бы на нем не было моих отпечатков пальцев. — Место поцелуя брата Алоиза отмечено полосками. Ещё двумя полосками я отметил места для наших поцелуев. Будем лизать эти места, как я вам уже говорил, но вы будете первый лизать клинок.

— Я? — сделал удивлённые глаза Мюллер.

— Да, вы, — твёрдо сказал я, — с меня хватит бокала вина в Испании.

Мюллер взял в руки клинок, посмотрел на него, посмотрел на меня, посмотрел на своих подчинённых, кивнул им и лизнул клинок у крайней отметки, оставив мне место между ним и фюрером. Мой бывший шеф вдруг закрыл глаза и упал на стол. Один из охранников достал из-под рясы пистолет. Все понятно, если не лизну клинок, то пуля лизнёт меня в последний раз в жизни. И я тоже лизнул клинок.

— Сколько вас можно ждать, коллега Казен? — услышал я знакомый голос. Я лежал на газоне у автомобильной стоянки. Вокруг было много шикарных автомобилей, в основном американских, огромных, словно только что сошедших с каталога «Дженерал Моторс» 1959 года. Кадиллаки с четырьмя и шестью фарами, с закрылками и крыльями сзади, бьюики. Рядом со мной стоял Мюллер и тряс меня за плечо. — Я жду вас уже третий день. У меня совершенно нет денег, и я ни к кому не могу обратиться. Пришлось просить милостыню, а монахи из монастыря говорят, что я пришлый и гонят меня. То, что вы говорили в отношении мощей, свершилось. Посмотрите, как разросся монастырь и посмотрите, что происходит вокруг. И я не знаю, куда подевались наши тела и не стал выяснять, есть ли ещё тела, на которые снизошла Божья благодать.

— Какой сейчас год? — спросил я.

— Судя по брошенным газетам, 15 мая 1967 года, — сказал Мюллер.

— Понятно, — сказал я, — у вас есть фотография брата Алоиза?

— Да, вот она, — сказал мой бывший шеф, протягивая мне фото Гитлера без чёлки и усов. Да, в таком виднее очень трудно узнать главного Ирода двадцатого столетия.

С помощью фотографии мы стали опрашивать всех, кто видел такого человека. Судя по всему, мы вышли почти в то же время, в какое попал и наш преподобный брат Алоиз. Один из дворников узнал его и радостно сообщил нам:

— Точно, был такой. На одну ногу босой, в нательной рубашке, глаза выпученные и ничего понять не может. Ты чего, — говорю я ему, — с неба свалился? А он головой мотает, и рука у него левая трясётся. Отвёл я его к себе домой. Налил ему водки кукурузной, он выпил и заплакал. По-испански говорил плохо. Все чего-то про Бога поминал, плакал, говорил, что он самый большой грешник. Мы его в миссионерскую общину отвели. А уж те его, говорят, отправили на Святую землю грехи замаливать.

— А где эта Святая земля? — спросил я у дворника.

— Как где, — удивился он, — в Иерусалиме, в Палестине.

— Я в Палестину не поеду, — заупрямился Мюллер.

— Чего так? — я изобразил непонимание его нежелания ехать.

— Там у них сейчас еврейское государство Израиль и у нас с ними неоплаченные счета, — сказал бывший шеф гестапо.

— Кто же является неплательщиком по этим счетам? — съязвил я.

Мюллер ничего не ответил.

— Ну, что же, — сказал я, — тогда нужно возвращаться. Фюрер где-то на границе Израиля и Палестины. Мне, честно говоря, он не нужен, вам, вероятно, тоже.

— Ладно, я поеду, — сказал со злобой Мюллер, — а вдруг меня там арестуют как военного преступника?

— Так вас в любом месте могут арестовать как военного преступника, — сказал я, — но если вы в качестве индульгенции предъявите списки вашей секретной агентуры, то вам простят все ваши грехи. Даже в Израиле. Только не кричите везде, что вы бывший начальник гестапо, тогда вас никто не арестует.

С помощью счетов на предъявителя, которые мы открывали с дедом Сашкой на партийные деньги, мы неплохо приоделись с герром Мюллером. Он был мужчина с пышными усами. Я тоже отрастил себе шкиперскую бородку, которая меня молодила. Бывают же такие метаморфозы. Борода как бы принадлежность пожилого человека, но в случае со мной она производила омолаживающее действие.

Торопиться нам было некуда. Если бы мы точно знали, что брат Алоиз поехал в Палестину, то можно было бы и поторопиться, но Святая земля это был один из возможных вариантов.

Мы выбрали морской путь из Латинской Америки в Африку, чтобы по ней добраться до Ближнего Востока и оттуда в Палестину, в места обетованные богом для всех евреев. Сейчас, в 1967 году, за эти места готовилась нешуточная схватка между арабским миром и поддерживающим его Советским Союзом и Израилем, имеющим какие-то шаткие симпатии Западного мира.

Глава 27

В пути я набросился на газеты. Читал все, как чичиковский Петрушка, чтобы знать, что же произошло в последнее десятилетие. Представьте себя на моём месте. Вы вдруг переноситесь на десять лет вперёд, и вас совершенно не интересует то, что происходило до этого? То есть, до того времени, которое для вас является знакомым. Да я просто в это не поверю. Если человек не интересуется ничем, но имеет много денег, то тогда это не удивительно. Это несчастье элитных детей. Природа на них отдыхает. Я же был обыкновенным нормальным человеком, поэтому я даже делал для себя некоторые выписки тех событий, которые, как мне казалось, являются эпохальными.

В 1960 году в Советском Союзе распущено союзное министерство внутренних дел, функции которого полностью переданы МВД 15 союзных республик. Неизвестно, то ли радоваться этому, то ли печалиться.

В этом же году над территорией СССР сбит американский высотный самолёт-разведчик У-2, пилотируемый Гарри Пауэрсом. Одновременно смертная казнь распространена и на некоторые экономические преступления.

1961 год. 12 апреля. В СССР осуществлён успешный запуск в космос космического корабля «Восток»-1 с майором Юрием Гагариным. Я внутренне подпрыгиваю и кричу «ура».

В мае подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР о борьбе с «паразитическими элементами». Похоже, что оттепель пошла на убыль. «Лишь мы работники великой, всемирной армии труда, землёй владеть имеем право, а паразиты — никогда». Все творческие работники, которых не приняли в профсоюз, автоматически становятся паразитами, если они не стоят у станка, а «занимаются мазней картинок и рифмоплетством».

Полет советского космонавта номер два — майора Германа Титова.

В октябре XXII съезд КПСС с новыми разоблачениями сталинизма и программой построения коммунизма к 1980 году. После съезда тело Сталина вынесено из мавзолея и перезахоронено в некрополе на Красной площади у Кремлёвской стены, переименованы названные в его честь населённые пункты, улицы, предприятия, сняты его памятники и портреты с площадей и с общественных зданий.

В декабре партийной организацией Московского отделения НИИ гидролизной и сульфатно-спиртовой промышленности исключён из партии Лазарь Моисеевич Каганович. Верный сталинец, неутомимый поисковик врагов народа и Сталина. А затем СССР и Албания разорвали дипломатические отношения.

В июне 1962 года в Новочеркасске расстрел демонстрации рабочих, протестующих против снижения заработной платы.

В октябре «Карибский кризис». США разместила свои военные базы по периметру с СССР и задёргалась, когда СССР создал себе военную базу на Кубе. В порядке взаимности. У Америки уже был опыт применения ядерного оружия. Хрущёв побежал на попятную, не добившись ликвидации американских баз вблизи своих границ.

В 1963 году создана «горячая» линия связи между Белым домом и Кремлем для срочных контактов в моменты международных кризисов.

В октябре Хрущёв заявил, что СССР не будет соревноваться с США в первенстве высадки человека на Луну.

В мае 1964 года Хрущёв открывает Асуанскую плотину в Объединённой Арабской Республике (Египет).

В октябре ТАСС официально объявляет о том, что Хрущёв ушёл на пенсию «по состоянию здоровья».

В этом же месяце шведская Академия наук присудила Нобелевскую премию по физике за 1964 год членам-корреспондентам Академии наук СССР Н. Г. Басову и А. М. Прохорову за фундаментальные исследования в области квантовой радиофизики, приведшие к созданию генераторов и усилителей нового типа — мазеров и лазеров.

В 1965 году космонавт Алексей Леонов впервые вышел в открытый космос.

Глава 28

От всего прочитанного я долго не мог успокоиться. Как же быстро тычет жизнь. За десять лет сделано столько, сколько не было сделано за последний век. А что будет сделано за последующее десятилетие? Это уму непостижимо. Мне так хотелось, чтобы тот блестящий самолёт фирмы «Макдонелл Дуглас», на котором мы летели из Африки в Палестину, вдруг стал настоящей машиной времени и перенёс нас в двухтысячный год. Что бы мы увидели там? Вероятно, все люди на планете жили бы в полном мире и согласии, не было бы никаких границ и различий между людьми по национальному признаку и уровню материального благосостояния. Все вокруг богатые люди и никакая алчность не являлась стимулом вражды между людьми.

— Аллах акбар! Всем оставаться на своих местах, — человек в клетчатом платке, придерживаемом на голове толстой витой резинкой, с пистолетом в руках носился по салону и верещал так, как будто ему вставили не туда наконечник кружки Эсмарха. — Мы убьём всех неверных, если Израиль не отпустит из тюрем наших братьев.

В это время самолёт стало болтать в воздухе, и началась паника, потому что заплакали дети и закричали женщины. Кто-то из налётчиков не удержался на ногах и упал в проход, открыв беспорядочную стрельбу. Был ранен командир экипажа. Самолёт пошёл на экстренную посадку в аэропорту одной из небольших африканских стран, отличавшейся дикими нравами и каннибализмом определённой части населяющих её племён.

Посадка была по-военному, сразу на три точки и рулетка в сторону вышки руководителя полётов. Там стояли два «Мессершмитта» и один самолёт «Ла-5», весь состав военно-воздушных сил республики. Через десяток минут самолёт был оцеплен группой африканских солдат с автоматами ППШ. Странно было видеть это оружие в Африке. Так и казалось, что Вторая мировая ещё не закончилась, а из-за отсутствия солдат, способных к войне, переместилась с европейского континента на африканский.

Всех пассажиров под конвоем палестинских террористов и африканских солдат вывели из самолета. Раненых выносили сами пассажиры. Стюардесса догадалась захватить с собой все медикаменты из аптечки. Что такое автомобильная и самолетная аптечка? Это небольшая коробочка с никому не нужными медикаментами. В углу обязательно валяется открытый бинт, который используется тогда, когда стюардесса порежет палец или вдруг внезапно пришли критические дни. Кое-как, с помощью остатков бинта и растворенного водой засохшего в пузырьке йода мы перевязали раненых. Ни о каких обезболивающих и противостолбнячных препаратах и речи не было. Помощи от «принимающей» стороны мы тоже не дождались.

Самолет был маленький. Нас вместе с членами экипажа и террористами было около тридцати человек. Все в основном граждане Израиля. Мы с Мюллером иностранцы и на нас все глядели как на своих спасителей. Нужно сказать, что в минуты опасности все собрались внутренне, сжались в комок и не было того гомона и шума, который всегда сопровождают любую еврейскую компанию то ли на природе, то ли на празднике, то ли просто за столом у себя дома. Все то наносное, с помощью чего они старались казаться непохожими на всех, улетучилось враз и они стали похожи на людей мира.

Все люди на планете относились к евреям с какой-то долей пренебрежения, говоря, подумаешь богоизбранный народ. Но этот народ выжил во время Холокоста, сумел собраться воедино и добиться провозглашения еврейского государства на тех землях, где они когда-то жили с незапамятных времён.

Совет Безопасности ООН поддержал это решение и государство образовалось. Должно было образоваться и палестинское государство, но палестинцы не стали учреждать свою государственность до тех пор, пока Израиль не будет уничтожен. Мне кажется, что и в третьем тысячелетии палестинского государства не будет по причине того, что тогда палестинцам придётся заняться созидательным трудом, а не войной. А трудиться день изо дня в день, созидая и что-то создавая, это намного труднее, чем день ото дня готовить себя к джихаду.

Кроме того, у евреев своя религия. Не ислам. А раз они не мусульмане, значит — они неверные, гяуры и Аллах приветствует войну с гяурами. А тут оказалось, что бывшие российские и советские евреи в Израиле стали придерживаться не только социалистических принципов кибуцев, но и принципов свободного предпринимательства, стали строить дружественные отношения со странами Запада и тогда СССР отшатнулся от нового государства и стал на сторону сторонников антиизраильского джихада. В качестве меча возмездия был избран Египет — уничтожившая королевскую власть Объединённая Арабская Республика во главе с ярым сторонником Гитлера, Героем Советского Союза полковником Гамалем Абдель Насером.

Первая серьёзная стычка Египта с Цахалом — Армией обороны Израиля закончилась сокрушительным поражением Египта. Израиль получил Синайский полуостров вплоть до восточного берега Суэцкого канала и Западный Берег реки Иордан. Захват нашего самолета как раз пришёлся на очередное обострение арабо-израильского противостояния.

Подошедший к нам молодой раввин попросил нас с Мюллером возглавить их, представлять всю группу в переговорах с внешним миром. Что делать? Пришлось согласиться. Мюллер занялся внутренними делами, успокоением страждущих, поддержкой духа людей, а я пошёл на переговоры с представителями государства, где мы оказались.

Страной командовал бывший капитан французской колониальной армии. Меня к нему не допустили, но на мою просьбу дали небольшое количество воды и определили место, где пленники будут отправлять естественные надобности.

Молодой переводчик при выяснении языка, на котором более удобно и полнее общаться, шепнул мне по-немецки:

— О вас знают.

Что и кто знает, было непонятно, но мне показалось, что о захвате самолета знают во всем мире. Что ж, это тоже отрадно. И мы с Мюллером тоже попали как кур в щип. Хотя, мы можем уйти отсюда мгновенно, не выполнив задачи, с которой мы оказались здесь.

— Я никуда не пойду, — сказал мне Мюллер, — возможно, что я так сниму немало моих грехов, которые мне предъявят при входе в царствие небесное.

Как и все атеисты, которые начинают верить в Бога в безвыходном положении, Мюллер тоже вдруг преисполнился благочестия и сострадания. Мало кто знает, но именно Мюллер дал распоряжение оказывать медицинскую помощь попавшим в плен раненным красноармейцам. Это было где-то в 1943 году. Шипения со всех сторон было много, но именно шипения и больше ничего. Я не думаю, что у моего бывшего шефа проявилось сострадание к раненым воинам Сталина, но жёсткое отношение к военнопленным вызывало такое же жёсткое отторжение всех предложений перейти на сторону противника. Правильно поставленная пропаганда давала большие результаты, чем давление.

— Почему не формируются эсэсовские части из военнопленных антигитлеровской коалиции, — спросил я как-то Мюллера.

— Овчина выделки не стоит, — как-то в русском духе ответил мне шеф, — вояки они никакие, а вот на работу в оккупационной администрации они подойдут. С русскими мы дали маху. Мы могли освободительную войну превратить в войну гражданскую и одержать в ней победу с малыми потерями германских войск. Но, как это говорят у вас в России — после драки кулаками не машут.

Глава 29

В ночь на третьи сутки нашего пребывания на пустынном африканском аэродроме мы услышали гул моторов приземлившегося тяжёлого самолета. Сквозь гул моторов мы услышали стрельбу и взрывы вдалеке. Мюллер и я во главе подготовленных мужчин набросились на террористов и ликвидировали их. Сейчас у нас было оружие для охраны всех пассажиров.

Затем в сарай аэродрома при свете горящих как костры истребителей вбежали несколько человек в военной форме и что-то прокричали на иврите. Это был спецназ Цахала.

— Нас зовут, сеньоры, — сказал нам раввин и потянул за рукав.

Мы быстро погрузились в тяжёлый транспортный самолёт и стали готовиться к взлёту. На взлёте мы увидели огоньки машин, на большой скорости двигающихся со всех сторон к аэропорту. Нас уже никто не мог догнать. Костры трёх истребителей летать не умеют. В салоне было полутёмно, но я видел в темноте Мюллера и женщину, доверчиво прижавшуюся к его плечу. Она, похоже, спокойно спала. Кажется, это одна из форм стресса, погружение в сон на плече спасителя от смертельной опасности.

Через два часа полёта приземление в аэропорту Бен-Гуриона в Тель-Авиве. Торжественная встреча. Почести павшим. Всем пожимают руки, обнимают, целуют. Нас разместили в гостинице и с утра стали производить опросы по сути произошедшего. Нас с Мюллером держали в отдельном помещении. Вероятно, на нас были получены самые лестные характеристики, потому что нас снова разместили в гостинице и с нами стали беседовать в наших комнатах.

По документам мы были гражданами Аргентины. Мюллер неплохо говорил по-испански, естественно, отлично по-немецки. У нас сняли отпечатки пальцев, мы заполнили анкеты и мы были на грани провала, потому что Моссад и антифашистский комитет вели ежедневную охоту за фашистскими преступниками, а наш немецкий язык был первой и сильной уликой. Потом — наши профессии. А нет у нас профессий. Но наши действия в аэропорту — это действия хорошо подготовленных работников спецслужб.

Я тогда сказал Мюллеру, что если кто будет интересоваться, где мы получили навыки поведения в такой ситуации, то можем твёрдо сказать, что мы профессиональные революционеры. В России большевики приобрели очень хорошие навыки конспирации и потом они практически без всякой подготовки возглавляли резидентуры и работали разведчиками-нелегалами.

Первым профессиональным революционером стал Мюллер, активный борец с фашизмом. Вторым был я. В то время Израиль отчаянно нуждался в специалистах во всех отраслях. Еврейские офицеры со всех стран мира возглавляли вооружённые силы, командовали частями и подразделениями. Хуже было с сотрудниками спецслужб. Приезжавшие из других стран специалисты работали и на Израиль, и на страны, откуда они прибыли. «Чистых» было мало. А тут два подкованных человека. Какое у них прошлое? Да какое кому до этого дело? Нет ни одного безупречного революционера, который бы не занимался террором, экспроприациями, а попросту грабежом на большой дороге, киндэппингом и захватом заложников. Террористы всех стран занимаются одним и тем же, но есть наши террористы и не наши террористы. Главное, что мы не сотрудничали с фашизмом.

Нас представили начальнику генерального штаба генерал-лейтенанту Ицхаку Рабину, который побеседовал с нами и утвердил сотрудниками разведуправления. Рабин представил нас и министру оборону Моше Даяну.

Буквально через месяц нашей работы началась война. В один день 5 июня армия обороны Израиля нанесла авиационные удары по всем аэродромам Египта, уничтожив египетскую авиацию. Чуть позже были разгромлены военно-воздушные силы Иордании, Сирии и Ирака. Одновременно с авиацией были нанесены удары четырёх механизированных и танковых дивизий на Газу и в центр Синая. Ицхак Рабин и Моше Даян лично руководили сражением в районе Иерусалима.

На второй день, 6 июня, сдалась Газа, а египетские войска были отведены от Синая. Началась деморализация арабских сил. Захвачена Рамалла и открыто движение по трассе Тель-Авив — Иерусалим.

7 июня был очищен Северо-Восточный Синай, а воздушный и водно-сухопутный десанты захватили Шарм-эль-Шейх. Полностью захвачены Старый город и Вифлеем.

8 июня весь Синай был в руках израильтян, а передовые части вышли к Порт-Суэцу.

Одновременно шли ожесточённые бои на иорданском и сирийском фронтах.

9 июня по решению Совета Безопасности ООН Израиль прекратил огонь, Египет прекратил огонь 10 июня.

Трудно сказать, с кем можно сравнить Израиль? С СССР или с Советской Россией, которые были в окружении или в кольце фронтов, и, казалось, гибель их неизбежна, но они выстояли и одержали победу.

Мюллер провёл детальный анализ операций. Указал на те проблемы, которые не были решены с помощью разведывательных средств, а так же дал прогноз предстоящих событий на египетском фронте, так как Египет был посрамлён и искал возможности отомстить Израилю, столкнув его с Советским Союзом.

— Как они могут столкнуть нас с СССР, сеньор Рамирес, — спросил Мюллера начальник генерального штаба.

— Я предполагаю, — сказал Мюллер, — что египтяне будут наносить удары по нашим военно-морским средствам в районе Синая из мест, где будут дислоцироваться суда советского военно-морского флота в надежде на то, что мы нанесём ответный удар и поразим советские суда, вызвав конфликт. Это обычная исламская практика: нанести удар и спрятаться среди женщин и детей или среди иностранных посольств, чтобы ответный удар привёл к жертвам, о которых во всем мире будут говорить как о жертвах сионизма. Поэтому нам нужно определить важные объекты на египетской территории, которые будут уничтожены в ответ на вероломное нападение.

Доклад Мюллера-Рамиреса произвёл сильное впечатление на военное руководство Израиля и его назначили неофициальным советником начальника генерального штаба.

Как и предполагал новый советник, в октябре египетские ракетные катера, не выходя из своей гавани в Порт-Саиде, где находилось несколько русских кораблей, потопили израильский эсминец «Эйлат», патрулировавший побережье Синая. Израиль в ответ нанёс удар по нефтеперерабатывающему заводу на берегу Суэцкого залива. После этого на египетско-израильском фронте сохранялось относительное спокойствие.

Я был назначен помощником к новому советнику, и мы совершили ряд инспекционных поездок по захваченным территориям для изъятия всех архивов и организации контрразведывательной работы на новых территориях. Собственно говоря, мы проводили такую же работу, как и на территории Белоруссии и Украины в своё время.

Глава 30

Мы с Мюллером ходили заниматься на курсы иврита. Преподавала нам женщина, которая спала на его плече, когда мы летели в самолёте из африканского плена.

Исподволь мы разыскивали человека в монашеской одежде и никак не могли выйти на его след. Один из наших информаторов сказал, что вроде бы видел этого человека среди нищих на границе у Старого города, но он стопроцентный еврей и даже носит завитые пейсы, как и всякий уважающий ортодокс. Мало ли людей, внешние черты которых издалека похожи один на другого, но раз информация поступила, то её нужно обязательно проверить, чтобы удостовериться в том, что это действительно то, что нужно или наоборот то, что не нужно.

Мы стали чаще появляться в пределах Старого города и, наконец, нашли того, кого мы искали. Фюрер немецкого тысячелетнего Рейха, отец мировой демократии сидел среди нищих, протягивал руку и на неплохом иврите обращался к проходившим гражданам:

— Работа?й вэ Гвирота?й! Ло аха?льти шлоша? ями?м! Титрэму? ле-а-нифга? ми-а-токфану?т а-фаши?стит! (Дамы и господа! Я не ел три дня. Подайте жертве фашистской агрессии!)

Мюллер был потрясён. Мы не подходили к бывшему Адольфу Алоизовичу, брату Алоизу, а смотрели на него издали. Если он нас видел, то попросту бы не узнал, потому что невозможно поверить в то, что начальник гестапо объявится в Израиле, а прятаться в самом Израиле — это, попросту говоря, ноу-хау самого фюрера. Кто будет искать его среди тех, кто каждодневно оплакивает миллионы жертв, погибших в концлагерях и в гетто?

— Знаете, коллега, — сказал мне Мюллер-Рамирес, — я никуда не поеду. Останусь здесь. Буду замаливать свои грехи трудом на благо этих людей. Розочка согласна выйти за меня замуж, а я уже стал готовиться к переходу в иудаизм. Морально я готов к проведению церемонии «брит-мила», жертвоприношение это так, традиция, и я знаю, где нужно погружаться в микву, чтобы омыть ноги в реке Иордан. Так что, я готов. А как вы?

— Не знаю, — сказал я, — будущее всегда хорошо и заманчиво. Возможно, что в далёком будущем ещё лучше, чем сейчас, но мне будет жаль моих непрожитых лет, может, именно там и находится моё счастье, которое меня ждёт. Без вас мне возвращаться не с руки. Ваши ребята из внутренней тюрьмы, чего доброго, возьмут и пристрелят меня. А если от вас будет записка, что вы приказываете провести кремацию вашего тела и тела брата Алоиза, то я постараюсь все провести так, чтобы что-то осталось для проведения генетического анализа и установления факта того, что ни вас, ни фюрера в живых уже нет и все разведки мира закроют розыскные досье на вас. Как вам такая перспектива?

— Мне всегда нравилось с вами работать, коллега Казен, — сказал Мюллер, протянув мне руку. — Вы точно уверены в том, что кремирование наших тел не приведёт к нашему исчезновению здесь?

— Абсолютная уверенность, — твёрдо сказал я, хотя совершенно не знал, что будет с переместившимся человеком в случае уничтожения исходного образа этого человека. Материализм не предполагает двоение или троение одного и того же человека. Ниоткуда ничего не возникает и в никуда не исчезает. Это ещё Менделеев говорил. Нет, не Менделеев, а другой химик, Ломоносов. Точно, Ломоносов.

Мюллер достал блокнот и своим характерным почерком, по-немецки, написал записку, о которой я просил. Даже подписался: группенфюрер СС Мюллер.

— Вот, коллега, ваша записка, а сейчас прощайте, я ухожу в новую жизнь. — Он пожал мне руку, повернулся и пошёл.

Глядя на него, у меня автоматически родились строчки о человеке, который вот так же хотел связать свою судьбу с еврейским народом, но побоялся сделать это.

Давно я счастье проворонил,

Себе не сделал обрезанье,

Она живёт сейчас в Хевроне,

А я все так же — под Рязанью.

А вот Мюллер не побоялся. Похоже, он вообще ничего не боится. Не боится даже того, что и он может исчезнуть после моего возвращения в своё время.

Моё возвращение в свой мир произошло без помпы. Просто сидевший за столом и спавший человек вдруг проснулся и поднял голову. Охранявшие нас монахи встрепенулись. Напротив меня, положив голову на стол, спал Мюллер. Я подозвал к себе старшего из охраны и отдал ему записку.

— Сколько мы спали? — спросил я.

— Всего три дня, штандартенфюрер, — ответили мне.

— Нужно срочно организовать церемонию кремации тел группенфюрера и брата Алоиза, — приказал я.

— Штандартенфюрер, но они как живые, — попытался возразить мне старший охраны.

— Вы что, хотите, чтобы над фюрером и вашим шефом устроили показательный суд и казнили? — тоном большого начальника спросил я. — Немедленно отрядите людей для подготовки кремации по обычаям викингов. Сложите два костра и доложите мне. Я сам буду руководить кремацией.

Тело фюрера без особых эксцессов было изъято из часовни. Оба тела были доставлены в одно из укромных мест в горах, где были сооружены два навеса, на которые и положили тела. По моей команде зажгли собранный под навесами хворост, и в небо стал подниматься чёрный дым и запах жареного мяса, как будто где невдалеке готовили шашлык.

— Господа, — обратился я к собравшимся, — на этом закончилась история тысячелетнего Рейха. Все вы свободны, идите и живите до тех пор, пока не придёт новый фюрер и не призовёт вас на бой с мировым злом. Хайль!

Глава 31

Вернувшись в городок, я к своему удивлению застал деда Сашку в гостинице. Мой умудрённый годами друг крутил роман с одной жгучей креолкой и никак не мог остановиться, не потому что его деньги не кончались, а потому и не кончалась любовь его дамы.

Но я остановил эту романтическую связь, сказав, что мы продулись до последнего центаво. Креолка исчезла так же внезапно, как и появилась, зато прекрасная Изабель предложила мне немного денег в долг.

Чистая душа. Она ко всем относилась с чистой душой, и у меня даже язык не поворачивался сказать о том, что она мне изменяла. Она любила всех чистой девической любовью. Наоборот, я дал ей ещё немного денег, чтобы она, в конце концов, смогла открыть новую гостиницу или какую-нибудь забегаловку в надежде на то, что городок станет место паломничества, и его будет захлёстывать приток туристов из всех стран.

Дед Сашка некоторое время дулся на меня за то, что из-за меня ушла его креолка, но потом его доброе сердце отмякло, и он снова стал тем же человеком, каким его я его знал. Я ему постарался объяснить, что опасность для него представляют не только блондинки, но и жгучие брюнетки, которые выпьют из него все соки и жизненные силы.

— Выбирай, — сказал я ему, — как тебе нравится погибнуть: либо от пули ревнивой блондинки, либо скончаться в порыве страсти на жгучей брюнетке?

— Кто его знает, Дон Николаевич, как оно лучше, — сказал дон Алехандро, — кому-то суждено от коня своего погибнуть, а мне видать так на роду написано — скончаться на женщине. Ты вот стихи пишешь, написал бы что-нибудь про меня, а я пока вспомню мою ненаглядную Кармелиту. Знаю, что за деньги была её любовь, но зато уж товар был качественный, не подделка какая-нибудь.

В дальней дороге, а дороги в то время все были дальние, нужно чем-то занять себя, чтобы и время быстро пролетело, и что-то полезное было сделано в это время.

Кто-то читает книги, кто-то играет в шахматы, кто-то в карты, кто-то тараторит без умолка, а я достал свою записную книжку и стал потихоньку описывать заболевание моего подопечного. Что получилось, судите сами, но дон Алехандро Гривас был в полном восторге, вырвал у меня страницу из блокнота и спрятал в своём потёртом бумажнике. Вообще-то, не дело вырывать листы из чужих записных книжек, но для друга можно сделать исключение.

— Дон Николаевич, — сказал он, — ты её описал так, что мне захотелось снова найти её и пуститься с ней во все тяжкие.

Я умру от пронзительных глаз,

Что встречают меня каждый раз,

Стоит мне лишь куда-то пойти,

Неотлучно они на пути.

Посетил я друзей-докторов,

Все в порядке, я жив и здоров,

Но шепнул окулист, — в роговице

Вижу древней религии жрицу.

Эти жрицы красивы, как небо,

Эти жрицы податливей хлеба,

Эти жрицы страстны, как вулкан,

Сладким мёдом обмазан капкан.

Мне по нраву такое моление,

Дикой крови живое волнение,

И ловушка — большой достархан,

Оплетут по рукам и ногам?

Будь что будет, готов ко всему,

Пусть заманят меня на кошму,

Чтоб горячей любовью убить,

Расплетя до конца жизни нить.

Буэнос-Айрес жил своей жизнью, не подозревая о том, какие страсти кипят в провинциальных городках Аргентины.

По обусловленному каналу связи через посольство я передал сообщение о том, что мною обнаружены останки Мюллера и Гитлера. Вероятно, моя информация вызвала эффект взорвавшейся бомбы, потому что мне целую неделю пришлось ждать условного сигнала о том, что моё сообщение доставлено по назначению. Пешком они его в Москву оправляли, что ли? Затем через тайник мне была передана записка об ожидании представителя Центра.

В это время в СССР шла активная борьбы с пережитками культа личности и вытравливания всех сотрудников, которым пришлось работать вместе с Берия. Разведка была обезглавлена. Все опытные сотрудники либо были уволены, либо посажены в тюрьмы по статье об антигосударственной деятельности. Сделали статью, и объекты по этой статье стали сыпаться как из рога изобилия.

Какую статью ни сделай, всегда найдётся достаточное количество лиц, подлежащих суду по ней. Не верите? Попробуйте сами. Придумайте самую невероятную статью. Например, подача световых сигналов с целью установления преступной связи с внеземными цивилизациями. Для этих придётся строить дополнительные концлагеря. Или, ещё например. О мысленном противодействии экономическим преобразовании в СССР. И тут найдётся много виноватых. Хитрый взгляд — реализовал свои козни против экономики. Хмурый взгляд — готовит козни и так далее.

Глава 32

Мне казалось, что затяжка с информацией о встрече с представителем Центра связана с новым арестом генерала Миронова. Не везёт мужику. Есть такая категория людей, которые всегда и во всем виновны. Где-то даже стихи есть про таких людей, все не помню, но вот два четверостишия врезались в память:

Всегда я в чем-нибудь виновен,

То встал не так, то взгляд не тот

И не по тем лекалам скроен,

И что душою не урод,

Что не маячу пред глазами

И не пою молитв богам,

Не куплен златом и щенками,

И каждый день я сам с усам.

Я как в воду глядел. В условленное время в условленном месте с оговорёнными опознавательными знаками прибыл неизвестный мне человек. Кто его знает, что это такое? Вдруг предательство и контрразведка враждебного государства с распростёртыми руками примет меня в свои объятия и выделит отдельную камеру в секретной тюрьме. Я не стал дожидаться приключений и покинул место встречи.

В этот же день по каналу связи передал информацию о вызове на встречу представителя Центра. Снова недельное ожидание и получение сигнала о том, что моя информация передана.

Ничего не сделаешь, советская система — все бегом, скачками, перенапряжение сил и средств, получение результата и вдруг оказывается, что этот результат никому и не нужен. И это не только в разведке. Во всех отраслях. То вдруг бросаются огромные силы и средства для взятия ничем не приметной высотки. Положили две дивизии, десятки тысяч человек, взяли высоту. Доложили наверх о взятии высотки. Взяли? Ну и ладно. Для чего людей гробили? Никто не знает? Знают, решили сделать приятное верховному начальнику.

Или работают в три смены для выполнения плана по выпуску резиновых галош. К полуночи последнего дня месяца выполнили план и доложили о выполнении повышенных обязательств, а на следующий день собирается совещание по затовариванию складов не имеющей спроса продукцией.

— Социализм, едрит твою лять, — говорит дед Сашка, — все делается по плану, даже глупости и те запланированы.

Сидим в Буэнос-Айресе второй месяц. В четверг наблюдаю со стороны — тот же человек, и информацию в посольство. Следующая неделя — повторение предыдущей.

Меня никто во времени не ограничивает, мне зарплату никто не платит и не попрекает тем, что я за копейки не работаю как за рубли. Удивляться ничему не приходится. Всех выдающихся людей Россия разогнала, новые таланты находятся под сукном, зато в чести те, кто каблучком щелкает, всегда с полупоклоном и на все вопросы отвечает: так точно, всегда готовы! Поэтому, куда ни ткнись, везде к мировым событиям и изобретениям причастны наши с вами земляки.

На днях мы с дедом Сашкой обсуждали вопрос нашей матери Родины.

— Слушай, дед, — сказал я, — времена в России нашей поменялись. Сталина и Берии нет, необоснованно репрессированных людей реабилитируют, вслух заговорили о перегибах, начали печатать писателей, о которых даже говорить публично нельзя было. Может, возьмём и поедем в Россию? Как ты думаешь?

— Я бы пешком в Россию пошёл, Дон Николаевич, — сказал дед, — да вот только у власти все те же, что при Сталине были, а они ещё не скоро изменятся. Оттепель всегда сменяется холодом. Даже лето сменяется зимой и все время нужно думать о том, как бы чего не сказать лишнего. А я, вишь ты, разбаловался по заграницам и что хочу, то и говорю. Могу любого президента и премьер-министра по матушке послать, если по делу, и никто мне ничего не скажет. Мне тогда по шапке дадут, если я на них напраслину возводить буду. А в России это можно будет делать? Вот ты мне как на духу скажи, когда-нибудь наступит такое время, что человек в России будет говорить обо всем свободно, не боясь, что за это он загремит на лесоповал?

— Ну, ты и вопрос задал? — усмехнулся я. — Знаешь ведь, куда стукнуть побольнее. Не верю я, что наступит такое время. Определённая свобода будет, цари будут демонстрировать демократию, а вот на местах местные князьки будут с этими свободами бороться не на жизнь, а на смерть и вся правоохранительная система будет на их стороне.

— То-то и оно, — сказал дед Сашка, — давай уж поживём здесь. Возможно, что потом мы больше пользы принесём и знаниями своими, и деньгами. Там все наши деньги отберут и сделают нас как всех — бедными. А вот наступит время, что людям позволят предприимчивость свою на деле реализовать, тогда-то и понадобятся инвестиции в экономику, и мы как раз пригодимся. А ещё, тоже важно, перед нами весь мир открыт. Куда хочешь, туда и езжай. А до войны-то за границу только начальники большие ездили, а народу выкуси с маслом. Сейчас ты кого-то из русских за границей видел? Не видел, одни эмигранты по всему миру мыкаются. И то они за границей не от хорошей жизни. Да и выпускать-то нашего брата тоже нельзя. Кто поедет за границу? Одни купчишки. Из грязи в князи. Мошну набил и ну весь мир на потеху публике покорять. Было и при царях такое, но потом на убыль пошло, потому что поняли, что в цене скромность и обходительность при больших барышах нужна. А шальные деньги как придут, так и уйдут.

Что тут скажешь? Прав дед на все сто. Как отгородилась Россия в 1917 году от всего мира, так она за забором и живёт. Сплошной лагерь, огороженный колючей проволокой на все шестьдесят семь тысяч километров государственной границы, на которой стреляют на поражение по всем, кто пытается её перейти.

Глава 33

Каждую неделю в условном месте торчал один и тот же человек с условным сигналом. Нужно сказать, что он каждый раз был в другой одежде, чтобы не привлекать к себе внимание. И каждый раз я по условленному каналу отправлял сообщение в посольство о необходимости встречи. Представляю, какая была кутерьма в Москве по этому поводу.

— Что это за хрен моржовый, — бушевал самый главный начальник (СГН), — который нам ещё условия ставит? Стукнуть его кирпичом по башке и дело с концом. Есть человек — есть проблемы. Нет человека — нет проблем.

— Стукнуть можно без проблем, — говорил начальник поменьше (НП), — да вот только при нем информация о Гитлере и Мюллере. Что потом будем говорить Первому?

— Кстати о Первом, — сказал СГН, — а ну как спросит, что это за источник нас информирует? Принесите мне его досье.

— А нет на него досье, товарищ СГН, — говорит НП, — и в списках его нет, есть только регистрационный номер, по которому ему присвоено звание полковника госбезопасности и произведено награждение орденом Отечественной войны первой степени. Его знают только в лицо.

— И сколько же человек знает его в лицо? — спрашивает СГН.

— Было два человека, — говорит НП, — остался один.

— Кто же это такие? — начал раздражаться СГН.

— Феликс Эдмундович Дзержинский, — торжественно доложил НП, — и генерал Миронов.

— Так, всех личных знакомых Дзержинского уже перестреляли, — процедил СГН, — а кто такой Миронов?

— Да, можно сказать — хронический зэк, — махнул рукой НП, — сколько раз в лагерях был, расстрельные статьи имел, а вот этот с номером его вытягивал из лагерей и возвращал к активной работе. Он же и генерала ему обеспечил.

— Ну-ну, — заинтересованно сказал СГН. Он пришёл в органы недавно из аппарата ЦК КПСС для укрепления органов и многого не знал, — и где же этот Миронов сейчас?

— Его судили одновременно с Судоплатовым и сидит он недалеко от него, — ответил НП.

— Так ты, именно ты, предлагаешь выпустить его и под твою же ответственность отправить его за границу для встречи с этим, который под номером? — иезуитски спросил СГН.

— Так точно, товарищ СГН, — сказал НП, поняв, что попал в поставленную для него ловушку.

— Хорошо, — сказал СГН, — бери бумагу и пиши рапорт на моё имя, я с ним пойду к Первому.

Так это было или не так, но через месяц в условленном месте сидел постаревший Миронов вместе со знакомой фигурой. Пришлось снова писать сообщение о выполнении условий связи. Пусть Миронов недельку отдохнёт в хорошем климате, поест фруктов, а мне торопиться некуда. Если московскому руководству некуда торопиться, то мне-то уж и подавно.

Через неделю мы встретились с Мироновым. Паролями не обменивались, незачем, видно, кто и откуда. Даже руку друг другу не пожали. Русского за границей всегда можно определить по затравленному виду, готовности противостоять тлетворному влиянию Запада и провокациям империалистических разведок.

Не делай ничего противозаконного и не попадёшь в лапы разведок. Есть инструкции для каждого выезжающего за границу, как у нас, так и у них, ими и нужно руководствоваться. Ни за что человека не арестовывают.

Мы сидели с Мироновым на скамейке и смотрели друг на друга. Я сделал круговое движение указательным пальцем, как бы имитируя движение катушки магнитофона. Миронов утвердительно мигнул. Я сложил указательные и средние пальцы рук крест накрест, как бы показывая тюремную решётку. Миронов снова мигнул. Показав пальцем на собеседника и на себя и имитировав пальцами движение ног, я как бы предложил ему — уходим со мной. Миронов отрицательно кивнул головой.

— Что за информацию принесли? — спросил Миронов для магнитофона.

— Был свидетелем кремации покончивших с собой Гитлера и Мюллера, — сказал я.

— А более существенные доказательства этого факта есть? — спросил генерал.

— Естественно. Есть два пакета пепла с фрагментами костей для проведения анализа, — сообщил я.

— Хорошо, — сказал Миронов, — есть ещё существенная информация?

— А это что, несущественная информация? — удивился я.

— Острота этой информации снизилась, потому что в советской стране сменились приоритеты внешней и внутренней политики, — как автомат ответил Миронов, — мы отказались от прежней политики и свертываем наши разведывательные подразделения по всему миру. Этот очень затратно и соответствует политике мира во всем мире, курсу на одностороннее разоружение, принятому нашей партией и правительством.

Вы можете вернуться в СССР и спокойно жить на пенсии. У полковника будет очень приличная пенсия. В пределах двухсот пятидесяти рублей. Но у нас есть предложение оставить вас за границей в консервации. На определённое время. Потом, может быть, мы возобновим с вами связь, когда будет такая необходимость. Так что, с сегодняшнего дня считайте себя в запасе. К сожалению, содержать вас мы не можем. В стране экономия, все средства вносятся в копилку построения коммунизма.

Миронов сказал все это и замолчал.

В России такого не бывало. Защитников Родины всегда ценили. СССР это другая статья. Всю антигитлеровскую коалицию настроили против себя. Всю агентуру передали руководству стран социализма. В Китае массово расстреливали советских агентов. В странах социализма все это прошло келейно. Сор из избы выносить не стали. Сейчас разоружаются. Дредноуты и танки на металлолом, офицеров в запас свиней и телят выращивать. Полковников в слесаря. Как будто страна моя проиграла все сражения и сейчас оставляет только милицию для борьбы с внутренними преступниками.

— Ну, что, прощай, Миронов, — я поднялся и протянул ему руку.

— Прощай, — сказал Миронов, — читай «Фигаро», если что, то увидишь, что тебя разыскивают. Как? Сам поймёшь.

Миронов повернулся и зашагал в сторону двух мужчин, поджидавших его на выходе из парка. Нарочитость двух сопровождающих насторожила меня. Это значит, что я подумаю, что никого рядом нет, и спокойно пойду к себе, а кто-то в стороне будет скрытно вести наблюдение за мной. Ребята, я в разведке уже столько, сколько вы ещё не прожили, да и в Буэнос-Айресе я не в первый раз, и гулял не по центральным улицам, а побродил чуть не по всем злачным местам.

Двух сотрудников наружного наблюдения я выявил достаточно быстро и ушёл от них в одном из кафе, используя выход на параллельную улицу, переход в следующее кафе с выходом на третью улицу и такси, которое как и везде в Латинской Америке имеет относительное понятие о правилах дорожного движения, особенно когда светит гонорар в двадцать настоящих американских долларов от гринго, убегающего от ревнивого мужа любовницы и его амигос.

Встреча с Мироновым оставила какое-то тягостное впечатление. Такое же у меня было, когда я со своей возлюбленной, приставленной ко мне самим Дзержинским, прибыл в туманный Альбион в 1918 году. Я понимал, что потерял Родину, но потом вдруг показалось солнце, так как родина нуждалась в моей помощи. А сейчас снова оказалось, что родине не нужна моя помощь.

— Все объективно, Дон Николаевич, — сказал я сам себе, — в конце каждого дня бывает вечер, затем наступает ночь, а за ночью наступает утро и новый день.

Я мог бы привлечь внимание к своей персоне и рассказать о том, что Гитлер с Мюллером обитают в Израиле в 1967 году. Но кто может мне поверить в это в середине 1958 года? Просто скажут, что рехнулся человек и от него нужно держаться подальше.

Глава 34

Кто уходил на пенсию, тот меня поймёт. Работал человек, работал и вдруг работа закончилась. Ехала машина, ехала и вдруг остановилась. Все в порядке, есть двигатель, есть бензин, все исправно, а машина не едет. Некуда. Так и у человека, который выходит в запас или на пенсию.

Мне казалось, что информация о кремации руководителей Рейха не должна принадлежать ограниченной группе лиц, а должна быть доступна для каждого человека, чтобы никакие фашисты не лелеяли мечты о пришествии Адольфа Гитлера, идей человеконенавистничества и мирового господства.

Я организовал встречу с корреспондентом «Нью-Йорк Уорлд рипорт», инкогнито поведал ему о процедуре кремации и передал два конвертика с образцами останков.

Информация взорвалась словно бомба. Новость перепечатывалась всеми газетами мира, кроме газет СССР, где на эту информацию был наложен гриф «Сов. Секретно и особой важности». То, о чем знал весь мир, у нас не знал никто. Я представляю, как кусали локти в руководстве КГБ, когда они узнали, что они могли быть первыми получателями этой информации и быть единоличными владельцами образцов, потому что по моей команде весь пепел был тщательно собран и сброшен в горную речку.

В эти дни меня буквально охватила икотка. Я пил холодную воду, делал дыхательные упражнения, ничего не помогало.

— Никак, мил человек, на родине тебя поминают разными словами, — смеялся дед Сашка, готовя для меня какую-то настойку. Я выпил её и мне действительно полегчало. Кто-то не верит в примету, что когда человека вспоминают, то ему икается, но эти люди не правы.

Когда у меня стало больше времени, то я стал помогать моему главному финансисту деду Сашке работать с инвестиционными проектами. Мы переехали на постоянное жительство во Францию, дед освоил компьютерную технику, интернет и стал активно работать на фондовом рынке.

— Дон Николаич, иди сюда, — кричал он мне, — вот смотри. Видишь таблицу? Это список акций. Я выбираю акции, помечаю их для покупки и покупаю. Вот, они у меня в моём списке акций. Мою покупку зафиксировали. Кое-кто последовал моему примеру. За ними другие и начала получаться маленькая лавина покупок, повышая цену акций. Ага, вот цена уже стала в полтора раза больше, чем я их покупал. Похоже, что это уже предел, а спрос ещё есть. И я их продаю. Я затратил на них пятнадцать тысяч франков, а получил около пятидесяти тысяч. И ни с кем не лаялся, нигде не бегал. Садись вот рядом, я тебе покажу все, и будешь на бирже играть, как в рулетку.

Нет, я человек не азартный, но могу и поддаться азарту, а это для биржевого игрока погибель. Могут завести, подсунуть на вероятном выигрыше ва-банк и обчистить как миленького. Я уж лучше литературным трудом займусь. Буду потихоньку публиковаться. Нельзя свободное время разбрасывать в стороны. Не для этого Господь предоставил человеку возможность проявить себя на другом поприще.

Иногда я занимался анализом политической ситуации в мире по просьбе некоторых газет и публиковал свои рассуждения в качестве политического комментатора.

Со временем я стал достаточно известным политическим комментатором и периодически вёл ток шоу на французском национальном телевидении. Это было в какой-то степени опасно, потому что могло вскрыться моё эсэсовское прошлое, но в моей биографии военные годы были хорошо прикрыты Латинской Америкой, да и меня считали выразителем левых взглядов, помня моё участие в боях в Испании на стороне республиканцев. Хотя, всегда мог найтись человек и сказать, что я штандартенфюрер фон Казен, близкий сотрудник начальника гестапо. Но, находящиеся в своём уме гестаповцы, никогда не сделают этого, а выжившим из ума — кто же поверит?

Точно так же и я могу сказать, что все то, что я написал — это просто выдумка человека с больным воображением. Не было такого никогда и быть не может, потому что нет никаких документальных доказательств того, о чем вы здесь узнали. На любой запрос в компетентные органы вы получите стандартный ответ: «В списках сотрудников нашей организации не значится».

Никто не будет сидеть и скрупулезно сверять донесения агентов и официальных сотрудников с содержимым моей книги. Люди из этих ведомство сделают непонимающее лицо и улыбнутся вашей наивности. И вы им поверите, потому что это профессионалы и если вы им не поверите, то значит, что они плохо сыграли свою роль. Я об этом даже стихотворение написал:

Я в театре своём режиссёр на полставки,

Сам сценарий пишу и сам роли учу,

За билетом стою среди зрителей в давке,

Выражая восторг, громче всех я кричу.

Но в театре всегда пусто в зале,

Один продан билет и купил его я,

По рядам бродит призрак усталый

Словно ветер в конце сентября.

Я сломал одну стену в театре,

Пусть прохожий возьмёт себе роль,

Может песню запеть и сыграть на гитаре

И от счастья любви испытает он боль.

Мой спектакль начался в прошлом веке,

Моя сцена — вся прошлая жизнь,

Расскажу об одном человеке

И о спутниках Ян или Инь.

В начале семидесятых годов в газете «Фигаро» в разделе поиска людей я нашёл объявление:

«Фред, если ты помнишь меня, то я жду тебя там же, где мы с тобой встречались всегда. Мария».

Я так и знал, что я ещё буду нужен. Но об этом в другой книге, если у меня будет время и, если я не выдам никаких больших секретов.

Примечания

1

Владимир Высоцкий «Попутчик до Вологды»

2

О, ёлочка,

Как зелены твои иголочки!

Ты зеленеешь не только летом,

Нет, даже и зимой, когда падает снег.

Немецкая рождественская песенка. Аналог нашей «В лесу родилась ёлочка»

3

Вы не думайте, поляки,

Вас не будем защищать,

Мы застрянем в окопах

И водку будем пить. (белорусск.)

4

Мать дочь качала,

Колыхая, пела:

— Спи, детка, надо спать.

Около тебя родная мать. (укр.)

5

Полевая жандармерия — подразделения военной полиции армии Германской империи и Третьего рейха (с середины XIX века до окончания Второй мировой войны). Одной из основных функций полевой жандармерии было обнаружение и задержание дезертирующих солдат. По словам Гитлера, «Солдаты могут умирать, а дезертиры должны умирать», — таким образом большинство дезертиров было казнено.

Также некоторые подразделения выполняли ряд других функций на оккупированных вермахтом территориях. Их миссии заключались в контроле за передвижением транспортных средств и самолётов, выполнении функций гражданской полиции, выявлении партизан, скрывающихся военнослужащих, также принимали участия в массовых арестах, расстрелах, особенно евреев, отправки людей в концентрационные лагеря.

Часто полевая жандармерия взаимодействовала с подразделениями Тайной полевой полиции (нем. Geheime Feldpolizei) и СС. Действия полевой жандармерии — одна из самых слабо исследованных страниц истории вермахта во время Второй мировой войны.

6

Мы победим, мы победим

тысячами цепей мы должны сломать

мы преодолеем, мы преодолеем,

преодоление бедности знать!

Content

Олег Северюхин
Личный поверенный товарища Дзержинского

Книга 1. Комиссарша

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Книга 2. Враги

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Книга 3. Барбаросса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Книга 4. Гром победы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Книга 5. Поцелуй креста

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания