Букин Андрей Анатольевич

Бобрин Игорь Анатольевич

Бестемьянова Наталья Филимоновна

Пара, в которой трое

Наталья Бестемьянова, Игорь Бобрин, Андрей Букин

Пара, в которой трое

Предисловие

Не принято писать предисловие журналисту, помогавшему авторам книги, проще говоря, литзаписчику Но в данном случае мы нарушим традицию, тем более что пока рождалась рукопись, вместившая в себя истории жизни трех знаменитых чемпионов, традиции нарушались неоднократно.

Прежде всего сами авторы, они же и герои книги, максимально запутали любителей фигурного катания своими биографиями. Вопреки устоявшимся правилам Наталья Бестемьянова не вышла замуж за своего партнера Андрея Букина, а выбрала спутником жизни Игоря Бобрина.

Наверное, я был первым, кто рассказал о новой танцевальной паре Бестемьянова – Букин, созданной провидческим талантом великого тренера Татьяны Анатольевны Тарасовой. Нетрудно догадаться, что все это время жизнь Наташи и Андрея проходила, как говорится, у меня на глазах. С Игорем мы близко познакомились в начале восьмидесятых, когда был создан первый в стране профессиональный театр из звезд фигурного катания (невероятный прорыв!), которых тогда ханжески называли любителями. Так что никаких секретов у авторов от литзаписчика не имелось.

Обычно подобного рода биографии пишутся довольно быстро. Мы же записали первую кассету 24 июня 1986 года. Отчего такая точность? В тот солнечный, летний московский день мы с Наташей вернулись к ней домой с похорон Людмилы Пахомовой. Вот почему эта дата запомнилась навсегда.

По многим причинам уже готовая к концу восьмидесятых к изданию книга так и не вышла. По инициативе Наташи мы вернулись к ней более десяти лет спустя. А за десять лет в биографии авторов многое изменилось. Игорь Бобрин, знаменитый Ковбой, уже отпраздновал свое пятидесятилетие, затем вместе с участниками и создателями знаменитого телешоу «Звездный лед», главным хореографом которого он был, – и пятидесятипятилетие.

Игорь сам создал свой ледовый театр, набрал труппу и поставил около двух десятков балетов. В 2006 году Театр ледовых миниатюр справил свой двадцатилетний юбилей!

Бобрин за эти годы стал еще и успешным хореографом у элиты фигурного катания. Наташа Бестемьянова не только солистка Театра ледовых миниатюр, она взвалила на себя всю его огромную организационную составляющую, оставив мужу свободу для творчества. Мне трудно такое представить, но в 2009-м Наташа отпраздновала свой первый юбилей.

Большие изменения произошли и в жизни Андрея. Его маленький, когда писалась первая часть книги, сын Андрюшка уже взрослый человек, а у Андрея-старшего теперь растет второй сын – Ваня.

Букин сперва отказался работать над продолжением книги, хотя все время находился рядом. Помыкавшись год чиновником Спорткомитета, он вернулся на лед к своей партнерше. Все эти годы он как был, так и остается ближайшим другом Бобрина.

Если в своих высказываниях по одному и тому же поводу Наташа и Андрей в первой части книги порой не совпадали, то Игорь и Наташа во второй части, рассказывая о чем-то, почти всегда в оценках оказывались единодушны. В конце концов, Андрей присоединился к своим друзьям по жизни и коллегам по театру. Но Букин не остался бы Букиным, если бы по-прежнему на любой предмет не имел бы свой взгляд.

Могу только заметить, что человеческие и профессиональные отношения между героями книги таковы, что ее название полностью себя оправдывает. Каждый из них не только великолепный спортсмен, но и верный товарищ, добрый и порядочный человек. Сочетание таких качеств у обычных людей встречается нечасто, у чемпионов – крайне редко.

Все стихи, помещенные в этой книге, принадлежат перу Бобрина. Точнее, раннего Бобрина. Вот и все, что я хотел сказать, остальное вы узнаете, листая страницы дальше.

Виталий Мелик-Карамов

Часть первая Наташа и Андрей

Наташа, пока без Андрея

Меня записали на фигурное катание из-за слабой ноги. В четыре года мне вырезали опухоль из-под колена. Врачи предупредили родителей, что, если мне не сделать операцию в детстве, я, когда вырасту, ходить буду плохо. Как бы я потом ходила – неизвестно, но из больницы я вышла хромой. После операции полагалось двигаться, но я так себя берегла, что все время лежала. Кончилось тем, что папа носил меня на руках – сама я уже не ходила. Мама пришла в ужас: ушел ребенок на неделю в больницу, ушел своими ногами, а вернулся – ходить не может.

История с операцией происходила летом, к осени я все же начала ходить, а в декабре для укрепления ноги мама отвела меня на фигурное катание. Ей порекомендовали, чтобы ребенок занимался спортом на свежем воздухе. На выбор вида спорта, возможно, повлияло то, как я смотрела по телевизору выступления фигуристов. Я обмирала – так мне нравилось. Сама же я каталась на двухполозных коньках, привязанных к валенкам, на пятачке, который папа расчищал от снега в нашем дворе.

Мы жили в Теплом Стане – районе на окраине Москвы, тогда еще совершенно пустынном. Наш двор образовывали всего три двухэтажных каменных дома, принадлежавшие Министерству морского флота. Рядом находилась радиостанция, где мама работала радисткой Севморпути, принимала сообщения с зимовок и полярных станций, правда это было еще до рождения моего и брата.

Папа родился и вырос в Сибири, в небольшой деревушке под Барнаулом. В 1943 году, достигнув призывного возраста, он ушел на войну и воевал до самой победы. Имеет медаль «За взятие Кенигсберга», орден Красной Звезды, орден Отечественной войны и медаль «За боевые заслуги». Он всю жизнь проработал в системе профтехобразования. Сначала преподавал в ПТУ, потом стал его директором, в конце концов занял должность начальника Управления подготовки рабочих кадров на производстве, а в 2008 году издал книгу мемуаров «И перед ликом суровой эпохи…».

В нашей семье две совы и два жаворонка. Совы – мама и брат, а мы с папой – жаворонки. Я всегда провожала рано утром его на работу, а позже он готовил мне завтрак перед ранними тренировками. Кстати, первый спортивный опыт я приобрела, занимаясь с папой. По утрам мы бегали на озеро в нашем лесу, а потом выбирались на длительные велосипедные прогулки. Тогда уже брали с собой и брата.

И здесь я хочу сказать, какая дружная у нас была семья, как мы любили друг друга. Однажды мы с мамой, как всегда, сидели у окна и ждали папу с работы. Мы всегда с точностью до минуты знали, когда он должен прийти. И вот, когда папа появился из-за поворота, я закричала на всю квартиру: «Мама, мама! Наш принц идет!» И я счастлива, что мой принц до сих пор с нами…

Накануне моего пятилетия – я родилась шестого января – папа и мама купили мне коньки и ботинки и повезли в Лужники, в оздоровительную секцию. Опробовать коньки на домашнем катке не дали, видимо, решили, что я сразу встану и поеду. Мы, как там выяснилось, опоздали, все дети уже катались, к тому же они были старше меня, шестилетки.

Тренер сказал: «Пусть девочка покажет, что умеет». Я гордо вышла, ничуть не сомневаясь, что закружусь сейчас, как мой кумир, тогдашняя чемпионка мира Людмила Белоусова, и… даже не упала, рухнула. Еще лежа, я заявила, что заниматься здесь не желаю. Но тренер отвел мне месяц испытательного срока: если догоню ребят – оставят, нет – придется записываться осенью. Моя спортивная карьера увядала, не успев расцвести. Но мама, похоже, поставила перед собой цель, чтобы я не только не хромала, но и стала фигуристкой. Кто-то ей посоветовал: чтобы научиться хорошо стоять на коньках, я должна ходить на них по резине. От этих упражнений болели ноги, и кататься уже совершенно не хотелось. «Мама, я все буду кушать, только сними с меня эти ботинки». Несмотря на мои мольбы и то, что, конечно, родители меня очень жалели, папа по-прежнему заливал и чистил домашний каток, а мама заставляла заниматься. За месяц она научила меня делать «елочку», «пистолетик», «цаплю» и «ласточку». Сама все это продемонстрировать она не могла, но внимательно следила, как учат других детей. Так что азам меня выучила мама, но и я оказалась не без способностей, быстро все схватывала.

Через месяц в Лужниках меня поставили в середину группы, прошел еще месяц – я уже стояла первой. Мне так понравилось (и с тех пор всегда нравилось) считаться лучшей, что в своей группе я соперников уже не имела. Через три года – мне уже шел восьмой год – Антонина Ивановна Карцева, тренер не оздоровительной, а настоящей спортивной секции, взяла к себе двух девочек – мою подругу Люду Кружалину и меня. Я так старалась, что меня невозможно было не отметить. Группа Антонины Ивановны называлась «Школа высшего спортивного мастерства». Как я гордилась этим названием!

Казалось, все счастливы, и прежде всего мама, но у меня нашли искривление позвоночника, и врачи запретили мне заниматься фигурным катанием. Впрочем, и езда в Лужники из Теплого Стана подорвала наш энтузиазм, было очень тяжело. Каждый день после школы я сперва делала уроки, а потом в четыре часа мы отправлялись на тренировку. Выгнать меня со льда никому не удавалось, я кружилась на нем до девяти. В десять мы доезжали с мамой на метро до «Университета» (станции «Юго-Западная» тогда еще не было), оттуда на одном автобусе, потом, с пересадкой, на другом добирались домой. Время подходило к полуночи. А утром в школу, которая тоже не рядом с домом – до нее ехать больше получаса. Когда же нас пускали на искусственный лед, а это было ближе к ночи, то возникала проблема: как домой добираться? На такси? Но где взять денег, чтобы разъезжать на такси? Впрочем, такой выход из положения в семье даже не обсуждался. Больше всего я не любила дорогу домой, я засыпала стоя, держась за маму, а она меня вела, сажала, поднимала…

Но когда выяснилось, что на каток мы больше не поедем, я плакала и бастовала.

Неделю в Лужники не ездили, потом друг на друга посмотрели: поедем? И поехали.

Мама после родов долго болела, получила инвалидность, она нигде не работала и, сопровождая меня на тренировки, могла хотя бы побеседовать с другими мамашами. Человеком мама была общительным, но жила только нами, только семьей – это всегда нелегко.

Мой старший брат Петя занимался плаванием там же, в Лужниках, меня еще и к нему в секцию воткнули, так что все мои детские годы прошли на Центральном стадионе имени Ленина. Кстати, к плаванию я оказалась совершенно неспособна. Меня много учили, но все, что я освоила, – держаться на воде и не тонуть. И по сей день я лучше плавать не стала и не люблю ходить в бассейн, не получаю от воды удовольствия. А брат еще долго ходил на тренировки, но в один прекрасный день сказал: «Мам, мне велели больше в бассейн не приходить». – «Почему?» – «Там надо первым приплывать, а я и последним успею». У нас с братом разница в два с половиной года. Мы с ним внешне похожи, почти на все жизненные проблемы у нас одинаковый взгляд, но действуем мы с ним совершенно разными методами. Петя обстоятельный человек, если он собирается в чем-то оказаться первым, то ему в отличие от меня совсем не обязательно для этого торопиться…

Попав к Антонине Ивановне, я стала членом общества «Локомотив». Теперь на искусственном льду я занималась регулярно, но в Сокольниках, на другом конце города, а тренировки на естественной площадке проходили в Черкизово, еще дальше, что, возможно, и хорошо для испытания характера. Дворец в Сокольниках был большой, но очень холодный.

Почему я не пыталась попасть в ЦСКА? Дело в том, что у меня уже тогда был комплекс: я имела, выражаясь профессионально, «минус старт», то есть на тренировке я каталась лучше, чем на соревнованиях. К тому же я не сомневалась, что у меня «сухие», негибкие ноги, так как при приземлении после прыжка я часто падала. Подобное чаще всего происходит от плохой выучки, но я почему-то была уверена в своем физическом несовершенстве. «Да, – говорили, – девочка хорошая, но…» Я считалась способной фигуристкой, но на соревнованиях действительно все время падала. Не то что вообще не поднималась со льда, но сосредоточиться на важности события не получалось. Но несмотря ни на что я считалась у Антонины Ивановны лучшей.

В то время фигурное катание еще не достигло своего пика, когда чуть ли не все родители бросились записывать своих детей в секцию. К ЦСКА, например, в дни приема даже близко подойти было невозможно. Рядом с Антониной Ивановной занималась со своими учениками Елена Владимировна Васильева, одна из старейших тренеров фигурного катания в стране. У нее тренировались знаменитые Шаранова с Евдокимовым, члены сборной, корифеи. Одно время я каталась в старых ботинках Шарановой, не помню, как они ко мне попали. Мне казалось, что я сразу даже прыгать в них начала, как только надела. Кстати, несколько лет у нас работал их сын Артем, он не только отличный фигурист, но и прекрасный акробат.

Тогда же начали организовываться спецгруппы. В женском одиночном катании ведущей оказалась не школа ЦСКА, – это произошло позже – а группа девочек, с которыми занимался Эдуард Георгиевич Плинер. Чтобы попасть к Плинеру нужно было сдать целый экзамен. Меня в эту группу не приняли, хотя я стала кандидатом в мастера спорта уже в пятнадцать лет. К Эдуарду Георгиевичу я попала только через год, уже выступив на взрослом первенстве страны.

В те годы из-за недостатка льда мы занимались и с танцорами, и с парниками в одно время. Андрюша Букин с Ольгой Абанкиной считались в «Локомотиве» первыми в танцах среди юниоров, я – в одиночном катании. Правда, они и на юниорском чемпионате страны заняли первое место, а я четырнадцатое. Ах, как мне хотелось хоть раз оказаться на первом месте, но в юности я не побеждала. На своем первом взрослом чемпионате я стала предпоследней, а последнее место заняла Оля Воложинская. Лишь раз, когда я уже занималась у Плинера, я победила на юниорском Кубке, но тогда не выступала Лена Водорезова.

Занимаясь у Антонины Ивановны и любя ее, я все же мечтала попасть в группу Плинера. Я считала, что чемпионкой меня может сделать только он. Он знает, думала я, то, чего другие не знают; он – тот тренер, который научит меня прыгать так, как прыгает его ученица Люда Баконина, чемпионка СССР.

Антонина Ивановна не подпускала учеников к себе близко. Она не относилась к тем тренерам, у которых можно дома чаю выпить. Она скорее – школьный учитель. Ведь обычно учителя вне школы – загадка для учеников. Я ее уважала и побаивалась. «Антонина Ивановна идет!» – душа тут же начинала трепетать. У меня остались добрые воспоминания о годах занятий с ней, понимающей, что я должна пойти дальше, и поэтому не привязывающей ни меня к себе, ни себя ко мне: ведь разрубать такие узлы потом очень больно. Антонина Ивановна работала безупречно, но без больших заслуг в спорте, она жила другим. Вышла замуж, родила и год не ходила на работу. Вот когда меня помотало: то пустят на лед, то не пустят, то кто-то потренирует, то никто не посмотрит в мою сторону. Со мной тогда возилась хореограф Галина Евгеньевна Кениг.

С Олей Абанкиной я познакомилась намного раньше, чем со своим будущим партнером Андреем Букиным. Оля тоже начинала как одиночница. Она выглядела всегда такой аккуратненькой: с гладкозачесанной головой и хвостиком, стройненькая, толком не прыгала, но носочек тянула идеально, за это ее, наверное, определили в танцы. Оля перешла в «Спартак», и какое-то время я ее не видела. А потом нам, одиночникам «Локомотива», выделили лед на лужниковском «Кристалле», и мы вновь встретились. Сейчас все живут раздельно, а раньше – коммунальная квартира: на одном катке – «Зенит», «Спартак», «Локомотив»… Народу – тьма. Мы приходили заранее, ждали своей очереди. Одиночники, пары, танцы – все вместе. Все обсуждается. «Вон Абанкину в пару с мальчиком поставили». И я вижу пару, где партнерша на полголовы выше своего партнера, а партнер – Андрюша! Потом он вымахал будь здоров, но тогда казался маленьким. Возможно, они были и одного роста, но девочка всегда выглядит выше. Мне тогда исполнилось девять, им – двенадцать.

Позже они вместе с тренером снова оказались в «Локомотиве». Андрюше и Оле шел семнадцатый год, мне – четырнадцать. Они много ездили на юниорские соревнования, даже за границу. Пара Абанкина – Букин стала привычным сочетанием. Раз Андрюша умудрился за рубежом сломать руку, по-моему, на показательных выступлениях в ГДР, и почему-то все на него обиделись. Всю жизнь на него обижаются, а он, бедный, терпит.

Мы стали вместе ездить на сборы. Ольга – строгая и спокойная, жила всегда со своей подружкой (они до сих пор дружат), озорной Леной Бучиной. Люда Кружалина, с которой я не расставалась, заболела, на сборы не попала, и потом совсем ушла из спорта. Я всюду теперь ходила с Ирой Пеликан. Очень важно, когда ты редко бываешь дома, особенно в детстве, иметь друзей в команде. Одному на сборах прожить трудно, с ребятами из команды ты видишься чаще, чем со своими родителями, именно друзья знают твои детские секреты, они тебя утешают, они твоя опора.

Мы все крутились вокруг Лены Бучиной. Ленка – смешная и компанейская, нас всех объединяла. Ольга заплетала мне косы, Ленка мне раскраивала штаны, чтобы я шила их на руках. Тогда в моду вошли расклешенные штаны, у кого они есть – тот человек. Ольге, помню, сшили желтые брюки. Она высокая, длинноногая, такая складная, они на ней классно смотрелись. Мне – красные с черными полосами, я в них сразу себя лучше чувствовать стала (мне всегда казалось, что вокруг красавицы, одна я выгляжу ужасно), а Ленка себе сшила ярко-красные. Занимались мы производством модных брюк то ли в Саратове, то ли в Первоуральске. С тех пор я пристрастилась на сборах шить. Дома строчила на машинке, но на сборах – только на руках. Последние годы в спорте я больше занималась вышиванием. Ручная работа очень успокаивает.

Андрей в нашей девчачьей компании никогда не появлялся. Потом я заметила, что они с Ольгой по льду все время в обнимку ездят. Закончат элемент, он руки с ее бедра не снимает. Мы смотрели на них с большим восторгом, ребята только-только скатались и получились друг на друга очень похожи (позже нам с Андреем тоже говорили, что мы как брат и сестра, наверное, это общий эффект, как походка собаки напоминает походку хозяина), оба светловолосые, длинноногие, он в синих брюках, она в такой же юбочке, и оба в ярких цветастых рубашках. Они в отличие от многих всегда были со вкусом одеты и на льду выглядели очень привлекательно.

Представить Ольгу и Андрея порознь казалось невозможным. Когда мы с Андреем встали в пару, мне все время казалось, что где-то рядом с нами присутствует и Оля. Она действительно сперва приходила на наши тренировки, но я видела: спокойствие ей дается нелегко.

То, что у Андрея тогда сложилась с Ольгой крепкая семья, в итоге стало хорошей основой и наших отношений. Мы с Андреем первые годы вообще не ссорились, что никогда не удается тем, кто не расстается и после тренировок. Позже, ближе к концу спортивной карьеры, с Андреем стало труднее: возраст, усталость. Интересно, что Игорь в своей профессиональной труппе начал кататься в паре, поэтому быстро разобрался, что значат отношения в дуэте и как трудно их сохранить. Надо иметь характер и душу, а более всего – такт: общение в паре – во многом семейное общение. Правда, семью поддерживают такие мощные опоры, как интимные отношения и, что не менее важно, общие материальные средства.

Сохранить в течение долгого времени хорошие отношения в паре совсем непросто. Бывает, что приходится выбирать между фигурным катанием и семьей. Мне, например, кажется, что Моисеевой и Миненкову пришлось уйти со льда, чтобы сохранить дом. Возможно, и то, что они потом отказывались вновь кататься (в ледовых балетах), говорит о том, что они не хотели испытывать судьбу.

Почему же Оля ушла из фигурного катания? Они ведь с Андреем до настоящих стрессовых ситуаций так и не добрались. Но в нашем виде спорта у человека могут на пустом месте развить кучу комплексов. Ольга постоянно слышала, что у нее нет больших перспектив, что Андрею надо подыскать другую партнершу. Представляю, как эти слухи на нее давили. Мне в похожей ситуации повезло с Татьяной Анатольевной: в тот момент, когда я потеряла надежду, что буду выступать, она так уверенно цыкнула на меня, что деваться было некуда. Я перестала бояться зрителей и судей, прежде всего перестала бояться себя. В конце концов наступило то, во что я и поверить не могла, – я начала получать удовольствие от соревнований. Ну пусть ноги «сухие» – другим возьму! Мне кажется, что чаще всего закомплексованность самого тренера передается его ученикам. Ведь Ольга была стройненькой, хорошенькой, они с Андреем прекрасно подходили друг другу и катались очень слаженно. А то, что она не идеально скользила (как бы немного подскакивала), то здесь нет ее вины, так ее научили. Возможно, ей не хватило сил в какой-то момент, чтобы отстоять себя, хотя сейчас я знаю, что в жизни Ольга очень сильный человек. Прошло много лет, я с ней куда меньше общаюсь, чем раньше, но мы по-прежнему хорошо понимаем друг друга.

Но разве Торвилл и Дин не точно такая же пара, какой были молодые Абанкина и Букин? Но там не на кого было менять партнершу, у нас же «миллион» катается – меняй как хочешь, напрягаться не надо. Почему за рубежом брат и сестра вместе катаются? Потому что так финансово выгодно. Потому что лед и тренер в таком варианте стоят в два раза дешевле.

Разговоры-то шли, а партнершу Андрею никто не менял. Ольга сама не выдержала и ушла из спорта, следом за ней ушел и Андрюша. В немалой степени так получилось по вине тренера: она не могла дать им большего и искала причину в них, а не в себе.

Они не тренировались месяца три. Большое великодушие проявила Ольга, отпустив Андрея обратно на лед. В Ольгином характере нет плохих качеств – редкий случай в жизни. Ей если что не нравится, она может даже заболеть, но никому ничего плохого не сделает.

…Но я забежала далеко вперед. Пока я еще занимаюсь даже не у Плинера, не то что у Тарасовой (об этом мне ни в каких снах и не снилось). Антонина Ивановна вернулась из декретного отпуска, и я опять стала у нее тренироваться. Став мамой, Антонина Ивановна перестала ездить на сборы и соревнования, и мне казалось, что она с большим удовольствием работала бы с маленькими детьми, приходящими два раза в неделю, чем ежедневно со мной.

Одна из причин, почему меня не брал Плинер, – я никак не могла одолеть двойной аксель и тройной сальхов (высшая категория сложности в то время). Мне все мешала моя закомплексованность, когда-то сказали, что аксель у меня нетехничный, вот я над ним билась и билась… Постепенно во мне стало расти убеждение, что, если я не выучу эти два прыжка, надо уходить в балет на льду. Вроде катаюсь я красиво. Я училась уже в восьмом классе и считала, что пришла пора задуматься, как жить дальше.

В моей 176-й школе ко мне относились прекрасно, легко отпускали с уроков, и я так же легко нагоняла пропущенное. В конце десятого класса меня сразила любовь. Кто-то с кем-то в классе куда-то вместе ходил, дружил, встречался, но я ничего не замечала. Все десять лет школы у меня не было времени на что-то отвлечься. Хотя влюблялась я постоянно, с третьего класса, влюблялась до слез, но тут впервые я испытала ответное чувство, следовательно, я считала, – ко мне пришла настоящая любовь.

В тот знаменательный год я стала заниматься танцами, свободного времени не оставалось ни минутки. Но как-то в июне после экзамена за мной от школы до дома поплелся мальчик. Я шла, старалась не оглядываться. Мальчик из параллельного класса, сын дипломата, их семья недавно вернулась из Франции. Кроме меня, все девчонки в школе по нему умирали. Я обычно выскакивала после второго урока с рюкзаком на тренировку, пулей пролетая мимо всех. Но с того дня мы стали вместе возвращаться домой. Мама была в шоке, но, как выяснилось, совершенно напрасно. Первая любовь заглохла сама собой. А ведь так красиво начиналась!

Лето. Экзамены. Я готовилась к физике. Он приезжал к нашему дому на велосипеде. Время от времени мы встречались, но наши интересы оказались слишком разными. Вскоре я попала в сборную, начала ездить на чемпионаты мира и Европы, познакомилась с Игорем и ни о ком другом уже думать не могла. Мой школьный друг продолжал приходить в гости, мы беседовали, он умный парень, и мне льстило, что такой высокий, худой, блондин – и так влюблен в меня. Но жила я от встречи до встречи с Игорем.

Все кончилось ровно через год. Шестого января я пригласила к себе на день рождения в Теплый Стан Бобрина, Роднину и Зайцева. Если Игорь ходил в кумирах публики, то Саша и Ира были героями страны. Невозможно себе представить, но все они ко мне приехали. Саша и Ира – на черной собственной «Волге». Моя первая любовь оказался еще и очень деликатным мальчиком. Он почувствовал, что в такой компании ему придется нелегко, поздравил меня с порога, тут же придумал, что у него что-то случилось и ему надо срочно бежать.

Но это все еще впереди. Мне пока не полагалось встречаться с мальчиками, предстояло еще так много сделать, и прежде всего – выучить двойной аксель.

Под Новый, 1976-й год на льду со мной рядом оказался Боря Харитонов, потом он выступал в Московском балете на льду, а тогда был сильный одиночник.

Тренер не пришел, и Боря встал рядом со мной. Хореограф Галина Евгеньевна приходила не каждый раз, да и могла показать только, как надо открыть руку, а не как прыгать многооборотные прыжки. Именно Боря научил меня прыгать двойной аксель. Я даже короткую программу сама себе придумала. Под музыку все получалось как бы само собой. Я так привыкла самостоятельно работать над короткой программой, что, когда Плинер мне ее придумывал и объяснял, я слушала его с интересом, но испытывала большие затруднения при попадании в музыку. Легкость появлялась только тогда, когда я, обкатывая программу, начинала сама потихоньку ее изменять. Когда мы с хореографом разрабатывали постановку показательного танца «Арлекино» под модную тогда песню Аллы Пугачевой, Эдуард Георгиевич сказал: «Делай как хочешь». Конечно, он мне подсказывал какие-то связки в элементах, я сама их сложить не могла. Идея «Арлекино» принадлежала Плинеру а благодаря этому танцу меня заметила Тарасова.

Позже и Татьяна Анатольевна оставляла мне возможность что-то придумать самой. Иначе я просто не могу.

На следующий день после того, как Харитонов научил меня двойному акселю, я овладела тройным сальховом. Я не могу даже передать, насколько чувство восхищения собственными силами переполняло меня.

Через неделю я ехала на чемпионат СССР и думала: «Теперь, Плинер, посмотрим, теперь попробуй меня не взять!» Попасть в спецгруппу – это означало еще и то, что лед давали и утром, и вечером, кататься можно сколько влезет, на каток возят на автобусе, а на сборы берут не раз в год, а постоянно. Ужасно выматывало то, что месяц тренируешься, месяц – нет.

Да этого на соревнованиях я не могла сделать ни «дупля», ни тройного прыжка. Я чувствовала, как ко мне изменяется отношение. Не то, что раньше: «Хорошенькая, но не прыгает». Теперь прыгает! Была еще жива первая жена Плинера. Это она настояла, чтобы он пригласил меня к себе в группу.

Жена у Плинера была человеком необыкновенно тактичным и легким. Она одна могла гасить его необузданную вспыльчивость. Вскоре после моего прихода в их группу эта чудесная женщина умерла от неизлечимой болезни.

Я и прежде готова была много работать, а с Плинером стала фанаткой фигурного катания. Возможно, я могла бы и в одиночном катании добиться большего, но нам работалось нелегко. Эдуард Георгиевич человек жесткий, а я, когда со мной суровы, закрепощаюсь.

Попав к Плинеру в пятнадцать лет, через год я выиграла юниорский чемпионат страны, за ним – Кубок СССР, а на взрослом первенстве стала пятой – мой звездный год в одиночном катании. Казалось, я научилась соревноваться. Для спортсмена это очень важно, значит, ты научился справляться с собой. И только много лет спустя я поняла, что на самом деле умение соревноваться приходит после миллионного повторения элементов на тренировках.

На тренировках я перевыполняла норму в два-три раза. И скорее всего за упорство меня взяли в турне по Сибири, там же не надо соревноваться. Меня хорошо принимали, хотя я и выступала всего лишь второй, а Моисеева и Миненков, Роднина и Зайцев специально приходили пораньше, чтобы посмотреть мой номер. Но уже поднималась вовсю звезда Лены Водорезовой, и этот факт меня очень смущал. Когда я шла за Бакониной, то понимала, что в каких-то вещах могу быть лучше. Но Водорезова показывала тот уровень, на который мне уже было не подняться. У меня пропал интерес к соревнованиям, но я не хотела уходить от Плинера, ему в те времена приходилось тяжело, и оставлять его, казалось, – только добавить ему боли. В то же время мне так хотелось остаться в спорте, и танцы предоставили мне эту единственную возможность. После того как я ушла в танцы, год не могла слушать музыку «Арлекино» – плакала.

В турне по Сибири я выучила еще и тройной лутц, очень редкий прыжок. Я соревновалась с Игорем на раскатке, кто сделает лутц, – и прыгнула! Тогда мы поспорили, что если вечером на бис я выйду и сделаю тройной лутц, я у него выиграла. На что спорили – и не помню. Но я прыгнула этот лутц на глазах у всего зала.

Потом, в Москве, сколько ни пыталась прокрутить его перед Плинером, ни разу не смогла. Заканчивала прыжок, а выезд из него не получался – я падала. Но остальные прыжки выходили вполне прилично, и Плинер говорил: «Вот ты стала с Бобриным дружить и сразу запрыгала». В действительности толчком оказалось то, что меня взяли в сибирское турне. Эти выступления проходили во всех крупных городах Сибири в самом конце сезона, перед отпуском, и на них собирались все наши сильнейшие фигуристы. Я попала в такую компанию впервые и всего лишь один раз, вскоре турне отменили. Когда поездка кончилась, я страдала неделю, но впечатлений хватило надолго.

К концу сибирского турне обычно делают «зеленые» концерты. Все тянут жребий, кто с кем выйдет выступать. Обычно в самом конце на представление участников всех строго по званиям и наградам на лед выводили Роднина и Зайцев, а мы за ними цепочкой выезжали и кланялись. А тут все перемешивалось, и получались совершенно сумасшедшие сочетания. Сейчас таких капустников нет, спорт внутри стал тяжелее и строже. Закрыли сибирские турне из-за финансовых нарушений. С водой выплеснули и ребенка. Как мы ждали поездку, какая в ней царила дружелюбная атмосфера, как в ней обкатывались программы!

В общем, тогда на жеребьевке все перетасовались, со мной в паре оказался Бобрин!

В 1976 году я почему-то пропустила показательное выступление Игоря. Петя, мой брат, мне рассказывал: «Бобрин теперь изображает ковбоя, на кривых ногах по льду ходит – так здорово!» Бобрин мне всегда казался недосягаемым, будто живет он где-то в поднебесье. И вдруг я с ним, с Бобриным, выхожу вместе на лед. Фантастика! Арлекино вместе с Ковбоем. Мы разыграли целую сценку. Он заснул на поклоне, а я его все время будила, веселила, поворачивала в разные стороны, а он падал и засыпал. Вечер выдался для меня – трудно описать. Меня просто распирало от самых разных чувств.

Я здорово выложилась в Сибири, прежде всего эмоционально, и у меня начался сильный спад. Потихоньку я восстановилась и поехала на осенние сборы в город Северодонецк, где мне и предложили перейти в танцы. Но сперва я побывала на соревнованиях в Праге. Это была уже вторая моя зарубежная поездка.

Первый раз я попала со сборной в Финляндию, где выступала с моим «Арлекино». Всех заработанных денег хватило лишь на джинсы, свитер (он дожил до первой маминой стирки) и пластинку. Но самое главное – я выходила на один лед с Пахомовой и Горшковым, у которых там были прощальные выступления. Я видела, чего им стоили тренировки. Они пару раз упали – и мне почему-то стало страшно.

По Финляндии мы ездили на автобусе. Овчинников, Бобрин, Моисеева и Миненков, Линичук и Карпоносов, Горшкова и Шеваловский – вот его пассажиры. Все веселились, и автобус буквально сотрясался. Ребята разыграли спектакль, в нем Надя Горшкова изображала жену монтера-пьяницы, а Бобрин, герой-любовник, ее совращал. Распределили только две эти роли, дальше шел экспромт. Часа три не прекращалось это бешеное зрелище, в котором, кроме меня и взрослых – Тарасовой и Чайковской, руководителя делегации, – все вышеперечисленные были заняты.

По сравнению со всеми я одевалась бедно, хотя тогда спортсмены из первой сборной не выглядели столь нарядно, как следующие поколения. Мама старалась, чтобы вещи на мне были аккуратными и чистыми, а ходила я в том, что сшила сама: брюки и кофта. Еще был свитер «лапша», модный тогда, который мне достала мама. Того, что называли «фирмой», у меня не было и быть не могло. Когда я смотрю на фотографии своего выпускного десятого класса – мне смешно. Я наряжена в такое платье, что сейчас не могу понять, как я могла его надеть. По случаю достали кримплен ярко-зеленого цвета, да еще в цветах, нам с мамой показалось, что он мне должен идти, и мы заказали платье в ателье. Караул!

На каждый день я еще находила что надеть, собственно, особенно долго искать и не приходилось: джинсы и свитер, но на выход – тут начинались проблемы, связанные к тому же и с муками по поводу своей внешности. А вот с той поры, как я стала регулярно выезжать за рубеж, у меня появилась возможность модно одеваться.

В двенадцать лет я в первый раз поехала на соревнования ЦС «Локомотива» в город Глазов. Мы жили в гардеробе Дворца спорта и спали на раскладушках. Ольга с Андреем тогда заняли первое место, я – третье. Мне так понравилась поездка, что, приехав в Москву, я из поезда не хотела выходить. Мне хотелось еще немножко продлить путешествие.

По дому я во время поездок совершенно не скучала, мама, наверное, расстраивалась, но мне ничего не говорила. Скучала по своему Теплому Стану я только в том случае, если сборы оказывались тяжелыми или я плохо себя чувствовала. Один раз меня взяли в Сочи, а я плохо переношу солнце, перегрелась и заболела, сразу же захотела домой, к маме. Но болела я редко, в любой обстановке чувствовала себя хорошо, не была неженкой, и мне нравилось обедать и завтракать в столовой по талонам. Я даже любила справлять Новый год на сборах. Жизнь на них проходила очень весело, хотя и дома мы жили не скучая: семья у нас дружная.

Когда меня в свою группу взял Плинер, домой я попадала только по воскресеньям. Жила в гостинице. Теперь я с ужасом вспоминаю о спецгруппе, куда так стремилась. Я знаю, какие переносила перегрузки, но как я могла их выдерживать?! Мама меня хорошо понимала и старалась сделать так, чтобы я больше отдыхала. Папа же не очень вникал в мои проблемы, он не разбирался, что происходит, и маме приходилось ему все объяснять: я все время молчу оттого, что устаю за день, вечером говорить уже не могу. Плакала я ежедневно. В семь утра лед, в пять уже поднимают. На тренировку – с тренировки – в школу – из школы – снова на тренировку, и все быстрее, быстрее… На обед – бегом, с обеда – тоже бегом на тренировку. Потом меня еще Плинер по вечерам «подкатывал»: я дополнительно прыгала. Сумасшедший дом! Но я так хотела чего-то достичь, что эта безумная жизнь казалась мне нормальной.

Я с ужасом думала, что когда-нибудь с катанием придется прощаться. Интересно, что, когда действительно пришла пора уходить, подобных чувств у меня не возникло, но тогда – ужасный, животный страх, как бывает у детей, которые боятся смерти больше, чем взрослые, стоящие к ней ближе. Да мне и казалось, что прощание со спортом равносильно смерти.

Андрей, пока без Наташи

Я был в семье второй и поздний ребенок, разница в годах у нас со старшим братом пятнадцать лет. Наверное, потому я рос домашним ребенком, в детский сад не ходил. Мама после моего рождения перестала работать и занималась только мною. Она и поставила меня на коньки. Мы в то время переехали на новую квартиру к метро «Аэропорт», где около Ленинградского рынка был небольшой пруд. Зимой мама приводила меня туда кататься, прикручивая к моим валенкам двухполозные коньки. Чистого льда и видно-то не было, мне же казалось, что я катаюсь, хотя на самом деле ходил в коньках по снегу.

В семь лет мама записала меня в секцию фигурного катания ЦСКА, которая находилась рядом, через дорогу. Видимо, тем самым она хотела оградить ребенка от дворовой жизни и нежелательной компании. Но вскоре выяснилось, что я болен, и спорт мне необходим не только как спасение от улицы. Началось с того, что врачи обратили внимание, как я сильно потею при движении. Решили, что у меня больное сердце, к тому же нашли в нем шумы. Кстати, мой сын Андрюха, когда был маленький, приходил со двора точно такой же мокрый, как я когда-то. Маме настоятельно советовали, чтобы я занимался спортом, и лучше на свежем воздухе, а крышу над головой у фигуристов тогда имели только мастера.

В том же году, как начал заниматься спортом, я пошел и в школу. Конечно, в ЦСКА я попал не к знаменитому Жуку, а в платную группу, располагавшуюся на маленьком стадионе в Чапаевском парке около Песчаной площади. Экзамен при приеме помню смутно, запало только то, что на мне были черные трусы, белая майка и носки. В зале, под трибунами футбольного поля, мы под музыку хлопали, топали и демонстрировали гибкость. Еще полагалось подпрыгнуть, и проверяли выворотность, то есть насколько у тебя при сомкнутых пятках разводятся носки. Этот зал я запомнил хорошо, четыре года в нем проходили наши занятия хореографией (с семи до одиннадцати лет). Длинное узкое помещение со столбами – опорами трибун, вдоль них – балетный станок. Я всегда старался занять место за столбом. У меня не получались махи через сторону, и я делал вид, будто столб мешает мне показать полный мах. Хореографию я не жаловал, куда интереснее мне казались занятия по ОФП – общефизической подготовке. Там сплошные игры и эстафеты. Работали с нами Графские, брат и сестра. Он к тому же еще был начальником нашей спортшколы. Мне они казались чуть ли не пожилыми людьми, хотя на самом деле им было немногим больше тридцати. Но два первых года я провел под присмотром Светланы Сергеевны (фамилии ее не помню). Потом я заболел, много пропустил, да и маме, наверное, надоело со мной таскаться. Вопрос – мужской или не мужской вид спорта фигурное катание – меня не волновал. Он возник позже.

После болезни я записался на гимнастику. Продержался там недолго: то ли не было данных, то ли не было железного характера маленького гимнаста – желания стать сильным, чтобы легко держать уголок. Я падал с брусьев, не хватало сил пройти по жердям на руках. На кольцах мечтал подтянуться, но не мог. Плакал, потому что стоял последним в ряду, как не имеющий никаких способностей. Я упорно продолжал ходить в секцию, хотя удовольствия от гимнастики не получал. Никакой ребенок терпеть унижение долго не станет.

Мама по-прежнему боялась двора, поэтому освободившееся от гимнастики время заняли бассейном. Я научился плавать, воды совсем не боялся, но плавал медленно. И через год, не знаю почему, мама опять привела меня на фигурное катание. Может, ею овладели честолюбивые мечты? Скорее всего, она увидела, что ни в гимнастическом зале, ни в бассейне у меня ничего не получается, а на льду я все же ловко катался и считался не последним.

Влияния двора, конечно, избежать не удалось, здесь я пристрастился к хоккею и футболу, терпел некоторые обиды, когда мальчишки дразнились: «Вот дает, фигурным катанием занимается, ты девчонка, что ли?» И действительно, в группе из тридцати двух детей было всего лишь двое мальчишек. Теперь занимался я у Роберта Романовича Лалейта, считавшегося авторитетом в фигурном катании. Он судил всесоюзные соревнования. Для меня же он оказался человеком, открывшим двери в настоящий спорт. Роберт Романович ушел из ЦСКА, когда мне исполнилось двенадцать, говорили – из-за того, что ему мало выделяли времени на искусственном льду.

«Школу» у Лалейта мы постигали таким образом: он брал метлу, чертил ею на льду фигуры, например два круга, и мы делали по ним парные тройки, пока их снег не занесет, и опять – метлу в руки. С одним оборотом я прыгал все прыжки, особенно любил торрен – так почему-то тогда назывался сальхов. Роберт Романович поручил нам придумать себе программу и самим подобрать музыку. Так я узнал муки творчества! У соседа с нижнего этажа, который долгое время проработал в Америке, я копался в пластинках. Мне полагалось для третьего юношеского разряда взять музыкальное сопровождение всего на две минуты, но к поискам музыки я привлек и соседа. Кстати, выше разряда в одиночном катании я так и не завоевал.

В те годы соседи по подъезду друг друга знали, заходили в гости, порой дружили. Сейчас я знаю только соседей по площадке, с другого этажа уже ни с кем не знаком. Наши родители сами сделали для детей площадку во дворе, зимой заливали на ней каток. Двор окружали три корпуса. В первом жили рабочие с авиазавода, в центральном – семьи инженеров того же завода, мы оказались в «генеральском». В этом доме действительно жили и генералы, и знаменитости. Наша квартира была на восьмом этаже, а на шестом, например, квартира Евгения Евтушенко. В этот дом мы переехали из общежития Академии Фрунзе, где папа работал. Мы жили вчетвером в одной комнате. Я помню огромную кухню, одну на много семей, общими были ванная и туалет. Потом отца перевели в институт, связанный с космосом, у них была первая центрифуга. Тогда все, кто имел отношение к космосу получали большие льготы, наверное, поэтому мы и оказались в престижном доме.

Зато район выглядел совсем не так, как сейчас. У нас за окнами была деревня, за ней – заболоченная речка, в пруду стояли камыши. Только три наших корпуса и завод возвышались над одноэтажными домами с палисадниками.

Вернусь к первой собственной программе. Она в основном строилась на одном шаге, показанном нам на тренировке, и мне он очень понравился. Музыка соседом была подобрана эстрадная и боевая, я под нее катался два года. Делал какие-то подсечки, прыжок и опять выходил на этот шаг, мне он казался виртуозным.

Спустя много лет я вновь его вспомнил и попробовал сделать. И тут я выяснил, что технически он очень сложен. Но я тогда не сомневался, что ход у меня огромен, комплексов насчет собственных возможностей не существовало никаких.

Как мы изучали многооборотные прыжки? Я прыгал с Валерой – вторым мальчиком в группе – в сугроб. Разбегались, делали аксель и валились в сугроб – падать небольно. Машина, расчищающая лед, наваливала вокруг катка горы снега, благодаря им мы и выучили аксель в полтора оборота. Разъяснений от тренера, занятого в течение полутора часов еще с тридцатью учениками, приходилось ждать слишком долго, а нам с Валерой не терпелось.

Вслед за Робертом Романовичем я тоже ушел из ЦСКА, но поскольку уйти от фигурного катания уже не мог, то отправился записываться в «Спартак». Там на меня посмотрели довольно критически, хотя я явился на тренировку в белой шапочке с полосами, какие тогда надевали конькобежцы и лыжники. «Школу» я не знал, да и что можно было выучить, катаясь по кругу, нарисованному метлой? Мои ровесники-одиночники в «Спартаке» по сравнению со мной творили чудеса. Тогда меня определили в танцы: «Мальчик ничего, и фигура нормальная».

Первый мой учитель в спортивных танцах на льду – Анатолий Петухов. Он еще сам успешно выступал, но первые троечки, первые беговые, вперед-назад – всю эту премудрость танцевальных шагов я узнал от него. Петухов был и первым учителем Сретенского. То, что в основном составе сборной страны в течение нескольких лет из трех партнеров двоих начал обучать Анатолий Иванович, наверное, говорит о том, что он очень хороший детский тренер. Так с января 1967 года, четыре раза в неделю, без пропусков, я начал заниматься танцами. Мы тренировались на открытом льду на Малой спортивной арене в Лужниках. Она была еще без крыши, ее перекрыли накануне московской Олимпиады.

Полгода я имел постоянную партнершу, но запомнил только то, что ее звали Таня. Началось лето, каникулы, а после каникул я запустил учебу, и теперь уже мама возражала против тренировок, хотя по-прежнему сопровождала меня на них. Скорее всего, ею двигала не усталость от поездок, а желание, чтобы я учился в музыкальной школе имени Дунаевского по классу баяна. Я там похлопал в ладоши, что-то спел, и меня приняли. Но фигурному катанию не изменил. Думаю, что не последнюю роль сыграло и то, что у родителей свободных денег на баян не оказалось. Но полгода я пропустил, партнерша моя меня не дождалась, бросила спорт.

Теперь я катался один, не понимая, что потерял не только партнершу. Ведь в будущем я всегда бы мог растягивать меха – и с горя и с радости, а так закончится спорт – и никакого выхода чувствам. Прошло одно занятие, другое, а на третье выскакивает на лед большая группа танцоров, там были даже взрослые ребята, а с ними тренер. Глаза у нее сверкают, приказывает она громко, ребята с удовольствием ее команды выполняют, видно, что все они неплохие фигуристы. Я подъехал к Петухову узнать: что за тренер такой громогласный? «Надежда Широкова, – сказал Петухов, – первая чемпионка Советского Союза по танцам». Чемпионкой она была под фамилией Велли. Через двадцать минут она меня подзывает: «Мальчик, ты в каком классе?» – «В шестом». – «А сколько тебе лет?» – «Двенадцать», – отвечаю. А ей показалось «пятнадцать», и она сразу потеряла ко мне интерес. Мало того, что карлик, еще и двоечник. «Ну, иди, катайся дальше», – милостиво отпустила она меня. Потом она все же спросила у Петухова, зачем он держит на льду таких уродцев? Тут она выяснила, что я еще просто малец. В конце концов я оказался в группе у Надежды Степановны.

В этой же группе каталась и Ольга. Ее Надежда Степановна приметила в Черкизове на «Локомотиве», когда еще занималась спортом сама. Ольга уже выполнила первый юношеский разряд в одиночном катании. Куда мне было до нее с моим третьим?

На следующей тренировке меня поставили в пару с Верой Морозовой, Олиной подругой и ровесницей, но чем-то мы как дуэт не приглянулись Широковой, и она переместила меня к Ольге. Мы сразу подошли друг другу, к тому же Ольга оказалась первой партнершей, которая была пусть чуть-чуть, но ниже меня.

Я прекрасно помню момент, когда Надежда Степановна подвела меня в углу катка к Ольге. Надо было проскользить по краю площадки, держа ее руку в своей руке, только и всего, а на меня столбняк напал. Первые уроки – как в тумане. Так с осени 1969 года я стал тренироваться уже вместе с Ольгой. Есть фотография: мы выступаем на чемпионате ВЦСПС, я проезжаю на одной ноге, Ольга тоже, а вторую она закладывает мне за спину – так была растянута.

То, что я, мальчик, занимаюсь танцами, меня не волновало. Я любил фигурное катание, и если меня уж никуда не брали, так хоть в танцах держали. Я рос тихим, положительным ребенком, совершенно не хулиганил. Меня как самого младшего в группе не очень терроризировали, что нередко делают «старослужащие», и не только в армии. На одном катке с нами тренировалась и Наташа. Я запомнил ее только потому, что эта огненно-рыжая девочка всегда была одета в синее платье.

В 1972 году мы оказались на сборе в Ростове-на-Дону вместе с фигуристами из Ленинграда. Ими командовал Игорь Борисович Москвин, а с ним приехал весь питерский цвет одиночного катания: Юра Овчинников, Игорь Бобрин, Наталья Стрелкова, Игорь Лисовский. Тренировки у танцоров начинались в десять, но я приходил пораньше (одиночники всегда ни свет ни заря катаются) и занимался с ними «школой». Интуитивно чувствовал (не думаю, что тогда работали мозги), что пробелы в начальной грамотности дадут о себе знать и в обязательных танцах. Я даже начал осваивать многооборотные прыжки.

Во время декретного отпуска Надежды Степановны нас тренировал ее муж Сергей Широков. В это время мы работали на одном льду с Лешей Голосовым, учеником Елены Владимировны Васильевой. Судьба его в спорте сложилась крайне неудачно. Леша – прыгучий парень, а связочный аппарат у него оказался от рождения непрочным. Леша получил четыре надрыва мениска, пережил четыре операции, и в конце концов у него нарушилась координация. Сила есть, выброс замечательный, полет высокий, а прыжки не идут, боится не так приземлиться на колено. Прыжки – особая тема в фигурном катании.

У меня во сне и выезды получались шикарные, приземлялся я мягко, с проездом. Иногда во сне и тройные прыгал. Но это во сне, а наяву имел аксель одинарный и почти научился прыгать флип. Это к четырнадцати-то годам. Но однажды в Саратове, прыгнув флип, я приземлился на прямые ноги… и сразу в голове промелькнула история с детской травмой. Я ездил с родителями на дачу и как-то на остановке, по-моему, в городе Покрове, побежал к колонке. Жарко, пить хочется. Колонку отчего-то водрузили на постамент, а сзади нее – частокол. Хватаюсь за ручку, она остается у меня в ладони, и я лечу прямо на колья. Свалился я удачно: колья разошлись, но какой-то диск в позвоночнике, наверное, чуть-чуть сместился. И когда я приземлился с прыжка на обе ноги, сразу схватило спину…

Спустя год мы попали с Ольгой в «Локомотив», где старшим тренером тогда работал Эдуард Георгиевич Плинер. Мы много тренировались, ездили все время на сборы и почему-то чаще всего бывали в Череповце. Своего искусственного катка у «Локомотива» не было (он появился только в середине восьмидесятых). Мы мотались по арендованным площадкам, чаще всего занятия проходили на «Кристалле» в Лужниках, поздно вечером, уже после хоккеистов и знаменитых школ Тарасовой и Чайковской. Нередко тренировки заканчивались после полуночи, а вставал я рано, мама школу пропускать не разрешала.

Мы с Ольгой много выступали. Тогда в программу входило двенадцать обязательных танцев, позже их стало всего шесть. Не оформилась еще у нас своя танцевальная школа, позже признанная в мире. Только-только Пахомова и Горшков завоевали первый высший титул. Получить хоть какую-то информацию о танцах казалось делом огромной сложности. У той же Пахомовой все переписывали музыку обязательных танцев, можно себе представить, как она звучала на двадцатой копии. Японские магнитофоны тоже можно было пересчитать по пальцам. У нас не сходила с рук книжка англичанки Джоан Кей «Ключ к спортивным танцам на льду», по ней все и изучали основные элементы: правая вперед, внутрь, на три счета. Со временем все перестали к ней обращаться, и лишь старейший арбитр Михаил Гуревич знал точно, в каком из шагов танцоры выдержали нужное количество тактов. Учась по книжке, мы запомнили на всю жизнь каждую из позиций. Если бы я стал тренером, я бы ввел именно эту систему обучения. Дети должны знать, какой шаг они выполняют, на какой счет они должны его делать и на каком ребре. Сейчас обязательные танцы дают десять процентов от всей оценки, может быть, их вообще отменят, но их знание – культура танца, и никуда от этого не денешься.

Партнерша мне досталась очень способная: шаг огромный, растянута. Тягаться с ней было трудно. На занятиях хореографией наш балетмейстер Галина Евгеньевна Кениг так меня мурыжила, так теребила, что я ей памятник должен поставить. Может, у меня и тогда был танцевальный шаг, но не хватало силы в мышцах. Ноги совершенно не развернуты, о «кораблике» (когда фигурист чертит большой круг, развернув стопы практически в одну линию) мне и не мечталось. «На старости лет», к исходу спортивной биографии (может, оттого, что мышц стало меньше?), я мог сделать «кораблик», но тогда ничего не выходило. Даже поднять ногу в «ласточке» не получалось. А Ольге однажды предложили идти в цирк работать, говорили – «каучук». Я и половины ее махов не вытягивал. А Галина Евгеньевна не только жестоко, но еще и с юмором рассуждала о моих способностях, впору было пойти и утопиться в проруби, если бы мы катались над замерзшим водоемом.

Слишком дорого я заплатил за столб в зале под трибунами ЦСКА: хореография превратилась в сплошное мучение. Я обливался слезами, крупными, как весенний град. Болела после того детского падения спина, а Кениг заставляла меня прогибаться, поднимая мне сзади ногу. Не раз после подобных упражнений меня скрючивало на неделю. Я обматывал себя резиной, а к Тарасовой попал с совершенно больной спиной. Мою афганскую борзую Линду не успевали обчесывать. Ее шерсть отсылалась родственникам в Киров, там они ее пряли. Оля связала мне из этой шерсти пояс шириной тридцать сантиметров. Сперва он был как мохеровый, потом превратился в войлочный и уменьшился в два раза так, что мне приходилось приклеивать его липкой лентой к спине.

Справедливости ради надо сказать, что свои уроки Галина Евгеньевна Кениг вела необыкновенно интересно. Они мало отличались от уроков профессионалов классического балета. Она и Елена Владимировна Васильева выглядели как замечательные старухи из какой-то советской пьесы: обе постоянно с беломоринами в зубах. Они ходили втроем с аккомпаниатором Евгенией Захаровной Гуревич – три богатыря, три кита фигурного катания в Сокольниках. Их надо было видеть, описать невозможно. Потрясающие женщины, прародительницы нашего фигурного катания. Совершенно не меняющиеся за четверть века, с голосами, охрипшими на морозе. Столько раз я говорил себе: надо им позвонить – нет прощения, не звонил. Было замечательное время, моя юность.

С четырнадцати лет мы выступали с Ольгой и на юношеских, и на взрослых соревнованиях, тогда это разрешалось. В 1972 году впервые поехали за рубеж, в Бухарест, на Кубок дружбы для юниоров. Лена Гаранина и Игорь Завозин, наши будущие друзья по команде Тарасовой, заняли первое место, мы – третье. Я сделал первую покупку за границей: привез себе рубашку дикого цвета с огромным воротником – не писк, но крик моды того времени, а самое главное – остался очень доволен своим первым международным стартом.

В Румынию мы попали весной, а осенью поехали с Оленькой на показательные выступления в ГДР. Музыка нашего произвольного танца складывалась из музыки к фильмам «Ромео и Джульетта», «Шербурские зонтики», «Иван Васильевич меняет профессию» и из оперы «Иисус Христос – суперзвезда» – вот это диапазон!

Все произвольные танцы пары Абанкина – Букин рождались в квартире Широковых (Надежда Степановна уже готовилась к возвращению после декретного отпуска) на полу, а не на льду. Мама сшила нам костюмы: мне – фрак из отцовских отрезов синего офицерского сукна, а Ольге подобрала для платья тяжелую ткань тех же тонов, но в крупный белый горох. Наши родители дружили, Ольгу привозили к нам домой на примерки. Только-только входили в моду фраки с манишкой, о которых, кроме музыкантов-солистов, то есть от силы сотни человек, никто в стране понятия не имел. Надежда Степановна приносила маме для образца иностранные журналы, чтобы наши костюмы выглядели пристойно. Только в последние наши совместные два года нам как членам сборной шили костюмы уже в ателье.

В ГДР нас возила Тамара Николаевна Москвина, там выступали две ее пары. Всего нас отправилось в турне четыре дуэта. Прямо с утра, как приехали, сразу – на тренировку. И тут же на ней мы столкнулись со спортивной парой – Мариной Леонидовой и Володей Боголюбовым. Мы с Ольгой начали произвольный танец, а они заходили по диагонали, готовясь к прыжкам… Короче, я сломал лучевую кость в запястье. Ольгу я успел оттолкнуть и снова поймать, она даже не упала. Меня отправили в диспансер, где под общим наркозом наложили гипс. Тамара Николаевна от моей кровати не отходила. Домой нас не отправили и вместе со всеми перевезли в Дрезден, а там я попал в больницу. Ольга на меня жутко обиделась. Ей так хотелось выступать. Потом мы переезжали с командой в разные города. Когда я вернулся, Надежда Степановна и Сергей Гаврилович тоже на меня обиделись, будто я сам сделал все возможное, чтобы рука оказалась в гипсе.

Наступал важный для нас сезон – первая настоящая конкуренция с ребятами из других городов, других обществ, а я на месяц «выключился» и только перед последними соревнованиями, чемпионатом СССР среди юниоров, начал тренироваться. Нашу замечательную произвольную программу Ольга заканчивала прыжком, а полагалось ее ловить как раз поломанной рукой. Мы заняли на чемпионате второе место, хотя нам вполне по силам было и первое. Мне шел шестнадцатый год.

В декабре 1973 года нас выпустили на лед турнира на приз газеты Les Nouvelles de Moscou («Московские новости»), что подразумевало достижение определенного уровня. В то время начались разговоры, что будет введен чемпионат мира для юниоров – тех, кому еще нет восемнадцати. У нас с Ольгой появились шансы попасть на это первенство, хотя отбирали на него только по одному номеру от команды. Гаранина и Завозин вышли уже из юниорского возраста, и главными нашими соперниками оказались фигуристы из Ленинграда Наталья Шишкина – Геннадий Аккерман. Гена спустя лет десять станет ассистентом Людмилы Пахомовой, а после ее смерти – тренером отличной танцевальной пары Натальи Анненко и Генриха Сретенского. Но никто из нас на первый юниорский чемпионат не попал, так как на нем неожиданно объявились фигуристы из ЮАР. К тому времени, когда ИСУ (Международная федерация конькобежцев, куда входит и фигурное катание) решилась отказаться от контактов со спортсменами из ЮАР, мы с Олюней вышли из юниорского возраста.

Весной 1974 года в Чехословакии, в городе Банска-Бистрица, на генеральной репетиции предстоящих юниорских чемпионатов я впервые встретился с Кристофером Дином. Он с партнершей, еще не с Джейн Торвилл, занял на нем третье место, мы с Олей – второе. Победили же брат и сестра Хашманы из Австрии. Ровно через год мы вновь приехали в Банска-Бистрицу и выиграли турнир, что давало заявку на золотые медали чемпионата юниоров. Увы…

1976 год – наш последний сезон с Ольгой. (Спустя пять лет мне вновь пришлось соревноваться с Хашманами и с Крисом – теперь его партнершей уже была Джейн, а я уже катался с Наташей.) Мы на взрослом чемпионате страны заняли пятое место и, как говорится, одной ногой стояли в сборной СССР. Правда, чемпионат прошел без Пахомовой и Моисеевой с партнерами, они уехали в турне по Америке. Спустя месяц в Новосибирске мы были уже третьими в розыгрыше Кубка СССР. Первое место тогда заняли Слава Жигалин и Лида Караваева – ученики Тарасовой, второе – Марина Зуева и Андрей Витман – ученики Чайковской. Из этой четверки Марина одна осталась в большом спорте. Она работала с Екатериной Гордеевой и Сергеем Гриньковым, а после смерти Сережи продолжает опекать Катю.

Соперников среди ровесников мы не имели. Но Надежда Степановна решила, что Ольга неперспективна и, отобрав у меня партнершу, поставила мне в пару Карину Григорян, с которой у меня ничего не получалось. С Ольгой же мы не только скатались отлично, но и уже любили друг друга.

…За весь первый год совместного катания я ей слова сказать не мог, только «привет», «привет». Взаимоотношения двенадцатилетних мальчика и девочки, оказавшихся в дуэте, – особый рассказ. О том, чтобы проводить партнершу домой, даже мысли не возникало. Ольге я признался в любви спустя три года в Первоуральске, после соревнований.

Нас отпустили на отдых. Сидим в Москве по домам. Я думаю, как же так, я же ей все сказал, а мы не встречаемся? Позвонить по телефону боялся. Наконец набрался духу, позвал в кино на какой-то иностранный фильм. Встретились мы с Ольгой в метро, но билетов в кассе кинотеатра не оказалось, только по заказу или по брони. Тут я проявил такую прыть, какой от себя не ожидал. Я побежал в телефон-автомат, чтобы заказать билеты на сеанс, который начинается через час. Мне отвечают: «Вы в своем уме? Мы принимаем заказы только на три дня вперед». Как ни кручусь, ничего не получается. Ольга говорит: «Ты знаешь, Андрюша, у нас в “Первомайском” этот фильм тоже идет». Мы с ней к афише – все правильно. Поехали туда, билеты только на последний сеанс. Мы их купили, а куда деваться, еще часа четыре до начала. Она предлагает: «Может, пойдем к нам, чаю попьем?» А у нее дома родители и бабушка, которую я очень боялся. Но Ольга меня уговорила, и я впервые пришел к ним в гости. На мне красовались папины ботинки 45-го размера на толстой подошве с глубоким рисунком – в него хорошо забивался снег. Мне сказали: «Туфли не снимай, мы собираемся менять паркет». Олин отец, токарь-расточник высшего разряда, все в доме делал сам, в том числе и паркет менял. В той квартире, где мы с ней жили, многое сделано его руками.

Началась суета, меня посадили в большой комнате за стол, бабушка Александра Афанасьевна все приговаривала: «Ой, какой ты худенький, ничего у тебя не болит?» Я сижу и только думаю: «Чем бы мне лужи прикрыть, которые под ногами разливаются?» С того дня и до лета 1980-го, пока мы не поженились и не переехали к моим родителям, я «прописался» у Ольги. Только ночевать домой ездил.

Через год после свадьбы нам дали у метро «Войковская» однокомнатную квартиру. В двухкомнатную на «Речном вокзале» мы перебрались, когда я стал чемпионом мира. Андрюше уже исполнилось два года.

Первая квартира – самый большой в жизни подарок. В тот год мы с Наташей впервые стали призерами и попали в турне, а поскольку чемпионат мира проходил в Хартфорде, отправились по Америке. Из Цинциннати я позвонил домой, а Ольга говорит: «Андрюша, я ордер получила».

Мой папа – полковник, заместитель начальника института по административной части – с упорством служивого человека с детства повторял мне фразу: «Как ты сам будешь относиться к людям, так и они к тебе», пока она навсегда не въелась в душу. Но воспитывала меня мама. До моего рождения она работала швеей, и ее мастерство нам с Ольгой здорово помогло: она шила практически все наши костюмы. Когда я окончил четвертый класс, мама пошла работать в поликлинику – сперва в регистратуру, потом на скорую помощь. Ее медицинская карьера развивалась вместе с моей спортивной, в конце концов мама стала заведующей хозяйством медсанчасти Второго часового завода. Папа, уйдя в отставку, продолжал работать в одном из министерств.

В «Локомотиве» я тянулся за Андреем Шиковым. Добродушный, энергичный, его всегда переполняли безумные несбыточные идеи, он казался мне очень взрослым, хотя разница у нас всего четыре года. Галантности я учился у Лийво Ренника (он стал хорошим тренером). Лийво из Таллина и говорил с акцентом, что придавало ему заграничный шик. Третий пример для подражания – Игорь Корешов он в отличие от Шикова реалист, даже прагматик, но и под его влиянием я долго находился. Имена, которые я назвал, негромкие, хотя ребята входили в сборную, и в спорте они честно сделали все, что могли. В интервью о них никогда не вспомнишь, но сейчас, размышляя не спеша, невозможно их не назвать.

Собственно, и все мои тренеры – мои воспитатели. Тогда в танцах на льду работали исключительно интеллигентные люди, и мне доставляло удовольствие смотреть даже на то, как они общаются между собой. Мне нравилось, что с человеком ниже себя рангом они разговаривают так же уважительно, как сейчас обычно говорят с начальством. Наверное, из общения в детстве и в юности с определенными людьми складываются твои взгляды на жизнь. Воспитание заканчивается в тот момент, когда человек может сам себя правильно оценивать. Я всегда знал, что если не пойду работать в шоу, то, скорее всего, начну заниматься функционерской деятельностью в спорте, тренером работать никогда не хотел и знал почему, знал, чего мне не хватает. Мне не нравится, когда чемпионы, я уже не говорю о «подающих надежды», позволяют себе пренебрежительно говорить с теми, кто их обслуживает. Как взрослый человек я понимаю, что такое поведение идет от воспитания с самого раннего детства.

Встреча

Наташа. Галина Евгеньевна Кениг умудрялась за час, выделяемый на хореографию, поставить целый спектакль. Но так как мальчиков в фигурном катании всегда недоставало, она собирала на свой класс сразу всех, кто тогда тренировался в «Локомотиве»: танцоров, парников, одиночников. Мы изучали то классические, то характерные танцы, и для меня самым любимым днем был тот, когда занимались характерными танцами. Андрюша прежде всего составлял пару с Ольгой, затем снисходил до меня, потом ему доставалась еще одна девочка.

Танцевать с Андреем мне очень нравилось. Мы легко понимали друг друга. Я любила придумывать по ходу что-то новое, он моментально подхватывал. Я росла стеснительной девочкой, всегда побаивалась партнеров, а с Андреем чувствовала себя удобно и легко. Спустя много лет Галина Евгеньевна мне сказала: «Не зря я вас вместе в пару ставила».

Через какое-то время я заметила, что Надежда Степановна ко мне присматривается. Я догадывалась, что Андрею собираются менять партнершу, слышала, как приговаривали: «Ой, какая длинненькая, какая стройненькая, какая хорошенькая, она бы ему подошла». Но тут я ушла к Плинеру, и сразу для меня все те разговоры стали нереальными: были ли они или мне казалось, что были? Но когда Андрей предложил с ним кататься, для меня его приглашение не оказалось большой неожиданностью. Если бы мне предложили кататься с другим партнером, я, скорее всего, не согласилась бы. А тут я знала, к кому иду.

Задолго до этого дня, когда Антонина Ивановна ушла в декрет и я осталась без тренера, меня пригласила к себе Чайковская в пару к Анисимову Он сам искал партнершу и пригласил меня от ее имени – Чайковская до того дня меня никогда и не видела. Надо ли говорить, что в те годы означало попасть к Чайковской – это тренироваться на одном льду с Пахомовой и Горшковым! Родители Анисимова пригласили нас с мамой в гости. Он уже выполнил норму мастера спорта, а у меня был всего лишь второй разряд, но забавно то, что Елена Анатольевна, даже меня не посмотрев, решила, что я ей не подойду. А я ходила счастливая, как же – буду у Чайковской, но, с другой стороны, мне совсем не нравился Анисимов. Он ждал меня около катка, очень хотел, чтобы я каталась вместе с ним, но я пряталась и убегала.

А к Андрею я хотела в пару сама, хотя с моим переходом не все складывалось легко и просто. Я тяжело прощалась с Плинером, страшно было и уходить из одиночного катания. Первое время я даже жалела о своем поступке. Будто бы потеряла все, что имела, пусть и немного. В одиночном катании я хоть знала свое место. Пришла же в неизвестность. Я была предана Плинеру всем сердцем. Но постепенно поняла – большего в фигурном катании не достигну, дальше не продвинусь. А кататься, чтобы занимать десятые места, – это не для меня. Вот тогда я снова начала подумывать о балете на льду. Тем более что Марина Кульбицкая, моя подруга, занимавшая в спорте те же места, что и я, ушла в балет, где стала солисткой. И мне хотелось того же.

Вообще-то мы с Мариной вполне могли бы поменяться местами, так как сперва Татьяна Анатольевна предлагала стать партнершей Андрея ей, но Марина не решилась. А Тарасова, что на нее не похоже, не настаивала. Марина была крупной девочкой, разговорчивой, общительной и, хотя она на год меня младше, выглядела взрослее. Ей, наверное, уже надоело постоянно кому-то подчиняться, как это требуется в спорте, а хотелось свободной жизни…

Первые три месяца – январь, февраль, март – Тарасова с нами совсем не работала. Она ездила на чемпионат Европы, потом на чемпионат мира, потом турне – дел у нее хватало. Мы ковырялись на катке вдвоем. Хорошо еще, что Андрей не только много знал, но и умел показывать. Большинство спортсменов слушают-слушают тренера, а потом и у самих появляется желание с кем-то поделиться опытом.

Я оказалась в Северодонецке на показательных выступлениях, попав туда сразу после соревнований в Праге, где выступила неудачно. Заняла там пятое место, а не призовое, на что рассчитывала. Правда, первой там стала девочка – пятая на мировом первенстве, а третья получила на следующий год бронзовую медаль на чемпионате Европы. Но мне казалось, что они ничем не лучше меня. Я приехала в Прагу без тренера, никто за меня не переживал, ни один наш судья там не присутствовал. Я вернулась в Москву в упадническом настроении, и когда Эдуард Григорьевич сказал: «Тебя приглашают на показательные, поедешь?», я согласилась, хотелось развеяться. Никаких предчувствий, что завтра изменится моя судьба, у меня не было.

Первой с предложением перейти к Тарасовой ко мне подошла ее тогдашний хореограф Лера Кохановская, а потом уже подъехал Андрюша. Я сидела за бортиком, а он катался передо мной по краю катка: «Наташа, как ты смотришь на то, чтобы перейти в танцы?» Наверное, он нервничал, но мне показалось, что такой важный вопрос он задал как-то равнодушно. Он взрослый, ему девятнадцать, мне – шестнадцать, я совсем еще ребенок, а с детьми надо говорить по-другому. Кстати, долго мне казалось, что Андрей значительно старше. Прошло лет шесть, пока я не почувствовала себя с ним наравне. А первые два года он казался мне недосягаемым, представителем другой, взрослой жизни.

Андрей. К сезону 1976 года мы, чувствуя отношение тренера к Ольге, готовились плохо, часто ссорились. Надежда Степановна нам добавляла «радости», не скрывая своего отношения к перспективам нашего дуэта. Не ладилась новая программа. Я стал придирчиво относиться к обязательным танцам, пришла пора делать в них скачок, но Надежда Степановна уже не находила для нас времени, да и Ольга устала от того, что на нее все давят.

Первый старт в сезоне состоялся в июле в Вильнюсе на Кубке профсоюзов. Накануне соревнований мы уехали в Москву. Но начальство нас вернуло обратно. Улетели в воскресенье утром вместе с Надеждой Степановной, а вечером уже без нее поездом поехали обратно. Родители во всю эту катавасию не вмешивались. Я с четырнадцати лет сам решал свои спортивные проблемы, и они мне доверяли.

Помню, как ежедневно после школы я ехал прямо к Ольге, а бабушка, которую я так боялся, стала лучшим моим другом. Так прошли девятый, десятый и одиннадцатый классы. В девятом я долго страдал, а в десятом признался Ольге в любви. Произошло это так. В Первоуральске на новогоднем вечере, когда мы прощались с 1974 годом, за Ольгой стал ухаживать Боря Харитонов, был такой фигурист. Ольга с ним даже танцевать пошла. Пришлось мне с Борькой поговорить. Я никогда в жизни не дрался, но тут начал хватать Харитонова за грудки и объяснять, что если еще раз подобное увижу… А чтобы укрепить свои позиции, пришлось сказать: «Оля, я тебя люблю». Стояла уже ночь Нового, 1975 года.

Разве после всего, что произошло между нами, я бы смог кататься с другой девочкой? Но Ольга сама решила, что с фигурным катанием у нее покончено. И я склонялся к такому же решению. Мы уже закончили первый курс института, мастера спорта, взрослые люди. Прошло несколько месяцев, как мы не тренировались, и тут я встретил мужа Надежды Степановны Сергея Гавриловича. Он спросил: «Хочешь еще раз попробовать? В группе Тарасовой мальчики нужны». Через некоторое время он позвонил домой с тем же вопросом. Я к Ольге: «Олюнь, что делать, приглашают в группу Тарасовой». Она: «Решай, как сам хочешь».

Мы сдавали зимнюю сессию, писали ночи напролет шпаргалки по общественным наукам. Первая и последняя нормальная сессия, дальше таких уже не получалось.

К Тарасовой на тренировку я впервые попал в октябре, а на первый сбор с ее учениками отправился в ноябре. Причем билет на поезд в Северодонецк я покупал сам, талоны на питание получал чужие. Официально я у нее еще не числился. Я Татьяне Анатольевне сразу предложил Ольгу. Она мне сказала: «Подумаем», а Ольга ни в какую: «Не пойду!» Хотелось мне настоять, но я этого сделать не смог, а спустя три или четыре года Ольга мне сказала: «Почему ты не заставил меня вернуться?»

Наташа. Предложение перейти в танцы подняло мне настроение. Где-то в душе я понимала, что карьера одиночницы подходила к концу. Домой я вернулась в смятении чувств. Мама меня встретила около автобусной остановки, мы пошли домой, я говорю: «Мама, мне в танцы предложили перейти», – и начинаю плакать. Она никак не могла понять, отчего я реву, а я просто не знала, что мне делать. А потом решила, что я нервы себе треплю, да пропади они пропадом, эти танцы. Не хочу о них даже вспоминать, раз это доставляет столько беспокойства – не хочу. На чемпионате страны я выступила плохо и ходила после него на тренировки с такой мыслью: «Пускай я десятая, зато теперь еще больше работать буду». Только дня два или три продержалась у меня эта мысль.

Тренировка у Плинера с восьми до одиннадцати утра, потом приходит группа Тарасовой. Мы встречаемся с Андреем, но он мне ничего не говорит. Я подумала: «Ну и ладно, и слава богу». Обида не возникла, я так напереживалась и нанервничалась, что уже сил на обиды не осталось. Но тут после очередного моего неудачного приземления (я пыталась сделать тройной прыжок) подходит ко мне Татьяна Анатольевна и говорит: «Хватит тело портить, давай приходи в танцы». Она так легко это сказала, что я вечером просто взяла и пришла на тренировку танцоров. У Татьяны Анатольевны вообще есть свойство с легкостью решать судьбы людей. Но Татьяна Анатольевна в этот вечер на каток не пришла. «Как она может так поступать! – переживала я. – Завлекла, а сама про меня забыла». При моем характере подобный визит – героический поступок. В глубине души я таила план: в крайнем случае сразу сбегу обратно в свое родное одиночное катание. В этот вечер рядом почему-то оказались парники из ЦСКА Надежда Горшкова и Евгений Шеваловский, и он, бодро проезжая мимо, сказал: «Да не красней ты так, если что, мы тебя поддержим». Чем меня собирался поддержать Шеваловский, и сейчас понять не могу, но мне почему-то стало легче.

На следующий день Татьяна Анатольевна на каток пришла, о чем-то с нами говорила, но я ничего не запомнила. Меня не покидало ощущение неудобства, что кто-то все время рядом и под него необходимо подстраиваться. Это ощущение осталось как самое сильное от наших первых тренировок. Только и слышала, как Андрей рядом тяжело дышит, и все время думала: «Боже, что же он так задыхается?» Он долго один катался и, наверное, вышел из формы, а я только с соревнований. Андрей стеснялся и старался скрыть усталость. При этом ему приходилось все время мне что-то объяснять. Он говорил и показывал шаги, говорил и показывал позы. Он, наверное, дыхание натренировал за эти дни до полного совершенства.

Через месяц я привыкла, что рядом всегда есть партнер, – и началось счастье. Я все время смеялась. Смеялась как ненормальная. На меня, похоже, все так и смотрели. А я хохотала до безумия. И еще начала поправляться. Другая нагрузка: не нужна такая точность, которую требовали прыжки. И я начала пухнуть как на дрожжах. Татьяна Анатольевна сказала: «Наташа, возьми себя в руки». Я быстро вернула себя в прежний вес, но от стереотипов одиночного катания избавлялась года четыре. Я уже сложившейся фигуристкой попала в танцы, в семнадцать лет, это поздно, и то, что у нас с Андреем получилась пара, – конечно, чудо! И именно потому, что мы работали как звери.

Андрей. Крытый каток на СЮПе, где в дальнейшем протекала моя спортивная жизнь, начал работать в конце 1977 года, поэтому мое знакомство с Тарасовой происходило в лужниковском «Кристалле». Тарасова сидела у борта и свистела в два пальца, она лихо умеет это делать. Я подошел: «Татьяна Анатольевна, здравствуйте, это я – Андрей Букин». Она, не спуская глаз со льда: «Ну что стоишь, иди одеваться, катайся». Я переоделся, вернулся, покатался, в конце тренировки она сказала: «Приходи еще». И уехала на следующий день. Осталась ее ассистентка Люда Суслина. Я ежедневно заявлялся на тренировку, хотя никто на меня внимания не обращал. Возможно, мне одной учебы в институте в жизни недоставало, а может, я не накатался за предыдущие годы, но уходить со льда мне не хотелось. Да и все друзья отсюда, из фигурного катания: Слава Жигалин, Андрюша Миненков. Я с ними безуспешно соревновался с 1973 года, мы же варились в одном котле. Через двадцать дней вернулась Татьяна Анатольевна: «Бери билет, поедешь со мной в Северодонецк». На сборы меня брали нелегально. Никаких стипендий Спорткомитета я не имел, нам с Ольгой ее сняли сразу, оставалась только студенческая стипендия. В Северодонецке я тренировался, как обычно, с утра до вечера, с утра до вечера. Один. Татьяна Анатольевна велела накачать мышцы спины, сделать посадку пониже: «Придет партнерша, неважно кто, и, пока ты ее научишь, отдашь половину своей техники, видишь Жигалина – начал кататься с Лидой и половину потерял». Действительно, у Славика наблюдался спад. Теперь мне кажется, что, скорее всего, фигурное катание сделало скачок вперед, а он остался в прошлом, с прежней партнершей Таней Войтюк. И пока не успевал дойти до нынешнего дня с Лидой Караваевой. Смена партнерши, как правило, – потеря года, не меньше, и не имеет значения, занималась она в прошлом танцами или нет.

В Северодонецке группа Тарасовой устроила показательные выступления, на которые приехали и ученики Плинера из «Труда». Татьяна Анатольевна показывает на Наташу и мне говорит: «Посмотри, чем тебе не партнерша?» – «Да что вы! – я ей отвечаю. – Я же эту девочку давно знаю, зачем мне рыжая партнерша?» Но Татьяна Анатольевна велела: «Пойди поговори с ней от моего имени».

Я подъехал к Наташе, а она: «Ой, я не знаю, я же в одиночном катаюсь». И все. Я передал эти слова Татьяне Анатольевне, потому что считал ее выбор несерьезным и не придавал ему большого значения. И когда после чемпионата страны Тарасова мне сказала: «Придет Наташа, будете с ней пробовать», меня, мягко говоря, это поразило.

Наташа пришла на первую нашу тренировку 13 января 1977 года.

В апреле 1979 года мы уже выступали на чемпионате мира в Вене. Прошло чуть больше двух лет. Невероятный случай: ведь нам за это время необходимо было обыграть всех танцоров в стране за исключением Моисеевой с Миненковым и Линичук с Карпоносовым. Подобное могло получиться только у учеников Тарасовой и Жука. Конечно, я на такое и не рассчитывал.

Стипендию Спорткомитета мне восстановили в «Локомотиве» спустя год, когда мы впервые выступили вместе с Наташей. И только через три года нас перевели в «Труд», поскольку Тарасова работала тренером этого общества.

Пока Татьяна Анатольевна отсутствовала, мы приходили каждый вечер с восьми до десяти заниматься танцами. Причем Наташа еще готовилась и к Кубку Союза как одиночница. Никто на нас не смотрел, никому мы не были нужны, и первый серьезный человек, который сказал, что из нашего дуэта может выйти толк, – Ольга. Она раз пять приходила к нам на тренировки, объясняла Наташе обязательные танцы. Я ничего толком ей рассказать не мог. Мы с Ольгой вместе родились и восемь лет росли как танцоры. С Наташей я выступал одиннадцать лет, но первые лет шесть, когда мы разбирали вальс, мне хотелось ей объяснить, как мы его делали с Ольгой. Перед последним спортивным сезоном нам с Наташей дала несколько уроков в обязательных танцах Бетти Калловей, знаменитый тренер многих английских чемпионов, в том числе Торвилл и Дина. Во время этих занятий я вспомнил тренировки у Надежды Степановны. Она нас учила правильно, другое дело, что нам с Ольгой не хватало сил на всю серию.

Наташа. Нас с Андреем объединяло желание чего-то добиться. Если не сейчас, то когда? Наша спортивная жизнь заканчивалась. Мне – семнадцать, ему пошел двадцатый. Моисеева и Миненков в эти годы стали чемпионами мира. Но о таких высотах я и не мечтала. Может, Татьяна Анатольевна видела за нами будущее, мне же важен был сам факт, что мы тренируемся, есть шансы попасть на соревнования – уже этого было достаточно. И когда осенью 1977 года в Липецке на Международном турнире профсоюзов мы заняли первое место, не знаю, как Андрей, я оказалась в шоке. В произвольном танце мы наделали кучу помарок. Я на старте опять начала трястись ни с того ни с сего – так бывало, когда я только пришла из одиночного катания. Мы с Андреем участвовали уже во многих показательных выступлениях, и мне казалось, что эта нервозность ушла. Ничуть не бывало. Возможно, сыграло свою роль то, что Татьяна Анатольевна первые два дня находилась рядом с нами, а накануне последнего уехала в Москву, где ее ждали Роднина и Зайцев. Я устала от первых соревнований и выступила далеко не в полную силу, хотя та произвольная программа одна из самых моих любимых – испанские танцы.

За полгода до Липецка, зимой, в Горьком, прошел мой первый тренировочный сбор в группе Тарасовой. Льда предоставили много, расписание составили хорошее, мне полагалось как одиночнице выступить в марте на Спартакиаде народов СССР. Поэтому я рано утром проходила с одиночниками «школу», а потом уже с Андреем отправлялась на тренировки танцоров. Днем я отрабатывала прыжки, а вечером снова танцы. Несмотря на такую нагрузку, я носилась по катку в замечательном настроении, хотя и падала все время. Заниматься танцами приходилось на коньках, которыми пользуются одиночники, а они длиннее. Перейти же на танцевальные я не могла, мне же еще предстояло прыгать. Поэтому в некоторых танцевальных элементах я наступала себе на пятку и падала головой об лед. Прошло много лет, но еще долго парочка танцевальных шагов заставляли меня побаиваться последствий. Уж очень здорово я падала – наотмашь.

На Спартакиаду прямо с чемпионата мира приехала Татьяна Анатольевна, выглядела она крайне недовольной: «Продолжаешь портить тело…» Но я ходила счастливая, я всем нравилась, я похудела, я много тренировалась, и жизнь мне представлялась очень интересной. К тому же Марина Зеленецкая отдала мне свое ярко-синее платье, сшитое в мастерских Большого театра. Как мне казалось, я блистала. И вокруг все говорили: «Как же тебе на пользу пошло то, что ты перешла в танцы». Тут же возникала мысль: «Что же я так круто все меняю, если у меня теперь хорошо с одиночным катанием?» Конечно, я себя обманывала, сложные прыжки я из программы изъяла, следила только за чистотой проката и заняла пятое место. Вернулась в Москву, выступила еще и на Спартакиаде столицы, получила кучу комплиментов, но тут я почувствовала, что скучаю по танцам. После Спартакиады народ поехал в турне по Сибири, а я – домой. Летела я ранним-ранним утром. Люда Баконина, с ней я вместе жила, проводила меня на ночной автобус, отправляющийся в аэропорт. Почему-то остался в памяти этот полет из Ижевска в Москву. Может быть, потому, что тогда я окончательно поняла: лечу домой тренироваться в танцах, я отныне не одиночница. Моя прошлая спортивная жизнь в Ижевске закончилась.

Зимой Андрей неделю болел, меня подхватил Женя Севрюк. Мы занимались недолго, мне было с ним неудобно кататься, не складывалось. Наверное, я за месяц успела привыкнуть к Андрею.

Андрей. С Наташей мне поначалу приходилось тяжко. Одиночники – каменные люди, у них же ноги – железобетон. Чтобы превратить этот железобетон в ноги танцора, мягкие и эластичные, должно пройти немало времени.

Когда я встал рядом с Наташей, первые ощущения оказались нерадостными. Она каталась сама по себе, ее не волновало, что рядом с ней кто-то стоит. Долго я с таким ощущением и тренировался, и выступал. Чувство партнера должно прийти само. А я в двадцать лет был не в состоянии объяснить, что такое понимание друг друга. Правило это для меня по сей день туманно, внятно его определить я и сейчас не способен. Тем не менее поначалу я больше работал языком, чем коньком. Думаю, как только ноги у Наташи стали танцевальными, то скольжение тут же стало мягким, а случилось это уже ближе к Олимпиаде в Сараево, то есть в 1984 году, спустя семь лет после того, как мы встали в пару. Прежде она почти не приседала, а низкая посадка дает большую устойчивость, меняет технику шагов. Чем острее угол в коленях, тем лучше посадка (Тарасова меня здорово «посадила»), но и силы в мышцах должно быть намного больше. Парники такую нагрузку получают автоматически, все время подсаживаясь под партнершу, ведь поднимают ее ногами, руки только для поддержки. А у танцоров нужная мышца (четырехглавая – от колена и выше по бедру) напрягается оттого, что ты все время вытягиваешь ногу. По ногам видно, кто есть кто: кто одиночник, а кто танцор.

Наступил момент, когда Тарасова нас заметила и тут же очень резко взяла в оборот. Но мне понравилось, как она ставила нам танец. Каждый такт музыки она требовала выделять жестом, шагом, объясняя, зачем надо делать именно так, без всякой приблизительности. Вряд ли в то время кто-нибудь поверил, что мне скоро придется соревноваться со знаменитыми учениками Тарасовой Андреем Миненковым и Славой Жигалиным, хотя авторитетом они меня не подавляли. Я их уважал, но никак не боялся. Наташа не капризничала, но ей приходилось нелегко. А мне? Ведь никакая она не партнерша. Получилось, что я танцор, который катается с одиночницей. Я просил, чтобы Ольга объяснила Наташе, что она не одна, она стоит в паре, она партнерша. Невозможно было все время за ней бегать. Она летит вперед, ног под собой не чуя, а я все пытаюсь рядом с ней пристроиться.

Со своим первым показательным танцем мы почти не выступали и позже передали его молодой паре, чтобы те не начинали с нуля. За произвольную программу взялись в мае-июне, Тарасова распустила всех своих «тарасят» на отдых и занималась только с нами. В таких условиях я еще никогда не тренировался. Нам с Ольгой доставались в Москве крохи искусственного льда. Уедем на сборы – набираем форму, приедем – теряем, так и двигались скачкообразно. А здесь планомерный мощный рост.

Весь первый год я радовался только тому, что наконец и на меня обратил внимание тренер, и какой тренер! Что работает Тарасова со мной с удовольствием, отнимая время даже у именитых, и наконец у меня есть партнерша. Но никаких грандиозных планов на будущее я не строил. Они появились позже, а разговоры нашего тренера о будущем чемпионстве мне казались странноватыми.

Наташа. Конечно, я Тарасову побаивалась, хорошо, что Роднина и Моисеева ходили на тренировки через раз, отдыхали после сезона, они хоть не смущали. С первых же тренировок я Татьяну Анатольевну подкупила, видимо, тем, что умела хорошо слушать тренера, причем со стопроцентной отдачей. Она, наверное, со своими звездами давно такого не видела (сейчас я понимаю, что испытывает тренер, когда знаменитый ученик критически воспринимает любое твое замечание), а тут стоит девочка, которая с открытым ртом тебя слушает. Каждое пожелание выполняет бегом, что не досказали – сама допонимает. Некоторые танцевальные позиции мне давались с трудом – не та посадка, не то скольжение, но какие-то элементы даже в обязательных танцах я легко подхватывала и в целом считалась сильной фигуристкой.

Менять коньки всегда трудно, а тут надо менять и ботинки. Владеть двумя парами сидящих точно по ноге и хорошо разношенных ботинок для меня тогда было слишком жирно. Даже коньков танцевальных я тогда полгода не имела. Татьяна Анатольевна принесла мне откуда-то танцевальные коньки, Андрюша поменял их на ботинках, и первое время кататься в них мне оказалось страшно неудобно. Все, чему я уже научилась, все разладилось. Потом потихоньку первые навыки восстановились, но все равно года через три я вновь перешла на длинный конек. Не такой, конечно, какой у меня был в одиночном катании, но все же немного больше, чем у танцоров. Скольжение сразу улучшилось, но такие решения приходят с опытом, все это очень индивидуально.

Мы готовили обязательные номера, и Татьяна Анатольевна приводила на тренировки Игоря Бобрина показать, что мы сделали. Не надо и говорить, как я старалась. То ли Тарасова знала о моих симпатиях, то ли просто доверяла его мнению, приходила с ним под ручку, они усаживались и смотрели. Потом она мне говорила: «А Бобрин про тебя сказал то-то…» Возможно, она приводила слова обо мне не только Игоря, но в моей памяти остались лишь ссылки на мнение Бобрина.

Татьяна Анатольевна с хореографом Еленой Матвеевой начали с того, что поставили нам медленный показательный танец. Его музыка часто звучала в различных заставках, никто ее не запоминал, а я ее очень люблю, ведь это музыка моего первого показательного танца. Я себя иногда ловила на том, что буквально теряю от этой мелодии сознание. Наступало какое-то затмение. На улице стоял май, и я цвела вместе с природой.

Потом меня отпустили сдавать экзамены за десятый класс, мы не тренировались, но каникулы продолжались недолго, дней десять, сразу после экзаменов я отправилась со всеми «тарасятами» в Томск. Мой первый постановочный сбор, первая танцевальная программа. В Томске мы с Андреем тренировались как бешеные без выходных. Сколько часов мы проработали и на льду, и в зале, сказать трудно. Работали, работали, становились все лучше и лучше, и все больше нравились Татьяне Анатольевне. Она нас с катка не отпускала, сколько могла сама на тренировках сидеть, столько мы с Андрюшей и катались, и все в полную силу. Я обожала свою программу, и от потока новых ощущений, оттого, что каждый раз можно что-то в ней прибавить, каждый раз можно что-то сделать по-другому, я расходилась до безумства. В момент рождения программы идет поиск, импровизация, но потом все переходит в какой-то автоматизм. Ужасно обидно, но счастливое время сменяется будничным.

Мои друзья, увидев наш дуэт, поражались – как я изменилась. Пропал страх, что могу сорвать прыжок, появилась поддержка – в буквальном смысле слова: отныне я выходила на лед не одна.

В Одессу на последний сбор перед сезоном специально приезжала мамина сестра – тетя Неля. Она обожает меня, с детских лет она мой ангел-хранитель. Мама рассказывала, что прямо с вокзала тетя Неля отправилась к нам домой и в полном восторге пыталась всю ночь продемонстрировать маме наш с Андреем танец. Мама сделала скидку на неравнодушное ко мне отношение своей сестры и почти поверила, что я затеяла ненапрасное дело. Сама она на мои соревнования не ходила. Последний раз, когда она сидела на трибуне, я разбила на ее глазах колено и докатывалась, обливаясь кровью. Мама ушла домой в слезах. Но тут они с папой, находясь под впечатлением от рассказов тети Нели, решили прийти посмотреть на нас на Открытом первенстве Москвы, которое проходило в октябре. Когда кончился произвольный танец и стало ясно, что мы с Андреем выиграли, они долго друг на друга не смотрели, а повернувшись, увидели, что каждый из них плачет.

И папа, и мама испытывали огромную благодарность к Татьяне Анатольевне. Надо ли говорить о той признательности, которая наполняла меня. На дне рождения тренера, когда в ее дом набились десятки людей, три четверти из которых знаменитости, я встала и сказала (чего мне это стоило – отдельная тема, я обычно боюсь рот открыть, а тут столько людей…): «Спасибо Татьяне Анатольевне, она возродила нас с Андреем».

Я вдруг поняла, что возродились мы не зря, мы нужны публике. Мы управляли ею, и этого никогда прежде не испытывали ни Андрей, ни я. Начиналась медленная часть нашей испанской программы, и я видела, как затихал зал. Такого внимания добиваются годами. А мы были дебютантами. Первый наш серьезный турнир – на приз газеты Les Nouvelles de Moscou. Мы заняли на нем восьмое место, хотя только подходили к первой своей годовщине, а ведь там собралось столько сильных и опытных пар.

И осенний сбор, и чемпионат СССР 1978 года проходили в Одессе. Через месяц нас снова туда пригласили уже на показательные выступления. Одесситы нас помнят и до сих пор напоминают: «А помните, как вы здесь начинали в смешных зеленых костюмах?» Материал для них нам купила и привезла из Италии Татьяна Анатольевна. Шили их в спортателье под руководством дизайнера Александры Зиновьевны Белецкой, и мы еще года два в них выступали.

На сборах я большей частью гуляла одна. Андрей дружил с Моисеевой и Миненковым и время проводил с ними. Но в компании я не нуждалась. Во-первых, я их всех очень стеснялась, во-вторых, я привыкла быть одна. Единственное общение – с Мариной Кульбицкой, старой моей знакомой из Ленинграда. Она тренировалась у Мишина, и его группа тоже приехала в город, где мы уже обустроились. «Господи, ты еще похудела» (я буквально таяла от настоящих тренировок), – грустно говорила Марина, когда мы усаживались с ней поболтать.

Мама пришла к Татьяне Анатольевне узнать, как я приживаюсь в танцах, Тарасова поругала меня за то, что я толстая, потом сказала, что, в общем, я катаюсь интересно, но главное – у нее всегда поднимается настроение, когда она на меня смотрит. Но мама не разделяла моих восторгов к Тарасовой, она относилась к моему тренеру сдержанно. Мама видела, как я устаю, что иногда плачу, а может, она и ревновала чуть-чуть, ведь домашние только и слышали: «Татьяна Анатольевна сказала, Татьяна Анатольевна сделала…» Обычно у мальчика или у девочки при взрослении появляется кумир, моим кумиром стала Татьяна Тарасова.

От Вены до Сараево (1978–1984 гг.)

Наташа. Программа второго нашего совместного года определилась в начале мая 1978-го. Мы приехали к Славе Жигалину на дачу отмечать конец сезона. Огромный дом (я первый раз такой видела). Славин папа был тогда министром. Съехалась почти вся сборная, соревнований нет, впереди Сибирь с показательным туром, а там отношения обычно складываются замечательные даже у соперников. С большим опозданием приехали Татьяна Анатольевна и Елена Матвеевна Матвеева – известный хореограф. И вид у них был (или мне так сейчас кажется) очень заговорщицкий. Но что я помню – обе они находились в крайнем возбуждении. Долго хранить тайну они не могли. Если выбор программы сделан, Татьяна Анатольевна выглядит так, будто у нее весь мир в кармане. Она нам тут же рассказала, что они весь день работали и наконец у них родилась гениальная идея – произвольный танец на музыку Чаплина.

Но у меня это известие вызвало жуткий страх. Я в одиночном катании всегда выступала под классику, а последняя моя произвольная программа вообще исполнялась под орган. Правда, в коротких программах я чаще всего использовала цыганские мелодии. Но чтобы Чаплин, чарльстон – такого мне еще никто не предлагал, и, честно говоря, я была в ужасе: что же у меня получится? Когда мы вышли на лед и начали что-то пробовать, Андрюша заразился этой идеей сразу, к такой музыке он как танцор привык. Даже чарльстон, оказывается, в какой-то программе прежде катал. Поэтому он очень легко все схватывал. А я? Я с большим удивлением смотрела на него. Он шутил, подпрыгивал, бегал, я же никак не могла выйти из оцепенения, но потом тоже вошла во вкус. Мы хохмили и сами смеялись над своими шутками, что очень нравилось Татьяне Анатольевне и Елене Матвеевне. Это время, пока ставили произвольный танец, осталось в памяти как время постоянного веселья.

Они то хвалили нас, то подзадоривали, и танец рождался вроде бы сам собой, без натуги. Его поставили за пять дней. Могли бы и быстрее, но во время работы над последней частью Андрюша пропорол мне ногу. У меня сейчас обе надкостницы насквозь пробиты, но первую травму я получила на этой программе. В ней была такая заводная пробежка, Андрей увлекся, разошелся и как саданул мне коньком по ноге…

Последняя часть, кстати, рождалась дольше первых трех. Так всегда потом будет складываться – вроде раз, и все готово, только никак не получается конец, а иногда – начало.

После отпуска мы приехали в Томск. Вчерне мы уже все разобрали, не освоенным до конца остался кусочек из медленной части: как мне на партнера запрыгивать и как с него падать. Я не могу сказать, что способна сейчас, двадцать с лишним лет спустя, протанцевать «Чаплина», но какие-то ключевые моменты танца помню прекрасно. Обидно, но танец не заснят, видеоаппаратура в стране тогда только-только появилась.

В Томске, когда началась настоящая накатка, Андрюшке стало плохо. Уже никто не хохмил, приходилось работать, и много работать. Мы катали, и не раз за тренировку, по две части сразу – это всегда тяжело, но особенно когда ты в самом начале сезона. Морально я себя чувствовала куда лучше Андрея. Все для меня внове, все нравится, от программы я в восторге. Привычка много работать и полная раскованность у меня в отличие от Андрея тоже сказались.

То лето в Томске запомнилось мне еще и созданием показательного танца, наверное, одного из самых лучших у нас. Я долго мечтала его повторить, хотя сейчас он, наверное, выглядел бы странно. Танец условно назывался «Мираж». Елена Матвеевна во время перерыва показала нам его романтический рисунок, но, как мне кажется, придумала его Татьяна Анатольевна, чтобы отвлечь нас от произвольной программы, создать некий контраст с веселыми движениями «Чаплина».

Много лет спустя я случайно наткнулась на эту довольно популярную музыку, и мне так захотелось закружиться снова. На первом нашем чемпионате мира в Вене мы во время показательных выступлений продемонстрировали наш «Мираж», но тогда он не прозвучал, наверное, мы до него еще не доросли. Прием из этого танца – будто выходишь из-за стены – позже использовали многие.

Я даже не вспоминала о своем одиночном прошлом, но сообщение, что мы в апреле едем на чемпионат мира в Вену, для меня прозвучало ошеломляюще. В тот год я начала резко поправляться. Какой-то кошмар, ничего не помогало, я не знала, что с собой делать, Татьяна Анатольевна ругала меня страшными словами. До определенного возраста обычно все фигуристки пухленькие, потом, как правило, вес приходит в норму.

Выступили мы на первом своем чемпионате неважно. Плохо откатали обязательную программу, Андрюша цеплялся ногами за борта. Одна оставалась надежда – не опозориться бы на произвольном танце. К счастью, мы откатали его так, как никогда. Нас заметили, несмотря на десятое место, далекое от призового, пригласили на показательные выступления. Я испытала настоящее счастье.

Андрей. Поездка на чемпионат в Вену на меня свалилась, как подарок судьбы. И двух лет не прошло, как мы с Наташей оказались в паре, и решение тренерского совета – заслуженное или, как кто-то считал, незаслуженное – мною воспринималось как награда за огромный труд. Тренировались мы много, по восемь часов в сутки, до изнеможения…

Мне все нравилось на чемпионате. Я и раньше ездил на международные состязания, но не такого ранга. Опекал меня Андрей Миненков, мы с ним вместе тренировались. Я держался все время при нем, внимательно прислушиваясь ко всем его высказываниям. Прошли мимо американцы в одинаковых красных куртках, Андрей со знанием дела говорит: «Да, новую форму себе сделали для чемпионата, вот это подход к делу». А мы приехали кто в чем, хотя каждый, конечно, взял с собой самые красивые вещи. Потом оказалось, куртки, что на американцах, бесплатно выдают всем участникам чемпионата. «Вот что значит мировое первенство, – размышлял я, – не успел приехать, уже подарки. Праздник». Но уже со второго своего чемпионата и до последнего, десятого, я уже так не думал. Нас поселили в дорогом красивом отеле, рядом старый парк с конюшнями, где проводились соревнования по выездке. Мы с Андреем гуляли в парке, и я как откровение воспринимал от него то, что и сам уже давно знал: перед соревнованиями надо подышать, после обеда – погулять, а потом – поспать.

Мы приехали в Вену дней за десять до старта, тренировались нормально, как и полагалось, немного нервничали. К чемпионату нам поменяли костюмы, купили в Чехословакии материал, и они перестали быть блеклыми. Казалось, все развивается нормально, но погубила меня ерунда, в основе которой лежала неопытность. Тренировались мы на маленьком катке, а на большой нас выпустили сразу на соревнования. На тренировочном приходилось сдерживать себя, а здесь я выскочил, и мне показалось, что вообще никаких ограничений у площадки нет, и в «Венском вальсе» на первой же серии – раз, и я за бортик ногой зацепился. Ёкнуло. Захожу на вторую серию – все то же самое. Обидно, вальс получился у нас вполне приличным. Потом блюз. В нем был такой момент: едешь спиной вдоль маленького бортика, ногу поднимаешь и проводишь ею перед собой – опускаешь, выходишь вперед, – у танцоров это называется «кросс-ролл». И опять я по бортику ногой «з-з-зы» – и десятое место, на оригинальный попали уже одиннадцатыми. А я ехал в Вену, предполагая, что станем восьмыми-девятыми. Я в полном трансе, уже никакого удовольствия от чемпионата мира. А в произвольном… То ли мы его выучили очень хорошо, то ли мне он сильно нравился… Публика кричала, оценки оказались невероятные: один судья дал четвертое место, другой – тринадцатое. Никто из арбитров не знал, куда нас поставить, в итоге мы стали десятыми.

Теперь я уезжал из Вены счастливый: я успешно прошел целый этап в своей жизни, попал на чемпионат мира, я показал себя, а главное – посмотрел других. Тарасова прибежала, глаза у нее сверкают: «Вы… на показательных!» А я: «На показательных так на показательных». Никакого удивления, будто бы все так и должно происходить. Даже возмущался, когда на показательных нас попросили вновь прокатать произвольный танец. Татьяна Анатольевна не ожидала от меня такой наглости.

Наташа. В Вене вновь проиграла Ира Моисеева. Они с Андреем Миненковым перед чемпионатом еще тренировались на СЮПе у Тарасовой, и никто не знал, что они переходят к Пахомовой, хотя Людмила Алексеевна к ним регулярно приходила, правда только утром, на обязательные танцы. Известие о том, что они уходят от Тарасовой, для меня было таким же немыслимым, как и то, что нас пригласили выступать в показательных танцах. Я очень устала, соревнования для меня непривычные, я так на них тряслась, что плохо соображала.

Нас взяли в Вену не потому, что мы стали третьим дуэтом в стране. На чемпионате СССР мы оказались пятыми – за Зуевой и Витманом, за Гараниной и Завозиным. Но Татьяна Анатольевна ходила по кабинетам, доказывала: «Бестемьянова и Букин должны поехать в Вену! У них есть будущее!» И ей удалось добиться, чтобы нас взяли на первенство мира. Игорь Александрович Кабанов, который в те годы ведал в отделе фигурного катания Спорткомитета спортивными танцами, тоже считал нас интересной парой и ратовал за то, чтобы мы попали на чемпионат. Конечно, наша поездка в Вену смахивала на авантюру, и уж никто не ожидал, что мы окажемся на десятом месте. Я думала, что нас никто никуда посылать больше не будет.

Спустя месяц мы попали на международный турнир во французский город Морзин. Ах, если бы я не упала в оригинальном танце, мы бы выиграли и у брата и сестры Хэшманов из Австрии, и у Торвилл и Дина! Англичане заняли на чемпионате мира в Вене восьмое, немцы – седьмое место.

Вену я запомнила очень хорошо. Мы жили коммуной и шатались всюду большой компанией – Моисеева и Миненков, Бобрин и Букин, я и Наташа Стрелкова, одиночница из Ленинграда. Все собирались в нашем с Наташей номере, как в штабе. Прошло несколько лет, и все изменилось: отныне каждый отдыхает у себя и держится во время соревнований замкнуто, а тогда мы толпой уходили гулять каждый вечер на полчаса, чтобы спать хорошо. Если у Бобрина короткая программа, все сидят и ждут Игоря. Он придет, скажет: «Опозорился!» – и отправляемся на прогулку (в Вене Игорь выступал неудачно, но почему-то не очень переживал).

Татьяна Анатольевна ходила какая-то вздернутая, потом я поняла, что это связано с Моисеевой и Миненковым. Она знала, что они, воспитанные ею с детства, от нее уходят, она ничего не смогла сделать: они проигрывают и чемпионские звания не вернут. Она пыталась скрывать свое настроение, но, поскольку я ее хорошо чувствую, мне казалось, что свое плохое настроение Татьяна Анатольевна срывает на мне. На самом деле ее состояние все время передавалось мне, а я дрожала и тряслась. Игорь, посмотрев, как я извожусь, сказал: «У вас такая хорошая программа, вы ее так прекрасно танцуете, что ты волнуешься?», и я сразу успокоилась. Чего я волнуюсь? Программа же лучшая в мире.

Когда мы закончили произвольный танец, я видела, как радовалась Татьяна Анатольевна. Я думаю, что именно в тот момент она утвердилась в мысли, что с нами нужно работать. Может быть, она повезла нас, не особо веря, что из такой наскоро слепленной пары может что-то получиться? Может, она добивалась нашего участия в чемпионате по какой-то тренерской инерции, мол, надо и все? Но не исключено, что она в нас верила с самого начала.

Меня, конечно, поразило, что нас пригласили выступить в заключительном вечере. Но по-настоящему я заволновалась, когда тур сильнейших, колеся по Европе, приехал в Советский Союз, и нас включили в эту компанию для выступления в Москве и Ленинграде. Страх, что в конце концов нас заменят на кого-нибудь более опытного, меня не покидал до выхода на лед. Тогда в стране существовало не меньше пятнадцати танцевальных дуэтов мирового уровня.

Спортивные танцы – единственный вид фигурного катания, который всегда собирает полные трибуны. Но линия развития танцев, по-моему, в 80-х годах начинала загибаться совсем в другую сторону. Танцы во всем мире становились все зрелищнее и зрелищнее, у нас же требовали, чтобы на первом месте стояла идеальная классическая позиция. Из конца 80-х решили перескочить назад, в конец 50-х.

Андрей. Вернулись из Вены в Москву, тренировок не прекращали, но особенно не выкладывались. Немножко гордости появилось и немножко самоуспокоенности – все же мы теперь в сборной, вот и на «мир» съездили. Кавалькада лучших, совершающая турне по Европе, приехала в Ленинград, Москву и Киев. В Киеве нам не разрешили выступать. Днепропетровцы Карамышева и Синицын входили тогда в сборную Украины, и предпочтение отдали им. Отношения тем не менее у нас сохранялись вполне дружеские, мы из одного спортивного общества, знакомы с детства, десятки раз встречались на сборах. Я учил Ростислава шагам в пасодобле, он учил меня играть в шахматы. Ростик, по-моему, имел шахматный разряд, отец у него шахматный тренер. Я помню, как он мне объяснял движение фигур. Это происходило в сибирском шахтерском городе Глазове, в гостинице, за окнами которой стоял страшный мороз и билась вьюга.

Правда, во время соревнований мы с ним не общались, точно так же потом я никогда не разговаривал на турнирах с Дином. Перебросимся парой фраз, но не больше. А зачем? Нервы друг другу трепать?

Через два дня после показательного турне в Москве и Ленинграде надо было лететь во Французские Альпы, в городок Морзин. С ним у нас много чего связано. Но тогда так не хотелось снова соревноваться, тем более что у всех наших знаменитостей начинался отпуск. В доме у Андрюши Миненкова я познакомился с венграми Регоци и Шалаи, на следующий год они обыграют Линичук – Карпоносова и станут чемпионами. До Морзина я сохранял праздничное настроение, никак забыть не мог, в какую компанию попал. На месте выяснилось, что приезжают брат и сестра Хэшманы (они заявили о себе в Вене, правда немаловажную роль сыграло то, что они австрийцы), приезжают малоизвестные англичане Торвилл и Дин. Эта тройка дуэтов, включая нас, и должна была выяснять между собой отношения.

Каток в Морзине нестандартный, на четыре метра с каждой стороны меньше, а группа обязательных танцев та же, что и в Вене, и явственно ощущаются горы: дышишь чаще и устаешь быстрее. И вновь в «Венском вальсе» в одной из серий я зацепился ногой за бортик. Дальше в оригинальном танце чудеса начала вытворять Наташа. В первой серии она споткнулась, во второй – на том же самом месте упала, но я успел ее подхватить, в третьей – снова пыталась упасть.

В Морзине награждали после каждого вида. После обязательной программы мы третьи, после оригинального танца – третьи. А произвольный выиграли. Но в итоге остались третьими, тогда еще не ввели преимущества произвольной программы перед другими, существовала так называемая сумма баллов. Нам дали два маленьких колокольчика и один большой – такие в Морзине придумали призы. Колокол я дома поставил, и много лет в него собирали монетки – мелочь, остающуюся после поездок.

К Олимпиаде в Лейк-Плэсиде (это станет нашей традицией) мы готовили «Русский танец». Трехчастевой. Ничуть не легче чаплинского. Но теперь мы стали умнее и не нуждались во множестве повторов каждого куска на тренировках. Очень серьезно занимались обязательными танцами. Большой усталости я не чувствовал, но она появилась, к несчастью, на последнем сборе перед Олимпиадой. Может, сыграло свою роль то, что мы неудачно выступили на чемпионате Европы, проходящем накануне Зимних игр? Спустя несколько лет я узнал, что Павлов, в то время председатель Спорткомитета, пообещал Татьяне Анатольевне, что тот, кто выиграет поездку на чемпионат Европы, поедет и на Игры. В октябре мы вчетвером – еще и Карамышева с Синицыным – поехали на турнир в Голландию, где советский судья даже снялся с соревнований, чтобы не влиять на ситуацию. Наша олимпийская программа победила. А в сентябре мы выступали в Штатах на предолимпийской неделе и неожиданно для себя оказались вторыми, пропустив вперед лишь венгров Регоци и Шалаи. Я уже говорил, что на следующий год они стали чемпионами мира.

Тот небольшой бум, связанный с нашей «чаплинской» программой, сохранился до Лейк-Плэсида, иначе чем объяснить наше второе место на предолимпийской неделе? Правда, мы сильно прибавили в обязательных танцах. Залезали на тренировку к Родниной, но, чтобы не мешать, – без музыки. Но и три часа своего льда не пропускали. Зная крутой характер Родниной, мы делали все возможное, чтобы не попадаться ей не только под ноги, но и на глаза. Тихо отрабатывали в уголочке катка элементы. Роднина восстанавливалась после родов, и восстанавливалась хорошо, так что она не очень нервничала. Потом, когда пошли серьезные нагрузки, ее состояние поменялось, они с Сашей стали другими людьми.

Наташа. С мая в Одессе мы начали готовить новую программу. Мы верили, что можем попасть на Олимпийские игры, знали, за что боремся. Но все равно меня не покидал постоянный страх: возьмут – не возьмут? Только успокоишься, снова те же мысли. Я опять поправилась и ходила вся какая-то нескладная, все меня ругали. Татьяна Анатольевна велела похудеть. Я совсем перестала есть, а за неделю до отъезда на первый тренировочный сбор начала еще и бегать.

К Одессе я похудела на пять килограммов и совсем перестала спать, а до этого проваливалась в сон как убитая. Подолгу гуляла вечером, но ничего не помогало, никаких таблеток тогда я не пила. Татьяну Анатольевну целиком занимала вернувшаяся на лед после рождения сына Роднина, но и нас она гоняла нещадно.

На предолимпийской неделе мы выиграли у четвертой танцевальной пары в мире, канадцев Уайт и Даунинг. Это огромный успех. Я так радовалась, надеялась, что все мои страхи позади, но не тут-то было.

На турнире Les Nouvelles de Moscou мы выигрываем у Карамышевой и Синицына – наших главных соперников за третье место в сборной, а спустя месяц на матче сильнейших (он проводился в олимпийский год вместо чемпионата СССР) – проигрываем. И все начинается заново. Наш успех в Америке никого не волнует, вновь возникает вопрос: кто поедет в Лейк-Плэсид? И вновь Татьяна Анатольевна совершает невозможное, доказывая, что перспектива за нами, после чего мы с Андреем отправляемся на чемпионат Европы. А там я падаю в произвольном танце. С той минуты я не сомневалась, что из олимпийской команды нас выведут. Мы заняли «на Европе» шестое место, выше все равно подняться не могли, но и вниз не опустились. Падение не сыграло никакой роли в распределении мест, но существовал сам факт падения. А если она упадет на Играх? За неделю до Олимпиады я не знала, чем закончатся тренерские споры. Нас пригласили на общее собрание, после чего олимпийцы должны были отправиться за формой – экипироваться. Я сидела рядом с Андрюшей и дрожала – едем или не едем? Это сейчас я понимаю, что за неделю состав команды, во всяком случае в фигурном катании, не меняют.

Насколько я была легка и хороша в Лейк-Плэсиде в сентябре, настолько спустя четыре месяца, когда мы приехали на Олимпиаду, все выглядело наоборот. Все же выложились мы прилично – и предолимпийская неделя, и турнир в Москве, и матч сильнейших, и рано начали сезон… Пусть и молодые, а не выдержали. Накануне Игр я понимала, у меня уже нет сил, я машинально исполняю программу, делаю что полагается, но свежесть, или, если можно так сказать, одухотворенность – исчезла. Я падала на тренировках даже в Америке.

Но выступили мы вполне прилично, хотя заняли ужасное восьмое место. Я была уверена: теперь уж точно на нас поставят крест. К тому, что мы не попали на чемпионат мира, я была готова. Когда сообщили, что Карамышева и Синицын в итоге шестые, я поняла: с нами все кончено. Потом выяснилось, что две ведущие пары чемпионат пропустили, следовательно, они заняли то же место, что и мы на Олимпиаде, не выиграв ни у кого из тех, кого и мы обыграть не смогли. Страшные переживания длились до тех пор, пока с чемпионата не приехала Татьяна Анатольевна. Рядом с ней я успокоилась.

Андрей. В тот год, когда мы попали в основной состав сборной, Ольга начала работать тренером и так рьяно взялась за дело, что даже приносила домой коньки детей из всех групп, чтобы я их наточил. Я взял у тренера на СЮПе, бывшего партнера Тарасовой Георгия Проскурина старый моторчик и начал дома точить лезвия. В школе, где работала Ольга, занималось сто пятьдесят ребят, сто из них катались на коньках, заточенных мною.

Качество отечественных детских коньков – отдельный разговор. Я не знаю, как можно научить ребенка кататься, если на лезвии необходимо перетачивать всю кривую? Я на кухне, вечерком, приходя с тренировок (мы еще с Ольгой порознь жили), весь в грязи, – металлическая пыль летит же во все стороны – набивал себе на точке детских коньков руку.

Наконец я попробовал поточить лезвие для себя. Получилось. Но не с первого раза. Одно дело детский ботиночек, другое – собственный лапоть, рука задрожала. Детям не страшно ошибиться – идеальное лезвие им не нужно, а вот себе? Так получилось, что Проскурин, который тогда точил нам с Наташей коньки, уехал, и я перед соревнованиями, никому не говоря ни слова, сам взял и настроил себе лезвия. Как ни странно, получилось хорошо. А Наташка то ли не захотела рисковать, то ли я ей о собственном умении ничего не сказал, осталась на старых лезвиях. Мне скользить было легко, а она слегка «ковыряла».

На чемпионате Европы Наташа «вернула долг», в произвольном танце «улетела» от меня. Она тогда еще не научилась управлять собой, и, если у нее эмоции перехлестывали через край, меня уже не волновало, как я буду выглядеть, главное – успеть ухватить партнершу. Я катался и твердил про себя: «Только бы сил хватило, только бы сил хватило». Ничего особенного я не делал – лишь внимательно следил за ней, но от этого уставал страшно.

…Шла наша первая неделя в Америке. Седьмой день акклиматизации самый тяжелый. И он совпал у нас с прокатом на тренировке произвольной программы. Первая часть – чувствуешь себя нормально. Вторая часть – уже поджимает, сил почти нет, последние вычерпываешь. А в третьей у нас был момент – тормозишь, а после надо набрать ход. Самолет когда больше всего забирает горючее? На взлете. И только разгонишься – снова надо остановиться. Тут я понял, что если не закричу, дальше не двинусь. Как раз в этом месте у нас перетопочка цыганская. Вот на ней я как заору! Во всю глотку. Андрюша Миненков и Гена Карпоносов уже свои программы откатали, стояли у бортика. Как же они шарахнулись в разные стороны, решив, что мешают мне кататься, и я, такой нахал, кричу на ветеранов! Единственный раз в жизни, когда я себя подстегнул таким образом.

Сначала, пока акклиматизировались, тренировались под Бостоном, там я жил в комнате вместе с Бобриным. Но в Лейк-Плэсиде, в Олимпийской деревне, в будущей тюрьме для малолетних правонарушителей, меня поселили в одной «камере» с Сашей Зайцевым.

От Бостона до Лейк-Плэсида сборная добиралась на автобусе. Сказали, что дорога займет пять часов, через три смотрю – табличка «Лейк-Плэсид». Думал, надо же, два часа экономии. А в итоге прошло еще четыре, пока мы добрались до своих комнат. Сперва заехали в настоящую тюрьму. Как нас туда пустили, уму непостижимо! Шофера спросили: «Знаете, где Олимпийская деревня?» Он не в курсе. Кто-то ему дал ориентир: «Ну там, где тюрьма». Остановились у какого-то поста, водитель выяснил, куда ехать, смотрим, все как и обещали: недалеко от города, в лесу, среди деревьев, пятиэтажное здание, проезжаем за ограду, а в окошках торчат настоящие зеки. Александр Веденин, руководитель делегации фигуристов, за сердце хватается. Понятно, что не туда забрались, что это место никак не связано со спортивным праздником.

Наконец добрались до Олимпийской деревни. После долгой процедуры: собаки обнюхивали багаж, потом его просвечивали – нас аккредитовывали. Мы наклеили на чемоданы бирки, кто в каком блоке живет, и всех развезли по женским и мужским отделениям. В Сараево этого уже не было, команда жила в одном доме.

Определили нам с Зайцевым комнату в три квадратных метра. Общий холл еще ничего, яркими красками покрашен, а комната – точно камера. Кровати ярусом. Стол маленький, над ним полки из сетчатой проволоки, покрашенной в цвет стены. Туалета нет, только умывальник и один маленький шкафчик на двоих, а у нас одних костюмов на четыре таких шкафа. Дверь открывалась в комнату с трудом: упиралась в сумки.

Окошко – сантиметров пятнадцать шириной, матовое. Между этажами огромные щели и дыры к боковым соседям. Если тебе надо отдыхать – подушку на голову. Душ общий, туалет общий.

С Сашей жить оказалось легко, может, потому, что мы почти не пересекались, а когда встречались, он всегда шутил. Притом что ситуация у него с Ирой складывалась острейшая: в олимпийские чемпионы тащили американцев, прошлогодних победителей первенства мира Бабилонию и Гарднера. Зайцев с Родниной выиграли более чем убедительно, а на следующее утро он заныл: «Хочу домой». Я его просил: «Прекрати». А он: «Вот выступишь, тогда меня поймешь, после показательных первым же рейсом домой».

Я действительно через пару дней понял Зайцева. Первый день без соревнований еще ничего, наконец свободен. Пошел в зал игровых автоматов. Поиграл. Но и там ужасно. Маленькая комната, пробраться к автоматам невозможно, сгрудились вокруг них все, кто уже закончил выступать. Каждый на «своем» автомате стал профессионалом, я – любитель. Побил-побил по клавишам, чувствую – голова опухла, понял – долго так выдержать не смогу, и отправился спать.

Наташа. В Лейк-Плэсиде я жила вместе с Ирой Родниной. Нам досталась отличная камера, крайняя в коридоре и широкая. В отличие от других нам удалось разобрать двухъярусные нары и поставить рядом две кровати. Когда к нам заходила Татьяна Анатольевна или Елена Анатольевна, мне становилось стыдно. Они тоже разобрали свои нары, но в их камере да с их габаритами повернуться было негде, а у нас получилось просто шикарно.

Роднина выступала первой, я нарисовала ей плакат с надписью: «Поздравляю!» и повесила его снаружи, чтобы Ира порадовалась, когда вернется домой. Роднина – человек закрытый. Но ситуация заставляла и ее, непобедимую, волноваться. С ней все время кто-то находился рядом, она любила собирать вокруг себя людей. Для меня это странно, мне любое соседство мешает. И Чайковская, и Тарасова, по очереди и вместе, регулярно заходили к нам и говорили Родниной, какая она хорошая и какая великая. Наверное, в эти дни она нуждалась именно в такой поддержке.

Сначала я ходила за ней как хвостик. Понимала, какие перед ней стоят задачи (третий раз выиграть Олимпиаду!), и боялась лишний раз в комнате о себе напомнить, сидела мышкой тихо в углу. Я уже потеряла перед соревнованием сон: так бывает всегда, особенно если рядом кто-то находится, а Ира спала прекрасно.

Первое место, куда мы попали в Лейк-Плэсиде, это полиция. Ира, Саша и я пошли гулять не по территории деревни, а вдоль ограды с наружной стороны. По пути мы встретили полицейскую машину. Наверное, дежурный должен был по рации передать на следующий пост о гуляющих спортсменах, но он спал, и, когда мы дошли до следующей машины, нас сразу же задержали. Боже, какого же страху я натерпелась! Сейчас меня отошлют домой! Родниной и Зайцеву ничего не сделают, а меня отправят в Москву за то, что я гуляла не там, где надо. Вызвали кого-то из Спорткомитета, Роднина сказала, что это чуть ли не заместитель Павлова. Они смеются, а мне совсем не весело, нас целый час держали в этом лесном участке.

Потом я в Олимпийской деревне освоилась, и чаще всего мы гуляли втроем: Андрюша, Игорь и я. Облюбовали домик-прачечную, вечерами он пустовал. Мы в нем грелись и шли дальше. Прачечная в Лейк-Плэсиде – единственный укромный уголок. Везде, куда ни пойдешь, – народ. В женском корпусе еще более или менее тихо, а у мужчин – какая-то ярмарка. Спокойно, только если у хоккеистов на следующий день матч – все ходят по струнке, полная тишина. Другие соревнования никого не волновали.

На финал хоккея мы нарядились в красные куртки с гербом Советского Союза и отправились во Дворец. Так как мы опоздали и не попали к своей команде, то оказались среди публики. Я уже успокоилась, пережила свое восьмое место, втайне теша себя тем, что и чемпионы Линичук и Карпоносов выступали не очень хорошо. Повзрослела. Раньше месяц себе бы места не находила. К тому же Олимпиада – это солнце, много людей, яркие одежды. Олимпиада – это праздник, долго грустить здесь не получается. Пока я раздумывала на хоккее о собственном месте в фигурном катании, наши стали проигрывать американцам, и такое началось вокруг! А мы в своих куртках с гербами! Я думала, нас сейчас растерзают. Ликование болельщиков на грани истерии. Ужас! Мы с трудом выбрались из толпы и тихо-тихо к автобусам. Состояние жуткое: великая команда, «ледовая дружина»… и проиграть американским любителям! Я на хоккей смотрела и смотрю спокойно, телевизор ради него включать не буду, но в Лейк-Плэсиде был такой азарт, такой накал страстей во всем зале.

Андрей. Я считаю, что мы выступили в Лейк-Плэсиде неудачно. Что скрывать, восьмое место – сильный удар. Как я стонал в оставшиеся четыре дня: «Ой, скорей бы домой! Ой, скорей бы в Москву!» Зайцеву такое не снилось. Причем больше всего я расстроился не из-за восьмого места, а из-за того, что не принес команде зачетных очков. Нам же планировали шестое место (тогда в неофициальный зачет шли первые шесть мест, а не число медалей, как сейчас), и мы прокатали произвольную программу плохо. Выступили бы хорошо, но судьи не оценили, еще ладно… Рано начали готовиться и сгорели. В дальнейшем к олимпийскому сезону мы подводили себя по специальному плану.

Улетали фигуристы из Америки вместе с хоккеистами, которые, понятно, после позорного финала находились не в лучшем состоянии. Загрузили они свои баулы в самолет, а наши сумки в нем уже не поместились. Их привезли следующим рейсом, и пришлось потом еще раз ехать в Шереметьево.

На следующий день поехали мы с Зайцевым за багажом, морозы в ту зиму стояли сильные, я говорю: «Саша, что-то меня знобит». Утром чувствовал себя нормально, но, пока дошел от своего подъезда до его машины, меня всего буквально за две минуты насквозь мороз продрал. К Шереметьеву подъезжал в ознобе – так спадало нервное напряжение последних дней.

Через месяц Татьяна Анатольевна уехала с Родниной и Зайцевым на чемпионат мира, а нас оставила в Москве тренироваться. Той же зимой 1980-го мы с Ольгой подали в загс заявление. Год назад я ее уговаривал зарегистрироваться – не пошла, а сейчас согласилась. Татьяна Анатольевна привезла ей голубой материал для свадебного платья.

С приглашением гостей на свадьбу возникли некоторые трудности. Моисеева и Миненков только недавно от Тарасовой ушли, но для меня казалось естественным видеть их на своей свадьбе. Татьяна Анатольевна за эту мою инициативу на меня немного обиделась, по отношению к ней я повел себя не совсем тактично. Но я считал: свадьба – мое личное дело, и кого приглашать – тоже касается только меня. Сейчас я бы сделал то же самое, но намного дипломатичнее. Тогда я думал без извилин: фигурное катание – это спорт, а свадьба – личная жизнь. Прошло всего лишь несколько лет, как я понял, что понятия эти неразделимы.

Медовый месяц мы провели в начале лета в Пицунде, в пансионате. Рядом, в Доме творчества, жила Татьяна Анатольевна с мужем. Тоже в пансионате, но в соседнем корпусе поселился Юра Овчинников с женой, тоже Ольгой, и дочкой Аней. И эти восемнадцать дней отдыха у моря оказались одними из лучших в моей жизни.

Наташа. Вернувшись в Москву, я первым делом, естественно, звоню Татьяне Анатольевне. Она берет трубку а я не знаю, что говорить. Она ледяным тоном: «Чтобы завтра была на тренировке, я с тобой поговорю». Оказывается, ей уже все доложили, что я часто на выступлениях в турне падала, что с Игорем у меня еще не роман, но уже его преддверие, короче, голова моя занята не фигурным катанием.

Насколько я хотела увидеть и услышать Татьяну Анатольевну, настолько меня потряс ее тон, я рыдала целый день. Мама не знала, как меня успокоить.

На следующий день я получила все сполна, и сразу началась подготовка новой программы. Татьяна Анатольевна была к нам очень строга, ни до ни после она нас так не гоняла. В тот год к Тарасовой пришли Елена Гаранина и Игорь Завозин. Весь летний сбор мы с Ленкой не спали, а болтали ночи напролет. Видя нашу дружбу, нам поручили сделать газету. На сборах всегда выпускалась газета под названием «Тарасята».

Мы с Ленкой написали про наших мальчиков стихи. Они получились такие, что Татьяна Анатольевна вызвала нас к себе. «Как вам не стыдно, – возмущалась она, – вы делаете общее дело, и при этом такое говорить о своих партнерах!» Мы-то хотели пошутить, но, наверное, получилось зло, правда ребята, по-моему, совсем не обиделись. Они нас и предупредили, что ожидается выволочка, но мы, две ненормальные, идем к Тарасовой и хохочем, остановиться не можем. Закатываемся. В таком состоянии мы и на лед выходили. Я даже Игоря Завозина не помню тем летом.

Многие фигуристы после Олимпиады уходят из спорта. Исчезли чехословацкий и канадский дуэты (они стояли впереди), и мы автоматически на два места поднялись. Но Линичук и Карпоносов остались, хотя все были уверены в их уходе. Наверное, они не хотели уходить побежденными, так как после Олимпиады проиграли чемпионат мира. Я посчитала и решила, нам вполне по плечу стать третьими в мире. От этого у меня сразу настроение улучшилось, ведь мы не хуже других, пусть и на восьмом месте.

Осенью нас с Карамышевой и Синицыным привезли на турнир в Голландию разбираться между собой, кто сильнее. Советский арбитр, который приехал с нами, заболел, и нам пришлось «выяснять отношения» с помощью одних иностранцев. И тренеров наших там не оказалось, так что влиять на соревнования никто не мог. Я в Голландии не разговаривала ни с Ростиком, ни с Наташей, но перед стартом я вообще ни с кем не разговариваю, а Андрюша с ними общался. У нас сохранялись прекрасные отношения. Мы выиграли, и после турнира они пригласили нас в гости. Ростик и Наташа только перед поездкой поженились, не играя шумную свадьбу, поэтому жили уже в одном номере.

Мы сидели у них в комнате, и я ничего не могла понять: мы же их победили, а они к нам так хорошо относятся! В тот вечер я убедилась окончательно – они замечательные люди. На следующий день организаторы устроили прием. У Ростика и Наташи здесь на турнире проходил их медовый месяц, они все время вместе танцевали, и так красиво.

Турнир не включал обязательных танцев, только оригинальный и произвольный. До старта мы прожили в Гааге четыре дня и успели прилично измочалиться, загоняя себя на тренировках. На одной из них, перед самыми соревнованиями, я упала плашмя. Следом за мной Наташа падает на том же самом месте. Цепная нервная реакция.

Спустя месяц мы легко обошли Карамышеву и Синицына на турнире Les Nouvelles de Moscou. Теперь соперников за место в сборной мы не имели. К этому сезону мы, что называется, созрели. В январе, как обычно, чемпионат СССР, но Наташа и Ростик на него не приехали, кто-то из них заболел. Можно сказать иначе: они сломались, а первый симптом – ссора с тренером. Их выучила Татьяна Рожина, она же их забрала с собой из Свердловска в Днепропетровск, а последние программы им ставила Людмила Пахомова. В конце концов они пришли уговаривать и уговорили с помощью Андрея Тарасову, чтобы она их взяла к себе.

На чемпионате страны первое, что я сделала, – упала лицом на лед. Я и до этого падала, но тут словно нашло какое-то затмение. Но вскочила и покатила дальше. Мое падение никак не изменило расстановку: первые – Линичук – Карпоносов, Моисеева – Миненков – вторые, мы с Андрюшей – третьи. В таком составе и поехали на чемпионат Европы. А там в первые два дня соревнований Ира и Андрей поменялись местами с Наташей и Геной. Вероятно, Моисеева и Миненков надеялись выиграть, вновь стать мировыми лидерами, но в произвольном танце судьи отдали свои голоса Торвилл и Дину.

На чемпионате мы с Андреем оказались четвертыми, вплотную приблизившись к Линичук и Карпоносову Многие участники чемпионата подходили к нам и говорили: «Ваше место – третье». Но я и сейчас считаю: то решение судей было единственно верным, нельзя устраивать оскорбительный уход олимпийским чемпионам. Я же вполне довольствовалась своим четвертым местом в Европе и больше всего радовалась оттого, что нигде не упала, даже не споткнулась.

Единственное, что могу заметить: в тот год Моисеева и Миненков уже не были так ярки, как раньше, а Торвилл и Дин еще не были так ярки, как стали потом. Они все же еще не выиграли чемпионство до конца, хотя их немножко, но сделали победителями. С другой стороны, очевиден был их прогресс, и, что немаловажно, регулярное золото в танцах советских фигуристов многих на Западе раздражало. Англичане выглядели счастливыми на грани помешательства, они, похоже, сами не верили, что выиграют. Зато когда Торвилл и Дин выступали в следующем сезоне, тут уж ничего не скажешь – на лед выходили истинные чемпионы. Я думаю, они понимали, что им выдали аванс, но, к их чести, они полностью его оправдали.

Андрей. В Хартфорде, в городе на востоке США, неподалеку от Нью-Йорка, проходил чемпионат мира 1981 года. Там мы впервые завоевали медали, бронзовые. Свою программу мы условно назвали «Стрела». Она начиналась так, будто мы с Наташей стреляем из луков.

Странно, но тот танец я вспомнить не могу. Он состоял из четырех абсолютно разноплановых кусков. Наша программа «Кармен» родилась лишь через четыре года, и танец, похожий на сборную солянку, выглядел нормально, у всех были точно такие же.

Запомнил только, что программа технически оказалась довольно трудной. Мы носились по катку как угорелые, умудряясь вписываться в сложные повороты. Кстати, никто из танцоров с такой скоростью, как мы, в те годы не катался. Набор элементов был такой, что его мало с чьим можно сравнить и по сей день. Ничего, через несколько лет нас обвинят, что мы артистизмом и эмоциями пытаемся скрыть недостатки техники.

…Я подумал об этом, когда спустя несколько лет посмотрел видеокассету с нашими выступлениями того времени. Получил я ее в Цинциннати, где проходил чемпионат мира 1987 года. Я выходил на лед перед тренировочным прокатом, как вдруг сверху, из радиоузла, раздается: «Андрей Букин, подойдите, пожалуйста, к нам». Я кричу: «Музыку дайте громче», мне в ответ: «Я приглашаю вас по другому поводу». – «Для меня сейчас музыка самое главное», – гордо отзываюсь я. Спустился ко мне сам звукорежиссер: «Извини, я, конечно, сделаю музыку громче, а ты разве не помнишь, я же в Лейк-Плэсиде тоже за музыку отвечал.» Прошло семь лет, конечно, я его не помнил, а он сохранил и передал нам видеозаписи тех лет. Мы потом пригласили его в Нью-Йорке на наше показательное выступление.

Спустя столько лет запись нашего катания произвела на меня большое впечатление. Это надо же на какой скорости Наталья и я катались! Когда мы уходили из спорта, такой скорости никто не мог показать. А как мы повороты исполняли! Наташку тогда прозвали Мисс Твизл. Твизл – это танцевальный термин. Восемь или девять оборотов делала Наташа, я бежал рядом, все на большом ходу…

Но перед Хартфордом прошел еще и чемпионат Европы. На нем мы умудрились выйти на разминку перед пасодоблем (обязательным в тот год танцем) в чужое время. Размялись, а нам говорят: «Вы выступаете в следующей группе». А на разминке мы такое творили – оказались в полном раскладе, ноги деревянные, я к тому же еще и упал. Мы испугались, спрашиваем: больше разминаться нельзя? Но нам разрешили снова выйти. Мы немного покатались, пришли в себя и такой пасодобль выдали от счастья, что к нам по-человечески отнеслись. Нам удались обязательные танцы, а в оригинальном мы по оценкам даже начали спорить с Линичук и Карпоносовым. Для нас такое событие произошло неожиданно, и перед ребятами мне вдруг стало неудобно, все же они заслуженные мастера спорта. Выиграли они у нас пять к четырем, то есть из девяти судей пять отдали предпочтение им, четверо – нам.

В Хартфорд Линичук и Карпоносов не поехали. Так мы оказались на чемпионате мира второй парой советской сборной.

Перед чемпионатом мира я переболел, ни больше ни меньше, воспалением легких. Мы начали подготовку, а у меня температура все время держится 37,3–37,4. Лекарств пить никаких нельзя – неизвестно, какое может дать реакцию на допинг. Единственное, что разрешено, – укол анальгина. Я думал, ерунда какая – укол. А он оказался таким болезненным! Первые десять-пятнадцать минут я вообще не мог встать на ноги, зада своего совсем не чувствовал. «Вот так, – решил я, – лечили легкие, отказали ноги». Я орал от боли, от страха, что не смогу выступать.

В Хартфорде на улицу можно было не выходить. Из гостиницы по специальному коридору – прямо в огромный зал, тысяч на пятнадцать зрителей, а то и на восемнадцать. Зал, в котором мы впервые завоевали медали. Хотя, честно говоря, буквально «выскочили из-под трамвая»: во время обязательных танцев, на пасодобле, я попал коньком в чей-то след и встал на две ноги – грубейшая ошибка. Половина судей видят, половина, как мне кажется, делают вид, что не видят. Я в трансе. Только и услышал, как трибуны выдохнули: «А-ах!» Но в том же пасодобле упал и американский дуэт Блумберг – Сиберт, с которым мы соревновались за место в первой тройке и шли, что называется, ноздря в ноздрю. Они выступали раньше нас, и разочарованный вздох трибун я услышал еще до собственного появления на льду. В произвольном танце мы по жребию выступали последними. А когда вернулись за кулисы, то к нам от компьютерного монитора, где сразу видно, кто на каком месте, бежала Ира Моисеева, руки-ноги во все стороны: «Ребята! Ура! В турне едете!» Я никак не мог сообразить, при чем здесь турне, а потом понял – третьи! Неделя после награждения из моей памяти совершенно выпала. Только помню, что был счастлив.

Я добился поставленной цели: на этом этапе я рассчитывал стать призером. На следующей Олимпиаде мне уже хотелось быть чемпионом.

Наташа. На Олимпиаде в Лейк-Плэсиде американцы Блумберг – Сиберт нас обошли – они заняли седьмое место, мы – восьмое. А ведь на предолимпийской неделе мы их обыграли вчистую, но они тогда только-только встали в пару. Следовательно, шансы, в общем, были у нас равными. На чемпионате Европы подошел ко мне Шрамм, известный немецкий фигурист, и спрашивает: «Ты расстроилась? У тебя же отобрали медаль». – «Что ты, – ответила я, – я счастливая, что хорошо выступила в произвольном танце, – медали еще будут».

Шрамм немного за мной ухаживал. Татьяна Анатольевна уверяла, что он постоянно меня фотографирует и не сводит с меня глаз. Я такого внимания к себе с его стороны не замечала, знала, что фотографирует он всех подряд. Но когда тебе постоянно говорят, что тобою интересуются, невольно какая-то реакция возникает. Тем более Шрамм был тогда кумиром всех девушек Европы.

Третье место на чемпионате – а это не только медаль, это еще и турне – привлекало меня не столько материальным вознаграждением, сколько путешествием по Америке. К тому же в турне попал и Игорь, он занял в Хартфорде третье место. Что со мной делалось, словами не описать. В том году Игорь стал чемпионом Европы, но право на поездку в тур дает только призовое место на мировом первенстве.

Накануне произвольной программы я не сомневалась, что мы войдем в призовую тройку. У меня иногда срабатывает предчувствие. Я самым нахальным образом вопреки всем приметам стала собираться в турне, и это притом, что мы занимали перед последним днем чемпионата четвертое место. Я даже не брала в расчет, что первенство проходит в Америке и за медаль мы спорили с американцами! В обязательных танцах американцы ошибались, вставали на две ноги, а их все равно ставили впереди нас.

Наш стартовый номер в произвольном танце был следующим после американцев. Слышим, в зале долгое «а-ах!» – и тишина. Потом я узнала, что они упали. Я даже не задумывалась, что же там произошло. После чемпионата Союза, когда я упала, Татьяна Анатольевна отвела меня к психологу, и я несколько дней ходила к нему – с меня снимали накопившийся стресс и действительно привели в порядок. Во всяком случае, на чемпионат мира я приехала с хорошим настроением, наконец-то я научилась соревноваться. Теперь я знала, что волнение не перехлестывает меня. А азарт, который только помогает, не исчез.

Когда мы закончили свое выступление, первым, кто нас поздравил, была Ира. Моисеева и Миненков тренировались у Пахомовой, мы почти не общались, в какой-то степени мы отняли у ребят их тренера с детских лет. Но радовалась Ира необыкновенно искренне. Мое счастье от первой награды и впечатления от последовавшего за ней турне незабываемы. Сплошная сказка и праздник! Для меня они еще слились с романтическим месяцем.

Тур начинался с Канады. В Монреале нас разместили в гостинице, где в номерах имелись кухни, и мы решили устроить торжественный обед. Отправились в магазин за продуктами. Втроем: Андрюша, Игорь и я. Потом мы с Игорем оставляли бедного Андрюшу одного, и он долго нам это припоминал. В общем, накупили мы разной провизии и, на мое несчастье, печенку. Вернулись, и ребята сразу попросили поджарить им печенку. «А я не умею», – грустно сказала я. «Не умеешь – научись!» – хором ответили два голодных мужика. Сидя на диване, они мною руководили – и ничего, получилось. Дома я жаловалась маме: «Что же ты меня не научила готовить, меня так ругали, что я печенку жарить не умею».

Ира Моисеева с Андреем Миненковым, Ира Воробьева и Игорь Лисовский – они в тот год стали чемпионами мира в парном катании – как семейные пары держались немножко обособленно. Впрочем, из всего турне я запомнила одного Игоря.

Вернувшись в Москву, сразу отправились в турне по Сибири. Предварительно Татьяна Анатольевна, будучи, как всегда, в курсе всех событий, сделала мне внушение, что я занята не тем, чем надо.

Андрей. Что мне запомнилось в турне больше всего – как из замерзшего Ванкувера после долгого перелета мы попали в солнечный Лос-Анджелес, к пальмам, солнцу, цветущим азалиям. Три дня в Лос-Анджелесе – одно выступление, три дня в Сан-Франциско – одно выступление. В Сан-Франциско мы пошли с Наташкой гулять вдвоем. Моисеева и Бобрин от прогулки отказались, Миненков отправился куда-то по делам. Мы вышли в четыре, вернулись к десяти. Обратно возвращались в напряжении: зарево неона, вокруг одни порноафиши. Господи, думаю, куда мы попали, ведь всего три часа назад все казалось таким пристойным! Солнце садится быстро, оно исчезало прямо на глазах, только горы становились ярко-бордового цвета. И сразу – ночь и неон.

В Колорадо, на высоте двух тысяч метров, я со своим кашлем совсем сломался. Разреженный воздух, еще не зажившие легкие, – я начал задыхаться. Все оставшиеся города проскакивали мимо сознания. Детройт – я пью таблетки, Цинциннати – я пью таблетки. В Индианаполисе мы всей гурьбой часов в девять вечера решили пойти поесть. Думали, Америка – значит, все ночью работает, и пицца небось на каждом углу. Ни одного человека, кроме нас девятерых. Наконец нашли пиццерию, которая закрывалась: полы вымыты, стулья уже на столах. Хозяин от нас отказывался, предлагал взять еду домой, но мы его уговорили. Заказали три самые большие пиццы – голодные были как звери. Хозяин удивился – три больших? Тут же собрали стол, принесли кока-колу. Первая пицца, раз – и нету. Вторую мы уже ели обстоятельно, с разговорами. От третьей каждый съел по небольшому кусочку. Миненков с Бобриным допустить такое не смогли, начали запихивать в себя оставшиеся огромные ломти. Не от жадности – завод подстегивал, неужели не одолеем?

В Сибири я начал кашлять до приступа. В Москве сделали рентген, а у меня полузарубцевавшиеся легкие. Первого мая в восемь утра пришла медсестра из районной поликлиники сделать мне укол. Мы с Ольгой жили тогда у моих родителей, она спит, родители спят, я пошел колоться на кухню. Лечь некуда, стою. Как вошла игла (укол какой-то очень сложный), у меня поплыла чернота перед глазами. Потеряв сознание, я свалился на пол. Потом меня кололи с нашатырем.

Наташа. Наконец начался отпуск. Андрюшка уехал, а меня отправили на очередные сборы. Может, Татьяна Анатольевна сделала это специально, чтобы я не маялась и не тосковала? Отправили меня в Ворохту на Западную Украину, и там в Карпатских горах я познакомилась с Ольгой Борисовной Козловой – врачом-психологом, которую Тарасова отправила следом за мной. Так как Ольга Борисовна прежде работала с Бобриным, я воспринимала ее не как психолога, а как весточку от Игоря. С тех пор началась наша дружба, и хотя, как мне казалось, в психологах я не нуждалась, но болтала с Ольгой Борисовной уже в Москве по полтора часа по телефону. Звонила всегда, когда мне было плохо.

В Ворохте впервые с «тарасятами» оказались Ростик и Наташа, но я почему-то с ними нечасто общалась. Мы ползали по горам, пели песни под гитару. Я вновь начала толстеть, и Ольга Борисовна отправляла после обеда, когда все ложились спать, тренера по ОФП гулять со мной по горам. Так прошел отпуск.

В Одессе летом мы начали разучивать новую программу. Я дулась на Татьяну Анатольевну, мне казалось, что она плохо ко мне относится. Постепенно я научилась с ней общаться, а может, стала хитрее или поняла, что она имеет право на претензии ко мне. Как только начали работать, жизнь вошла в привычную колею. Совместное дело и общая цель всегда очень объединяют. Мы быстро подготовили произвольный танец и с интересом разбирали блюз – оригинальный танец.

…В 1981 году Татьяна Анатольевна пригласила из Ленинграда молодого, но уже знаменитого хореографа Дмитрия Брянцева, чтобы он поставил нам несколько показательных номеров. Работать с ним было интересно, но, похоже, мы сами не могли тогда оценить, чем занимаемся. Вроде честно выполняем все, что он говорит. Только спустя несколько лет я поняла, сколько всего нового мы узнали в те дни. Сколько поддержек, трюков, в наш танец мы ввели даже элементы акробатики. Постановочная манера Брянцева абсолютно не похожа на манеру Татьяны Анатольевны, но разная стилистика нам не помешала, наоборот – подняла. Мы долго выступали и с «Танго», и с «Русским танцем», которые придумал нам Брянцев, а его постановку «К Элизе» Бетховена мы использовали до последнего дня спортивной карьеры… Если Брянцев не знал, как перенести свои замыслы на лед, вмешивалась Тарасова. Они хорошо дополняли друг друга.

…Спустя пять лет мы решили вновь попросить Брянцева поработать с нами. Теперь он уже был москвичом, главным режиссером театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, что, наверное, и помешало ему заняться нами. Нет, он не отказался, но найти время для новой работы не смог. А может быть, и мы не были достаточно настойчивыми?..

Летом в Ворохте тренер по ОФП показывал нам приемы карате – модной тогда борьбы. Приехал Андрюша, познакомился и с тренером, и с карате. Потом обратила внимание на наши ужимки и прыжки Тарасова, ей показалось интересным использовать элементы карате в произвольной программе.

Перед новым сезоном мы подготовили еще и показательный танец на музыку Бетховена «Эгмонт». Он вызвал много споров, кто-то даже написал в газете: «…грех разрешать использовать фигуристам такую музыку».

3 октября 1981 года умерла мама… Так горько, что она была со мной все то время, когда мне приходилось трудно, а когда пришли радость и успех, ее не стало… Уход мамы произошел так неожиданно, удар оказался так ужасен! Если бы не Татьяна Анатольевна, не знаю, что бы со мной случилось. Выводила меня из страшного состояния она одна.

А я должна улыбаться, когда выступаю! Через некоторое время после похорон мы поехали на показательные выступления и взяли с собой папу, чтобы он не оставался один.
Если б такое горе произошло на пару лет раньше, на спорт сил у меня бы не хватило, но я уже окрепла, стала на обе ноги. Мама будто поняла, что за меня теперь можно не беспокоиться…
В декабре мы выиграли турнир Les Nouvelles de Moscou. В январе в Риге победили Моисееву и Миненкова и впервые стали чемпионами СССР. Ира и Андрей считали, что их засудили. Не знаю, но мы выступали хорошо. Разговоров пошло много, я к ним не прислушивалась. Я уже полностью уверовала в собственные силы. Игорь Александрович Кабанов, посмотрев нашу новую программу, сказал, что он доволен появлением у нас солидных одинаковых прокатов. Это означало важный этап в нашей работе – появился уровень, ниже которого мы опуститься уже не могли. И это рождало уверенность в себе.

Наверное, Ира и Андрей надеялись, что вернут себе лидерство на чемпионате Европы, но и там мы их победили, и, по-моему, без особых сложностей. Кроме одной – перед чемпионатом я потеряла платье.

Большую часть недели я жила в гостинице «Советская», рядом с СЮПом, так как на дорогу из Чертаново у меня уходило полтора часа. Начала я собираться на чемпионат Европы. В гостиницу за мной приехал папа, мы сложили вещи, и он отправился ловить такси. Я держу в руках пакет, куда все подряд покидала, сверху пакета – платье для произвольного танца, которое брала на тренировку, где нас снимал фотокорреспондент.

Улетали мы днем, и я решила до утра отложить возню с чемоданом. А утром смотрю – платья у меня нет! Я оставила его в такси. Папа обзвонил все таксомоторные парки, но платье не нашлось.

Я позвонила Татьяне Анатольевне: «Вы только очень не пугайтесь…» Но ей уже стало плохо, она решила, что случилось какое-то несчастье. В тот год после смерти мамы она на все, что касалось меня, реагировала совсем не так, как прежде. Татьяна Анатольевна сказала: «Что поделаешь, в разминочном придется кататься». Ситуация, конечно, ужасная. Я так и выступала на чемпионате Европы в разминочном костюме. К чемпионату мира сшили новое платье, но оно не выглядело так нарядно, как первое, потерянное, – на том была очень красивая вышивка. Зато оно осталось на фотографиях.

Перед чемпионатом Европы со мной обязательно что-то случается. На следующий год я обварила ноги кипятком, еще через год, выходя из машины, сунулась поправлять ремень, а Игорь в это время хлопнул дверцей прямо мне по руке.

Чемпионат мира 1982 года. Год Торвилл и Дина, их звездное время. Тогда они показали, на мой взгляд, лучшую свою программу, поставленную на музыку известного на Западе шоу «Мак и Мейбл». Она состояла не только из оригинальных, но и из очень гармоничных шагов и элементов. Одетые в золотые костюмы Джейн и Крис – они в полном смысле слова блистали на льду. Их последующие программы – «Цирк», «Болеро» – более популярны и известны, но мне кажется, англичане в них выглядели тяжелее.

В то, что мы можем выиграть этот чемпионат, я совершенно не верила, несмотря на то что Татьяна Анатольевна всюду объявляла о наших притязаниях на лидерство. Она обязана была это делать – такой у нас вид спорта. Не скажешь ты – тут же найдутся в сборной другие, кто объявит, что первое место должно принадлежать им. Не заметишь, как тебя оттеснят на вторые роли.

Торвилл и Дин получили множество шестерок, я же вполне довольствовалась своей серебряной медалью. Но одно омрачало цепочку бесконечных моих радостей – Игорь занял восьмое место. Мы с ним ходили по Копенгагену, прощались. Я уезжала в турне – он возвращался в Ленинград. И вдруг, придя в гостиницу, узнаем, что за отличные показательные номера его тоже приглашают в турне – и получается, что мы опять вместе!

Игорь привез на чемпионат замечательную программу. С Юрой Овчинниковым, который его тогда тренировал, они прекрасно работали, хотя отношения у них уже начали портиться. Игоря раздражало, что Юра может опоздать на тренировку, может прийти на нее после ночной гульбы. Тем не менее Юра старался, изобретал, они подготовили необычную и интересную произвольную программу, но нашему руководству она категорически не понравилась. Тогда ребята начали судорожно восстанавливать с добавлениями прошлогоднюю. Кто займет первое место на чемпионате Европы – Бобрин, француз Симон или немец Шрамм, – решалось в последний день. Игорь вышел на лед первым, и в этот момент началась демонстрация польских эмигрантов. Они перелезли через бортик, окружили Игоря и стали грозить ему, обвиняя во всех грехах советского строя. Демонстрантов долго не могли вывести с катка. Наконец, лед опустел… и тут начали выяснять: нужно ли заново заливать лед. Незапланированный перерыв продолжался минут двадцать. Игорь, как и любой другой на его месте, перегорел, не успев начать кататься. Хорошо, хоть третье место занял. И ни один корреспондент, ни один комментатор не имел права сказать или написать, что же происходило и отчего Бобрин так выступал. Как же так, протестовали против советской власти! Ее всем полагалось любить и уважать!

На чемпионате мира Игорь стоял вторым после «школы», третьим – после короткой программы… Я никак не могла понять – за что его поставили в третий день седьмым, если он безошибочно выступил в произвольной программе? Кстати, Овчинникова не посылали на соревнования, а без тренера выступать намного труднее.

Начали поговаривать, точнее, приговаривать, мол, Бобрину пора оставить спорт. Игорю тогда шел двадцать восьмой год. Не слушая никого, он продолжал тренироваться, отлично начал сезон, подготовив интересную программу. На чемпионате страны Игорь хорошо выступил в короткой программе, сделав ошибки в произвольной, – стал вторым после Фадеева. Но Игорь не восемнадцатилетний спортсмен, он умеет подводить пик своей формы к главным событиям, и не имело смысла делать этого раньше, чем начнутся международные старты. Не сомневаюсь, что на чемпионате Европы Игорь обошел бы и Котина, и Фадеева. Но, может быть, именно поэтому тренерский совет решил исключить его из сборной, хотя он в стране второй?

Страшный удар. Мы узнали об этом, убирая елку после Нового года. Я выметала иголки, и мне казалось, что Игоря точно так же вымели из спорта.

В начале лета 1983 года мы поженились.

На свадьбе все говорили только о том, как я должна выступить на предстоящей Олимпиаде! Наконец встал Игорь и сказал: «Давайте наконец поднимем бокалы за мою жену».

Андрей. В 1982 году, когда мы с Наташей впервые стали вторыми в мире, с англичанами мы, конечно, еще и не соревновались. Мы отстаивали право быть лидерами в собственной сборной.

Вот на следующий год, когда англичане пропустили чемпионат Европы, мы уже ехали с ними бороться. Готовились. Много работали над обязательными танцами. Выучили тяжелейший рок-н-ролл – его определили в тот год в оригинальный танец. Спустя лет десять я посмотрел видеозапись и подивился, как мы сумели такой танец подготовить. А произвольный – буги-вуги, в медленной части популярная цыганская мелодия и какая-то беготня в последней. Компот. Но вполне в традициях того времени.

Наше лидерство в стране теперь уже ни у кого сомнения не вызывало. Моисеева и Миненков простились со спортом еще в декабре 1982-го на традиционном зимнем московском турнире. В апреле 1983 года Ира родила дочку.

Во всяком случае, если не побеждать, то хотя бы соревноваться с Динами я уже настроился, но Джейн не поправилась после травмы, и мы победили на чемпионате Европы в Дортмунде. Когда мы там появились, нас все поздравляли заранее. Подошел с поздравлениями и англичанин Слейтр. Я ему говорю: «Ники, не мешало бы еще и прокататься». А он: «Зачем? И так все ясно».

И тут я начал примеряться к высшему чемпионскому званию. Но Торвилл и Дин приехали в Хельсинки на мировое первенство с новой суперпрограммой «Цирк». Я думал, ребята после травмы плоховатенькие, а они катались великолепно. Судьи оценивали их выступление шестерками и в обязательном, и в оригинальном, и в произвольном танцах. Для нас такой поворот событий – сильный удар. Англичане выступали все время перед нами, и Наташа сорвалась. Увидев их первые шестерки, она начала на льду буквально из себя выдираться, а когда такое происходит – жди ошибки. Во второй серии оригинального танца прямо перед судьями она упала. Тут же арбитры стали, как говорят, нас цеплять. Устроили борьбу с Блюмберг – Сиберт. Оригинальный танец мы американцам проиграли следом за обязательным. Ехали бороться за первое, а в итоге чуть не упустили второе.
Наташа. В мае 1982 года к нашей группе присоединились Ирина Чубарец и Станислав Шкляр, чемпионы Украины в бальных танцах, или, как еще говорят, в танцах на паркете, хореографы Ростика и Наташи. Шкляры (как мы их называли) учили нас танцевать рок-н-ролл, о нем мы не имели никакого понятия. Начали мы учиться на полу. От занятий я была в восторге.

Через пару недель Андрюша уехал в отпуск, а меня опять отправили на сбор. На этот раз в Адлер, разрешив делать все, что захочется. Я немножко бегала, немножко загорала, немножко плавала (я пляж не очень люблю). Приезжала меня навестить Татьяна Анатольевна. Как только я вернулась в Москву, мы улетели в Морзин, где началась постановка новой программы. В 1982 году был первый наш тренировочный сбор в Морзине, на французском курорте. Нас потом регулярно летом приглашала французская федерация.

Горы, солнце, доброжелательные люди. Мы с той поры говорим об Альпах, где примостился Морзин, – «наши горы». На лужайке перед гостиницей мы учили поддержки, в зале танцевали на паркете. В один из воскресных дней Андрюшка отправился на рыбалку, принес улов. Рыбу его пожарили, съели. У всех все нормально, а у Андрюши заболела печень, по-французски – визикюль. В Морзине еще лет десять, встречая Андрея, спрашивали: «Как ваш визикюль?» Но тогда было не до смеха, он в прямом и переносном смысле начал загибаться. Повезли Андрея в больницу, я вместе с ним. Там просветили, ничего не нашли, а его скручивает. Скорее всего, он отравился. Виновата рыба, которую Андрей хоть и сейчас ловит, но уже больше не ест.

Несмотря на все мелкие неприятности, жизнь протекала в радужном свете. Все изменилось, когда мы вступили в борьбу за первое место, а еще больше – когда стали первыми. Если раньше я приезжала во Францию и видела Францию, то после «Кармен» уже ничего вокруг не замечала, зато на нас смотрели все время. Чемпионам уже нельзя ошибаться.

Не могу сказать, что с первого дня мое сердце открылось новым хореографам, хотя с Татьяной Анатольевной они быстро нашли общий язык. Шкляры сами личности и не прятались за ее спину. Они принесли свою атмосферу и свой стиль в наши тренировки. Позже Шкляры открыли в Днепропетровске свою школу. Они узнали, что такое лед, и, по сути, начали работать как тренеры, что лишний раз доказывает, какие они способные люди. Когда у нас возникали психологические срывы, и, как следствие, они переходили к нашему тренеру, Шкляры оказались теми, кто смог заземлять нас на себя, так проявился еще один их талант – добрых, отзывчивых людей.

Он оказался очень важен, когда мы готовили танец «Кабаре» и страшно ругались с Андреем. Татьяна Анатольевна перестала ходить на тренировки, приходила одна Ира Шкляр, как потом все шутили – только у нее на это смелости хватало. Ира была очень тактичной и сумела сохранить хорошие отношения и с Тарасовой.

На чемпионате мира я упала на рок-н-ролле. Со мной в комнате жила Лена Батанова. Ее вместе с Лешей Соловьевым в сборной по очереди меняли местами с Климовой и Пономаренко, как в свое время меняли нас с Карамышевой и Синицыным. Лена бегала на все тренировки англичан, я же их ни разу не видела. Батанова возвращалась и, желая меня поддержать, сообщала: «Ой, Наташа, они совсем умирают, она задыхается после произвольной и вся такая красная!» И я поверила в нашу победу.

Мы выходим на лед, и я вижу оценки Торвилл и Дина за обязательную программу – все шестерки. Татьяна Анатольевна мне что-то говорит, я ничего не слышу – полный шок. Так я поняла, что потом чувствовали пары, выступающие вслед за нами. Шестерки ведь ставят тем, кого – как считают судьи – обыграть невозможно. Случилось то, что и должно было случиться, – я упала. На поклонах Андрюша смотрел на меня так, будто я враг народа.

Мысль о том, что я займу третье место, автоматически перетекла в следующую: теперь меня точно спишут. Пример Игоря стоял перед глазами. Страх обуял дикий. Звонил Игорь, я была в невменяемом состоянии, плакала и кричала: «Я упала! Мы проиграли!» Татьяна Анатольевна ругала меня ужасно, не оставляя, впрочем, ни на минуту одну. Видимо, меня в нормальное состояние можно было привести только руганью. Я находилась в прострации, не спала, не ела. К счастью, мы хорошо выступили в произвольном танце, остались на своем втором месте и отправились в турне по Европе.

Во Франции к нам присоединился Игорь – он отправлялся в свое последнее турне (его персонально пригласила французская федерация). Руководство Спорткомитета ему обещало и турне по Америке, но тренеры действующих спортсменов быстро его оттерли, чтобы не мозолил глаза. Но Игорь уже не расстраивался, на кухне Тарасовой начались разговоры о создании ансамбля «Все звезды».

Этой же весной 1983 года мы с Игорем решили пожениться. А в конце лета мы поехали в Ленинград на матч сильнейших фигуристов СССР. Игорь в соревнованиях уже не выступал, и я успокоилась. Я переживала, пока создавалась, обкатывалась труппа «Все звезды», но это волнение нельзя сравнивать с моими мучениями во время наших совместных выступлений в спортивных соревнованиях.

Андрей. Нам сказали, что у Ольги в конце июля родится девочка. На всякий случай она решила так: «Если вдруг родится парень, то я ему имя даю, а родится девочка – ты». Не сговариваясь, решили девочку назвать Ольгой, мальчика – Андреем. В конце мая мы уехали на сбор в Италию, Татьяну Анатольевну пригласила для лекций и занятий итальянская федерация фигурного катания, а она заодно и нас взяла как подопытных кроликов, чтобы было на ком элементы показывать. Приехали в Милан, объявили: Наталья замуж выходит, у меня ребенок рождается – для хозяев подобная ситуация казалась вдвойне странной. Во-первых, кто же в это время уезжает из дому, во-вторых, как правило, если пара – значит, хозяйство одно. Тем не менее отнеслись они к нам хорошо, надарили кучу подарков: Наташе к свадьбе, мне для маленькой девочки. Да я и сам уйму всяких платьиц накупил, чуть ли не до будущей свадьбы дочери. А родился Андрей, и все, что я собирал в приданое, пришлось раздарить. Часть отдали миненковской дочке Алене.

Дней пятнадцать, это весь мой отпуск, мы отдыхали с Ольгой в Подмосковье, потом меня традиционно отправили в Морзин. Я звонил домой чуть ли не каждый день: «Ольга, ну когда? Ольга, ну что же?» Однажды звоню теще – никто не подходит, набираю маму – нет ответа. Утром дозвонился до дому. Трубку берет Ольга. Я кричу: «Все?!», а она: «Никаких новостей».

Вернулись из Франции, сразу отправились в Томск. Звоню теперь из Сибири. Никаких вестей. Приехали домой, дали нам еще неделю отдыха перед новым отъездом, теперь в Днепропетровск. Я перед отъездом сказал: «Ольга, пора. Ребенок и так без меня будет расти, дай я его хоть из роддома встречу». И мы отправились к маме Иры Моисеевой, она врач в роддоме как раз в нашем районе, у метро «Войковская». В двенадцать ночи Ольга мне позвонила, мы пожелали друг другу спокойной ночи, я обещал ей утром перед тренировкой заскочить. Ночью звонок. Я вскакиваю, у нас горят электронные часы, на них 4:20. Ольга: «Все, Андрюша, у нас мальчик». Я, конечно, больше спать уже не мог. Ее прямо на каталке подвезли к телефону.

Утром я подъехал к роддому и, не надеясь ни на что, сдавленно прокричал: «Оль!», а она высовывается в окно, потом садится на подоконник и со мной беседует.

У роддома я встретил парня, с которым вырос в одном дворе, он года на два-три меня старше. Один двор в Москве – это как родственник на Кавказе. «Ты что тут делаешь?» – «У меня сегодня сын родился!» – «Сын – значит, надо красное шампанское», – с видом знатока заметил он. «А где его взять?» – «У нас есть», – заявил он веско, оказавшись продавцом винного отдела.

Я приехал на тренировку, никому ничего не сказал, только шампанское – бух на стол. «Мальчик!» Я с катка помчался за кроваткой. Ребенок родился, а кроватки в доме нет!

Наташа. Осень 1983 года – это начало олимпийского сезона. У Татьяны Анатольевны традиция – на Играх выступать с русским танцем. Мы многое придумывали со Шклярами в зале, потом приходили показывать, что изобрели, на льду Тарасовой. Жили мы тогда в Одессе, и на составление произвольного танца вчерне ушло всего пять дней.

В танце родилась ставшая знаменитой проходочка, которая у всех вызывала смех. Потом я выяснила, что такая проходка не наше изобретение, но обычно в русском танце партнеры идут навстречу друг другу, а мы пошли рядом, к зрителю лицом, оттого она стала выглядеть совсем по-другому.

Надо признаться, я испытала облегчение, когда после сезона 1983 года из спорта ушли Наташа с Ростиком и Лена Гаранина с Игорем Завозиным. Татьяна Анатольевна постоянно держала нас в соревновательном климате. Внимание тренера распределялось в группе поровну, наше лидерство ею, наверное, сознательно никак не подчеркивалось. Возможно, это и хорошо, когда есть конкуренция, но для меня она стоила слишком больших эмоциональных сил. Без ровесников на льду мне стало легче дышать, я на лету схватывала любой совет Тарасовой. Оттого и быстрее стали работать.

В Одессу одновременно с нами приехал на гастроли «Современник», и Татьяна Анатольевна пригласила на первый прокат свою приятельницу Галину Борисовну Волчек, главного режиссера театра.

Волчек села наверху, далеко от Татьяны Анатольевны. Мы показывали части программы. Наконец, дело дошло до проходки. Я смотрю на Галину Борисовну, сохраняя серьезное выражение лица, как этого требует танец, и вижу, что она начинает хохотать в полный голос. Я не выдерживаю и тоже начинаю хихикать. Все дружно: «Эх ты, актриса, раскололась!..»

Андрей. Конец 1983 года так сложился: за что мы ни брались, все шло хорошо. Даже произвольный танец к новому сезону рождался с непривычной легкостью. За три-четыре дня определился его рисунок, а дальше поддержки, проходочки возникали с шуточками и смехом. Наташа счастливая после свадьбы, у меня появился Андрюха. Жизнь прекрасна.

Мы готовились к борьбе с англичанами, смотрели их программы. Татьяна Анатольевна выступала с разоблачительными статьями по поводу нарушений ими правил. Потом она сказала: «Зачем я это делала?» Но действительно, в олимпийский год программа чемпионов изобиловала отклонениями от танцевальных правил. И кто бы был против, если после них всем бы разрешили подобные вольности? Нет, загнули правила еще круче, приняли кучу новых запретов и, главное, стали вдвойне придирчиво следить, чтобы никто ничего не нарушил. Так что англичанам дали возможность «погулять». Не хочу в этом копаться.

Мы хорошо выступили на чемпионате Европы. Мне нравилась наша программа вся целиком – от пасодобля в оригинальном танце до ярких костюмов в произвольном. После обязательных танцев один судья из девяти поставил нас первыми, а двое поделили первое место между нами и Джейн с Крисом. Основные нарушения у них большей частью пришлись на невидимые зрителям обязательные танцы – они даже позиции в них поменяли. И подобное революционное новшество арбитры в танцах англичанам позволили.

Спустя несколько лет я за собой стал замечать некий консерватизм. Например, к вопросу об обязательных танцах: если их отменят – тогда исчезнут критерии в судействе. Все сведется к одному – нравится или не нравится. Может, надо дать волю в произвольном танце, а ограничить запретами оригинальный? Мастерство же проверяется исключительно в обязательных танцах. И так думаю я совсем не потому, что всю жизнь мучился с «обязаловкой», а теперь хочу, чтобы другие помучились…

После первенства Европы я не сомневался – мы ничуть не хуже чемпионов. Мы в Сараево ехали бороться, но знали: нам выиграть Олимпиаду не дадут. Если б они еще год выступали, мы бы их, наверное, «зацепили». Я, во всяком случае, знал, как с ними надо соревноваться. Уже потом мне Дин сказал, что они волновались за предолимпийский сезон, а на Играх не переживали. Их, конечно, в последний год не тронули, а мы к настоящей борьбе подошли только в Сараево.

Олимпиада там прошла и для нас совершенно спокойно. Я остался доволен результатом: с восьмого места Лейк-Плэсида переместиться на второе в Сараево – прогресс. Сейчас мне ясно – то было счастливое для меня время. После выступления к нам спустился из ложи VIP председатель Госкомспорта. Я сидел в раздевалке, ожидая вызова на пьедестал, когда меня вытащили в коридор. Председатель нас с Наташей поздравляет, кто-то рядом говорит: «По-моему они достойны звания». Председатель с этим мнением соглашается, и тут же кто-то передает ему значки «Заслуженный мастер спорта СССР». Я чуть не разревелся. Получить «заслуженного» я даже не мечтал, тем более в 1984 году. Я же еще не знал, потяну я дальше или нет. Если в Лейк-Плэсиде я, как и Зайцев, ныл: «Скорее домой!», то в Сараево четыре дня до показательных выступлений пролетели незаметно. Я с удовольствием гулял, ходил на хоккей, смотрел, как соревнуются конькобежцы. В Сараево я сдружился с Владимиром Круговым, а через пару месяцев он переехал в наш дом на Петрозаводской у метро «Речной вокзал», мы стали соседями.

Наташа. Перед чемпионатом Европы говорили, что наша произвольная программа ничуть не хуже, чем у Торвилл и Дина. Их знаменитый танец, поставленный на «Болеро» Равеля, далеко не всем нравится. Я видела его отрывки по телевизору, и мне танец показался медленным и неспортивным. Людмила Пахомова перед Играми говорила, что у нас приличные шансы стать первыми, что мы в отличной форме и у нас прекрасная танцевальная программа. Татьяна Анатольевна настроилась на победу. Но когда в Будапеште я увидела рабочий прокат «Болеро», то сорвала в этот день свою тренировку. Катались они классно, и танец великолепный, никуда от этого не денешься.

Но на соревнованиях я пришла в себя, и произвольный танец нам удался. Когда мы его откатали, ко мне подошел Шрамм и сказал, что мы выглядели ничуть не хуже. Было приятно, что мы хотя бы приблизились вплотную к чемпионам: год или два назад об этом даже разговор не возникал. А тут подходили, поздравляли иностранцы, даже поклонники Торвилл и Дина. В общем, в единодушном недавно мнении появилась какая-то трещина. И впервые за оригинальный танец один арбитр поставил нас на первое место. Прежде никакой борьбы не получалось. Мы стояли вечно вторыми, иногда, правда, нас пытались спихнуть на третье место. Судья из Франции, которая впервые попала на чемпионат Европы и с ходу поставила нас первыми, после такого отчаянного поступка четыре года не судила на международных турнирах.

Тяжело мне пришлось в Сараево. Далеко от деревни каток «Зетра», долго к нему ехать, тренировки давались нелегко. Единственная отрада в том, что наш произвольный танец мне нравился. Я считала, что и оригинальная программа у нас хорошая, мы, как говорится, чувствовали в ней конек. После первого дня выступления на Олимпиаде сидим, ждем итогов. Заканчивают Торвилл и Дин. За обязательный танец, «Вестминстерский вальс», они получают шестерки. В обязательных танцах высший балл за десять лет до Сараево получила, по-моему, только Пахомова. Мы с Андрюшей переглянулись. Все ясно. Хорошо катались англичане, что говорить, но не высший балл.

Спустя день начинаются соревнования в оригинальном танце. Мы выступили, нас поздравили, мы получили свои оценки, наверное, в основном 5,8. И вместо того чтобы отдыхать, я поперлась по старой памяти смотреть соревнования у мужчин. А на следующий день я накаталась на тренировке до предела. Выхожу утром в день соревнований на тренировку и падаю. Поднимаюсь – и снова падаю. Правда, Татьяна Анатольевна сказала, что и Дин на тренировке тоже все время валился, видно, силы и у него подошли к концу.

Произвольную программу я откатала ужасно, спасибо Андрюше, который меня довез до финиша. К концу программы я впала в невменяемое состояние. На видеозаписи вроде все нормально, но это автоматизм сработал. Но разница между тем, с каким шиком мы демонстрировали свой танец, и тем, что происходило в последний вечер в «Зетре», – огромная. Я была в ужасе от того, как выступала на Играх. Через день успокоилась: никто не дал бы нам первого места, никто бы не смог нас опустить на третье, мы заняли свое второе место.

Сразу после Олимпиады прошел чемпионат мира в Оттаве, где нас все же пытались сдвинуть на третью позицию, выводя вперед пару Блумберг и Сиберт. Это выглядело отвратительно и несправедливо. Олимпийские игры, где Андрюша мне так помог, и сложнейший чемпионат мира в Оттаве нас сплотили. Мне кажется, мы даже стали лучше понимать друг друга. Чтобы такое произошло, пришлось прокататься вместе шесть лет – ни больше ни меньше.

В Оттаве я сохраняла уверенность, что, если мы прилично выступим в третий день, нам не посмеют поставить низкие оценки. И действительно: мы откатали чисто, а американцы напортачили. Они нервничали, им, наверное, уже сказали, что они закончат чемпионат вторыми, а у нас высокие оценки. Но мы не сделали ни одного ошибочного движения, шага, элемента. Ни одного. От и до.

Потом турне по Америке. Оно тоже помогло нашему становлению в мировых лидерах. Торвилл и Дин от тура отказались, и мы впервые в компании лучших фигуристов мира выходили как первая пара в танцах. Авансом. Так начиналось лето 1984 года.

Андрей. На чемпионат мира я отправился в хорошем настроении. Нет, я не верил, что стану первым. Торвилл и Дин заработали свое первое место до ухода честно. Что такое четыре года подряд побеждать – нам еще предстояло узнать.

Вполне вероятно, что, если бы в 1981 году чемпионское звание отдали Моисеевой и Миненкову, они бы никому не уступили до Сараево. Надо знать, как их любили в фигурном катании, и не только зрители, но и судьи, тренеры, спортсмены. Но ситуация работала против них. Технический, трюковой стиль Динов оказался довольно близким к нашему русскому. Их катание выглядело сверхэмоциональным по сравнению с любой другой английской парой. Прошло много лет после их ухода, и как-то я искал кассету записать Андрюшке мультики, а наткнулся на сюжет с их выступлением в профессиональном ревю. Техника катания оставалась по-прежнему исключительной. Что-то, наверное, у Криса и у Джейн так пропорционально размещено в теле, что двигаться им на льду невероятно легко. Одним чуть заметным толчком он набирает такую скорость, которой ему хватает для качественного исполнения сложнейшего элемента. У Криса все логично и красиво. Он едет себе и едет, а я смотрю на него и думаю: «Ну почему он так скользит?» Не прыгает, не вращается, а именно скользит, что гораздо труднее, чем прыгать и вращаться. Конечно, никакой тренер такому научить не может. Невозможно объяснить: после толчка тело должно находиться в таком положении, а рука в таком. Это врожденное. Татьяна Анатольевна еще в 1979 году мне говорила: «У англичан есть мальчик, он так скользит, обалдеть можно, по-моему, он зазвучит». Я отмахнулся, но, скорее, от ревности.

В Оттаве у нас произошла серьезная неприятность. В пасодобле, когда я перекручивал Наташу, ее конек попал на блестку, упавшую с чьего-то костюма на лед, она покачнулась, коснулась пальцами льда, и я ей проехался зубцом конька по руке. Мы докатывали танец, обливаясь Наташиной кровью. Потом ей положили швы без наркоза, по живому, иначе он даст реакцию на допинг.

Последний день соревнований начинался в два часа, наш выход, следовательно, где-то в четыре. Мы, уже напомаженные, накрашенные, размялись – и тут во Дворце гаснет свет. Стали менять проводку. Уехали отдыхать. Спать или не спать? Начались соревнования к девяти, мы катались около часа ночи. Все, кто смотрел наше выступление, говорили «здорово», а я выступал без всякого куража, без завода, когда ты весь в музыке как в полусне – то думаешь, что мышца болит, то хочется ехать побыстрее, потому что кажется – еле ползешь…

В турне по Америке команда собралась на редкость сплоченная. Не только по спортсменам, но и тренерам: все без претензий, у каждого ученик оказался именно на том месте, на какое и претендовал. Проехались мы по Америке прекрасно, в каждом городе, где выступали, народ ломился на трибуны. Импресарио Том Коллинз, который закупает наши выступления у ИСУ, ходил счастливый, не уставая нас благодарил. Королем бала был, конечно, Скотт Хамильтон, олимпийский чемпион и четырехкратный мировой чемпион в одиночном катании. После него по популярности шел канадец Брайан Орсер. Нас с Наташей принимали хорошо, но своих приветствовали азартнее.

Сезон завершался в Австралии. Там к туру присоединились англичане. Наконец после многих лет соревнований две недели мы могли нормально общаться с Торвилл и Дином. Я совершенно поменял о них мнение. Сказочное время, оно не повторится. Спустя три года мы встретились в Москве, ходили вместе с Крисом и Джейн на балет в Большой театр. Но той первой близости, открытия друг друга, конечно, уже не произошло – встретились старые боевые друзья.

Австралия запомнилась еще и потому, что там нас впервые, несмотря на второе место и то, что рядом Торвилл и Дин, встречали как чемпионов. Разница вроде незаметная, но чувствуется сразу. Крис и Джейн это воспринимали спокойно, как должное, будто они торжественно передают нам свое царство.

Наташа. Нам к тому времени исполнилось немало лет: мне – двадцать четыре, Андрею – двадцать шесть. Кое-кто уже давал нам понять, что пора и заканчивать. Но Татьяна Анатольевна еще на сборе во Франции, за полгода до Игр, сказала: «Я решила: если мы будем много работать, то пройдем весь следующий цикл до Олимпиады в Калгари. И к тому должны стремиться».

Мы с Андрюшей тренировались тогда как проклятые, я находилась в каком-то загоне, а она подумала и все взвесила… Конечно, мы не собирались сразу заканчивать, прекрасно понимая: после Сараево Торвилл и Дин уйдут и у нас появляется шанс стать чемпионами… Но чтобы продержаться еще четыре года – о таком и не помышляли. Но, когда Татьяна Анатольевна высказала свою идею, меня ее слова будто приподняли – мы можем! Конца не предвиделось! Еще идти и идти вперед до горизонта.

В тот год мы познакомились с Натальей и Владимиром Ульяновыми, недавними солистами ансамбля Моисеева. Наталья Михайловна уже работала там хореографомрепетитором. К нам их пригласила Татьяна Анатольевна, это ее друзья чуть ли не с детских лет. И люди они необыкновенные, и педагоги замечательные. Когда с нами справляться стало нелегко, да и мы сами друг с другом справиться не могли, Татьяна Анатольевна от нас сбегала, а на тренировку приходила Наталья Михайловна, нам при ней стыдно было ругаться.

После Америки мы вернулись домой всего дней на пять и сразу отправились продолжать тур в Австралию. Там начались приятные неожиданности. Общая раздевалка для всех и отдельные комнаты для меня, Андрея, Джейн и Криса. Я захожу в свою раздевалку и вижу огромный букет, и в нем карточка Джейн и Криса, где они приветствовали наше прибытие в Австралию. Дальше – сплошные комплименты. Куда бы их ни приглашали, они всюду брали нас с собой. Оказались мы и на яхте, где Джейн и Крису устроили прием самые богатые люди Австралии. Может, им приходилось одиноко среди чужих, а мы вроде из одного профсоюза? Их отношение к нам выглядело таким трогательным и таким бережным, что сомнений не возникало: именно нам они передают чемпионскую эстафету.

На одном приеме кто-то спросил: «Вы столько лет соревновались, а теперь как друзья сидите за одним столом?» Для меня вопрос показался странным, так как, насколько мне известно, в западной печати вообще не упоминалось, что у Торвилл и Дина есть соперники. А Крис ответил на этот вопрос словами, над которыми я прежде не задумывалась. Он сказал: «Мы начали выступать на чемпионатах в одно и то же время, но мы сразу заняли первое место в своей стране, а Наташа и Андрей еще несколько лет ездили на чемпионаты мира и Европы как третья пара Советского Союза. Если б советская федерация догадалась их представить как своих лидеров, общественное мнение к Олимпиаде могло быть не столь однозначным».

Многие иностранные спортсмены говорили мне, что Торвилл и Дин зазнались. Но в Австралии я поняла: они были очень заняты своим делом, бремя многолетнего чемпионства ужасно тяжелое, не оставляет сил для легкого общения. Их самоуглубленность расценивали как заносчивость. Почему в общении с нами у них вдруг наступила такая легкость и простота? Они освободились от страшного груза – всегда и во всем быть первыми.

Год «Кармен» (сезон 1984–1985 гг.)

Андрей. Мне кажется, выбор музыки для нового произвольного танца – на самом деле танца, изменившего не только нашу судьбу, но и целый вид в фигурном катании, – принадлежит Владимиру Всеволодовичу Крайневу, знаменитому пианисту, который заразил этой идеей свою жену Татьяну Анатольевну.

Прошли Олимпийские игры, прошел чемпионат мира, мы вернулись домой из турне, где запасались пластинками, покупая все новое, что появилось в музыке, все, что представляло хоть малейший интерес. Прошел месяц после нашего возвращения, прежде чем Татьяна Анатольевна сказала нам о «Кармен».

За этот месяц мы еще успели съездить во Францию, и отсутствие даже идей новой программы меня не волновало. Меня мучали проблемы куда серьезнее: я никак не мог определиться, оставаться мне в спорте или пора уходить. Решался вопрос предстоящего четырехлетия. Выступать еще один сезон – он мог дать звание чемпионов (Торвилл и Дин ушли в ледовый балет) – или протерпеть еще четыре года? Может, имело смысл выиграть золотые медали в 1985 году и уйти? Но все же я склонялся к тому, чтобы еще потянуть лямку, но предупреждал девочек (Наташу и Татьяну Анатольевну. – Прим. ред.), что к Олимпиаде в Калгари мне уже перевалит за тридцать. Дин выиграл Сараево в двадцать пять лет, Торвилл моя ровесница, и оба они уже оставили спорт. Сомнений масса. Физическое состояние меня не волновало, тревожило – не выкачал ли я за столько чемпионатов, за столько лет в фигурном катании из своей души все, что в ней было, до донышка, без остатка?

Когда Татьяна Анатольевна предложила новый танец, я подумал: «Тоже мне открытие, это же похоже на то, что катали Моисеева и Миненков». Я тогда сказал, что у меня единственная просьба: чтобы мы танцевали под другую музыку. Мне обещали, что так оно и будет. Но все равно финальные части по музыке получились почти одинаковые.

В мае мы стали набирать элементы для будущей произвольной программы. Шестого июня нам вручили в Кремле ордена, и сразу же Татьяна Анатольевна отпустила всех в отпуск, а в июле в Томске началась серьезная работа. Перед Томском мы с Наташей изучали Мериме и на постановке, что называется, завелись. Через месяц танец, пусть собранный вчерне, мы уже прокатывали. Повезло, что не сбил с толку снятый тогда же испанцами фильм. Я слышал о нем, но увидел через год, иначе мне бы пришлось тяжело. Испанский темперамент, испанские движения у нас не в крови. А так вся моя информация заканчивалась на постановках «Кармен» в советских театрах.

У меня сложился свой образ Хозе, и я кричал Татьяне Анатольевне: «Я должен быть другим!» Не все получалось гладко: мы или резво шли вперед, или останавливались и топтались на месте. Год назад очень быстро придумалась «Русская ярмарка», но потом танец без конца трансформировался, а «Кармен» после постановки изменялась мало.

Наташа. Меня долго мучали мысли о заезженности сюжета «Кармен» в фигурном катании. Не хочу обижать Моисееву и Миненкова, но меня не взволновал их танец. Я не беру под сомнение главное: Ира и Андрей – великие мастера, их произвольная программа «Блю Бах» потрясла меня, как говорят, до глубины души, а с «Кармен» такого эффекта не получилось. Моисеева и Миненков разучивали этот танец при мне, я уже тренировалась в группе Тарасовой. То, что о той их работе много говорили специалисты, – помню; то, что публика считала его выдающимся, – тоже помню, а сам танец – нет. И поэтому ближайшая и по времени, и по месту ледовая интерпретация знаменитого сюжета не являлась для меня тормозом.

…Мы еще к Олимпиаде 1984 года собирались ставить произвольный танец на испанскую мелодию, и, насколько я помню, Татьяна Анатольевна тогда уже решила, что музыку для программы возьмем из балета Бизе – Щедрина. Я не один испанский танец под ее руководством откатала – они подходили под мой темперамент. Но потом Тарасова переиграла: тактически правильно показать на Олимпиаде русскую программу. «Кармен» пришлось подождать до следующего сезона. Но когда мы за нее взялись, стало ясно, что нас не устроит традиционная программа из четырех различных музыкальных кусков. Само так получалось, что танец логично развивался по единому сюжету, по общей теме, он сам не дробился на быстрые и медленные части. Может, у Тарасовой и давно созрел такой замысел, но мне казалось, что движение к новому проходило естественно, само по себе. И, конечно, я предполагать не могла, что танец назовут выдающимся…

Шла работа. Трудная. Никто из нас не задумывался, что рождается программа, не похожая на другие. Поставили мы ее очень быстро, единственное, что задерживало, – последняя часть. Никак не придумывалось, как же меня «убьет» Андрюша. Хотелось, чтобы финал не стал похожим на сотни финалов «Кармен». Сейчас кажется смешным, как долго мы обсуждали последние мгновения Кармен. Андрюша часами валял меня на льду. Боялись, что я отморожу руки или ноги. Самое интересное, что в конце концов я до льда не добиралась, а умирала на колене у Андрея.

Многое обсуждалось нами заранее, до выхода на лед. Каждый день я начинала с того, что представляла, как должен выглядеть тот или иной отрывок. В программе элемент, который я придумала дома. Такое случилось со мной впервые. Я в очередной раз сидела над Мериме, пытаясь представить себе один из эпизодов переложенным на танец, как вдруг увидела движение, точно его передающее. Как назло, Тарасова заболела и в этот день не пришла на тренировку. Мы попробовали, и моя идея показалась нам интересной, а на следующей тренировке она понравилась и Татьяне Анатольевне. Для меня ее высокая оценка была важна. Впервые я участвовала в постановке не только как – пусть способный – исполнитель, а и как сорежиссер. Вот главное, что у меня связано с «Кармен».

Впервые я сознательно работала над образом героини. Это была моя Кармен. Я вкладывала в нее все, что есть во мне. Я оправдывала ее, иначе как бы я могла стать ею? Я почти в любой ситуации женщин оправдываю.

Если быстрые части программы то получались сразу, то долго не давались, медленная сложилась моментально, на вздохе. Например, после того как закончилась постановка первой части, мы потом долго ее обкатывали, во многих элементах она казалась неловкой, неудобной. Нередко, работая над техникой быстрых частей, мы не могли справиться с тем, что сами придумали. А медленную как поставили, так и катали спустя год без изменений.

Андрей. Все говорили: «Ох, как здорово!», «Вот это танец!», а мы с ним сперва проиграли турнир на приз газеты Les Nouvelles de Moscou, а затем чемпионат СССР. Для меня эти поражения сыграли положительную роль. Я тогда решил, что поскольку меня ругают за две ноги (катание на двух ногах, а не попеременно в спортивных танцах считается большим недостатком), то я буду отстаивать свои права твердо, пусть режут меня, кромсают. Я поругался с девочками. В танце я поддерживал Наташу, опираясь на обе ноги, на одной мне такую поддержку не сделать, а Татьяна Анатольевна этого требовала. Я отвечал, что коньки положу на полку, но так делать не буду. Мне надоели разговоры: «Партнер, конечно, хороший, но все время стоит на двух ногах». Меня они, естественно, задевали. Работа на партнершу, конечно, дело благородное, но не будь Наташа такой яркой, еще неизвестно, как бы мы выглядели. Правда, тогда существовала такая мода: партнерша – лицо дуэта, а партнер – незаметная ее поддержка. Дин все поломал.

Англичан жизнь заставила стать законодателями другого стиля. В их дуэте Джейн немного от Криса отставала и, наверное, от этого выглядела чуть зажатой. Через пару лет после их ухода из спорта я посмотрел запись «Болеро», с которым они блистательно выступали в последнем своем сезоне, и увидел, как Джейн неожиданно раскрылась. И мне показалось, что Крис перестал быть абсолютным лидером в дуэте.

…Медленная часть начиналась с того, что Хозе тащит по льду Кармен, мне нравилось это движение, оно отвечало сюжету, и у меня в тот момент всегда мурашки по телу. Такая любовь – несчастная, тягучая: тяну, а отпустить не могу. Но тогда такой элемент вызвал споры. Позже даже в правила записали, что подобное движение в танцах выполнять нельзя. Нас, к счастью, не наказали.

Меня не волновало, что существовали десятки фильмов, сотни постановок «Кармен». Единственное, что смущало, – танец на эту музыку из программы Моисеевой и Миненкова слишком хорошо еще помнили те, кто работает в фигурном катании. «Кармен» Иры и Андрея создавалась на моих глазах. Я попал к Тарасовой в ноябре 1976-го, танец только-только поставили. Увидев его, я находился в шоковом состоянии. Такой красоты я еще не наблюдал. Спустя несколько лет, когда мы относились к ребятам как к досягаемым соперникам, я уже по-другому смотрел на их «Кармен». Танец мне по-прежнему нравился, и мне очень не хотелось, чтобы мы хоть в чем-то их повторили.

В уникальность нашей программы я поверил только тогда, когда мы ее целиком показали зрителям. Вдруг я понял, что публика сидит после него как одурманенная. Я жил в этом танце, но он мне был интересен только тогда, когда я исполнял его от и до. Он как никакой другой зависел от моего состояния здоровья или настроения. Когда мне приходилось худо, в нем оказывалось больше горечи, когда мне было хорошо, то в определенных частях прибавлялось радости, – это происходило помимо меня, моего желания – такой получился удивительный танец.

Второй раз я почувствовал, что «Кармен» нечто большее, чем просто удавшийся танец, когда на каток пришла Пахомова. До нее с делегацией Спорткомитета побывал на СЮПе Горшков, он смотрел танец молча, об ошибках ничего не сказал. Татьяна Анатольевна в то время месяц лежала в больнице, и мы тренировались без нее: день – обязательная программа, день – произвольная. Я приходил домой без сил. «Господи, – думал я, – еще четыре таких года!»

В день визита Людмилы Алексеевны нам по плану полагалось прокатывать оригинальный танец. Мы его и прокатали. Потом встали с Наташкой, подышали-подышали, сказали: «Поехали» – и от начала до конца еще и произвольный танец. Неудобно, все же – Пахомова. То, что к нам на тренировку пришел тренер соперников (у Пахомовой тогда занимались Батанова – Соловьев), я расценил как Поступок. Она, видимо, решила увидеть своими глазами то, о чем уже шли разговоры. Нам так хотелось показаться перед Пахомовой, что катались мы с необыкновенным эмоциональным подъемом.

Я не люблю смотреть со льда, кто сидит у борта и как реагирует. Но в финале у нас такие шаги, что можно поглядывать по сторонам. Обычно у меня и времени не бывает бросать взоры на трибуны, особенно в начале сезона. Потом уже, когда раскатаешься, можешь следить: забирает или не забирает.

А тут я увидел лицо Пахомовой…

Она сказала: «Спасибо, замечательный танец вы сделали». И ушла.

Наташа. Осенью 1984 года в Харькове, куда после летних тренировок съехалась вся сборная, мы начали показывать новую программу по частям. В Харькове собрались все ведущие специалисты нашего фигурного катания… и никто не сказал о нашем произвольном танце доброго слова. Зато высказали огромное число замечаний: «Где ваш хваленый ход?», «Где сложность поворотов?» Мы не воспринимали замечания в штыки, продолжали работать.

Наконец мы показали программу целиком, причем на публике. На первом же прокате Андрей свалился и подшиб меня. Но мы встали и довели танец до конца. Публика приняла нас хорошо, это как-то успокаивало, хотя упасть на первом же прокате!.. На следующий день мы уже не падали, но от вчерашней неудачи осталась какая-то зажатость. А зрители программу приняли еще лучше.

Никогда так рано, в сентябре, у нас не бывал полностью готов произвольный танец. Первыми, кому мы показали «Кармен», были друзья Татьяны Анатольевны, которым она доверяет и которые раньше других оценивают ее новую работу. Им танец очень понравился, но и они высказали свои поправки. Все говорило о том, что спокойная жизнь нас не ожидает, хотя в глубине души я была уверена, что все закончится для нас хорошо.

Главный парад новых программ – традиционный международный турнир на приз газеты Les Nouvelles de Moscou. Начало декабря. Мы выступили, по-моему, очень хорошо. Я сидела в раздевалке, абсолютно уверенная, что мы победили, даже тени сомнений не возникало. Климова и Пономаренко вышли на лед после нас. И вдруг я услышала их оценки… Вошла в раздевалку к Андрею, говорю: «Мы проиграли», он в ответ: «Да, мы проиграли». Такая нахлынула обида на всех: на судей, на зрителей, не знаю даже на кого.

К чемпионату СССР, который в начале января проходил в Днепропетровске, мы кое-что переделали, сняли две поддержки, считающиеся запрещенными, подчистили элементы и от злости, что нас не поняли, катались с каждым разом все лучше и лучше. Мы лидировали весь чемпионат и десять минут после него. Увидев на табло шестерки – балл чемпионов, Татьяна Анатольевна выдохнула: «Выиграли». Мы еще продолжали принимать поздравления, когда сказали, что при окончательном подсчете мы проиграли один судейский голос. Но эти десять минут свою роль сыграли. Они морально меня подняли, и почему-то сообщение о проигрыше оказалось не таким болезненным.

Очевидно, судьи не поняли танца, не увидели в нем перспективы, а скорее всего, их тянуло назад, к стереотипам. Но, как и месяц назад, у нас никаких сомнений насчет собственной программы не было.

Через год единый сюжет в произвольном танце демонстрировала уже половина пар на чемпионате мира, спустя два года он доминировал.

А сколько лежало цветов на льду в Днепропетровске, буду помнить долго!

Может, наша вина заключалась в том, что судьям с единственного предстартового проката было трудно оценить новое направление, а на тренировках мы целиком программу не показывали. Готовясь к чемпионату Европы и до самого отъезда в Гётеборг, где он должен был проводиться, я не сетовала на несправедливую судьбу я опиралась на мнение Тарасовой, которая уверяла, что случай в Днепропетровске – уникальный, на европейском первенстве он не повторится. Не знаю, верила ли она в это сама. Тем не менее я приехала в Швецию, абсолютно уверенная в победе. Не знаю, получилось бы у меня и дальше сохранять эту веру, если бы мы проиграли, но в Гетеборге нас приняли сразу. Все судьи – единогласно. Когда объявили «Кармен», двери катка остались открытыми – и билетеры, и полицейские столпились у льда. В финале судья из Франции рыдала.

…Когда нас в Гетеборге впервые объявили чемпионами, я восприняла это событие куда спокойнее, чем на следующий год. Мне казалось, звание перешло к нам по наследству, абсолютно законно. Пьедестала не помню. Зато хорошо его запомнила на турнире в Москве и чемпионате СССР в Днепропетровске…

Наверное, в Гетеборге я настолько устала, что у меня наступил «закат программы», – существует такое понятие. Но зрители таких изменений не замечают. В Гетеборге вся судейская бригада поочередно нас поздравила – это большая редкость.

В Гетеборге определялись не столько золотые медали, сколько место лидеров в мировых танцах после ухода Торвилл и Дина. К чемпионату мира в Токио почему-то трудно стало готовиться физически, может, конец сезона? А перед Токио враз наступило облегчение. Я и представить себе не могла, что проиграем.

Андрей. Когда начался новый этап в танцах? С «Болеро», показанного Торвилл и Дином в 1984 году, или «Кармен» – программы, родившейся на следующий год?

Думаю, он начался с «Вестсайдской истории» – произвольной программы Моисеевой и Миненкова, поставленной Тарасовой в 1978 году. Но Ира и Андрей, чемпионы мира, с ней проиграли свои титулы. Их танец опережал время. Судьба нашей «Кармен» сложилась счастливее – этот танец появился вовремя. А проигрыш в Днепропетровске – внутренняя судейская, не очень чистая кухня. Для зарубежных арбитров мы поддержали «Болеро» – направление, выбранное Торвилл и Дином, даже не столько поддержали, сколько продолжили общее дело. Для меня «Русская ярмарка» – программа, как стало принято говорить, со сквозным сюжетом. Ничего не сваливается неожиданно: чемпионские программы Криса и Джейн «Мак и Мейбел», «Барнеум» (цирк), по сути, те же танцы с заложенным в них сюжетом. Но ведь и в 1979 году у нас был «Чаплин»!..

После провала «Кармен» в Днепропетровске, когда мы оказались вторыми, я для себя окончательно решил – буду тренироваться еще четыре года. Три чемпионата наступать на пятки Торвилл и Дину и остаться вторыми?!

Не было ни одного аргумента, который мог бы меня убедить, что наказаны мы по существу, что ряд элементов, используемых нами, запрещен. Нет, такие обвинения нам не предъявлялись, скорее всего, работники Спорткомитета боялись, что я не потяну четыре года, и торопились меня списать. Открыли мое личное дело. Год рождения 1957-й, в Калгари ему уже будет за тридцать, а тут рядом есть хорошие фигуристы помоложе, надо их толкать в лидеры. И неважно, что разница всего-то в два года. А само фигурное катание ничего не потеряло от соперничества двух советских пар, наоборот, оно только выиграло.

Были в СССР три лучшие школы спортивного танца: Дубовой, Пахомовой и Тарасовой. Первые две основные силы тратили на абсолютное овладение обязательной программой, у Тарасовой главными были оригинальный и произвольный танцы. Если б мы в тот год ушли, осталось бы в танцах только одно направление – одинаковые пары. Лидеры первых двух школ, что выходили тогда на лед во время главных всесоюзных соревнований, – это Климова – Пономаренко и Батанова – Соловьев (позже Анненко – Сретенский). На мой взгляд, и первые, и вторые оказались подражателями классической английской школы: чистые технари, стопроцентные параллельные руки, одинаковый поворот головок, одинаковые улыбки… А вот Торвилл и Дин успешно развивали нашу отечественную эмоциональную школу.

…Днепропетровск сильного морального удара, как ни странно, мне не нанес. Я намного сильнее переживал поражение в Москве. Первые пару недель я тренировался с самой вредной мыслью – докажу! Внутри все горело от несправедливости, а надо было придавить в себе амбиции, иначе будет только хуже. Потом остыл, и на чемпионат Союза приехал не доказывать, а выступать. Кто сильнее – мне и без того было ясно. Во время соревнований я видел, что катаемся мы хорошо, нравимся и судьям, и зрителям. Нравимся себе, но тут ощущения субъективные, далеко не всегда совпадающие с мнением той же публики или Тарасовой. Закончили. Увидели шестерки на табло… Я считать баллы не стал, тем более никогда этими подсчетами не занимался, просто понял: все хорошо. Подбегают, поздравляют не только свои, но и люди незнакомые. Сдаю допинг-контроль. Вдруг вокруг меня установилась тишина, сразу стало все понятно.

Не помню, встретил ли я в тот вечер Сережу Пономаренко, впрочем, меня и не волновал вопрос: стыдно ему или нет – это же не его, а тренерские проблемы. Я исполнил свою программу, он – свою, и, скорее всего, Сережа уверен, что отработал прекрасно, тем более нашего выступления он не видел. Мы с ним спортсмены, а не функционеры, подстроившие такой результат. Что ж сделаешь, если фигурное катание, тем более танцы, спорт необъективный: нет критериев, по которым можно сравнивать. Я на Сережу и Марину никогда не обижался. Даже тогда, когда они нас на пьедестале не поздравили. Обидно было за них, за эту обязанность – выполнять тренерскую установку. Я не сомневался, что на первенстве Европы все сложится совсем иначе.

В Гетеборге злорадства на пьедестале я не чувствовал, сердце наполнилось счастьем. Для меня сезон 1984–85 годов начался именно с февраля, с чемпионата Европы в Швеции. Я много лет готовился к тому дню, когда стану первым. Что поделаешь – это произошло в Гетеборге.

Наташа. Популярность «Кармен» превзошла все ожидания. Кто-то подсчитал, что по ЦТ его показали за сезон семь раз! Спустя два года нас пригласили выступить в Англии и настаивали, чтобы мы непременно вышли на лед с «Кармен». Танец постоянно приходилось вновь вспоминать. Правда, это только кажется, что ничего не помнишь. Услышишь музыку – и привычные движения сразу возвращаются.

Впервые во время подготовки программы мы с Андреем совершенно не ссорились. Обиды и выяснение отношений в дуэте, особенно в постановочный период, – дело обычное. Нас с Андрюшей долго считали исключением из правил: по сравнению с другими у нас скандалы возникали относительно редко.

Музыка, выбранная Татьяной Анатольевной, показалась мне вначале слишком мрачной. Тема любви в ней только трагическая. Но музыку надо слушать много раз, пока она в тебе не отзовется и не начнет жить в душе постоянно. Музыку компонуют так, чтобы она не вышла за обязательные четыре минуты, потом уже ищут движения. С «Кармен» же все обстояло иначе.

Когда мы уехали на показательные выступления в Австралию, то заранее знали, какой будет у нас танец в следующем сезоне. Там, обсуждая его, мы придумывали элементы, даже пытались изобразить фрагменты, а уложенную в обязательное время музыку услышали только тогда, когда вернулись. Татьяна Анатольевна говорила, что складывалась музыка тяжело и долго, но так как ее отбирали без нас, прошло много времени, пока она в моей душе зазвенела.

Во время постановки я, пусть в мелочах, но что-то всегда в танце меняю. Андрея это не сбивает, он знает, что я не могу долго одинаково кататься, и на ходу подхватывает (в прямом смысле слова) мои предложения. Мы очень скатались за много лет. Бывает, что ему мои изменения не нравятся. Но в таком случае, мне кажется, либо он, либо я в плохом для тренировки состоянии. Во время же работы над «Кармен» он не вспылил ни разу, потому что, когда мы оба были в хорошем настроении, мы понимаем друг друга с полуслова. Нет, я ничего не меняю «в ногах», от чего можно сбиться. Я меняю настроение, поворот головы, жест. Я часто меняла свое настроение в части «Тореадора»: от серьезного – до полного разгильдяйства. Коррида! Если на турнире Les Nouvelles de Moscou для меня главным казалась строгость почти балетных движений, то на первенстве мира я танцевала уже так, как в моем понимании танцевала бы сама Кармен. Этот танец всегда поддавался импровизации и так зависел от нашего состояния, что, я уверена, и двух одинаковых прокатов за сотни выходов у нас не найдешь.

Я ничего не говорю про обязательный танец, про оригинальный. Зрителю они неинтересны, и их не показывает телевидение. Или, наоборот, их не показывает телевидение, поэтому и зрителю они неинтересны. Однако на протяжении последующих трех лет у нас с оригинальным танцем происходила сплошная ерунда. Когда мы его готовили, никто из нас не сомневался: никаких проблем с ним не будет. Но каждый раз выяснялось: что-то в нем не так – то элементы запрещенные, то скольжение неправильное. Мы стали регулярно проигрывать оригинальный танец, чем здорово подогревали соревновательные страсти.

Андрей. Мне Тарасова определила три роли: Хозе, Тореадор и Смерть. От третьей я решил отказаться, оставить только две – Хозе и Тореадора, причем предпочтение отдавал первому. Я понимал чувства человека, который любит до беспамятства и которого уже ничего не остановит. Такая любовь называется роковой, и конец ее всегда трагичен. Кармен же обычная женщина, и ведет она себя так, как вела бы себя любая, – это мое мнение. Ревность от бессознательной любви. Когда хоть немного в чувства примешивается расчет или, что называется, здравый смысл, ревности никогда не будет.

Я видел, как себя ведут тореадоры на корриде, и мне казалось, я понимаю, что они из себя представляют. Такому типу мужчин все равно, Кармен с ним рядом или другая женщина. Ему дорога только собственная мужская слава. Если он вышел на улицу, то исключительно для того, чтобы показать себя – не женщине, что рядом идет, а толпе, зрителю, а она или другая – неважно, кто там сбоку. И в той части, где коррида, я убираю Наташу к себе за спину. А в первой части нес на руках, дышал на нее.

Финал «Кармен» для тех давно ушедших лет закономерен. Впрочем, может, и сейчас так бывает… нет, скорее всего, нет! Нет прежнего романтизма. Сейчас сперва обзаводятся квартирой. Нас, в общем-то, такими практичными и воспитывают. Не родители – окружение, телевидение, друзья, время. Мы с Ольгой много лет встречались ежедневно, потом наступило затмение. Не знаю, мог ли я убить, но ревновал жутко. И когда началась работа над танцем, неожиданно изнутри поднялись эти прежние чувства.

Каждый следующий наш произвольный танец складывался сложнее и, без сомнения, получался интереснее, чем «Кармен». Но и зрители, и пресса вспоминали только о «Кармен». Благодаря этому танцу мы вошли в историю фигурного катания, как же не быть ему признательным всю оставшуюся жизнь?

Я считаю, раз запомнили танец, значит, мы что-то в фигурном катании сделали.

Наташа. Год под знаком «Кармен» означал бескровный королевский переворот в спортивных танцах – Торвилл и Дин не проиграли, а ушли в профессионалы непобежденными. Предыдущие четыре года мы упирались в их спины. Из-за такого долгого соперничества до конца своей спортивной карьеры мне было важно знать их мнение о наших программах. Меня всегда волновало, что они делают, какие показательные номера готовят для своего шоу. Не сомневаюсь, что такой же интерес сохранялся и у них к нам. Ведь мы состязались друг с другом почти десятилетие. Еще до Гетеборга они прислали нам в Москву телеграмму с пожеланиями успеха на чемпионате Европы. Это не обычная дань вежливости старых знакомых, в спорте таких примеров немного.

Если до их ухода меня мучило, что мы не можем с ними посоревноваться, нам этого не дают, мы превращаемся в вечно вторых, то после того как они попрощались со зрителями, над нами повисло другое: а вдруг скажут – ушли англичане, и в танцах смотреть теперь не на кого. Я считала, мало заменить Торвилл и Дина на пьедестале, надо стать чемпионами ярче, чем они. Я никогда не думала о соревновании с Мариной Климовой и Сергеем Пономаренко, которых нам упорно навязывали в соперники. Для меня соперниками всегда были и остались только Джейн и Крис.

…Мы приехали с показательными в маленький городок под Лондоном, а Джейн и Крис выступали каждый вечер в Ноттингеме. В свой выходной они приехали к нам. Мы провели вместе целый день, и они посмотрели наше выступление. Джейн плакала, когда мы вышли с танцем на музыку Альбинони.

А когда встречались на турнирах – почти не разговаривали. Мы стремились у них выиграть, но в какой-то момент я поняла, что подняться на гору необходимо, но по своей тропинке, никого не спихивая с пути. Надо заниматься своим делом. Я пережила момент, когда мне ужасно, во что бы то ни стало, любыми средствами хотелось выиграть у Джейн и Криса. Но потом я пришла в себя. Это как приступ неизвестной болезни.

Крис – всегда рассудительный, невероятно способный постановщик. Держался он всегда так, будто катался один. Джейн надолго целиком отдала ему всю себя. Рядом с талантливым человеком нередко оказывается тот, кто ради него жертвует многим, если не всем. Джейн именно такая. Насколько мне известно, их тренер Бетти Калловей занималась вопросами техники и распределения нагрузок, а хореографами у Джейн и Криса были какие-то очень известные австралийские танцоры из современного балета. Джейн и Крис оказались единственными фигуристами, кто почти за двадцать лет нарушил советскую монополию в спортивных танцах на льду.

Общаться с ними было интересно и легко. В отличие от многих они никогда не расспрашивали, на что мы живем. Их интересовала только профессиональная сторона жизни. Мы могли расходиться во мнениях, но они оба при этом оставались крайне почтительными. Так, наверное, разговаривает настоящий художник, встречаясь с настоящим художником: уважительно и только об искусстве.

Многие пытались сравнить их «Болеро» и нашу «Кармен». Я видела «Болеро», правда не на соревнованиях, а на показательных выступлениях, и шедевром этот танец мне не показался. Впрочем, мне никогда не казалась шедевром и любая из моих программ. То, что зрители называют программу выдающейся, подстегивает и помогает, но самой так думать категорически нельзя.

Андрей. Одиннадцать лет мы выступали в паре… Сколько пережито, сколько поддержек сделано, сколько элементов найдено, сколько ушло в забвение! Господи, и ведь только одна десятая придуманного попадает в программы, остальное отметается, нередко исчезают и интересные вещи.

В 1986 году мы снова выиграли чемпионат мира, но всего лишь пять судей голосовали за нас, четверо – за Климову и Пономаренко. Я тогда подумал: «Сколько же можно жечь нам пятки, все равно, пока не уйдем, первое место не отдадим». Наконец в 1987 году на чемпионате СССР в Вильнюсе я увидел справедливое судейство. Мы проиграли оригинальный танец, это был вальс, проиграли вчистую, катались неэмоционально. Никому же не объяснишь, что музыка играла на две секунды быстрее, тем более сам виноват: отдал быстрый вариант, боясь, что магнитофон во Дворце будет тянуть…

Мне кажется, что если бы с программой «Чаплин» мы вдруг в 1979 году заняли первое место, триумф получился бы скромнее, чем спустя шесть лет. Ничего не поделаешь, зритель любит «Кармен». В 1986 году, когда мы выступали с программой на музыку Рахманинова, ее принимали хорошо, но, как только кончился сезон, вновь заговорили о «Кармен». Потом мы сделали «Кабаре», не такой сложный танец по стилистике, как предыдущий, зато в нем появился гротеск, он всем понятен даже у нас. В те годы почти никто одноименного фильма, благодаря которому и родился танец, не видел… Но вновь кончается сезон и – просят танцевать «Кармен» на показательных выступлениях.

Ольга увидела «Кармен» во время открытого чемпионата Москвы, когда мы впервые показали его зрителям. Мне никогда не нравилось в отличие от Тарасовой, когда на тренировках присутствуют зрители. Идет невольная подбавка эмоций, что совершенно не нужно на тренировке. Грязная работа должна быть грязной, без свидетелей, какие бы близкие они ни были. Неожиданное поражение на следующем московском турнире Ольга восприняла так же болезненно, как и я, если не сильнее. Она никогда не вмешивалась в мою работу, хотя в то время сама была профессиональным тренером. Но иногда не выдерживала и делала замечания чисто профессиональные. Например, о «Кабаре»: «В этой программе нет рук». После ее слов я нашел жест – приветственное помахивание несуществующей шляпой.

Немного обидно за все то, что делалось после «Кармен», но с этой программой я впервые стал чемпионом мира. Ответ на загадку с фурором «Кармен» лежит на поверхности: сюжет знаком всем, и танец получился понятным. Кармен должна умереть – и она в конце умирает. Другое дело – жизнь Паганини, кто знает его биографию? Или история певички Салли, в то время, как я уже говорил, совершенно загадочная.

Спустя несколько месяцев мы приехали, как всегда, в Морзин, и хозяйка гостиницы, у которой мы обычно останавливались, мне говорит: «Поздравляем тебя, чемпиона мира». Я отмахиваюсь: «Брось, Поле, какое это имеет значение». А она опять за свое: «Поздравляем…» В тот год мы устроились в другой гостинице, а к Поле пришли в гости. «Ты не понимаешь, ты первый во всем мире. Во всяком случае, у меня в гостинице ты первый чемпион мира». И только тогда до меня дошло, что я действительно первый в мире.

Наташа. Я несколько раз перечитала Мериме, видела оперу, но фильм Карлоса Сауры «Кармен» я посмотрела уже после чемпионата. Сразу после просмотра мне захотелось сделать новый танец, новую Кармен. Героиня в фильме мне показалась не цыганкой, просто она выглядела очень сексуально, это и брало. Но куда большее впечатление осталось от Антонио Гадеса – выдающегося танцора, что видно в каждом его движении.

Кармен никогда не производила на меня впечатления женщины, живущей так, как она хочет, и прежде всего – с кем она хочет. Другое дело, что ее жизнь естественна, как дыхание. Я совсем другая, но ее понять могу. Неверность Кармен – это обстоятельства. Живая конкретная женщина, которую я любила и которой немного завидовала, как все женщины, наверное, завидуют внутренней свободе Кармен. Смерть ее закономерна, и приняла она ее достойно. Но если бы Кармен увильнула от смерти – я бы ее уважать не смогла.

Никогда меня не смущало, что я могу остаться в памяти людей исполнительницей только одного танца и только одного образа. Большое счастье, если тебя вообще запомнили на льду, оно выпадает не каждому чемпиону. Конечно, я как профессионал помню почти все их программы из тех, что ставились при мне. Но для массы болельщиков имена фигуристов ассоциируются с конкретным танцем. Пахомова и Горшков – «Кумпарсита», Торвилл и Дин – «Болеро», Моисеева и Миненков – «Блю Бах»…

Из всех чемпионов самая сложная история, конечно, у Моисеевой и Миненкова. Они великие танцоры, но не великие спортсмены. Они сами не пожелали отдать все силы ради чемпионского звания. И при этом ушли двукратными чемпионами мира.

Лидерство в дуэте – вечный вопрос. Торвилл всецело подчинялась Дину, Горшков – Пахомовой. У нас же происходила постоянная смена. Вначале мы были равноправны и этим отличались от других, потом лидировала я, а в последние годы полностью отдала руководство парой Андрюше. Во многих вопросах, и не только спортивных, я ценю его мнение. Он настоящий мастер. Но в принципиальном не уступлю никогда.

Вариации на тему Паганини (сезон 1985–1986 гг.)

Наташа. В июле 1986 года умерла Людмила Алексеевна Пахомова. Кем для меня была Пахомова? Когда я только начала заниматься танцами и встала в пару, Пахомова казалась недосягаемой. В начале танцевальной карьеры меня постоянно спрашивали: «Кто ваш кумир?» Иногда я говорила то, что ждали: «Пахомова», иногда не называла этой фамилии – для меня серьезного значения эти дежурные слова не имели. Мне нравилось, как она каталась, как держала себя, хотя я видела ее на льду, будучи еще совсем маленькой. Помню прощальный бал Пахомовой и Горшкова в Лужниках, помню, как Людмила Алексеевна плакала. Тогда все происходящее казалось таким далеким от моей жизни, что ничего не шевельнулось в душе. В день ее смерти я осознала, что прощание со спортом уже не за горами, и, вспоминая Пахомову я понимаю, что означал каждый ее поступок, я их могу сверять со своими.

Пахомова и Горшков долго вместе выступали, а значит, много вместе и пережили (чем дольше в спорте, тем больше выкручены нервы). Они часто побеждали и очень долго находились в состоянии, называемом соревновательным (это многого стоит!). Я по себе знаю – что означает жить в непрекращающейся борьбе, жить, когда тебе все время дышат в затылок. Нам, многократным чемпионам, ни один чемпионат не давался легко и просто. Ни они, ни мы никогда не знали заранее, что победим. Так же долго, как и они, мы считались вторыми. Их тоже вперед не пускали англичане Диана Таулер и Бернард Форд. Едва они стали безусловными фаворитами, у Александра Георгиевича началась ужасная болезнь легких, как я понимаю, они начинали с нулевой отметки.

Никто лучше меня, как мне кажется, не понимает их состояния. Мы с Андреем невольно повторили их путь. Для танцоров на льду имеет значение любая деталь: как ты вышел, в чем ты вышел, с каким настроением. Если в одиночном катании оценка выступления зависит от того, сколько и каких прыжков ты сделал, то у танцоров нет никаких критериев. Каждая тренировка на чемпионате ложится заметками в папку к судьям. Приехал за неделю и паши всю неделю без ошибок, чтобы никто в тебе не сомневался, а потом еще на соревнованиях подними программу вдохновением.

В танцах очень много специфичных приемов и различных секретов, и Людмила Алексеевна их знала как никто. В раздевалке она делилась ими с Наташей Анненко, и не раз я оказывалась рядом. То, что эти уроки велись при мне, наталкивает на мысль, что Людмила Алексеевна мне симпатизировала и, возможно, хотела пусть косвенно, но чему-то научить и меня. Ни при ком больше подобных разговоров она не заводила. Пахомова никогда не говорила, как она относится к нам с Андреем, держала себя одинаково ровно и доброжелательно со всеми – пример отличного воспитания. Но в последние годы, когда мы с Андрюшей стали выигрывать, появилось и уважение, не из вежливости, а искреннее, из глубины.

…Ужас какой, она всего лишь на год была старше Татьяны Анатольевны.

Андрей. Год «Кармен» закончился записью музыки для нашей следующей программы. Идея поставить произвольный танец, используя «Рапсодию на тему Паганини» Рахманинова принадлежит Владимиру Всеволодовичу Крайневу.

Еще зимой, по-моему, в декабре, мы с Наташей побывали на его концерте, где он играл Рахманинова. Татьяна Анатольевна предложила нам послушать эту музыку, чтобы решить – подходит она нам или нет. Хотя музыка в концертном исполнении без привычной для нас обработки к катанию казалась неподходящей, в ней я услышал такие места, которые меня полностью захватили, я и забыл, что с вполне конкретной целью пришел слушать концерт. «Рапсодия» произвела на нас с Наташей грандиозное впечатление, хотя я плохо себе представлял, как ее можно свести к четырем обязательным минутам для произвольного танца.

Уже весной Владимир Всеволодович сыграл для записи специально скомпонованный для нас фрагмент концерта, и в нем музыка Рахманинова не потеряла своей выразительности. В мае мы под нее немного покатались, поискали элементы, но не ставили целью до отпуска подготовить произвольный танец. Впятером – Татьяна Анатольевна, хореографы Ирина и Станислав Шкляры, Наташа и я – мы искали различные варианты и связки и, в общем, многое нашли. В июне нас отпустили в отпуск.

4 июня у Ольги день рождения, 6-го – годовщина нашей свадьбы, 8-го – годовщина свадьбы у Наташи, 10-го – мой день рождения. Однажды юбилей с Ольгой мы справляли в палатке. Взяли все необходимое для рыбалки, провизию и поехали на наше место под Выдропужском, километрах в двухстах пятидесяти от Москвы, которое нашли с Игорем Бобриным.

…Это было в 1982 году. Когда у меня появилась машина, мы вместе с Игорем (он на своих «жигулях») поехали в Ленинград. С Игорем мы старые друзья, в сборной всегда жили в одной комнате. Он, как и я, – страстный рыболов, и наша совместная рыбалка была обговорена заранее. По дороге попали в страшный ливень. Под дождем мы искали на карте асфальтированную дорогу к реке, чтобы не залезать в грязь – так обнаружили это шоссе под Выдропужском. У меня в машине лежала старенькая палатка, ее еще отец когда-то покупал, кое-как ее установили, устроились. С вечера до середины следующего дня мы просидели на берегу реки, не поймав ничего, но место оказалось красивым, мы его запомнили.

На следующий год поехали туда на большой машине, у Бобрина с Наташей появилась «волга»-фургон. Договорились, что они заедут за нами. Мы с Ольгой спустились вниз с двумя небольшими сумками и кофром, собирались всего на четыре дня, но когда ребята подъехали, выяснилось, что вместе с нами поместить еще и наши сумки – задача совсем не простая. Они везли телевизор, видеомагнитофон и, наверное, большую часть Натальиных нарядов. Правда, они собирались потом ехать дальше на какую-то базу отдыха и провести там дни в цивилизованных условиях. Когда Наташа вышла в красной шляпе из машины, никто бы не поверил, что мы собираемся на рыбалку. Опять лил дождь, опять не поймали ничего, хотя на другой стороне мужик все время вытягивал плотвичку…

Но в том году мы поехали с Ольгой вдвоем. Андрюшка с дедушкой и бабушкой остался на даче. Нам досталась путевка в военный санаторий за Калининградом, в Светлогорске, почти на Куршской косе. Я слышал, что там хорошая рыбалка, местные озера всегда среди рыболовов славились. К тому же мне хотелось немножко оторваться от цивилизации, от людей, от суеты. Местечко выглядело довольно пустынным, а в нашем распоряжении оказалась четверть большого двухэтажного коттеджа. Правда, лето оказалось опять дождливым и прохладным.

Узнать меня было трудно: я коротко постригся и отпустил бороду. Получилось смешно – борода оказалась рыжая, зато эта маскировка меня спасала. Потом, когда я вернулся в Москву и, не сбривая бороды, явился на сборы, команда испытала небольшой шок.

Я решил начать отдых не откладывая, то есть отправиться в отпуск прямо в ночь, хотя ездить ночью никогда не любил. С большими приключениями мы уехали из Москвы вместо предполагаемых одиннадцати вечера в час ночи. Переночевали в Смоленске. Утром проехали Минск, и наконец – Вильнюс.

Со столицей Литвы у нас с Ольгой связаны своеобразные воспоминания. Здесь, на Кубке СССР 1976 года, закончилась наша совместная спортивная карьера. Приехали в ту же гостиницу «Спортус», где жили молодыми, пообедали в том же зале, где обедали десять лет назад, поехали в старый город, погуляли по улочкам, попили кофе. Потом сели в машину, а дождь идет все время, не переставая, и покатили в сторону Тракая. Тут я и приметил сзади машину водитель которой, подъехав к перекрестку, резко затормозил, и его занесло. Едем дальше, и вдруг – взрыв! Я на какое-то время потерял ориентацию. Первая мысль – двигатель взорвался. Посмотрел на капот – там все нормально, и двигатель работает, а взрыв такой силы, будто полмашины разнесло. Посмотрел в зеркало – у меня багажника нет, а сзади подкатывается к обочине та самая машина. Вот и подарок к годовщине. До санатория оставалось всего лишь триста километров – и я бы отдыхал. У виновника происшествия, к счастью, заклинило двигатель, иначе бы он удрал. Сперва он кричал на меня, потом уговаривал и обещал, что отремонтирует мне машину, короче, он был в стельку пьян. Полтора часа я ждал ГАИ. Мой обидчик запер машину и ушел, но его сумели поймать.

В Калининград я попал в два часа ночи. Выехал из Москвы на новой машине (она прошла всего лишь три тысячи километров), добрался в разбитой напрочь. Хорошо, что борода еще не отросла, меня узнали, это помогло остановиться в каком-то мотеле. Выделили нам с Ольгой подсобную комнату, мы переночевали, а утром отправились в автосервис. Его директор оказался бывшим легкоатлетом, помог мне за два дня отремонтировать машину. Так начался отпуск в преддверии сезона, в котором нас ожидали бесконечные «поломки».

…То, что сезон будет трудным, я записал для себя в дневник в самом начале. Первые дни всегда трудно, но потом отпускает, и мышцы уже не болят, вернее, не так болят. И не ломит все тело. Прошла самая сложная первая неделя, и сам не знаю, что меня заставило записать: «Дальше будет труднее…»

Но пока отпуск продолжался. Пока ремонтировали машину, мы с Ольгой много гуляли по Калининграду, побывали в знаменитом зоопарке. После сиднейского, где много экзотических животных, второе место у калининградского. Мы с Ольгой покормили там медведя клубникой. Клубники вокруг продавали много и очень дешево, мы брали в день чуть ли не по ведру. Потом я так и ездил из Светлогорска в Калининград тридцать километров за клубникой.

Наташа. Рассказ о сезоне я начну с больницы. Я туда попала накануне первых стартов. Может быть, мы очень выложились в год «Кармен» и немного надорвались и морально, и физически. Хотя начали сезон вроде бы легко, дальше дела пошли все туже и туже. Появилось и новое в наших с Андреем отношениях: мы стали ругаться. Татьяна Анатольевна нервничала и кричала то на меня, то на Андрюшу. Она разрывалась, так как вплотную занялась ансамблем «Все звезды». Игорь ходил недовольный тем, что Тарасова ограничивает его самостоятельность, он стал художественным руководителем коллектива. В свою очередь, Татьяна Анатольевна была несогласна с тем, что хотел делать Игорь. У меня не выдерживали нервы, и постоянно происходили срывы. Создавшуюся ситуацию я переносила на лед, приходила на тренировки вздернутая и, естественно, заводила Андрея. Он тоже сразу начинал раздражаться. Я же считала, что он должен меня понимать и помогать. Но он почему-то помогать не торопился. Многое мне в тот год пришлось узнать о жизни впервые, непонимание партнера – тоже наука: в критические минуты надеяться надо на свои силы. Все сплелось в немыслимый узел. О собственном настроении в те дни лучше не вспоминать.

Я долго не могла получить от программы удовольствия, и это тоже новое ощущение: исполняю ее потому, что так надо. Не испытываю я обычного счастья от новой постановки. Вроде бы сложилась программа удачно, а мне что-то все не так. И в одно прекрасное утро я решила для себя: сегодня буду получать удовольствие от танца. Но тут Андрей пришел на тренировку в противоположном настроении. Я на подъеме, что-то пытаюсь придумать, попробовать, ему наоборот – ничего не нравится. Мы уже катаемся не вместе, а встали в пару, где каждый вытворяет, что хочет. И от этой глупой ситуации получается ужасная травма. Я падаю, Андрей цепляет меня коньком и распарывает мне бедро. В ту же секунду каждый из нас троих, наверное, понял и оценил свое поведение. Сразу, как только увидели кровь. Сперва я решила – царапина, возможно, глубокая. Тем не менее меня забрала машина скорой помощи, а потом в больнице мне сообщили: задета мышца, и месяц думать о льде не рекомендуется. Тут же стало больно, и я начала плакать. Мне дали общий наркоз, понимая, что местную анестезию, глядя, как зашивают рану, нервы мои не выдержат.

Но нет худа без добра. В больнице я отдышалась, Андрей от меня отдохнул, а Татьяна Анатольевна… заболела. Теперь она ложится со страшным давлением, отрывается от всех своих дел и таким образом отдыхает от фигурного катания. Другого варианта отпуска у нее пока не получается.

Благодаря больнице, как это ни ужасно звучит, мы вышли из этой, казалось бы, безвыходной ситуации. Когда после травмы я впервые вышла на тренировку, обнаружилось, что я полностью потеряла форму, и нет никакой надежды, что смогу через две недели соревноваться на традиционном московском турнире. Во всяком случае, Татьяна Анатольевна не верила, что я выйду на старт. Прошло первых пять дней, я по ее глазам видела – не верит. В последнюю неделю перед стартом, когда Татьяна Анатольевна наконец решила: будем соревноваться, – забастовал Андрюша. Он кричал, что не поедет в Лужники позориться, и вообще, зачем нам нужен этот турнир? Но для меня было важно показать себя судьям и зрителям. Решение это оказалось здравым, так как после проката произвольной программы мы оказались ею недовольны и переделывали ее. И еще, пропустив этот второй по значению тогда турнир в стране, что бы мы делали после второй моей травмы, когда пришлось сняться с чемпионата страны? Значит, перед чемпионатом Европы мы бы ни разу не вышли на старт? В конце концов мы с Андрюшей решили, что одного старта нам мало, договорились выступить в каких-нибудь международных соревнованиях, скорее всего, на традиционном турнире в Японии. Почему? После того как нас наказали с «Кармен», родные судьи так боялись промахнуться, что пошла обратная реакция: нам начали завышать оценки – и сбили ориентиры. Получив в Москве шестерки за польку в оригинальном танце, мы в итоге проиграли Климовой и Пономаренко на чемпионате Европы.

Андрей. В тренировочный цикл я вошел легко. Думал про себя: «Прошлого года я вам, девочки мои, не повторю, не допущу, чтобы говорили: “У партнера легкая партия, он по-прежнему стоит на двух ногах, страдает партнер техникой, страдает”». Я решил биться за собственную честь и при постановке произвольного танца боролся за нее до конца.

Постановка шла нормально: мы и поругивались, и мирились. Мне хватило сил (хотя порой приходилось вставать «на рога») доказать, что мой сценический образ требует больше линий, больше графики… Я не давался, чтобы меня поставили на две ноги. Я стремился доказать себе и судьям, что могу весь сложнейший танец провести на одной ноге. В конце концов мы оба оказались одноногими в буквальном смысле этого слова, так как я коньком разрезал Наташе ногу.

…Мы так много и безоглядно тренировались, что не заметили, как от постоянных прокатов, больших нагрузок резко прибавилась усталость. Надо чувствовать этот момент и сбросить обороты. А мы не смогли вовремя остановиться. При больших нагрузках всегда начинается выяснение отношений: «Здесь ты неправильно, нет, здесь ты неправильно». В одном из элементов я ехал в одну сторону, Наташа – в другую. Я раз не так сделал, два, а на третий – решил для себя: теперь обязательно получится, но ноги у нас сцепились, и мы завалились. Я успел сделать шаг, чтобы удержаться от падения, и поднятой ногой, не видя, что сзади, рубанул по Наташиному бедру. Мы готовились к отъезду, чтобы прокатать программу поздней осенью во Франции. Какая там Франция?! Les Nouvelles de Moscou, которые проходят в декабре, оказались под вопросом.

Наталья, конечно, молодец. Она героически выдержала больницу. Дней через десять Наташа встала на ноги, и мы возобновили тренировки. И хотя рана оказалась глубокой, но уже через две недели мы форсировали нагрузку и довели форму до такого состояния, что к турниру были готовы, хотя знали – есть у нас кое-где пробелы. Турнир мы выиграли, но поскольку от слабых мест надо избавляться, а мы боялись выйти с ними на чемпионат Союза, до которого оставалось меньше месяца, то через пару дней после «Нувели» буквально выскочили на лед. Но, наверное, оттого, что Наталья старалась оберегать раненую ногу, вся нагрузка легла на здоровую, которая, оказывается, давно уже была больной. И за полторы недели до чемпионата Союза у нее выскакивает мениск. Ну что делать?

Наташа. На лед после второй травмы я вышла за четыре дня до Нового года, или за неделю до чемпионата СССР. Мы наводили с хореографом Натальей Михайловной Ульяновой блеск на произвольный танец, и в этот момент полетел мениск.

…Наталья Михайловна – родная и своя, у нас с ней полный контакт, и когда танец уже поставлен, лучше нее никто не доводит его до ума. К тому же, когда Татьяна Анатольевна плохо себя чувствовала, она просила Наталью Михайловну осуществлять над нами отеческий – не материнский, а именно отеческий – присмотр. Мы и сами всегда были рады, когда Наталья Михайловна с нами. Мы ее вкусу доверяли полностью…

Поехали утром в ЦИТО (Центральный институт травматологии и ортопедии) к известному профессору Сергею Миронову, сыну знаменитой Зои Сергеевны Мироновой, и опять все заново: уколы, больничная койка, забинтованная нога.

…За четыре года до этого, находясь в европейском туре, я, катаясь вместе с Игорем и Андрюшей на горных лыжах в Давосе, упала. Наверное, тогда я впервые надорвала мениск, но меньше всего об этом думала – меня Игорь нес на руках вниз! Андрей помчался вперед сообщать о несчастье, а бедная моя голова кружилась так, что мысли о колене в ней не задерживались. На следующий день я уже выступала. В турне я же находилась вместе с Андреем и переживала, что он из-за меня пострадает, причем в самом начале поездки. Я пришла к нему в номер и предложила: «Давай прямо здесь, на полу, попробуем станцевать “Элизу”?» У нас тогда был в программе такой танец на музыку Бетховена, где ногами делать нечего, все поставлено на хореографии рук. На выступлении в этот день я стояла на льду на одной ноге, и Андрей кое-как меня довез до конца. На следующий день мы уже выступали с программой побольше, дальше еще больше. Нога болела ужасно, но, в общем, мы еще месяц катались. Вернулись в Москву, и я легла в ЦИТО. Зоя Сергеевна меня подлечила, сообщив, что мениск цел, только нарушен суставно-связочный аппарат.

Андрей. На чемпионат страны не едем – это уже точно. А дальше? Будет ли мениск у Наташи выскакивать или нет? Если ей сделают операцию, успеем ли мы подготовиться? По всем статьям год складывался неудачно. Спал я плохо. Нервничал. Что у меня расшатана нервная система, я узнал в прошлом году, когда нас так несправедливо поставили вторыми. Тогда случился первый срыв. Я впервые не смог ночью заснуть. Обычно я в любой ситуации закрывал глаза и – от звонка до звонка. Теперь заснуть мне помогали врачи и лекарства. Весь год мы выступали не с мыслью «как лучше сделать?», а «лишь бы не выскочил»… Нет, мы не встали на две ноги, но у нас акцент сместился на эмоции, надо же было чем-то компенсировать отсутствие неожиданных элементов, которых всегда ждут от чемпионов.

На чемпионате Европы мы вроде вновь начали сезон. Два раза в день мне приходилось бинтовать Наташке ногу – без этого она вообще не могла кататься.

Чемпионат Европы мы выиграли, правда, уступив Климовой и Пономаренко в оригинальном танце. История возникновения нашего оригинального танца предопределила его поражение. В тот год для произвольного танца мы выбрали музыку Рахманинова. И, чтобы соблюсти стиль, для оригинального танца взяли его же польку. Она довольно известная, такая школьная, младшеклассная, заигранная на всех утренниках. Но из пионерского возраста я уже вышел, даже институт успел закончить. Я считаю – мы проиграли из-за музыки. Она была слишком примитивной, неяркой, и обыграть ее оказалось делом невероятно трудным. Из такой музыки эмоций не вынуть, значит, надо, чтобы она смотрелась как блестящая техника. А чистая техника даже специалистами воспринимается с трудом. Они углубляются в изучение сложных шагов и больше ни на что внимания не обращают. Точно так же мы прогорели на следующий год с вальсом: опять в оригинальном танце были вторыми. Но тут целиком моя вина: я настоял, чтобы мне Шкляры показали насыщенный техническими элементами вальс. Спустя пару месяцев после чемпионата мира мне прислали видеозапись соревнований, я посмотрел – и вальс мне понравился. У Марины и Сергея получился легкий и красивый танец, но наш вальс интереснее.

После чемпионата Европы нам посоветовали заменить музыку в польке. Я чуть не заплакал. Не смог добиться своего. Столько сил ушло на произвольную программу, что на борьбу за музыку в оригинальной их уже не хватило.

Повторно полька ставилась мучительно. Татьяна Анатольевна не выдержала моего сопротивления и тяжело заболела. Лежала пластом два-три дня. Я тогда уперся, даже не пытаясь что-то объяснить. Разумных доказательств не было, только нервы, в обстановке, о которой лучше не вспоминать. Я ни с чем не соглашался. Татьяна Анатольевна меня не выдержала, и польку нам ставили Шкляры.

Жуткий сезон – или травма, или доработки. Я писал отчеты для Спорткомитета (сколько запланировано, сколько выполнено) и помню, что на постановки там отводилось по плану 75 часов, а мы потратили 180. Кстати, отчетность всегда висела на мне. Татьяна Анатольевна цифр боится, она их вечно путает, бухгалтерию терпеть не может. Казалось, на руках у меня готовая научная работа – неси и защищайся. Но уже столько кандидатов подобных наук! В фигурном катании разобрали по косточкам, кажется, уже все, что в нем есть: и судейство, и правила, и стили катания. Перемалывать то же самое, но уже со «своей» точки зрения, мне не казалось интересным занятием.

Пока я писал отчеты, поменяли польку, поменяли музыку, поменяли костюмы. И у меня так сразу улучшилось настроение!

Наташа. За неделю до чемпионата Европы мой мениск вылетел вновь. Мы с Андреем поехали на собрание членов сборной, я прошла в зал, села, а встать со стула уже не могла. Зачем я поехала на это собрание? Себя только показать. Как потом говорила Татьяна Анатольевна, в этот день она потеряла всякую надежду, что мы попадем на чемпионат.

Я отлеживалась два дня, собралась с мыслями, потом пришла на тренировку, раскаталась, раскаталась, и все – поехала. Удивительно, как мениск у меня не вылетел на соревнованиях? Конечно, это чудо. Или сильный внутренний контроль? Андрей мне туго бинтовал ногу, а телекомментатор Сергей Ческидов говорил зрителям: «Что-то скованно выглядят наши лидеры» и добавлял, что звание чемпионов страны принадлежит другой советской паре, наверное, он посчитал, что мы свое уже откатали. Я видела, как Марина и Сережа хороши в оригинальном вальсе. Их произвольный танец тоже был поставлен на мелодии вальсов Штрауса, но все же проиграть им мне казалось труднее, чем выиграть.

Что же случилось с моей ногой?

Она в полном смысле слова оказалась скованной – в жесткой перевязке, которую мне по специальной технологии накладывал аккуратный Андрюша, единственный, кому я могла довериться. Татьяна Анатольевна в зависимости от настроения и самочувствия могла так затянуть, что не охнуть, а могла еле-еле бинт завязать. Точнее, не бинт, а тейп. Он белый, клеится, как пластырь, но не тянется. Его обязательно накладывают стоя, при чуть согнутой ноге. На тренировках я его маскировала черными колготами, а на соревнованиях сверху белого Андрей приклеивал еще и бежевый, тонкий и гладкий тейп. Андрей очень старался, а я стояла тихо-тихо, боясь лишний раз вздохнуть. Многие наши соперники даже не знали, что у меня нога в тейпе.

На чемпионате мира после оригинального танца, когда вновь оказались вторыми, мы с Татьяной Анатольевной Андрюшу еле уняли, так он нервничал. Я сидела, готовая ко всему, все варианты подсчитала, а Андрей самокритикой начал заниматься: «Действительно, мы плохо катались…» В разгар чемпионата этого делать нельзя. Критический разбор – дело хорошее, но хотя бы за неделю до соревнований или через неделю после, а когда они проходят, надо быть уверенным, что у нас все прекрасно. Постепенно он пришел в себя. Но на следующей тренировке у него соскакивает конек с ребра, он падает на борт в самом начале тренировки. Ужас какой-то! А мы должны классно откатать произвольную. Классно! Судьи обычно присутствуют на тренировках, но и зрители сидят, значит, уже какое-то мнение складывается. Но и это неважно. Нам самим нужен отличный прокат, для себя… Андрей встает, разводит руками и говорит: «У меня погнут конек». Это уже трагедия. Теперь у него конек не будет скользить куда надо, а если менять лезвия во время соревнований, то пропадает всякая уверенность в катании.

Татьяна Анатольевна наклоняется ко мне и шепчет: «Ничего не погнуто. Хорошо, что упал, теперь придет в чувство». Андрюша чего-то там у себя на коньке правил, я сама покаталась, музыка кончилась. Стою. Во мне такая злость поднялась, как на чемпионате Европы, когда нас поставили после польки на второе место.

Андрей закончил возиться, и мы с ним откатали программу, и так здорово! Правда, он действительно что-то натворил с коньком, в некоторых местах я чувствовала, как его ведет в сторону, но, может быть, мне так казалось после его слов. Вечером я для себя решила: «Хотя все и были довольны нашим прокатом произвольной программы на чемпионате Европы, сейчас для победы этого будет мало. Надо идти ва-банк. Иначе я буду стоять на второй ступени пьедестала и поздравлять Марину и Сережу». Я все-все проиграла у себя внутри и успокоенная отправилась спать. Я поняла, что второе место переживу, а вот если выступлю и не буду довольна собой, не забуду подобной слабости всю оставшуюся жизнь.

Андрей. Наученный горьким опытом, я постарался перед чемпионатом мира правильно распределить свои силы, а более того – нервы.

Польку мы облегчили. Костюмы стали яркими. Настроение хорошее. Приехали в Швейцарию на чемпионат и каждый день, как «дети в школу собирайтесь», обкатывали ее и обкатывали, времени не хватало, ведь она же получилась только-только, с пылу с жару. Все тренировки откатали замечательно, без срывов. Почему наша полька вновь не понравилась судьям? Не смогли сломать уже сложившийся стереотип, что в оригинальном танце лучше скольжение у Климовой и Пономаренко? На этот раз я расстроился еще сильнее. Эмоции отдали, как в произвольном танце, катали технически чисто, без единой помарки. Почему проигрываем? Непонятно.

Год и впрямь выдался тяжелым. За день до старта в произвольном танце я упал. Вышел на тренировку с замечательным настроением. Все у меня хорошо: ботиночки зашнурованы отлично, ножки садятся замечательно, ручки вытянул прекрасно. И решил – пробегусь-ка я сейчас во всю свою силу. Пробежался и… то ли наклон сделал больше, чем нужно, то ли на льду что-то лежало, но с конька я попал на ботинок, и с виража – в борт… То, что больно, – это ладно, но когда я встал и понял, что конек едет не туда, куда надо!.. Я его потрогал: ребра, конечно, нет, а наш стартовый номер на тренировке второй. Пока кровь на руке остановили, пока я с Татьяной Анатольевной поговорил, пора на лед! Пошел я кататься на кривом коньке. И проехали мы с Наташей вдвоем весь чемпионат на двух ногах из четырех. Наташа обычно чуть что – сразу в слезы, а тут повела себя очень сдержанно. Может, она успевала вовремя подкраситься, но распухших глаз я у нее ни разу не видел.

Наши коньки холил и лелеял Плинер. Умение их точно затачивать – особое искусство, требующее редкого глазомера и опыта. Самое простое и самое верное сравнение – хороший конек как инструмент у пианиста. Настроен инструмент или нет – для среднего ученика большого значения не имеет, но виртуоз к расстроенному роялю и не подойдет. Накануне чемпионата мы лезвия коньков никогда никому не даем точить, боимся, вдруг нам их настроят не так. Привычка есть привычка, никуда от этого не деться. Но тут уже и сам Плинер побоялся с ходу править конек, вздохнул и предложил подшлифовать. Я сам зажал лезвие в тисочки и попытался его выгнуть, но быстро понял, что это бесполезное занятие. Теперь, когда я ставил конек на ребро, то чувствовал, как он у меня едет в любую сторону, кроме той, куда надо.

Я уже подбирался к тому, чтобы заявить в танце свое «я», но в тот год еще ничего радикального сделать не сумел. Но уже возникали пусть небольшие, но приятные открытия. Например, переброска (Наташа перешагивает через мою ногу) пришла мне в голову на разминке, когда мы просто рядом скользили. Я спросил: «Наталья, почему бы тебе не попробовать таким вот образом перейти через мою ногу?» Она сразу поняла, что надо сделать. И в первой части произвольной программы после такого перешага ложилась сзади на мою ногу. Элемент получился эффектный, я гордился своим вкладом в программу. Но он оказался и довольно тонким: достаточно было Наташе немного прибавить в весе, и технически получалось грязновато. Имели значение даже полкилограмма, поскольку я уже не переносил, а переваливал ее через себя.

Мы жили в центре Женевы; выходишь из отеля, и сразу – Женевское озеро. Все так удачно складывалось: и гостиница рядом с катком, и время есть погулять, и наши друзья семья Калугиных, работающие в Швейцарии, жили рядом. Но все эти красоты и преимущества поблекли сразу когда утром в день соревнований я еще раз попробовал конек – и расстроился окончательно.

Я вышел на старт, подбирая под себя ногу. Наташа шепчет: «Нормально, нормально…» Первое мгновение, первые такты, она сзади ложится мне на спину, а я вместе с ней должен на одной ноге сделать большую дугу. Я пытаюсь повернуть ногу по кривой, а она у меня выворачивается вовнутрь. Дуга диаметром в двадцать пять – тридцать метров, я потом по видеозаписи видел, какой зигзаг я нарисовал на льду. Теперь смешно, а тогда! Нога заметно дергается. Мне сказали: ты так волновался, что у тебя нога дрожала. Но я не волновался, я боролся с коньком. Во время выступления только одна мысль присутствовала: как можно меньше наступать на «неуправляемую» ногу. В начале проката я еще помнил разработанный перед стартом план: здесь можно подольше на этой ноге, здесь на двух, здесь недолго… и так далее, но уже к середине он из головы вылетел.

Первая мысль после победы: «Теперь она не единственная, мы выиграли чемпионат второй раз». Но победили мы пять к четырем, то есть с преимуществом в один судейский голос – меня это потрясло. Я не забыл Днепропетровск, когда на табло стояли шестерки, а мы проиграли. Узнал я о таком нашем «преимуществе» вечером, когда раздали протоколы. «Когда, – подумал я, – когда же они, наконец, все успокоятся? Когда же окончательно решат, кто сильнее?»

После чемпионата мы отправились в турне и все время дрожали: вдруг у Наташки выскочит колено. Оно-таки и выскочило, но в последнем городе тура. Я показал организаторам, что все, мы больше выступать не будем, два танца уже прокатали. Поехали к выходу, а она говорит: «Встало колено» – и мы еще один прокатали.

Накануне следующего сезона 1986–87 годов то ли настроение было плохое, то ли опять с девочками поругался, но вновь записал в дневнике, что ожидаю трудный сезон, и, увы, не ошибся.

Наташа. На чемпионате Европы я чувствовала себя немного скованной, несвободной. Хотя, может, на соревнованиях так и надо – чтобы эмоции не захлестнули, но в Женеве я решила ни в чем не сдерживать себя.

На разминке перед стартом скованность до конца еще не исчезла. Я начала кататься одна. Я проезжала мимо трибун и выглядывала зрителей: где свои, где чужие. Своим кивала. На соперников не смотрела. Нельзя. Не они меня, а я их должна интересовать. Я проносилась мимо трибун, но хорошо видела Джуди Блумберг, американку, с которой мы прежде соревновались, но, несмотря на соперничество, она относилась к нам очень хорошо. Блумберг приехала на чемпионат телекомментатором. Джуди хорошая девочка, и в туре мы с ней дружили. Я заметила Володю Котина, наверное, оттого, что теперь он, после ухода из спорта Игоря, жил в одной комнате с Андреем. На места советских туристов я старалась не смотреть, а вдруг там плакат: «Марина, Сережа – чемпионы». Хорошо запомнила американского арбитра, она всегда нас ставила вторыми. Глядя, как я пролетаю мимо, она даже очки подняла. Представляю, какой у меня был решительный вид.

На жеребьевку мы ни разу не ездили, жалко было отнимать это время у тренировок, а они совпадали. Не ездила и Татьяна Анатольевна. Тренеру, как и судьям, запрещено принимать в жеребьевке участие. Остальные, кто в зале, могут тащить стартовый номер за нас.

Катались мы сразу после Климовой и Пономаренко.

У нас принято было считать, что Дину всегда подкладывали нужный номер. Но, может быть, нашим тренерам просто хотелось так думать. Стартовый номер – это счастливая или несчастливая звезда: судьям трудно решиться сразу дать высокие баллы, поднимать их к концу психологически легче. В оригинальном танце Климова и Пономаренко катались последними и получили две шестерки. Мы высший балл в тот день не получили, хотя у нас произошел только один сбой, а у них два. Я понимала, что нас хотят поменять, что мы с Андреем всем надоели. Торвилл и Дин для большинства судей были своими людьми из западного мира, а мы чужие.

На чемпионате мира мы всегда выступали хорошо, но не более того. Обычно самый высокий эмоциональный всплеск приходится или на турнир Les Nouvelles de Moscou, или на чемпионат Союза. А тут в Женеве прошло последнее выступление, а я никак не могла отойти. Только через неделю после чемпионата я почувствовала, что меня начало отпускать, что становлюсь нормальным человеком. Но я еще долго приходила в себя, с каждым днем мне как будто дышалось все глубже и глубже. Только на майские праздники, спустя месяц с того победного вечера, сидя дома после операции мениска, я наконец окончательно ощутила – меня отпустило до конца.

Я очень трезво катаюсь. Все говорят: «Эмоции какие!» А они давно отрепетированы, иногда добавляешь что-то, но делаешь это сознательно. Во мне навсегда сохранились детские впечатления: я падала после прыжка, и никого из судей не волновали мои эмоции, поэтому мне пришлось научиться управлять своими чувствами.

Конечно, соревнования фигуристов проходят как концерт. Последний номер – забойный. И катаешься по-другому, когда ты завершаешь турнир.

После того как мы встали из финальной позы, я не отправилась с Андреем цветы собирать, а подъехала к Татьяне Анатольевне. Она явно была не в себе. Тарасова понимала, что происходит, и, наверное, помнила, как после года чемпионства сменили на пьедестале Моисееву и Миненкова. Малейшая наша ошибка могла перечеркнуть наше лидерство в танцах. Когда мы откатались, она еле стояла, держалась за борт и плакала. Последние силы ее покинули.

Я постояла рядом с ней и уже потом отправилась за букетами. Их набросали на лед множество. Собрала цветы, вновь подъехала к Татьяне Анатольевне, спросила: «Мы выиграли?» Я считать сумму мест не умела, а она знала, как это быстро сделать, и ответила: «Конечно!» – таким тоном, будто по-другому и быть не могло.

В раздевалку пришла Наталья Ильинична Дубова, поздравила меня. После первенства Европы она не захотела этого сделать, и тогда меня поздравила Марина. Теперь я ее не услышала. Она капризно отказывалась собирать платья и демонстративно говорила, что в турне не поедет. Возможно, ребята слишком себя внутренне подогрели, а может, их утвердили в мысли, что на этот раз высший титул за ними, и они не справились.

За день до соревнований в произвольной программе я спросила вечером у Татьяны Анатольевны, будут ли нас ставить на первое место. Видно было, как ей неприятен этот вопрос. Я и сама понимала, кто побеждает в работе с судьями, и, чтобы справиться со своим предстартовым волнением, решила: неприятное пропущу мимо ушей, а приятное запомню. Она ответила: «Как будете кататься, так вас и поставят. Поднимете зал – никакой гадости вам сделать не смогут». Я услышала то, что хотела. Я для себя именно так и решила, но искала подтверждение своему настрою. Если бы Тарасова сказала: «Катайте программу чисто и будете первыми», – я бы ей не поверила. Наверное, именно эти слова услышали Марина и Сережа. Им, похоже, долго твердили: «Бестемьянова и Букин – плохие фигуристы, а вы как раз то, что надо». Но так действовать нельзя. Надо настраиваться на сильных противников. У меня есть собственный опыт: я раз под таким углом посмотрела на Торвилл и Дина и не смогла кататься. Хорошо, что подобное случилось на тренировке перед чемпионатом мира. К соревнованиям я собралась. Но ту тренировку запомнила на всю жизнь.

Нельзя своих основных соперников искусственно принижать – сразу сгоришь.

В турне нас принимали хорошо, но я берегла ногу, боялась. В предпоследний вечер решила потанцевать на приеме, на паркете, и мениск полетел снова. При одной только мысли, что завтра я прилечу в Москву и вместо того, чтобы побыть несколько дней с мужем, сразу с самолета попаду в больницу, я чуть не умерла. Андрюша пытался вставить мне сустав, но не знал как. Я стала вспоминать, что один раз в польке я сделала какое-то движение и сустав вошел на место. Я принялась танцевать на полу польку. Больно, когда выпадает сустав, но, когда он становится на место, боль исчезает. Полагалось расслабиться и танцевать, но забыться я не могла – не знаю как, наверное, силой воли заставила сустав встать на место.

На следующий день я поклонилась. И опять! Мениск вылетел на поклоне, а нам полагалось еще танцевать «Цыганку». Спасла опять «Элиза». Андрюша махнул рукой, музыку поменяли. Я опять забылась, решила и «Цыганочку» станцевать, но вовремя опомнилась. Вернулась в Москву считая себя абсолютно здоровой. Позвонила Сергею Павловичу Миронову, а он: «Приходи, если решилась». Мне стало страшно, но я сказала: «Решилась».

После чемпионата я сказала Татьяне Анатольевне, что Андрей абсолютный чемпион в своем настрое на победу. Он не сомневался в успехе ни на секунду в отличие от меня. Летом, когда программа только-только сделана, когда прокатов и десяти не наберется, он может сказать: «Барахло, с этим мы проиграем». За неделю до московского турнира он ходит весь в сомнениях. Но когда выйдет на старт – абсолютно уверен в себе. Я еще могу поразмышлять – что будет, если мы проиграем, но он не позволяет себе думать о подобном. Он должен выиграть, иначе жить не сможет, а я смогу.

«Кабаре» (сезон 1986–1987 гг.)

Наташа. Весь тур мы искали с Андреем музыку для следующей программы, не пропуская ни одного магазина грампластинок. Я не переставая думала о будущем произвольном танце. Андрюше в Морзине я рассказывала: «Мне бы хотелось показать в программе, как артист выходит на сцену, где у него одна жизнь, потом уходит за кулисы, а там совсем другая, и все же эти жизни переплетаются». Я придумывала историю про пару, которая идет приплясывая по улице и вдруг попадает на бал, где все вокруг в старинных платьях танцуют вальс. Но они сбегают с бала и вновь возвращаются на улицу… Честно говоря, по музыке получалась полная чушь: рок, вальс, снова рок. Но я уже не могла думать о программе иначе, чем о сюжетном действии.

Мы искали и искали, перелопачивая старые и новые записи, пластинки. По нашему общему мнению, программу следовало построить на современных мелодиях, но не впадая в крайности вроде хеви-метал. В конце концов, мы в нем ничего не понимали…

Мы понимали, как, возможно, понимали и судьи, что пришла пора поменять образ. «Кармен», потом Рахманинов, и там и там – трагедия, страсти, а ведь мы начинали с Чаплина! Мы, дураки, не спорили, а полагалось спорить. Ошибка могла повториться.

Меняться – так меняться во всем. Даже прическу я изменила, сделала короткую стрижку.

Следующий чемпионат пройдет в США, значит, мелодия должна быть американскому зрителю понятна и близка. Мы собрали у себя коллекцию пластинок чуть ли не всех бродвейских шоу, а так как Лайза Минелли вызывает у меня особые чувства, то были закуплены и все диски Минелли, в том числе «Кабаре». Кстати, чарльстон из этого мюзикла уже использовался Тарасовой в показательном выступлении Моисеевой и Миненкова.

Пока я лежала в больнице, Татьяна Анатольевна с Андреем погрузились в это кошмарное количество дисков. Через неделю Андрей мне объявил, какая музыка выбрана для нового произвольного танца. Я сразу поняла – она наша. Единственное, что меня волновало, как из «Кабаре» выберут четыре минуты. На пластинках все фрагменты с голосом, а музыкальное сопровождение с пением танцоры не имеют права использовать в соревнованиях. Найти же нужный отрывок из оркестровой части нелегко. Прежде мы никогда не ходили на запись музыки для программы. Лишь раз я присутствовала при работе над аранжировкой для нас концерта Рахманинова. Тогда Андрея со мной не было. Зато теперь он занимался музыкой. В результате набралось так много хороших мелодий, что пришлось со слезами выбрасывать больше половины из десятиминутной записи.

Татьяне Анатольевне не понравилась Андрюшина компоновка, и она отдала переделывать запись звукорежиссеру Мише Белоусову которому очень доверяла. В те годы Миша принимал участие чуть ли не в каждой ее программе.

Когда под эту музыку мы начали делать первые шаги, я отметила, что нашему уху она совершенно непривычна. Хотя запись сокращали уже в моем присутствии, оставшиеся части все равно ощущались куцыми. Казалось, лучшее исчезло, только начинается красивая мелодия, как сразу же и обрывается. Но зато как долго тянулись эти «куцые части», когда мы катали программу полностью и здорово уставали.

Андрей. Теперь уже традиционно после первенства мира мы отправились в турне. Чемпионат проходил в Женеве, следовательно, тур покатился по Европе. Насколько я помню, у Татьяны Анатольевны уже родилась идея, какой должна быть программа будущего года. По-моему, она задумала сделать оперетту, такого мы еще никогда не пробовали. Даже название у программы имелось – «Жизнь Парижа», а танец включал в себя канкан. Тарасова дала послушать выбранную музыку Лоуренсу Деми и Рудольфу Кучере. «Танцевальные начальники» ей сказали: «Таня, это не та музыка, которая подошла бы Бестемьяновой и Букину». После «Кармен» и «Рапсодии» они, вероятно, не хотели устраивать нам борьбу на территории Климовой и Пономаренко. Программа на мелодии популярных оперетт была у них самая лучшая.

Татьяна Анатольевна в конце сезона не выдержала, слегла. А музыка для нас так и не нашлась. В Лондоне, куда завернул тур, мы услышали новый модный мюзикл «42-я стрит», в нем демонстрировались красивые степы, чечетка. И Наташе, и мне понравилась его музыка. Начали искать пластинку, ходили по магазинам. Только что диски стояли. «Ах, их уже нет, приходите завтра, закажем специально для вас». Но ждать мы не могли. Как-то в одном из магазинов я увидел диск со знаменитым мюзиклом «Кабаре» и предложил Наташе взять пластинку – на всякий случай. Фильм «Кабаре» мы смотрели, и на меня он произвел сильное впечатление.

Наконец мы в Москве, Татьяна Анатольевна болеет. Наташа легла в больницу оперировать колено. Пришел я домой к Тарасовой: «Татьяна Анатольевна, вот пластинки, которые мы купили». Она в трансе: «Включай проигрыватель, садись, послушаем, поговорим». Я поставил какую-то пластинку, музыка играет, мы разговариваем. Рассуждаем о новой программе, какая она могла бы быть, и Татьяна Анатольевна спрашивает: «Ну а сам ты что предлагаешь?» А я успел дома послушать «Кабаре», мне музыка приглянулась, и я отвечаю: «Послушайте, что я приготовил!»

Я включил звук полностью, на всю мощность проигрывателя – аппаратура в кабинете Владимира Всеволодовича, а Татьяна Анатольевна лежит в спальне. Вдруг я слышу оттуда крик, перекрывший десятки ватт двух колонок: «Это то, что надо!»

Татьяна Анатольевна сразу загорелась. Голова у нее моментально перестала болеть, сердце тут же стало стучать ритмично, давление опустилось до нормального уровня, правда, до ее собственного, которое в полтора раза выше обычного. Она сразу отправилась к телефону звонить, искать возможности обработать музыку. На следующий день уже направлялось письмо Спорткомитета в адрес фирмы «Мелодия», короче, дело завертелось.

Навестили мы Наташу в больнице, сказали ей, что предстоит делать к следующему сезону, а она: «Ой, я не знаю, ой, я не знаю». Но «нет» она не сказала. Мы отправились с Татьяной Анатольевной на запись музыки. В прошлом году она занималась компоновкой с Владимиром Всеволодовичем и Наташей, я отсутствовал, зато на этот раз Татьяна Анатольевна привела меня в бывшую кирху на улице Станкевича, где благодаря хорошей акустике записывают лучшие в нашей стране пластинки. Мы присутствовали на первой репетиции. Отличный музыкант Дмитрий Атовнян сделал нам оркестровку. У Тарасовой к началу записи накопились собственные дела, и я стал ездить на фирму «Мелодия» один. Впервые в жизни я наблюдал, как записывается музыка, и этот процесс произвел на меня впечатление. У звукооператорского пульта работал Петр Кириллович Кондрашин – человек с консерваторским образованием. Если бы не его квалификация, я бы не смог объяснить, что мы хотим, так бы скрипочки и играли нежную мелодию там, где необходимо поднимать темп. Дима, загоревшись нашей идеей, писал оркестровку ночами. В музыке нашего танца есть свист – это Дима выскакивал из-за пульта в коридор, я перекрывал все двери, чтобы не попадали другие шумы, он хватал микрофон и свистел.

Крутились бобины шестнадцатидорожечного магнитофона. Записывались сначала скрипачи, потом ударные, затем рояль. После все складывали, накладывали, перемешивали. Блюз медленной части играл на саксофоне классный музыкант, но я, к своему стыду, забыл его фамилию. И он увлекся нашей идеей. «Нет, – кричал саксофонист аранжировщику, – здесь надо вот так…» Дальше шла терминология, в которой я и двух слов не понимал. Я смотрел на них с открытым ртом. Меня спрашивают: нравится? А что я могу ответить – в миноре или в мажоре надо играть? Только просил: здесь повеселее, здесь потише.

Через две недели у нас появилась пленка на одиннадцать-двенадцать минут звучания. Я попросил скомпоновать из двенадцати минут четыре с половиной, но ребята отказались, они не в состоянии были резать по живому свое детище.

Зато Миша Белоусов может так разрезать мелодию любого композитора, что автор потом долго удивляется, как можно было так скомпоновать его музыку. Причем смысл произведения сохраняется, мелодия льется без перебивок – Миша в своем деле выдающийся профессионал.

Наташа. В конце мая я вышла из больницы, и до начала отпуска мы решили заняться постановкой. Вчерне за неделю мы всю программу сделали! Нога у меня еще не окрепла, чувствовала я себя не очень хорошо, трудно было раскататься. Действительно, наверное, все, что ни делается, – все к лучшему: позже, когда мы начали обкатывать программу, танец получил еще большую мощь.

Для нас оказалось сюжетной находкой танцевать блюз, не держась друг за друга, как говорят, без рук, то есть весь танец они у меня были сцеплены за спиной. Такой элемент позволял подойти к большому надрыву в последней части. Как мы придумали этот блюз? Андрей меня на льду закручивал, выкручивал – мы импровизировали. Так получилось, что все последние годы медленная часть рождалась у нас в импровизации. Слушаешь музыку, вводишь себя в определенное настроение (какие-то элементы уже набраны) и начинаешь на их основе импровизировать. Я куда-то поехала, он меня послушался, потом он меня закружит, я его слушаюсь. Так, неожиданно у меня оказались сцепленные руки, и от случайного движения родилась мысль – руки не опускать. Получилось так здорово, что когда пришла Татьяна Анатольевна, она закричала!

На первый тренировочный сбор мы приехали, не имея ни начала, ни конца программы. Но нам поставили задачу работать не над новой программой, а вспомнить старую. В Москве начинались Игры доброй воли, и нам предстояло выступить с показательным танцем. Мы выбрали «Кармен». Это решение было вызвано еще и тем, что наши недоброжелатели после перенесенной мною операции говорили: «Она теперь «без ноги», с парой все кончено».

После отпуска, после месячного перерыва, трудно было входить в рабочий ритм, тем не менее работалось легко. Отпуск я провела в Ленинграде, где Игорь ставил свой спектакль, а я рядом бездельничала. Ногу не разрабатывала, берегла, зная, что в предстоящем сезоне я ее достаточно подергаю.

Занимаясь «Кармен», заодно поставили шуточный танец со швабрами на музыку Дунаевского из оперетты «Вольный ветер». А за произвольный танец совсем не брались. За три-четыре дня до конца сборов Татьяна Анатольевна заболела и уехала, поручив нам вспомнить самим то, что мы в нем напридумывали до отпуска. Мы вспомнили и ужаснулись. То, что в Москве на эмоциях вызывало восторг, здесь на холодную голову выглядело ужасно. Причем на катке масса народа, все смотрят на нашу тренировку, а у нас ничего не получается. Стыд и кошмар! Бесимся, ругаемся.

Неприятности нас преследовали и с оригинальным танцем. Прошлогоднюю неудачу с полькой мы хорошо помнили. На этот раз нас ожидал вальс. Со Шклярами мы начали придумывать вальс, отталкиваясь от танца на паркете. На свой страх и риск половину танца поставили сами. В Морзине, куда мы уехали после выступления в Москве на Играх доброй воли, мы «накатывали» вальс, но то, что мы приготовили, опять не имело ни начала, ни конца. Но вот пришла пора заканчивать и вальс, и произвольную программу и наконец заняться обязательными танцами. Тут отношения в нашем маленьком коллективе пошли совершенно наперекосяк. Андрей настаивал на своем, я пыталась ему объяснить, что Татьяна Анатольевна пока все еще наш тренер. Он кричал на нас: «Вы обе занимаетесь не тем делом». (В это время как раз произошел раскол в театре «Все звезды», когда часть актеров ушли с Игорем.) Это означало, что меня отвлекает театр Игоря, а Татьяну Анатольевну ее театр. По мнению Андрея, никто из нас не хочет заниматься подготовкой к чемпионату, и неизвестно, чем все закончится. В результате он потребовал купить ему билет – он уезжает в Москву. До такого еще не доходило. Андрей закрылся и к себе никого не пускал. Скандал произошел утром. Вечером я кое-как до него достучалась, мы договорились, что он не уезжает, но, как будем работать дальше, так и не решили.

На следующее утро пошли вместе к Татьяне Анатольевне. Поговорили. Она успокоила Андрея, сказала, что и сама виновата. Мы вернулись на каток и сразу же не только сделали начало программы, но тут же придумали и финал. Все получилось отлично, все друг друга внимательно слушали.

Я думаю, что нервные срывы возникли оттого, что люди не могут работать на пределе столько лет. Стрессы копятся, копятся… а затем взрываются. Правда, взрыв нередко может всколыхнуть эмоции, поднять их до предела. Но подобную ситуацию невозможно эксплуатировать – она отнимает слишком много душевных сил. Это похоже на наркоманию: чем дальше, тем все больше и больше требуется подобных встрясок. В какой-то момент понимаешь: так дальше работать нельзя, так можно дойти до самого ужасного. Надо прощаться друг с другом.

Осень проходила очень тяжело. Андрей почти со мной не разговаривал. И если я обычно перед началом сезона получала удовольствие от полноценного проката программы, то осенью 1986 года у меня от тренировки не возникало никакой радости.

Андрей. В мае мы примерили к программе новые элементы, а Белоусов скомпоновал музыку. Конечно, исчезли целые куски прекрасной аранжировки, но получилось то, что надо, даже нашлось место для пауз. Постановка шла быстро, но со своими подводными камнями. Все упиралось в мою строптивость, я не хотел исполнять то, что уже когда-то пытался безуспешно сделать.

Больше всего мне мешала новая напасть: Татьяна Анатольевна разошлась в своем театре с Игорем Бобриным. Как ни старались Татьяна Анатольевна и Наташа показать, что ничего не случилось, что отношения между нами прежние, но я-то видел, что это не так. Даже не столько видел, сколько чувствовал. Они хорошо скрывали трещину, что возникла между нами. Они, как и прежде, дружно объединялись против меня, когда я сопротивлялся или когда у меня начинались спады, если нервы сдавали. Они вместе или меня сталкивали в пропасть, или оттуда вытаскивали.

Наверняка я зарывался. Характер у меня не сахар, и девочкам можно посочувствовать, но так совпало, что выдался первый год, когда и мне стало тяжело с ними общаться. Разговаривая и с одной, и с другой, я видел, что друг друга мы уже до конца не понимаем: у меня цель одна, а у них появилось еще важное дело в жизни. У меня будущее заканчивалось Олимпийскими играми, у них оно простиралось дальше.

Наташа объясняла наши раздоры чисто по-женски, ее толкование ситуации строилось прежде всего на эмоциях. Я же действую рассудком. Не зря же говорили: партнерша такая яркая, а партнер сдержанный. Я несдержанный. Я понимал, что если не останусь таким в нашей тройке, то неизвестно, чем (а главное – когда) кончится наша работа. Поначалу я скрывал свои чувства, хотя у меня все кипело внутри, но главным тогда считалось другое – результат. Немаловажно и то, что очень долго мы были дружны и совершенно не ругались. Но мне исполнилось 28 лет, жизнь приближалась к 29, и я уже понимал: всего-то мне и остается, что два года жизни в спорте. Но я хотел эти два года провести хорошо, вот почему я стал невероятно требовательным к своим девочкам. Жутко, до садизма. Надо мной висел срок: мне отпущено два года.

Я знал: после этого наступит новая жизнь, и начнется она нелегко. Как быть? Кем работать дальше? Получу ли я такое же удовлетворение от своей будущей работы? Добьюсь ли в ней чего-нибудь? Я же привык быть лучшим в своем деле, привык выигрывать. А как после этого перейти к работе, где никого побеждать не нужно, полагается просто ходить на службу и заниматься своим делом.

Во время постановки произвольного танца я понял: у нас что-то рушится. Если раньше я говорил: «Хорошо-хорошо, девочки, успокойтесь», то теперь я это отбросил, я стал от них требовать равноценной отдачи, на «хорошо-хорошо» времени не оставалось. Не мог я им простить, что они на все сто процентов нашим общим делом не заняты. Я же не отвлекался ни на что другое.

Если раньше я мог потерпеть, когда Наташа говорила: «Мне нужно время, чтобы овладеть элементом, чтобы чувствовать себя в нем уверенно», то теперь я ей времени не давал, не мог.

Наташа. В наших спортивных программах последних лет я быстро находила свою партию, свою линию, а Андрей, как мне кажется, на первых порах все делал чисто интуитивно. Но потом, когда начиналась обкатка программы, у него наступал временный зажим. Когда ставили «Кабаре», зажим растянулся на долгий период. Пошли разговоры, что я видна в танце, а Андрей нет. Шкляр мучился: «Что делать, Андрея в танце нет!» А он, чтобы заставить работать нас, выплеснулся без остатка, на себя самого сил уже не осталось. Андрей следил, чтобы я технически правильно выполняла какие-то шаги. Мы уходили с тренировок вымотанными больше всего от того, что Андрей придирался к моим шагам, не замечая, что свою партию он вообще не построил.

В начале осени мы впервые показывали «Кабаре», по-моему, в Липецке. Я даже не поняла, как мы выступили. В смятении я подходила к каждому и спрашивала: «Вам понравилось?» Андрея страшно разозлили мои сомнения. Он считал, что мы выступили достойно, и был прав. Я же не получила эмоционального восторга. Главная задача подобного показа – впервые на зрителе – состояла в том, чтобы чисто откатать программу, узнать свои функциональные возможности. Но здравый смысл таких рассуждений меня не успокаивал.

Из-за постоянных ссор я жутко похудела. Кончилось все тем, что, когда мы приехали на турнир в Японию, я заболела. В дороге простудилась, сперва начался сильный насморк, потом в самолете я от кашля уснуть не могла. Постоянные капли в нос… и я потеряла голос. Капли были на спирту, я сожгла горло. Плюс ко всему у меня одно ухо перестало слышать. Полностью. Когда мы прилетели в Токио, Татьяна Анатольевна сердито сказала: «Если ты больна, пойди и купи себе таблетки». Я побежала, что-то купила и сразу выпила. Наверное, мне попались мощные антибиотики, они же сразу забирают все силы. Мало того, что я постоянно кашляла и сморкалась, я вышла на лед с ощущением, что у меня вообще отсутствует вес.

Татьяна Анатольевна не скрывала, что недовольна нашим выступлением, ходила хмурая. Я же ушла со льда с ощущением, что совершила подвиг. Андрей, по-моему, радовался, что я в состоянии кататься. Утром на тренировке я упала, поэтому вечером мы немного зажались. Нервное состояние усиливалось еще и от того, что вальс (оригинальный танец того сезона) считался танцем Климовой и Пономаренко, а в Японию съехались международные арбитры, которым предстояло оценивать нас на предстоящих чемпионатах мира и Европы. Хотя Сережа и Марина в Токио не приехали, нас волновал уровень оценок.

После произвольного танца я воспряла духом. Все вроде бы хорошо, кроме одного: я по-прежнему ничего не слышала. Повезли меня к врачу. Специальными аппаратами с помощью ультразвука проверили оба уха, и, когда обследование закончилось, диагноз был таков: или врет, или что-то с психикой, – приборы показывают, что слышит прекрасно обоими ушами.

Буквально на следующий день после возвращения из Японии мы показали «Кабаре» на турнире Les Nouvelles de Moscou. Я собой вновь очень гордилась: смогла выйти на лед, несмотря на ужасное состояние. Врачи в Москве сказали то же самое, что и в Японии, правда, приписали какое-то продувание, обещая, что через две недели слух вернется. Действительно, через две недели я стала слышать.

Через пять дней после московского турнира мне позвонила Татьяна Анатольевна: «Наташа, я тобой недовольна. Мы работаем как обычно, но тобой я недовольна. Ты занимаешься посторонними делами, в голове у тебя только Игорь, и места для тренировок в ней нет». Для меня эти слова – удар из-за угла. Я умираю, из последних сил выхожу на лед – и такое! Я возмутилась и обозлилась. Но когда успокоилась, решила: «Да, я занимаюсь делами Игоря – это правда, но я достаточно работаю и на льду. Но если они считают, что я работаю плохо, буду работать лучше». С этой мыслью я пришла на каток. Но скорее всего, я отдохнула, и наступила пора, когда порог физических нагрузок я в программе уже перешла. Мы замечательно подготовились к чемпионату страны, катались на нем легко, столько новых красок находили в танце! И с Андреем перестали выяснять отношения, что тоже, конечно, сказалось. Появилось то, чего раньше не хватало в этом танце, – игры. Вероятно, я сумела к этому времени технически справиться с программой, ведь по элементам она действительно оказалась самой сложной из тех, что у нас были раньше, а Андрея мое неумение раздражало. С того дня, как движения были отработаны до автоматизма, пришло время их украшать, добавляя эмоции. Людмила Ивановна Павлова, хореограф, работающая в группе Тарасовой, зашла ко мне после проката в раздевалку со словами: «Наташа, я еще не видела, чтобы ты так каталась. И такого удовольствия от женщины на льду, как сегодня, я никогда не получала. Ты выглядела и легкой, и эмоциональной, а это самое важное, что требуется от танцовщицы».

Татьяна Анатольевна, наоборот, меня отругала и явно в ближайшее время хвалить не собиралась. Более того, я принесла домой видеокассету с тренировки, показала ее Игорю, а он почему-то решил, что тоже должен критиковать мое катание, и начал показывать мои ошибки. Я нахожусь в состоянии неуверенности, меня бы чуть-чуть поддержать, а он… я обиделась на него, сказала: «Больше ничего тебе показывать не буду, ты только плохое ищешь». Игорь хотел мне помочь, подсказать, но получилось, что со всех сторон меня только ругают, за исключением одной Людмилы Ивановны.

Андрей. Сезон начинался со страхов за Наташкину ногу, но через месяц после операции Наталья уже каталась. Правда, кое-какие задуманные элементы мы сразу в программу не вставили, она вряд ли тогда смогла бы их сделать. Никто не знал, что будет дальше с «новой» ногой. Многие интересные находки мы опускали, рисковать не хотелось.

Сама программа мне нравилась, я ею жил, каждый день придумывал для себя какие-то новые ходы. Пришла к нам на прокат арбитр Ирина Васильевна Абсалямова, мнением которой мы очень дорожили. Она сразу сказала: «Андрюша, это место мне не нравится, в нем ты на двух ногах, здесь общий рисунок ничего, а здесь ошибка…» Так приятно, когда человек понимает тебя. Для меня лучше горькую правду узнать от нее, любящей нас, но при этом разбирающейся в танце, чем слушать комплименты от дилетанта.

Прекрасные эскизы костюмов для нас сделал Вячеслав Зайцев. Впервые я появился во фраке с короткими, как крылышки, фалдами. Стандартные фалды мешают восприятию танца, они разлетаются, отвлекая внимание. Я выглядел в новом фраке как пингвинчик, зато ни у кого такого костюма еще не было.

Раскатывалась программа нелегко. Наташа долго жаловалась, что не может найти в ней себя. Технически танец получился очень сложный, и выстроить в нем образ оказалось нелегкой задачей. Но я точил, точил потихонечку. Искал, искал и нашел свое место в программе. Случилось это только накануне чемпионата Европы, а может, даже и после. Наташке я говорил: «Что ты мечешься, ты что, гротеск сыграть не можешь? Ты же всю жизнь это делала». Я требовал от нее, а у самого такая каша в голове. Господи, как я искал точные движения! Гротеск. Я помнил чаплинскую программу, но мне тогда шел двадцать второй год, и я, будучи никем, мог себе позволить подурачиться. А тут я – двукратный чемпион мира. Так же расслабиться, как в 1979-м? Нет, мне не все удалось в программе, если б еще немного дали времени, совсем чуть-чуть, хотя бы полгода, я бы довершил образ своего героя до конца.

Вальс хотелось сделать и легким, и техничным. Я бился за технику, Татьяна Анатольевна настаивала на легкости. Два года подряд после оригинального танца нас ставили вторыми, потом выяснилось, что вторыми нас оставили и в третий раз. Вальс считался танцем Климовой и Пономаренко. Может быть. Я мог бы и поспорить с этим мнением, но после драки кулаками не машут.

Мы исполняли «Кайзер-вальс» Штрауса – «Императорский вальс», – и слишком его перекрутили. Но винить некого, я сам настаивал на сложности. И все равно вальс мне нравился. Когда кончился сезон, на трезвую голову я посмотрел видеокассету. Сравнил их танец и наш – два совершенно разных вальса. И по стилю, и по исполнению, и по характеру. Но я не заметил ничего, что могло нас поставить вторыми. Вероятно, я субъективен.

Специально поехали на показательные выступления в Лондон и в Вену, чтобы показать Деми и Кучере свою работу и выслушать их замечания. Кучера возразил против шпагата в произвольном танце, но в общем сказал, что доволен. Деми был в восторге.

После чемпионата Европы мы продолжали облегчать вальс, мне говорили: «Хода не хватает в одном из углов». Мы отказались и от шагов, за которые я страстно боролся. Тренерам шаг не понравился, выглядел он без хода, казался сделанным на зубцах, что для танцев большой недостаток, кататься надо на дугах. Тем более в оригинальном танце.

Наташа. В Вильнюс на чемпионат СССР мы приехали в замечательной форме: хорошо выступили в обязательных танцах, выиграли вальс, чем очень расстроили Марину и Сережу. На жеребьевке перед произвольной программой вытащили последний стартовый номер, Климова и Пономаренко сразу же снялись с соревнований, сообщив, что заболели. Я уверена, причина в другом: шансов нас обыграть никаких, а уступать перед чемпионатом Европы ребята не хотели. А так на континентальное первенство приезжают вроде бы две равноценные пары.

Я хорошо помню утреннюю тренировку в Вильнюсе. Все напряжены, все друг с другом сталкиваются, проносятся мимо Марина с Сережей, а вечером, когда мы сели в автобус (обычно к последней разминке мы ехали вместе), смотрю – их нет. Я сразу поняла – они решили пропустить старт. С этой мыслью я вошла в раздевалку, а там Татьяна Анатольевна: «Только не впечатляйся, соперников не будет». И таким суровым голосом, чтобы я, не дай бог, не расслабилась. Смешно, я же не ребенок.

Хотя у Андрюшки случился небольшой сбой в конце блюза, и он ужасно переживал, выступлением на чемпионате мы остались довольны: и зритель нас понял, и оценки мы именно такие и ждали – шестерки. А через несколько дней нашему дуэту исполнилось десять лет.

Десять лет!

В Москве, договорившись с Андрюшкой, вдвоем, без Игоря и Ольги, мы поехали к Татьяне Анатольевне. Тринадцатое января. Владимир Всеволодович ушел, оставив нас втроем.

К чемпионату Европы, который проходил в феврале 1987 года в Сараево, мы готовились не так интенсивно, как обычно. Приехали в Югославию в хорошем состоянии, костюмы надели на первую тренировку, мы всегда так делаем. Обязательные танцы – у нас первый стартовый номер. Как такое могло случиться, но мы прослушали, что начинать танец надо не как всегда, а в другую сторону. Мы делаем первые шаги – вдруг останавливается музыка. Хорошо, что Андрей не сказал: «Покатили дальше». На том же чемпионате Гордеева и Гриньков продолжили выступление без музыки и были дисквалифицированы. После истории с Родниной и Зайцевым, знаменитого проката без аккомпанемента (сломалась аппаратура), ввели правила, что с остановкой музыки надо прекращать катание. Прозвучал свисток арбитра: нас подзывал председатель технического комитета по танцам Лоуренс Деми. Мы к нему подъехали, он спокойно сказал: «Вы должны начать танец с другой стороны», а сам испытующе смотрит: «Мол, как вы, ребята, не растеряетесь?» Арбитры – нормальные люди, все за нас переживали, и никто не хотел, чтобы мы упали. Деми к нам по-доброму относился, и я находилась в таком состоянии, когда хочется видеть только хорошее. Атмосферу теплоты я всегда чувствую. С нас не сняли баллов, хотя, возможно, могли это сделать.

Оригинальный танец мы откатали чисто, но после него меня будто лишили сил. По оценкам, чувствую, нас будут поджимать. Марина и Сережа вышли после нас, им даже кто-то шестерку выставил. Но в итоге мы выиграли и оригинальный танец. Сразу стало полегче. Но какая-то зажатость не проходила.

Вышли на утреннюю последнюю тренировку: вечером старт, ноги работают идеально, а в глаза друг другу не смотрим. На слова Татьяны Анатольевны реакции никакой: и в прошлом, и в позапрошлом году она то же самое говорила. Наверное, Татьяна Анатольевна как опытный тренер поняла: будет лучше, если нас успокоит кто-то другой. Мы обедаем, как вдруг к нам подходит Деми: «Сегодня будет много зрителей, сегодня вам будут долго аплодировать». Он произнес эту фразу каким-то обыденным голосом, как само собой разумеющееся, и именно такой тон меня почему-то поддержал.

Все же мы вышли на старт немного зажатые, но, может, оно и к лучшему. Выступали очень собранно, а так как программа была десять тысяч раз прокатана, эмоций в ней оказалось ровно столько, сколько надо!

У Сережи Гринькова оторвалась штрипка, он из-за этого лишился золотой медали, а у меня слетел бантик с платья. К счастью, главным арбитром был Александр Георгиевич Горшков, он-то понимал, что начать программу вновь – невероятно сложно. У Сережи болталась штрипка, посчитали, что существует опасность: наступив на нее, он мог уронить с поддержки партнершу. Арбитры не знали, что штрипки уже давно короткие и под конек попасть не могут. Но если Гриньков мог не заметить нарушений в костюме, нам полагалось увидеть посторонний предмет на льду. Только в самом конце программы, когда мы выходили на финальную прямую, я заметила: на льду что-то валяется. Боже, что это? Мы посмотрели друг на друга, и оба свернули в одну сторону.

У меня сохранились фотографии, сделанные на банкете после европейского первенства: не помню, когда еще у нас были такие сияющие лица. Банкет устроили какой-то странный, с играми. Андрюшка веселился как ребенок. Я же на льду выложилась так, что за столом мне было просто хорошо. А у Андрея после полугодового зажима начался бурный выплеск. Он носился, шумел, бросал в рок-н-ролле всех так, что Лене Валовой порвал платье.

Вернувшись с чемпионата, Татьяна Анатольевна слегла в предынфарктном состоянии в больницу, перед этим велев нам переделать вальс.

За неделю до чемпионата мира мы изменили вальс, упростив некоторые шаги, и были им чрезвычайно довольны. Спали, во всяком случае, спокойно. У нас оригинальный танец обычно получался с перехлестом сложности из-за постоянных обвинений, что технику мы заменяем эмоциями. Потом на соревнованиях выясняется, что технически наши программы насыщены раза в два больше, чем у других, а внешне мы из-за этого проигрывали.

Чемпионат мира 1987 года проходил в США, в Цинциннати. За две недели до старта мы поселились в Оксфорде, небольшом городке. Акклиматизация. Я не любила, когда чемпионаты проходили на Американском континенте. А здесь мы еще неважно выглядели в обязательных танцах. Но последним танцем мы все же выиграли первый этап.

Через день – оригинальный танец. Так легко я не исполняла его никогда, Андрей, мне кажется, тоже. Мы улыбались друг другу, никак не вымученными или заученными улыбками, мы радовались собственной легкости. И… проиграли?! По-моему, нас настигла расплата за чемпионат Европы, где судьи не наказали нас за некоторую неуверенность.

Сидим у монитора, Сережа и Марина уже откатались и оценки им выдали с шестерками. Я спрашиваю у Андрюши: «Мы проиграли?» Он: «Ты сомневалась в этом?» Уже по тому, какие нам ставили оценки в обязательных танцах, Андрей понял, что запаса нам не оставили. Я же себе таких мыслей перед стартом не позволяю. Мне нельзя сомневаться в том, что мои оценки всегда будут выше. Он же должен все рассчитать вперед, чтобы чувствовать себя уверенно.

Утром на нашу тренировку приехали Торвилл и Дин, но я об этом не знала. Я готовилась в раздевалке к выходу, как вдруг мне принесли огромный букет цветов «От Джейн и Криса…» с разными хорошими пожеланиями. Мы не виделись почти три года после Австралии. Я писала им, они мне отвечали, но свидания не получались. Во время разминки перед стартом я увидела их идущими на трибуну, и мне стало так приятно, будто я получила дополнительную поддержку.

Начался танец. Все вроде бы нормально, публика заводная, но со мной происходят какие-то странности. Во второй части я забыла шаги и чудом их вспомнила. А Андрюшка в последней части так разошелся, что решил чуть-чуть растянуть фрагмент в том месте, где он никогда этого не делал, чем меня сбил окончательно. Каково же приходилось ему все время подстраиваться под меня? В самом конце у меня произошел небольшой сбой. Мне он показался ужасным. Месяца через три я, посмотрев видеозапись, убедилась, что мало кто вообще мог его заметить. Но тогда, в накаленной обстановке, мне казалось, что даже недоведенная рука будет видна.

Оценки нам поставили высокие, успех у публики получился сумасшедший. Отсутствовала только уверенность в победе – научили нас судьи бояться соперников.

Андрей. В тот год мы сделали себе «химию» – волосы дыбом. Ютта Мюллер – тренер Катарины Витт – сказала мне, что ей очень нравится, но ведь мужчина в фильме с зализанными волосами и пробором. Моя дочь Габи, продолжила Ютта, тоже выступала под музыку из «Кабаре», но с гладкой прической. Деликатное замечание Ютты помогло, сам бы я до этого не дошел. Я постригся и на турнир поехал с короткой прической, правда у Натальи «химия» осталась.

Нас хорошо принимали в Цинциннати. Американское шоу, которое мы показывали, на зрителей производило впечатление. Да и нам самим было интересно сделать программу, не похожую на предыдущие. Ждали звонка от Лайзы Минелли, нам сказали, что она знает о нашей программе, знает из наших интервью, что мы ее поклонники. Но она не позвонила, и встреча не состоялась, может быть, и к лучшему. Во время соревнований к нам лучше не подходить. Я понимаю, когда говорят: такой-то очень занят, по себе знаю, что во время напряженной работы лишнего звонка не сделаю, а необязательной встречи постараюсь избежать.

В конце сезона мы привезли «Кабаре» в Морзин. Жан-Клод Литесьер, организатор этих соревнований и многолетний продюсер всех наших выступлений во Франции в то время, любил, чтобы в конце соревнования выступили чемпионы мира с произвольной программой. Нас снимало французское телевидение, а местная публика приветствовала «Кабаре» с энтузиазмом не меньшим, чем американцы. Последний прокат танца. Он прожил год, и теперь мы с ним прощались. На тренировке перед прокатом Анна, помощница Жан-Клода, спросила: «Как вам музыка?» – «Нормально!» Все складывалось замечательно, только в Морзине маленький каточек, и самым сложным оказалось разложить танец так, чтобы вписаться в площадку.

Вечером на представлении музыка от меня убегала, а я не понимал, как мне ее догнать. Бежали как сумасшедшие всю программу. Альпы, высокогорье, дышать тяжело. Я в третьей части, в блюзе, «умираю». Не успеваю попасть в танец, куда-то сносит, тороплюсь сделать элемент. Мне казалось, выглядим мы ужасно. Потом посмотрел видео, вроде все пристойно, никто не заметил, что «умирая», я продолжаю улыбаться.

После выступления выяснилось, что музыка играла на семь секунд быстрее. Я взвился: «Почему меня не предупредили?» – «Но ты ведь на тренировке сказал, что все нормально», – отвечает Анна.

Считают, что «Кабаре» окончательно утвердило наше лидерство в преддверии олимпийского года. Я другого мнения. Моя любимая программа – «Вариации на тему Паганини». Я убежден, что еще за год до «Кабаре» судьи окончательно сделали выбор. Я был спокоен за первое место. Знал, что мы соревнуемся, что спорт есть спорт, но понимал, что «Кабаре» скорее доказательство того, что не случайны наши победы и в 85-м, и в 86-м годах. «Кабаре» еще раз подтверждало правильность идей Татьяны Анатольевны. Именно она определила, по какому пути должны идти танцы в ближайшее десятилетие.

На следующий год мы сумели еще дальше уйти даже от нового стандарта. В чем-то, правда, повторив Торвилл и Дина: у нас, как и у них, три года шел четкий подъем, а на четвертый, олимпийский, мы сделали резкий скачок вверх. Джейн и Крис в Сараево всех поразили своим «Болеро», мы в Калгари – «Половецкими плясками». Мы не стремились к оригинальности, а хотели сделать танец на музыку Бородина ярким и последним аккордом нашей спортивной жизни.

«Половецкие пляски» в Канаде (сезон 1987–1988 гг.)

Андрей. Музыку для новой олимпийской произвольной программы – «Половецкие пляски» из оперы Бородина «Князь Игорь» – предложила Тарасова. Мы с Наташей долго искали, какое место в четырехминутной программе должен занимать тот или иной отрывок музыки, перебрав при этом массу вариантов. Никакого сопротивления у меня «новая» музыка не вызывала. Мне она даже понравилась. Но постановка программы проходила долго и трудно. Татьяна Анатольевна хотела закончить ее в одну неделю, но я сразу ее и Наташу предупредил: «Ломаться и дергаться не буду».

Если во всех театрах «Половецкие пляски» выглядят, в общем-то, одинаково – в этом, возможно, есть какая-то закономерность, все же исторический танец, – то нам полагалось найти свое даже в канонах. Я предлагал: давайте искать что-то новое, а не бить в лоб – я хан, она наложница, которая будет вокруг меня, гордого и великого, кружиться.

Начали искать технические элементы для нового танца. Я смотрю: подбор поддержек, шагов и вращений таков, что не видно формы, только содержание. Поругался с девочками несколько раз. Почему «Рапсодию» на музыку Рахманинова я считал лучшим танцем? Потому что на базе сложных элементов в нем выявлялись точные танцевальные движения. В каждом движении читались идеальные линии. А тут получалось – настроение и техника есть, а на красоту самого танца внимания никто не обращает. Из-за этого танец получался тяжело читаемый. В первую очередь меня волновали судьи: ведь не все они профессионалы фигурного катания, в большинстве своем они никогда и не входили в число танцоров высокого уровня. Они больше способны оценить общий вид, чем копаться в тонкостях.

Спорили мы, спорили, пока я не ушел в отпуск. Воевать с девочками у меня сил уже не хватало, ушел я отдыхать на неделю раньше, чем планировал. Ушел, зная, что последняя часть никак не получается, не ложится она в музыку. То, что предлагала Татьяна Анатольевна, – и порядок, в каком должны выстраиваться элементы, и сами элементы, – по моему понятию, совершенно не подходило для последней части. Оставил я девочек одних, а когда вернулся, увидел, что получилось не так уж плохо. Они мои слова не забыли и в итоге сделали уже без меня последнюю часть такую, какую я хотел.

В Вильнюсе в конце весны 1987 года на первом тренировочном сборе «Половецкие пляски» в общих чертах мы завершили. Но начались страшные проблемы с оригинальным танцем. В этом сезоне выбрали танго.

Обычно мы с Татьяной Анатольевной набирали шаги для оригинального танца, а потом уже из них выкладывали его рисунок, решая, что за чем пойдет. Но в это время наш тренер уехала в Москву на премьеру своего шоу, а на прощанье сказала: «Попробуйте сами что-то сделать». Мы и попробовали с нашими хореографами Станиславом и Ириной Шкляр. То ли не очень Татьяна Анатольевна оказалась довольна поездкой в Москву, то ли еще какие были причины… Но, появившись на тренировке, она сразу велела: «Показывайте». Мы оказались не готовы к прокату, танец существовал всего лишь два дня. Я пытался выбросить из него все, что мне казалось лишним, Наташа сопротивлялась, ей многое нравилось. Я же настаивал, чтобы не проскочило ни одного неудобного шага. Татьяна Анатольевна посмотрела половину серий и отрезала: «Это не подходит». Мы попросили ее досмотреть до конца. Она досидела, потом сделала рукой жест, обозначающий: все выкинуть и забыть. Я хотел сохранить основу танца, поменяв кое-какие элементы местами, но и это ее не устраивало.

Тарасова принялась ставить сама, продолжался ее напор два или три дня, но уже ни у меня, ни у Наташи не возникало желания что-то придумывать. Мы слегка приуныли от такого диктата. На льду же не маленькие дети, а люди, которым последний раз выступать, которые в спорте что-то понимают. Когда в сотый раз начали все по новой, то в конце концов встали на то же место, где стояли два дня назад. Я сказал: «Хватит, до свидания. Решите, что надо делать, тогда зовите» – и ушел с тренировки. Сказывалось на настроении и то, что работали мы в плохих условиях: на катке стоял холод. Мы зарабатывали себе ревматизм.

Прошло несколько дней, Татьяна Анатольевна призналась, что не права, что она не в лучшей форме, но теперь пришла в себя, и мы все сделаем. Элементы утром пробовались на младших (с нами на сборы приехала вся школа Тарасовой), и малыши вечером демонстрировали их нам. Мы, используя найденное на них, переосмысливали, примеряли для себя. Так начало что-то получаться. В конце концов наше танго пришло к тому варианту, который предлагали мы с Наташей. Во всяком случае, элементы получились расставлены в том же порядке.

Наташа. Важно то, что для произвольного танца выбрали русскую музыку, в нее не надо было вживаться, она сразу легла на душу. К «Кабаре» долго приходилось притираться – не наш стиль, хотя музыка нам подходила. «Половецкие пляски» настолько мне оказались близки, что если к программе обычно привыкаешь к декабрю, то уже на летнем тренировочном сборе в Ереване я досконально знала, что мне полагается делать. В дальнейшем добавлялись только какие-то детали и краски.

Так все получалось легко, что вокруг начали поговаривать: они действительно собираются заканчивать в этом сезоне? И в группе Тарасовой спрашивали: может, вы еще годок покатаетесь? Я ничего не отвечала. Я отлично знала, что если мы и в состоянии выдержать физические нагрузки, то психологические – категорически нет. Дальше уже нельзя выступать вместе. Может произойти нервный срыв. Есть порог в совместном катании, и он существует для всех. Семейная пара или не семейная, не имеет значения.

Но вернемся к концу весны 1987 года. Насколько легко шла постановка «Половецких плясок» – произвольного танца, настолько сложно получалось с танго. Три последних года мы проигрывали оригинальный танец, и отношение к нему складывалось особое. Однако мы считали танго нашим танцем. Перед постановкой Тарасова уехала в Москву, ее там ждали англичане, ставшие солистами созданного ею шоу, – Торвилл и Дин.

Мы решили поставить танец сами. За те два-три дня, что Тарасова отсутствовала, не знаю, хорошо или плохо, но мы танго придумали. Татьяна Анатольевна приехала, посмотрела и все забраковала. Теперь Тарасова начала работать над танго сама… а у нее ничего не получается. Дней через пять она собрала нас вместе с хореографами, и мы решили, что работать надо вместе. В конце концов танго стало одним из лучших наших оригинальных танцев.

Андрей. Совершенно неожиданно возникла проблема с моим костюмом. Когда Вячеслав Зайцев показал эскизы, то мне они очень понравились. Но из-за фактуры материала длинная рубашка с оборкой на мне смотрелась как юбочка. А значит, и судьи могут придраться: костюм не спортивный. По правилам он не должен содержать в себе элементов шоу. На первом международном турнире в Японии нас не тронули, дома на матче сильнейших тоже ничего не сказали, но уже на первенстве Европы специалисты отметили маленькое отклонение от правил. Пришлось перед Калгари оборку срезать. Впрочем, я еще в Москве на первой примерке на льду загнул ее вовнутрь, полагая, что так правильнее. Спрос на Олимпиаде по максимуму, и лучше ничего не нарушать.

Произвольный танец мне нравился, и я не сомневался – мы прокатаем его хорошо. Именно такой танец я мечтал показать в свой последний сезон: по хореографии это была не чистая классика, но и не современный стиль – золотая середина.

Я всегда бился за то, чтобы у нас исполнение танца было стабильным, чтобы он держался на наработанных навыках, стандартах. Если неожиданно меняешь то, что уже затвердили, от растерянности в этот момент может выпасть сложный элемент. Например, вертушка в первой части. Сначала, когда ее придумали, она получилась с первого раза, казалось – делать нечего. Потом неожиданно вертушка стала от нас уходить, выход вверху Наташи не получается. Я один раз упал, второй раз упал – совсем элемент разваливается. Никак Наташа не может выйти точно в музыку… Оказалось, она прибавила полкило или килограмм. Только и всего. А вход в вертушку получился уже по-иному. Пока я делаю оборот чуть медленнее, чем раньше, – она ведь стала тяжелее, – ее начинает уже раскручивать в другую сторону, и в момент, когда Наташа должна стать на ноги, она попадает на ребро конька. Мы долго не могли понять, что происходит?

Переломный момент в программе – переход на медленную часть. Мне уже тяжеловато дышалось после двух первых быстрых частей, и я с большим трудом начинал третью, хотя для меня она самая приятная и сразу с первого дня постановки пошла без всякого усилия, элементы так и выстраивались один за другим в цепочку. Десять-двенадцать тренировок – и медленная часть полностью готова. Я добирался до нее с пониманием, что успею в ней отдышаться и восстановить силы. Несмотря на то что в этой части у меня была поддержка, и по технике она далеко не простая, но благодаря ей я приходил к быстрому мощному финалу, отдохнувший и разумом, и эмоциями.

По правильности расстановки акцентов «Половецкие пляски» оказались самыми удачными. Две первые части и финал были мощными и по музыке, и по движениям, и в отличие от других программ все части переходили одна в другую без остановок. Очень часто приходится наблюдать, как партнеры оставшиеся сорок секунд еле скользят уже без сил, когда в конце видишь не катание, а мучение на льду. Улыбка пропадает, эмоции заменяются выпученными глазами, в которых читается одно: лишь бы доехать.

Наташа. Сентябрь у нас всегда трудный месяц: и в этом году Андрей болел, мы все перессорились, правда, тренировок не теряли, работали. Прошло много лет, и, перебрав все предыдущие годы нашей с Андреем совместной работы, я могу сказать, что самым спокойным оказался последний сезон: без травм, с планомерными тренировками. Но такого количества плохой прессы, как в олимпийском году, у себя дома мы никогда не имели. Казалось, что нас уже не должны трогать, должны оставить в покое… Выбивало ли это из подготовки к Играм? Наверное, нет, но было очень противно.

Первый старт нам удался. Мы остались довольны выступлением в произвольной программе, меньше – в обязательной и оригинальной. Все же главной в танцах считается произвольная программа, кто в ней победил – тот выиграл соревнования. Дело не в оценках. Мы не обращали внимания на оценки, которые нам ставили судьи, мы исходили из наших внутренних ощущений. Можно, конечно, рассказывать в газетных репортажах о напряженной борьбе, но мы давно уже ни с кем не соревновались по одной простой причине – соперники отсутствовали. Мы оценивали себя сами: довольны собственным катанием или недовольны.

В Японии начиналась зима, катки там не отапливаются, на них страшная холодрыга. Перед прокатом произвольной программы мы так разнервничались, что стоило на тренировке музыке заиграть чуть быстрее – мы тут же упали, и я поранила Андрею ногу. Я думала, что задела его чуть-чуть, но когда увидела, что он ходить не может, мне стало дурно. Андрею заморозили ногу, дали обезболивающие таблетки, и свой первый международный старт мы не сорвали. Потом, правда, он едва двигался и приходил в себя несколько дней. Мы вернулись в Москву, и тут у меня произошел дикий срыв. Мне уже тяжело давались любые соревнования. Я перестала спать, мы плохо тренировались. Через неделю первенство СССР, а у меня какое-то странное настроение, и так тяжело на душе… Но в Ереване, где проходил чемпионат, я пришла в себя.

В Праге на первенстве Европы мы откатали произвольную программу чисто, но ушел тот кураж, который всегда отличал нас от других дуэтов, – мы выплеснулись раньше времени. Утром на тренировке хотели показать судьям все, на что способны, а два раза в день выступать с полной отдачей эмоций невозможно. Наше выступление было вполне пристойным, каждая нога, как мы говорим, дотянута. Но для себя я понимала – это норма, но не вершина.

Накануне последних тренировок перед Калгари я заболела. Я давно уже не болела так, чтобы улечься в постель с температурой. Уже плохо себя чувствуя, я вышла на лед, чтобы переделать несколько тактов в танго, – в нем оказался запрещенный элемент, и нам посоветовали его снять. Я терпела, пока переделывали танец, а потом, конечно, слегла. Пропустила всего две тренировки, но Андрею и этого было достаточно, чтобы выйти из себя. Он ругался по телефону, он возмущался, он говорил, что мое поведение ни к чему хорошему не приведет. Я оправдывалась: «Андрей, что делать, грипп ходит по Москве». На что он убеждал меня, что я пошла туда, куда ходить не стоило, вот и подхватила грипп. Он был не так уж и неправ, я не следила за собой, но раз уж заболела, что ж теперь делать?

Андрей. В последней нашей обязательной программе нам помогала англичанка Бетти Калловей, в прошлом – тренер Торвилл и Дина. Она показывала нам чисто танцевальные технические приемы, которые я за много лет общения с Наташей и Татьяной Анатольевной позабыл. Во мне же с детства заложены классические танцевальные движения. Я иногда кричал, что так, как они хотят, делать нельзя, но объяснить почему не мог. Мои первые тренеры учили танцам профессионально, а Тарасова, которая никогда не была танцоркой, – эмоционально. И с Наташей, которая пришла в танцы из одиночного катания, я стал объясняться эмоциями: «Ты не так делаешь, надо так» – и показывал. А как так? Полагалось сказать: «Плечики тридцать градусов, бедра статичны, движение постоянно вперед» – все легко и ясно. Бетти именно так и объясняла, и мы, с нашим неидеальным английским, все понимали. Конечно, Калловей – выдающийся тренер, но действительно все просто, когда правильно учат. В чем еще ценность нашей совместной работы? Наталья совсем перестала слушать неясные замечания, и мои, и Татьяны Анатольевны, а тут она присмирела. Господи, думал я, Бетти ей все время делает замечания, а она их принимает как должное, не отворачивается. Бетти провела с нами две тренировки весной во Франции, в Морзине, и еще две в начале лета, когда мы приезжали в Лондон на показательные выступления. Приходила она на наши тренировки перед обязательными танцами и на чемпионате Европы, куда приехала телекомментатором.

Бетти занималась нами и после Олимпиады, на чемпионате мира в Будапеште, куда не смогла приехать Тарасова. Калловей взялась за нас серьезно. Наше появление в Будапеште вместе с Бетти привело в некоторое волнение руководителя делегации Николая Попова, председателя Ленинградского спорткомитета. Накануне чемпионата поменяли и опытного советского арбитра. Мы попросили государственного тренера Александра Горшкова, чтобы он объяснил руководителю делегации, что наши консультации у Бетти не означают, что мы уезжаем в Англию. Почему нам надо отказываться от классного тренера, который согласен с нами работать?

Наташа. Наконец, мы отправились в Канаду за три недели до Игр, чтобы акклиматизироваться. Разница между Москвой и Калгари – десять часов. Эти три недели оказались самыми тяжелыми в череде тех пяти сотен, что набрались за десять лет совместных выступлений. Мы перестали друг с другом разговаривать. Но к соревнованию привели себя в порядок. Судя по первым оценкам, нас не собирались ни с кем сравнивать. Мы хорошо выступили в оригинальном танце, но Андрюша решил, что мы откатали его неудачно. Еще перед стартом он начал твердить, что мы его проиграем. Я сопротивлялась: «Андрей, у нас такой хороший танец, ну что ты глупости говоришь, почему мы должны проиграть?» Все это за день до соревнований! С ним прежде никогда такого не происходило. Он всегда стопроцентно уверен в себе. Позже я поняла, что Андрей позволил себе подобные высказывания именно от уверенности, боясь, чтобы она не переросла в самоуверенность.

Когда нам выставили оценки и стало ясно, что игра идет в одни ворота, он принялся утверждать, что катались мы плохо. Все нас поздравляют, а он: «Нет, плохо мы катались, ты должна понять, что уровень наш опустился». Тут и я стала себя накручивать к произвольному танцу. Накрутила до такой степени, что утром во время проката танца Андрей упал. Я ночью плохо спала, и день оказался таким тяжелым, таким длинным. Мне стало себя жалко, и в разгар Олимпийских игр я принялась плакать. Теперь я думаю, что и мои слезы, и сомнения Андрея происходили только от наших капризов. Довольно скоро я поняла: надо взять себя в руки, иначе вечером я выступить не смогу.

Но и в ту минуту, когда мы вышли на лед, вышли на самый главный старт в своей жизни, я была в прекрасном настроении. Мне в этот вечер все казалось по плечу, я могла снести горы. А Татьяна Анатольевна стояла рядом и повторяла: «Ничего не нужно делать, кататься нужно средне – это Олимпийские игры, здесь не вылезают из себя». Я говорила «да», но по внутреннему ощущению шла на рекорд. Поэтому в начале программы у меня случился сбой, который сразу привел меня в чувство. Сбой небольшой, но для нас – грубая ошибка. Впрочем, сколько я помню, с ошибками выступали на Олимпиадах все чемпионы: такие уж это соревнования. Но долго-долго простить себе той ошибки я не могла. Как только мы откатались, я сразу начала плакать. А Андрей тут же перестал со мной разговаривать. Повода судьям для снижения оценок мы не дали, падения отсутствовали, а сбой, честно говоря, и не очень-то был заметен.

В Канаде есть город Окотокс, где мы проходили акклиматизацию те самые злополучные три недели. Там сидели, замерев, на трибунах зрители, их пустили на наши тренировки, предупредив, что аплодировать нельзя, поэтому они только судорожно тихо вскрикивали «хо-хо». Потом, когда мы переехали в Калгари, все резко изменилось, и в худшую сторону. Мы оказались в двухкомнатном номере по нескольку человек, я же привыкла жить в гостинице одна. В одной комнате я с Наташей Анненко, рядом Катя Гордеева с Аней Кондрашовой – и общий холл, и общий туалет. Сперва мне жить в коллективе даже понравилось, потом я поняла, что такая обстановка забирает у меня массу сил. Плюс вокруг огромная толпа народа, масса спортсменов – я отвыкла от такой обстановки на соревнованиях. Третий раз я попадаю на Олимпиаду, но Игры проходят раз в четыре года, и суету Олимпийской деревни успеваешь забыть. Игры – не чемпионаты мира или Европы, они не могут стать привычными. Какая это психологическая тяжесть, понимаешь через несколько дней, а в начале Олимпиады все приятно, все красиво, все необычно.

На следующий день после произвольного танца мы с Андреем отправились погулять по городу, нас узнавал каждый встречный, останавливали, поздравляли, желали успехов. Я до этого дня жила в таком ужасном стрессе, что для меня поздравления от незнакомых людей – будто задыхающемуся давали кислород. Я медленно приходила в себя.

Только через два дня я поняла, что Олимпиада закончилась. Пришли счастье и покой. Такой я помню последнюю неделю в Калгари. Мы готовились к последнему вечеру зимних Игр – вечеру показательных выступлений.

«Прощальный бал Олимпиады в Калгари» – для меня эти слова звучали как музыка прощания со спортом. Нет, я знала, что поеду через месяц на чемпионат мира: мы так решили еще в начале сезона и ничего менять не собирались. Но Олимпиада уж точно последняя в жизни – все, финиш!

На показательных мне хотелось выложиться до самого конца, как на последнем выступлении в жизни. Тем более нас восторженно принимали зрители. Наверное, каждый человек, если его профессия связана с публикой, всегда мучается – правилен ли его путь. И только зрители своим признанием помогают избавиться от сомнений.

Катались мы в свой последний вечер в Канаде не так, как всегда. Я не контролировала каждый жест. Заиграла музыка, я оторвалась от льда и полетела. Я и прежде испытывала что-то похожее, но только на показательных выступлениях, на соревнованиях никогда.

Андрей. Чемпионат Европы мы выиграли легко, но и смотрели на нас, возможно, из-за отсутствия конкурентов очень придирчиво. Порой мне казалось, что судьи раздумывают, то ли вторых и третьих к нам подтянуть, то ли нас спустить с небес. Проще, естественно, снизить оценки нам. Тем более что выступали мы не блестяще.

На Олимпиаде, если бы мы выступили с утра вместо тренировки, то выглядели бы роскошно. Именно на тренировочном прокате мы попали в то состояние, когда все получается идеально. Каждое движение ложилось точно под музыку – просто блеск. Я говорю: «Наташа, не торопись, когда нашей музыки нет, спокойно повторяем элементы». Но остановить ее невозможно, она вся горела, неслась, а я более или менее спокоен – разные состояния – и мы поругались. Я держал эмоции на вечер, а она, возможно, тоже думала о вечере, но трясти ее начало с утра – это Олимпиада.

Никаких восторгов в Калгари я не высказывал – все всхлипы и вскрики после Олимпиады: берег эмоции. Это уже профессионализм, это приходит с большим опытом, когда знаешь, сколько должно быть душевных сил у тебя в нужное время.

Олимпийское золото – последняя моя цель в спорте. После Калгари никаких задач передо мной не стояло. Конечно, было обидно, что заканчиваю, что стартую на Играх в последний раз, что надо начинать новую жизнь – но старался не думать об этом, откладывал проблемы с собственным будущим на потом, когда закончатся Игры, когда сойду с пьедестала. Классным выступлением в Калгари я хотел самоутвердиться, уйти из спорта с гордо поднятой головой. Чемпион Олимпийских игр – последний в спорте титул, которого я не имел. Чемпионом Олимпиады я мог стать только в первый и последний раз.

Утром Наташа сорвала на тренировке элемент – это подпортило настроение. И это, конечно, повлияло на наше вечернее выступление. Отсюда и Наташин сбой во время соревнований, хотя и совсем небольшой. Как и утром, она хотела сделать элемент чуть сильнее, чем обычно. Несмотря ни на что, я ни на одну минуту не сомневался в победе. Сорок пять оценок за три дня, и ни одна не была ниже первого места.

Наташа. Свободную неделю, что выпала нам в Калгари между произвольным танцем и торжественным закрытием Игр, мы приняли как каникулы и на них задумали в Москве сделать новый показательный танец к первенству мира. Но в Москве поняли – сил больше не осталось. Там, в Канаде, еще держался запал, казалось, открылось второе дыхание. Но нет, не открылось.

В Москве Татьяне Анатольевне стало плохо, она попала в больницу. Первая мысль, какая у меня мелькнула, что она решила спрятаться от наших забот. Правда, сердечные приступы у Татьяны Анатольевны повторялись все чаще и чаще, наверное, наступил кризис. Возможно, он мог произойти и раньше, но Тарасова для себя решила, сколько надо продержаться, и продержалась, она сильный человек.

Первое, о чем нас спросили в Будапеште на пресс-конференции перед чемпионатом мира, – не вспоминается ли нам история Линичук и Карпоносова, ставших в 1980 году олимпийскими чемпионами, а спустя месяц проигравшими чемпионат мира венграм Регоци и Шалаи? Я ответила: «Я никогда себя с ними не сравнивала».

На той же пресс-конференции кто-то сказал: «Вы уже столько лет первые, что все заранее знают, кто здесь станет победителем». Я обычно спокойно отвечаю корреспондентам, но тут не выдержала: «Нам в отличие от вас не известен заранее результат, мы готовимся к каждому старту, и никто, кроме нас, не знает, каких нам сил стоит каждый турнир. Ваши слова перечеркивают нашу работу. Вроде бы мы ничего не делаем, подъезжаем, выигрываем и отъезжаем». Андрей толкнул меня: «Ты что заводишься?»

Татьяна Анатольевна на соревнованиях много с нами возилась, но дело даже не в этом – вошло в привычку чувствовать ее рядом. Мне было очень страшно, что мы едем без нее.

Дней за пять до отъезда мы с Андреем поссорились, и сильно. Он перестал появляться на тренировках. Я приходила одна, и одна каталась. Так продолжалось дня три. Для себя решила: так, наверное, и лучше. Мы в хорошей форме, важно сохранить силы. Обычно в такой ситуации я по секрету от Андрея созваниваюсь с его Ольгой. Но только в том случае, если волнуюсь. А здесь я ни разу не позвонила. Нет, один раз набрала его номер, спросила, захватит ли он меня с собой на машине на прием в Кремле (традиционный после Олимпиады), и получила совет заказать такси.

Скорее всего, я была права, перерыв нам требовался, но я перенесла его тяжело. Если Андрей в состоянии несколько дней не тренироваться, то я выхожу из формы. Поэтому, когда в Будапеште мы впервые вышли на тренировку, меня трясло так, будто я впервые оказалась на льду. К счастью, первая тренировка никакого значения не имела, судьи на нее не пришли. А уже на следующий день к нам стали приглядываться. Бетти Калловей мы передали письмо, которое ей написала в больнице Татьяна, и Бетти не расставалась с нами до конца соревнований. Правда, помочь она могла только в первой части чемпионата, в обязательных танцах. Совсем по-другому себя чувствуешь, когда знаешь, что кто-то пришел с тобой, кто-то стоит рядом. Порой неважно, что сказал тренер, важно, что он отвлекает тебя от того, что мешает на соревнованиях.

Бетти сидела на всех наших тренировках. Мы к ней подъезжали не в любую минуту, как к Татьяне Анатольевне, а только в конце, она говорила: «Молодцы, хорошо» – или что-нибудь еще в этом духе, как правило, не больше. Больше и Тарасова в такое время себе не позволяла. Бетти, кстати, сделала пару раз нам замечания и даже поправила какой-то элемент. Она продолжала учить, а Татьяна Анатольевна во время соревнований старалась нас не дергать.

Вечером перед последним стартом, то есть третьим днем соревнований танцоров, я сижу у Андрея в номере, жую яблоко, смотрю телевизор. Андрея нет, он ушел за билетами на произвольный танец для своих московских друзей. Часов в десять, когда нам полагается разойтись и почитать на ночь каждому свою книгу, он возвращается. Глаза огромные, будто он только что откатал произвольную. Возбужден страшно. Я, полагая, что они посидели в мужской компании, строго спрашиваю: «Ты соображаешь, привести себя вечером в такое состояние?» А Андрей мне отвечает: «Я только что случайно услышал разговор Натальи Ильиничны Дубовой (тренера пары Марины Климовой и Сергея Пономаренко) с арбитром из ФРГ. Она объясняла ему, что настал день, когда пора сменить чемпионов. «Понимая ситуацию, – говорила Дубова судье, – не приехал их тренер, Тарасова на самом деле совершенно здорова. Советская федерация будет приветствовать подобное решение вопроса. Вы посмотрите, как Бестемьянова и Букин волнуются, они боятся проиграть, но они должны проиграть. Климова с Пономаренко готовы стать чемпионами». Арбитр ей отвечает: «Зачем нужна такая спешка? Климова и Пономаренко еще будут выступать не один сезон, или они тоже заканчивают?» – «Нет, – отвечает Наталья Ильинична, – кататься ребята еще будут, но чемпионами должны стать завтра, настала пора».

Андрюша сказал, что он вышел в коридор и дождался, когда Дубова пройдет мимо. Ему хотелось взглянуть ей в глаза.

Мы тут же позвонили Анне Синилкиной, почетному председателю федерации, вызвали руководителя делегации. Мы отдавали себе отчет, что может произойти так, как хочет Дубова, еще и потому, что по ее настоянию от Советского Союза приехала арбитр, которая судила чемпионат мира первый раз и которая с первого же обязательного танца (всего их три) начала наши оценки подравнивать под Климову и Пономаренко. Если судьи ставили нас гораздо выше, то советский арбитр выносила оценки одинаковые, тем самым давая понять, что она, выражая мнение советской федерации, сомневается, кто лучше. Никто ее сомнений не поддержал, и она тоже начала отдавать предпочтение нам. Но перед произвольным танцем она за оригинальный танец вновь выставила нам одинаковые оценки.

Нас закулисные переговоры подхлестнули. Мы хорошо провели тренировку и так на ней откатали произвольный танец, как мне мечталось прокатать его весь год. В конце сезона всегда трудно, но тут такая пришла свобода, такая легкость в ногах. Наш стартовый номер оказался последним. Обычно мы редко завершали турнир. И вдруг – последние наши соревнования – и мы их закрываем! С последним тактом музыки я поняла – победа!

Андрей. Чемпионат мира – это не Олимпиада, здесь своя кухня. Здесь можно договариваться, тем более прецедент имеется: олимпийские чемпионы уже проигрывали сразу после Игр. Считается, что таким образом открывается новая эра, рождаются новые звезды.

Я считал принципиальной ошибкой отправить на чемпионат мира арбитра Анну Шарашкину, прежде судившую небольшие международные турниры. Устроив борьбу между двумя советскими дуэтами, она могла невольно позволить в этой драке сделать вторыми канадцев Тресси Уилсон – Роберта Макклоу а может, и первыми – такие случаи бывали. Если бы мы дали повод усомниться в себе или выступи чуть слабее Марина с Сережей, неизвестно, кто с какими медалями возвращался бы из Будапешта.

В газетах писали, комментаторы вещали, что у Марины и Сережи изумительная техника и легкий конек. А за счет чего он легкий? Легкий конек достигается облегченной техникой, в которой нет сложных элементов. Ехать на красивой дуге – одно, а делать элементы на большой скорости – совсем другое. Но зрителю, как и малоквалифицированному судье, легче смотреть на технически простое упражнение, чем разбираться в сложном элементе.

Я остался недоволен нашим выступлением в Калгари. Мне даже радоваться не хотелось, когда мы получили медали. Потому что в произвольном танце присутствовала «грязь», потому что за день до него мы показали не лучший вариант оригинального танца. Но все искупил чемпионат мира. Точку я поставил стопроцентную.

Как говорила Татьяна Анатольевна, последний год мы со своими характерами мешали постановке, все время влезали в ее работу и так придирчиво ко всему относились, что ей надоели.

Последний год – для меня самый тяжелый за всю спортивную жизнь. Прежде всего потому, что мы все давно уже жили «в разных квартирах». Два года Тарасова и Наташа делили шоу. Я понимал, сил у Татьяны Анатольевны осталось только на постановки, заниматься ежедневным вычищением программ она уже устала. Тем более что это неблагодарное нервное дело, постоянно вызывающее споры со спортсменами. Последние два года я сам взвалил на себя эту работу.

Наташа. В последнем турне нас прекрасно принимали. Чаще всего закрывали программу или мы, или Катарина Витт. По очереди. Она суперзвезда, и впечатление, что мы все при ней, как свита. Хотя те, кто понимают в катании, видели – Катарина не напрягается. Да и зачем ей это? Она выйдет, постоит на середине катка – народ уже сходит с ума. Чтобы мне устроили овацию, я должна полностью выложиться, ей же достаточно только прокатиться мимо трибун. Но Катя, так мы все ее называем, не баловень судьбы, два раза на везении олимпийским чемпионом в фигурном катании не станешь.

В последнем турне выступали мы в Западной Европе, и всюду за нами ездили две девочки-бельгийки Жоэль и Николь Тангле. Шесть лет они всюду нас сопровождают, знают и любят нас, как никто. Старшая – ровесница Андрея, младшая – моя. Я не думаю, что у них много денег, потому что они приезжают на скромной машине – самый дешевый транспорт в Европе. Все фигуристы их уже знают. Младшая носит прическу, как у меня, заранее спрашивает: «А что ты сделаешь на следующий год?» В Бельгии мы побывали у них дома, познакомились с их родителями. Жоэль и Николь приехали в Париж на последнее наше показательное выступление и плакали беспрестанно. Особенно переживала младшая сестра. Я и сама вся изрыдалась: Париж, стадион Берси, никогда я больше вас не увижу.

Мы договорились, что, если нам в Москве устроят торжественные проводы, я пришлю им вызов. Но потом мы решили не принимать участие в этой похоронной церемонии.

Часть вторая Наташа и Игорь

Игорь без Наташи

Невский проспект

Твои глаза уютно сини,

Морщины – шрамы долголетья.

Ты жизнь прошла, свое столетье,

Об этом Бога мы молили.

Ты в душу впущена без стука,

Когда она теряет силы,

В твоих ресницах дрожь осины

Тревожной радости за внука [1] .

Начну так, как все обычно начинают автобиографию: я родился 14 ноября 1953 года в городе Ленинграде, в семье, как раньше говорили, служащих. Я младший ребенок. Володя, мой брат, старше на четырнадцать лет, он родился перед войной, в 1939-м.

Мама, хотя и называлась «из служащих», но жизнь посвятила детям. Какими-то урывками работала до войны. Потом война, эвакуация, пять лет работы в Ивдельлаге. Мама родила Вовку в восемнадцать лет, значит, в 1953-м ей уже исполнилось тридцать два года. По тем временам такой возраст считался уже слишком большим, чтобы заводить ребенка.

У меня сохранились ясные воспоминания о последней ее работе, когда она добирала крохи стажа для получения пенсии. Мне нравилась ее должность, хотя я и стеснялся о ней рассказывать приятелям, уж очень непрестижное место она занимала. Но оно для меня представляло буквально кладезь удовольствий. Мама работала микшером в кинотеатре. Микшер – человек, который убавляет и прибавляет звук. Зато я мог ходить в кино сколько хочу. На балконе стоял ее микшерский пульт всего с одной рукояткой – громче и тише. Я приходил к маме смотреть кино, садился на балкон и независимо от того, сколько зрителей собиралось в зале, выставлял звук по последнему ряду, чтобы самому хорошо слышать. В кинотеатре, не переставая, шел поток жалоб, требующих сделать звук потише, но я не сдавался. А некоторые сцены, которые мне нравились, их я мог как минимум смотреть по три раза: прежде всего те, где поцелуи, вздохи, слезы, их звучание я еще микшированно прибавлял. Моим любимым фильмом был «Фанфан-тюльпан», а в нем вздохов хватало.

Отец у меня на первый взгляд казался простым рабочим, но его предприятие носило гордое название «СпецСМУ управления культуры». Впрочем, у нас в те годы каждая вторая контора называла себя «спец». В чем заключалось папино «спец», я понял позже, и это вызывало у меня настоящую гордость. Папа, будучи бригадиром электриков, занимался ремонтом электрооборудования во всех театрах и концертных залах Ленинграда. А так как даже такие знаменитые театры, как театр имени Комиссаржевской или Ленсовета, дошли до состояния полной трущобности и проводка в них не менялась, скорее всего, с момента строительства, то есть с дореволюционных времен, то во всех этих элитных театрах папино спецподразделение занималось установкой новых проводов, розеток и выключателей. Но не только в театрах работал мой папа, он устраивал иллюминацию по праздникам на Дворцовой площади и даже занимался освещением правительственной трибуны. Это кое-чего да значило. Только спецорганизации могли доверить установку прожекторов на вождей.

Папа был электриком по призванию, поэтому до сих пор в нашей квартире в Ленинграде сохранилось одно из важнейших его приспособлений: когда входишь в туалет, лампочка зажигается сама, а на пластмассовой дощечке, прикрепленной к двери, контуром им был высверлен силуэт мамы, сидящей на унитазе, – и эта табличка, когда закрываешь на щеколду дверцу, загоралась и мигала, что означало – туалет занят. Мама этой таблички очень стеснялась. Или открываешь в комнате шкаф, а в нем зажигается лампа. До сих пор все эти папины чудеса техники работают.

В 1960 году мы перебрались в Куйбышевский район Ленинграда и поселились на Владимирской площади – это центр города. Мама работала на Невском в кинотеатре «Октябрь». Сейчас он называется очень красиво, как в старые времена, «Паризиан», и находится на пересечении Невского с Литейным проспектом и Владимирским проспектом. А до переезда на Владимирскую мы обитали в коммуналке на Петроградской стороне. Там я и родился, на Пионерской улице, недалеко от Дворца спорта «Юбилейный». И крестили меня во Владимирской церкви, что стоит напротив «Юбилейного». То есть все – и тело и душа – с рождения оказались около искусственного льда. От папы скрыли, что меня понесли в церковь, мама с бабушкой проявили инициативу. Но, скорее всего, папа был в курсе, а утверждал, что его обманули, чтобы я не подумал, будто он, коммунист, согласился с таким антисоветским решением.

За Владимирским собором, рядом с которым мы поселились, раньше находились двухэтажные монашеские кельи. Владимирский собор недавно вновь открылся для прихожан. Довольно долго в нем находился завод по ремонту печатных машинок. А кельи перестроили в квартиры для работников культуры. Надстроили их, клетушки-комнатки образовали квартиры минимум в десять квадратных метров, максимум – сорок, а надстроенные этажи дали строителям этого дома. В этом необычном доме без лифта мы получили пятый этаж, на который мама в восемьдесят лет до сих пор ежедневно поднимается. Получение новой квартиры в советское время – неописуемое счастье. Но несколько лет мы жили в абсолютно пустых комнатах, не было денег на покупку мебели.

Пять трагических историй Игоря Бобрина

Скорее всего, то, что со мной происходило, – трагикомические случаи. Все они случились в 1958 году, когда мне было пять лет и шесть месяцев. Возможно, именно в них корни моего трагикомического амплуа.

А напоминает мне об этом фотография, где папа и мама вместе с моим братом Володей. Брат – в морской форме. Правда, не в военной, а торгового моряка. Значит, он уже курсант «шмоньки». Так называли школу торгового мореходства в Риге. Снялись родители там же, уехав проведать старшего сына. А меня оставили с бабушкой Анной Яковлевной Андреевой, мамой моей мамы. Я когда-то посвятил ей стихи. Бабушка по очереди опекала то меня, то мою двоюродную сестру. Жила она на улице Щорса, в доме номер один, тоже рядом с Дворцом спорта «Юбилейный». Дом – это большая угловая семи– или девятиэтажка. Тогда он мне казался небоскребом, тем более что в нем был лифт.

Итак, начало лета, мы с бабушкой собирались уезжать на отдых. А отдыхали мы у нее на родине, в Горьковской области, в небольшой деревушке. Перед самым отъездом я пошел гулять. Мне разрешалось самому спуститься вниз и ждать во дворе бабушку. В Ленинграде погода нередко дождливая, я вышел из дома с зонтиком. Спустившись до второго этажа, я вдруг решил: а интересно, получилось бы у меня полетать? Совершенно не задумываясь я влез на окно парадного, открыл зонтик и прыгнул вниз. Зонтик, конечно, тут же сложился. Мне жутко повезло: одной ногой я упал внутрь мусорного железного контейнера, а второй – мимо него. Повезло дважды: во-первых, не разбился, во-вторых, так как контейнер оказался наполнен доверху, то меня просто выбросило из него. Но ногу я сломал. Зато меня не разрезало пополам. Замечу, что второй этаж того дома – это как третий, а то и четвертый в новостройках.

Так что жив я остался случайно, ну подумаешь – сломанная нога. Ничего страшного. Правда, тот день остался зарубкой на сердце у бабушки.

Все же мы доехали до бабушкиной деревни. Я, конечно, загипсованный. От переполнявших меня чувств – природа, свобода! – я со своим гипсом носился как сумасшедший. Однажды бабушка гладила днем белье. Белье в те времена в деревне гладили так: бабушка на печке разогревала чугунный утюг, а потом ставила его на подставку на полу. Я подставку не заметил. И когда она взяла утюг, то наступил здоровой ногой на раскаленную железную решетку. Нога тут же вспухла, бабуля дула на нее, теряя сознание. Потому что, когда она переставала дуть, я начинал орать…

На следующий день деревенские врачи сняли у меня гипс, и вновь от переполнивших меня чувств я, хромоногий теперь уже на другую, обожженную ногу, понесся по деревне. Тут же на меня напала свора собак, и одна из них меня укусила. Далеко от больницы я не убежал, там же мне назначили сорок уколов от бешенства, причем в живот. Бабушка, наверное, уже не знала, что со мной делать, все эти события происходили в течение полутора-двух месяцев.

Наконец мне закончили делать уколы, вторая нога зажила, я снова почувствовал полную свободу. Очередной эпизод произошел на деревенской танцевальной площадке. В ее центре большей частью танцевали девчонки с девчонками. Вдоль площадки огромная скамейка, а я стоял, чтобы все видеть, за ней. На скамейке девочки сидели, мальчики подходили, их приглашали. И когда последнюю девочку уводили, она встала, задела ногой скамейку, и та, вся окованная железом, упала мне прямо на голеностопы. Они тут же вздулись, и я снова охромел на две ноги.

Вскоре дело дошло до последнего, пятого несчастья. Когда я вновь смог ходить, то помогал двоюродной сестре Тане собирать в поле ромашку. Потом Таня уезжала в город, ромашку сдавала в аптеку и покупала на вырученные деньги мороженое себе и мне. Сестра возвращалась на электричке, в ней свое мороженое съедала, другое везла для меня. Мне полагалось ждать ее около станции, до деревни она бы мороженое не донесла: жарко. Я доползал до станции и ждал этого вагона проходящей электрички, чтобы успеть съесть мороженое. Иногда у меня возникало подозрение, что Таня все-таки половину моего слизывала, объясняя его неровности тем, что оно уже подтаяло.

Вот как-то сижу я на платформе в ожидании электрички, разглядываю свои опухшие голеностопы, мимо проходит поезд. Как сейчас помню, Горький – Ленинград. Я в пять лет уже свободно читал. И только подумал: родное едет, и тут же получил точно в лицо выброшенный кем-то из окна помидор. Сижу, плачу от досады, весь залепленный гнилым помидором. Ну нельзя, чтобы так подряд не везло, и надо же… последнее получил от питерского поезда. Учился бы в школе, сочинение получилось бы замечательным: «Как я провел лето»…

Семейные истории

Я отвлекусь еще на одну семейную историю. Мой дедушка, папин отец, в предвоенные годы (я не могу сказать точно, но понятно в какие) был признан кулаком. Его посчитали конезаводчиком, хотя, я думаю, сейчас бы такого конезаводчика назвали фермером. Но кулак, ничего не попишешь. И его из-под Питера почему-то сослали на Украину, под Запорожье. Но и там он, отравленный любовью к лошадям, вновь развел свое конное хозяйство. Когда в 1941-м Красная армия отступала, то к нему заявился то ли капитан, то ли майор: «Это твои кони? Нам в бригаду они нужны пушки таскать. Вот тебе бумажка (и написал расписку, подписав, кто он такой), а твоих коней мы забираем». И дед остался в пустой конюшне с этой бумажкой в руках. После войны, уже где-то в конце 50-х, он приехал с этой распиской в райвоенкомат в Питере. И там нашли в архивах ее копию! Действительно, у Павла Филипповича Бобрина забрали столько-то лошадей. Ему выдали премию, по тем временам баснословную, и он купил нам мебель в квартиру. У него помимо папы было еще три сына, и каждому с тех денег он что-то существенное приобрел. Я помню его редкие приезды, его бородку клинышком, его крепкую фигуру мужичка. Впрочем, если дед в семьдесят лет женился, понятно, из какого ядреного закваса создала природа «дедушку-кулака».

Так благодаря деду у нас появилась первая мебель, зато до нее я гонял на велосипеде по всей квартире и портил паркет черными следами от шин. Переехав в самый центр города, мы, можно сказать, невольно окунулись в культуру. Но если серьезно, то у родителей всегда наблюдалась тяга к серьезному искусству. Вечная им благодарность за то, что и меня они с собой таскали по театрам. Они были настоящими театралами, любили театр беззаветно, и совсем не потому, что Анатолий Павлович, мой отец, мог прийти в любой театр и сказать местному электрику: «Сережа, здорово. Как у тебя там проводка? Мы сейчас с сыном пройдем на спектакль». И не оттого они брали меня, что поход в театр не являлся для них серьезной проблемой. Как мне кажется, они считали своим долгом воспитать младшего сына несколько иначе, чем старшего.

Надо сразу сказать, что и в жизни Володи все складывалось неплохо, но, наверное, папа с мамой понимали, что человеку мало просто жить и быть здоровым. Мне всегда казалось, что мой брат удивительно творчески одаренный человек, хотя никакого отношения к искусству не имел. Но по тому, как он выпускал с друзьями школьные газеты, как он ставил с одноклассниками спектакли, уже выходило, что, закончив школу, Володе полагалось поступать в институт, связанный с искусством. Замечу, что у него со школьных лет сложилась замечательная компания, прекрасные друзья и подруги. Но после школы Володя поступил в Риге в мореходное училище, закончил его, стал торговым моряком, и я его не видел в году по девять месяцев. Он регулярно присылал нам фотографии с экзотическими видами и открытки из самых разных портов. Надо отметить, что у него жизнь получилась по тем временам романтическая. Я никак не мог понять, как так – уехать за границу на девять месяцев? Никто же из нас не знал, что он болтается по нескольку месяцев на рейде, не входя в бухту заграничного порта, потому что советские пароходы даже под разгрузку последними пускали. Потом он на Кубу возил грузы: на один трактор – один танк. Но все равно – романтика. Он привозил мне какие-то заморские вещи. Вдруг появлялся с ананасами, которые для нас были в диковинку, или неожиданно на столе оказывались какие-то плоды, которые я не знал, как полагается есть.

Однажды на дне рождения у меня собрались школьные друзья, мне исполнилось, наверное, лет восемь. Мишка Ваксман вручил мне в подарок книжку «Робинзон Крузо», старую, зачитанную, где было написано в углу: «Мише в подарок», а он, гад, зачеркнул и написал: «Игорю», добавив: «Книга – лучший подарок». Никогда не забуду эту подлость. Я ушел тихо плакать в другую комнату. А когда все мои друзья перешли к сладкому, вдруг открылась дверь, вошел человек в морской форме: «Здравствуйте, Игорь – это вы? Вам от брата посылка». И вносит метровый торт с метровой шоколадной башней. Оказывается, Володя, находясь в океане, по радио заказал в службе сервиса для меня такой огромный торт. Как же все гости вместе с Мишкой Ваксманом мне завидовали!

Володя ушел из торгового флота по необычным обстоятельствам. Он ходил на таких известных флагманах Балтфлота, как «Менделеев», «Выборг», «Совгавань» и другие. Но, наверное, ему Господь Бог помогал: каждый раз, когда с этими кораблями происходили трагические случаи – крушение, пожар, – Володя по каким-то обстоятельствам в эти рейсы не попадал. И однажды он решил, что испытывать судьбу больше не стоит. А куда уходить? Володя привык к хорошей зарплате, к хорошим кабакам, любил привезти нам подарки, себе какие-то шмотки. Он пошел работать в такси и очень долго крутил в Питере баранку. Мне кажется, он от работы всегда получал огромное удовольствие вне зависимости от того, где и чем занимался. Потом брат устроился шофером на нефтебазу. В общем, профессию он выбрал прозаическую, но среди своих знакомых и друзей всегда был душой компании. Не случайно он очень дружил с известным артистом Александром Демьяненко. И Демьяненко говорил: «Бобер, ну как же так, ну почему я на сцене, а ты вот здесь, только для нас…»

Наверное, глядя на старшего сына-таксиста, родители решили: надо сделать так, чтобы младший ни в коем случае не увлекся какой-нибудь на первый взгляд многообещающей карьерой, потом плавно перетекающей в непрестижную профессию. Они хотели, чтобы я получился более домашним, более развитым и как можно ближе находился к искусству.

Видимо, почти все, кто стал спортсменом (я говорю о фигурном катании), и прежде всего те, кого привели в спорт родители, включая и тех, кто достиг какого-то ранга в своей карьере, были изначально больными детьми. Я не знаю в своем виде спорта ни одного здоровяка от рождения. Все родители вели детей в спортивные секции не для того, чтобы сделать из них чемпионов, а чтобы поправить их здоровье. Катки открытые, чистый воздух. Куда ты сам в пять-шесть лет пойдешь, ты что, много соображаешь? Идешь туда, куда тебя ведут.

Фигурное катание в моем детстве считалось бабским видом спорта, во всяком случае, я был в этом уверен. Но, в конце концов, на льду можно было и в хоккей зарубиться.

Меня повели в Измайловский сад, недалеко от дома. Мама узнала, что в парке работают детские группы. Заливались зимой садовые дорожки, и группы занимались прямо в аллеях. У этой замерзшей клумбы – одна, а на той извилине – другая. Я пару раз сходил на тренировки, мне понравилось. Там я впервые с девочкой танцевал полонез Огинского, правда, не на льду, а на полу, в летнем театре на территории того же Измайловского сада. Взрослые там что-то солидное изображали, а мы, салаги, выходили рядом с ними полонезовским шагом. Мне шесть лет, прекрасно помню, как я трепетно, первый раз в жизни, взял в свою ладонь ладошку девочки. Я весь вспотел. Не могу сказать, что в аллеях Измайловского сада началось мое фигурное катание. Но зато там я накатался. На столбах висели громкоговорители-«колокольчики», к взрослым были направлены одни, и из них лилось, например, танго, а для малышей – в другую сторону – грохотали какие-то «ля-ля-ля, ля-ляля, тра-ля-ля».

Волей случая, который всегда определяет нашу жизнь, в Измайловский сад приехала Татьяна Ивановна Ловейко. Как мне потом рассказывала мама, я в это время перебегал с детской аллеи на взрослую, потому что музыка на детской уже закончилась, а для взрослых еще играла. Я успевал добежать по дорожке до чужого катка и начинал танцевать со взрослыми. У них музыка заканчивалась, я несся обратно. И Татьяна Ивановна заметила мои перебежки, а увидев, что бултыхается этот сумасшедший мальчик между музыками не раз и не два, подозвала маму и сказала: «Вы не хотите попробовать с ребенком серьезно заниматься фигурным катанием? Приведите его ко мне, я посмотрю». Так я и попал к Татьяне Ивановне – своему первому тренеру.

Она тренировала группу на открытом катке, на «цыпочке», то есть в Центральном парке культуры и отдыха имени Сергея Мироновича Кирова. Мне уже семь лет, мы как раз переехали на Владимирскую площадь, а от Московского вокзала на «цыпочку» шел сорок пятый маршрут, но плелся очень долго. На просмотре я запомнил, как женщина с ярко-красными накрашенными губами дрожала: выберут или не выберут ее ребенка? Но мне без всякого просмотра сразу сказали: вон твоя группа, там Татьяна Ивановна. Обернувшись, я увидел человек сорок, катающихся по кругу. Посредине стоит женщина, на которой было надето очень много теплых вещей: сверху какой-то тулуп, как у ночного сторожа, а над тулупом огромная лисья шапка. За толстыми стеклами очков глаза казались с блюдце. В руках у нее была метла, которой она на ходу исправляла ученикам некоторые недостатки в осанке. Совсем не больно, но ужасно досадно. Когда дошла очередь до меня, и она мне сказала что-то обидное, более того, дотронулась до меня метлой, я убежал и спрятался под скамейкой. До сих пор помню эту темноту. Что дальше случилось – вспоминается смутно, потому что у меня началась истерика. Я плакал оттого, что боялся, и решил, что больше к Татьяне Ивановне не пойду. Но от нее исходила какая-то притягательная энергия, правда, смешанная с агрессией. Первое работало на то, чтобы ребенок группу не оставлял, второе – чтоб заставить его делать так, как надо…

Если бы не Татьяна Ивановна, наверное, я бы в фигурном катании не задержался. Дело не в ее умении уговаривать, я почувствовал в ней доброго и родного человека, такого, про которого говорят, – вторая мама. Правда, Татьяна Ивановна не стала для меня второй мамой в таком варианте, как, например, сложились отношения у Наташи с Татьяной Анатольевной. Там было по-другому прежде всего потому, что у Наташи рано умерла мама. Нет, к Татьяне Ивановне я испытывал другие чувства. Но с той поры я знал: у меня есть дом, у меня есть школа и есть Татьяна Ивановна.

Когда я возвращался из школы, мама загружала сумки, в одну из которых ставила термос и бутерброды, и мы отъезжали в Центральный парк культуры и отдыха, а потом перемещались на стадион «Искра», оттуда на стадион «Зенит». Откатавшись на «цыпочке», мы слышали от Татьяны Ивановны: «Там хоккейный матч заканчивается, мы можем еще и там покататься», «Там у конькобежцев тренировка заканчивается…»

Занималась Татьяна Ивановна со мной одним, иногда с нами ездила Таня Оленева (теперь Мишина), позже – Игорь Лисовский. Мы трое – ее любимчики. А с остальными она проводила два часа урока в день, на этом ее массовая педагогическая практика заканчивалась. Татьяна Ивановна совала меня в любые соревнования, в какие только можно, и я вскоре попал в общество почти состоявшихся фигуристов, в студенческий «Буревестник». В восемь лет – и сразу в серьезное всесоюзное спортивное общество. Для меня это оказалось большим потрясением.

Однажды поздним вечером у Дворца труда Татьяна Ивановна пересаживается на свой маршрут троллейбуса… Мы вместе возвращаемся с первого искусственного катка в Ленинграде, который устроили в церкви на Васильевском острове, у моста Лейтенанта Шмидта. Церковь снаружи, а внутри искусственный лед. (Там Тамара Москвина с Лешей Мишиным начинали.) Каточек маленький, двадцать пять на двадцать пять, пятачок, а сверху, где хоры стояли, родители на своих отпрысков смотрели…

И вот Татьяна Ивановна выходит, прощается, и я понимаю, что должен сказать ей что-то очень хорошее, не могу ничего сообразить, меня распирает, надо было просто поблагодарить, выдавить из себя что-то вроде «до свидания» и «спасибо», но переполнявшее меня чувство не позволило так легко попрощаться. Даже в таком сопливом возрасте я понимал, как она со мной безответно возится. Я подал ей руку (меня научили, что нужно женщине подать руку) и проникновенно сказал: «Татьяна Ивановна, скатертью вам дорожка». Мама чуть не упала, а Татьяна Ивановна сделала вид, что не услышала моего напутствия. Но меня такая нежность к ней переполняла, что я не сомневался, что нашел самые лучшие слова.

Татьяна Ивановна Ловейко из тех людей, что обладают редким талантом обнаруживать способных детей. Поэтому у нее начинали многие будущие звезды. А это призвание – найти в ребенке искорку, а потом передать воспитанного тобою малыша кому-то более знаменитому. Такое качество Богом дается.

В Измайловском парке вместе со мной каталась масса ребят, и я не знаю, как она могла рассмотреть во мне что-то индивидуальное; мы же катались на льду одновременно в три или четыре группы, каждая по сорок человек. Тогда тысячи детей занимались фигурным катанием.

Я с малых лет любил импровизировать, хотя не знал, конечно, и слова такого – «импровизировать», это потом мне объяснили. Услышав любое музыкальное произведение, я начинал танцевать. При этом очень любил смешно изображать кого-то, то, что называется «пародировать», но и этого слова я тоже еще не слышал. Неосознанное желание «шутить коньками» во мне проявилось с малых лет. Это качество, наверное, и выделяло меня из остальных детей. А потом на него легли бесконечный труд и упорство Татьяны Ивановны, которые она вложила в занятия со мной.

Рос я хилым ребенком. Был даже случай, когда мы возвращались с юга, и у меня из-за ангины наступила клиническая смерть. На какой-то маленькой станции остановили поезд, и нас с мамой высадили. Мама не помнит, как называлось местечко, где нашли врача, который вернул меня к жизни. Я часто болел: ангина, свинка, а воспаление легких для меня – как насморк у многих. С года до пятнадцати лет родители регулярно возили меня на юг, в Анапу. Потом, после пятнадцати, я сам туда ездил. Во-первых, у меня в Анапе крестный жил. А во-вторых, там есть илмыло, грязевые лечебницы и чистый песок – это мне помогало продержаться зиму. Илмыло – это такой камень, которым трешься и становишься весь черный, потом лежишь под солнышком уже черный, как негр. Затем краску смываешь в соленой морской воде. Считалось, что илмыло – чудодейственное средство для кровообращения. По улице ходили продавцы этих камней и кричали: «Илмыло, кому илмыло!» Меня возили в Анапу как на работу. Наелся я моря еще в детстве. И теперь обычная для северянина тяга к морским курортам у меня отсутствует. Трудно сказать, прибавило ли катание мне здоровья. Для того чтобы кататься на серьезном уровне, пришлось бегать кроссы, тягать штангу, плюс еще и нагрузка при хореографии… Фигурное катание оказалось тяжелым видом спорта, совсем не то, что думали родители, когда записывали своих деток. Нелегкая работа, к тому же на свежем воздухе.

У Москвина

Расставание со мной у Татьяны Ивановны произошло болезненно. Болезненно еще и потому, что я был, по-моему, первый из ее «детей», которого пригласил к себе такой тренер, как Игорь Борисович Москвин. Татьяна Ивановна поняла, что, если меня приглашает заслуженный тренер Советского Союза, она мне уже не нужна. Собственное непонимание этой трагической для Татьяны Ивановны ситуации я смог оценить только со временем. А тогда она сказала что-то вроде: «Ты должен идти туда». Какие-то простые слова сказала – и отпустила. Мне шел двенадцатый год. В это же время Тамара Москвина становилась в пару с Лешей Мишиным.

Тем летом проходил наш первый совместный сбор в Гаграх, а Тамара с Лешей разругались вдрызг. И Мишин брал меня с собой на тренировки для того, чтобы со мной на полу делать поддержки. Я выполнял роль Тамары. И так довольно долго каждое утро я с ним тренировался. Вероятно, я единственный из одиночников, кто знает, что испытывает на поддержке партнерша, и не только среди мужчин-фигуристов, но и среди одиночниц никого из них на протяжении двадцати дней поутру наверх не поднимали и не вращали.

Когда я пришел к Москвину, то уже ездил на соревнования. У нас дома сохранились снимки, где я сфотографирован с папой. Есть у нас снимок, конечно, и на Красной площади. Первый и последний раз я посетил мавзолей Ленина. Для пацана интересное зрелище – труп настоящий лежит. Это впечатляло. Не каждый же день можно посмотреть на фараона, то есть забальзамированную мумию. Царь-пушка, Царь-колокол, ЦУМ, ГУМ, мороженое в стаканчиках. Папа меня сопровождал. Мама, когда я выступал, панически боялась не то чтобы смотреть телевизор, а даже чтобы он был включен. У нас дома стоял КВН – самый распространенный тогда телевизор с линзой перед маленьким экраном. Меня еще никто и не собирался показывать, но она все равно боялась. Нервничала при наших отъездах, крестила нас в спину, что и продолжает делать, когда я ухожу, до сих пор. Не убирала в квартире после нашего ухода и жутко переживала. А отец отпрашивался с работы, ему, по-моему, нравилось со мной ездить.

В «Буревестнике» я заработал сперва третий, потом второй юношеский разряды, то есть постепенно поднимался по спортивной карьерной лестнице. Соревнований на мою долю приходилось достаточно, и я довольно успешно в них состязался.

Папа собирал все вырезки из газет, ему было достаточно даже упоминания нашей фамилии. До последнего дня он носил их рядом с партбилетом во внутреннем кармане, гордясь сыном. В любую секунду он готов был сказать: «А вот это вы читали? Это всего лишь в позапрошлом году написали». Он выглядел очень трогательно, но когда он меня доставал (нельзя такое говорить о родителе, но папа меня простит), я обычно ему «очень серьезно» говорил: «Папа, отойди, а то я сейчас тебя в форточку выброшу». Потому что папа был мне по плечо, маленький, щупленький.

И только с возрастом я смог понять, сколько невзгод выпало на его долю.

Папа прошел войну в звании старшего разведчика-наблюдателя, а попросту их называли слухачами. Слухач – это солдат, которого засылают в тыл к немцам как можно дальше. Он закрепляется там где-то, например на верхушке дерева, и в течение нескольких дней, (а желательно как можно дольше), не слезая с этого дерева, передает, какие самолеты – бомбардировщики или истребители – и сколько направляются к фронту, к Питеру. Так слухачи предупреждают своих о приближении вражеской авиации. Слухачи уходили на неделю, на две за линию фронта, потом возвращались… если возвращались, и неделю им давали отсыпаться. Все то время, что он сидел в выбранном укрытии, он же не спал, рядом немцы ходили. Когда часть отца стояла под Ленинградом в Синявинских болотах, он месяц по пояс простоял в ледяной воде. После этого, дожив до семидесяти, он не знал, что такое таблетки, не знал, что такое простуда и кашель. Я себе не представляю, как можно прожить такую тяжелую и страшную жизнь и до конца остаться здоровым человеком. Я же поздний ребенок, а я ему говорил в свои дурацкие двенадцать-тринадцать: «Папа, со всеми ребятами родители в футбол играют, а ты что, со мной не можешь постучать?» Он безропотно: «Пойдем, сынуля, пойдем поиграем». А через двадцать шагов у него начиналась одышка, сказывался возраст. Я тогда не понимал – почему, мне было обидно, со всеми родители бегают, а он уже задыхается. Об этом горько вспоминать, горько вдвойне, зная, что он очень меня любил.

Когда в одном из кинотеатров списывали аппаратуру, он притащил домой огромный катушечный магнитофон. Музыку для меня он записывал на эти бобины. Магнитофон папа подключил к радио и безостановочно записывал все мелодии, что передавали. Потом он мне устраивал прослушивание записей, чтобы я мог выбирать себе музыку для программы. Папа даже «Голос Америки» ловил. Я ему: «Пап, извини, но тут посторонние звуки и хрипы, плохая запись». Он мне: «Зато посмотри, какая музыка!» Действительно, прекрасную музыку они передавали. Но я не имел права никому говорить, что она с «Голоса Америки». Папа записывал до своего последнего года все репортажи с чемпионатов по фигурному катанию начиная с Конаныхина, потом Саркисянца и заканчивая Ческидовым. У меня дома лежат записи на магнитной пленке со всех соревнований последних лет двадцати. Записан и чемпионат мира, на котором я выиграл произвольную программу. Возникнет желание, могу послушать, что обо мне тогда говорили.

Первый год у Игоря Борисовича Москвина сложился для меня очень тяжело. Для него на первом месте были Тамара Москвина и Леша Мишин. Они оба только-только закончили свои одиночные выступления и начали пробоваться в паре. Игорь Борисович им уделял почти все свое внимание. Я думаю, что и свадьба киевской фигуристки Тамары Братусь с ленинградским тренером Игорем Москвиным состоялась прежде всего потому, что его привлекало ее катание.

Сперва группа Москвина занималась в церкви, переоборудованной под искусственный каток. Но потом, когда построили «Юбилейный», по-моему, в 1970 году, мы переехали туда, но еще и на улице Плеханова тренировались, там тоже построили каток. Группа ребят у Москвина собралась такая: Устинов, Подгорнов, Володя Курембин по прозвищу Цыпа, Овчинников, Игорь Лисовский, но он после меня уже пришел. Татьяна Ивановна за глаза назвала его Гулей. Обидней слова не было. У Татьяны Ивановны я ходил в первых учениках. Хотя мое высшее достижение в ее группе – первый взрослый разряд, но зато я первый ученик, ушедший так далеко. А тут я оказался позади всех, правда я был и самым младшим. Юра Овчинников старше меня – он пятидесятого года, остальные еще старше. Цыпа, он же Володя Курембин, – маленький, рыжий в красном комбинезоне с зеленым подбоем. Зеленым отсвечивала и водолазка. Как говорится – улет. Юра катался всегда в темно-синем комбинезоне и в белой с синими полосами рубашке с огромными по той моде концами воротника. И я на их стильном фоне – в каких-то штопаных рейтузах. А ноги уже накачал, в рейтузах тесно, все трется. С ними рядом я чувствовал себя и смотрелся, прямо скажу, не очень. Наконец меня впервые привели на базу и разрешили выбрать костюм. Мы же сдавали обратно то, из чего выросли. Выдали ботинки и коньки. То, что происходило, называлось экипировкой, и этот день – потолок моего счастья. Свершилась моя несбыточная мечта.

До этого костюмы мне шила мама, но тут-то особая ткань, она эластичная, тянется! Эластик! Правда, советский, который весил не один килограмм, и кататься в нем, как выяснилось, не очень-то удобно. Но зато «фирма», вещь! Цвета морской волны, с блестками. Фантастика!

Период вхождения в знаменитую группу Москвина я помню очень смутно. В памяти осталось только то, что каждое утро в семь я ехал на тренировку. В общем, в памяти одна тренировка. Сплошная. В школу я ходил на оставшиеся после тренировок уроки. Отныне моей жизнью распоряжались тренеры, а им было виднее, куда мне ходить – в школу или на каток. Момент, когда я попал в высшее общество советских фигуристов, я тоже не помню, просто начались серьезные соревнования, из которых я усвоил одно: сколько ты наработал, столько ты и получишь. Значительно позже, когда я стал лидером у Москвина, когда он со мной занимался индивидуально, когда сам ездил со мной на сборы, на соревнования, мне стали ясны его принципы, или система тренировок. Он не раз произносил свою любимую фразу: «Я ходить по кабинетам не буду». Впрочем, нынешнего спорта я уже не знаю. Но эта фраза Игоря Борисовича мною была впитана, причем так естественно и глубоко, что все дальнейшие обиды, если меня не послали за рубеж с командой или не на то место поставили, глубоко не ранили. Мне с этой фразой легче было жить.

Когда начались большие соревнования, может быть, мне немного повезло, что с самого начала я имел маленькую толику популярности в родном Питере. Дело в том, что на всесоюзные турниры прежде всего посылали Юру Овчинникова, Володю Курембина. Потом Володя Куксинский появился и тоже ездил от «Динамо», к которому относился. А я выступал дома и успел стать шестикратным чемпионом Ленинграда и четырехкратным обладателем приза Панина (первого олимпийского чемпиона России). Потом я выигрывал и в присутствии зрителей из других городов страны, но первый зритель, который меня узнавал, был свой, питерский. Наши звезды улетали то на Универсиаду, то на чемпионат Европы или Кубок Союза. А у нас тут – пожалуйста, под боком чемпионат Ленинграда с его вечным чемпионом, которым являлся я.

Мама по-женски за меня переживала, не так, как мамы многих знаменитостей, ставшие чуть ли не вторыми тренерами. Мама волновалась, готовила мне костюм для старта, стирала после тренировки мои вещи, но ни во что не вмешивалась и ни на что не влияла. А отец не мог скрыть своей гордости за меня. Папа сделал дома огромный стенд с подсветкой, которая секреткой включалась внизу. На этом стенде – все мои медали начиная с первых и до последней, они и сейчас на этом стенде. Я могу прийти, включить секретку, но мне важно не увидеть свои медали, а то, что все они раскладывались его рукой.

Пошли старты, пошло то, что я называю «соревноваловка». Но тут-то и проявилось то давнишнее мое детское восприятие фигурного катания, если можно так сказать, нестандартное, несколько отличное от других. Эта детская увлеченность пародийностью, точнее – обыгрыванием смешного, переросла не просто в последовательную линию работы, а в конкретное направление.

У Москвина выросли великолепные исполнители. Это и Саша Яблоков, и Наташа Стрелкова, и Андрей Соловьев, и Юрий Овчинников. Для Соловьева Москвин сделал специальные коньки, которые он назвал щучками. Тогда еще английских лезвий днем с огнем было не найти, и Игорь Борисович коньки для Андрея переделал из советских. Очень плоские лезвия, как лыжи, встаешь на них, и тебя никуда не ведет.

Не Игорь Борисович придумал элементы, которые назывались «тройка», «скобка», «выкрюк», «крюк» и так далее, но он придумал, чтобы все они оказались размером в двадцать сантиметров, обычно их «рисовали» втрое меньше. Я сам умудрялся их делать в пределах пятнадцати-двадцати сантиметров. Крупный элемент неплохо смотрится. Фигура получалась красивая – судьям не приходилось на карачках ползать, разбираться (я сейчас вспоминаю времена, когда существовала «школа»). Подходишь, и элемент весь виден. Получался небольшой, но выпуклый монументализм.

Потом Москвин придумал скорость. Сейчас объясню, что это такое. Была такая известная австрийская фигуристка Беатрис Шуба, для нас теперь легенда. Говорили, что она перед каждой фигурой принимала наперсток коньяку. И пульс у нее – что в начале исполнения фигуры, что в конце – всегда был шестьдесят ударов, то есть внутри у нее – полное спокойствие, ее никак не «колотило». Но ездила она по льду, выписывая обязательные фигуры, как в замедленной съемке. Игорь Борисович придумал скоростные фигуры, то есть исполнение с набиранием скорости. Придумал он и много новых толчков, которые принципиально отличались от тех, что делали в мире. Без всяких скидок, он – истинный новатор в фигурном катании. На европейских и мировых чемпионатах в первом виде – обязательных фигурах – я занимал либо первую строчку, либо вторую. Всего же было шесть или семь фигур. Я знал, что, условно, после шести фигур я всегда буду лидером, но после фигуры, которая называется «петли», я могу оказаться пятнадцатым. Запросто слететь с первого на какое-нибудь …надцатое место. «Петли» мне никак не давались. Если все фигуры нормального размера, то «петли» очень маленькие. И если тебя начинает дергать, на большой фигуре твои нервы не так проявляются, еще возможно их спрятать, но на «петлях» уже все, происходит срыв. Все наши судьи плакали, когда я на эту фигуру только выходил.

Со «школой» с трудом справлялся и Юра Овчинников, но у него было неважное зрение, а для «школы» это имеет большое значение, потому что на льду ты буквально рисуешь… Самое важное, как толкаешься, – это первый след. А потом вторым, третьим, четвертым, пятым, шестым ты должен попасть в свой первый след, чтобы в финале фигура выглядела, как будто ее один раз конек нарисовал. Как только ты вторым, третьим, пятым следом куда-то от первого отъехал – это ошибка.

Все, о чем я сейчас рассказал, называлось «ледовая геометрия». В ней рисовали «восьмерки», «параграфы», другие фигуры – и все это достаточно муторная, занудная, кропотливая и сонная работа.

Но самое главное, «школа», как выяснилось, необходима и сейчас. Я с этим сталкиваюсь, когда ко мне в коллектив приходят спортсмены, уже выступавшие на больших турнирах, но обычно не владеющие коньком. На тех забытых фигурах ты учишься чувствовать свое тело начиная от кончика пальца на ноге и кончая кончиком уха. Настолько координация должна быть сконцентрирована на исполняемом элементе, что это можно сравнить с искусством канатоходца, держащего баланс на тросе: шаг направо, шаг налево – сходишь, следующий шаг – упадешь. Или, например, с работой яхтсменов, когда они чувствуют всеми фибрами души ветер, но чуть-чуть его потерял – и паруса упали. Когда молодые спортсмены приходят ко мне в театр и я им говорю, пусть по-жлобски: «Повернись на месте», – они не умеют этого делать, они же сейчас не изучают «школу». Ведь дорожки шагов разные, серпантины складываются из тех элементов, которые мы каждый день часами «рисовали». Для обучения культуре скольжения «школа» – идеальная наука.

Москвин показывал нам записи, как обязаловку выполнял американец Джон Питкевич. У меня до сих пор его катание перед глазами. Он показывал – у нас по-разному ее называют – перебежку, беговой шаг, или подсечку. Питкевич делал два толчка и от одного борта доезжал до второго. Я думаю, на такое были способны англичане Торвилл – Дин, да еще умела так делать Роднина вместе с Улановым и Зайцевым. Но это потому, что Жук учил их по тем же записям американца Питкевича, неведомо какими путями попавшим в Советский Союз. И крутил Москвин перед нами свои восьмимиллиметровые любительские пленки, заезженные чуть ли не до дыр, а мы по ним изучали премудрости «школы». Идеальное скольжение зависит не только от дара человеческого: в нем физика, динамика, много чистой науки. Знаменитая фраза «Упал – отжался» тоже имеет отношение к теме – на каждом шаге нужно отжаться. От каждого шага нужно получить максимум поступательной энергии. Москвин, нередко споря со мной и приводя какие-то доводы, садился на лед, вытаскивал из кармана ключи от квартиры и начинал мне рисовать векторы, куда уходит и как раскладывается сила.

Игорь Борисович учебника фигурного катания на написал. Бытует шутка, что когда Алексей Николаевич Мишин защищал диссертацию, то один из стареньких профессоров, который заседал в комиссии по утверждению опуса Мишина, сказал: «Теперь-то я понимаю на примере вашей диссертации, что спортивной науки не существует». Но, конечно, Алексей Николаевич диссертацию защитил, потом по ней книгу написал. Москвин книг не писал, сперва все сам рассчитывал, а потом расчеты показывал своим ученикам, вживую передавал свой опыт. Иногда его заумные разъяснения злили, но потом придешь домой, подумаешь, как же происходит данное движение, и начинаешь понимать, что Москвин на сто процентов прав.

Одинокий ковбой

Давно уже закончились мои показательные выступления, а их до сих пор вспоминают: чаще – «Ковбоя», реже – «Паганини». В Америке, что для меня оказалось полнейшей неожиданностью, помнят танец «Парное катание с невидимой партнершей». А первый мой показательный номер был поставлен на песню Робертино Лоретти «Ямайка». С ним я выступал еще у Татьяны Ивановны Ловейко…

К нам в Ленинград в 1962 году впервые приехал венский балет на льду. Они выступали в спортивном манеже на Конюшенной площади. Было решено, что какой-нибудь маленький мальчик выступит в антракте между отделениями. Выбрали меня. Возможно, Татьяна Ивановна какими-то своими путями пошла и договорилась, но у меня предстоящее выступление вызвало жуткий страх. По задумке мне полагалось показать, что я итальянский мальчик. Слава богу, не нашли времени меня загримировать, но они, паразиты, нашли колготки, которые я должен был на себя натянуть, чтобы у меня ноги выглядели загорелыми. О чем это я? Колготки еще у нас не появились – натянули чулки, а к чулкам прикладывался женский пояс, к которому их полагалось пристегивать. Я же не мог все это натягивать на себя в мужской раздевалке, меня после такого сжили бы со свету. На лестнице, в углу площадки, мама мне этот пояс натягивала чуть ли не до подмышек. Резинки меня по бедрам били – такая стыдуха. Но номер прозвучал. Сейчас это ностальгические воспоминания. У всех, кто помнит песню Робертино Лоретти, глаза по-прежнему щиплет от этого фантастического мальчишечьего голоса, поднимающегося высоко-высоко вверх. Я долго не мог понять, почему, когда я смотрю совершенно детский фильм «Приключения Электроника» и когда звучит песня «Крылатые качели», у меня к глазам подступает влага. А потом до меня дошло – там на высокой ноте поет мальчик. Какие-то воспоминания его голос во мне будил, я долго не мог понять какие. А оказалось, отголосок той «Ямайки», моего детского номера.

Следующий мой номер – «Я одессит, я из Одессы, здрасьте». «Одесский банк удрал с деньгами в Ригу, а может быть, в Джанкой или Париж. От сбережений я имею фигу, как говорят французы, ля кукиш», – пел в знаменитом тогда фильме «Неуловимые мстители» комедиант Буба Касторский, он же артист одесской оперетты Борис Сичкин. Конечно, я выступал в соломенном канотье.

Потом я вышел на лед под музыку «Косят зайцы траву, трын-траву на поляне» – знаменитая песня Юрия Никулина из только что вышедшего фильма «Бриллиантовая рука». Все номера, с которыми я выступал, получались некими театрализованными зарисовками и полностью отличались от того, что делали взрослые фигуристы на показательных выступлениях. У них в лучшем случае повторялись фрагменты из произвольной программы, либо они под какую-нибудь трубу или эстрадную мелодию просто делали прыжки и вращения. А кататься, как я, под шлягерные миниатюры… до такого они не опускались, за исключением питерских одиночников. Зато меня с самого начала полюбил зритель. Судьи меня никогда не жаловали, хотя относились ко мне довольно трогательно, но явный перехлест артистичности в ущерб спорту всегда подвергался наказанию. Тем более что в мои времена оценка за технику была превалирующей. Это сейчас наоборот.

Я подрос и стал демонстрировать уже спортивные программы, которые судей не только интриговали, но и ставили в тупик. Например, «Чаплин» или «Иисус Христос», но вторая, естественно, долго не продержалась, мне объяснили, что я на льду пропагандирую религию. Потом «Рыцари Круглого стола» Рика Вейкмана, но тут оказалось, что теперь я пропагандирую фашизм. «Официанта» запрещали, пока мне не пришло в голову назвать программу «Гарсон». Роль родного официанта не подходила советскому спортсмену, другое дело изображение буржуазного гарсона. Была еще программа «Птица», тоже с невеселой судьбой. Но как бы ни складывались обстоятельства, программы у меня получались сюжетные, не просто набор элементов под музыку. Более того, они даже имели названия. Последняя моя произвольная программа – «Человек с тысячью масок», с ней меня уже не послали на чемпионат мира за явное снижение спортивных результатов.

Все началось с чемпионата Европы во Франции (1982), куда я приехал в ранге чемпиона Европы, к тому времени моим тренером стал Овчинников. И шли мы со Шраммом и с Симоном (Жан Кристофер Симон – французский лидер, Норберт Шрамм – немецкий) – ноздря в ноздрю. Я в этой компании не то второй, не то третий, но, по-моему, второй. У меня первый стартовый номер в произвольной программе. Разминка закончилась, меня уже на старт должны вызвать. Самый мандражный момент… пока музыка не заиграет. И в это время на лед вываливаются какие-то люди в тяжелых башмаках, с плакатами. Оказывается, санкционированная забастовка в поддержку польской «Солидарности». В течение пятнадцати минут, что им отвели местные власти, они шлепали по льду со своими плакатами. После такой «домашней заготовки» я и вышел на старт. У меня сохранилась фотография, я уже на льду, а Юра бежит через площадку к судьям спрашивать, что делать. Легко себе представить, какой у меня получился старт. Я и так-то был дерганый, а после этой демонстрации не то чтобы слишком сильно наошибался, но вполне хватало для того, чтобы не выиграть. Третье место. Естественно, о демонстрации на льду в советской прессе и на телевидении говорить запрещалось.

После этого мне и сказали, что не берут меня на чемпионат мира за снижение спортивных результатов, но попросили о «Солидарности» нигде не говорить, и что мне отказал в месте в сборной Спорткомитет, попросили не афишировать. Хотя я был третьим на чемпионате Европы и на следующий год получил от организаторов персональное приглашение. Никто, кроме меня, не мог его использовать. Те двое, что должны от страны быть представлены, ехать могут, но третьего человека брать нельзя, если он не Игорь Бобрин. Но в Спорткомитете сказали: есть приглашение, нет его, все равно мы тебя не выпускаем, ты уже старый. А началось, наверное, из-за того, что стеной на моем пути встали тренеры, что занимались с молодыми: понятно, что если приедет Бобрин на чемпионат Европы, пусть не выиграет, но все равно окажется впереди их ребят. По совету Татьяны Анатольевны Тарасовой мы с Наташей пошли (Наталья буквально вела меня за руку) к спортивному министру Марату Грамову Мы отсидели три часа в коридоре, ожидая приема. Он с нами действительно встретился в тот день. Он вызвал меня и сказал, что в моих услугах Спорткомитет больше не нуждается, что ему уже все доложили. Наверное, если бы Тарасова меня тренировала или такой же известный и пробивной тренер, возможно, Грамова они бы переубедили. А так я сказал «спасибо» – и ушел. Зачем приходил? Только унижался.

Но я вернусь к середине семидесятых, когда я стал подниматься… Это самое сложное воспоминание – время, когда ты подошел к возрасту зрелого спортсмена, когда ты уже не первый, не второй, а десятый раз выходишь на такой солидный старт, как кубок Советского Союза, Спартакиада народов СССР, чемпионат СССР, когда ты уже в сборной команде, сперва в юношеской, потом в группе олимпийского резерва. И тут начинаются состязания, в которых мало лирики, которые почти не оставили интересных воспоминаний. Осталось в памяти только одно: пришел на старт, выступил, получил оценки, ушел. Но в то же время все эти годы связаны с Игорем Борисовичем Москвиным. А это все же большой период. Можно посчитать, сколько я у него занимался. Пятнадцать лет! Но ни на одной тренировке я не помню, чтобы испытывал скуку. В его занятиях никогда не было схематизма. Он не просто великий педагог, а величайший. Я больше таких не встречал. И не встречу.

Я могу точно сказать, чему я у него научился, что применяется мною сейчас ежедневно – это умение готовиться к работе. Нельзя прийти на работу в ожидании, что сейчас тебя озарит какая-нибудь замечательная мысль. Перед каждым занятием нужно тщательно готовиться. У Москвина всегда в кармане лежал блокнот под страшным названием «кондуит», в который он все время что-то записывал, и он постоянно приходил на тренировку с новой идеей. Он всегда заражал учеников работой, давал импульс, а потом от нашего молодого озорства получалось развитие его идеи. Москвин жутко азартный человек. Долгое время он гонял на яхте класса финн. Заядлый яхтсмен, он любил различные критические состязания.

Москвин все время устраивал их и у себя в группе. Я зачем-то прыгал перекатом в высоту, как сейчас помню, метр восемьдесят четыре. Для моего роста в сто семьдесят сантиметров и учитывая, что я прыжками никогда не занимался, такой результат выглядел вполне приличным. Мы ездили с ним на велосипедах из центра города в Лисий Нос, тридцать километров туда и столько же обратно. Это серьезное расстояние для дилетантов. К тому же ездили на советских велосипедах, что является дополнительной нагрузкой. Игорь Борисович занимался с нами волейболом и баскетболом. Единственное, во что он запрещал нам играть, это хоккей и футбол, он говорил: «Ради ваших ног. Ваши ноги – ваш хлеб».

Уже гораздо позже я учился на режиссерском факультете ГИТИСа, где нашим мастером был замечательный артист Вячеслав Анатольевич Шалевич. Мы сдавали очередной экзамен, показывали ему пьесу. Потом был разбор спектакля. Собрались артисты-студенты, у многих уже были имена, и Шалевич на разборе говорит: «Ребята, посмотрите: вы все профессиональные артисты, Бобрин – фигурист, а играет лучше вас. Это притом, что всю жизнь работал только ногами».

Работать не только ногами меня научил Игорь Борисович Москвин. В основе, естественно, лежало желание учеников импровизировать, и он допускал творчество, не подавлял учеников, наоборот, направлял, подпихивал, оберегал. В этом была его система.

Иногда он нас приглашал к себе домой на некую общую повинность. Чаще всего мы клеили ему коробочки для видеокассет, нет, не кассет, видео еще не было, а для бобин восьмимиллиметровых пленочек. Мы клеили коробочки, а он их потом подписывал. Эта коробочка со Шварцем, эта с Данцером, а эта с Кальма и Флеминг. Мы смотрели этих мировых звезд катания на экране, потом клеили коробочки, совмещая приятное с полезным. В принципе, Москвин обладал таким материалом, которого ни у кого в Советском Союзе, по-моему, не было, и если его архив сохранился, то для России он уникальный.

Я не помню, чтобы Игорь Борисович злился за невыполненный элемент или за недостаточно отточенное движение. Он мог злиться и обижаться, если ему скажут какую-то бестактность. Он необыкновенно ранимый человек в быту, но на льду в своих учениках растворялся. Его невозможно сравнить с Жуком. После тех нагрузок, которые Жук задавал, не каждый мог остаться здоров, не то что кататься, что вносило в атмосферу его тренировок армейский дух. А у Москвина, наоборот, дух на льду творческий, он позволял нам оставаться самими собой.

Мое расставание с ним происходило довольно болезненно. А если искренне сказать – трагично. Однажды в нескольких фразах он намекнул мне на то, что у него появились сомнения относительно моих возможностей добиться чего-то большего. А я – двукратный чемпион Советского Союза, я уже выезжал на первенство Европы, а на своем первом чемпионате мира в Гётеборге занял седьмое место.

Попал я «на Европу» почти случайно, наши все как один на чемпионате Европы отвалились. А в сборную входили Овчинников, Четверухин, Волков; запасные Волгушев, Ковалев, Мешков. Мощная плеяда спортсменов, в своем большинстве московских, что тоже очень важно. Быть не москвичом и попасть в сборную по фигурному катанию – как булыжнику проскочить через мучное сито.

Мой первый выезд в составе советской команды состоялся, когда мне исполнилось двадцать три. А в двадцать семь я уже дописал спортивную биографию. Очень поздно меня выбрали для поездок на международные соревнования. А я на чемпионате Европы занял сразу седьмое место.

Во мне бушевало столько амбиций, мне так хотелось больших побед, я чувствовал в себе столько сил, что сомнения Москвина меня буквально подкосили. Как раз в это время Юра Овчинников прощался со спортом и сказал Игорю Борисовичу, что хочет попробовать с кем-то позаниматься, а тот ответил: «Ну если так, то ты можешь курировать Бобрина». Я оказался на развилке: с одной стороны – Москвин, но он на меня не надеется; с другой стороны – Юра, который меня подстегивает: «Давай, тренируйся только со мной, и мы всем покажем, как надо кататься». В спорте не последнюю роль играет честолюбие. При всем моем уважении к Юре как к замечательному спортсмену, интересному, нестандартному одиночнику, как к одному из тех фигуристов, которые входят в великую команду тех, о которых помнят, которых называют легендами (Кренстон, Казинс), – он, конечно, не стал моим тренером. Он находился рядом, подсказывал какие-то идеи, пытался взбодрить меня, настроить на светлое будущее.

Юра приводил на тренировки знаменитых людей не из мира фигурного катания, наверное, искал свежего взгляда. Например, он дружил с Михаилом Барышниковым. Однажды он привел Барышникова ко мне на тренировку. Барышников, по его признанию, первый раз в жизни встал на коньки, причем встал и поехал, никогда прежде не катавшись. Балетным запрещается фигурное катание, большой риск получить травму. Тут я оценил, какой Михаил профессионал, как он велик во всем том, что связано с движением. Наверное, если бы ему сказали: прыгни с трамплина, – он тут же бы правильно прыгнул.

Юра позвал для меня нового хореографа Николая Тагунова. Хореограф со своим мышлением, причем совершенно иным, отличным от других. Юра хотел поменять мой сложившийся образ, насколько было возможно, и в чем-то, наверное, ему это удалось. Хотя бы потому, что мы создали новую программу – «Паганини».

Я говорю мы, поскольку я не набирался опыта, он в немалой степени был у меня накоплен. Москвин как-то мне сказал, что не любит, когда у спортсмена слишком много опыта, с таким фигуристом заниматься становится очень сложно и очень неблагодарно.

О «Паганини» Елена Анатольевна Чайковская сказала, что его нельзя назвать спортивной программой. Разве можно прыгать «тройной», перед этим размахивая руками? Полагается раскатиться, поехать, собраться, прыгнуть, выехать, руки в стороны, и так дальше. А «Паганини» стала моей не только самой любимой программой, но и лучшей. Я говорил, что и прежде шел по пути театрализации, но такой квинтэссенции всех имеющихся наработок в одной короткой программе я, наверное, никогда не имел. «Паганини» – самая органичная из всех моих программ. Она сочетала в себе и спортивность, и оригинальную хореографию, и, что немаловажно, я тогда был, наверное, в лучшей своей форме. До сих пор я в театре показываю «Паганини», но теперь вместе со своими ребятами. И каждый раз, как только звучат первые такты музыки, у меня по коже бегут мурашки. До сих пор эта музыка меня заводит, до сих пор она во мне живет.

А вообще мой первый хореограф – это Елена Дмитриевна Рожкова. Она учила нас вместе с Татьяной Ивановной. Елена Дмитриевна занималась с маленькими фигуристами не только у станка, учила с нами полечки, другие танцы на полу. Как мне это нравилось! Я считался у нее первым учеником, я лучше всех поднимал ноги, я больше всех «бросал батманы в пугливых прохожих», я «выкаблучивал кабриоли».

Мой хореограф в годы занятий с Игорем Борисовичем работал в Кировском театре – Юрий Юрьевич Потемкин. Фантастический человек, огромная грива седых волос. Мефистофель. Человек на лед приходил из другого мира.

У меня к балетному искусству существовала стойкая антипатия. Татьяна Ивановна в свое время сказала моей маме: «Сводите его в Вагановское училище. Там сейчас прием. Посмотрите, примут его в балетную школу или нет. Может быть, он не для фигурного катания предназначен, а для балета. Попытайтесь». Мама совета послушалась, меня на экзамены привела, и я прошел конкурс. Но учиться не пошел. Я увидел огромную мраморную лестницу, по которой сбегали вниз мальчики и девочки, держа ноги в первой позиции. Я сказал: «Мама, и я буду, как они, так всю жизнь ходить? Нет, я туда не пойду». Для меня, малыша, эти развернутые ноги почему-то выглядели жутко.

Игорь Борисович не из тех людей, что разбрасываются временем, он каждую секунду берег. Народного добра не разбазаривал. Но он разрешал Юрию Юрьевичу разговаривать со мной по часу около бортика по поводу какого-то фрагмента из программы. Потемкин стоял по одну его сторону, а я – по другую, на льду. Я прокатаю какую-то часть, дальше Юрий Юрьевич со свойственной ему неспешностью и образностью мышления, начинает рассказывать: «Вдумайся, ты катаешься под музыку, которую написал такой-то композитор в таком-то веке, и на эту музыку поставили балеты и Петипа, и Бежар, и там кто-то еще, поэтому есть различные трактовки того движения, которое ты сделал в первой части. И если ты здесь начал…» Тут возникала сплошная терминология: фун-дю, раунд-версе, глиссе… Москвин понимал, что это не просто болтовня. Потемкин подталкивал меня к тому, чтобы я не только исполнял на льду балетные элементы, а вникал в то, что делаю, для чего делаю, что я хочу этим сказать и что хочу довести до зрителя. Фантастические уроки, которые я прошел с Потемкиным, оказались мне очень полезны много лет спустя, когда сам стал преподавать, сам ставить уже свои номера и программы.

Юрины же творческие порывы, новшества в тренировочном процессе все же были несколько спорными, хотя он придавал какой-то шик любому занятию. Всем окружающим это было необыкновенно интересно, включая даже руководство нашей сборной. Мы старались держать марку как могли, но я точно знаю, что простился со своей спортивной карьерой после того, как во мне кончился весь ненаписанный мне на бумаге план, по которому меня тренировал Игорь Борисович Москвин. Как только запас, который в меня вложил Москвин, был исчерпан, я оказался выжат полностью. И уже никакой творческий запал, никакие нововведения, никакие новые лица и появление самых выдающихся гостей на тренировках не срабатывали.

Наташа Овчинникова и Максим Бобрин

1975 год, мне двадцать два года. В принципе молодой человек. Она – одиночница, звали ее Наташа Овчинникова. Она входила в сборную команду Советского Союза, но редко ездила на международные соревнования по тем же причинам, что и я. В женской сборной сверкали Елена Щеглова, Елена Котова, Елена Александрова, Марина Титова, Галина Гржбовская. Вы их помните? А известные, между прочим, в те годы имена. Наши девочки ничего не выигрывали на международных турнирах и занимали семнадцатые-девятнадцатые места. Поэтому традиционно возили поодиночке, а иногда и не возили вообще никого, может, денег не хватало. А может, не хотели портить статистику. Женское фигурное катание международного уровня началось у нас с появлением Лены Водорезовой.

Наташе безумно нравилась американка Пегги Флеминг, знаменитая чемпионка тех лет, может, потому и ее так же называли – русская Пегги Флеминг. Очень пластичная, очень тонкая, очень плохо прыгала и очень неплохо вращалась. У нас, у фигуристов, была такая стандартная шкала оценки: если хорошо вращается, значит, не может прыгать, если растянут, значит, с прыжками никуда. Но все это – устаревшая классификация.

Наташа каталась долго, но на уровне советского фигурного катания. Оставив одиночное катание, она встала в пару сменила несколько партнеров. Последним был Андрей Сурайкин. Его партнерша Люда Смирнова вышла замуж за Алексея Уланова, а тот в свою очередь бросил Иру Роднину Андрей Сурайкин (пара Смирнова – Сурайкин – вторая пара в стране), остался ни с чем, вот он и попробовал выступать с Наташей. Она поступила на филфак Ленинградского университета, видимо, понимая, что фигурное катание – не ее будущее, притом что обычно спортсмены в университеты не поступают. Мы занимались в одной группе у Игоря Борисовича Москвина, катались рядом на одном катке. Ее брат Юра был моим старшим товарищем, так и начались наши отношения. Вроде бы и не могло сложиться по-иному.

Самое счастливое, что осталось из тех прожитых вместе лет, – это наш ребенок Максим, которому на пороге нового века исполнилось 25 лет. Он учился в военно-медицинской академии. Здоровый лоб. Рост у Максима под метр девяносто. Я говорю, иронизируя, – весь в папу. Наш ребенок очень похож на маму – Наташу и совсем немного на меня, больше на своего дядю Юру. Он из породы Овчинниковых, а у них сильная кровь.

Отец Наташи и Юры – капитан первого ранга, подводник, один из тех, кто первый прошел на подводной лодке вокруг земного шара. Всплывали они то ли в Антарктиде, то ли еще где-то, это было страшно засекречено. Лев Константинович Овчинников – человек очень строгий, очень правильный, настоящий военмор. Причем видный мужчина. И семья его жила, образно говоря, по рынде – морскому колоколу. Лев Константинович приходил, тут же на стол ставился обед. Телевизор к этому времени должен быть включен на такую-то программу, свежая газета – лежать на определенном месте. Все это на плечах Евдокии Петровны – жены Льва Константиновича. Вся жизнь строилась вокруг каперанга Овчинникова. Мы несколько лет жили вместе с Наташиными родителями. Кому, как не мне, знать, какой в семье был строгий порядок.

Вдруг я себя поймал на том, что мне трудно рассказывать, как мы жили с Наташей Овчинниковой. Говорить, почему разошлись… но я уверен, у нее совсем другая получится история. Тут истины никогда не бывает. Говорить о каком-то недопонимании или, точнее, невзаимопонимании – недостойно. Это быт, и у всех он одновременно и разный, и одинаковый. Я четко знаю для себя лишь одно: единственная претензия, которую я могу предъявить не только к своей бывшей жене, а к любому, с кем я общаюсь, вне зависимости от родства, дружеских отношений или длительности знакомства, – я на дух не приемлю безапелляционность в суждениях. Дело не в том, что я не люблю спорить или не хочу отстаивать свою точку зрения, нет. Но если я вижу, что человек выстроил глухую стену, что он считает свое мнение гласом высшей инстанции – не могу общаться с такими людьми. Пытался много раз – не получается.

Наташа вырастила из Максима великолепного парня. Сразу после развода я вызывал у Наташи полное отторжение. И я благодарен ей за то, что со временем она переоценила наше расставание и допустила меня к общению с сыном, к его воспитанию.

Хорошо, что к тому времени я занял разнообразные призовые места на международных соревнованиях, – мне дали однокомнатную квартиру на улице Маршала Казакова, это сразу же за метро «Автово». Тогда это считалось очень далеко от центра. Пусть так, но зато я смог, уходя, им что-то оставить. Наташа ушла, как сейчас говорят, в коммерческие структуры. А в итоге подписала многолетний контракт и уже несколько сезонов из года в год ездит в Финляндию и, живя там по шесть-семь месяцев, тренирует маленьких фигуристов. Зная ее сильные наставнические качества, наверное, унаследованные от папы (он тоже преподавал потом в военной академии), не сомневаюсь, что у Наташи тренерское дело получается неплохо. Насколько мне известно, за нее там держатся.

Единственное, что обидно, она не нашла применения себе здесь, в России. Но это удел многих специалистов в фигурном катании, впрочем, думаю, не только в нем. Вроде она рада, что работает в Финляндии, но когда мы с ней разговариваем, то мне, конечно, понятно, каково человеку, родившемуся в Санкт-Петербурге, оказаться в тихой провинции. В городке, где она тренирует, каждый следующий день – как предыдущий. Наташа говорит, что так живут большинство финнов, это их стиль жизни, но от такой полудремы она, конечно, очень страдает. Хотя я не могу сказать, что она разухабистая или очень веселая дама, любящая бурные вечеринки. Нет, она достаточно аскетичный человек. Но, видимо, аскетизм Финляндии настолько велик по сравнению с ее сдержанностью, что даже ей там несладко.

Я был очень рад тому, что, когда Максиму исполнилось восемнадцать, он познакомился с моей Наташей и у них наладился отличный контакт, как у хороших приятелей, и все свои каникулы он проводил в Москве. Мы живем вместе либо в городе, либо на даче. Забавно, что он открывает для нас Москву. Стараясь ему что-то показать, мы выясняем, что сами там никогда не были. А Максим нас буквально подвигает на открытия. Например, вместе с ним мы первый раз в жизни посетили в России «Макдоналдс». Это оказалось довольно интересно, а кое-что даже вкусно. С ним мы ходим по театрам, что себе редко можем позволить, все времени не хватает.

Сын внес в нашу жизнь некоторое разнообразие, хотя привнес и много проблем, наверное, закономерных, но от этого не более легких. Есть такая аксиома, что мальчик, которого женщина воспитывала одна, в большинстве своем вырастает несколько изнеженным и избалованным. Нет рядом мужской руки, а у Максима она появилась слишком поздно. Он тоже избалован, эгоистичен, недостаточно решителен, кто-то за него должен определять его путь. И я с удивлением вижу, как даже в его краткосрочные приезды моя Наташа в Максима вливает столько энергии, столько делового оптимизма, столько будущей перспективности, что он начинает просыпаться. Начинает соображать, что действительно нужно самому за что-то браться.

Его профессия – военный врач. Лев Константинович Овчинников был бы рад, если б знал, кем стал его внук. В какой-то степени Максим пошел по его стопам. Как и все родители мальчишек, я сильно волновался, что Максим офицер. Нет ничего хуже, когда твой сын – призывник или выпускник, а в стране развиваются такие события. И совсем не легче, когда твой сын молодой военный врач, еще салага, но его в любую секунду могут послать в горячую точку.

Мы познакомили его с врачами, которые практикуют в Москве, в том числе и с профессором Архиповым. Сергей Васильевич работал в ЦИТО заместителем Миронова, а сейчас заведующий отделением травматологии в Боткинской больнице. В академии не учат выбирать себе специальность. Сам должен определиться. И вот в один из приездов Максим заявил, что хочет посвятить себя травматологии. Выбор хороший, мне нравится. Мой профессиональный эгоизм удовлетворен. Наш друг Вася Кухар как-то сказал: «Я свою старость обеспечил». Я спрашиваю: «Каким образом?» «Да я женился на реаниматорше». Теперь и я могу так сказать, имея в виду собственного сына.

Весной 2000-го Максим закончил Военно-медицинскую академию в Санкт-Петербурге и сейчас специализируется в травматологии.

Когда наши пути с Наташей разошлись, я остался благодарен Юре Овчинникову за то, что он не влезал в наши отношения. Он смог понять мои доводы. Наш разговор про сложившуюся ситуацию получился достаточно коротким, но понятным обоим.

Я еще оставался в спорте, и он сделал один только вывод. «Ты что делаешь, – сказал в итоге Юра. – Развод – это значит – ты невыездной. Зачем ты себе яму копаешь?» В то время мне было наплевать, какой я стану – выездной или невыездной.
Бестемьянова тогда не была ни олимпийской чемпионкой, ни четырехкратной чемпионкой мира, и, естественно, содержание новой семьи сваливалось на мои мужские плечи. Юра был прав: я сильно рисковал, и прежде всего своей карьерой. К тому же отношение к нашему браку и у Татьяны Тарасовой оказалось более чем сложным. Она Наташе буквально заменила умершую маму и при этом много лет дружила с Юрой. Татьяна Анатольевна как бы подставила плечо, для того чтобы Наташа могла выжить, чтобы не сломалась, осталась в спорте. А потом, как у Татьяны Анатольевны часто бывает, она эту опеку распространила на всю оставшуюся Наташину жизнь. Она считала, что наше желание сойтись в семью – ужасно, оно приведет нас обоих к краху и нужно срочно наставлять людей на путь истинный. И Татьяна Анатольевна решила применить всю свою немалую инициативу, чтобы заставить нас одуматься. Так мы с ней немножко разошлись во мнениях и взглядах на нашу с Наташей жизнь.

Всего лишь одна победа

Я хорошо помню тот единственный для меня чемпионат. Состоялся он в Австрии, в Инсбруке. Там я стал чемпионом Европы. На слуху имена фигуристов, которые, как правило, выигрывали много чемпионатов, я же всего один, поэтому мой чемпионат запомнился на всю жизнь.

Юру тогда со мной в Инсбрук не послали. Он нечасто со мною на соревнования за границу выезжал, потому что, как я уже говорил, считался не шибко выездным, наверное, ему аукались его «сомнительные» личные знакомства и прежде всего дружба с Михаилом Барышниковым. Дурость несусветная. Но мне такое положение, конечно, доставляло много лишних хлопот. Какой бы ни был опытный спортсмен, когда тренер рядом – это большое подспорье. В Инсбрук со мной послали чемпиона мира Сережу Волкова, он работал в отделе фигурного катания Спорткомитета страны. Волков меня выводил на старт, Волков меня готовил, опекал, настраивал. И тут я отвлекусь на совсем иную тему, но она возникла неслучайно…

На церемонии прощания с Сережей (он умер совсем молодым от неизлечимой болезни), которая проходила на стадионе «Динамо», присутствовали Анна Ильинична Синилкина и чиновники из Госкомспорта, всего человек пять. Начались траурные речи… Они не всегда, но часто идиотские, но здесь было нечто особенное. Начинает первый говорить – и сразу же: «Мы скорбим о безвременном уходе Сергея Волкова, нашего чемпиона мира». И дальше традиционное: «Земля тебе пухом». Второй: «Ушел наш первый чемпион мира по фигурному катанию. У него мениски были стерты, он на костылях на чемпионат приехал и тем не менее для страны выиграл медаль…» Третий: «Я хочу сказать, каким мужеством обладал Сережа, который выиграл чемпионат мира».

Стоит передо мной гроб, в нем молодой еще человек, и все, кроме как про этот проклятый чемпионат мира, который он выиграл, ничего о нем сказать не могут. Никто из них не знал, что Сережа мечтал летать на истребителях. У него в Ростове дядя служил в авиационном полку. Его чуть не уволили из армии, когда он разрешил Сереже одному подняться в воздух на истребителе. Сережа ведь учился летному делу, набрал много прыжков с парашютом, собрал какие-то дипломы, читал книжки про авиацию. Он так хотел стать летчиком, но фигурное катание подавило эту мечту. Человек мечтал летать!.. И тогда я сказал: «Ребята, может, нас Сережа не слышит, а может, и слышит, хочу, чтобы вы знали, он всю жизнь стремился в небо. К несчастью, он сейчас улетел от нас. Но, может быть, в этом ужасе и мраке хотя бы какая-то частица его мечты сбылась». На меня посмотрели как на человека, который пляшет на крышке гроба. Полагалось говорить исключительно про его чемпионство…

К чему я это рассказал? Я помню, как Серега пришел ко мне тогда в раздевалку. Он ведь знал, что такое стать чемпионом, знал, как трудно дается это звание, как воспринимается победа в первые секунды. Потом происходит что-то совсем иное, начинаешь в беседах фантазировать, придумывать, додумывать, а может, и осмыслять, что произошло. Но первое состояние ни с чем не сравнится! Он вбегает ко мне в раздевалку: «Ты чемпион!» И у него слезы текут. У мужика, который мечтал стать летчиком! Волков – олицетворение мужской силы, мужской дружбы, мужской верности. И у него слезы. Разве можно такое забыть, разве много людей, которые могли так тебе сопереживать? К сожалению, мало таких, кто готов разделить с тобой не горе, а счастье. В беде помочь многие готовы, а вот радоваться чужому успеху – надо иметь большое сердце…

Что касается самого чемпионата, там все проходило на жутких нервах, и до последней секунды я не знал, чем все закончится: я мог быть и первым, мог стать третьим или пятым. На старт произвольной программы я вышел первым сразу после разминки, откатался, и потом уже ничего от меня не зависело.

Первый раз в своей жизни я прокатал программу технически без сучка и задоринки. Исполнил все пять тройных прыжков, тогда это считалось гроссмейстерским набором. Чисто сделал все каскады и все дорожки. При этом я катался абсолютно осмысленно. Совершенно отстраненно я играл свою партию под музыку Рика Вейкмана к мюзиклу «Король Артур и рыцари Круглого стола». И от хореографии, и от постановки я получал наслаждение. Видимо, мое удовольствие передавалось не только зрителям, но и судьям. К тому же в этой программе у меня присутствовали кое-какие «примочки», придуманные специально для судей. Я то вроде снежки бросал, то делал вид, что жонглирую. Прошло много лет, и не очень я сейчас в деталях помню ту мою чемпионскую программу, но не могу забыть, как смеялись судьи, сидя за своими пультами.

Узнав оценки, я почти сразу вышел на улицу. Не мог находиться во Дворце, в помещении. Я вышел и что-то пел все время. А там вокруг зимнего стадиона горы сплошные, и фантастический вечерний воздух. Он кажется вдвойне чище и прозрачнее после того, как надышишься в коридоре смесью, пропитанной соляркой от «замбони» (машина, которая заливает лед). Я гулял и гулял около Дворца. Рядом стояли телевизионные автобусы, через которые шла трансляция. В их открытые двери я видел в темноте, внутри салона, светящиеся мониторы, слышал голос диктора, объявляющего оценки. Я пел, пел, чтобы не слышать объявленных баллов. Из автобусов высовывались техники, думали, псих какой-то бродит. Причем я же не переодевался, а бродил на фоне альпийских гор в том самом костюме, в котором катался. Представьте себе, что они обо мне думали: ходит какой-то чокнутый и поет русские песни. Наконец, я вернулся в раздевалку, сел, качаюсь, тут и Сережка вбегает…

Слава Токарев

Игорь. Станислав Николаевич Токарев – журналист, которого я воспринимал не как корреспондента, освещающего какое-то спортивное событие, а как человека, отметившего во мне некие литературные данные. Он помогал и заставлял постоянно их развивать, а не хранить их, как военную тайну.

Мне кажется, он оценивал все, что я делал на льду, безоговорочно со знаком плюс, вне зависимости от того, какое место я занимал на соревнованиях. Большей удачей становилась моя новая программа или меньшей, Станислав Николаевич всегда пытался найти лучшее в каждой моей работе. Я не хочу обижать никого из тех, кто писал о фигурном катании, но он первый, кто делал это со знанием предмета. Часто можно слышать разговоры о том, что такое фигурное катание: спорт или искусство? Так вот Токарев писал о фигурном катании как об искусстве. Поэтому его заметки были не спортивным отчетом, а тоже маленьким произведением искусства. Может, оттого спортивным функционерам материалы Токарева было неприятно читать. И что немаловажно, ничьим другом он не был: ни другом Жука, ни другом Чайковской.

На одном из чемпионатов мира за границей у нас со Станиславом Николаевичем состоялась ночная прогулка. Мои соревнования начинались через день или два, хотелось погулять, но одному тогда выходить не рекомендовалось. Вот так я оказался на улице вместе со старшим товарищем. Тогда я в первый раз с ним откровенно поговорил. Дело в том, что я прочитал его невышедшую статью (он сам показал, что собирается послать в Москву), а в ней говорится, что пара – назовем ее Иванов и Иванова – лучшая в мире, они, естественно, выиграли соревнования. Я возмутился: «Как вы можете отсылать такое, если соревнования начинаются только завтра?» Он мне в ответ: «Все уже просчитано, и все уже известно». Тут я понес такую театральную чушь типа: «Я верил в вас, как в Бога, а вы лгали мне». Токарев смутился, но сказал мне такие слова, которые я запомнил на всю жизнь: «Игорек, понимаешь, ты живешь на этой планете, ходишь по этой земле, и ты должен исполнять эти законы». Наверное, он потом себя ругал за то, что показал мне еще не вышедшую статью, что пошатнул веру в себя. Но именно в ту ночь я наконец-то понял, что действительно живу на этой планете, хожу по этой земле. И если уважаемый мною человек поступает таким образом, значит, по-другому поступить нельзя, он обязан в назначенный срок передать свой репортаж, и никого не волнует, начались там какие-то соревнования или нет. А ошибется, в редакции его заметку просто перечеркнут. Не ошибется – будет первым.

Наташа. Токарев Игоря берег. Я помню какой-то турнир, по-моему, «Московские новости», мы уже были вместе, и Игорь на нем очень плохо выступил, отвалялся по полной программе… И я стою в лужниковском служебном буфете, подходит ко мне Токарев: «Где Игорь?» Я говорю: «Я не знаю, я его не видела». Он: «Иди сейчас же к нему», и ушел. Он понимал, что Игоря сейчас нельзя оставлять одного, переживал, что я свободна и стою в стороне, хотя могу помочь. Счастье, что я Игоря догнала, правда, нашла его уже в гостинице. Токарев был прав: это обязательно нужно было сделать.

Игорь. Станислав Николаевич был человеком с глубоким мышлением, оттого видел вещи, которые лежат на поверхности, но почему-то другие их не замечают. Он мне привел поразительные факты, до которых докумекать, казалось, было совсем просто. Он сказал: «Откуда такие высокие результаты в немецком спорте? Из концлагеря». Я говорю: «Как из концлагеря?» Он говорит: «А кто изобрел кровяной допинг? Где это можно было придумать? Только провести опыты на живых людях».

И я бесконечно ему благодарен за то, что он много писал о нашем театре во времена для нас непростые, когда никто про нас ничего не писал. Лежит у меня дома вырванная страничка из газеты «Советский спорт». На ней заметка под заголовком «Тебя везде найдут звезды и тернии». Станислав Николаевич Токарев написал ее в тот день, когда я закончил с любительским спортом. Четыре газетных столбца, но он так влез мне в душу, такие нашел слова, так написал мой портрет… что я с ним согласился. И в моих словах нет никакой иронии.

...

Тебя всюду найдут звезды и тернии

Письмо фигуристу Игорю Бобрину, который сегодня в Лужниках прощается с большим спортом

Я мог бы попытаться написать так, чтобы подписались и любые из твоих, Игорь, многочисленных поклонников. Но решил иначе. Есть нечто, что хочется сказать от себя. И по праву давней дружбы, и потому, что ты – сам литератор по складу, по мироощущению, по делу, которому ты, убежден, когда-нибудь все же отдашься, – всегда был моим очень внимательным и нелицеприятным читателем и критиком, и, значит, я у тебя в долгу.

«…Бледное, тонкое, нервное лицо. Сжатые в нитку губы. Сдержанность, даже юношеская чопорность… “Да, так еще не катались, но – это очень нескромно? – надо же кому-то быть первым?..” Я спросил: “Вы в десятом классе, не мешает ли спорт учебе?” Он сказал: “Это совместимо”. За употребленным к месту современным понятием стоял юный интеллигент, серьезный книжник…»

Напечатано больше двенадцати лет назад. И я тогда заметил, что ты обиделся. Тебе причудился рефлексирующий хлюпик, персонаж интеллигентского же фольклора. По молодости лет ты хотел казаться цельнометаллическим суперменом.

Знаешь, а я от определения не отказываюсь. Ибо вижу в твоем искусстве (к его характеристике вернусь ниже) и интеллект как тягу к творчеству, и рефлексию как тягу к самоосмыслению.

У тебя не так много чемпионских медалей: всесоюзного ранга – четыре, европейского – лишь одна. А кто из фигуристов твоего психологического типа даже при подобном таланте добивался большего? Не Овчинников. Не Кренстон. Разве что Карри – так ведь быстро сошел. Я называю мало имен, но белых ворон тоже мало. И я никого не оправдываю – пытаюсь разобраться.

Одна выдающаяся спортсменка сказала, что, пока карабкаешься на пьедестал, тебе позволено искать, но когда взошел, пора найти, иначе легко и упасть. Точка зрения, вызывающая уважение. По спортивному счету она весьма весома. Но находятся люди, которым природа велит в ущерб стабильности положения кидаться в новый поиск. Ты из таких, и я, знаешь ли, поостерегусь ставить тебе в заслугу неизменную верность себе. Ты был на спортивном льду таким, каким не мог не быть. Пример ли это? Пример лишь в том смысле, что к психологической равноценности мастерства и искусства, как к идеалу, фигурист должен стремиться. Однако в тебе-то равноценности не было. Уравновешенности не было. Ты рвался к несбыточному. За что мы тебя и любим.

К высшей точке спортивной карьеры ты подошел сравнительно поздно. Я знаю, тебе казалось, что виной тому юношеское легкомыслие. Но недостатки – продолжение достоинств, в тех и других ты неповторим.

Спасибо, что ты – в жизни далеко не каждому дарящий искренность и, в общем, ранимый – мог быть таким искренним на льду. Размышляя о твоем искусстве, я прихожу к выводу, который мне самому кажется парадоксальным. Образы твоих спортивных программ и персонажи показательных номеров на первый взгляд представляются многоликими. В одних высокая романтика, героическая драма, «сквозь тернии к звездам». В других стихия комического, меткость пародии. Но не потому ли во всех случаях я так сочувствую «маскам Бобрина», что это не маски, а лицо? Что их страдания – твои, и улыбка – твоя улыбка над чем-то в себе? Милый недотепа ковбой – ведь сестра его печаль. Именно потому ты и мог своими коньками высекать из наших сердец смех и слезы.

Не знаю, в каком твоем качестве увижу тебя теперь. Хотя уверен, что ты нигде себе не изменишь и что тебя везде найдут звезды и тернии.

Неугомонный, но самоотверженный дух искания, которым ты одарил этот удивительный вид спорта останется, и найдется кому его наследовать.

С. Токарев

Меня попросили уйти

Что объективно помешало мне выиграть хоть раз чемпионат мира или еще пару раз Европу? Истина на поверхности – я не всегда ровно исполнял техническую часть программы. С точки зрения соревновательной психики из меня боец не получился. Как, например, Володя Ковалев, который элементы со скрежетанием зубов, пусть коряво, пусть грязно, но «вырывал». Впрочем, и по техническим параметрам я не дотягивал до той планки, которая позволял долго состязаться на высшем уровне. Это – главное. Но все имеет свои причины. Конечно, мой приход в большой спорт состоялся достаточно поздно, я только начал, а молодежь меня уже подпирала.

Если рассмотреть сегодняшнюю ситуацию, то недалек тот день, когда сильнейшие начнут исполнять, например, прыжок в четыре с половиной оборота. Они тут же забудут про хореографию, про элегантность, все будут пытаться сделать эти четыре с половиной оборота. Но потом один из них к этим четырем оборотам добавит какую-то хореографию, вложит смысл в свою программу и сразу выйдет вперед. Такие скачки – закономерность в развитии спорта. У меня были интересные программы с точки зрения их художественности, но по своему прыжковому арсеналу я уже не мог соперничать с молодежью.

Есть еще одно объяснение, отчего мы, одиночники, страдали. Советские танцоры и парники повально занимали все ступени пьедестала почета, и действительно объективно они были на голову выше всех. Единственное, за что могли иностранцы биться, единственные призовые места, которые мы им оставили, – это в одиночном катании, как в женском, так и в мужском. И прикладывались немалые силы, чтобы хотя бы там русские не маячили. В женском одиночном катании они сумели продержаться долго, в мужском же мы периодически разрушали их боевые порядки: то Володя Ковалев стал чемпионом, то Сережа Волков. В мой период – пусть англичане, пусть американцы, даже пусть немцы, но кому-нибудь из них полагалось находиться впереди советского одиночника. С другой стороны, мне за границей соревноваться было гораздо легче, чем в России. Дома нас всегда сталкивали лбами по «национальному признаку» – кто из столицы, кто из провинции, кто из Питера. Никто уже и не помнит, что первым исполнил прыжок в три с половиной оборота Саша Крысанов из Подмосковья, причем за десять лет до того, как этот прыжок официально зарегистрировали на чемпионате мира. Но Саша никуда за рубеж не выезжал, так о нем никто ничего и не знает.

Сейчас существует четкое деление: танцы и женское одиночное – это Москва, пары и мужское одиночное – это Питер. Но тогда Москва с Ленинградом соревновались в каждом виде. В Москве – Щеглова, в Ленинграде – Александрова; в Москве – Четверухин, Волков, потом Ковалев, в Ленинграде – Овчинников, Бобрин, Лисовский. Танцы – это московская епархия, ленинградцев в них никогда не было. А парное катание – начиная с Белоусовой и Протопопова – постоянная борьба, постоянные упреки в необъективности… И Москва чаще побеждала в этом негласном соревновании.

Ленинградская школа фигурного катания основана на театральных традициях, точнее, на балетных. А московская – образцово-показательная, в ней, на мой взгляд, больше техники, но меньше души.

Елена Анатольевна Чайковская для меня была самым ярким выразителем московской школы. Когда соревновались такие танцевальные пары, как ученики Тарасовой Моисеева и Миненков против учеников Чайковской Линичук и Карпоносова, я не считал вторых конкурентами по эстетическим позициям. Мне не нравилось, как они исполняют лезгинку, как они танцуют под мелодии суперпопулярного тогда певца Джо Дассена. Я не мог серьезно относиться к Гениным любовным порывам на льду. Я, как Станиславский, не верил! Но за Линичук и Карпоносовым стояла Чайковская, а я не принимал ее творческую линию. Мы иногда с ребятами сидели около телевизора и считали, сколько раз ее ученики в программе присядут на колено. Доходило до конфуза: мы сбивались со счета, как-то я насчитал семнадцать раз. Как может такой великий тренер, а Елена Анатольевна бесспорно заслужила такое определение, не видеть подобных просчетов?

Но прежде всего мое неприятие вызвано тем, что она сказала про «Паганини»: «Не надо махать руками перед сложным прыжком». И еще одна деталь: к ней от Игоря Борисовича Москвина ушел Володя Котин. Володя считался большой надеждой Москвина, и я в какой-то мере считал себя его наставником. Я с ним, еще с маленьким мальчиком, возился и показывал, как и что. Котин как хвостик за мной бегал. Его поклонение выглядело очень трогательно, а потом он подошел ко мне и сказал: «Игорь, я должен уйти к Чайковской, потому что, живя в Питере, никогда не смогу никуда вылезти». Открытым текстом и абсолютно честно. Было обидно: а как же патриотизм? Из Питера уезжать в Москву тогда еще не было принято. Кроме Саши Зайцева, по-моему, никто из фигуристов в Москву не перебрался. Тем не менее Котин изменил Москвину, Ленинграду и даже мне.

Кому-то, может быть, покажутся мои рассуждения неубедительными, несерьезными. Особенно, если учитывать, что Володя Котин работал у нас в театре на протяжении многих лет, а Елена Анатольевна с нами ездила на гастроли. Она умный человек и обаятельная женщина. Но в те мои спортивные времена мне казалось, что Чайковская – монстр, а «Динамо», где она работала, милицейская организация…

Меня попросили уйти из спорта – подросла молодежь (Фадеев, Егоров, Котин), а я уходить не хотел. Тогда мне ясно сказали: «Ты больше никуда не поедешь». Бог им судья. А может быть, я даже должен их благодарить за то, что меня отправили на «заслуженный отдых». Не знаю, как у меня сложилась бы судьба, останься я в спорте. А так я раскланялся при полной любви к себе зрителей, слушая, как со всех сторон говорят, что я рано покидаю лед. Впрочем, наверное, всех так утешают. Но у меня есть доказательства в искренности чувств поклонников – я получил массу писем.

Казалось бы, в моем возрасте полагалось понимать, что уход неотвратим, тем не менее прощание со спортом для меня оказалось ударом, причем довольно чувствительным. Я же ничего не могу делать, кроме как кататься. О тренерской карьере я даже не задумывался. Так у меня в жизни случился обвал, который не перешел в неумеренное принятие алкоголя, а наступила страшная растерянность – что дальше делать?

Сейчас я понять не могу, как у меня в начале, когда театр только создавался, сил хватало? Я недавно открыл свою записную книжку: Кемерово, Новокузнецк, Барнаул. Там пятнадцать выступлений, там девятнадцать, потом двадцать, двадцать пять!.. А ведь мы катали два отделения, то есть двухчасовую программу. Театр – всего девять человек. Мы едва успевали переодеваться, пока там проходит три номера – четвертый уже твой. Снова раз, два, три номера – четвертый, вылетай на лед. Я показывал «Официанта», потом «Шпагу», потом «Паганини», все свои короткие программы, в обязательном порядке – «Ковбой». Все ждали «Ковбоя». До сих пор кто-нибудь из зала кричит: «Игорек, давай “Ковбоя”»… Короткая программа – быстрая, сложная и напряженная. И каждый вечер я выходил на лед с пятью или шестью своими короткими программами.

Мы еще толком не оторвались от спорта, но меня уже тянуло что-то изменить. Наши показательные выступления и так были известны всему миру. А мне очень хотелось поставить некий сюжетный спектакль. И больше всего я мечтал о «Чаплине». «Чаплин, Чаплин, мой старый друг».

Как возник наш театр? Я могу ошибаться, кто где сидел и где стоял стол в тот момент, не в этом суть. Впрочем, тогда возник не театр, а спортивный ансамбль «Все звезды». Но об этом дальше…

Все заново

Мне боль резьбою ввинчена в висок.

Мне тяжестью свинцовой сводит плечи.

Мне «гоп» орут гимнасты на соскок,

И шепчет тренер: «Нет, еще не вечер».

Мне легкие распять и просушить,

Свернувшись калачом в углу постели,

И нервы оборвать, в моток скрутить,

Их натяженья звуки надоели.

И бинт вспотевший обручем стальным

Уже не держит мышцы растяженье,

И чувствую – движением шальным

Я рву ее вконец без сожаленья.

И охнул кто-то там, в седьмом ряду,

А тренер отвернулся, вздернув плечи.

Но тело, не почувствовав беду,

Упрямо, как тугой пучок картечи.

Но до конца, до стойки руки врозь,

До равновесья сил, желаний, мысли.

Сквозь «не могу», «мне больно» и «авось»

Я сделал все в своей спортивной жизни.

И никогда потом не оглянусь

На спину уходящего из зала.

Ведь это я. А значит, я вернусь.

Вот отдышусь. И все начну сначала [2] .

Новая жизнь

Наташа. Мы тогда еще не были женаты (Игорь разводился с первой женой), но у нас прошел уже семейный совет: что делать дальше? На примере нескольких наших знакомых мы ясно видели, как складывается жизнь спортсмена и как он выглядит после ухода из спорта. Самый яркий пример – Сережа Четверухин, который пытался тренировать, а потом вновь начал кататься. Он просто светился: если человек доволен своей жизнью, это скрыть невозможно. А в то время, когда он тренировал Ковалева, он сперва стал серым и так дошел до черного цвета, просто жуть. Все эти метаморфозы проходили на наших глазах. Даже глядя на самого удачливого тренера, мы прежде всего видели человека с тяжелым взглядом, с тяжелым характером, с тяжелой жизнью. Я точно знала, какой образ жизни подходит Игорю, но на всякий случай ему сказала: «Посмотри, как тренеры выглядят». Перед ним, впрочем, этот выбор не стоял, но, наверное, ему было интересно, а что я думаю по поводу его тренерской карьеры.

Игорь. Почему я презирал балеты на льду? Сейчас я пафосно выражусь, заранее простите. В любой сфере деятельности, и там, где металлург пробивает летку и оттуда вырывается огненная лава металла, и там, где гончар ногой крутит круг, а в руках у него из куска глины возникает горшок, я стою завороженный их мастерством, их профессионализмом. А когда я приходил на выступления балета на льду, то в воздухе все время ощущал запах нафталина.

Правда, Holiday on ice трудно назвать непрофессионалами, но их я всегда считал высокотехничной перевозкой костюмов на себе по льду. За кулисами «Холидея» я собственными глазами видел, как спускается огромная железная балка, на которой висят костюмы, в них влезают женщины в купальниках, их застегивают, и они выезжают на лед все в огромных перьях. Потом они нажимают на себе кнопочку и костюмы начинают люминесцировать. Это немножко из другой оперы. Здесь потрясающе построенный бизнес, исключающий творчество исполнителя. Но подобное никоим образом не совпадало с тем, что я на протяжении многих лет утверждал своим катанием. Если вновь говорить громкими словами – утверждал свой стиль на льду. Чтобы каждая программа помимо спортивных элементов имела в себе еще и некий законченный драматический смысл или несла какую-то идею. Заставляла зрителя сопереживать, а не только смотреть, как спортсмен вращается или прыгает: кто выше, а кто ниже. Кстати, одна из проблем сегодняшнего фигурного катания именно в том и состоит, что мало осталось людей, которые хотели бы сделать пусть маленький, но спектакль на льду.

Вот отчего любое предложение продолжить дальше то, что я умею, я бы не задумываясь принял. Как раз вместе со мной ушли из спорта мои друзья: чемпионы Европы и мира в парном катании Ира Воробьева и Игорь Лисовский, танцоры Лена Гаранина и Игорь Завозин, Наташа Карамышева и Ростислав Синицын. Во главе впервые собранного ансамбля ушедших чемпионов, как и многих других начинаний, встал Юра Овчинников. Когда мы создали в фигурном катании музыкальный ансамбль New Road, Юра уже был у нас директором и художественным руководителем. Здесь я должен немного отвлечься.

На протяжении всех моих спортивных лет в сборной у нас существовал свой музыкальный ансамбль. Нас даже приглашали на некоторые соревнования приехать не выступать, а поиграть. После турнира обычно все его участники, включая судей, шли на концерт New Road, мы пели репертуар «Битлз», песни «Машины времени» и «Веселых ребят». В нашей группе играл мой лучший друг – москвич Леша Головкин, который занимался у Чайковской. Именно Леша Головкин отдал мне музыку «Ковбоя». В тот день, когда Елена Анатольевна принесла эту музыку ему, я пришел к ним на тренировку. Леша мне говорит: «Игорь, послушай музыку, не знаем, что под нее делать?» Я начал под нее дурачиться за бортиком, а они с Чайковской хором: «Забирай музыку, это твое».

В нашем ансамбле еще играли Рашид Хайрулин из Казани и Костя Дрягин из Кирова. Не очень известные фигуристы, но зато приличные музыканты. Сережа Волков у нас некоторое время на ударных играл. Лену Котову мы хотели взять солисткой, но не взяли, она часто фальшивила. Какое-то время у нас пела Галя Таирова. Первые годы мы с утра до ночи репетировали, адская работа, адский труд.

Мы возили с собой электрогитары с маленькими усилителями и органолу Держали общую кассу, вместе вели расчеты, продавали билеты на свои выступления по десять копеек, а иногда и «кто сколько даст», объясняя: «Ребята, деньги нам нужны для того, чтобы струны поменять или ремонт инструментам сделать». Когда мы организовались в коллектив, то единогласно решили – художественное руководство ансамблем передаем Овчинникову. Так по жизни всегда и шло.

А теперь вернемся к другому ансамблю – ледовому. Весь коллектив – Юра, я, Воробьева – Лисовский, Гаранина – Завозин, Карамышева – Синицын, танцоры из Днепропетровска. По совету журналиста Виталия Мелик-Карамова, нашего близкого друга, Юра присвоил нам гордое название – «Все звезды». Через пару лет и молодежь начала подходить. А пока мы, полные сил, только-только расстались со спортом. Все оказались творческими личностями. Оттого у нас и получилось насыщенное, интересное представление – но на старом багаже, что меня несколько удручало. Вскоре у нас вышли спектакли «И помнит мир спасенный» и «Русская ярмарка», которые опять строились как дивертисмент, мы выходили каждый со своим номером. Иногда я смотрю старые записи и искренне смеюсь. В первом спектакле я получил номер, где мне полагалось проползти через всю площадку с фаустпатроном. Мне показали, как его носят, и мы с Юрой по льду на четвереньках… Сейчас умора на наши потуги смотреть, но когда мы в 1985-м выступали в Риге, то зритель восторгался, а в конце плакал, особенно когда звучали «Журавли». Это в Риге! Всего 15 лет назад…

Деньги мы по тем временам зарабатывали приличные. Наташа даже считала себя женой богатого человека. Я имел определенную ставку, по-моему, семнадцать пятьдесят за концерт. А чуть позже даже двадцать один рубль, если не ошибаюсь – это высшая категория. Все мои заработки проставлялись в партийном билете. Котин и Букин, когда в него заглянули, были потрясены, узнав о наших заработках: «Мы в спорте пашем, а тут лопатой гребут».

И правда, получались неплохие деньги, но главное – стабильные. Целый год без перерыва работа, гастроли расписаны по дням. Какой же дурак сказал такую умную фразу: «Не в деньгах счастье!»?

Мечта сделать спектакль по законам драматического повествования, попытка размышления на льду о чьей-то судьбе во мне не угасала. Образ Чарли Чаплина как раз годился для первой попытки. В нем я хотел себя попробовать как постановщик, а не в качестве исполнителя какой-то миниатюры или номера с апофеозом в конце представления, как любил говорить Юра. «А теперь у нас апофеоз – руки наверх!» Еще мы смеялись, когда Юра «считал» вальс. Танцоры падали, потому что счет в вальсе идет на раз-два-три, раз-два-три, а он после раз-два-три обязательно оговаривался «четыре-пять». И Гаранина с Карамышевой напускались на него: «Почему не семь-восемь?» Потом у Юры начались большие проблемы со здоровьем: еще в последние годы, когда он сам катался, возникли дикие боли в спине. А тут, вероятно, от больших нагрузок, боль вернулась, Юра попал в больницу, диагноз ему поставили непростой, связанный с позвоночником.

Мы все ждали от нашего художественного руководителя новых постановок, но, хотя Юра закончил ГИТИС с красным дипломом, ничего не получалось. Однажды он даже начал ставить спектакль, что-то вроде «Вальс на озере», но дело дальше первых репетиций не пошло. А пригласить кого-то со стороны – он не мог себе позволить. Мы же с этим «Вальсом» так и не смогли понять: очередной ли номер делаем или что-то более существенное? Наконец Юра решил поставить «Бал». Тогда вышел потрясающий фильм Сколы «Бал». Фильм фантастический, без текста, весь построен на танцах. Юра долго носился с идеей перенести его на лед, но дальше «раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь» и «апофеоз – руки наверх!» у него никак не шло.

Тарасова довольно долго серьезно к нам не подключалась. Может, их с Юрой связывали какие-то договоренности, что нужно делать, а что не стоит… Наконец я предложил свой вариант – сделать спектакль про Чаплина. Мы собрались обсуждать мою идею всем коллективом. Собрались в гостинице «Красная» в Одессе, по тогдашней моде – собрание коллектива трудящихся. У нас же, как и у всех, существовали и комсомольская, и партийная группы. Десять человек в ансамбле, а эти ячейки все равно должны были существовать. Половина артистов проголосовали за то, что они хотят постановку «Чаплина», половина – что это бред собачий. Но тут же, что называется, не сходя с места, большинством голосов, почти единогласно, решили, что худруком ансамбля должен стать я. Вот тут-то в переломный момент Татьяна Анатольевна по-настоящему подключилась к руководству коллективом, чтобы навести тот порядок, какой, может быть, ею задумывался при создании ансамбля. Спустя какое-то время мне сообщили, что решением дирекции «Цирк на сцене», от которого выступал наш коллектив, я уволен с начальственного поста, а художественным руководителем коллектива назначена Тарасова. Тогда я объявил ребятам, что ухожу и кто хочет, может уйти со мной. За мной пошли Карамышева с Синицыным, Воробьева с Лисовским, Васюкова и Шубин. Все это происходило в 1986-м, а в 2001 году второго февраля мы праздновали пятнадцать лет коллективу.

Театр начинался с Чаплина

Восемь или девять месяцев мы слонялись без работы. Мы не могли существовать, как сейчас ООО, ТОО, АОЗТ. Необходима была «прописка» в государственной филармонии, иначе мы не имели права давать никаких представлений. И тут на наше счастье в Челябинской областной филармонии проводился какой-то творческий эксперимент, и, ссылаясь на него, они смогли нас принять. Потом мы узнали, что это произошло благодаря усилиям Григория Александровича Кацева, в то время заместителя директора областной филармонии. Так в Челябинске официально образовалась наша группа. Но, став худруком, я быстро понял, что мне с моими знаниями, полученными в инфизкульте, не потянуть эту роль. Я решил поступать в ГИТИС на режиссерское отделение. Мне хотелось стать настоящим художественным руководителем, а не техническим, каким, по сути дела, был Юра. Мы прокатали свои испытанные временем номера, а он отвечал за эстетическую целостность. Меня тянуло ставить спектакли, но я прекрасно понимал, что на этом этапе мне нужно искать людей, которые могут мне помочь. Меня познакомили с Ильей Резником, и мы вместе написали сценарий «Чаплина». Я первый раз работал как соавтор с известным человеком, автором многих песен Пугачевой. Для меня это означало, что я перешел на новый уровень. На какой – неважно, но вышел.

Назвали мы свой сценарий «Немое кино, или Размышление на тему Чарли Чаплина». Предполагался пятидесятиминутный спектакль со мной в роли Чаплина. И даже не Чаплина, а его образа, вот так, скромнее нужно быть. Чарли у нас попадает в различные ситуации, и, по сути, через них мы прослеживали танец от ретро до брейк-данса, если рассматривать только танцевальный лейтмотив этого мероприятия. Везде, в любом представлении, где есть Чарли Чаплин, это человек в котелке и с тросточкой (у нас с воображаемой тросточкой и с усиками, кстати, тоже воображаемыми, никакой бутафории). Наш Чарли – это отверженный человек. Всех вокруг интересовали его котелок, походка, но как личность его никто не воспринимал. И когда его уже почти раздавливают люди-роботы в брейк-дансе, он сажает на лед цветок. Я достаточно скупо об этом рассказываю, поскольку большой смысловой напряженности сценарий не нес, но тем не менее в нем присутствовали такие красивые театральные термины, как сквозной сюжет или мизансцены, для меня абсолютно новые, и они меня искренне потрясали. Но главное – сам образ Чарли Чаплина, настолько трогательный и так мне понятный, что мне очень хотелось его сыграть, именно сыграть, а не кататься в его костюме под музыку.

В Саппоро, в Японии, в 1994 году мы отмечали пятисотый спектакль «Чаплина», а сейчас, наверное, это число приблизилось к восьмистам. Представить невозможно, почти тысячу раз я выходил на лед в этом спектакле. И хотя он продолжался всего сорок пять минут, но нагрузка получалась бешеная.

Если использовать высокопарный штиль, я взял риск на себя, потому что в группе, которая пошла за мной, я считался лидером. Конечно, по титулам намного впереди Воробьева и Лисовский, но по признанию зрителей – лидер Бобрин. Шли, как говорится, на «Ковбоя». Но из этого также следовало: если спектакль провалится, виноват будет Бобрин. А если состоится? Я считал, что правы будем мы все.

Первая премьера в Челябинске, где был наш художественный совет. И первый аншлаг. Я своему первому спектаклю признателен за то, что он оказался единственно правильным выбором. Он прозвучал и свежо, и оригинально, и кассово. В нем все соединилось. В австрийском городе Линц я попросил снять для меня на спектакле только зрителей. Потом я смотрел, как люди смеялись, когда я делал что-то смешное. И видел, как люди плакали в те минуты, когда шли трогательные отрывки. Впрочем, количество спектаклей говорит само за себя. Мы были на таком подъеме от успеха, от того, что нас начали рвать на части в родном Советском Союзе, что работали как волки. Помимо спектакля мы подготовили массу номеров во втором отделении. Пригласили еще артистов, расширили труппу. Началась нормальная, естественная работа.

Соперничали ли мы с нашим прежним коллективом, теперь уже театром Тарасовой «Все звезды»? Нет. После того как наши дела пошли в гору, когда мы начали ездить и выступать с «Чаплином» по стране, то, наверное, год или два я даже не вспоминал о том, что существует еще какой-то театр. Ребята, которые пошли за мной, почувствовали, что сделали правильный выбор, что не ошиблись.

Все изменилось через несколько лет, когда «Все звезды» заключили контракт с чемпионами мира англичанами Джейн Торвилл и Кристофером Дином на гастроли в Англии, в Австралии, причем на полгода. Не сразу, но проявилась ревность наших артистов к тем: они ездят за границу (главная мечта советского человека), а мы все здесь да здесь. То, что «Все звезды» поехали на гастроли с Торвилл и Дином, заставляло думать, что и Бестемьянова, и Букин после окончания спортивной карьеры, конечно же, придут к Тарасовой. Но этого не произошло. У Наташи даже сомнений не было, куда идти, а у Андрея все размышления закончились после девятимесячного отстойника в Спорткомитете. Наверное, он понял, что по новой жизни должен уже идти не со своим бывшим тренером, а со своей партнершей, с которой он может творить и созидать.

Первый наш выезд за границу был в 1988 году, а это значит, что с 1986 года, то есть два сезона, мы выступали только в Советском Союзе, не имея ни одного предложения от западных импресарио.

Наташа. Нет, предложения поступали… Каждый раз, когда люди от меня узнавали, что есть театр Бобрина, то часто заводили разговор о приглашении. Но при этом всегда присутствовала Татьяна Анатольевна, мы же всегда вместе ездили. К сожалению, нередко при мне говорилось: «Да-да-да-да, все чудесно и замечательно», а потом за моей спиной тихо и очень логично все переигрывалось. То же самое произошло с Торвилл – Дином. Их менеджер Эндрю Гил приехал к нам с Андреем в Москву. На СЮП его привезла Елена Львовна Черкасская, которая с ним дружила. Мы устроились в нашей женской раздевалке: Андрей, я, Татьяна Анатольевна и Эндрю. Он заявил: «Джейн и Крис хотели бы, чтобы вы присоединились к ним и сделали с ними тур – олимпийские чемпионы Сараево и олимпийские чемпионы Калгари. (Разговор проходил перед чемпионатом мира 1987 года, за год до Калгари, но никто не сомневался, что мы выиграем Олимпиаду.) Как вы к этому относитесь?» Я сказала: «Чудесно». Гил сказал: «Нам понадобится какое-то количество русских». Я говорю: «Я с удовольствием буду участвовать в вашем проекте, если этими фигуристами будут артисты из театра моего мужа». Сидит Татьяна Анатольевна, сидит Андрей, никто не говорит «нет», все вроде бы кивают головой. После чемпионата мира нас еще раз приглашают на переговоры. Крис с Джейн приезжают в Цинциннати, где мы выиграли, приглашают нас к себе в номер, мы все вместе сидим, пьем кофе. Опять обсуждается все то же самое. А потом, когда я вышла из номера, все, видимо, опять переигралось. Мне было жутко обидно, я плакала каждый день. И даже не столько оттого, что поменяли договор, сколько оттого, что произошло это втихаря. Ну говорите при мне, я все пойму. Я до сих пор не могу спокойно вспоминать ту встречу.

Прошло время, и я нашла оправдание тем событиям. Сегодня, став директором театра, я это принимаю и понимаю, теперь и я знаю, что такое конкуренция в бизнесе. Но тогда я верила каждому слову как ребенок, хотя мне было уже за двадцать. Я целиком, без остатка была настроена на волну Татьяны Анатольевны, и то, что случилось, для меня оказалось разрушением всего, во что я верила. Грустно. Грустно… В конце 1996 года коллектив «Все звезды» выехал на очередные гастроли в Америку, но в связи с разногласиями руководства Татьяны Тарасовой и Семена Могилевского артисты в буквальном смысле были брошены на произвол судьбы. Так их положение определили не мы – эти слова звучали из уст солистов бывших «Звезд». Они просили нас их трудоустроить, и мы делали все возможное для этого, ведь среди них были одаренные и талантливые исполнители, такие как Алексей Тихонов, будущий чемпион мира в парном катании. Всё это вспоминается только для восстановления справедливости, в будущем ни с Алексеем, ни с Татьяной Анатольевной к этой теме мы никогда не возвращались.

Игорь. После того, как у нам удалось театрализовать представление на льду, мы один за другим сделали спектакль «Фауст – XX век», «Еврейскую балладу» – специально для Володи Котина, который тогда у нас катался. Затем «Распутин – постфактум», за ним детский спектакль «Талисман», позже – «Мы любим классику». И, надеюсь, не последние наши постановки – это «Алиса в Стране чудес» и «Танго нашей жизни».

Учеба в ГИТИСе

Почему я свой выбор остановил на ГИТИСе? Да просто он был у меня на слуху. В то время для Пахомовой открыли в ГИТИСе отделение – «Балетмейстер фигурного катания». Но я не захотел поступать на это отделение, считая, что мне следует научиться работе, о которой я не имею представления: постановке спектакля на обычной сцене (мысль о неком театре на льду не оставляла меня). Факультет, на который я поступал, назывался «Режиссура эстрады и массовых представлений». Деканом и ведущим преподавателем на нем был Иаким Георгиевич Шароев. Известный человек, мэтр. Я решился туда поступать в надежде, что меня научат не только режиссуре массовых представлений, а они тогда были в моде: праздничные стадионы, юбилейные Дворцы спорта, большие и малые торжественные парады. Как-то я сам попал со своей труппой в участники огромного бала в «Олимпийском», посвященного Фестивалю молодежи и студентов в Москве. Мы выступали, а над нами проносились летающие гимнасты, певцы о чем-то пели на сцене – полное смешение жанров. Во всех, как говорится, плоскостях происходило действие.

Я вот еще на что клюнул, когда набирали наш курс. Нам объясняли, что половина будет выпущена из ГИТИСа режиссерами, другая половина – актерами. Это означало, что я получу и актерское, и режиссерское образование одновременно. Я все вычислил верно, мы обучались вместе, никакого разграничения – кто режиссер, кто актер… Невероятно интересно и, конечно, очень авантюрно было туда соваться, тем более что меня предупреждали: ГИТИС – блатной институт. Ребята из провинции поступали в него по нескольку раз. Какая-то девушка из Киева лет десять подряд каждое лето возникала перед приемной комиссией.

Среди поступающих вместе со мной были и не очень известная тогда певица Лайма Вайкуле, и Михаил Плоткин, руководитель популярного ансамбля «Надежда». Очень смешной персонаж. Ему полагалось какую-то сценку представить, так он на экзамен солдат из стройбата с улицы привел, они копали внизу траншею. Они вошли все в глине, он их выстроил, потом разбежался, прыгнул к ним в руки и сказал: «Опа!» На этом вся сценка закончилась. Все ржали.

Лайма звала меня пошептаться в какие-то страшные строения рядом с институтом, разруха же полнейшая уже в стране случилась, середина восьмидесятых. Лайма спрашивала у меня совета, правильно ли она поет, правильно ли держит интонацию, потому что ей сказали, что я в этом разбираюсь, ведь у меня свой коллектив. Вряд ли она сейчас бы ко мне просто так подошла. Времена меняются. Развалин в центре уже почти нет.

Я тоже постарался нестандартно подойти к вступительным экзаменам. Приемная комиссия раз сто за день слушала очередную басню Крылова, а я придумал свою: написал сатирические стихи на всю приемную комиссию во главе с Шароевым. Я такого смеха и такого признания своего поэтического творчества никогда в жизни больше не видел. Почтенные, можно сказать, пожилые люди лежали от смеха. А басня у меня не сохранилась, я серьезно к своим стихам никогда не относился.

После того как у комиссии прошло обсуждение экзаменов, мне объявили, что они решили зачислить меня сразу на второй курс. Поэтому я, к большому сожалению, с Лаймой Вайкуле вместе не учился. Зато на моем курсе оказалась целая плеяда интересных людей. Володя Гаркалин, певица Татьяна Рюмина, конферансье Андрей Васильев, Клара Новикова, Маша Кодряну В общем, представители самых разных направлений искусства – и эстрадного, и театрального, и певческого.

Вспоминается, как я заканчивал Инфизкульт имени Лесгафта. Сколько удовольствий я почерпнул в ГИТИСе не только от того, какие профессора нам преподавали, а от общения со своими товарищами по учебе! Ничего подобного не происходило в Институте имени Лесгафта, где я сдавал зачеты и экзамены по гандболу, по тяжелой атлетике при вывихнутом плече. Но самое главное, я не мог применить эти знания в моей основной деятельности. Дело не в научном коммунизме и его эстетике – это общее горе. Но все же ряд предметов – анатомия, физиология, некоторые другие, которые мне не очень-то давались, – в жизни пригодились…

Еще со школьной скамьи на занятиях литературы или русского языка я немножко выделялся среди своих одноклассников. В девятом классе у нас проходила экспериментальная контрольная по литературе. Было предложено для сочинения несколько тем, но ни одну из них я толком не знал: «Горе от ума», Толстой, еще что-то. Но, на мое счастье, присутствовала и свободная тема, за которую я ухватился. Получил пять с плюсом, а классная руководительница Вера Васильевна Дондошанская объявила: «Вот посмотрите, ребята, как Игорь Бобрин подготовился. Многие из вас показали отличные знания, но знания учебника. А он написал свою работу на тему «Неизвестные фронтовые поэты». Сколько же он литературы перелопатил, сколько новых стихов выучил». На самом деле я писал: «Капитан Иванов сочинил поэму, которая тронула меня за душу». И дальше от несуществующего капитана Иванова я придумывал его фронтовые стихи, которые сочинял прямо во время контрольной. У меня там и лейтенант присутствовал, даже полковника какого-то выдумал, хорошо, хоть до генерала не дошел…
И только на выпускном вечере я признался Вере Васильевне, что обманул ее, что она читала мои стихи. Учительница моя заплакала, потом посмеялась и простила меня. В школе, как, наверное, в тысячах школ Советского Союза, мы создали свой вокально-инструментальный ансамбль. В нем я считался штатным поэтом. На школьных вечерах пользовалась большой популярностью песня, к которой я дописал еще один куплет. Лирическо-ностальгическая песня с такими словами:
А ты опять сегодня не пришла,

А я так ждал, надеялся и верил,

Что зазвонят опять колокола

И ты войдешь в распахнутые двери.

Очень известная тогда песня. Я придумал к ней конец. Песня звучала от имени мужчины, а у меня последний куплет был написан уже для девушки:

А я все знала, все пережила

И не смогла, наверное, решиться

Сказать тебе, что звон колоколов

Мне никогда не снился и не снится.

Тут девочки обычно плакали, а я прославился на всю школу. В общем, «я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик». «Мы с тобой расстались, видно, суждено. Знаю, что напрасно жду твое письмо», – эти мои строчки стали гимном сборной команды Советского Союза по фигурному катанию. После того как Леша Уланов заканчивал на гармонике играть (когда мы в автобусе по туру ездили), начинали просить либо эту песню, либо мою вторую – «Лебеди»…

Но возвращаюсь к институту. Многое из того, что я делал все последующие годы на льду и чем завоевал своего зрителя, стало возможным благодаря тем знаниям, которые я получил в ГИТИСе. Не выброшенное время получилось, и не ради еще одного диплома я туда пошел.

Умерла Мила Пахомова, я – на похоронах в ЦСКА. Ко мне подходит декан балетмейстерского факультета, где она преподавала, и предлагает возглавить ее отделение. Тогда я честно напомнил декану, что еще учусь на третьем курсе. Он мне: «Ты уже имеешь право, все по закону». И следующие десять лет я, еще не закончив учиться, руководил группой балетмейстеров ледовых постановок. Так я стал совмещать сразу три дела: театр, свою собственную учебу плюс преподавательскую деятельность. Она, к счастью, как и учеба, проходила на заочном отделении института. Но два месяца в году ею были забиты полностью. Последний мой выпуск – тот, что закончила Наташа, хотя и без моей помощи, и с красным дипломом. Наверное, олимпийские чемпионы по-другому институты не заканчивают.

Наташа. Ты что имеешь в виду? Что мне по блату оценки ставили?

Игорь. Нет. Я говорю, что просто люди, которые в чем-то добиваются больших вершин, и во всем остальном держат высокую планку.

Но вернемся к приемным экзаменам. Мне сказали: «Мы тебя записываем на второй курс, его будет вести Вячеслав Шалевич». А первый курс достался известному конферансье Сергею Дитятеву Наверное, комиссия решила, что мне лучше получать образование у Шалевича, потому что он более театральный. И действительно, я на пять лет окунулся в театр, я изучал все, что актерам преподается, – и этюды, и технику речи. Я понял, что у меня жуткая память. Для ребят-артистов, которые со мной вместе учились, запомнить страницу текста ничего не стоило, они через пять минут знали ее наизусть. Мне же нужно было две недели ее долдонить, я ничего не запоминал, а то, что выучивал, забывал через час. Со мной рядом учились профессионалы, которые уже играли на сцене. Были ребята даже с Таганки. И партнеры, которые теперь выходили со мной не на лед, а на сцену, чувствовали себя здесь вполне естественно.

Казалось, и у меня есть опыт выступлений, причем перед аудиторией значительно большей, чем у них. Но мы же, фигуристы, бессловесные. Мы чувства показываем мимикой, жестом, пластикой, хореографией, прыжками. Но как только я слышал свой голос, более того, сочетание своего голоса с движением по сцене… тут у меня возникал непреодолимый барьер. В институте я учился не только тому, как готовить и играть роли, но и как облекать свои мысли в ясные и конкретные фразы, что потом в общении с собственными артистами мне очень пригодилось. Когда режиссер общается с артистами, то чаще всего он тоже играет. Бесконечная пьеса, где один артист несчастный и слабый, у второго – мама заболела, у третьего – троллейбус с проводов сошел, в конце концов все они опоздали на репетицию. И нужно так разговаривать, чтобы их не обидеть, но в то же время поставить на место. Искусство речи тут пригодилось. Умение говорить с артистами – от Шалевича. На его разборы наших работ я приходил с диктофоном. Мы обычно проигрывали какую-то сцену, потом он нас усаживал и проводил разбор полетов. Вячеслав Анатольевич не имел возможности общаться с нами долго, что совпадало и с моим режимом: не получается на льду разговаривать обстоятельно – холодно. Нужно все быстро пройти, в тонусе всех держать, пока артисты не окоченели.

У театральных другой принцип мировосприятия. Они после репетиции или спектакля садятся и начинают спокойно в тепле разбирать, как и что. Иногда у Шалевича такие беседы по традиции превращались в монолог на несколько часов. У меня сохранилась запись, на которой Вячеслав Анатольевич разбирал каждого: как он играл, как он двигался, какие должны быть взаимоотношения, какие мизансцены мы перепутали… Причем разбор, как правило, сопровождался театральными прибаутками и историями: вот ты сделал такую-то ошибку, но не переживай, Раневская в свое время… Это нигде не прочтешь, не найдешь в учебниках.

К каждой сессии я приходил не просто подготовленный, я находил новые книги, я пытался узнать что-то больше программы, в общем, я не «готовился к экзаменам», я жил своей учебой в ГИТИСе.
Как же, находясь постоянно в разъездах, мы готовили сценки, ведь нам полагалось как-то встречаться и их репетировать? Следующим образом. Нам выдавали материал, перед сессией мы собирались, чтобы над ним работать. Обычно сам Шалевич приносил либо сценарий, либо пьесу, которую вместе обсуждали, сами расписывали роли. Когда же вновь собирались вместе, что-то выбрасывали, что-то вставляли. Мастер нам ставил задачу: в каком направлении должна развиваться каждая роль. Например, рассматривался какой-нибудь гоголевский персонаж, причем абсолютно опустившийся, но он хотел его видеть в юмористическом ракурсе. Кстати, мы оказались единственным курсом, на все сессии которого в зал, где сидела экзаменационная комиссия, попасть было невозможно. Он под завязку забивался народом, причем многие приходили с видеокамерами. Каждый наш спектакль в институте, как говорится, звучал. Раз у Шалевича на курсе экзамен, значит, весь ГИТИС валил смотреть.

В наших сценках участвовала и Клара Новикова, и Маша Кодряну, с помощью которой мы купили дачу, о чем Наташа расскажет отдельно.

Все наши театральные опыты проходили около Театра на Таганке. Именно там располагалось старое здание ГИ-ТИСа. Курсе на третьем мы поставили «Сирано де Бержерака». Мне досталась главная роль. На первом показе, когда сидела экзаменационная комиссия, ни выкрика, ни хлопка – экзамен. Зрители, строго говоря, не имеют права сидеть в зале на экзамене. Но зато на втором просмотре, когда уже для своих, я такие аплодисменты сорвал! Ходил очень гордый. ГИТИС – счастливое время, как детство, продленное еще на четыре года.

Но начинали мы с пантомимы. Например, я подошел, дал пощечину, Клара упала. Потом ко мне подошли, упал я. Начинали, конечно, с ерунды, которую они, опытные артисты, уже давным-давно прошли, а для меня все внове, все интересно. Интерес развивался по нарастающей, как в хорошей драматургии. Шалевич все время находил какие-то вещи, которые еще не ставились в театрах. Нередко наши постановки шли как премьеры новых авторов. Я получил роль в пьесе с многозначительным названием «Страшный суд» по пьесе неизвестного широкой публике автора. Конечно, ставили и классику. Мне, например, однажды досталась роль в «Шинели» Гоголя.

Наташа ни разу не попала ни на один мой спектакль. Каждый раз, когда у нас проходил экзамен, она или выступала на соревнованиях, или уезжала на сборы. Последний мой спектакль, уже дипломный, проходил в феврале. Но это был февраль 1988 года, Олимпийские игры в Калгари. Победная Олимпиада Наташи совпала с моей последней работой в ГИТИСе… Более того, в тот момент, когда они выступали в Калгари, я как раз находился на сцене. Шел экзамен, с первого этажа прибегает нянечка с криком: «Бобрин тут у вас есть?» Ей: «Тихо, тихо. Вон он наверху там сидит». Пирамида из стульев, я на самом верху. Вдруг посреди экзамена меня со сцены зовет Шалевич. Я не могу понять, что это – шутка? Он машет, меня подзывает: «Иди сюда». Я, весь в образе Акакия Акакиевича, подхожу к экзаменационной комиссии, а он мне: «Твоя жена сейчас катается. Даю тебе две минуты, посмотришь – и на сцену». Я – молнией вниз. Черно-белый телевизор. Сел перед экраном, внутри все замерло, успел…

…Если у нас сессия, если мы репетируем, то раньше двух-трех часов ночи домой уже не попадешь. Уйдет Шалевич, мы еще сами что-то разбираем, что-то обсуждаем. Я знал, что должен брать с собой лишнюю пачку сигарет, потому что эти театралы, они все такие «стрелки». Только и слышишь: «Закурить не найдется?» Ежедневно в сессию у меня пачка уходила, а вроде я спортсмен, фигурист…

Экзамен по режиссуре я сдавал по видеокассетам. Показывал постановки нашего коллектива. Правда, однажды на наши гастроли в Одессе приезжала специально какая-то дама, чтобы посмотреть нашего «Фауста». Не знаю, что она доложила, но через какое-то время в Одессе появилось уже трое преподавателей из ГИТИСа, вроде как экзаменационная комиссия, которая на дипломе обо всем увиденном доложила. В те годы огромной любви к фигурному катанию, зайдя в переполненный зал, можно сразу пятерку ставить! Что бы там на льду ни происходило. Но они честно отсмотрели «Фауста», изучали «Чаплина», поскольку этот спектакль считался моей и Ильи Резника совместной режиссерской работой. В конце концов я по основной специальности получил диплом с оценкой «отлично».

До 1986-го, как я уже говорил, курс хореографии на льду вела Людмила Пахомова, она уже совсем плохо себя чувствовала. Время складывалось нелегкое, меня с ансамблем все время куда-то запихивают, не хотят выпускать «на просторы». А тут такое престижное по тем временам предложение – работать в ГИТИСе. Я стал преподавать курс «Балетмейстер фигурного катания» прямо на льду, где и читал небольшие лекции для студентов этого отделения.

Я стал просматривать литературу, но прежде всего узнал, что делала Мила. А она вела свои занятия как тренер, который импровизационно проводит тренировку. Учиться, получалось, не у кого. Поэтому пришлось планы занятий готовить самому. Надеюсь, мои лекции что-то дали студентам, но еще больше они пригодились мне самому. Мне пришлось не только заново перечитать работы Станиславского, но и сделать попытку применения его знаменитой системы при постановке программ на льду. Наверное, то, о чем я говорю, кажется смешным, но все совпадает с театральным опытом великого режиссера, и то, как ставят программу, и то, как она рождается. Все ложится в каноны, описанные Станиславским. Просто тот, кто их не знает, идет указанным путем по наитию, по интуиции. А когда подкладываешь под поставленную программу параметры системы, то оказывается, все правила театрального мира стопроцентно подходят и для мира фигурного катания.

Наташа. В 1997 году Игорь ушел из ГИТИСа, ставшего к тому времени РАТИ (Российской академией театральных искусств) по причине финансовой неразберихи. Наступил период, когда большинство высших учебных заведений стали переходить на самоокупаемость, становиться коммерческими. И прежде всего нововведения затронули вузы, связанные с искусством. Когда я заканчивала ГИ-ТИС-РАТИ, сперва пошли разговоры, а потом уже все склонялось к тому, что отделение балетмейстеров фигурного катания пора перевести в платное, поскольку Спорткомитет, по просьбе которого открыли это отделение, (и, кстати, он его всегда финансировал), перестал платить деньги. Конечно, Спорткомитет принимал участие в создании отделения, делал это специально для Пахомовой. Нынешний президент Федерации фигурного катания России Валентин Николаевич Писеев посчитал, что Спорткомитету отделение балетмейстеров не нужно.

Последний год, пока я училась, отделение спонсировал наш театр. Мы арендовали для занятий лед. Игорь там преподает, я на нем учусь, вроде мы и должны помогать, почему – я не знаю, мы же не для себя готовили хореографов.

Когда меня звали в ГИТИС, я не очень хотела учиться. Но мне обещали, что будет интересно. Появилось свободное время, я вновь стала студенткой. И действительно, оказалось интересно, и я благодарна тем людям, что меня уговорили.

На последнем курсе возникли разговоры о том, что неплохо, если б и Наташа вместе с Игорем стала преподавать. Но тут начались сложности с деньгами. Мы представили ГИТИСу приблизительную смету, сколько нужно средств, чтобы сохранить уникальное отделение. Довольно быстро мы поняли, что ГИТИС хочет, чтобы театр оплачивал институту даже вахтеров, обслуживающих все здание. Тут поневоле задумаешься. На нас повесили такие суммы, что сомнений не оставалось: театру такое не поднять, да и ради чего? Как-то мы поинтересовались: «А почему мы должны за все платить?», и получили ясный ответ: «Отделение открывалось как игрушка Пахомовой, она ею побаловалась, а теперь если вы хотите – играйте».

А начинался разговор со слов: «Сохраним отделение в память великой Людмилы Пахомовой». Но вскоре я услышала: «В память Милы вы, Наташа, должны…» Я ответила: «Конечно же, я буду делать, что могу, но и вы мне помогите. Я не очень понимаю, как строится учебный процесс в той части, где он связан с финансами, скажите или хотя бы приблизительно представьте, что можете выделить и вы сами». Вот после этого я и услышала про «ее игрушку», которая досталась теперь мне.

Когда я сдавала последние экзамены, Игоря уже уволили, но об этом сразу не сообщили. Вот и выходит, что он принимал у меня дипломный экзамен, уже не работая в институте. Я до сих пор не представляю, как такое возможно и каким образом эта театральная интрига произошла? Спустя несколько дней я получила диплом, мы тихо вышли из ГИТИ-Са, и на этом тринадцатилетнее пребывание Игоря в институте, включая десять лет преподавания, закончилось.

В отличие от Игоря я училась не на режиссерском отделении, а на балетмейстерском. Мне действительно было интересно. Игорь говорит, что ему в институте были важны знания. А для меня учеба оказалась отдушиной. Во времена моей спортивной карьеры мне всегда казалось, что я в наших программах кое-что придумывала сама, но Татьяна Анатольевна всегда делала упор на то, что я очень хороший исполнитель. Вероятно, такое внушение играло большую роль. Всего лишь один раз я посмела сказать: «Мы же вместе сделали “Кармен”». Действительно, в то время не было наших хореографов Шкляров, и мы втроем, только втроем придумывали «Кармен». Но Татьяна Анатольевна сказала, как отрезала: «“Кармен” сделала я». И все. Поэтому мне было очень важно, чтобы кто-то меня заставил заняться постановкой, чтобы я поборола комплекс «только исполнителя».

В институте мы придумывали массу этюдов, и именно они оказались для меня спасением. Не изучение истории театра, хотя это очень интересный предмет, а большое число этюдов, опыт работы на сцене и, в конце концов, номера, которые я должна была поставить на льду, изменили мою жизнь. Я начала работать над хореографией, потому что мне полагалось получать за нее оценки. Но так получилось, что почти все номера, которые я делала для экзаменов, я пробовала на наших артистах, и они потом вошли в программу театра. Конечно, такое могло произойти исключительно благодаря тому, что Игорь к моим опытам отнесся по-доброму Хотя, если бы номера были плохие, он никогда бы их не включил в программу. Кстати, были работы, которые так и не пошли или показывались зрителям всего лишь два-три раза. Но один номер до сих пор идет во втором отделении. Его исполняли две девочки-близняшки, которые тогда выступали у нас в театре, он называется «Микст». Потом близняшки ушли, а номер сохранился. В нем происходит забавная трансформация – смена костюмов за задником, а впечатление, будто один и тот же человек, мгновенно изменившийся, выходит на площадку, но в конце концов секрет открывается и оказывается, что их двое.

Этот номер вошел в мой диплом.

В самом конце института мы вдвоем с Игорем сделали детский спектакль «Талисман», который тоже вошел в мой диплом. «Талисман» объездил десятки стран. В конце концов костюмы рассыпались в прах. Либретто для спектакля написала Елена Краснокутская – это была ее идея, а Игорь подбирал музыку. Но уже постановку и чисто балетмейстерскую работу на льду мы делали с ним вместе.

Андрей, который вряд ли потерпел бы, чтобы я им управляла, не участвовал в этих спектаклях. Когда мы с ним работаем вместе, я ни в коем случае не претендую на роль постановщика. Но всегда уважительно отношусь к его идеям. Обычно он предлагает интересные вещи, и мы на равных создаем новый номер. Мы по-разному видим какие-то элементы, а это всегда полезно для итогового результата. В самом начале, когда Андрей пришел в театр, мы выступали только с теми номерами, которые принесли из спорта. Как говорится, использовали исключительно старый багаж. А «Кармина Бурана» на музыку Орфа – первый номер, который мы сделали вместе с Андреем уже в театре. В его создании участвовал и Игорь. С этой музыкой и похожим танцем выиграли чемпионат 2000 года Анисина с Пейзера.

Я смотрела на их прокат и думала: когда же забудут наши идеи? Сколько уже лет, как мы с Андреем не выступаем на соревнованиях, но то, что было привнесено в спортивные танцы нами, все еще используется. Мы каждый год ездим в декабре во Францию. Выступаем там, тренируемся в Лионе, а в следующем сезоне у новых чемпионов в программе с некими поправками появляется то, что мы привезли в Париж под Новый год.

Что мы делали с Андреем вместе? Это, конечно, «Тоска» Пуччини, «Картинки с выставки» Мусоргского, номер «Баба-яга», «Вальс» Штрауса, «Птица и море» Барбера. Дальше – «Распутин». Этот номер вышел после одноименного спектакля на музыку Градского, где я исполняю роль Царицы, а в номере – Ребенка-Цесаревича. «Рок-н-ролл» Пресли, «Чача» на музыку Рики Мицуоки, «Еврейский танец», «Блек маджик вуман» Сантаны, «Гитара» «Пинк Флойд». Все эти номера были приготовлены для профессиональных чемпионатов.
После выступления с номером «Гитара» смотрю, на следующий год у Лобачевой и Авербуха та же идея, правда под скрипку. В нашем номере партнер – Музыкант, я – Гитара, у них партнер – Скрипач, партнерша – Скрипка. Вот это класс! Чудесно, приятно, но… авторского права, увы, в нашем деле не существует. Я знаю, что Шанти, известный французский хореограф, пыталась судиться с братом и сестрой Дюшене, с Климовой и Пономаренко, что они используют придуманные ею поддержки. Не знаю, чем это все закончилось, скорее всего, ничем.

Втроем

Замонотонились мы что-то, зачастили,

Натружена рука вздымать бокал.

За дружбу в этой жизни столько пили,

Что этот повод тостом быть устал.

Андрей

Наташа. У него множество недостатков, множество. Он сам их все знает. Но в нем есть одна черта, которая перекрывает все недостатки. Если его друг в беде, он снимет с себя последнее, поедет за сотни километров, в ночь – если чем-то может помочь. Окажись он в этот момент без всяких сил, он все сделает через «не могу».

Я знаю, что если мне вдруг станет плохо, он примчится с другого края света. Для него был ужасный удар, когда умерла его мама. Ведь он не знал, что она лежит и умирает. Она на даче упала, ударилась головой и пролежала на земле несколько часов, прежде чем ее отвезли в больницу. Андрею сказали, что маме нехорошо, но он не подозревал, насколько это серьезно. Ужасно казнит себя за то, что он останавливался по пути, покупал необходимое, чтобы обеспечить нормальный постельный режим. И – опоздал.

Андрей говорит: «Если бы я приехал вовремя, я бы не дал ей уйти». Он абсолютно уверен, что если бы успел, то своей силой воли вытащил бы маму. Он действительно обладает какими-то непонятными силами, или, как сейчас говорят, владеет экстрасенсорными механизмами.

Мы так подробно в первой части книги обсуждали наши с Андреем отношения, что невольно возникает вопрос: изменились ли они после того, как мы расстались с большим спортом, или все идет так, как и шло? Конечно, пролетело больше десяти лет, отношения наши стали другими. Тогда мы были на пределе, мы не прощали друг другу мелочей. Сейчас мы перестроились, у нас теперь иные приоритеты в жизни. Мы очень любим то дело, которым занимаемся, и каждый наш выход на лед для нас обоих, конечно же, самое главное. Мы теперь не забываем, что есть и другая жизнь. А то, что мы так много лет вместе, воспитало в нас необыкновенное уважение к тому, что каждый делает на льду. Я приведу такой пример. В спектакле «Алиса», когда я дохожу до дуэта с Андреем, меня уже можно выносить за кулисы. Слишком много всего я перед нашим номером делаю и добираюсь до него ужасно уставшая. Если в день два спектакля, то во втором я просто еле двигаюсь. И когда я выхожу к Андрею, а он уже на льду, у меня возникает желание – номер у нас несложный – немножко сфилонить. Он-то свежий, хотя и у него есть дуэтный номер с Бабочкой, и он что-то еще делает, но он куда как менее запыхавшийся, чем я. Но я понимаю, что если он, не дай бог, увидит во мне слабинку, мне будет ужасно стыдно, потому что в нас до сих пор сидит: важно, чтобы наш дуэт оставил самое сильное впечатление из всего спектакля. И мне кажется, это и есть самое главное, что сохранилось в наших отношениях: нам друг перед другом стыдно оказаться не на уровне, это унижает нас. Мы если вместе выходим на лед, то гордо несем все наши звания и победы. Может, физические силы у нас уже не те, но мы должны, пусть друг другу, показывать – мы на уровне!

Игорь. После ухода из любительского спорта они не окончили совместные турнирные выступления, перебрались на профессиональные соревнования. В прежней спортивной жизни Андрей говорил, защищая меня: «Он мой друг». Наташа говорила, защищая Андрея: «Он мой партнер». А я в этой ситуации оказался в очень двусмысленной роли. К тому же они всю жизнь проработали с Тарасовой, которая их вела с рождения дуэта. В театре же мне полагалось им заменить Тарасову. Кто-то должен их тренировать, подсказывать, помогать ставить новые номера.

Эта смена произошла нелегко, и прежде всего для Андрея… Наташа уже знала, что я делаю, как я работаю с ребятами. Она спокойнее приняла новую реальность, возможно, более требовательно ко мне относилась, но спокойнее, а Андрей был очень насторожен и очень боязлив. Я ночами не спал, первый раз в жизни готовил ночью шутки, чтобы их использовать при постановке новых номеров. Придумывал танцевальные элементы и предугадывал, как сразу же они скажут: «Это сделать мы не можем». А я им на это отвечу то-то и то-то, выйду из ситуации, а они все равно не захотят это попробовать. Что же надо мне сделать, чтобы их все же заставить? Я ночами сидел на кухне, писал конспекты, как я буду общаться со своим другом Андреем. Короче говоря, где шуткой, где лестью, где враньем, где излишней строгостью, может, даже безапелляционностью, но в конце концов я достиг того, что мне нужно, он стал мне доверять. Если Андрей не верит в человека, то никакими уговорами и никакими ссылками на здравый смысл, никакими посулами его не убедить на совместную работу.

Год без Андрея

Наташа. Как же было трудно в первый год после спорта и даже не потому, что рядом Андрея не оказалось.

Мы закончили тур по Америке после нашего последнего чемпионата мира в середине июня. А первенство мира проходило в марте, почти сразу после Олимпиады. Свой последний чемпионат мы провели без Татьяны Анатольевны, она заболела, легла в больницу. Сердце. Это тот самый чемпионат в Будапеште, где нас пытались поставить на второе место.

Когда мы вернулись в Москву после турне, я сразу отправилась к Игорю на репетицию. В театре тогда ставили спектакль по Высоцкому, который так и не вышел. Нас с Андреем еще ждали во Франции, в городке, где мы традиционно с Татьяной Анатольевной тренировались, в Морзине. Жан-Клод Летесьер, который всегда нас туда приглашал, задумал еще сделать с нами тур по стране. С одной стороны, я уже артистка театра, вроде не пристало от коллектива отрываться. Но с другой – я обещала Жан-Клоду что приеду. Игорь мне ничего не говорил, но директор театра Евгений Волов категорически возражал против моей поездки. Чуть ли не ставил условием: либо там, либо здесь… Наверное, с точки зрения дисциплины он по-своему был прав, но так как у театра в том месяце выступлений не предвиделось, то я им ничего не срывала. Пришлось твердо сказать: «Я обещала, и я поеду». Так мы с Андреем отправились в наш последний спортивный тур. Правда, лучше бы я не ездила. Еще американское турне мы как-то дотянули, но тут, когда Андрей понимает, что я начала репетировать и не с ним, что я уже не его партнерша… я уже в другом образе, у меня другие мысли, и, что самое ужасное, я покрасилась в ярко-красный цвет… В общем, я его невероятно раздражала.

Почему Андрей с самого начала не пошел к Игорю? Я думаю, он натерпелся, попав в клубок наших непростых отношений с Татьяной Анатольевной. Ему было очень тяжело, он выглядел в последние годы вконец издерганным. Может, оттого и не хотел рисковать, не зная, как будет складываться его работа в театре. Сейчас я понимаю, что он тогда принял единственно правильное решение. Он решил передохнуть. Отойти от всех. Он идеально чувствует ситуацию. Одним надо сесть и раздумьями одолеть проблему а у него четко срабатывает интуиция, опираясь на нее, он всегда принимает верные решения.

Может быть, в своей карьере мы немного потеряли: если бы в год ухода выступали сразу же на профессиональном чемпионате мира, нас не смогли бы ни с кем сравнивать. Но, не сделав передышки, мы бы кончились как пара, через год – это точно. Не уйди Андрюша на год, мы бы совсем разбежались.

Ах, как тяжело прошли последние годы! Бесконечная нервотрепка и дерготня. Даже не скажешь, что ругались, обычно маленький скандал снимает стресс, мы просто были на нервном пределе… Теперь можно вспоминать как о забавном про наше последнее выступление во Франции. Итак, завтра мы улетаем в Москву. Последний совместный выход на лед. Никто не отмечает наших проводов, ни цветов, ни напутствий – ничего не происходит. Но мы-то сами понимаем, что все. Конец. Тут я и падаю в «Цыганочке», а Андрей решил, что я нарочно, назло ему упала. В каком же мы находились состоянии, чтобы такое подумать? Нет, нам уже нельзя было находиться рядом.

Игорь. Наташа в театр принесла то, от чего я уже отвык, – дух соревнований. Она категорически начала подгребать под себя всё, что только можно. Ее возненавидел весь коллектив. Мало того что Наташа – жена художественного руководителя, так еще и ее заявление: я это могу катать, и это буду катать, и сюда введусь… Я оказался в неловкой ситуации: как смотреть в глаза людям, с которыми я проработал несколько лет… Но, с другой стороны, я понимал, что не могу Наташе отказать. Не уступи я ей тогда, она, скорее всего, сорвалась бы, поскольку находилась в истерическом состоянии. Она должна всегда и везде быть только первой, как привыкла в спорте. А быть первой в театре значит играть почти все основные роли.

Наташа. Я каталась столько, что сейчас не понимаю, как я выдержала. Когда к нам через девять месяцев пришел Андрей, я занимала собой все первое отделение в роли Маргариты в «Фаусте». Это физически очень тяжелая роль, слишком много всего в ней напридумано. Во втором отделении я выходила на три или четыре новых номера, придуманных без Андрея, плюс еще на три номера вместе с ним. Я в течение вечера ботинки даже не расшнуровывала. Однажды американский импресарио, который нас пригласил в Америку, подошел к Игорю со словами: «Я понимаю, что Наташа – звезда, но она не должна появляться так часто. Ее надо преподносить всего один раз, два – это уже много».

Игорь. Мы с Андреем были в спорте и сейчас остаемся близкими товарищами. И все то время, что он оказался не с Наташей, мы продолжали общаться, причем довольно тесно. У нас до сих пор сохранился термин «фатальный разговор». Первый раз он произошел в Ленинграде на балконе квартиры знаменитого ленинградского мастера-парикмахера Анатолия Фарбера. Сейчас Фарбер живет в Филадельфии, раз в полгода я у него стригусь. Мне чаще стричься не надо, больше чем за полгода волосы не растут. Праздники мы часто отмечали у Фарбера, а в финале вечеринки Андрей забирал меня на балкон, и мы с ним два-три часа, а может, и всю ночь до утра разговаривали. У нас же внутри болело: Андрей должен был принять какое-то решение, но выхода не находил. И оттого нам обоим приходилось совсем тяжело. Такой разговор в один раз не укладывался.

Поначалу Андрей оправдывался. Во время следующей встречи он требовал от меня ответа: «Ты считаешь, у театра есть будущее?» Он требовал ответа еще на кучу скопившихся у него вопросов. На третьей вечеринке он плакал и говорил, что ничего не может и ничего не хочет. Все это время он перекладывал в Спорткомитете бумажки со стола в мусорную корзину. Следующий раз, когда настраиваешься на то, чтобы его успокоить, он говорил: «Да вы все неправильно делаете, полагается делать таким образом, но без меня у вас ничего не получится». Мы будто качались на качелях. Поэтому к каждому вечеру, где Андрей присутствовал, я должен был психологически собираться, более того, иметь необходимую информацию. Я обреченно шел на встречу, готовясь к нелегкому разговору, прекрасно понимая, что никуда мне не деться, я обязан с ним разговаривать, причем только по-доброму, иначе невозможно. Я же, как никто, понимал – Наташа должна кататься вместе с Андреем. Я был в этом уверен на все сто процентов. Что бы Наташа у нас на льду ни делала и как бы прекрасно ни выглядела и в «Высоцком», и в «Фаусте», и в «Чаплине», – она должна была работать вместе с Андреем. Хотя я сам уже катался с ней в паре, мы даже сделали несколько номеров.

Наташа. Но я не партнерша Игоря, хотя мы с ним сделали смешной номер «Тореадор» на музыку Цфасмана. Это, пожалуй, единственная удача. Все остальное, что мы делали вместе, где входили в уже готовые номера, в которых Игорь уже работал с Леной Васюковой, было не то. Есть номера, поставленные на конкретного человека, и нельзя их передавать никому. «Незаменимых людей нет» – эти слова мне отвратительны. Есть незаменимые люди. Каждый в своей жизни уже незаменим.

Тогда же я прочла интервью знаменитой балерины Екатерины Максимовой о том, что она танцевала только с Васильевым, но потом появились другие роли, например Анюта, где она встретилась с молодым партнером, и как трудно оказалось к нему привыкать. Мне тоже пришлось выбрать партнера в театре. Я начала кататься с Димой Смирновым. Просто взяла его за руку, когда пришло время репетировать в «Высоцком», и мы начали кататься вместе. У нас получилось и сейчас получается, мы понимаем друг друга. У нас даже есть находки. Но вышла пара по стилю совсем другая, ничем не похожая на пару Бестемьянова – Букин.

Максимова в своем интервью сказала потрясшую меня фразу, что, танцуя с другими, она как бы отдыхает от своего постоянного партнера и в то же время осознает, насколько потрясающ свой постоянный партнер. Потому что только расставшись и найдя контакт с другим, ты понимаешь, насколько высока цена того, что ты делала с человеком в дуэте много лет назад. Если бы мы с Андреем не разошлись на год, я, вероятно, совсем иначе относилась бы к нему теперь. После спорта у меня к нему никаких чувств не осталось. Но после того как я покаталась с другими, причем с хорошими партнерами, и находилась с ними в прекрасных отношениях, я поняла истинный уровень нашей пары, и как важно, и как нужно его сохранить.

Игорь. Я точно и не могу вспомнить, на какую должность Андрея взяли в Спорткомитет. Но знаю по его рассказам, что этот период в его жизни получился довольно мрачным, он до сих пор не любит вспоминать о своей недолгой карьере чиновника. Но фразы отпускал такие: «Я с утра одевался под Сашу Горшкова». Это значит – галстук, пиджак, сорочка, начищенные ботинки. Приезжать полагается ровно во столько-то, потом ты садишься за стол, тебе приносят какой-то документ, ты его читаешь. Почитал, отнес на подпись. Там не подписали, приносишь его обратно, разрываешь и бросаешь в урну. «Потом я вынимал бумаги из стола, которые приходили из Международной федерации фигурного катания, и, чтобы как-то убить время, их перелистывал. На этом рабочий день заканчивался, и я уходил домой». С утра опять галстук, стол, документ на подпись… То есть типичная канцелярская работа ничего не решающего человека, обычного функционера, только с вывеской «Олимпийский чемпион Андрей Букин», которая незримо висит над креслом.

Наташа. Но Андрей умудрился не потерять физическую форму. Он приезжал на СЮП, где выходил на лед, помогая ученикам Тарасовой – танцорам Илоне Мельниченко и Гене Каськову Они считались перспективной парой, а Андрей ездил к ним как проверяющий. Он ездил помогать и к Линичук, которая только-только начинала тренировать Оксану Грищук еще не с Женей Платовым, а с Сашей Чичковым…

Андрей не тот человек, что может выйти из формы. Я теряю форму, если позволю остановку, на следующий же день. А он настоящий аскет, всегда себя в строгости держит. Мало того что он сохранил все кондиции, он еще и научился делать «кораблик», чего в спорте не умел. Я думаю, он готовил себя к приходу в театр. Он никогда не увлекался вращением, а тут начал вращаться! Да, безусловно, он держал в уме мысль о приходе в театр, но надо знать его характер – он никогда бы в ней не признался. В театре он появился подготовленный не к тому, что будет просто кататься в чужих постановках, а к тому, что собирается сам создавать. Андрей и пришел с условием: «Я не собираюсь забирать ни одну чужую роль». Я же, например, только переступила порог, сразу выучила в «Фаусте» роль Лены Васюковой. Причем я действовала с напутствием Игоря: «Ты должна войти во все спектакли». Это сейчас он утверждает, что я у всех роли отобрала. Но тогда говорил, что я должна попробоваться везде, а потом будет выбран тот спектакль, где я лучше выгляжу.

Игорь. Мне же полагалось вести себя как политику, я же знал, что если Наташа везде себя попробует, то те девочки, которые заняты в этих ролях, будут из кожи вон лезть, чтобы их оставили в составе. Получалась конкуренция, которой порой артистам не хватает, чтобы держать себя в форме.

В первом же спектакле, в котором участвовала Наташа, – это происходило в Голландии, – где она выступала в паре с Димой Смирновым (Наташа – Маргарита, Дима – Фауст, Володя Котин – Мефистофель), Фауст, катаясь с олимпийской чемпионкой, упал в спектакле шесть раз. Я стоял на трибуне, и голова у меня постепенно втягивалась в плечи, я не знал, куда мне деться. Премьера, одним словом. Дима, вероятно, переволновался, да так, что дошел до полного позора. В Голландии зритель требовательный, и я решил – вот и последние наши гастроли в этой стране. За весь спектакль ни одного хлопка. Ну, думаю, кранты. Первый блин, и каким комом! Но оказалось, что публика настолько интеллигентная, а может, их захватило действие, что аплодировать они решили лишь в конце спектакля, но зато аплодировали стоя. Как говорится, смотрели на одном дыхании. Спектакль недлинный, около сорока минут, похоже, они не обратили внимания на эти падения, сосредоточившись только на самом действии. Доброжелательный зритель попался. Но седых волос у меня прибавилось, это точно. Дима, когда мы вспоминаем ту премьеру, сразу же замыкается и опускает глаза, потому что для него это, наверное, самый кошмарный день в жизни. Спектакль снят на пленку, но я за все тринадцать лет ни разу не нашел сил его посмотреть. Кассета лежит на антресолях, я часто на нее натыкаюсь, но смотреть боюсь. Мне хватило впечатлений от живого спектакля.

Возвращение Андрея

Наташа. Приход Андрея совпал с началом постановки балета «Распутин». Игорь предполагал, что роль Распутина будет исполнять Владимир Котин, один из лучших советских одиночников, во всяком случае, самый артистичный. Андрею полагалось перевоплотиться в Николая II, мне же – в Императрицу. Но в последний момент, как это часто бывает в театре, все переиграли, и спасибо судьбе или я не знаю кому, но роль Распутина в конце концов досталась Андрею, а он будто родился для нее. В спектакле много сольных кусков, и Игорь беспокоился, справится ли с ними Андрей. Но случилось чудо. Андрей, который всю жизнь прокатался в танцах, необыкновенно органично выглядел в одиночном катании. Обычно всегда заметно, если танцор начинает кататься один. А у Андрея этот переход произошел совершенно незаметно. Работая с Натальей Александровной Даббади, он, что совсем уже невероятно, сумел себя переломить и не воспринимал в штыки ее замечания.

Игорь. Я думаю, что у Андрея не оставалось времени на разборки. Полагалось или врубаться в работу, или отдыхать от нее. Но мы-то прекрасно знали, что, если Андрюша врубается, равных ему нет. Он мертвой хваткой будет всех держать и теребить, он добьет, доделает, «дотянет ноги», как говорится у фигуристов.

Когда Андрей пришел в театр, они с Наташей выступали со своими спортивными номерами, но он понимал, что не на номерах построена деятельность театра. Вот тогда он заявил, что не станет вводиться ни в один уже готовый спектакль, не станет учить чью-то роль, он хотел иметь свой спектакль. Андрей чувствовал, что несколько выпадает из нашего ритма. Все пашут как проклятые, а он с Наташей за вечер два раза в «Дивертисменте» выходит. Когда объявляют их: «Олимпийские чемпионы!», конечно, шквал аплодисментов, в финале охапки цветов. Но театр работает для конечных аплодисментов на всю труппу. Это не спорт, где каждый борется только за себя и получает только свое. В общем, он понимал, что недорабатывает. А это было не в его характере.

После того как к нему попал сценарий «Распутина» и он его прочитал, то сразу же погрузился в работу, что называется, с головой. Доходило до абсурда. Уже на четвертый или пятый день репетиций Наталья Александровна сказала, что спектакль получается, что возник серьезный драматический стержень и во многом это заслуга Андрея. На любой фотографии с каждого спектакля Андрей с любого ракурса на протяжении часа – в образе Распутина: от пьяного мужика до бешеного маньяка и насильника, от трогательного лекаря до экстрасенса. Обычно в поездках мы даем два спектакля в день, без выходных. Эта работа на износ. Андрей всегда отличался трудолюбием, но тут он просто сжигал себя.

В конце спектакля, когда министры-заговорщики стреляют в него, а потом тащат через всю площадку на черном плаще, от Андрея брызги разлетались. Не ото льда, а от него самого, потому что мокрый был насквозь. Волосы в облипку, глаза сумасшедшие. Такое не описать, такое нужно видеть, мурашки по коже шли. На одной из репетиций, далеко не на последней, Наталья Александровна говорит: «Девочки, сейчас у вас сцена бани, где вы с Распутиным. Вы должны прыгнуть на него. Все прыгнуть». И Андрюшка гордо: «Прыгайте на меня!» Все умницы прыгнули, человек пять. И он просел, у него надорвались связки.

Наташа. У Андрюши еще со спорта больные колени. Ужасная трагедия. Только он пришел после девяти месяцев творческого отгула, только мы начали ставить новый номер «Кармина Бурана», только начались репетиции его спектакля, а он попадает в больницу.

За тот год, что он просидел в Госкомспорте, мы виделись мало. Я начала работать, много репетировала, много выступала, но удовлетворения от катания, особенно после первых представлений, не получала – я не научилась кататься по-другому, без Андрея. И не то что я скучала по нашим прежним дням, наверное, я скучала по тому прежнему успеху, потому что нового, мне казалось, уже не достичь. Как бы меня ни убеждали, что я хороша сама по себе, но без Андрея все было не то… Я трезво оценивала, что делаю, много работала, но той зрительской отдачи, к какой привыкла, я не получала. Мои терзания продолжались долго, оттого они меня очень нервировали. Потом я привыкла к сдержанной по сравнению со спортивной жизнью реакции зрителей. Но только я пришла в себя, только успокоилась, как Андрей пришел в театр. Его появление поначалу даже меня немножко раздражало, ведь я наконец поняла, как надо себя вести с новым зрителем, не болельщиком, и что теперь? У меня наладился контакт со всеми новыми партнерами, а тут получается, что я должна повернуться к ним спиной.

Первый раз за то время, что вместе не катались, мы увиделись осенью. Театр готовился к трехмесячным гастролям, и я как раз бегала заказывать костюмы. В то время я уже включилась в работу театра, и не только в качестве актрисы. Прибежала домой, увидела его (они с Игорем сидели на кухне) и говорю: «Ой! Видишь, ношусь. Еще нужна кому-то». Жуткую глупость сморозила! Он напрягся, и я тут же почувствовала, что не то сказала, он же такой ранимый. Фраза получилась жестокой. Он сидел весь опущенный.

Прошло три месяца. Мы вернулись из длительной поездки, что-то репетировали, я каталась с Димой Смирновым. И тут я увидела, что на каток вошел Андрей, и меня начало трясти. Я вдруг поняла, что катаюсь с чужим партнером, хотя с Андреем уже полгода на лед не выходила, и чувствовала себя предательницей. От этой мысли у меня стали подгибаться ноги. Не знаю, заметил ли мое состояние Игорь, или Дима, или кто-то еще, но меня трясло все время, пока Андрей стоял за бортом и смотрел, что мы делали. После того визита Андрей со мной не общался и не разговаривал. Я даже не предполагала, что он может прийти в театр, вернуться ко мне. Он исключительно с Игорем договорился. Только как-то вечером Игорь между делом обронил: «Андрей, видимо, придет к нам работать».

Через несколько дней мы отправлялись в Одессу на гастроли и перед отъездом репетировали на льду Института физкультуры в Измайлово. Вот там первый раз и появился Андрей. Вышел на лед. Покатался-покатался один. Никому ничего не сказали, поэтому возникло ощущение, что он пришел размяться. Потом включили нашу музыку, и мы повторили с ним все свои номера. Странное ощущение я испытывала, будто не существовало девяти месяцев нашей разлуки. Мы просто встали рядом и поехали, как всегда, будто вчера тренировались.

И чуть ли не из Измайлово мы поехали в Одессу, где вновь начались наши совместные выступления.

Игорь. Почему так получилось, что Наташа не знала о приходе Андрея? Во-первых, я боялся сглазить. Во-вторых, Андрей самолюбивый человек, и из всех наших бесконечных разговоров я понял, что он хочет прийти, но откладывает решение, находя для себя тысячи отговорок. Возможно, он боялся, что его примут как штрейкбрехера, который бросил свою партнершу, тем самым создав ей много сложностей. Поэтому, когда он вышел в Измайлово на катке, все притихли, а после репетиции пытались ему уступить лучшее место в раздевалке. Только бы не спугнуть!

Тогда еще в труппе не было двадцати четырех артистов, как сейчас. Это теперь в нем возится молодняк, и я иногда забываю, кого как зовут. То был первый состав, и он весь горел одним делом: доказать, что мы можем выжить, пусть даже в борьбе со всеми коллективами, которые существуют в стране. Помимо театра Тарасовой существовали и ленинградский, и киевский, и московский балеты на льду. И приход Андрея был нашим козырем: знаменитая пара, последняя олимпийская пара снова на льду, а это реклама, афиши, сборы. Но это не единственная причина. Была и вторая, не менее важная. Андрюша не только интересный исполнитель (при всей сложности его натуры, при очень ярком собственном мнении, от которого он всегда тяжело отказывается), он еще и прекрасный педагог-наставник. Он прирожденный репетитор – занудливый, вредный, противный, но очень умный репетитор. Если б эта профессия была высокооплачиваемой, Букин, без сомнения, стал бы самым дорогим репетитором в ледовом шоу. Он в состоянии выдрючить любую козявку, которая кататься толком не умеет, до уровня профессионального коллектива. Он эту функцию исполняет по сей день, более того – в ней прогрессирует. Сейчас эти его способности нам позарез необходимы, потому что в театре много молодежи.

После того как вышел «Распутин», я понял: Андрюша полностью раскрылся, осознал, что он по праву занимает в театре свое место. Все его внутренние метания закончились. А ведь сезон, который они пропустили, дорого им стоил. Там же сразу тебя со счетов сбрасывают, и немыслимо сложно снова в эту компанию войти…

И последнее. В сознании людей складывается мнение, что если танцует пара, то они или муж и жена, или партнеры не только на льду. Особенно когда в программах фигуристы демонстрируют страстную любовь. Что делать, психология у людей такая. На самом деле довольно много пар, где партнеры после тренировок или выступлений разъезжаются каждый к себе домой. Такое существует не только в фигурном катании, но и в бальных танцах или других похожих видах спорта. Люди судили о личной жизни Наташи и Андрея только по тому, что видели по телевизору. Им показывали страсти из «Кармен», а там секс-бомба, стерва, как ее только не называли… Одним словом – рыжая.

Наташа. «Вот он – настоящий секс», – говорили, когда смотрели наш испанский танец. Ха-ха-ха.

Игорь. Я, например, этому безумно радовался, потому что знал: это – профессиональная игра людей без актерского образования. И если зрители думают, что между партнерами что-то происходит, и в их сумасшедших взглядах видят некий подтекст, значит, они заслуженно называются артистами на льду, значит, они могут перевоплощаться в те образы, которые им предлагает постановщик. Только я знал, что когда она возвращалась с тренировки и я открывал ей дверь, первое, что полагалось сделать, – открыть зонтик, потому что слезы в тебя брызгали сразу же, как ливень. Они либо упали, либо Андрюша чехлом в нее запустил – никогда не попадал, никогда не делал ей больно (правда, один раз все же попал). Либо они что-то с Татьяной не поделили, и Андрюша первым делом обычно брал чехлы и уходил через полчаса после начала тренировки. Так он их наказывал.

В их будничной работе намека не то что на секс, на какие-то романтические отношения не было. Это я знал на сто процентов и спал спокойно. Но надо еще знать и отношение ко мне Андрюши – он мой верный друг. У нас бывают расхождения и в мелких вопросах, и в очень крупных вещах. Иногда мы расходимся диаметрально, но у нас с Андреем еще никогда не бывало так, чтобы мы в результате не пришли к общему знаменателю. И я на компромисс шел, и он – возможно, чаще, чем я, потому что более эмоционален.

Наташа. Тем не менее, когда я осталась одна, Игорю стало намного легче: я же начала с ним вместе ездить, я теперь была всегда рядом. Его так издергало одиночество, он оказался так измучен ожиданием… Только через несколько месяцев после того, как мы перестали расставаться, он понял, что я рядом, что у него есть жена. Многие друзья отметили, что Игорь начал меняться. Все его окружение, мало знакомое со мной, но хорошо знающее его, не могли понять, что с ним происходит. Через полгода ко мне подошла Людмила Борисовна Тажирова (она преподавала с Игорем в ГИТИСе, они вместе вели десять лет курс) и сказала: «Наташа, какое же счастье, что вы наконец вместе. Игорь стал нормально разговаривать, он спокоен». Он и сам не скрывал, что с ним год от года все труднее и труднее общаться. Мой спорт – непростой период в нашей жизни, и разговоры о том, что любовь крепнет в разлуках, – абсолютное вранье. Семья и любовь могут крепнуть, только когда люди вместе. Когда они разъезжаются в разные стороны и живут подолгу отдельно, ничего хорошего из этого не получается.

Игорь. Пикантные истории возникали, и нередко. Например, на «Кристалле» у нас прокат, мы туда пригласили новеньких артистов из других балетов на просмотр. Номер идет за номером, я только наблюдаю и вижу, что одна из артисток стоит как вкопанная. Я ей ору: «Ты почему не вышла? Почему не катаешь?» Она побежала на лед как ошпаренная. Потом мне рассказали, что перед выходом к ней одна из новеньких подошла с вопросом: «Кто у вас тут спит с Бобриным?» Моя артистка от удивления впала в шок. Человек, возглавляющий артистический коллектив, должен или подняться до уровня святого, или опуститься на уровень дурака, не знаю, каждый по-разному оценивает нежелание режиссера переспать со своей актрисой. Сплетни рождаются моментально, но я жил так, что разговоры про меня не велись.

Профессиональные чемпионаты мира

Наташа. В 1988 году, когда мы с Андреем заканчивали свою любительскую карьеру, на чемпионате мира в Будапеште к нам подошла представительница Дика Баттона (основателя и хозяина профессиональных чемпионатов по фигурному катанию) Айрен Рубенс и передала нам письмо с приглашением на предстоящий чемпионат. Я порадовалась, что нас пригласили, и положила этот конверт в сумку с коньками. Дело в том, что за много лет до нас, после того как Белоусова с Протопоповым, выступив на профессиональном чемпионате, остались жить в Швейцарии, советским фигуристам запрещали выступать на профессиональных чемпионатах. И Игорю присылали приглашение, но на этих турнирах по-прежнему выступали чуть ли не шестидесятилетние Белоусова с Протопоповым, а нам запрещали общаться. Это было трагедией для всех наших чемпионов, включая и Роднину с Зайцевым, и Пахомову с Горшковым, и, конечно, Игоря. Ах, какое было бы чудо – поехать Игорю на такой чемпионат! Но это считалось невозможным и не обсуждалось, все равно бы не выпустили. И вдруг мы понимаем, что можем, уже повеяло легким ветерком свободы, уже наступают другие времена – гласность и перестройка.

Но из-за того, что я уже ушла в театр, а Андрей не захотел больше кататься, мы не поехали на профессиональный чемпионат мира. Туда собирались Лена Валова с Олегом Васильевым, тоже олимпийские чемпионы в Сараево, но в парном катании. Они тоже закончили свою карьеру в 88-м. А театр осенью готовился в трехмесячный тур по Европе с хорошими перспективами на будущее. Но выяснилось, что Спорткомитет все еще не примирился с «предательством» Белоусовой и Протопопова. Поэтому Лена с Олегом вынуждены были послать этот профессиональный чемпионат далеко-далеко и в итоге решили ехать с нами, то есть с театром, на гастроли. И великий Дик Баттон, который ждал нас с Андреем, Лену с Олегом, вдруг узнает, что Бобрин у него увел четырех олимпийских чемпионов! Бедный Игорь, который не собирался никому перебегать дорогу, вдруг стал таким матерым менеджером…

В тот период Игорю было не позавидовать. Постоянный стресс. Постоянное давление. Мне и по сей день ужасно обидно, ведь все могло сложиться иначе. Я думаю, Татьяна Анатольевна стала художественным руководителем ансамбля «Все звезды», сместив с этой должности Игоря, потому что не сомневалась: когда она захочет уйти из спорта и работать в театре, Игорь будет ей мешать. Она не могла поверить, что Игорь будет только рад, если Тарасова придет в ансамбль, когда мы с Андреем закончим выступать в спорте; не могла поверить в чистоту намерений Игоря. Сколько раз я думала: если бы Татьяна Анатольевна и Игорь остались вместе, мы бы с Андреем выступали на профессиональных чемпионатах, все бы вместе дружно работали, зарабатывали деньги… Но… так сложилась жизнь.

И вот, когда Андрей вновь начал кататься, нам опять пришло приглашение на профессиональный чемпионат. А мы уже год нигде не появлялись.

Игорь. Но организаторам чемпионатов среди профессионалов деваться было некуда. Они не могли не пригласить Бестемьянову и Букина, потому что на протяжении четырех лет олимпийские чемпионы в танцах не меняются, то есть ребята еще считались незалежавшимся товаром, который в течение ближайших трех лет вполне мог быть востребован во всех турах и чемпионатах.

Наташа. Нет, по-моему произошло все несколько иначе. Это был самый разгар перестройки, в Америке появился огромный интерес к Советскому Союзу. Любое интересное спортивное событие – и чемпионат профессионалов не исключение – оплачивает телевидение. А оно поставило условие, что второй тур чемпионата должен проходить в Москве. А как без советских спортсменов в Москве проводить чемпионат? Поэтому они сделали все, чтобы мы выступали. Но как заключался, например, мой контракт, я не знаю. Кто за нас подписывал бумаги? Наверное, специальный отдел Спорткомитета – Совинтерспорт Потом к американцам поехал директор нашего театра Волов, он тоже решил от этого состязания отхватить какой-то кусок. В общем, назаключали контрактов каких угодно, кроме одного, того, который определял бы наши интересы. Ведь все, что происходит на чемпионате мира среди профессионалов, оговаривается заранее в контракте, вплоть до того, какое место ты займешь! Я в этом не сомневаюсь. Конечно, если ты был чемпионом десять лет назад, ты рад уже только участию, потому что даже за это тебе платят деньги, причем совсем неплохие. Но, если именно тебя добивается телевидение, ты вправе оговаривать и более выгодные условия. И вместо того чтобы выставить условие: олимпийским чемпионам первое место, наши умные советские менеджеры и такой же директор подписали обычный контракт об участии. Американцы с чистой совестью, пригласив нас в Вашингтон, поставили нас вторыми после канадцев Вилсон – Маккол, замечательных ребят, но близко к нам по результатам никогда не стоявших. Мы, что называется, выпали в осадок. Прекрасно же откатались, все, что полагалось, сделали и проиграли одним голосом! Наши совинтерспортовские менеджеры, даже не знаю, каким словом их назвать, спрашивали у тренера Бойтано: «Вы не знаете, почему Бестемьянова с Букиным проиграли?» А Линда к ним повернулась и в свою очередь спросила: «А разве они проиграли?»

Игорь. У меня к профессиональным чемпионатам долго сохранялось идеалистическое отношение: я верил – где собираются профессионалы, уж там-то судят абсолютно честно; здесь можно показывать любые творческие находки… Я не представлял, что существует железное коммерческое правило, что если, например, одиночник от тренера Иванова борется с одиночником, пусть гораздо слабее, но от Holiday on Ice, то «Холидей» способен заплатить приличную сумму ради того, чтобы они в афише написали: их артист – чемпион мира среди профессионалов. Это лежало на поверхности, но я как советский человек наивно думал, что вот у них идет солидная и справедливая борьба.

Наташа. Мы считали, что у нас, любителей, на чемпионатах – грязная кухня, а там, у профессионалов, – истинная борьба.

Игорь. На один из профессиональных чемпионатов (он проходил во Флориде, в Орландо) я приехал посмотреть выступление Наташи и Андрея. Я, идиот, будучи сопостановщиком программы, снимал их катание на пленку. Когда мы вернулись в Москву и сели просматривать кассету, то на пленке ничего невозможно было разобрать. Оказалось, я не мог за ними вести камеру – так волновался. Я в спорте так не дергался перед собственным выступлением. Тогда я узнал, что испытывает тренер, когда уже ничего не может изменить. Сплошной пятиминутный ужас.

Наташа. В общем, мы находились в прострации от этого второго места. Мы, которые на протяжении пяти лет были первыми везде и во всем, знали, что нам некому проигрывать на этом чемпионате. И вдруг – вторые…

Организаторы спланировали, что после выступления в Вашингтоне вся компания – четыре танцевальные, четыре спортивные пары, четыре одиночника и четыре девочки, их тренеры и сопровождающие – должна перелететь в Москву. Это был первый профессиональный чемпионат, на котором выступали советские спортсмены после Белоусовой и Протопопова. Вокруг этого профессионального чемпионата произошло много всяких историй, потому что почти все фигуристы в первый раз оказались в Москве. 1989-й год. Перестройка, гласность, потепление отношений. Иностранцев поселили в лучшую московскую гостиницу, нас бесконечно снимала то ли Си-би-эс, то ли Эн-би-си, уже и не помню, какая из этих компаний-гигантов. Без конца нас просили то пройтись по Новодевичьему, то по Красной площади. Американцы, те, кто тренировался и жил в Лос-Анджелесе, буквально падали в обморок – такой стоял в нашей столице холод. Какая-то девочка-парница поскользнулась на улице и сломала ногу Ира Роднина, которая и в Вашингтоне, и в Москве была арбитром, устраивала эту несчастную в больницу. По-моему, все, кто приехал, за исключением девочки, сломавшей ногу, остались очень довольны. Бойтано катался на замерзшем озере перед Новодевичьим монастырем, его снимали для специальной программы.

Мы с Андреем вернулись в Москву, естественно, во взвинченном состоянии. Я чуть не плакала. Андрюша все время, пока летели, ругался с организаторами чемпионата. Он немного выпил и всем объяснял, что на лед в Москве мы не выйдем. Похоже, он их сильно запугал.

В Москве Андрей выспался, звонит мне на следующий день (мы заранее договорились, что пойдем на СЮП покатаемся) и говорит: «Наташа, мы кататься не можем». – «В каком смысле?» – «Я коньки сдал, а чемодан мой потерялся». Тут я понимаю, вот и все – приехали в прямом и переносном смысле. С одной стороны, ужасно, а с другой стороны – такая радость. Пусть теперь американские менеджеры попляшут. В конце концов чемодан прилетел, коньки нашлись, мы даже потренировались. От расстройства мы катались очень здорово. Американцы выглядели довольными, мы выиграли. Второе место заняли Анненко со Сретенским, они обошли канадцев Вилсон и Маккола, тех, что победили нас в Вашингтоне.

Мы были потрясены всеми этими событиями и поняли: вот она, прямо перед глазами, купля-продажа. В Москве, где для телевидения важны российские чемпионы, они русских вперед поставили. В Америке, где русские не нужны, – канадцев, им предстояло выступать в шоу Хамильтона All stars, поэтому Вилсон с Макколом полагалось занять первое место, чтобы наконец получить хоть один чемпионский титул за всю спортивную карьеру. То есть всем сестрам по серьгам, как говорится.

Не надо удивляться, что за один год прошло два чемпионата. Обычно они делятся на чемпионат мира и Кубок чемпионов, он еще называется «Выбор чемпиона» – Challenge of Champions, что-то вроде реванша. Причем все происходит сразу в одном туре. Чуть ли не на следующий день после чемпионата профессионалы улетают в другую страну и там проводят «Челендж». Так, наверное, денег получается больше…

Без приглашения на профессиональный чемпионат приехать невозможно. Приглашения на него рассылал лично Дик Баттон – король этих чемпионатов и в прошлом знаменитый фигурист.

Игорь. Я один раз принимал участие в судействе профессионального чемпионата. Он назывался «Мика». Это не соревнование Дика Баттона, поэтому он не имеет в названии слова «мира» – просто профессиональный чемпионат. Чемпионат мира только один. И принадлежит он, как вы поняли, Баттону Меня пригласили судить в Париж, что оставило неизгладимое впечатление на всю жизнь. «Мика» – фирма, производящая консервы и мороженое. На их призыв откликнулись Скотт Хамильтон, Бойтано, Катарина Витт, чех Собовчик, наши – Фадеев и Аня Кондрашова. В общем, собралась серьезная компания. Кстати, на профессиональных чемпионатах медалей не дают, только призовые деньги.

Я судил одиночников – и ребят, и девочек. Выглядело это так: один арбитр судит артистичность (чаще всего на эту роль определяли какого-нибудь из балета); второй арбитр на этом чемпионате судит костюмы, макияж, то есть ставит оценку внешнему виду спортсмена; третий арбитр – прыжки, четвертый – дорожки, пятый – вращение, шестой – что-то еще. И седьмая оценка – судья из зала. На самом деле выводится среднее арифметическое из суммы трех «судей» – как седьмая оценка – оценка зрительских симпатий. Все это выглядело достаточно интересно.

Наташа. На различных профессиональных соревнованиях разные правила. Обычно открытый профессиональный чемпионат Америки проводится по таким же правилам, когда каждый арбитр судит только свой конкретный участок. У Баттона в его чемпионской серии обычное судейство: оценка за технику, оценка за артистичность – как в любительском спорте, только по десятибалльной системе, а число судей меньше: пять или шесть. Всегда это очень известные люди. У Баттона настоящее и очень красивое шоу.

Мы выступали и на профессиональных чемпионатах, носящих название Legends – «Легенды», в которых принимают участие ветераны. На них попадают исключительно те, кто считался и остается легендами фигурного катания. Организацией таких турниров занимается американская телевизионная компания ESPN. Они так устроены, что люди смотрят соревнования и не понимают, кто какое место занял. Оценки выставляются, но не играют роли. Турнир больше похож на концерт.

Игорь. И комментаторы там другие. От них не услышишь: «Ой, как они плохо катают, ой, опять он сорвал прыжок!» Все только в восторженных тонах, все прекрасно, все замечательно. Нет критического взгляда Ческидова, тем более, судя по его последним высказываниям, он тренировал всех вставших на коньки от 1960-го до 1985 года. Это, конечно, смешно, но не об этом речь… Я, например, когда судил, ставил оценки честно, не задумываясь, повлиял ли я на распределение мест или там уже все было давно просчитано, а на меня, дурака, никто и внимания не обращал: ставь что хочешь, другие сделают так, как надо. Мажорный лад в судействе возникает уже оттого, что судьям полагается сидеть во фраках. Но откуда у меня фрак? У меня в жизни его никогда не было. Мы приехали в Париж с Наташей и купили на Елисейских Полях фрак за бешеные деньги. Взять напрокат не успевали, прилетели накануне соревнований.

Когда Наташа на меня надела фрак, мы не нашли ничего лучшего, как выйти на пожарную лестницу гостиницы и сфотографироваться на память. Когда проявили пленку: я стою при полном параде, а сзади пожарный кран.

Наташа. Не помню, сколько времени я отходила после нашего первого опыта профессионального чемпионата, но через пару недель я дала обещание себе и тете Неле, что больше участвовать в соревнованиях не буду. Не только в профессиональных, вообще ни в каких. Сколько нервной энергии ушло! Только-только начала жить по-другому свободно вздохнула, как вдруг опять соревнования, и опять я перестала спать. Пролетело полтора года. Вдруг опять приглашение на профессиональные соревнования. Что-то во мне екнуло, и мы отказались ехать на чемпионат к Баттону Но потом, так как мы с Андреем уже немножко поумнели и поняли, что с нашими менеджерами каши не сваришь, сами подписали контракт на профессиональные выступления. Мы попросили, чтобы нас курировал Том Коллинз – человек, которого мы хорошо знали, в чьих турах выступали много лет. Том в то время имел часть акций Mark Entertainment – компании, принадлежащей Майклу Розенбергу и его жене Нэнси. И Майкл, и Нэнси, ведущие профессиональные туры, чудесным образом стали нашими друзьями, хотя довольно долго мы общались только по телефону.

Еще одна причина, почему мы не приняли приглашение Дика Баттона: наш коллектив отправлялся в гастроли по Америке, которые совпадали по срокам с профессиональным чемпионатом. В глубине души я была счастлива, что все так повернулось, и я могу со спокойной совестью не ехать на этот чемпионат.

Но до того как мы обратились к Тому, события развивались следующим образом. В самом начале гастролей по Америке он сам приехал к нам в театр. Специально прилетел в тот город, где мы выступали, пригласил нас в ресторан в каком-то известном и красивом месте и предложил, чтобы мы с Андреем поучаствовали и в его туре. Он уже третий год пытался нас вытащить к себе, но не получалось. А тут мы ему сказали: да, конечно, с удовольствием, но единственная у меня просьба, чтобы Игорь иногда вместе со мной ездил. Коллинз, недолго думая, тут же пригласил в тур Игоря, и не сопровождать жену, а выступать.

Том решил, что возить Бобрина просто так ему неинтересно. Он помнил чудесные номера Игоря – знаменитое «парное катание», когда вся Америка падала от смеха. Наши гастроли заканчивались, а мы, дав согласие Коллинзу задержались в Америке и решили во время паузы выступить в профессиональных соревнованиях, но не в тех, которые проводит Баттон, а у Майкла Розенберга. Тогда он еще не считался нашим агентом, просто пригласил нас на соревнования. Его чемпионат начинался дней через десять. В это время мы тренировались в Китченере, тихом канадском городке недалеко от Монреаля. Тут нас ждало небольшое потрясение.

В один из дней (а мы Майкла еще не знали, может, когда-то виделись, обычно с ним только по телефону разговаривали) раздается у нас в номере звонок, и Майкл сообщает: «Сейчас в Монреале выступает Ice Capades, где катается Элизабет Мэнли, моя клиентка. И вы, конечно же, с ней знакомы. (Мэнли на Олимпиаде в Калгари стала третьей, естественно, мы ее знали.) Она просит, чтобы вы приехали, посмотрели ее выступление. И мне было бы приятно вас представить как моих гостей». И присылает за нами белый лимузин.

Первый раз в жизни лично для меня лимузин! Садимся. Тут же раздается звонок. Майкл говорит: «Вам удобно, ребята? Как вы едете?» Наконец нас привозят, нет, доставляют в Монреаль. Мы наконец знакомимся с Майклом, смотрим спектакль Ice Capades («Ледовые брызги»), в конце которого объявляют, что в зале присутствуют олимпийские чемпионы Бестемьянова и Букин. Такое уважение, мы уже отвыкли от такого обращения. Через неделю выступаем на чемпионате Майкла, прокатали свой номер из «Распутина». Выступили хорошо, нам выставили много десяток, заняли первое место, получили деньги для нас сумасшедшие. С благодарностью прощаемся с Майклом.

Приезжаем через полгода в тур к Коллинзу и вновь получаем приглашение от Баттона на его чемпионат. Теперь мы понимаем, что если и дальше будем ездить без агента, без менеджера, то нас сожрут. Это мир адвокатов, а не фигуристов. И мы обратились за помощью к Коллинзу. Он посоветовал: «Я являюсь совладельцем компании Майкла, пусть Майкл с вами свяжется, и вы обговорите с ним вопросы».

Конец восьмидесятых. Тогда так тяжело было звонить на Запад: приходилось куда-то ехать, из дома не соединяли с заграницей. Мы ездили с нашим тогдашним директором Григорием Александровичем Кацевым в Министерство культуры в семь утра, вставая чуть ли не в пять, чтобы попасть, когда в Америке вечер. Худо-бедно соединились с Майклом, обсудили наши проблемы. В результате мы стали первыми профессиональными фигуристами, выступающими сразу во всех профессиональных соревнованиях.

У Баттона в контракте имелся специальный пункт с обязательной оговоркой: ты не имеешь права выступать ни в каком другом профессиональном турнире. Если ты соревнуешься у Баттона в чемпионате мира и в его Challenge of Champions, то в течение года больше нигде выступать не имеешь права. Но Розенберг таким образом подписал наш контракт, что мы могли приезжать сначала к Баттону, предположим, в Осло на Challenge of Champions, потом прилететь в Орландо на открытый чемпионат Америки, а потом еще на какой-нибудь чемпионат. Чемпионы мира и Олимпиады в Калгари Лена Валова с Олегом Васильевым удивлялись: «Ребята, а как вам это удалось?» Вместе с нами перелетала с чемпионата на чемпионат и американская спортивная пара Андерхил – Мартини, давние клиенты Розенберга. Утром перебирались, вечером уже выступали в другом месте. Зарабатывали они фантастические, по нашим понятиям, деньги.

В 1991 году у нас вышло три или четыре старта. Сейчас мы уже не крутимся в этой карусели.

Игорь. Но все эти годы мы продолжали получать приглашения, а зрители на выступлениях вставали. Наташа и Андрей привозили программы, которые в корне отличались от остальных. Они, без сомнения, поднимали уровень соревнований своей художественностью, интересными находками.

Наташа. Когда мы с Андреем выступали на чемпионате, чтобы не разрушать репертуар, театр на гастролях показывал «Чаплина», где мы не участвуем, и «Дивертисмент», откуда наши номера изъяли. Закон любого подобного театра – каждый номер или спектакль в репертуаре должен быть заменяемым. Например, когда коллектив гастролировал во Франции, а мы выступали на чемпионате в Лос-Анджелесе, то договаривались с французским импресарио, чтобы «Распутин» в эти дни не шел. Сразу после чемпионата мы вылетели в Париж, откуда нам полагалось на поезде добираться до Клермон-Феррана. Доехали до этого городка мы только к вечеру, а через час уже вышли в «Распутине».

В общей сложности мы прошли через десять стартов в профессиональных турнирах. Сделали для них десять программ. Порой по два номера готовили. Благодаря тому, что на профессиональных состязаниях вместо обязательных танцев ввели оригинальный, нам с Натальей Александровной Даббади удалось сделать вальс-шутку, с которым мы до сих пор выступаем. Так как в тот год ждали Климову с Пономаренко, которые были сильны в вальсах, то оригинальным танцем сделали вальс. Мы знали, что традиционно считается, будто вальс у нас не очень получается, и решили схохмить в нем: Андрюша срывает с меня юбку, и мы с ним деремся. Получилось забавно. Нас хорошо приняли, мы тогда выиграли чемпионат, а Климова с Пономаренко не приехали.

Помимо вальса мы привезли еще и произвольный танец на еврейские мелодии. Его нам ставили Игорь и Ирина Чубарец. Потом подготовили «Тоску», идея которой целиком принадлежит Игорю. В дальнейшем обычно он придумывал, какую будем делать программу, а элементы мы набирали уже все вместе. Поэтому сложно точно определить, кто постановщик, – мы готовили свои программы вчетвером. Затем у нас появился номер «Птица и море» Барбера, за ним – «Ча-ча-ча», тут основная идея Натальи Александровны. Потом «Рок-н-ролл» – Шкляры вместе с Игорем.

Последний турнир Legends, в котором мы участвовали, был в 1997 году, а наш последний профессиональный чемпионат состоялся еще раньше. Все же к наградам и призовым местам в профессиональных состязаниях совсем не то отношение, что к наградам в любительском спорте. Тем не менее нельзя сказать, что чемпионские звания в любительском выше или они честнее. По прошествии нескольких лет после последнего нашего профессионального чемпионата могу сказать, что, наверное, есть логика в том, что мы выиграли не все профессиональные турниры, в которых участвовали. Существует предел человеческих возможностей. Пожалуй, нельзя однозначно сказать, что все в профессиональных турнирах нечестно. Да, есть в них доля продажи, доля рынка, доля шоу. Но в любом случае, оглядываясь на свою спортивную жизнь, я с уверенностью могу сказать, что свои медали я заслужила.

Игорь. Что такое любительский спорт? Три, четыре, пять человек борются за первое место. Но вот лидер на каком-то вращении или на дорожке вдруг упал. Все! Его сразу смели, кто-то другой уже вышел на первое место. Это спорт.

А на профессиональных турнирах большой группой людей заранее решается, кто на сегодняшний день лидер, он и должен победить. С ним подписывают контракт, обговаривающий, что он – лидер.

Наташа. Оценивается не только твое сегодняшнее качество, но и твое значение в фигурном катании, в каких шоу ты выступаешь или не выступаешь. Я считаю, наша победа в профессиональном чемпионате – это оценка нашего труда после любительского спорта. После него мы сделали «Распутина».

То, что мы, ушедшие чемпионы, выступали среди недавних и сегодняшних чемпионов из тура Коллинза, получивших приглашение на профессиональный чемпионат, наверное, означает, что судьба наша сложилась.

Если помните, Коллинз предложил и Игорю выступать в туре, но он предпочел остаться с театром, чтобы люди не разбежались, чтобы артисты знали: мы никуда не уехали и не уедем. Иначе слух прошел бы сразу: «Они, как и все, уезжают в Америку. Все они одинаковые». Так он остался в Москве, поставил спектакль «Авантюра» – еврейскую балладу для Наташи Карамышевой и Ростика Синицына, но прежде всего, для Вовы Котина. Когда он приехал в Америку меня навестить, куртка с надписью на спине «Игорь Бобрин» его ждала, Коллинз чуть Игоря не убил. Он, когда узнал, что тот не приедет, рвал и метал.

Наши фаны

Игорь. Есть люди, фанатично преданные кому-нибудь или чему-нибудь. Называются они фаны. За Наташей следовали везде две бельгийские девочки-сестры. Была такая девочка и у меня.

Наташа. Я уже рассказывала про двух девчонок, которые приезжали за нами в Париж. У этой истории есть продолжение. Они долго и трогательно с нами прощались, а потом приехали в Москву. Как раз в то время, когда мы с Андреем вместе уже не катались. Мы с ними погуляли по городу, пригласили в гости. А когда мы приехали на свои первые гастроли во Францию, они, естественно, нас навестили. Одна из сестер вышла замуж, у нее родилась дочка Мария. Теперь, по традиции, каждый год в декабре они навещают нас во время французских гастролей. Теперь уже вчетвером.

Игорь. Они зовут меня либо «мастер», либо «Мефис-то». Они присматривались к моей персоне очень долго, следили, как я отношусь к Наташе: не очень ли ей докучаю, не зажимаю ли ее как артистический директор. Немаловажным для них было и то, как Андрюша ко мне относится. Наконец они убедились, что все в порядке, тогда они меня окончательно признали и пригласили нас втроем к себе домой.

Наташа. У них дома мы увидели, что комната младшей из сестер (она еще не была замужем, и они жили вместе с родителями) вся обклеена нашими фотографиями и фотографиями лучшего танцовщика Бежара Хорхе Дульсия (он умер недавно от СПИДа). Хорхе – известное на Западе имя, и мне было очень лестно. Не комната, а шкатулка.

Игорь. Была и у меня поклонница. Теперь я осознаю, что это был по-настоящему преданный мне человек. Она ездила за мной по всей Европе. Как-то раз даже в Америку прилетала. Фигуристы прозвали ее Черный Ворон. Абсолютно черные длинные распущенные волосы и очень длинный нос. Я все думал: ну почему у меня не может быть фанаткой какая-нибудь красавица? К тому же мой английский остался на уровне школы, и я не знал, как объясняться. Она обладала каким-то повышенным чутьем, которое мне помогало. Она, например, всегда знала, когда Юра Овчинников не в форме, когда ему с утра совершенно не до тренировок со мной. Чувствовала момент, когда он вроде бы не держит тренерскую узду. Тогда она приходила на каток, нагло устраивалась на трибуне прямо над ним, принимала угрожающую позу и сверлила его глазами. Бедный Юра, чувствуя спинным мозгом этот взгляд, вдруг начинал что-то мне объяснять, пытался изображать из себя вдумчивого и заботливого тренера. Именно она своим нечеловеческим взглядом заставляла его работать. Я так и не знаю, из какой она страны. Думаю, что из Германии. Самое интересное, что жутко хочется ее увидеть сейчас. И так обидно, что из-за языковой преграды я не смог с ней тогда пообщаться.

…Последний в сезоне банкет после чемпионата мира. Я заканчивал свою спортивную карьеру. Она приехала, не зная, что я выступаю последний раз. А возможно, чувствовала, что этот выход финишный. Я сам еще думал, что пропылю, но мне потом сказали: «Все, счастливо, ты уже закончил». Так вот, дело происходит в Голландии на шикарном ужине. Я видел, как она несколько раз вставала, чтобы пригласить меня на танец. Я же бегал от нее как ненормальный: «Девки, берите меня, я не хочу с ней танцевать». Девчонки из советской сборной начинали со мной танцевать, она вновь садилась за свой столик. Несколько раз она пыталась, но я делал все возможное, чтобы избежать совместного танца. Но главный отвлекающий момент заключался в том, что я очень люблю копченых угрей, а там все время разносили аж метровых угрей. Я их съел огромное количество, и Бог меня наказал за трусость и обиду, нанесенную преданному человеку. Я явился на банкет в новом костюме, первый раз в жизни надел тройку. С того времени, как я купил костюм, прошло несколько месяцев, жилетка оказалась немножко маловата. Я просил наших девочек со мной быстрых танцев не танцевать. В конце концов вечер закончился, всех приглашенных вместе с моим Черным Вороном попросили удалиться из зала, а спортсменам позволили еще посидеть… Сейчас-то я понимаю, она же деньги потратила, заплатила за билет, чтобы на этом банкете побывать. Я совершенно расслабился, и тут проходящий официант с подносом наклонился, чтобы взять пустую бутылку с моего стола, и с подноса на мою тройку вылился весь соус с грязных тарелок.

Наша семья

А сон не шел. И вдруг под белой крышей

Увидел дом, затерянный в листве.

А там, в выси, а может быть, и выше,

Я видел птиц. Их было только две…

Я к ним поднялся, и они летали

Со мной. Был слышен каждый взмах

Их крыльев. Руки воздух рассекали,

И я парил, мне был неведом страх.

Любовь

Наташа. Говоря современным языком, я была фаном Игоря Бобрина. Я не пропускала по телевизору ни одного его выступления. Галина Борисовна Волчек как-то мне сказала: «Я, Наташа, твоя сыриха». Я тогда не знала, что этим словом чуть ли не второй век в России называют поклонников какого-нибудь актера. Так что, выражаясь старомодно, я – сыриха Бобрина. Петя, мой брат, кричал: «Иди скорее, Бобрин опять чудит». Значит, по телевизору показывают новый номер Игоря. И тут я увидела «Ковбоя»!!! Я тогда уже и сама каталась, правда на том уровне, когда на выступление сборной мне полагалось покупать билет. Я член спортобщества «Локомотив», а они – те, которых по телевизору показывают, – в сборной и абсолютно недосягаемы для нас.

Однажды мы оказались вместе на сборе в Ростове (туда каким-то чудом попал наш «Локомотив»), но на лед выходили в разное время. Мы издали смотрели, как тренируются эти небожители. Правда, почему-то те сборы помню плохо, а вот как по телевизору смотрела на него – четко в памяти. Смотрела как на божество. Наконец и я в одиночном какое-то место заняла, меня взяли в тур по Сибири. Я садилась в зале на те места, мимо которых он проходил. Однажды он тихо-тихо ко мне подошел, а я убежала и спряталась. Я ужасно была стеснительная.

Игорь. Она краснела моментально. Просто крикнешь: «Рыжик!» – ее все так звали, – и прямо, как в кино, по ней краска идет.

Наташа. Шеваловский в автобусе подходил ко мне и только говорил: «Ну?!» – и я уже красная. «Ну?!» И у меня начинали слезы выступать оттого, что я покраснела. И весь автобус сразу: «Ой! Вот дает!» А я оттого, что ко мне кто-то обратился, с ума сходила. Закомплексованная до предела, стеснительная до безумия. Когда нас с Андреем поставили в пару и он меня так по-мужски за талию взял, я сразу стала красная. Шеваловский опять сказал: «Ну!», он как раз присутствовал на нашей первой тренировке. Ужас! Ужас!

Я открывала турне, а они, знаменитые, выступали позже. Но все они приезжали заранее, включая Роднину, Овчинникова, Иру Моисееву, приезжали посмотреть, как я катаюсь. Так им нравился мой «Арлекино». Где они, и где я? Они – великие. Ну зашли посмотреть, как там девочка катается. Обсудили: «Надо же, рыжая какая хорошая». Мне это, конечно, льстило. В конце тура решили сделать «зеленый концерт» и устроили жеребьевку: кто-то тянул имена, чтобы перетасовать всех партнеров между собой. Мне выпало выходить вместе с Игорем. Естественно, где «Ковбой», там и «Арлекино». Мы разыграли какую-то сценку: он вроде спал, я его будила, он кланялся и вновь засыпал, я его снова будила. Разыграли что-то простенькое, но мы запомнили этот момент…

Игорь. По крайней мере, впервые дотронулись друг до друга.

Наташа. А потом прошло… даже не знаю сколько времени, наверное, года два после того совместного выступления, прежде чем мы начали встречаться. Через полгода Татьяна Анатольевна пригласила меня к себе в группу в пару к Андрею. И, естественно, на следующий год я пропустила путешествие по Сибири, тренировалась с Андреем. И только через год, став полноценной партнершей, я начала выступать в тех соревнованиях и ездить туда же, где состязался и Игорь. Только там мы могли видеться, но сборы у нас проводились в разных местах. А во время соревнований некогда в сторону взглянуть. Другое дело, когда мы стали попадать в показательные туры, там и стали общаться. Вот так все и началось.

Игорь. Я, наверное, не смогу точно определить, в какой момент появился интерес. Нет, не интерес, а, скорее, какое-то чувство, перерастающее в дальнейшие планы по поводу этого человека. Проводился какой-то совместный сбор, потом мы разъезжались, и я понимал, что мне ее недостает. Чтобы общаться, чтобы просто быть рядом. Многие смеялись над нами. Мы на базе в Новогорске сидели вдвоем в номере и играли в шахматы. К нам стучали, мы не открывали. Лена Гаранина возмущалась: «Я знаю, что вы в комнате, открывайте!» А мы сидим, головы не поднимаем. Я говорю: «Интересно, чем, они думают, мы сейчас заняты?» Когда я ехал из Питера на «желтке» (у меня была одиннадцатая модель «жигулей» желтого цвета), то даже машина не выдерживала моего стремления попасть поскорее в Москву. Я только выезжал из города, у меня тут же отрывался глушак, и я семьсот километров летел без него… Подъезжая к СЮПу, я жал на тормоз, у меня проваливалась тормозная педаль. Однажды я подъезжал к гостинице «Украина», где мне забронировали номер. Наташа должна была подойти туда, предположим, в четыре часа. Без пяти четыре я остановился у входа, и у меня тут же обрушился бампер.

А серьезные отношения с этой девушкой я решил строить после одного случая в ее Чертаново. На каком этаже она жила? На четырнадцатом или на семнадцатом? В общем, высоко. Я вышел вечером из подъезда, пора было возвращаться к себе в гостиницу. Остановился перед машиной, чтобы закурить. И в ту же секунду сверху упала кадка с фикусом. Видимо, кто-то мыл окно или резко его открыл. Тут я понял – это судьба. Раз меня не убило сейчас, значит, надо, пока цел, связывать с Наташей свою жизнь более основательно.

Один из чекистов, который с нами ездил по Америке, говорил: «Я в Наташе все понимаю, кроме одного…» У нее же первое, как проснется, – это улыбнуться. А если с ней пошутишь еще с утра, то начинается сплошной смех просто до икоты. Так вот через неделю чекист озадачился: «Наташа, почему же надо с утра так смеяться?»

Наташа. Нет, все не так. Мы встречались тайком. Игорь обычно в гостинице селился вдвоем с Андрюшей и, естественно, ночевать приходил ко мне, а я обычно жила в одноместном номере. Наш сопровождающий расстраивался: «Ребята, я все понимаю. Но что же ржать-то так?»

Игорь. У Наташи есть еще привычка: она может заснуть в любой момент, разве только не на поддержке, когда она на льду Мы первый раз в жизни пошли в Париже в «Лидо», и я ее будил, потому что после бокала шампанского она старалась не просыпаться, объясняя, что ей скучно. В этом прекрасном «Лидо» мне деваться было некуда от стыда, что она спит, а рядом сидит человек, который нас пригласил. Счастье, что тогда она еще не была чемпионкой и ее никто не узнавал…

Наташа. Мы с Андреем стали чемпионами, когда Игорь уже со сборной не ездил. В 1982 году прошел последний наш совместный тур. А в 1983-м Игорь перед свадьбой приехал к нам во Францию. После общего турне у нас начиналась своя поездка по Франции. Жан-Клод Летельер пригласил Игоря персонально на эти французские гастроли. А первый раз мы чемпионами стали в 1985-м.

Игорь. Все тогда ездили жениться на «чайке», а нам очень хотелось, чтобы наша свадьба как-то отличалась от других. И мы нашли рядом, в Чертаново, какого-то самоделкина, у которого оказался автомобиль из гаража то ли Геббельса, то ли Геринга. Белый, огромный: или «хорьх», или «майбах» – открытый, роскошный. Слава богу, что за день до свадьбы он у него сломался, и мы не на этом «хорьхе» отправились в загс, а на обычной «чайке», где не было видно, что невеста заснула. Далее все по программе: Ленинские горы, затем цветы к Могиле Неизвестного Солдата, но там уже Наташа из машины не выходила. Она в ней проспала до ресторана. Я ее у «Праги» разбудил: «Жена, просыпайся, гости собрались». Она проспала весь наш свадебный маршрут. А один я не мог выходить. Мы подъезжали к очередной точке, и я говорил: «Дальше!»

Наташа. Игорь несильно расстроился, что я заснула. Мы всегда со смехом об этом вспоминаем. Но те два года до свадьбы, когда мы уже были вместе, оказались совсем не простыми. Для меня любовь к Игорю – первое чувство, и чувство необыкновенно большое и светлое. Наверное, я влюблялась до Игоря в кого-то из одноклассников, но это все было несерьезно. Во всяком случае, то, что произошло между нами, для меня значило очень много – целую жизнь. И то, что начало оказалось подпорченным, это грустно. Остался неприятный осадок из-за того, что приходилось скрываться. Игорь останавливался в Москве в гостинице, а я к нему туда не имела права прийти. Был гнусный инцидент в гостинице «Украина», когда меня дежурные пытались вывести. Милое, забытое советское время. Всех волновало, кто я такая и почему после одиннадцати в номере у мужчины…

Татьяна Анатольевна меня тоже помучила. Это теперь я понимаю, что она не могла вести себя по-иному. Она после смерти мамы чувствовала ответственность за меня и вела себя, как обычно ведут родители. Естественно, ей не нравилось, что я живу с женатым мужчиной, который то ли думает, то ли не думает разводиться. Конечно, имело значение и то, что Игорь был женат на Наташе Овчинниковой, родной сестре Юры, а Таня и Юра – близкие друзья чуть ли не с детских лет. И тем не менее я ей очень благодарна. Ведь постоять за меня, кроме нее, было некому. Только сейчас можно оценить, с каким упорством она это делала.

Игорь. Сейчас, оглядываясь на те годы, когда Наташа еще была в спорте, а я уже нет, могу похвастаться тем, что мы вели такой образ жизни, который целиком подчинялся Наташиной тяжелой работе. Многие, даже Андрей, считали, будто я дергал жену на пути к великой цели – наоборот, я делал все возможное, чтобы отвлечь ее от переживаний, мешающих достижению этой цели. Правда, делалось все это с одним непременным условием, чтобы никто ни в коем случае не узнал (ни Андрей, ни тем более Татьяна Анатольевна), что я рискнул что-то подсказать. Тогда я мог приходить на тренировки. Подсказать же им обоим, что-то сказать Татьяне Анатольевне было просто немыслимо. Любое предложение, которое исходило от меня, у них, когда они вместе, вызывало аллергию. Ни пьянок, ни гулянок, ни траты ее сил на друзей, которые якобы у нас из дома не выходили, – ничего этого в помине не существовало. Нам жилось достаточно аскетично. Любые ее слезы или плохое настроение я перекидывал на себя.

Наташа. Быть моим мужем в то чемпионское четырехлетие – непростой труд. Если б на месте Игоря оказался человек, далекий от спорта, то мы довольно скоро расстались бы. Это абсолютно точно. Потому что выдержать тот стресс, то напряжение мог только человек, который понимал, чем я занимаюсь и в каком стрессе нахожусь сама.

…Мы поженились в 1983-м, а встречаться начали в 1980-м. Правда, смотря что называть «встречаться». Влюбленность появилась, мне кажется, с Олимпийских игр в Лейк-Плэсиде. Во всяком случае, знаменитый «крест» в своей олимпийской программе он делал на меня. Я сидела на трибуне, Игорь распластался на льду передо мной, и Татьяна Анатольевна, сидящая рядом, сказала: «Ты мне смотри, не влюбись». Я уже рассказывала, что мы там жили в тюрьме. Когда появлялась возможность встретиться, мы назначали свидания на нейтральной почве – в прачечной. И несчастный Андрюша, как свидетель, все время проводил с нами. Мы же его не могли оставить одного, он же с Игорем дружил. Так мы повсюду втроем и ходили. Они спрячутся покурить втихаря, а я стою на стреме. Но потом нам жутко повезло, правда только нам: Володя Ковалев, с которым Игорь жил в одной «камере», заболел, по-моему, краснухой.

Игорь. Заболел Ковалев не краснухой, а корью, из-за того что в этой тюрьме всюду стояли кондиционеры, и мы, для того чтобы не замерзать ночью, забивали решетки кондиционеров тряпками, трусами, носками, только чтобы не дуло. Первые три дня, пока еще тренировались, мы жили с Ковалевым вместе. Но тут он пошел сыпью, и получилось, что я накануне олимпийского старта с инфекционно больным человеком три дня общался. Увидев его сыпь, врачи срочно всем нам сделали уколы. Но все равно заболел конькобежец Железовский и кто-то еще, но уже по приезде домой. А меня пронесло. Зато поселили отдельно, в медпункте. И Наташа, и Андрей, и куча всякого народа приходили ко мне посидеть вечерком, я же приехал в Америку с гитарой. Какие Олимпийские игры без гитары? Мы пели, я тянул, помню, соло «Черный ворон», и Андрюша чуть не плакал, так он скучал по Родине.

Наташа. Увлечение женатым человеком переживалось мною совсем не просто. Сначала между нами ничего не происходило, и никакие слова на этот счет не произносились. Ну и что, ну влюблена. Я тогда даже начала с кем-то встречаться, решив вытравить чувства к Игорю. Кира Иванова меня спрашивала: «Ты собираешься замуж выходить?», а я отвечала: «Не знаю, может, и соберусь». Она: «По любви будешь выходить?», я в ответ: «Зачем? Я уже свое отлюбила». Нормально? Лет-то всего двадцать. Она говорит: «Как это?» Я грустно, но веско: «Вот в Бобрина была влюблена, но что же сделаешь? Женат».

Игорь. Наше общение проходило на совершенно детском уровне. Мы выходили гулять: я, Наташа и Андрей. Завтра соревнования, старт. Я же обычно с Андрюшкой жил в одном номере. Наташа – его партнерша, естественно, когда мы перед соревнованиями прогуливались, то выходили втроем. В те времена за границей куда больше было автомобилей в одном городе, чем у нас, возможно, по всей стране. Мы шли и играли в считалки. Наташа загадывала: «Четырнадцать», я: «Десять», Андрей: «Пятнадцать». И от той машины, у которой мы стояли, мы начинали отсчет. Значит, четырнадцатая – это Наташина машина будет, десятая – моя. Ну чего, тебе повезло? Какая у тебя будет машина? Пятнадцать – у Андрюши грузовик, эх, не повезло. У меня десять – «фиат». Значит, Бестемьяновой больше повезло – у нее «форд». Давай дальше пойдем. Пятнадцать, девятнадцать, двадцать. Опять отсчитывали машины. Бред сивой кобылы! Вот так выглядели наши прогулки: полагалось сохранять эмоции.

Мы признались в том, что собираемся праздновать свадьбу, таким образом. Мы были тогда в Париже и позвали Татьяну Анатольевну и Андрея в Латинский квартал. Пригласили в маленький греческий ресторанчик. Шашлыки, которые нам подавали, я помню прекрасно. Каждый раз, когда мы бываем в Париже, если у нас есть время, мы ищем и никак не можем найти тот ресторан.

Наташа. Их так там много… Выглядело все очень забавно. Мы их пригласили, подразумевая, что они станут свидетелями на нашей свадьбе. Но Игорь Андрею сказал, что мы его просим быть свидетелем, а я Татьяне Анатольевне не удосужилась. Поэтому за неделю до свадьбы Татьяна Анатольевна находилась в недоумении: кто же у меня свидетель? И потихоньку начала надуваться. Наконец она не выдержала: «Ну и кто у тебя свидетель?!», я сказала: «Как кто? Конечно же, вы». Она: «А что ты мне ничего не говоришь? Я уже обиделась». Я: «Так мы же вас в ресторан приглашали. Мы же это… вроде как бы дали вам понять». Она: «Не надо мне загадки загадывать, со мной надо прямо».

Тогда во Франции Игорь заканчивал свою спортивную карьеру. И мы на лето назначили свадьбу, подали заявление на третье июня. Но так сложилось, что Татьяну Анатольевну пригласили поработать в Италию, и она нас с Андреем решила взять с собой. Нам пришлось срочно переносить свадьбу. Выбирали свободный день, у всех же подряд свадьбы. Каждый год несколько фигуристов женились, и все в начале лета, после сезона, как в деревне после сбора урожая. Первого июня – дата у Моисеевой и Миненкова, второго – у Воробьевой и Лисовского (они уже развелись); Гаранина и Завозин – третьего (тоже разбежались); Звенигородский и Стрелкова – пятого (не живут вместе); Валова и Васильев – девятого (в разводе). В общем, целое дело. Переиграли на шестое. Ой, восьмое. На восьмое. Восьмого июня. Иногда празднуем, иногда нет. Как получится. Восемнадцать лет прошло. Быстро время летит.

Вот когда я была в спорте, у меня часы долго тянулись, особенно от утренней тренировки до вечерней. А сейчас дни пролетают. Мне даже не то что страшно, а как-то странно.

Игорь. Я всегда скучал во время их зарубежных туров, зная, какими их Коллинз делает веселыми и интересными. Представлял, как живут они в шикарных отелях, собирают полные Дворцы. У них есть стимул и есть возможности для полной самоотдачи перед зрителями.

Перед тем как отъехать в тур после чемпионата, обычно все лишние вещи отправляют домой с теми, кто в него не попадает. И я постоянно встречал не жену, а ее чемодан. А перед отъездом из дома я укладывал и укладываю ее вещи, иногда ее вызываю: «Наташа, а вот это уже категорически не влезает». Потому что она обычно столько всего набирает, будто переезжает жить на новое место.

…Получаю очередной чемодан, открываю дома, сверху записка… Раскрываю: «Писать некогда, увозят. Целую. Рыжик». Я это «письмо» обратно, закрываю и убираю чемодан. Наташа приезжает через месяц: «Ты разбирал чемодан?» Я говорю: «Нет, не разбирал». А она, оказывается, мне цветы послала, и они там месяц пролежали. Натуральный гербарий получился. Хорошо, что съестного ничего не положила. А я ходил такой обиженный, причем мне казалось – навсегда, я-то письма писал такие длинные, такие красивые…

Наташа. У нас догуливала свадьба, все разъезжаются. Мы с Игорем улетаем в отпуск, у нас, между прочим, медовый месяц. Стоим еще в ресторане у выхода, я в белом платье, и Татьяна Анатольевна мне говорит: «Наташа, приседания, все время приседания». Смех и слезы. Ой, я сейчас подумала, что через год будет двадцать лет, как мы вместе.

Дом

Наташа. Участок решила найти я. Все началось через год после того, как я пришла в театр, когда мы отправились в трехмесячную поездку. Я уже привыкла к тому, что у меня появилось свободное время. Перестала Игоря донимать тем, что надо безостановочно кататься. Пришло понимание, что необходимо занять себя чем-то вне театра. Так я решила, что пора нам завести дачу. Тем более я знала, как Игорь любит жить за городом. Мне же тогда было безразлично, где находиться: в городе или на природе. Я после спорта плохо понимала, что я люблю в жизни, кроме катания. Я пробовала жить заново.

Обычно за город мы ездили под Питер, в деревню Чуново. Там по сей день стоит дом, где родился папа Игоря. Игорь любит эти места, и немало всяких постановочных идей родилось у него в их тишине. Но наконец решили, что неплохо иметь что-то свое и под Москвой. На дачу к моему папе мы не очень любили ездить: там очень маленький участок – ступить негде, а мы еще и с собакой. Папа грядочки делает аккуратненько. Ну а наша собака по этим грядкам… Но главное, наверное, то, что у папы своя семья…

Итак, я начала ездить, искать. Однажды на каких-то экзаменах в ГИТИСе Игорь сказал Марии Кодряну: «Мы ищем дачу и ничего не можем найти». А Кодряну отозвалась: «А у меня как раз знакомые дом продают». Игорь в очередной раз уехал в Чуново, и я поехала одна. Я не очень любила в Чуново мотаться – сто семьдесят километров от Ленинграда, да еще до него семьсот.

Игорь. Спустя несколько лет меня уже из Чунова в Москве ждали с нетерпением, потому что там была коптильня. А в Чунове Ладожское озеро, где я ловил судаков, чаще выменивал на бутылку водки у рыбаков. Я привозил из Чунова штук десять огромных судаков собственноручно приготовленных. А в другом коробе вез в крапиве остальную свежую рыбу. Фантастика!

Наташа. И вот села я в электричку и поехала в Кратово, где жили приятели Кодряну. И там… То ли потому, что лето в разгаре и трава густая… Но я вхожу на участок, хозяева проводят меня за дом – там у них скамеечка стояла – усаживаюсь с ними и понимаю, что душа у меня в раю. Люди мне что-то говорят, расписывают достоинства своего участка и, кстати, денег просят немерено, а я уже ничего не слышу.

Поскольку все происходило в прежние времена и требовалось разрешение от Моссовета на покупку, полагалось нацепить свой единственный орден и заявить: «Мне положено!» А поскольку я уже занималась подобными разрешениями, то, в общем, знала, что от меня требуется, и вовсю «трясла медалями».

Мы купили пол-участка и полдома – чудесный сруб 1937-го года рождения. Дом продавали брат с сестрой. Сестра уезжала в Израиль, а брат решил не прощаться с Союзом. И остался с мамой во второй половине. Их отец был лесником всей этой округи, правда, много лет назад, он уже давно умер. Еврей-лесник – это звучит! Каждое дерево для сруба он выбирал собственноручно. Классно! Через какое-то время мы купили весь дом и приобрели большой участок – целых 56 соток.

Прожив в своей части дома год, может, два, я поняла, что мне опять нечем себя занять. Тогда я сказала: «Игорь, а почему бы нам не начать строиться?» Он в ответ: «Конечно, Наташа». Игорь на все говорит «да», что бы я ни предложила, объясняя это тем, что считает: все, что я ни скажу, правильно. Или муж ко мне чудесно относится, или соглашается, чтобы от него отстали и не трогали.

Игорь. Я сказал «да» и вскоре убедился, как вовремя я согласился. Самое тяжелое для Наташи время – когда нет работы. Она из ритма прежней спортивной жизни так и не выбралась. Настолько он в крови, что его уже и не вытравишь. Когда Наташа принялась за строительство, я испытал некое облегчение: наконец она стала уставать. Плюс ко всему это оказалось довольно увлекательным делом. Она засела за проект будущего дома. Это же еще и творчество!

Наташа. Я случайно познакомилась с замечательным архитектором. Это молодая девушка родом из Риги. И все ее проекты с неким прибалтийским акцентом, немного в готическом стиле. Сперва обнаружила какой-то архитектурно-строительный кооператив, который находился рядом с нашей дачей. Я, придя туда, говорю: «Мне нужен какой-нибудь проект, чтобы получить разрешение на строительство. А потом уж я решу, что буду строить». Мне советуют: «Может, попробуете иначе: вот у нас сидит на полставки архитектор, зовут ее Ирочка, она сделает все, что вы хотите». Ира начала мне показывать: «У меня есть такая идея, есть такое решение». И неожиданно я понимаю, что она мне предлагает дом, в котором мне хочется жить. Они, видимо, решили спихнуть меня на какую-то салагу, только бы ее чем-то занять. А у этой салаги оказалось много толковых идей. Она стала прекрасным специалистом. Сейчас живет и успешно работает в Германии.

Игорь. После того как пошел четвертый год строительства дачи, она нам позвонила из Германии: «Как вам живется на даче?» Наташа говорит: «Строим». Она в недоумении: «Как строите? Я за это время уже пятнадцать домов построила. Что же вы делаете?» Мы: «Да вот третью бригаду строителей меняем».

Наташа. Однажды она приехала в Россию, а мы как раз приступили к отделке, и она успела поделиться кое-какими идеями. Это был период, когда от одного уклада страна переходила к другому. Отсюда все происходило так тяжело и долго. Сначала все получалось очень дешево, половину дома мы построили по советским ценам. А со второй половиной не успели, и нас, конечно, кинули. Год стояла одна яма, никто ничего не делал. А отделку мы заканчивали в самое дорогое время, до кризиса 1998 года. Ужас!

Бригады менялись несколько раз. Когда мы начинали замечать, что у нас слишком много вещей пропало, мы увольняли строителей. Вновь нанятые сперва прекрасно работали, хая предыдущих. Потом опять начинали пропадать дрели, рубанки… Мы старый дом сохранили. Участок большой, проблем никаких, ломать – не строить. Да и стало жалко ломать, хотя он никому не нужен. Склад матимущества. А новый дом построили огромный: девять метров на шесть, главная гостиная – настоящая зала.

Игорь. Самое привлекательное в доме то, что он не напичкан комнатушками. В нем всего три спальни, а остальные помещения – разнообразные гостиные. Похоже, что тоска Наташи по льду вылилась в большие формы. В доме высокие окна и легко дышать.

Наташа. Убирать зато тяжело. Как мы с Ирой дом строили… Она мне звонила: «Какой коридор тебе нужен?» Я вставала у стены своей квартиры, делала три шага и говорила: «Вот такой». Она: «Бери сантиметр, меряй». Я мерила: «Получилось два пятьдесят». Она записывала. Снова звонок: «Я сейчас в туалете на втором этаже. Давай там еще одно окно сделаем». Я: «Давай». – «Какое окно ты хочешь?» Я: «Высокое, узкое». Она: «Бери сантиметр». Потом рабочие жаловались: «Наташа, все, что вы здесь напроектировали, все не по стандарту. От этого не только все получается дороже, но и сроки затягиваются. Любую раму приходится специально заказывать». Я отвечала: «По стандарту больше жить не хочу. Видеть больше не могу родные коробки». У меня на крыше, думала я, будет настоящая черепица.

А со строителями… В стране стали появляться лотки и киоски, бизнес какой-то закрутился, люди поняли, что могут зарабатывать деньги. Мои строители видели, что, работая на моей даче, не получат таких денег, как от торговли. Параллельно со стройке и, естественно, в ущерб ей они пытались заниматься бизнесом.

Игорь. И тут у тети Нели появилась замечательная идея: «Почему бы вам меня прорабом не назначить? Я же всю жизнь проработала в Метрострое…» Я вспомнил про Ростика, у которого губа вдруг оттопырилась после назначения его директором, а знаний, как директорствовать, не имелось. Здесь же я увидел (она же никогда про это не говорила), как она прекрасно разбирается, что означает двутавр, уголок, стяжка… Мужики, которые справедливо нас держали за лохов, наверное, подумали: какая-то бабушка вмешалась, сейчас мы ее как следует нагреем. Когда же она им стала что-то говорить по технологии, они перед ней встали по стойке «смирно». Строительство дачи двинулось вперед семимильными шагами и за год закончилось.

Буквально накануне проявленной тетей Нелей инициативы умерла наша собака Долли. И стройка оказалась для тети Нели спасением. В то лето она почти каждый день ездила на дачу, как на работу.

Наташа. Тетя Неля – старшая сестра моей мамы. У мамы было пятеро сестер и два брата, мама – самая младшая. Сегодня из семерых живы только самая старшая сестра, тетя Женя, и тетя Неля. Остальные братья и сестры, к сожалению, уже ушли из жизни. Тетя Неля никогда не имела семьи. С мамой они вместе уехали в эвакуацию и, возможно, благодаря этому оказались очень близки. Да и по возрасту они были ближе, чем остальные. Тетя Неля всего на два года старше мамы. И мамины дети были для тети Нели как свои. Как я уже сказала, работала тетя Неля в Метрострое. Сейчас иногда на банкетах, куда нас приглашают, если среди важных персон попадаются начальники Метростроя, и если они узнают, что Нинель Марковна Золотаревская – моя тетя, то я тут же перестаю быть олимпийской чемпионкой Бестемьяновой: «Ах, вы племянница Золотаревской?» Мне это ужасно приятно.

Она всегда находила время для нас с братом и очень нас любила. Когда мама умерла, у Пети был совсем маленький ребенок. И Петя, и его жена Таня работали, тетя Неля вместо мамы взвалила на себя заботы его семьи. Забирала маленького Кирилла из садика, сидела с ним до вечера, пока не приходила Таня, только потом уезжала домой. И это после рабочего дня: уже в достаточно пожилом возрасте она еще продолжала работать.

Теперь она переключилась на нас. Как она сама говорит: «Я чувствую свою ответственность» и «Мне главное – не поскользнуться, потому что я вам нужна». Ее не волнует, что ей будет больно, ей главное – нас не подвести. Без тети Нели мы бы не смогли завести собаку. Мы регулярно уезжаем, собака остается на ней. И дом наш остался бы без присмотра. Тетя Неля там находится все время, правда уезжает, когда мы возвращаемся. У нее в Москве свои подружки, свои дела.

Игорь. Удивительного такта человек, хотя я ее иногда про себя называю «радио». Радио, говорящее без перерыва. Понятно, такая привычка оттого, что она одинокий человек, ей хочется выговориться. Я не раз привозил на дачу свою маму, но они с тетей Нелей не сошлись, потому что тетя Неля постоянно должна что-то рассказывать и что-то обсуждать, причем на любые темы, а моя мама, как питерский человек, наоборот, любит помолчать и уединиться. Этот контраст так и не удалось сгладить, поэтому у них сложились не слишком хорошие отношения, но это касается лишь совместного проживания.

Наташа. Конечно, нам было бы куда спокойнее, если бы Мария Ильинична перебралась в Москву. Но она категорически отказывается переезжать. Она может приехать погостить, но ее дом там, в Питере. Мы пытались однажды всю осень и зиму удержать ее здесь, но поняли, что она чувствует себя в нашем роскошном доме как в тюрьме. Она, когда приехала, сказала: «Господи, это самое красивое, что я видела в жизни». Я чуть не заплакала. Во всяком случае, она постоянно у нас гостит. Но всегда возвращается домой.

Игорь. Я ее понимаю, потому что помню, с каким трудом я, будучи намного ее моложе, привыкал к Москве. Кровь ленинградская, ничего не поделаешь. Тем более у нее квартира рядом с Владимирской площадью, а теперь каждое утро на Владимирской церкви колокола бьют. Можно спуститься и зайти в церковь, рядом Невский проспект. Она живет в центре города, пешком ходит в театр. Мама – городской житель. Дома, в Питере, ей родные стены помогают. А на даче она чувствует себя одиноко. Мама, как мне кажется, если и ни с кем не разговаривает, должна ощущать себя в центре, среди людей.

Тетя Неля так же бодра, так же активна, как и десять, и двадцать лет назад. Единственное, что ее убивает, конечно, в переносном смысле, как, наверное, всех пожилых людей, – это сериалы.

Наташа. У нее дома однажды сломался телевизор. Наступил траур. Она мне звонит: «Наташа, я только сейчас поняла, как я привязана к сериалам». Я: «Тетя Неля, мы сейчас же отвезем телевизор в ремонт». Что же делать? Если в таком возрасте человека хотя бы что-то интересует, уже чудесно. Они гуляют на даче с Полиной (это наша собака), заходят на любой участок, потому что со всеми знакомы, со всеми общаются. Я вышла первый раз за зиму на лыжах, взяла с собой собаку, и оказалось, что Полину весь поселок приветствует. Сперва: «Здравствуй, Полина!», потом: «Здравствуйте», – это уже мне. Я говорю: «Ой, Полина, ты – звезда». Она, не оборачиваясь, гордо бежит впереди.

Догини

Игорь. Я поехал к Наташе на сборы в Днепропетровск через два месяца после свадьбы. Разрешение Татьяны Анатольевны на это посещение было выдано. Без разрешения нельзя. Могли бы в Днепропетровск не пустить. Поехал я туда на машине, а на самом деле полетел на крыльях любви. Три дня побыл в гостях, вернулся обратно в Москву.

Подъезжаю к нашему дому и думаю: «Почему у меня покрывала на окнах висят? Непонятно и как-то странно». Розовые такие покрывала…

Наташа. Мы жили в Чертаново – я, папа и мама. Папе дали там квартиру, а мой брат с молодой женой Таней и только что родившимся сыном остались в нашей прежней квартире в двухэтажном домике на радиостанции в Теплом Стане, где кроме нас жило еще семь семей.

Но Чертаново было так далеко от катка, а мы с Андреем уже начали что-то выигрывать, и Татьяна Анатольевна предложила: «Давай сходим в Моссовет и попробуем обменять вашу квартиру на центр». У меня уже вовсю разгорался роман с Игорем, но родители про это не знали, нет, наверное, мама догадывалась и, конечно, Татьяна Анатольевна. Она мне и предложила: «Может, тебе разъехаться с родителями?» Я ответила: «Наверное, это было бы здорово, я так хочу жить одна». Когда я объявила о своих планах маме, она была потрясена: ее дочечка будет жить одна!

Ну а дальше так сложилось, что мама рано ушла из жизни, и мы с папой осиротели, размениваться уже не имело смысла. В то же время Моссовет наконец подобрал обмен, и папину чертановскую квартиру обменяли на эту на улице Марины Расковой за гостиницей «Советская», в которой мы и по сей день живем. К этому времени мы уже с Игорем решили пожениться и перед свадьбой перевезли сюда вещи. Папа нам помогал делать ремонт и какое-то время жил с нами, но вскоре женился и уехал. И мы остались одни…

Игорь. Так вот, я подъезжаю, вижу розовые покрывала на окнах. Думаю: либо я «поехал» после длительной дороги, либо что-то произошло. Поднимаюсь – дверь сломана. Вернее, первая дверь открыта на площадку, а вторая лежит в квартире на полу. Захожу, а в квартире такое творится! В общем, единственное, что осталось, – Наташина норковая курточка, которая лежала, как половичок, на полу около входа. Мой подарок на свадьбу. Такое счастье, что ее оставили! Ни магнитофонов, ни телевизоров – ничего. Шуба у Наташи была, кольца… Все исчезло. Самое смешное, что я хотел сделать жене приятное: все ее разбросанные украшения – какие-то кольца от мамы, браслеты, сережки – я аккуратненько разложил по коробочкам и поместил в один шкафчик, рядышком. Выдвигаешь ящик – и сразу все берешь. Золотые медали, к счастью, Наташа еще не завоевала, но вот золотой конечек, который я получил как чемпион Европы, унесли.

Так я вошел в квартиру, в которую мы только-только переехали. Не буду говорить, кого мы подозреваем в качестве наводчика, но, очевидно, «постарались» очень близкие люди. Только несколько человек знали о том, что я уезжаю в Днепропетровск. Когда потом меня вызывали на Петровку, я каждый раз, готовясь осматривать чьи-то найденные вещи, с ужасом думал, что сейчас выяснится, кто из наших друзей оказался негодяем. И эта мысль была куда хуже, чем тоска по тому, что украли.

Потом Андрюша Букин рассказал мне такую историю. Все тогда поголовно увлекались музыкальной аппаратурой, и в Японии мы с Андреем почти на все имевшиеся деньги купили профессиональные катушечные магнитофоны. Но я единственный, кто не просто купил, а заказал со специальной крышечкой, которая закрывает катушки. Таких в продаже не существовало. Так вот, Андрей через полгода после кражи сказал: «У одного бандита в таком-то районе стоит твой магнитофон». Мой – потому что с крышкой. Мы с Наташей задумались: если милиция не может найти даже шубу, на которой написано «Эксклюзив. Наталья Бестемьянова», стоит ли лезть на рожон и сталкиваться с бандитами, по сути дела, в одиночку или лучше забыть про то, что случилось?

Наташа. Елена Анатольевна Чайковская меня спрашивает: «Наташа, ваши вещи ищут?» Я отвечаю: «Должны. Всесоюзный розыск объявили». Она мне: «Я сдала свою олимпийскую шубу в комиссионный магазин (а у нас у всех одинаковые шубы), и меня ни о чем не спросили, а я все жду, когда мне позвонят и будут мою шубу идентифицировать с твоей». То есть весь этот всесоюзный розыск – такая профанация!

Игорь. Кстати, кто повесил на окна покрывала, прибив их гвоздями? Воры. Чтобы их не было видно, пока они спокойно работали в течение трех дней.

Наташа совсем перестала спать, вздрагивала при любом шорохе. И мне пришла в голову мысль: нам надо завести пса! Я не думал, как же мы будем, уезжая на гастроли, оставлять собаку, не думал о ее размерах, о породе, знал только, что в доме должна быть собака. Конечно, лучше, наверное, охранная: овчарка или что-то вроде нее. Про догов я тогда ничего не знал, но наш приятель порекомендовал нам эту породу. Его теща Инна Александровна Проклова много лет занималась догами. Я сейчас вспомнил крылатую фразу нашего ветеринара, что к догу в дом можно взять любую собаку, но вместо дога нельзя взять ни одну. Теперь я знаю, как ответить на заявление, что доги мало живут – одиннадцать лет для них максимум. Для человека одиннадцать лет небольшой срок, и расставаться со своим псом очень тяжело. Но когда растишь дога (вот он маленький, здесь в кресле лежал, а через четыре месяца уже в нем не помещается), ощущения непередаваемые. Я фотографирую специально свою собаку в одинаковом ракурсе, потом сличаю фотографии и хохочу как сумасшедший. Ну не может быть на одном снимке собака целиком, а на другом – такого же размера, но уже одна голова. Что-то фантастическое!

Когда я взял собаку, Наташа еще была занята спортом. Я понимал, что она не сразу оценит мой поступок, но не сомневался, что с приходом собаки в наш дом ей станет легче.

Я забрал щенка-девочку, положил ее на колени, потому что мне нужно было рулить. Она уснула, я вел машину а она во сне описалась, вдруг по ногам теплое потекло. Дергать я ее не стал, она так сладко спала. В общем, она приняла меня как хозяина полностью. Тем более что Наташа все время на сборах, оставлять пса не с кем, никакой дачи еще не было, и я брал щенка на гастроли с собой. Бедная собака, она так напутешествовалась и наелась тушенки с горошком, как никакой дог в мире. Горошек потом по всему гостиничному номеру был раскидан. Да к тому же всегда сложности – в советских гостиницах нельзя селиться с собакой. А она растет. Я ее привез во Внуково в сумке, и так мы пронесли ее в самолет. Через четыре дня она уже в этой сумке не помещалась, хвост торчал наружу. И чтобы пройти в гостиницу, мы с Ростиком Синицыным несли сумку, а Наташа Карамышева сзади заслоняла собачий хвост от дежурной. А сколько было съедено гостиничных диванов и диванных подушек! Сколько раз я по-наглому, уезжая из гостиницы, переворачивал их на другую сторону в расчете на то, что, скорее всего, не раньше чем через месяц их перевернут!

Сколько я заплатил за все ее безобразия! Но, в принципе, люди оказались добрее, чем я думал, и к нам относились лояльно. Может, помнили, кто такой Бобрин, ведь появлялся шанс рассказать: «Жил тут у нас Бобрин с собакой, а собака съела диван». Для обслуживающего персонала эти истории приобретали не материальный, а романтический смысл.

Я с полным основанием могу сказать, что это была моя собака и слушалась она только меня, к Наташе же относилась как к подружке.

Долли, так мы ее назвали, вела себя вполне терпимо, единственное, что полагалось успевать, если незнакомый человек, сантехник или электрик, появлялся на пороге, – это ухватить ее за хвост. Чтобы гость не видел, насколько собака рада этому приходу, как у нее от восторга виляет хвост. Люди, как правило, пугаются грозного рыка из-за двери, но хвост выдавал Долли полностью. Необыкновенно добрая собака!

Мы имели глупость отдать ее на учение дрессировщику. Своих навыков воспитывать собаку не имели, вот и отдали. Тогда их было не так много, но находились какие-то частники, которые у себя в квартире держали по четыре-пять собак. Когда мы пришли, по-моему, через месяц забирать своего пса, команды «сидеть», «лежать», «ко мне» она исполняла беспрекословно. Но когда он поднял руку – молчаливая команда «сидеть», – я увидел, как Долли пригибает шею, и понял, что он ее бил. Я это отметил, но подумал: ладно, наверное, он знает, как это делается. А она, исполнив все команды, смотрела на нас такими глазами, в которых ясно читалось: «Когда же вы меня наконец заберете?» Дрессировщик: «А сейчас я вам покажу настоящее мастерство». Он завел ее на улице в центр лужи и сказал: «Сидеть!» Но она не села, смотрела на нас, не садилась и будто говорила: «Я все для вас сделаю, но такого унижения своего достоинства даже для вас терпеть не стану». И он ее, по-моему, ударил, а потом посоветовал: «Вы должны с хлыстом ходить». И мы забрали собаку…

Наташа. Ужас! Мы были убиты этим представлением, раздавлены опытом, который сами провели над собакой. Все эти муки она вытерпела из-за меня, потому что я уставала на тренировках и не могла с ней справиться дома. С появлением собаки я перестала бояться оставаться в квартире. Сон не улучшился, но мне стало легче.

Однажды мне после травмы делали в спальне укол. И собака, почувствовав, что мне делают больно, прыгнула на медсестру. Я Татьяне Анатольевне этого никогда не рассказывала, потому что знала: будет жуткий скандал!

Мы с ней выходили гулять на пятнадцать минут до моей тренировки на СЮПе, хотя полагалось гулять часами. Утром почти все выводят собак на пятнадцать минут. Итак, я выскакиваю на четверть часа, и она начинает бегать от меня по всему району, а я за ней вприпрыжку. Разминки у меня выходили фантастические. Возвращаясь с тренировки, я вновь должна была ее вывести, дальше примерки или стрижка, другие дела, и вроде бы Долли только мешалась. Но оттого что Игорь постоянно в отъезде, Долли стала такой отдушиной, хоть кто-то меня дома ждал. Конечно, из-за тренировок, из-за того, что я дико уставала, я не смогла полностью насладиться тем, что такое собака. Поэтому когда Долли умерла, то у меня осталось чувство вины. Я не смогла отдать ей частицу души, как Игорь.

Нас пригласили на гастроли на Тайвань. Когда мы готовились улетать и уже собирали вещи, собака будто почувствовала, что она нас больше не увидит. Мы вышли из квартиры, спустились вниз к машине, и вдруг на весь дом раздался дикий вой Долли. Волчий, истерический. Она никогда не выла и давно не расстраивалась в день нашего отъезда, просто садилась на свое место в углу в прихожей и так ровно вытягивалась, как плюшевая игрушка. Мы подходили, ее целовали… и уезжали, а она внимательно смотрела на нас. И вдруг этот вой – он у нас так и остался в душе. Мы долго, с бесконечными пересадками летели на Тайвань, сутки или двое прошло, пока мы смогли позвонить домой. И первое, что я спросила: «Тетя Неля, что случилось? Почему Долли так выла?» Тетя Неля говорит: «Да не знаю, я и не заметила. Мы собираемся гулять, все нормально». А через неделю Долли умерла. Я абсолютно уверена, что она этим воем с нами прощалась. Игорь ушел в себя, перестал не только со мной разговаривать, но и со всеми остальными. Наконец, он постепенно начал приходить в себя, и тут я сделала редкую глупость. Мы, уезжая из Москвы, нафотографировали Долли, не зная, что это ее последние снимки. Я сдала на проявку пленку, напечатала фотографии и решила на память о собаке их увеличить. Они висят у нас дома. А тогда я, вставив их в рамки, принесла в гостиничный номер. Игорь, как только увидел эти фотографии, опять выключился на неделю.

Долли так и не стала моей собакой. Зато Полли, которую мы потом взяли…

Хотя тетя Неля оставалась с Долли все последние годы, но ее так же, как и меня, наша собака держала за подружку, с которой можно играть, а можно проигнорировать в зависимости от настроения. Команды от нас она предпочитала не замечать. С Игорем подобное не проходило. Когда Игорь уезжал, она залезала в кровать на его место, ложилась, и у меня не хватало сил спихнуть ее на пол. С Полиной мы уже себя так не вели. Полина не знает, что такое кровать. Если я и скажу: «Поль, ну иди ко мне, ложись», она не понимает, что от нее требуют. Ей многое не разрешали с детства, а Долли можно было все.

К нам как-то пришла женщина застраховать квартиру. Заходит, Долли лежит на своем месте. Женщина так вопросительно говорит: «Собака?!» – «Не волнуйтесь, – я ей, – раздевайтесь и, пожалуйста, проходите на кухню». Я на кухне говорила по телефону, а ее нет и нет. Я увлеклась разговором, а потом вспомнила, что к нам пришла сотрудница Госстраха. Но тишина. Выхожу в коридор и вижу такую картину: стоит женщина, припертая собакой к дверям. Доллины лапы у нее на плечах, а на голове берет с помпоном, который Долли нежно жует. Женщина почти с инфарктом. Я с извинениями Долли с нее согнала, но она не стала страховать нашу квартиру, сразу же ушла, сказав на прощание, что нам и не надо страховаться.

Насчет второй собаки я приняла решение еще на Тайване, когда увидела, как страдает Игорь. Я на минуту представила себе, как мы вернемся в Москву и рядом не будет этого привычного огромного существа. Я еще из Тайваня позвонила тете Неле: «Тетя Нель, позвоните Прокловой, скажите, что собака умерла, и нельзя ли нам как-то помочь?» Выяснилось, что наша Долли прожила дольше, чем все ее братья и сестры. А Проклова сказала: «Вы такие замечательные хозяева, у вас собака прожила дольше, чем у всех. Поэтому я обязательно вам помогу найти щенка». Но оказалось, что в этот период в Москве не было мраморных догов. Дачный сезон, если у кого-то щенки и родились, то они на дачах. Долли же была у нас мраморной – белой с черными пятнами. Игорь мне сказал: «Наташа, собаку иной масти не бери, я ее любить не буду». О том, чтобы менять породу, об этом даже и речи не было.

На самом деле Игорь не хотел, чтобы я взяла собаку. Он предупредил: «После Долли я не смогу полюбить ни одного пса». Тетя Неля теперь не помнит, но тогда она мне сказала то же самое, но другими словами: «Как же можно взять собаку после Долли?» Она восприняла смерть Долли как потерю близкого друга. Сегодня же тетя Неля говорит так: «Долли я жалела, она болела, девочка. А Полина, она уже моя собака». …Все забылось. И Игорь, когда смотрит на Полину, говорит ей, трудно даже представить, с какой интонацией: «Я тебя не люблю, собака» – и нежно ее гладит.

Решение взять другую собаку я приняла исключительно умом, никак не сердцем: и взять нужно точно такую же догиню. Мы привыкли к такой собаке. И если я не сделаю этого сейчас же, то потом у нас уже никогда не будет собаки.

Долли не рожала, мы ее ни разу не вязали. Может, поэтому она пережила всех своих братьев и сестер. Говорят, старые девы тоже долго живут. Нам, правда, объяснили, что подобная физиология на собак не распространяется, у собак другая психика – у них нет желания иметь детей, – и не надо отождествлять их с людьми. Так, во всяком случае, пишут в книгах. Не знаю, насколько это правда. Во всяком случае в этом вопросе мы с Полиной поступаем так же, как и с Долли. Нам и некогда возиться со щенками, хотя однажды нам захотелось, чтобы она родила. Но Полька заболела, и ничего не получилось.

…Я обзвонила всех и вся, и наконец обнаружился один помет, причем очень приличный, то есть мы попали на элитных собак. Кобеля нам показывали, он чуть ли не полтора метра в холке. Собака родила, а хозяева уезжали за границу, и им надо было срочно продать весь помет… Они и собаку отдавали. Ужасная трагедия.

Игорь. Нас предупреждали, чтобы мы сами не ходили, не выбирали щенка. «Хоть у вас и был дог, вы не разберетесь, хороший ли щенок». Полагается прежде всего проверить, нет ли у щенка рахита. Инна Александровна в тот день была занята, но мы все-таки поехали одни. Там было шесть щенков, не меньше. Сука, которая родила, в наморднике, выдрессированная. Нам заодно показали, что она умеет делать. Стоят рядом хозяйка и дочка хозяйки. Хозяйка говорит собаке: «Охраняй меня!», дочка тянется к маме, а собака начинает оскаливаться и на девочку рычать. Не подпускает. После этого хозяйка говорит: «Все свои». Они мирятся, то есть собака отходит, вокруг родные люди, она уже ласковая, хорошая. Серьезная собака, которая все понимает. Через пять минут с нее сняли намордник, я сел на пол, она подошла, легла около меня, голову на мою ногу положила, мол, давай, гладь. Хозяева в шоке – так она не поступала ни с кем, тем более что выпустили щенков. Она давала нам их смотреть, а боялись, что она начнет защищать потомство.

Наташа. Черная девочка, мраморная девочка, белая, как альбиноска, девочка – все они вбежали в комнату. Я тоже сижу на полу. Ко мне подходит единственная мраморная, садится рядом и начинает развязывать мне шнурки на кроссовках. Ну что тут сделать? Деньги оставили на столе. Взяли ее и пошли домой. Рахит не рахит – и взяли, конечно, с рахитом.

Когда мы собирались туда ехать, Игорь мне сказал: «Наташа, бери деньги, потому что, хотя идем только смотреть, мы вряд ли без щенка сможем уйти». Так оно и получилось. В этот день Игорь улетал в Ленинград. Утром мы поехали смотреть щенков, а днем я должна была везти его в аэропорт. Мы ищем имя на «П», так полагалось почему-то назвать собаку, вроде бы по первой букве определяется ее родословная. Я говорю: «Долли-Полли, Полли-Полина. Ой, как здорово! Мы ее запишем Полиной, а звать будем Полли». Иначе тетя Неля будет обязательно путаться. Но теперь мы зовем ее не Полли, а Полиной. Как-то звонит брат и говорит: «Подпиши девочке-второкласснице свою фотографию, девочку зовут Полина». Я говорю: «О, это обязательно!» Для нас имя Полина – главное женское имя. Но я отвлеклась.

Мы вернулись домой, оставили щенка, и я повезла Игоря в аэропорт. Когда мы забирали щенка, нас предупредили, что ей категорически нельзя наверх забираться, пока у нее слабые лапы. Всеми плюшевыми игрушками, которые у нас есть, мы загородили (заодно, чтобы не видеть и не нервировать себя) место Долли, которое было на возвышении. Вернувшись, вхожу в квартиру – в центре всех игрушек лежит и на меня смотрит Полина. Одни игрушки и ее голова – такая картина! Как она туда забралась, не знаю.

Неделю, пока Игорь работал в Ленинграде, я одна возилась с собакой. Когда ложилась спать в первый день, чуть не разрыдалась, потому что она начала жутко скулить – первая ночь без мамы! Но я ее все-таки положила на пол. И на кровать к себе не взяла. Правда, руку вниз опустила, и она вокруг нее свернулась и заснула. Так я испытала настоящее материнское чувство, какое только возможно с маленьким щенком. Утром пришла врач делать прививки, и выяснилось, что у собаки внутриутробный рахит, как предполагается, в результате неправильного кормления мамы. Но отдать ее же было невозможно. Начали растить. Прозвали зайчиком, потому что из-за рахита она, когда бегала, задними ножками не перебирала, а прыгала. Тетя Неля регулярно делала ей массаж. В общем, выправили собаку. Печень таскали ей свежую, абрикосами, в которых много кальция, ее обкормили… Я в нее – витамины-витамины, витамины-витамины. А что ей надо, трехмесячной? Как раз во время ее активного роста мы уехали в Корею. Ужасно обидно, что она выросла без меня. Я привыкла, что у меня маленькая собачка. А тут возвращаемся через полтора месяца с гастролей, открываем дверь, а за ней стоит такое Бемби. Еще нескладное, но уже длинное. Ужасно некрасивое. Я говорю: «Господи, какой кошмар!» Игорь: «Так зачем ты брала большую собаку? Взяла бы маленькую». Обиделся за Полли.

Я ее маленькую раскладывала, начинала ей массаж делать, приговаривая: «Сейчас я тебя порежу колбаской». До сих пор я иногда сажусь на пол, заваливаю ее, и она, вспоминая детство, распластывается, будто я сейчас буду ее «резать колбаской».

Игорь. Проказы своей собаки запоминаются, как выходки ребенка. Есть такая игрушка-кругляшка, набитая внутри какими-то опилками, а сверху высажена трава. И, поливая эту игрушку, вы получаете человечка, на голове его начинают расти волосы, что-то вроде декоративного садика. Из какой-то страны мы привезли несколько штук таких игрушек. Она их нашла, и, конечно, все эти опилки были рассыпаны по паласу, а кроме них там же еще была и земля для цветов. Вдобавок она разгрызла банку с подсолнечным маслом.

Наташа. Нет, сверху еще была корзинка, которую она тоже разгрызла. Это она обиделась на одиночество: Игорь уехал во Францию, я, правда, еще оставалась дома, но строила дачу и без конца туда моталась. Она ненавидела, когда я ее оставляла. Я вхожу в дом и вижу весь этот ужас, а она такими серьезными глазами смотрит за мной. Я попыталась почистить палас пылесосом – он сразу же засорился. Сижу, не знаю, что мне делать. Приехал мой брат Петя, он меня привел в чувство. Честно говоря, я готова была ее избить. Но это смешно – мне бить дога! Зато я ее постращала. После этого она однажды мое вышивание разобрала по ниточке ровно по всей прихожей, а сверху положила обувь, поверх обуви еще что-то и устроилась на своем месте. Сидит и смотрит. А кожаный диван? Мы его развернули к стене, потому что на нем не осталось ни одного цельного большого куска кожи.

Игорь. Но я прощал ей эти выходки, потому что понимал, отчего это происходит, – она не хочет нас от себя отпускать. Не может никак она понять, как это так, ее оставляют одну! Вот уже выросла взрослая собака, живет на даче, ей уже шесть лет. Например, я остаюсь с ней один, а мне нужно сходить в магазин. Машину я не беру, она это заметит. Я выставляю ей миску с едой, а в это время судорожно переношу одежду вниз, в гараж, где заранее открываю все двери, а с другой стороны ключ вставляю, чтобы быстро закрыть дверь за собой, бегу, калитку открываю, а чтобы не скрипела, смазал ее. Включаю на полную громкость телевизор, делаю вид, что я якобы куда-то ненадолго вышел. Сам же потихоньку одеваюсь, бесшумно закрываю за собой дверь, подхожу к калитке, оборачиваюсь, как вор, смотрю – она стоит в окне и наблюдает за мной. Значит все, что я проделывал, напрасно. С ужасом в душе бегу до магазина и быстрее обратно, чтобы она не успела сильно набезобразничать. Она может вынуть из камина обгоревший пакет из-под молока и положить его на стол. Что-то она должна устроить обязательно, чтобы показать свое неудовольствие.

От «Чаплина» до «Алисы»…

Мне снятся сны. (Кому они не снятся?)

Они – мои раздумья и мечты.

Но почему ни разу засмеяться

Я в них не смог, ответьте мне, врачи?

Мне говорили близкие, соседи,

Что я кричал, кого-то звал. Кого?

Я плакал (точно помню, в самом деле),

Но вот смеяться в голос не пришло.

Театр ледовых миниатюр

Игорь. История театра? У каждого рассказчика она будет своя. Если брать административную историю, то она начиналась с Евгения Михайловича Волова – первого нашего директора. Затем директором стал Григорий Александрович Кацев, раньше работавший в Челябинске заместителем директора областной филармонии, той самой, где начинался наш театр. Потом Гриша ушел в бизнес, и нам ничего не оставалось, как искать директора среди своих. Со стороны брать человека бессмысленно, пока он войдет в курс дел, пройдет слишком много времени. Так директором стал Ростик Синицын. Он, конечно, мучился, потому что оказался в совершенно чужой для него роли. Он продолжал выходить на лед, но по-своему понял, как нужно общаться с артистами. Неожиданно главной руководящей темой у него стало «всех уволю».

Мы над ним подшучивали, потому что все это, конечно, было напускное. Он никого не мог, а главное – и не собирался увольнять, хотя в нем и была командная жилка. Рост трудился честно, но ничего нового не привнес, да и не мог этого сделать, поскольку на этой должности нужна не командная жилка, а связи. Директору приходится пробивать кучу вопросов, где пользуясь своим именем, а где решительными действиями. Полагается влезать в каждый контракт, раскладывать его, претворять в жизнь, тянуть, уступать, настаивать. Но если директор еще катается, да и имени большого у него нет, то работать ему очень сложно. Наташа, которая теперь выполняет роль директора, может сказать, как это непросто…

Наташа. Непросто – это мягко сказано. Я вынужденно занимаюсь этим, причем, считаю, с большим ущербом тому, что я делаю на льду. Как правило, перед репетицией раздается телефонный звонок, мне что-то не то говорят, сбивают настроение, а мне предстоит делать новый номер. Или кто-то из артистов не доволен организацией гастролей, а для меня в этот момент включается музыка, и мне надо выходить на лед. И я вдруг понимаю, что не могу врубиться в работу. С другой стороны, эта должность подхлестывает, заставляет быть в тонусе все время. Хотя иногда физически не хватает времени на то, чтобы вовремя попасть на репетицию. Игорь недоволен, когда артист опаздывает, но что делать, если дела заставляют.

Казалось бы, зачем мне становиться директором, а не взять на эту должность кого-то? Но ответ прост – нет кандидатуры. Почему уходили прежние директора? Наверное, потому, что не хватало денег, у театра бывали простои, порой довольно длительные. Разные люди уходили по-разному. Все, кто работал с нами, считались нашими близкими друзьями. Некоторые так ими и остались, например Григорий Александрович или Рост Синицын. А с кем-то мы потеряли связь.

Как-то в очередной раз мы остались без директора, и выяснилось, что тяжело найти человека, которому будешь доверять. Главное – может ли человек делать все, что требуется для театра, как это делал Кацев. Григорий Александрович по-прежнему нам помогает – советом ли, делом ли, если что-то очень срочное, он всегда рядом. Наступил момент, когда мы поняли, что, если сами не возьмем дело в свои руки – театр погибнет. Игорь очень неорганизованный, он абсолютно творческий человек. Например, он поговорил по телефону с композитором, который сочиняет для театра музыку, потом съездил, забрал эту музыку, возвращается. Я спрашиваю: «Когда он сделает следующий кусок?», а Игорь мне отвечает так: «Кажется, в понедельник, а может, во вторник». В воскресенье он вдруг вскидывается: «Наташа, надо позвонить композитору и спросить, когда будет музыка». Я: «Ты же с ним только что встречался». В общем мне пришлось взвалить всю организационную часть на свои плечи, я же понимаю, театру важнее, чтобы Игорь занимался творчеством. Это его стезя.

Игорь. Хорошо, конечно, что Наташа директор, но и минусы понятны. Плюс в том, что при одном упоминании фамилии Бестемьянова люди, с которыми нам предстоит общаться, знают, что к ним придет не случайный человек, а олимпийская чемпионка. Я не про то, что любая дверь открывается ногой, но, по крайней мере, в деловых разговорах мы сразу переходим к конкретике.

Наташа. Я стала директорствовать без подготовки: Рост поставил нас перед фактом, что уходит, его супруга с ребенком переехали в Прагу, и он устал мотаться туда-сюда. Однажды он не приехал на гастроли. Мало того что его пришлось заменять другими артистами, ведь он вел центральные партии, но встал вопрос и о директоре. Друзья нам подсказали, что есть женщина Светлана Бенедиктова, которая прежде много лет работала в Госконцерте, и у нее сейчас свое агентство. Первые переговоры я попросила провести Григория Александровича. Потом они вдвоем пришли к нам домой, так мы познакомились. И вот на протяжении уже пяти лет Светлана занимается всей нашей служебной перепиской. Если надо делать визы или подписывать какие-то бумаги, она едет в посольство, ходит по офисам. В общем, большую часть организационных вопросов в Москве решает она. И делает это замечательно. Если бы не она, я бы не выдержала. Можно сказать, что директорствуем мы со Светланой на пару. Во всяком случае, в титрах фильма о театре написали, что директор театра Светлана Бенедиктова. А мне намного больше нравится быть Бестемьяновой, которая выступает на льду.

Игорь. Радостно, что мы пока встречаем друзей, общение с которыми выходит за рамки нашей работы, нашего театра, фигурного катания и переходит на уровень приятного человеческого общения.

Несмотря на то что наш вид спорта по сей день популярен, с каждым годом все сложнее и сложнее найти в нем артистов. Наша проблема – это проблема отечественного фигурного катания. Нет сейчас хороших фигуристов в России. Те, кто более или менее могут показать результат, все до единого разобраны хорошими тренерами и, как правило, проживают за границей и готовят себя там к тому, чтобы выступать потом в американских шоу. Те, кто остаются здесь, не знают, что такое владеть своим телом. Тройки, скобки, крюки, выкрюки, на которых мы выросли, – для них темный лес. Вот и получается, что, придя в театр, им приходится начинать с азов. Я не собирался в театре открывать школу фигурного катания, ведь поначалу в нем собрались солидные спортсмены, которым не нужно было ничего объяснять. Но ту молодежь, которую я беру сейчас, сперва полагается научить кататься, хотя они не последние номера в отечественном спорте.

Но есть и исключения. Прекрасно профессионально подготовлены Лена Пингачева, Катя Давыдова, чемпионка мира среди юниоров, дочка известной фигуристки Лиды Караваевой, Катя Проскурина, дочка Георгия Проскурина и Елены Котовой, Артем Евдокимов, сын известных фигуристов Татьяны Шарановой и Анатолия Евдокимова. И в театре нам удавалось вырастить таких самобытных исполнителей, как Игорь Москвичев, Маша и Саша Самохваловы. Перечисляешь и хочется сплюнуть через плечо.

Возвращаясь к вопросу об интуиции, я хотел бы обратить внимание на то, что в каждом человеке есть определенная предрасположенность к тому или иному типу восприятия жизни. Например, благодаря работе в театре я выяснил, что отношусь к числу прирожденных парников, хотя в паре никогда не катался. Были разные причины. Одна из них – вывих плеча. Да и физически я был очень средне накачан.

Так вот в театре мне все же пришлось выступать в паре. И что же? Я обнаружил в себе задатки партнера, который обладает целым комплексом необходимых качеств. У меня, к примеру, проявилось интуитивное чувство дистанции, периферическое зрение, чувство партнерши. А все это было глубоко спрятано долгие годы. Теперь же, работая в спектакле, я с изумлением увидел, что ошибаюсь не я, а мои опытные партнерши, которые катались уже в паре не один год.

Наташа. Игорь говорит о тех девочках и мальчиках (а их все меньше и меньше), которые к нам приходят, тех, кто не занимал никаких мест на соревнованиях. И если раньше они не могли претендовать на место в нашем театре, то сегодня приходится брать чуть ли не любого желающего.

Но и театр разросся. У нас есть основная группа, есть и приглашенные артисты. Например, на полгода в Италию двенадцать человек отправляется на работу в парке. И, собрав своих солистов, мы присоединяем к ним временно нанятых людей. Иногда требуется много артистов, профессионально стоящих на коньках. Откуда их взять? Вызвать с Запада? Но они все на многолетних контрактах.

Исчезли с лица земли мальчики-парники. Девочки, которые приходят, еще умеют что-то делать, даже поддержки демонстрируют, но мальчиков-парников как будто не существовало в природе. Мальчиков-танцоров еще как-то можно собрать в разных городах, но это финансово невыгодно: и дорогу надо оплачивать, и жилье в Москве.

Игорь. Тем не менее театр будет жить, потому что наконец началась его раскрутка по России. Еще недавно казалось: гастроли в родной стране при нашей жизни не состоятся. Есть, оказывается, ностальгия по фигурному катанию, не пропало и желание посмотреть его живьем.

Приходится учитывать и пожелания зрителей: «Пожалуйста, не планируйте поздние выступления, потому что страшно домой возвращаться».

Вот еще одна примета времени – подорожали транспорт, гостиницы. По крайней мере, несколько концертов я, Наташа и Андрей выступали бесплатно.

В Москве во Дворце ЦСКА мы выступали с «Алисой». И хотя зал был полон, прибыли мы не получили. Мы отказались от плохого сценического света. А если заказываешь хороший, то его аренда сжирает любую прибыль. Одна только штучка, которая бабахнет искрами сверху, – пятьсот долларов. Десять секунд, которые называются огненный водопад. Но мы сознательно шли по максимуму, хотели проверить, что такое Москва через десять лет после наших последних представлений. И поняли, что работать можно, нужно чуть точнее все просчитать.

Возвращение на родину

Наташа. Несколько лет назад мы приехали с заграничных гастролей (у театра неожиданно наметился простой) и поняли, что в России что-то начинает меняться. Стал возрождаться интерес к театральному искусству. Тогда же Григорий Александрович познакомил нас со своим другом, тоже работавшим в свое время заместителем областной филармонии, но в каком-то из сибирских городов. Звали приятеля Кацева Юлий Захарович Малакянц. Он тогда работал с Костей Райкиным.

Мы знакомы с Райкиным еще со спортивных времен, он выступал на вечерах в сборной. В то время мы с ним часто встречались, тем более что балерина Елена Львовна Черкасская, дружившая с Райкиным, работала у Татьяны Анатольевны хореографом.

Благодаря знакомству с Юликом мы снова начали работать в России. Его заслуга в том, что спустя десять лет театр вновь появился на родине: в 2000-м мы гастролировали в Москве, в январе 2001-го, и с аншлагами, в Питере. Если бы не опыт Малакянца, его знания подобного рынка, никто бы не смог организовать и потянуть наши выступления дома. Мы тоже, конечно, не сидели на месте все это время, пытались что-то устроить, но ничего у нас не получалось. А в лице Юлика мы нашли еще и необыкновенно интересного человека. Он постоянно вытаскивает нас на всяческие премьеры.

Прекрасно, когда видишь, как талантливые люди работают в шоу-бизнесе. Чаще всего премьеры, на которые нас вытаскивает Юлик, театральные, он занимается прежде всего театром, но, строго говоря, и театр – шоу-бизнес. Малакянц настоящий профессионал, мысли о своем деле не отпускают его ни на минуту.

Игорь. Это человек, у которого не возникает даже мысли с артистом любого ранга говорить на ты. Юлий со всеми на вы, что в наше время большая редкость. У его фирмы независимая антреприза. Он запускает спектакль, собирается первая прибыль, и тут же на эти деньги он начинает следующий спектакль. У него всегда имеется новый проект.

Наташа. Абсолютно западное отношение к жизни. Меня тонизирует общение с настоящими работягами в нашем деле. Речь не идет о тусовке, ее мы не любим, хотя тусовка – это паблисити, тоже часть работы.

Весной 2000 года у нас прошло три аншлаговых спектакля в Киеве, как в добрые старые времена. Билетики спрашивали на улице. Пятнадцать тысяч зрителей! Столько посещений в этом Дворце спорта у них бывает, по-моему, за год. Значит, зрители нас помнят и приводят уже своих детей, которые видят нас впервые.

Наташа. Дети, уже не зная имен и фамилий, кричат после спектакля: «Ой, Алиса, Алиса прошла!» Ну и чудесно! Ну и пускай они не знают, как меня зовут. Главное, что им я понравилась, что мама, которая меня помнит по имени, смогла привести на спектакль ребенка, а это значит, родной рынок должен открыться для нас. Дворцов спорта в России, слава богу, понастроено прилично. Не так, конечно, как в Америке, но хватает. Потом, мы первыми начали выступать на сцене и считаем себя первооткрывателями. В центре Парижа в 1989 году на сцене Palais des Congres (крупнейший парижский концертный зал) в течение месяца мы давали спектакли на льду.

Игорь. Мы изначально и до сих пор называемся Театр ледовых миниатюр. Потом в Америке нас назвали Great Russian Ice Show. Еще в 1989 году, когда мы давали представление в Palais des Congres, журналисты написали, что Театр ледовых миниатюр под руководством Игоря Бобрина смотришь, как выступление Большого театра поэтому им можно дать название «Большой на льду». Корейцы нас теперь называют Bolshoi on ice.

Наташа. Сейчас востребован камерный ледовый жанр, рассчитанный не на большие Дворцы спорта, а на залы в шестьсот мест. А наши представления – первый опыт выступлений большой группы фигуристов на сцене. Не знаю, как в Америке, но в Европе мы точно были первыми.

Меня в ЦСКА во время наших московских выступлений корреспонденты все время пытали: «Почему вы в основном на Западе выступаете? Почему на Западе?» Я уж и не знаю, как объяснить! Такое впечатление, что они хотят, чтобы мы стали безработными. Но в наши планы такое не входит, и поэтому мы очень ценим наши долгосрочные контракты, например, с Францией, с Кореей. У нас уже десятилетием измеряются сложившиеся отношения с партнерами в этих странах, которые проводят каждый год или раз в два года у себя наши гастроли. Благодаря им и держится театр.

Так сложилось, что мы с Андреем оказались на два месяца в знаменитом Holiday on ice. Все знают, что мы выступаем в театре Бобрина, а ездим, точнее, ездили, только на профессиональные соревнования. Они как-то сами вышли на нас, точнее, на Кацева.

Для нас это было чудом, потому что нигде я не чувствовала себя настолько звездой. У нас в театре не бывает, чтобы звезды отдельно, кордебалет отдельно. Конечно, у нас с Андреем есть свои сольные выходы, но есть партии, которые мы делаем со всеми. А тут: в первом отделении – сольный номер, во втором отделении – сольный номер, и в конце нас представили не в групповой сцене, а вывезли, как к пьедесталу, на специальную лестницу. Вокруг нас фейерверк! Потрясающе! Очень красиво, но нам с Андреем было скучно. Мы уже привыкли к близкому общению артистов в театре. Хорошо, что хоть в Мюнхен к нам приехал Игорь. А в Вене мы были вдвоем.

В этом европейском «Холидее» много русских, и мы, конечно, какое-то время проводили с ними. Они ездят с этим шоу постоянно. У каждого свой домик на колесах, потому что жить в гостинице очень дорого. На гастролях жилье им не снимают, платится только зарплата, на которую они живут как хотят. Зато нам гостиницу забронировали, поэтому мы жили от земляков далековато. Только на льду и встречались.

Красивое зрелище представление Holiday on ice и абсолютно механизированное. Машинерия фантастическая! На арене десятки занавесей меняются. А как они въезжают в город – кино можно снимать! Целая колонна траков, то есть большегрузных контейнеров. Мюнхенский Дворец спорта расположен на огромной территории, так вот почти ее половина занята огромными контейнерами.

Перерыв на переезд из Вены в Мюнхен не больше трех дней. Для нас это чудо.

Тогда мы в театре еще не работали с декорациями. Но сейчас, когда у нас идут спектакли с декорациями, я понимаю, как это тяжело – все собрать и разобрать, то, что за кулисами называется монтировка. Тем более в нашем распоряжении всего два техника – братья Шубины, Леша и Олег. Леша умеет абсолютно все: он и звукооператор, и даже при необходимости – диктор. Музыка, свет, декорации – все на нем. Он может и кататься, если захочет. А самое главное – Леша в театре с первого дня его основания.

Игорь. Нас трое таких осталось: Леша Шубин, Лена Васюкова и я.

Мне лично пошло на пользу то, что я побывал за задником «Холидея». Я внимательно посмотрел, как все делается, какие машины крутятся. Там на специальных лебедках на женщин опускают сверху костюмы, одевая всех разом, причем костюмы с батарейками, с помощью которых загораются электрогирлянды. Если такая разодетая девушка во время номера, не дай бог, упадет, самостоятельно встать она уже не сможет, как средневековый рыцарь.

Наташа. Нам про такие случаи рассказывала Ира Григорян, которая тогда работала в «Холидее». Ира совсем еще девочкой занималась со мной в одной группе у Плинера. В «Холидее» она солистка, там она выступала в роли Кармен. А во втором отделении у них с мужем свой номер – «Робин Гуд». Мини-спектакль, где она играет девушку Робин Гуда. На ее кринолин была надета такая объемная и огромная юбка, что она занимала чуть ли не пол-льда. Вроде бы на этом и был построен сюжет. Ира рассказывала: «Я один раз упала в этом костюме, лежала на льду и ничего не пыталась сама сделать. Ко мне должны были подойти и аккуратно, не порвав платья, меня поднять. Это заняло почти все оставшееся время спектакля».

Игорь. Дисциплина в «Холидее» армейская. Вся построена на долларе. Там существуют специальные соглядатаи, которые смотрят за порядком. Если ты сел в костюме – штраф три доллара. Штраф, если тебя увидели с едой, когда ты в костюме. А если с сигаретой – это карается очень строго. Около выхода на лед стоит специальная коробочка с ячейками, куда полагается складывать пластиковые чехлы от коньков. Если ты положил их на пол – минус три доллара. Они же могут помешать кому-то, кто идет на лед в темноте. Предварительный звонок – ты должен стоять на месте, если тебя нет – штраф. Штраф, штраф, штраф, штраф. В конце месяца вычтут все штрафы, правда, представив полностью список нарушений. Поэтому там не нужно говорить: «Ребята, пожалуйста, не курите, нельзя в костюме курить».

Наташа. Ира рассказала забавную историю. Когда там начинали, ей пришлось переступать через большой моральный порог. Там же костюмы суперсексуальные, трусы – просто ниточка, а сверху сетка специальных колгот. Она девушка стеснительная, да к тому же армянка по национальности. «Мне так было неловко в этих трусах», – объясняла Ира. А тут еще и костюм оказался маловат, потому что она высокая. И она решила его немножко переделать. Но так как ей уже рассказали, что подобное строго запрещено, она отпарывала ткань в туалете и, по сути, на унитазе сделала костюм чуть-чуть закрытее. В общем, никто так и не заметил подделку, хотя костюмер ей твердо сказал: «Так должно быть, и ничего перешивать мы не будем».

Игорь. В «Холидее» есть очень интересные номера. Но изначально упор сделан на шикарное зрелище, чтобы зритель не задумывался, а приходил отдохнуть. Там берут костюмом, звуковыми и пиротехническими эффектами. Стоит у льда огромный компьютер, который воспроизводит разные щелчки, взрывы, водопады, эхо. Потрясающий свет, потрясающие задники. Макияж сумасшедший. Продумано все до мелочей. Например, в Мюнхене, где я наблюдал «Холидей», они работали в связке с турагентствами. Прилетают, например, японцы, и помимо экскурсии по городским достопримечательностям у них в турпутевке предусмотрен и поход на представление «Холидея». Туристов автобусами подвозили. Чуть-чуть недобор по зрителю, зал же огромный, тут же сверху пустые ряды закрываются черной материей, как будто там стульев нет. Чтобы сохранялось впечатление, что ты сидишь при полном аншлаге. Таким мелочам невредно поучиться.

Наташа. Я бы не сказала, что зрелище великолепное. Зрелище – фуфло. Вернее, не так. Зрелище красивое, плюс огромный многолетний опыт… Другое дело, что у них в кордебалете есть люди, которые никогда в жизни не занимались фигурным катанием. Но для такой программы им это и не нужно. Там катаются, причем классно, буквально четверо-пятеро солистов. Остальные просто возят на себе костюмы. На этом все действие и построено. Все финансово просчитано, чтобы людям много не платить. Из камня доллар выжмут!

Игорь. Они же все артисты «Холидея»! Такие понтовые девушки приходят на работу. А на репетиции на них смотришь, когда они без костюмов, и думаешь: какое же это убожище, они же кататься не умеют! Просто ходят по льду Но потом на них надевают кринолин и… уже не видишь, что половина не умеет ничего делать, видишь только кринолин.

Наташа. Артисты там собраны из разных стран. Понятно, почему там работают наши: в родной стране платят копейки, и даже те скромные деньги, которые они там получают, для наших ребят – чудо. А для иностранцев – возможность посмотреть мир. Там собираются дети небогатых родителей. Когда-то они занимались фигурным катанием, сейчас за несколько лет вместе с «Холидеем» объездят мир, потом займутся учебой или каким-нибудь бизнесом. Почему нас пригласили? Кого-то, видно, им срочно пришлось заменять. Или потребовались имена. В театре у нас как раз случился простой, и мы решили его использовать. Тем более что менеджеры «Холидея» шли на все наши условия.

Первые полгода после спорта я страшно маялась и все время стонала: «Игорь, почему мы не катаемся?» Он отвечал: «Наташа, потому что нет гастролей. Просто так арендовать лед – это дорого. Перед гастролями возьмем недельку, покатаемся». Я: «Что ты говоришь, надо же каждый день тренироваться. Даже два раза в день». Я раньше могла заболеть, если долго не тренировалась.

Игорь. Ты просто никогда раньше за лед не платила.

Наташа. Я бегала, занималась аэробикой, чем приводила Долли в исступление. Она меня за волосы таскала, она не могла понять: с ней играют или тут что-то другое? Но раз ногами машут туда-сюда, значит, играют, и надо отвечать. Не успела я оглянуться, она уже по мне топчется. Я ору: «Отпусти меня, я занимаюсь!» В общем, сплошная свалка. Я начала учиться водить машину. В спорте и Татьяна Анатольевна, и Андрюша, и даже Игорь категорически возражали, чтобы я садилась за руль. Я пошла на курсы, начала заниматься… А Игорь учился регулярно машину ремонтировать, так как я ее била раз пять. Это отдельный рассказ. Причем врезалась обычно большие формы – то в грузовик, то в автобус. Один, правда, раз в такси.

Ездила я долгое время ужасающе, а гоняла – будто уходила от погони, кошмар! Но не давала делать себе замечаний. Если Игорь что-то поправлял, то я обижалась ужасно, и он становился моим врагом на целый день.

«Авантюра», или «Еврейская баллада»

Игорь. После успеха «Распутина» не только в европейских странах, но и в Америке, где мы получили массу положительных откликов, пришлось задуматься о новой работе уровнем не ниже. Кстати, оказалось, в Америке про Распутина знают больше, чем у нас в России.

У меня возникла идея поставить спектакль на еврейскую тематику. Мне нравится еврейская музыка.

Однажды, когда мы с Наташей и Андреем после соревнований возвращались в Москву, в самолете я встретился с Александром Градским. Он меня узнал, память у него фантастическая. Мы разговорились, я поделился своими идеями. Тогда он мне и сказал, что у него есть музыка для такого спектакля, и через некоторое время передал мне записи.

Помню, сам не знаю почему, я вдруг впал в сомнения и попросил у нашего артиста-меломана Димы Смирнова какие-нибудь пластинки Градского, штук шесть или восемь больших дисков, и начал слушать подряд его музыку. Когда без остановки одного композитора слушаешь, какой бы он великий ни был, то невольно начинаешь скучать. Пусть и рука мастера, но одна рука со временем утомляет. В общем, у меня не хватило терпения прослушать последнюю пластинку. Я, решив, что Градский передал нам оригинальные записи, встретился с ним и сказал: «Да, берем вашу музыку и будем ставить спектакль».

В Омске у нас готовится премьера «Еврейской баллады», костюмы все сделаны, идут последние репетиции. В один из вечеров я включаю телевизор, смотрю фильм «Граф Монте-Кристо», и там звучит наша «еврейская музыка», оказывается, еще пять лет назад записанная для фильма, наверное, как французская. Я был в ужасе! Хотя справедливости ради надо заметить, что в спектакле не вся музыка была основана на еврейских мотивах, там возникали любовные номера, звучали проигрыши, и, наконец, играл похоронный марш.

Поскольку мало кто видел этот спектакль, надо сказать в двух словах, о чем он…

Итак, Изгоя, которого играл Володя Котин, выбрасывают из сумасшедшего дома, где он находился только за то, что он еврей, причем держали его в смирительной рубахе. В тот момент, когда санитар его выталкивает на свободу, мимо проходит Кукольник (Ростик Синицын), который везет за собой повозку с куклами-марионетками. Куклами он управляет в зависимости от настроения, и каждая кукла танцует свой танец. Среди всех этих марионеток есть одна, которая хочет вырваться на свободу. Жена Кукольника (Наташа Карамышева) – та самая марионетка, которая пытается убежать от него. Кукольник хочет заполучить в свои куклы шляющегося, никому не нужного еврея, авось он в труппе пригодится. Девушка пытается спасти этого Изгоя от кукольных сетей. И когда она понимает, что ему ничего не остается, как только вместе со всеми ходить на привязи, иначе его вернут обратно в сумасшедший дом, она бросает свои попытки спасти его – прекращает танцевать, прямо на льду расшнуровывает ботинки, снимает коньки и босиком уходит за кулисы.

Кукольник по мере развития спектакля становится то Гитлером, то Сталиным, то Наполеоном. Почему главный герой еврей? Я считаю, что на судьбу еврейского народа, народа-мученика, органично ложилась эта история, притом, что в программе говорилось: герой мог оказаться человеком любой национальности. Но я выбрал еврея – более яркий образ: евреи смеются, когда плачут.

Наташа. В середине представления все куклы катались под марш с пионерским салютом, а кто-то и в буденовке выезжал… Но когда жена Кукольника ушла, куклы исполнили похоронный марш, все артисты бросили свои марионетки и тоже собрались покинуть лед – все разрушено, любовь, вера в жизнь. Конец. Тут на лед выскакивают дети, разглядывают Кукольника, разбирают брошенные одежды. За ними оценка, что же произошло в этой стране марионеток. А завершается спектакль тем, что выходит вновь спеленутый сумасшедший, подходит к Торе, которая на подставке стояла на льду все действие (для нее был придуман специальный механизм), кланяется ей, а Тора сама начинает перелистывать страницы. Только время оценит истину. Мне казалось, это должно было потрясать. Но спектакль не нашел зрителя.

Игорь. Я хочу еще вернуться к музыке. Казалось бы, при чем тут переживания по поводу «Графа Монте-Крис-то»? Я же рассчитывал, что озвучу оригинальную музыку Градского и у меня на спектакле будет еще и музыкальная премьера. Естественно, на той последней пластинке, которую я не дослушал, и была записана музыка к этому известному фильму. Возможно, сам Градский искренне считал, что уже оригинально, если эта музыка впервые будет исполняться как аккомпанемент к спектаклю на льду. Но не мешало бы меня об этом предупредить. Но он передал ее мне как неиспользованную, «дописал» еврейские мелодии, добавив скрипочек.

Винить его я ни в чем не собираюсь. А для меня эта история – еще одна ступень: нужно все, с чем работаешь, досконально и знать, и проверять. Но в конце концов музыка подошла и прекрасно иллюстрировала спектакль…

Мне долго друзья говорили: «Игорь, хватит «Распутиных», хватит «Еврейских баллад», «Фауста», зритель приходит отдыхать на спектакль…» Нужен кордебалет, перья и чтобы все было узнаваемо. Классика: «Щелкунчик», «Спящая…» Но переносить все это, тысячу раз в мире поставленное, на лед, мне неинтересно. И я знаю, как болезненно к таким опытам относятся люди, которые танцуют на сцене и потом видят это на льду. Конек не предназначен для того, чтобы повторять то, что делается в балете. Но что-то идущее рядом, родственное по духу, обязано существовать и на льду. Сделан же нами спектакль, который так и называется «Мы любим классику». Хотя он выглядит дивертисментом, но это спектакль, который меня больше всего из классики, перенесенной на лед, трогает. Девять минут из «Щелкунчика», десять – из «Лебединого озера», отрывок из «Ромео и Джульетты». Это для Наташи с Андреем. Четырнадцать минут – «Ромео и Джульетта» Прокофьева. Такой дайджест. Причем я брал не чистую классику, а обработку, которая звучит более современно. Чтобы ни капельки нафталина человек не почувствовал. Чтобы мог спокойно смотреть и взрослый человек, который знает классические произведения, и юноша, увлекающийся металлом, рэпом, роком.

Восемь больших спектаклей вышло у нас за время существования театра – «Чаплин», «Фауст – XX век», «Танго нашей жизни», «Распутин – постфактум», «Талисман», «Еврейская баллада», «Мы любим классику», «Алиса в Стране чудес». Каждый на своем уровне пользовался успехом. В «Распутине», например, был оригинальный взгляд на исторический материал. В конце спектакля падало синее покрывало, и оттуда валил народ, как темная сила. И в этом же покрывале в прорези – руки Наследника, Императрицы и Императора… Руки, как из пучины… Я сколько спектакль смотрю, у меня постоянно – мурашки. Или когда на льду Наследник, весь в истерике: гемофилию же не покажешь, кровью не истечешь. Юля Романова, травести, прекрасно исполняла эту роль. Как она выбегала, и ее судороги схватывали на бегу!

У Андрея уже на половине спектакля волосы так слипались, будто он только что вынырнул из воды. Такая самоотдача. У нас в доме есть фотография Андрея со спектакля, где у него абсолютно сумасшедшее лицо. Он полностью перевоплощался. Причем складывалось впечатление, что он потом забывал обратно вернуться, несколько дней так и жил в образе Распутина.

«Чаплин» шел более семисот раз. Я сам не могу представить, как я мог столько раз его прокатать. Однажды я попросил, чтобы сняли в финале зрителей.

Я в это время сажал цветочек, а она сидит в Линце, немка или австриячка, и плачет! Чтобы немцев или австрияков растрогать… Это тебе не американцы. Одно это я считаю большим успехом спектакля. Потом был Palais des Congres в Париже, люди вставали после «Чаплина», и мы выходили по семь-восемь раз на поклоны, как в Большом театре.

Для «Еврейской баллады», мы ее еще называем «Авантюра», нужен специальный зритель, специальный театр, специальная афиша. Чтоб не получилось, что люди пришли посмотреть фигурное катание и вдруг увидели жесткий философский спектакль.

Наташа. «Мы любим классику» – этот спектакль идет уже много лет. Мы его возим на гастроли как визитную карточку. А «Талисман» – детский спектакль, уже костюмы для него рассыпались вдрызг, столько мы его катали, особенно во Франции. Кроме «Авантюры», все наши спектакли давно себя материально оправдали и принесли каждый свою прибыль.

В декабре 1999-го во Франции прошло двадцать спектаклей «Алис в Стране чудес». В 2000-м – сорок пять спектаклей. Первый раз во Франции прошли двухмесячные гастроли.

«Алиса в Стране чудес»

Наташа. Несколько лет назад мы познакомились с замечательным композитором Александром Розенблатом. Его к нам привел наш общий знакомый Боря Розин. Он сказал: «Ребята, я обязан вас познакомить, вы вместе можете сделать потрясающий спектакль». Мы в это время искали тему для нового детского спектакля, а у Саши Розенблата как раз оказалась только-только сочиненная им музыка к балету «Алиса в Стране чудес». Так все и сошлось.

Игорь. Что мне сразу легло на душу? Вот слушаешь какую-то музыку, и вдруг сразу у тебя в голове начинают выстраиваться образы – это означает полное попадание в точку. По тому, как воспринимается этот спектакль на Западе, а теперь мы уже знаем, как воспринимается он и у нас: в Москве, в Киеве, в Ленинграде – везде аншлаги, можно сказать, что это ощутимый шаг театра вперед, к следующей постановочной работе. Музыка для меня – важнейшая составляющая при постановке. Поэтому, когда я впервые услышал его музыку, редко, но бывает такое, мне тут же захотелось c ней работать. Такая музыка попадает в некую «точку», вызывающую сразу какие-то образы: здесь – это, а здесь – то. Музыка у Розенблата странная хотя бы тем, что она понятна и близка абсолютно любой категории зрителей. Возможно, потому что собрана она, по крайней мере, для «Алисы…», из обработанных миниатюрных кусочков популярной классической музыки. И все это сделано с огромным музыкальным юмором. Он говорит: «Ты понимаешь, тут у меня четыре такта, ты что, не узнал их?» Не узнал! А это «Прощание славянки».

Наташа. В его биографии есть забавный факт, который нам очень близок по мироощущению. Когда он подал документы на прием в Союз композиторов, то те, кто пишут классическую музыку, ему сказали: «Вы не наш», а те, кто связан с популярной музыкой, возразили: «Нет, вы, конечно, классик». То есть та же история, что произошла с Игорем в фильме «Принц и нищий». Композитор Розенблат стоит на своей индивидуальной ступеньке, он делает музыку на стыке жанров…

Игорь. Как он сам скромно заявил: «Между Чайковским и Армстронгом». Я этого человека оцениваю по его произведениям, а то, что он написал, дало театру шанс сделать новую и интересную программу. Неординарную. Розенблат пишет и оригинальную музыку. Таков, например, номер для Наташи и Андрея «Дуэт» в этом же спектакле.

Наташа. Так сложилось, что мы смогли собрать вокруг себя не просто людей, с которыми собирались сделать спектакль, а старых и верных друзей. Мы пригласили балетмейстером Наталью Александровну Волкову-Даббади, и она приехала к нам из Парижа, попросили быть художницей спектакля Нателлу Абдулаеву, а сами с Игорем сели и вдвоем написали либретто. Мне этот процесс очень нравился. Первый раз Игорь подпустил меня к авторской, а не исполнительской части постановки. Я и прежде ставила номера, но с самого начала вместе придумать спектакль?! Я с подобным еще не сталкивалась, потрясающе было интересно. Но и ответственность ужасная…

Игорь. Это тебе не красный диплом в ГИТИСе получить.

Наташа. Мы вкладывали в постановку личные средства, спонсоров – никого. Абсолютно. Мы не хуже многих понимаем, что их нужно искать, но нам не найти. Когда были готовы костюмы и декорации, мы надолго уехали в Индию на гастроли зарабатывать деньги. Перед отъездом договорились с Кацевым, что вернемся и снимем по нашей «Алисе» телепрограмму – без видеопродукции нам на Западе спектакль не продать. Юлий Малакянц привел нас на РТР, где Гриша провел переговоры, и мы заключили контракт со съемочной группой.

Режиссерами программы стали Кирилл Пуханто и Денис Ларионов, директором – Володя Гольдин. Съемки шли под девизом, высказанным однажды Кириллом: «Если б у нас был в запасе хотя бы еще один денек». Нам дали на все про все четыре дня. Спектакль к съемкам оказался еще не обкатан, он прошел только первые репетиции. Снимали кусками, разные части вперемешку. Телевидение предоставило свет, мы выставили свои декорации.

Игорь. Первые съемки попали на тринадцатое число. Шок не только для всей нашей труппы, но в первую очередь для телевизионщиков. Они, как оказалось, жутко суеверные. Перед началом съемок они попросили Кацева разбить на счастье тарелку. Точнее, попросили принести тарелку, которую они предполагали разбивать. В конце концов вся группа встала, перекрестилась, помолилась, режиссер эту тарелку о треногу штатива – ба-бах! Я спрашиваю: «Чем вы там стучите?» А они снова – ба-бах! Ба-бах! Короче говоря, тарелка оказалась небьющейся. В конце концов все-таки они ее размололи какой-то кувалдой. Иначе б счастье не наступило.

Наконец съемки начались. Продолжались они два часа, после чего нам сказали: «Извините, пожалуйста, но мы устраиваем день рождения Аллы Борисовны Пугачевой, и она затребовала весь свет, что сейчас стоит у вас на площадке». А у нас подписан контракт на аренду льда с Дворцом спорта всего на четыре дня. Из-за нас они отказались от хоккейных команд, от групп фигурного катания. И на тебе – забирают свет! Значит, будет простаивать операторский кран, который стоит немыслимых денег?! Три камеры остановят?!

Звоним в Париж, где находится в этот момент директор РТР, отрываем его от переговоров, умоляем не забирать свет. И они действительно арендовали свет у другой фирмы. По теперешним временам, можно сказать, они совершили героический поступок. Но у нас, конечно, седых волос прибавилось.

Наташа. Естественно, творческое состояние в группе было нарушено. В этот день работы не получилось. Поэтому дальше съемки начинались в восемь часов утра и заканчивались в четыре часа ночи. И по такому расписанию все оставшиеся три дня. А так как мы еще и руководим театром, то не можем прийти только на те номера, в которых участвуем. Поэтому мы на лед выходили первыми, а уходили последними. Я, наверное, никогда не забуду эти съемки.

Игорь. Получалось почти двадцать четыре часа на коньках. Я такого в жизни никогда не испытывал. Когда же их на полчаса снимал, мне казалось, что я хожу не на ногах, а на цырлах. Ощущение, что под пяткой должно еще что-то находиться. Мы все похудели килограммов на десять.

Наташа. Фильм получился, как мне кажется, красивый. Его показали 1 января 2000 года и прервали лишь на сообщение президента Ельцина о том, что он уходит в отставку. Это надо же, чтобы так совпало: Ельцин выступил, и – опять «Алиса в Стране чудес»! Прервали фильм, кстати, на том, что Игорь, он же Волшебник, выезжает из-за кулис. Ветер, цветы у него при движении появляются… Борис Николаевич выбрал для отречения хороший кусок в спектакле.

Наши друзья

Эту главу мы посвящаем близким нам людям, тем, кто помогал нам в жизни, творчестве, работе. Тем, у кого мы учились, кому признательны и обязаны. Конечно, обо всех не расскажешь, но все же есть имена, не упомянуть которые мы не имеем права.

Наташа Даббади

Игорь. Наталья Александровна Даббади, когда я с ней познакомился, звалась Наташей Волковой. Коренная ленинградка, профессиональная балерина, танцевала в известных коллективах. Насколько я помню, она работала у Якобсона в «Хореографических миниатюрах» (знаменитый в семидесятых ленинградский балет). Еще балериной она встретила человека, француза. Он специалист по русской литературе. Они полюбили друг друга.

Наташа. Сама Наталья Александровна говорила: «Я не заметила, как оказалась замужем за Дени». Он удивительно цельный человек, всегда знает, что ему нужно. А она натура творческая, когда с ней начинаешь общаться, забываешь о времени, забываешь, где находишься. Я помню, что после тренировки, дико уставшая и в жутком состоянии, я, встретив Наталью Александровну, вдруг забыла обо всем. Вокруг нее какая-то благость.

А Дени милейший человек. Очень интеллигентный, очень умный. Он только что во Франции выпустил роман. Но продолжает преподавать. Они уже лет двадцать вместе, а она до сих пор говорит: «Это было так для меня странно…» Она по натуре очень сильный человек, но тут, говорит, меня обвели вокруг пальца. Как подтверждение их крепкого союза – двое детей, Мария и Иван, которые родились в России. И жили Даббади на Васильевском острове на улице Кораблестроителей, наверное, десять лет после своей свадьбы. А потом уехали во Францию, там у них в предместье Парижа свой дом. В этом доме, внизу, в подвале, – балетный класс, где станок, зеркало, все, что полагается. Наталья Александровна преподает дома хореографию и дает уроки балетного мастерства.

Один из наших с Андреем номеров был поставлен в этом зале. Мы тогда приехали в Париж помочь в тренировках французским фигуристам, но в то же время нам самим требовалось поставить номер для профессионального чемпионата мира. Это именно тот смешной вальс, о котором мы уже рассказывали. Временем на льду мы особо не располагали и «раскидали» танец на полу, в подвале у Натальи Александровны.

Игорь. Сейчас Наташа дает уроки французским девочкам и мальчикам. Готовит их к поступлению в балетные училища, у нее замечательная репутация. Еще недавно она входила как хореограф в сборную команду Франции и вела в ней все ведущие пары, включая Софи Маньот и Паскаля Лаванши. Делала программы известному одиночнику Канделеро. Его программа – знаменитый «Крестный отец» – Наташино изобретение. С этой программой он, кстати, вышел в люди, благодаря ей стал знаменит. Наташа помогала и знаменитой французской черной фигуристке Сурие Бонали.

До отъезда во Францию Наташа работала со мной. Я первый ее фигурист. Она пришла по приглашению Овчинникова на смену Тогунову С Тогуновым мы прекрасно работали, но с ним больше одной программы не сделаешь, настолько он экстравагантен, точнее – однообразно экстравагантен. Наташа уже успела немного поработать с Юрой, поставила ему последнюю программу и попыталась Юрину пластику, то есть «ломаные» руки, какие-то непонятные забросы, переносить мне. Я же хотел, чтобы в программах отражался характер моего героя, чтобы люди понимали, что я им хочу рассказать через движение. Наташа предлагала абстрактную пластику, может быть, очень красивую, но не мою. Балетмейстером она оказалась талантливым, потом и Мишин много с ней работал, и Тарасова. Но это потом, а пока меня коробили непонятные руки, раздражали невнятные движения. У нас с Наташей состоялась долгая, почти часовая беседа. Объясняла и какие упражнения необходимо делать дома, чтобы быть более растянутым, более пластичным. Несколько уроков она мне дала и в зале. В конце концов мы вышли на лед и начали работать вместе.

Последняя моя программа в спорте сделана вместе с ней. Называлась она «Человек с тысячью масок» – всего раз я ее показал. У Наташи я и нашел тот синтез, о котором мечтал: классические балетные движения в сочетании с якобсоновской современной хореографией. С ней было очень легко, она – один из немногих хореографов, которые давали возможность исполнителю самостоятельно развивать свою идею. Наташа абсолютно не знала льда, могла сказать: «Прыгни с пятки» или «Скользи поперек». Эти «крылатые фразы» мы до сих пор вспоминаем, но уже со смехом. Обычно она за бортом скакала как сумасшедшая. Наташа небольшого роста, и если она что-то показывала, а ты едешь от центра катка, то видна над бортом только ее макушка. Она кричит: «Ну как?», я в ответ: «Чего?» – «Я же тебе показала!» – «А я вас не видел». Она: «Ой, а я уже забыла, что показала». Наташа моментально забывала придуманные движения, но буквально фонтанировала идеями. За ней полагалось внимательно следить и схватывать все на лету.

Когда я решил сделать «Чаплина», первую большую постановку, я пригласил Наташу Даббади, она еще жила в Ленинграде, шел 1986 год. Вот тогда у нас, как говорится, душа развернулась. Не знаю, как она, я же был в восторге. Столько хохм, столько приколов. Девяносто девять процентов работы улетало мимо, потому что мы с наслаждением вдвоем плясали, а все артисты недоуменно на нас смотрели, не понимая, что им нужно делать. Мы все же нашли в себе силы и остановили этот бедлам, начали постепенно заниматься конкретно постановкой. Но сначала мы буквально купались в свободе. Какой кайф, что мы можем ставить, что хотим! И никто нам ничего не скажет, никакой Писеев не запретит, никакой Спорткомитет не отрубит, и никакие оценки нам за это арбитры ставить не будут. Оттого и было нам так весело. Оттого и получился легкий спектакль. Музыка почти вся из фильмов Чаплина, немного мелодий Леонида Чижика, знаменитого джазиста. Что-то из «Брейк-данса» Херби Хенкока. Да, «Цветочница» у нас была поставлена на музыку Гершвина.

Мы еще несколько раз встречались на больших спектаклях. Следующая постановка, похоже, говорит о том, что какие-то небольшие финансы у нас появились. Мы пригласили Наташу на постановку «Распутина» уже из Франции. Первый спектакль, который ставился на Андрея Букина, он только-только пришел в театр. Правда, до «Распутина» мы сделали спектакль в память о Владимире Высоцком, но так нигде его и не показали. В тот год, когда мы собирались его выпускать, вдруг все стали снимать о нем передачи, писать книги, ставить спектакли. Я помню, только мы закончили постановку, и вдруг – Владимир Высоцкий в одном театре, во втором, в третьем, в четвертом. Понимая, что в такой тусовке я выгляжу конъюнктурщиком, я отказался от спектакля, оставив из него несколько номеров в дивертисменте.

Но самое забавное, и это в духе Натальи Александровны Волковой-Даббади, она создала мне прочную профессиональную славу (правда, об этом мало кто знает). Впервые в жизни спектакль, поставленный на льду, был перенесен на сцену. Называлась наша несыгранная премьера «На краю» (традиционное название, по-моему, у многих так назывались статьи и фильмы), и после того как я решил, что мы этот спектакль не выпускаем, Наташа приехала в Ленинград в Кировский театр (тогда еще Кировский, а не Мариинский) и перенесла на сцену все, что сделала на льду. Более того, этот спектакль сняли, и выпустили фильм, не помню уже, с каким названием, и я, очень довольный, смотрел, как то, что мы катали на льду, оказалось танцем на сцене.

В то время я, конечно, даже и не знал про фильм «Белые ночи» с Барышниковым, а Наталья Александровна, возможно, во Франции уже его посмотрела. Поэтому все проезды на коленях, которые демонстрировал Барышников, оказались и в моей партии. Я-то думал, как гениально, как впечатляет, и только потом узнал, что это уже повтор. А может, я не прав. Нередко одна и та же идея приходит в голову разным людям.

Наташа. Когда Наталья Александровна вместе с Игорем начали работать над «Высоцким», я только-только пришла в театр. И получилось, все то, что придумывалось в «Высоцком», пробовалось на мне и делалось на меня одну. В спектакль ввели номер под песню, которую пела Марина Влади. Единственная песня не в исполнении Высоцкого. Влади пела его «Беду»: «Я несла свою беду по весеннему по льду». И после того как я уже сто лет распрощалась с одиночным катанием, я вдруг оказалась на льду одна. Вокруг меня кружилось семь мужиков, и они надо мной, по задумке постановщика, смеялись. Так Наташа задумала: женщина мучается в этой жизни, а мужики только ржут. Трагический номер, мне он ужасно нравился, хотя, возможно, и не выглядел технически сложным. Но для меня самым необычным оказалось то, что я одна, не в паре. Тогда же я впервые попробовала кататься с другим партнером.

С Натальей Александровной началась в театре и работа Андрея, она на него ставила «Распутина». Но с Андреем у нее отношения не сложились.

Когда-то давно-давно Наталья Александровна приезжала к нам в городок Морзин, тот самый, во Французских Альпах, куда мы с Татьяной Анатольевной традиционно уезжали на летние сборы. Татьяна Анатольевна пригласила Даббади поработать с тремя ее танцевальными парами: Гараниной – Завозиным, Карамышевой – Синицыным и с нами. Наталья Александровна проработала весь сбор с нами, и много поддержек, вращений, позиций вошло благодаря ей в нашу программу.

Нам с первых же дней было ясно, что она интересный человек, вскоре мы поняли, что и очень умный. Наталья Александровна каждый день говорила: «Танечка, ты так хорошо все придумываешь сама. Зачем тебе я нужна?» Она очень точно понимала, как надо расставлять акценты. И несмотря на этот рефрен: «Таня все замечательно делает сама», было видно, как ей приятно, что Татьяна Анатольевна ее пригласила. В то время она только-только перебралась во Францию, ее там еще никто не знал, и, возможно, приглашение Тарасовой помогло ей в дальнейшем попасть во французскую сборную.

Ольга Борисовна Козлова

Игорь. Возможно, оттого, что Юра Овчинников перестал справляться с моей индивидуальностью, а может быть, ему было трудно приходить в восемь утра ко мне на тренировки, он решил поставить некий опыт, и мне кажется, он ему удался – Юра подключил к работе со мной психолога. После чего все решили, что я окончательно сошел с ума. При этом всегда светский Овчинников представлял Ольгу Борисовну Козлову: «Это мой психолог». Ольга Борисовна признавалась, что ее корежило от этого заявления, но терпела ради меня.

Теперь с утра я «не заставлял» Овчинникова выходить со мной на лед, мы с Ольгой Борисовной занимались тестированием, я рисовал крестики-нолики, она мне мерила давление, пульс, дыхание, давала мне установки на ночь, на утро, на вечер. Зная мои поэтические увлечения, свои установки она давала стихами Риммы Казаковой, Евгения Евтушенко, Константина Ваншенкина.

Наташа. Ольга Борисовна первая догадалась, что Игорь в меня влюблен. И это тогда, когда мы и сами еще не знали о своих чувствах. Она ему подсовывала стихи, в которых встречалось слово «рыжая», и у него частил пульс или подскакивало давление.

Игорь. Ольга Борисовна мне показывала, как можно лечиться и восстанавливать свои силы с помощью ромашки, одуванчиков, кактусов… Она учила, как раскрыть свои энергетические способности. Она и сама когда-то каталась, потом преподавала в Институте физкультуры, где защитила кандидатскую по психологии фигурного катания. Еще Ольга Борисовна учила, как нужно лечить простуду с помощью платочка, засовывая его в нос и вытаскивая через гортань. Показывая мне это на своем сыне Антоне. Подобного, сразу скажу, я не научился делать. Но кое-что я все же освоил. Например, научился в течение десяти-пятнадцати секунд засыпать. Вне зависимости от того, где я нахожусь и какая компания сидит в соседней комнате. Ольга Борисовна научила меня ставить барьер между собой и нежелательным собеседником или присутствием кого-либо.

Понимая, что я достаточно чувствителен и раним во время соревнований, она научила меня регулировать свое состояние, уменьшая свой пульс до нормального. То, что я спокойно и четко выступил на своем лучшем чемпионате Европы и на первенстве мира, – это заслуга Ольги Борисовны Козловой. Я каждый день по ее совету вел дневник, отмечая свое состояние, описывая его в стихах или в прозе. Как ни странно, мне это помогало. Точно помню: что, когда и где происходило. Я адекватно оценивал ситуацию, не впадал в истерику, не давал выплеснуться эмоциям: победа, рядом победа! Я четко знал, что иду к намеченной цели. Такое со мной было впервые.

Наташа. Мы недавно просматривали видеозаписи того чемпионата, когда он выиграл Европу, и действительно увидели несвойственное Игорю расчетливое катание. Подход к каждому элементу высчитан. Эмоционально ровно отстроенная программа. Где надо – всплеск эмоций, где не надо – они уходят. Такой опыт полагается изучать. Психологи, которые сегодня работают с фигуристами, знают, о чем мы ведем речь. Правда, сейчас их мало.

Потом Татьяна Анатольевна пригласила Ольгу Борисовну поработать со мной и Андреем. В совместной с Игорем книге, которая так и не вышла, Ольга Борисовна описала всю эту эпопею.

Татьяна Анатольевна пригласила Ольгу Борисовну, наверное, по протекции Юры Овчинникова. Теперь и ей уже было ясно, что мы с Игорем вместе. Для меня наступили тяжелые времена: с одной стороны, неудовольствие Татьяны Анатольевны, с другой – Игорь не разводился, полная неопределенность. Лето, сбор в Ворохте (это Западная Украина). Андрея отпускают отдыхать, а я должна ехать с группой заниматься, потому что я толстая, я плохая, я влюбилась не в того человека. В общем, весь букет комплексов, и они вместе со мной отправились в Ворохту. И туда же послали Ольгу Борисовну Козлову – нового для меня человека. Она приехала с сыном, он был тогда еще совсем маленький. Первый раз, когда Ольга Борисовна усадила меня рядом и мы с ней начали разговаривать, она сказала: «Боже ты мой, надо же девочку до такого состояния довести!» Это была ее первая фраза после того, как она посмотрела на меня. Вероятно, вид у меня был затравленный.

С чего мы начали вместе работать? Она просто со мной разговаривала. Я не помню ребят, которые были на сборах, зато отлично помню Ольгу Борисовну, помню, как я приходила к себе в номер после наших занятий. Потом я удивлялась, почему сразу не заметила, что она маленького роста. Наверное, тогда она произвела на меня такое впечатление, что я не замечала, как она выглядит. В Ворохте она была для меня олицетворением красоты, изящества, мудрости. И потом, еще немаловажная деталь, она же работала с Игорем…

Я не была такой способной ученицей, как Игорь, я все равно плохо спала и должна была совсем не есть, чтобы похудеть. Я мало почерпнула нужных навыков, мне важна была ее оценка той жизненной ситуации, в которую я попала.

Я и с Татьяной Анатольевной разговаривала на все волнующие меня темы, но позиция моего тренера, самого близкого мне человека, хотя я ее понимала, была для меня неприемлемой. Поэтому, когда я принимала важные в своей жизни решения, совет Ольги Борисовны оказывался решающим. Она исходила не из текущего дня, не отталкивалась от «самой главной нашей победы» – победить и умереть… Таков смысл жизни Татьяны Анатольевны, любого настоящего тренера, а Тарасова не просто настоящий – выдающийся. Но – «умереть сейчас же». А главная идея Ольги Борисовны – жить. Она вселяла любовь к жизни. Она не раз говорила, что ей непонятна позиция Елены Анатольевны Чайковской, потому что в ее программах сквозит постоянный надрыв (исключая танцы Пахомовой и Горшкова). Я тогда не очень понимала – о чем она. Но сегодня я сама это вижу и точно так же, как Ольга Борисовна, – не принимаю. Есть вещи, которые человеческий глаз либо воспринимает с удовольствием, либо нет. Мне сразу возразят: ваш танец с Андреем в кульминациях тоже походил на «разрыв аорты». Но разница есть – даже в трагедии мы выглядели оптимистично…

Игорь. Я попробую объяснить, что хотела сказать Наташа. Предположим, я имею некий тембр голоса, выше крикнуть не могу. Программы, которые не принимает Наташа, танцоры начинали с того, «выше чего крикнуть нельзя», и все четыре минуты катали на этом крике. Действительно больно смотреть. И это не кульминация, таков весь танец. Поэтому, когда на него смотришь, то через минуту устаешь от страшного надрыва. Кульминационные моменты нужны, но они должны быть оправданны.

Наташа. Наталья Михайловна Ульянова, наш хореограф-репетитор, она хорошо знала эти законы. Мы выступали с «Цыганкой» сотни раз. На сто первый Наталья Михайловна после выступления сказала: «Как же ты так рвешь с первых шагов? Если ты уже так начала, чем закончишь? Два одинаково поставленных движения начни: первое – с силой, а второе – обязательно еще сильнее. Но если не можешь прибавить, значит, первое ослабь».

Есть, есть в мире какие-то законы, которые на бумаге не записаны, а Ольга Борисовна их выводила чисто психологически, и они своей мудростью помогали каждую жизненную ситуацию увидеть под правильным углом. Много лет спустя, уже после спорта, если я попадала в какую-то тяжелую ситуацию, мне ее позиция помогала. Андрей не любил, когда она присутствовала на тренировке, в отличие от меня он ее абсолютно не воспринимал, хотя она пыталась работать и с ним. Наверное, считал, что она слишком много видит или во многое вникает. А он не подпускал никого к себе близко, свое состояние регулировал сам. Плюс к этому ему не нравилось ее влияние на меня, и по-своему он был прав. Потому что, когда она приходила на тренировку, я от радости впадала в такое состояние, что могла забыть снять чехлы с коньков и выйти на лед. Возможно, сейчас Андрей или Татьяна Анатольевна оценивают ее по-другому, ее значение и ее влияние.

Когда мы заканчивали выступления в спорте, ее последний окончательный совет дал мне силы отойти от Татьяны Анатольевны и Андрея – людей, ближе которых у меня в жизни не было. Я позвонила Ольге Борисовне: «Что мне делать? Андрей – туда, Татьяна Анатольевна – сюда». А она: «Наташа, хватит, ты все, что могла, им отдала». И вдруг эта традиционная фраза заставила меня посмотреть на собственную жизнь с другой стороны. Что же я все считаю, будто я в долгах! А кому и что я должна? Эта мысль меня сразу отпустила на свободу.

По сути дела, Ольга Борисовна могла назвать себя психоаналитиком.

Ольга Борисовна уехала в Израиль сразу, как стали всех выпускать, – в самом конце 80-х. Помню, как без конца звонила ей из Франции и рассказывала все, что со мной происходит. Я не представляла себе, что можно прожить без ее совета, я звонила, и она чувствовала свою необходимость в моей жизни.

Сейчас мы общаемся значительно реже. Когда она с сыном жила в Нью-Йорке, пусть раз в полгода, но мы обязательно встречались. Обычно гуляли целый день, рассказывали, что у нас происходит. Теперь она снова в Израиле. С ее Антоном я переписываюсь по Интернету. С ней я наладила связь: она в оговоренное время всегда дома, и мы созваниваемся, будто не расставались. Есть люди, с которыми совсем не надо каждый день общаться: только начинаешь разговаривать, пусть даже после большого перерыва, и по голосу уже знаешь, какая у него жизнь, что с ним. У меня собралось много разных новостей, и плохих, и хороших, всякие известия о наших общих знакомых, но когда она взяла трубку и спросила: «Что нового? Что у вас хорошего?», я поняла, ей сейчас не стоит рассказывать ничего плохого. И я ей бодро доложила про то, что у нас есть хорошего, а с трудностями, которые иногда возникают, мы вполне справляемся.

И на ее вопрос: «А как Игорь?», я сказала: «Ольга Борисовна, он стал очень похож на меня, он уже спит». Когда мы поженились, он ночами писал стихи, а до двенадцати дня спал. Я же в девять часов ложилась, вставала по привычке в семь утра и не знала, куда себя деть. Теперь мы оба в одиннадцать ложимся, в девять вместе просыпаемся. Я звонила как раз в одиннадцать вечера, поэтому она засмеялась: «Ладно, передашь ему привет, когда проснетесь».

Ирина Чубарец и Станислав Шкляр

Наташа. После моего ухода из спорта спустя несколько лет Чубарец и Шкляр вновь возникли в нашей жизни. Ирина Чубарец и Станислав Шкляр – это пара бальных танцоров из Днепропетровска. Они оказались в группе Тарасовой по рекомендации Карамышевой и Синицына. Произошло это, наверное, в 1983 году, когда первый раз за историю фигурного катания Международный союз конькобежцев для оригинального танца выбрал рок-н-ролл. Для нас он был настолько чужеродным, что мы сразу почувствовали – без специалиста не обойтись, нужны танцоры, которые знают, что такое рок-н-ролл. Ростик с Наташей сказали: «А что тут думать? У нас в Днепре есть классные ребята». И спустя несколько дней Шкляр и Чубарец приехали в Москву. Поразительно увлеченные своим делом люди. Если я слышу слово «профессионал», у меня перед глазами – они. Если они сидят и пьют чай, и идет разговор о чем угодно, он все равно придет в русло обсуждения танцев.

Игорь. Кстати, по поводу чая. Если Ира Чубарец заводилась и начинала о чем-то говорить, то это значит пепел с ее сигареты падал на твои брюки, ложка вываливалась из чашки на пол, а чай выливался на соседа. Так у нее выражалось творческое горение.

Наташа. Когда ребята начали с нами работать, они легко нашли общий язык с Татьяной Анатольевной. Встретить единомышленника в творчестве, тем более если ты с ним работаешь и он тебе нравится, – это сплошное удовольствие. В конце концов, они помогали нам в постановке всех наших программ, кроме «Кармен». Так случилось, что когда мы работали над «Кармен», я не помню из-за чего, да мне и не рассказывали, но какой-то конфликт с Тарасовой у них произошел. Шкляры не приехали на наш сбор, и «Кармен» ставила одна Тарасова. Мы с Андрюшей и сами немало сделали, когда Татьяна Анатольевна заболела.

«Кармен» – это программа, с которой начался наш чемпионский путь. Впрочем, до «Кармен» была «Ярмарка», именно с нее нас и заметили. По-настоящему, как претендентов на лидерство. «Ярмарку» поставили с массой трюков, с интересными новыми перехватами и шагами. Эту программу мы сделали именно с ними. И, если бы не Шкляры, такого бы резкого скачка наверх у нас, возможно, и не получилось бы.

Игорь. Я встретил в жизни двух человек, которые друг на друга очень похожи. Это Чубарец Ирина Александровна и Ира Воробьева. Точнее, Воробьева вместе с Лисовским, а Чубарец вместе со Шкляром. Когда Чубарец показывала точно так же, как Воробьева, какую-то поддержку, которую она только что придумала, а такое обычно показывают со своим партнером, она говорила: «Посмотрите»… и прыгала! Шкляр никогда не знал, что она может вытворить в следующий момент. А она могла элементарно головой вниз нырнуть, и он ее ловил буквально перед бетоном. Полная непредсказуемость от творческой истерики. То же самое устраивала и Воробьева.

Наташа. Я хочу рассказать, как Шкляры воспитывали своего сына. В спорте нам привита сумасшедшая самоотдача, и свойственна она была всем, кто собрался вокруг Тарасовой. Все – одна одержимая команда. Без обсуждений. Мы понимали, что ничего более важного на свете, чем то, что мы делаем на льду, не существует. Возможно, еще и поэтому у нашего тренера наблюдалась легкая аллергия к семейной жизни – как к моей, так, впрочем, и Андрея. Хотим мы этого или не хотим, но семья – это отвлечение от работы, которое сразу вызывало ревность.

Такой была и Ирина Александровна. Я помню их сына Петю, ему уже исполнилось года два, когда мы в Одессе работали над «Кабаре». Петю они взяли с собой на сборы! А чего действительно не взять на сборы ребенка? Море, фрукты, зачем с бабушкой оставлять? Он уже «взрослый», сам бегает. Место, где мы занимались, – это огромная сцена-площадка, сверху ее огораживал барьер, за ним трибуны, которые довольно круто спускались вниз. В какой-то момент ребенок с барьера: «Мама-мама, мама-мама». – «Петя, отстань! Петя, отстань!» В конце концов Петя летит головой вниз. Она к нему подходит, поднимает за шкирку, встряхивает: «Нечего тут реветь!» И все. Сейчас вспомнишь, как он летел, – шок. Но тогда казалось в порядке вещей: чего мешаешь!

Сейчас Петя вырос в чудесного красивого парня. Мы с ним обожаем друг друга до сих пор, хотя видимся очень редко.

Когда мы закончили выступать, Татьяна Анатольевна тоже решила расстаться со спортом. Между нею и Шклярами уже не было прежнего контакта, наверное, мы их и держали как-то вместе. Мы ушли, и они распрощались. Я не знаю, каковы сегодня отношения Ирины Александровны с Татьяной Анатольевной, но тогда они остались без работы, потому что, с одной стороны, на Украине их постоянно укоряли, что они работают с россиянами, с другой стороны, и в России они так и не получили ни звания, ни наград, хотя, в принципе, имели на это право. Мы же в тот момент не могли ничем им помочь, поскольку были абсолютно ведомыми. Я даже не знала, двери какого кабинета нужно открыть, чтобы сказать о них добрые слова. Но и они никогда бы не обратились к нам с такой просьбой. Вот и осталась у меня внутри заноза: они для нас так много сделали, а мы их не смогли отблагодарить как полагается. Поэтому когда я оказалась у Игоря в театре, то первое, что сделала, – подошла к директору (обсудив, естественно, накануне с Игорем этот вопрос и заручившись его поддержкой) и сказала, что Оля Филиппова уходит в декретный отпуск, а лучших репетиторов, чем Шкляр и Чубарец, нам не найти.

Игорь понял: они по сути не репетиторы, они постановщики. Когда они сами что-то могли поставить в театре, то буквально светились. На «Распутина» пригласили Наталью Александровну Волкову-Даббади, а им пришлось сидеть за бортиком катка и записывать, чтобы потом, репетируя, повторить работу постановщика. Они кропотливо выполняли все, что требуется, но чувствовалось – это не их дело.

Через некоторое время у Стаса обнаружили рак, он ушел из театра. Наступило новое время, многие начали заниматься бизнесом, и он тоже решил себя попробовать в новом деле. Почему-то он не стал оперироваться, его пытался лечить какой-то экстрасенс. Через пару лет после определения этого страшного диагноза Стас умер. Ира ушла из театра, была с ним до конца.

Игорь. Сейчас Ира Чубарец наконец нашла работу по своему призванию: она теперь в Киеве тренирует сборную команду фигуристов Украины и преподает то, что знает досконально, – бальные танцы. Когда мы ее просим приехать на премьеру, она не всегда может вырваться. А я рад, что она не может, значит, у нее все в порядке.

Мы ездили в 2000 году в конце января в Киев, и Ира наконец увидела наш новый спектакль «Алиса». А во втором отделении мы показывали то, чем она еще занималась в театре, – «Мы любим классику». Она была счастлива, что спектакль, сделанный при ее участии, все еще идет, и сказала нашей молодежи хорошие слова. Ира действительно много сделала сперва для Наташи с Андреем, а потом и для театра.

В сентябре или в конце августа 2000 года мы пригласили в наш театр Иру. Она с нами поработала, вставила свой довольно большой блок в дивертисменте, поставив мини-балет с кодовым названием «Танго нашей жизни». Мы с Игорем придумали для него сюжет, а Иру пригласили в качестве балетмейстера. Она жила у нас на даче, и через много-много лет с того дня, как пути наши разошлись, мы вдруг ощутили, что Ира вновь в театре. Мы будто глотнули давно забытый воздух, но в то же время возникли и новые ощущения. Я говорю об Ире, но в то же время ни на секунду не забываю Стаса, он все равно для меня рядом с Ирой стоит…

Игорь. Нет, она сама его поставила рядом с собой. Это сильно ощущается. Обычно после смерти говорят либо ничего, либо хорошее. Она об ушедшем муже – только хорошее. Она выбрала для себя такую форму и иначе жизнь не представляет.

Наташа. Как грустно, что все так сложилось: Стас ушел, а мы не были рядом с ним, с ними не были… Осталось чувство вины. Но вот мы снова встретились с Ирой. Теперь она звонит: «Как вы репетируете? Как у вас номера складываются?» Переживает за свою работу. Она все та же. Без конца пляшет…

Наталья Михайловна Ульянова

Игорь. Говоря про репетиторов, невозможно не сказать про Наташу Ульянову, Наталью Михайловну. Она много работала с Тарасовой, и, конечно, Наташа расскажет, как она их дрючила. Другого слова я не могу подобрать.

Ульянова – стопроцентный репетитор, причем человек по-настоящему влюбленный в свое дело. Она танцевала в ансамбле Моисеева и считалась там одной из прим.

Когда перед ней появлялись молодые и необсохшие, она умела их моментально с юмором поставить на место – чтобы слегка осадить и переключить на рабочее состояние. Наталья умела заводить людей: во время первого же занятия буквально через пять минут после начала урока все вошли в такой раж, а Воробьева сразу же то ли вывихнула ногу, то ли порвала связки. Ульянова давала разнообразный материал, помимо традиционной классики занимала ребят кусками из моисеевского репертуара, включая «Гаучи» и знаменитых «Топотушек».

Все ее уроки проходили в зале, на полу. Нам самим хотелось расширить свой кругозор, отчего все так увлеклись уроками Ульяновой, но у нас мышцы не привыкли к полу мы же большую часть времени проводили на льду. А на полу и на льду мышцы работают по-разному. Если взять самое обычное – прыжок, то выезд из него на льду идет по дуге, а в зале ты приземляешься сразу на жесткий пол. Вот почему у Иры Воробьевой в ноге тут же что-то полетело.

После занятий мы выходили из зала в таком же состоянии, как после футбола, когда играешь до изнеможения, до белых и красных пятен перед глазами и головной боли. Вот такие устраивала она занятия у станка. Пусть их было не так много, но все же они были, эти дни, возможно, неделя или две, когда мы работали вместе с ней, и я по сей день счастлив, что наша встреча состоялась.

Наташа. И у нас с Андреем есть опыт работы с Натальей Михайловной еще во времена тренировок у Тарасовой. А потом, когда мы с Андреем уже работали в театре, уже сделали спектакль «Распутин», съездили на профессиональный чемпионат в Америку, то почувствовали – нам нужен репетитор. Театр в Москве готовился к гастролям, и мы позвонили ей и попросили с нами позаниматься в зале. Честно говоря, я думала, что она откажется. Все же она близкая подруга Татьяны Анатольевны, а отношения у нас непростые. Но она сказала «да» не задумываясь.

Мы пришли в зал и только начали заниматься, как я тут же повредила уже оперированную ногу. Я Наталью Михайловну давно не видела, и мне ужасно хотелось заслужить ее одобрение.

В следующий раз встретились с Натальей Михайловной мы с Андреем уже по прошествии нескольких лет. Нас пригласили дать несколько уроков во Франции, в Лионе. И вдруг мы, приехав, увидели ее на катке. Она сказала родным прокуренным голосом: «Ребята, привет!» Моему удивлению не было конца, и это оказалось такое наслаждение – поработать с ней рядом.

Мы постепенно привыкаем к тому, что уже и сами кого-то тренируем. Я даже полюбила это дело, хотя первые мои тренировки в качестве наставника оказались для меня каторжными. Нелегкий получился переход от собственного катания к тренерской работе. И вдруг в самый трудный момент я увидела Ульянову! Такая была радость, словами не описать. Мы же почти родня! Сидели с утра до вечера у нее в комнате, бесконечно пили чай между тренировками, ходили вместе в бассейн, вспоминали старые времена.

Игорь на сто процентов прав: Наталья Михайловна Ульянова – эталон профессиональности в таком неблагодарном деле, как репетиторство. Позже мы узнали, что ее муж Володя – тоже бывший солист у Моисеева и тоже репетитор высокого класса.

Игорь. Танцоры, закаленные тем моисеевским ансамблем, который был (какой сейчас – не знаю), – это люди, впитавшие в кровь железную дисциплину, полную самоотдачу. Они работают на полную катушку, даже если в зале всего лишь один зритель, хотя у Моисеева по определению такого не бывает.

Наташа. У нас сейчас нет репетиторов в театре. И их отсутствие, естественно, легло дополнительной заботой на наши плечи. А все оттого, что мы не видим человека, кому можно было бы доверить наше дело.

Наталья Карамышева и Ростислав Синицын

Игорь. Я так рассказывал про Ростика Синицына, что, наверное, возникло ощущение, будто я к нему отношусь несколько иронично и легковесно. А это совсем не так. Мы с ним постоянно перешучиваемся… Да, наши отношения построены на иронии, и, вполне возможно, шутим иногда зло… Окружающие не врубаются. А мне кажется, это высшая степень дружбы, когда человек понимает твой сарказм. Рост, как и я, знает – душой мы все равно вместе, мы друг друга любим и уважаем. Седьмого марта 2001 года читаю эту рукопись: «…Душой мы все равно вместе…» Вдруг раздается звонок: «Але. Бобрин, здорово! Это Рост». Фантастика! Мистика какая-то!

Наташа. Наташа и Ростик родом из Днепропетровска. Так сложилась жизнь, что сейчас они живут в Праге. Ростик за несколько месяцев до того, как Наташа родила, решил переехать в Прагу, где живут его двоюродные братья. У нас он последние годы работал директором, но продолжал выступать. Постепенно он закончил кататься. После того как Наташа забеременела, они решили перебраться в Чехию, потому что на Украине никакой работы Рост себе подыскать не мог. Оставаться в театре – значит постоянно ездить на гастроли, а это нелегко, когда семья и маленький ребенок остаются в Днепропетровске. Но главное – у нас в то время как раз наступил период больших сложностей с гастролями. Ростик перевез в Прагу Наташу, мебель из днепропетровской квартиры плюс ко всему купил огромную собаку, то есть полностью загрузил Наташу, а сам из Чехии мотается в Германию, там тренирует детей. При встрече он мне сказал: «Игорь, поставь быстрей какой-нибудь новый спектакль. У меня все шаги из предыдущих закончились, не знаю, что делать». Наташа не работает, не нашла себе места в Чехии. Мы с ними достаточно часто видимся, по крайней мере, раза два в год.

Наташа. В декабре 1999 года ребята приехали к нам во Францию на одну ночь. Утром мы позавтракали, вечером они посмотрели наш спектакль и сразу же уехали. Примчались, чтобы увидеться, соскучились. Четырехлетний Саша, появившись в огромной раздевалке, как начальник на приеме, шел по ней издалека с протянутой рукой. Мол, всем привет! И каждому пожал руку. Это было так смешно! И грустно оттого, что мы редко видимся, привыкли же общаться каждый день. Сперва на сборах, потом на гастролях, как кто-то из наших бывших директоров говорил – собирались у сковородки. Перемывали всем косточки, говорили обо всем на свете…

Александр Горшков

Наташа. Я рассказала о Людмиле Алексеевне, о Миле Пахомовой. И по привычке мы, как и все, говорили только о ней. И почти ничего не сказали о ее муже, ее партнере Александре Горшкове. А ведь нас с Андреем судьба свела сначала именно с Горшковым, потому что он в Спорткомитете руководил танцами. Я хорошо помню, как он болел за нас на Олимпийских играх. Андрей дружит с Сашей. Мы с Игорем тоже любим с ним общаться.

Мне кажется, в нашем виде спорта, где нет объективных показателей, самая главная черта Горшкова, которую я бесконечно в нем ценю, – справедливость. Недавно Международная федерация назначила его главой спортивных танцев. Лучшей кандидатуры на эту должность не найти. Александр Горшков на своем месте и органично в него вписывается. К тому же он исключительный профессионал. Мало осталось в нашем спорте таких людей.

Игорь. Существует и некая меркантильная сторона нашей дружбы. Она заключается в следующем: нам друг от друга ничего не надо. Горшков – единственный человек из спортивного руководства России, который знает наш номер телефона. Если Наташу и Андрея разыскивают, звонят в Спорткомитет и попадают на Сашу, он обязательно сообщит наш домашний телефон и сделает все, чтобы ребят нашли.

Вячеслав Зайцев и Анатолий Фарбер

Наташа. Есть два человека, которые создали наш с Андреем внешний облик. Многие говорили и писали: какая же красивая пара Бестемьянова – Букин! Красивыми нас сделали Вячеслав Зайцев и Анатолий Фарбер. Зайцев придумывал нам костюмы начиная с 1982 года, а Фарбер с 1984 года под каждую программу менял мне прическу. Когда мне кто-нибудь сейчас говорит: «Ой, как мне нравилась ваша прическа», я всегда спрашиваю, какая именно. Потому что за последние четыре спортивных года их было тоже четыре, и все они абсолютно отвечают идее танца. Фарбер, как и Зайцев, всегда слушал нашу музыку, Толя долго расспрашивал, какой мы видим будущую программу, долго думал…

Игорь. Толя уехал в Америку, Слава работает в России. С Зайцевым, к сожалению, мы сейчас мало общаемся. Он сделал несколько костюмов для нашего театра, но Слава чрезвычайно занятый человек. Чаще всего нам нужно что-то делать в кратчайшие сроки, а с Зайцевым полагается обсуждать планы совместной работы как минимум за год.

Наташа. Вячеслава Михайловича Зайцева мы очень любим и трепетно к нему относимся. Но большинство работ для театра делают две художницы – Нателла Абдулаева и Наташа Большакова.

А Анатолий Семенович Фарбер теперь живет в Филадельфии. Уже получил гражданство и совершеннейший американец. Я недавно перешла с ним на ты. Он несколько лет просил меня об этом, но мне было трудно. Фарбер все же значительно меня старше. Хотя у меня такое впечатление, что он совершенно не изменился за последние двадцать лет. Толя смеется: «Я раньше мотался на выходные из Питера в Москву, а теперь из Филадельфии в Нью-Йорк. Я иногда еду в поезде и забываю, куда – в Москву или в Нью-Йорк». Он такой забавный! Когда мы приходим к нему в салон, то кидаемся друг к другу и не можем наговориться. В расписании Фарбера нет свободных пятнадцати минут. Последний раз мы заплатили в Филадельфии дикий штраф за стоянку автомобиля, потому что не пришел клиент и мы заболтались.

Он по-прежнему занимается моей прической, но я не могу посещать мастера раз в полгода. Появилась Лана Камилина, тоже великолепный специалист. Я от нее в восторге. Она настоящая бизнесвумен, пример можно брать: открыла один салон в Москве, через полгода – второй, в московском гольф-клубе. Человек, который сам себе сделал имя.

Игорь. Наташа не может по полгода ждать парикмахера, ей он нужен чаще. А я уже могу. Отсутствие волос позволяет. Зато честно говорю Фарберу: «Толя, я тебе не изменял».

Александр Осовцев

Наташа. Несколько лет назад у нас произошла интересная встреча, а случилась она благодаря тому, что моя мама была еврейка. И, соответственно, я по законам Израиля еврейка, а по российским – я, дочка Филимона Кузьмича, конечно, русская.

То, что в Израиле национальность определяется по материнской линии, я узнала совсем недавно. У нас в доме о чем-нибудь еврейском говорить было не принято. Мама всю жизнь повторяла: «Ни в коем случае нигде не говори, что у тебя мама еврейка». Она боялась, что нас с братом не возьмут в институт, что нас будут зажимать. И вот несколько лет назад мы узнали, что в Москве открылся и действует Российский еврейский конгресс. Григорий Александрович Кацев предложил: «Наташа, мы же с тобой имеем отношение к еврейскому народу, надо проверить, что там происходит, что там за жизнь». Мне вдруг стало интересно: действительно, я ведь совсем не знаю не только корней, но и истории пусть наполовину, но своего народа. Нас принял вице-президент конгресса Александр Авраамович Осовцев. Первое, что я увидела, когда вошла к нему в кабинет, – фотография огромного дога. И сразу – будто родственники встретились.

Потом уже выяснилось, что кроме дога в доме Осовцева проживает невероятное количество животных: еще три собаки, два попугая какой-то редкой породы, сурок, необыкновенный кролик, тоже редчайшей породы, два удава, один из них желтый, самочка. Потом еще питон, ящерицы, игуаны. И это все помещается на даче и в квартире. Парочка удавов живут в офисе.

Игорь. Алик часто забывает закрывать двери за желтой удавихой. Однажды, когда я к нему пришел, она выползла прямо на меня! Куда деваться? Что она сейчас со мной сделает? Удава унесли, я сижу около клетки с двумя попугаями, прихожу в себя, вокруг так тихо-тихо… И ребенок тут же ползает, играет в игрушки между собаками. Маугли.

Новое знакомство вывело нас на праздник пурим, в котором мы участвовали в цирке на проспекте Вернадского. Алик рассказал нам, что они каждый год устраивают этот праздник, и предложил, не хотим ли мы показать на льду его древнюю историю. Нам записали музыку, сперва ее аранжировав, записали голоса. Получился настоящий мюзикл. А потом мы этот мюзикл перенесли на лед. Обидно только, что все это ради одного раза. В итоге все сказали: «Уж не знаем, какие корни у тебя, Наташа… но то, что Игорь что-то скрывает, – это точно».

Игорь. Скрывать мне, конечно, нечего, просто еврейская музыка настолько мелодичная, что под нее нельзя не танцевать. Семья у Алика великолепная, он и сам яркая индивидуальность. Его можно слушать по много часов. Он будто при тебе книгу конспектирует или энциклопедию читает, в конце концов, профессор философии. Кстати, Александр Осовцев – один из тех нескольких депутатов, что добровольно сели в автобус с заложниками в Буденновске.

Сергей и Наташа Кудасовы

Наташа. Мы без конца ездим по миру и привыкли: куда приедем, там наш временный дом. Мы ездим вдвоем, поэтому по родине сильно не тоскуем. Скучаем, конечно, по родным, по дому, по собаке. Но переживаем временную разлуку достаточно спокойно.

Лет десять назад мы впервые приехали в Южную Корею, в Сеул. Теперь-то мы там появляемся регулярно, раз в два года, а тогда Южная Корея для нас была экзотической страной, где русские люди – это, наверное, только наши артисты. Вдруг в каком-то универмаге к Наташе с Ростом подошли двое европейцев, мужчина и женщина: «Ой, ребята, вы русские?» Они в ответ: «Да, мы из ледового театра, здесь на гастролях». Познакомились, оказалось, это наши соотечественники – корреспондент РИА «Новости» Сергей Кудасов и его жена Наташа. Сережа и Наташа довольно одиноко чувствовали себя в Сеуле и были рады общению с нами. Мы стали ходить друг к другу в гости, завязалось знакомство, перешедшее в дружбу. Недавно мы проводили их в Лондон. После Кореи Сергей поработал в Москве год – и новая командировка. Мы всегда над ним подшучиваем, когда он о чем-то говорит: «Ой, ребята, как это здорово», мы сразу хором: «Срочно на ленту», то есть в новости.

Игорь. Наташа по образованию стоматолог, один раз лечила мне зубы в Сеуле с помощью, как говорится, молотка и кувалды, то есть с привлечением подручных средств. Я безумно боюсь зубных врачей, поэтому и довел себя до жуткого состояния. Она мне коленку в шею, голову запрокинула, что-то там во рту сделала и все поправила. Руки у нее золотые. Возможно, в какой-то степени наше общение послужило толчком для творчества Наташи. Она делает объемные картины из глины. И первое, что она слепила, – Чаплин на коньках с цветочком и тросточкой.

Принц и нищий

Игорь. 1985 год. Меня пригласил к себе сниматься известный режиссер Ленинградского телевидения Игорь Абрамович Шадхан. Он ставил фильм-балет, не имеющий ко льду никакого отношения. Я по его замыслу должен был одновременно исполнять три роли: Принца, Нищего и Рассказчика. А вокруг главного героя, единого в трех лицах, развертывалось действие спектакля с участием ведущих артистов ленинградских балетных театров. Конечно, такое предложение меня очень обрадовало, но в то же время я жутко растерялся.

1985 год – это к тому же начало становления ансамбля «Все звезды». Как раз во время съемок у нас прошла постановка, а потом и премьера в Москве спектакля «Ярмарка».

Наташа. Премьера состоялась осенью. Чайковская и Тарасова вернулись в марте с чемпионата мира, у них образовалось свободное время до апреля, и они в четыре руки взялись за постановку. Возможно, что-то ими было подготовлено и раньше, но основные прогоны происходили сразу после чемпионата мира. Мы с Андреем уже вернулись из тура, и я сама наблюдала, с какими сложностями Игоря отпускают на съемки. Сначала Татьяна Анатольевна разрешила ему сниматься, а потом забыла про свое разрешение. Поэтому, чтобы успевать, он должен был отрабатывать все репетиции на катке, а затем ночью отправляться в Ленинград, там целый день сниматься, затем вновь ночью возвращаться, чтобы не пропустить репетицию.

Игорь. Многим актерам знаком подобный график. Теперь и у меня остались эти «счастливые воспоминания», я тоже прожил какое-то время в «Красной стреле». Ощущение не из приятных, когда приходится постоянно спать в поезде. К тому же очень нервничал, ведь я непрофессиональный артист, а меня снимают в кино, где, если снялся, то уже на века. Ошибок камера не прощает. Мне приходилось говорить в кадре, причем много, от ведущего. Полагалось танцевать на полу. Я долго пребывал в нерешительности, но, конечно, дал согласие… Кто же от кино отказывается?

Наташа. Игорь от нервного напряжения, от дороги похудел на семь килограммов. Он понял, что ему не хватает для роста привычных коньков, они же дополнительно дают десять сантиметров. Что рядом с ним стройный балетный артист будет казаться высоким, а он – ниже, чем на самом деле. Наверное, он вначале это сообразил как профессионал, а потом уже организм сделал все сам. Не думаю, что Игорь специально сидел на диете, ему достаточно было понять, что надо резко похудеть…

Игорь. Ночами я учил в поезде те четыре предложения из моей роли, которые никак не укладывались в голове. Но когда мне полагалось их говорить в камеру, я полностью все забывал. Потом, когда я смотрел фильм, то видел у себя длинные многозначительные паузы, и зритель, вероятно, принимал их за внутреннее переживание актера. Это только я знаю, как судорожно вспоминал, что мне следует говорить дальше. Кстати, у меня даже кассеты с фильмом не осталось, кто-то взял посмотреть и не вернул.

Игорь Абрамович утвердил меня без проб. Он хотел, чтобы главную роль в таком фильме сыграл неизвестный актер, который не был бы ни драматическим актером, ни профессиональным танцовщиком, видимо, тем самым желая добиться свежести восприятия зрителем того изгоя, которого я играл. Пусть Принц, пусть Нищий, но, по сути дела, оба они изгои. Но если бы не Наталья Александровна Волкова, которую пригласили балетмейстером на этот фильм, то Игорю Абрамовичу вряд ли пришло бы в голову меня позвать.

Никогда не забуду, как на катке «Кристалл» в Лужниках, в его балетном зале, где балетный станок и два зеркала, Игорь Абрамович и Наталья Александровна пробовали ко мне в партнерши Майю Михайловну Плисецкую. Она специально прилетела откуда-то, чтобы ее просматривали на роль Матери. Просматривали великую Плисецкую!

Наташа. А у нас с Андреем тоже была встреча с Майей Михайловной. Она произошла в Швеции, в Гётеборге, весной 1985 года. Это было после дичайших соревнований: когда сначала в декабре на Les Nouvelles de Moscou, затем в январе на чемпионате Союза в Днепропетровске нас неожиданно поставили на второе место. Лед был весь усеян цветами после нашей новой программы «Кармен», а нам выставили низкие оценки, что выглядело несуразно и странно. Мы не сомневались, что первый турнир – это недоразумение, а вот на чемпионате СССР мы обязательно выиграем, и вдруг – опять вторые! Но в Гётеборге на чемпионате Европы мы все-таки победили и на показательных выступлениях вновь решили прокатать «Кармен». Стоим на льду, ждем музыку, и вдруг сверху: «Ребята! Ребята!» Поворачиваюсь – и вижу Плисецкую. Я решила, что мне мерещится. Оказывается, Плисецкая вместе с нашими дипломатами пришла на показательные выступления специально посмотреть «Кармен». После выступлений эти дипломаты пригласили нас к себе. И мы сидели с Майей Михайловной за одним столом. Я была просто потрясена. Я взрослый человек, а мне казалось, что Плисецкая – что-то неземное, есть и пить она не может, не должна! И вдруг я вижу: она пьет пиво! А Майя Михайловна, наверное, увидев мой зачумленный взгляд, сказала: «Я очень люблю пиво».

Игорь. До этого Шадхан мне говорил: «У нас есть запасной вариант, и я думаю, он в, конце концов, лучше, чем связываться со звездами». Зато я потанцевал с Майей Михайловной в зале, я делал с ней какие-то поддержки. Я «заламывал» Плисецкую, как у нас в фигурном катании это парники делают, после чего она сказала: «Мальчик замечательный (мальчик!), но у меня впереди еще гастроли в Риме и Париже. Боюсь, что я подведу вас, хотя мне всё очень нравится». Я перекрестился, осталась бы Плисецкая, она своим авторитетом меня б задавила без остатка. И так я чувствовал себя не совсем комфортно, поскольку роль Короля играл известный питерский танцовщик Никита Долгушин, Евгений Неф – Отец Нищего, тоже солист Кировского театра, как и Ольга Ченчикова – Мама. В Принцессу мне выбрали Ольгу Тестоедову В ней было килограммов тридцать семь – сорок веса, поэтому я легко мог ее поднимать, делать с ней все, что угодно.

Наташа. Она такая маленькая балерина, такая стройненькая. Я когда смотрела на них, у меня было ощущение, что у Игоря в руках не живая девушка, а куколка. С такой легкостью он ее поднимал. Они делали необычные вещи, и, на мой взгляд, получилась интересная хореография. Мне нравится фильм, и до сих пор он современен. Именно по хореографии.

Игорь. Меня потрясла открытость Ченчиковой, которая играла роль Мамы. Она, по сути, ничего не играла, у нее за несколько недель до начала съемок произошла в семье страшная трагедия, поэтому, когда она «баюкала» меня, я видел, как у нее слезы текут. Похоже, что, живя в этих воспоминаниях, она была настолько органична, что я не мог рядом с ней плохо танцевать. У всех звезд Кировского балета, названных мною, текст в роли отсутствовал, они только танцевали, то есть разговаривали движением. Вся речь – от автора, а знаменитые солисты только и могли сделать в группе: «Ах!» и больше ничего.

В итоге я получил от процесса создания кино огромное удовольствие. Приобрел массу новых знаний, поскольку не видел прежде, как снимаются фильмы. Когда кричали: «Мотор! Съемка!» я уже в струнку стоял, сейчас, сейчас начнут снимать… Вдруг осветитель: «У нас восьмой софит заело!» Вся группа его по-всякому поминает, потом: «Отбой!» Я недолго прибегал первый на съемочную площадку. Потом, когда кричали «Мотор!», меня еще пятнадцать минут искали. Я спал за кулисами, потом спокойно выходил и снимался. Но главное – помощь, которую мне оказывали все: от гримера до оператора. Благодаря им я перестал себя стесняться.

Фильм вышел и вроде пользовался успехом. Шадхан собрал нечто похожее на пресс-конференцию и спросил: «Скажите, пожалуйста, какие у вас впечатления?» И я запомнил, как драматические артисты говорили: «Да, Бобрин, конечно, хороший танцовщик, но вот умению работать на сцене ему не мешало бы подучиться». Танцовщики – напротив: «Он прекрасный драматический актер, но вот с танцем тут вышла небольшая лажа». Шадхан вынес заключение: «Теперь я окончательно убедился, что сделал правильный выбор, я добился того, чего хотел». Наверное, он имел в виду то, что персонаж-изгой во всех отношениях получился изгоем, и добился, чтобы герой никоим образом не вписывался в общество. Как был мальчик Нищим, хоть и стал Принцем, но все равно оставался Нищим.

Наташа. Снявшись в фильме, Игорь помимо того, что приобрел опыт работы перед камерой, работы с балетом, получил друга и единомышленника. Балерина, которая танцевала в этом фильме, стала у нас репетитором и много лет работала в коллективе.

Игорь. Зовут ее Ольга Филиппова. Кроме основных действующих лиц в съемках принимал участие ленинградский балет «Хореографические миниатюры» Аскольда Макарова. В нем и танцевала Оля. Я впервые пригласил к нам в коллектив человека на должность репетитора, и все равно приходилось большую часть этой работы делать самому. Но, с другой стороны, благодаря Оле я понял, что такое репетитор, насколько это неблагодарная профессия. Если ты ее не любишь – она невыносима, потому что обычно артисты, боясь столкнуться с художественным руководителем, все свои беды, обиды и проблемы валят на репетитора. Поэтому я преклоняюсь перед репетиторским даром Натальи Ульяновой, даже не даром – призванием. В любом танцевальном коллективе это большое удовольствие – иметь высокопрофессионального репетитора.

Тренерский опыт

Игорь. Я начал работать с фигуристами, но сразу хочу оговориться, это не возвращение в спорт. Возвращение в спорт наступает не тогда, когда ты работаешь с фигуристами над программой, а после, когда вместе со спортсменом перемещаешься с турнира на турнир, ежедневно занимаясь его результатами. Наблюдаешь, правишь, тренируешь – нескончаемый процесс. У нас в ансамбле работает интересная девушка Настя Казакова. Она раньше сама каталась, потом тренировала. Сейчас Настя у нас костюмер. Но она была и остается настоящим творческим человеком. И если у нас запарка в постановке, мы обращаемся к ней за помощью, чтобы она взяла на себя небольшое репетиторство. Но прежде всего она отвечает за костюмы, а это сложная работа. В театре восемь спектаклей и около ста дивертисментных номеров, и нужно не только знать назубок костюмы к каждому из них, но и любить их.

Так вот у Насти остались какие-то знакомства с венгерскими девочками, с которыми она занималась, когда те были совсем маленькими. И эти связи Насти послужили толчком к моей новой деятельности.

В Венгрии появился лидер в женской сборной Кристина Цако, иногда ее называют Чако. Но мне кажется, правильнее произносить Цако, потому что мы, фигуристы, знаем такой прыжок – цак. Его и придумал отец Кристины. Он жив и здоров, принадлежит к тому поколению, в котором сверкал Джон Миша Петкевич. Господин Цако очень пожилой мужчина, Кристина – поздний ребенок. Мама Кристины занималась конькобежным спортом, а потом взяла на себя роль тренера дочки. От нее-то мне и поступило предложение поставить Кристине программу. До этого я никогда и ни от кого не получал подобных приглашений, поэтому решил попробовать.

Приехал в Чехию, в местечко Рошица недалеко от Брно, где они арендовали лед. Я обрадовался такому маршруту, потому что собирался повидаться с Ростиком Синицыным и с Наташей Карамышевой в Праге. И надо же – в тот же год датская федерация прислала мне приглашение, чтобы я поставил программу первому номеру датской сборной Майклу Тилсону То есть у меня появились уже ученики в спорте.

Я приехал в Чехию в первых числах июня, и у меня было, по-моему, десять, а может, семь дней на постановку короткой программы. Кристина не новичок в спорте, она уже участвовала в чемпионатах мира и находилась на пятнадцатой-четырнадцатой позиции в списке сильнейших. Наташа в это время помогала первой французской танцевальной паре Маньот – Лаванши. Через три-четыре дня звоню из Чехии во Францию и говорю: «Наташа, я уже все сделал». Она мне: «Ты что, обалдел? Ты должен деньги отработать, будь любезен, десять дней простой на катке по четыре – пять часов. Тебе же платят почасовую оплату. Ты не чистым искусством занимаешься».

Я и не ожидал, как мне будет интересно вновь войти в спортивный мир, погрузиться в жесткие законы фигурного катания, что можно, что нельзя. Все последние годы я более или менее следил за чемпионатом мира, более того, я обязан был это делать, потому что полагается знать, кто чем дышит, что изменилось в фигурном катании. Во всяком случае, я знал, что нового в нашем виде спорта, плюс Наташе как олимпийской чемпионке приходят ежемесячные отчеты из ИСУ, сообщения с конгрессов, где вводят новые правила.

Необычно оказалось и работать с человеком, никогда в жизни не занимавшимся хореографией. Кристине не приходилось слышать балетных терминов: атетют, раунд верее. Мой английский со времен школьного обучения остался на том же уровне – хеллоу, гуд бай, сенкью. А приходилось общаться, используя специфические термины. Я со словариками туда поехал, ночами выписывал нужные слова. Но если люди хотят друг друга понять, то и на основе самого примитивного языка с помощью мимики и жестов можно создать некий международный язык. Кристина ловила каждое мое слово буквально с открытым ртом. Любая моя просьба находила ответ, она все делала. Я сразу вспомнил, как Игорь Борисович Москвин говорил: «Нет слова «не могу», есть слово «не хочу». У нее и отсутствовало слово «не могу», она пыталась сделать все, что я придумывал. Тут моя фантазия и разыгралась.

Конечно, приятно сознавать, что она с этой программой стала серебряным призером чемпионата Европы. Специалисты отметили и мою работу, и то, что Кристина сделала огромный шаг вперед. Она действительно талантливая девочка. Одно плохо: она не в состоянии следить за своим весом. Я таких фигуристок не встречал никогда. Она сезон начинала с плюсом в девять килограммов. Когда я приехал к Кристине на следующий год, она пыталась сесть на гербалайф, на какие-то диеты. И мама над ней постоянно, как клуша, стояла. Но ее распирает, ничего нельзя поделать. Красивая девочка, лицо такое круглое, скорее русское, чем мадьярское. Бровастая. Сильная – при этих «плюс девяти» мощнейшие прыжки. Если бы смогла чуть-чуть сбавить, пусть не девять килограммов, а хотя бы пять… А так следом за лишним весом идут травмы. Она не справляется со своей массой, у нее начинают рваться ахиллы, проблемы с коленями. И важнейший старт сезона, Олимпийские игры, она пропускает из-за травмы. Вполне вероятно, что она могла бы там оказаться второй-четвертой.

Произвольную программу я придумал, взяв музыку из очень популярного на Западе фильма «Семейка Адамс», а в короткой использовал вальс из «Маскарада». «Щелкунчик» – это следующая короткая программа, произвольную она сохранила, не поменяла, что, конечно, было ошибкой. Я сделал ей и показательный номер, использовав мотивы из нашего спектакля «Еврейская баллада». Зато последняя короткая программа удалась больше всего, я сделал ее на музыку Дебарса. Наташа называет ее шедевром. Наверное, шутит. Жалко, что Кристина с ней уже не попала на соревнования. Она заканчивала выступать в 2000 году.

В Дании Майклу Тилсону я тоже в течение пяти дней готовил программу. Приезжал из Москвы уже с конспектом. Не успел оглянуться, как тут же образовались еще какие-то спортсмены, которые предложили мне делать с ними программы.

Поначалу и Кристина, и Майкл совершали одну и ту же ошибку – они сами предлагали музыку. Многие подбирают музыку, уже использованную другими фигуристами, и она в какой-то степени получается заигранна. Они не способны новаторски подходить к этому процессу. Стала модной музыка из фильма «Титаник» – и все под нее начинают кататься. Появился фильм «Гладиатор» – все гладиаторы.

Мы долго спорили с Майклом, но в конце концов пришли к тому, что я буду предлагать ему варианты музыки, а если он ни с одним не согласится, то, пожалуйста, пусть выбирает сам. Я поставил для него короткую программу, последнюю, что сделал к 2000 году, он с ней и выступал, – «Тарзан». Не привычный, а смешной «Тарзан». Произвольную он оставил с прошлого года, она у него под музыку из фильма «Железная маска». В ней он «играет» близнецов, один из которых сидит в тюрьме в железной маске, а другой правит страной.

Мне понравилось ставить программы, правда сложившимся спортсменам. Совсем недавно я получил страничку из Интернета, которую мне прислала Кристина. В ней сообщается, что в ноябре 1999 года я был признан лучшим хореографом мира у фигуристов. Самое смешное, из первых пяти перечисленных пятым оказался Кристофер Дин, а четвертой шла Татьяна Анатольевна Тарасова. Они набрали по семьдесят голосов, а я – восемьсот! Для меня подобное, мягко говоря, выглядело большой неожиданностью. Я так и не понял, кто этим занимался. Кто провел в Интернете голосование? Я же всего две программы сделал. А Тарасова и Дин занимались все-таки фигуристами куда более солидного уровня. Я решил так: мои ребята, наверное, выступили на каких-то соревнованиях, там прозвучали со своими программами, пока воспитанники знаменитых тренеров, стоящие по спортивным результатам значительно выше Кристины и Майкла, еще, наверное, не включились в большие турниры.

Кристина, к сожалению, не попала на чемпионат Европы и мира 2001 года. Послали молодых. Майкл на родине, по-моему, один, как Гамлет, на все Датское королевство. Вот и весь мой опыт возвращения в спорт. Я знаю, что Ростик Синицын не только ставил программы немцу Влащенко, но и начал ездить с ним на соревнования. При нашей встрече в Праге он сказал: «Игорь, ты не можешь себе представить, я такой дурак. Я снова втянулся в эту грязную игру, где нужно ходить по судьям, где нужно договариваться. А я теперь не пойми кто, я из Днепропетровска, вроде как теперь с Украины. Но живу в Чехии, тренирую немца, а хожу по русским». Я рад, что этого пока мне в жизни делать не пришлось.

На датчанине моя «спортивная карьера» не закончилась, после него я поставил программу украинскому спортсмену. Мне кажется, она получилась интересной, я уже имел право на свое мнение, все ж занимался не чужим для меня делом. Поставил «Цыганочку» артистке цирка на льду, той, что крутит хулахупы.

Вначале я был категорически против включения в состав труппы артистов цирка. Какую драматургию могут нести циркачи? К счастью, выяснилось, что я ошибался, я совершенно не учитывал зрительский интерес, когда, например, в том же «Фаусте» темные силы вдруг начинают прыгать на льду сальто, и это поднимает представление на иной уровень. И при желании или умении драматургический ход можно найти и в цирковых элементах. У нас в театре выступало много акробатов на льду, которые, раскатавшись у нас, с успехом уезжали в Америку. Невозможно посчитать, сколько поколений сменилось в театре, для меня все слилось в сплошные уходы – то один исчезнет, то двое. Не смена поколений, а латание дыр. Однажды в Англию от нас уехали сразу пять или шесть человек. Причем пришли ко мне с сообщением, что у них уже контракт подписан, как это обычно, за день до отъезда. Отличная кузница кадров из театра получилась. Мы как-то посчитали на нашем празднике, когда нам исполнилось четырнадцать лет, сколько человек прошло через коллектив. Получилось – более ста! Правда, включая и людей из администрации. Для одной только Англии я подготовил десятка два исполнителей. Но надо отдать им должное, они в программке пишут, что из театра Бобрина. Это приятно.

Наташа. После перехода в театр мы с Андреем обнаружили, что у нас появилось свободное время. А вместе с ним – сперва неосознанное – желание кому-то помогать, что-то поправить. Опыт и знания накопились же приличные. Смотришь, когда танцы на льду показывают по телевизору, и невольно даешь свои оценки фигуристам или наблюдаешь спортсменов на тренировке и хочется исправить ошибки, которые ни они, ни их тренер не видят.

Через год после того, как Андрей пришел в театр, мы собрались нашими двумя семьями съездить во Францию на машинах, в наш любимый Морзин, где мы каждое лето десять сезонов подряд тренировались. К тому же нас с Андреем французы пригласили на серию летних показательных выступлений. И мы решили, что между выступлениями поживем в Морзине, отдохнем.

Игорь. Ехали мы через Питер, до Хельсинки, потом на пароме в Европу. Когда встали у финской границы, то выяснилось, что Андрюша в Москве забыл все документы на машину. Тем не менее мы доехали до Морзина. Без документов! Причем он на своем джипе «вранглер» свободно проходил через грузовые терминалы, и его везде пропускали, а у меня без конца проверяли документы.

Наташа. Наконец мы приехали в Морзин и поселились в нашей любимой гостинице «Ля бержери» с ее неизменной хозяйкой Поле. И тут выяснилось, что в Морзине на сборе находится сборная Франции по танцам, а с ними старая наша приятельница тренер Даниель Моратель и ее ученики Софи Моньот и Паскаль Лаванши, в то время третья пара Франции. Первыми тогда были брат и сестра Дюшене. Софи с Паскалем еще совсем крошечными на наших глазах объединили в пару. Паскаль сам из Морзина, у его папы там собственная гора в Альпах. Мы отдыхаем, гуляем по горам, а вечером встречаем в гостинице Даниель, которая говорит: «Наташа, Андрей, что же вы, живете в Морзине и даже ни разу не пришли к нам на тренировку. Мои спортсмены так хотят вас увидеть». Даниель относится к редкому типу людей: и очень интеллигентна, и очень строга. Никогда лишний раз никого не похвалит. Но нас она любила. Я помню, как заканчивается наш танец под музыку Альбинони, я случайно ловлю ее взглядом и вижу – она плачет. Внешне очень сухой человек, а глядя на нас, она раскрывалась. И когда она попросила: приходите, посмотрите мои пары, мы, естественно, отказать не могли. Вставать пришлось в семь утра, потому что фигуристы тренируются рано. В общем, мы исплевались, что отдых испорчен, но потихоньку начали к ним ходить. Сначала мне это ужасно не нравилось, и дети казались нескладными, они выучены в другом стиле, у них другая культура. Хотя все они нам знакомы, мы же каждое лето на катке проводили вместе. Но к окончанию «сбора», то есть в конце нашего отпуска, мне уже было жаль, что уроки завершены, я только-только уловила нить, как их надо вести.

И потом каждое лето французская федерация с подачи Даниель приглашала нас с Андреем на консультации на протяжении нескольких лет, а если возникала необходимость, то Софи с Паскалем вызывали нас еще и в сентябре. Мы помогали делать все их программы и жутко переживали, когда у Софи начались бесконечные травмы, из-за которых они пропускали сезоны. Когда они со своей цыганской программой стали третьими на чемпионате мира, я точно знала: мы с Андреем в их успех внесли немалый вклад. Если раньше мы доводили то, что уже кем-то было сделано, то здесь мы больше работали как постановщики. Когда Софи с Паскалем перестали выступать, наша работа со сборной Франции закончилась. Однако нас по-прежнему приглашают на консультации в Лион, где мы работаем с шестью дуэтами.

В первые дни нашего случайного тренерства в Морзине к нам подвели крошечную парочку, которая приехала заниматься к Даниель. Они, смущаясь, попросили наш адрес. Им было, наверное, лет по двенадцать, трудно было поверить, что они уже танцевальная пара. Оказалось, что они итальянцы, мама девочки привезла их на стажировку во Французские Альпы, а занимаются они в спортивной школе в Италии. Вдруг на следующий год приходит приглашение: «Не хотели бы вы приехать в Италию, в город Ментана (это рядом с Римом), в клуб “Мезалуно”?» Мы приезжаем, и выясняется, что тренеры этих детишек – ребята, с которыми мы когда-то соревновались, – Вальтер и Брунильда Ритца. Они, закончив кататься, создали свою группу и растят фигуристов. В общем, поднялась наша итальянская пара до второго места на чемпионате юниоров.

Наташа. Мне кажется, мы могли бы успешно тренировать, если б сами не катались. Очень тяжело каждый раз перестраиваться, каждый раз я себя ломаю. Мы же обычно только летом можем приезжать к ученикам. Первые несколько дней я себя заставляю работать. А потом, когда заканчивается отмеренный срок, вдруг понимаю, что я уже в них, что я их люблю, что они стали такими родными… и тут пора прощаться. Когда мы уехали от итальянцев, которые из двенадцатилетних, ничего не умеющих юнцов выросли в красивую пару, то я, вернувшись домой, всю первую неделю места себе не находила: «Как они там?».

Игорь. К Наташе и Андрею как к тренерам относятся на Западе очень прилично, как-то не по-иностранному, не по-французски, а по-русски. Недавно пришли слезные факсы от брата и сестры Питон: «Помогите. Что-нибудь сделайте. Нет тренера. Мы хотим кататься. Помогите». К нам обращаются как к палочкам-выручалочкам.

Мой последний тренерский опыт проходил в содружестве с Тамарой Николаевной Москвиной. Она пригласила меня к сезону 2001 года поставить произвольную программу для чемпионов мира Антона Сихарулидзе и Елены Бережной. Наверное, Тамара Николаевна вспомнила обо мне потому, что для новой программы они выбрали музыку «Чаплина» и решили, что эта тема настолько мне близка, что лучшего постановщика им не найти. Действительно чаплинская история для меня уже родная.

Единственная сложность, которую я испытал в работе с ребятами, – это то, что я впервые занимался со спортивной парой… Я же одиночник, и по большому счету мне трудно со спортсменами, где каждое движение синхронно и выверено до миллиметра, до шага, до поворота головы. Чуть поворот больше, чуть ход меньше, секунда туда, секунда сюда – и уже не получается элемент, не выходит подкрутка, не ложится тодес. Рамки предельно жесткие. В конце года я встречался с Москвиной в Америке, она хочет продолжить наше содружество дальше, причем с другими парами. С моей постановкой Бережная и Сихарулидзе уже выиграли один из этапов Гран-при и чемпионат России, чемпионат Европы и серебро чемпионата мира. Но для меня самая большая победа в том, что я посвятил их в свою веру, что из грузина Антона сделал Чаплина, а из Лены – Цветочницу. У них были прекрасные программы с красивыми линиями, но никто и никогда их не озадачивал драматическими замыслами, они не знали, как это – играть. Как и не знали, что могут быть прекрасными актерами.

Если у вас возник вопрос, когда мы все успеваем, на него есть банальный ответ: в свободное от основной работы время. Мы, например, давно уже не ездим отдыхать. К тому же я не занимаюсь с Бережной и Сихарулидзе каждый день. Приехал, поставил программу, отъехал, потом вернулся чистить постановку. Там есть свой постоянный балетмейстер.

Когда я летел в Америку, я знал, что меня ожидает Тамара Москвина, прагматик стопроцентный. Она мне сразу сказала: «Игорь, извини, но ты должен понять, что у нас хореография уходит на второй план, у нас спортивное мастерство на первом. Ты понимаешь?» Я: «Понимаю». Когда я летел туда вторично, то обреченно думал: «Все, что изобрел, все выбросили из номера». Мы с Наташей пришли на каток, они нам прокатали всю программу, и тут выяснилось, что все мои элементы оставлены. Для хореографа, для постановщика это лучшая награда. Тамара довольна нашим сотрудничеством, так как, по ее словам, Лена и Антон впервые почувствовали себя творцами на льду. Поэтому от них поступило предложение поставить короткую программу к олимпийскому сезону.

И было еще свидание с Игорем Борисовичем… Он нам котлеты сделал. Но встретил радостно-сухо. Он счастлив, я же вижу, уже не как раньше, не может внутри чувства скрывать, все-таки немолодой человек. Жутко рад, но ему при этом нужно сохранять облик строгого мэтра. Но я-то вижу, как под очками блестят глаза.

Наташа. Мы стоим в гостиной, что-то обсуждаем, он входит, краем уха, видимо, все слышит и, когда Тамара нам что-то возражает, говорит: «Ты, Тамара, слушай их, слушай».

Но главное – он котлеты сделал специально к нашему приходу, сам вертел мясо через мясорубку. Он с нами даже пошел в ресторан, Тамара его вытащила. Игорь Борисович жуть как не любит ресторанов, но с нами там отсидел с удовольствием, хотя все время делал вид, что очень занят и что очень строг. На самом деле он невероятно добрый человек. Я же его совсем прежде не знала. Когда мы с моим будущим мужем начали встречаться, Игорь как раз перешел к Юре. Мы сидели вместе, я наблюдала за ними и вдруг выяснила для себя, что они очень похожи: Игорь и Игорь Борисович. Своей ранимостью, своей закрытостью…

* * *

Простите нас за то, что было,

За то, что нам еще взбредет,

За то, что молодость бродила

Чуть набекрень, чуть поперек.

Сейчас неважны объясненья,

Сегодня непристоен блеф.

В семидесятый день рожденья

Вы для меня все тот же Шеф!

* * *

Не слыша Вас, представить я готов,

Как Вы оцените те мысли, что родились.

Скрыв добрый взгляд за строгостью очков,

Вы говорите мне: иди, твори из снов,

Которые другим еще не снились!

Я – комментатор

Наташа. За последние несколько лет я приобрела еще одну профессию. Нельзя сказать, что я ее серьезно освоила, но, во всяком случае, попробовала себя в другом деле. Лет пять назад Георгий Георгиевич Саркисянц пригласил меня помочь ему комментировать в прямом эфире чемпионат Европы или мира, я сейчас точно не помню. Я согласилась и приехала к нему в Останкино. Саркисянц тогда работал на «Космос-ТВ», а они транслировали с турнира чуть ли не все подряд, и ему, естественно, приходилось нелегко, особенно когда шли обязательные танцы – довольно специфичный раздел нашего вида спорта. Мы сидели с ним перед микрофоном, разговаривали, обсуждали, что происходит на льду. Сначала я чувствовала себя зажатой, нервничала. А потом освоилась. Мы распределили обязанности. Саркисянц сообщал биографии участников, я больше говорила про технику. Даже немного сплетничали.

Во всяком случае, мне приятно, что иногда кто-то из друзей говорит: «Ой! А я сегодня слушал твой комментарий». Для меня наушники и микрофон не только забава. Я многое поняла благодаря этой работе.

Меня нередко спрашивают: «Вы не жалеете о том, что так много времени отдано спорту?» Нет, я абсолютно ни о чем не жалею. Единственно, о чем грущу, что должна была находить время заниматься чем-то еще помимо фигурного катания, попытаться попробовать себя в чем-то другом. Годы все же уходят. Но это сейчас так говорить легко. Скорее всего, я бы не смогла отвлекаться на что-то еще.

Спортсмены часто обижаются на комментаторов, считают, что те к ним несправедливы. И на самом деле большинство наших комментаторов ведут себя при трансляции отвратительно. Объективно ли я комментирую? Я знаю только одно, что когда люди выходят на лед большого международного соревнования, нельзя забывать, что за этим стоит огромный труд, причем не только спортсменов, целой команды, которая с ними работает. Нельзя, например, как позволяет себе один из ведущих комментаторов фигурного катания, сказать: «Ой, как он облажался!» Нельзя. Есть миллион причин, почему человек мог сорвать элемент. Можно их поискать и представить ошибку уважительно, а не оскорбительно. Телевидение, на мой взгляд, должно развивать и развлекать человека, при этом стараться давать положительные эмоции. Если мы все время будем нагнетать с экрана чернуху, кому будет нужно это фигурное катание? Тем более все, что касается российских фигуристов, почему-то у наших комментаторов вызывает только такую оценку при ошибке: «Как же это ужасно», а иностранец промахнется: «Ну бывает». Я сколько слышала американских комментаторов, у них все, что касается своих, вызывает однозначную реакцию: все чудесно, все красиво. Существуют и некие полутона для объяснения поражения спортсменов-соотечественников. Они его умеют подать как временную неудачу, а не трагедию или позор. И я в том же плане стараюсь работать, даже иногда не слушая Георгия Георгиевича. В каких-то вещах я следую его мнению, а в каких-то высказываю свое. Еще раз повторю, что за каждым выступлением, которое мы смотрим, стоит огромный труд, и нельзя его легко и просто одним словом перечеркнуть. Как же мне, например, после чемпионата мира 2000 года было отвратительно слушать обсуждение, честно ли выиграли спортивные танцы Анисина с Пейзера. Выиграли. Все. Они первые. Значит, они выступили прекрасно. А если бы лучше других не катались, то и не выиграли бы, для меня это однозначно. Только так должен комментатор представлять победителей. Вероятно, я оказалась одним из немногих комментаторов, которые так и говорили, потому что Марина Анисина через друзей передала мне спасибо. Спортсмены, даже если сами не слышали комментария, он до них все равно доходит, да и они сами интересуются мнением комментатора на родине, если они живут в других странах.

А еще приятно, когда мою фамилию пишут в титрах передачи. Я сама смотрю и удивляюсь – неужели я комментатор?

P.S.

Игорь. На перекрестке я торможу и пропускаю прохожего – и неважно, хромой он или нет. Пропускаю бабушку, ребенка, женщину с сумкой. А позади уже гудит нервный водитель. Наконец из третьей или четвертой машины выскакивает водитель и кричит мне: «Этак так сяк, мать твою, проезжай скорее!»

Мы так привыкли. И хамство – не абстрактное понятие, а образ жизни или, вернее, способ выживания. И вот яростно, за несколько метров до пересечения путей, ослепляем встречного дальним светом фар, обгоняем «чайника» и резко тормозим перед ним, сигналим, материмся. А потом тут же лебезим и пресмыкаемся перед автоинспектором. Видимо, долго хлебать нам свои щи…

Трудно, мучительно трудно. И все же что-то сдвинулось в этой застойной жизни, пошло по новому руслу. Вечером я сажусь за стол и просматриваю свои записи о репетициях, о планах и будущих постановках нашего театра. И думаю: «Черт возьми, ты, Игорь, получил наконец возможность выбирать то, что тебе по душе. Ты отказываешься от того, что тебе принципиально не нужно. Ты творишь! Значит, ты живешь по-настоящему. А это уже не так мало!»
Наташа и Игорь. Любая книга требует финала. Но у нас его нет. Какой может быть финал, когда действие в самом разгаре? Мы же не подводим итог нашей жизни. Работая над рукописью, мы поняли, что книга – как ремонт: закончить невозможно, только остановить… И поэтому не прощаемся.

Часть третья Наташа, Игорь и Андрей

Слева направо по кругу с деленьями

Стрелка секундная делает путь

И отмеряет она, к сожалению,

То, что уже никогда не вернуть.

Время прожитое – путь не бесцельный,

Сколько отпущено, знает лишь Бог.

Знаю, что круг этот не беспредельный,

Чувствую, рано искать в нем итог

Всем, кого знал, и для тех, кого знаю,

Верю, надеюсь, что очень люблю,

Стрелку секундную не замедляю,

Прошлое с будущим я не делю.

5 декабря 2008

2004 год Чемпионат мира и начало проекта

Наташа. Мы много лет не попадали ни на одно крупное соревнование по фигурному катанию. И совсем не потому, что они нам неинтересны, просто у нас постоянно случаются гастроли, а когда их нет – много работы в театре, и найти время, чтобы посмотреть на турнир с трибуны, не получается. По телевизору, конечно, смотрим. Я вообще любые соревнования смотреть очень люблю и в любом случае всегда за кого-то болею. Для меня они цельное действие, как спектакль с кульминацией и финалом.

В Москве так устроили, что нас – всех советских чемпионов прошлых лет – собрали вместе и посадили на одной трибуне. Во всяком случае, так было в первый день. Наш же театр пригласили участвовать в торжественной церемонии открытия чемпионата. Мы приготовили специальные номера – ретророждение и развитие фигурного катания. Но самым большим потрясением для меня оказалось то, что надо мной сидел Владимир Владимирович Путин. Я к нему поворачивалась и с ним разговаривала во время выступления театра. Восхитительным было и общение с людьми, которых мы давно не видели. Масса народу приехала из Америки – ведь большая часть наших чемпионов по фигурному катанию сегодня живут за океаном. И все они оказались во Дворце спорта в Лужниках, все как один. Да и сами стены Дворца спорта – полное дежавю: Советский Союз, десятилетия и поколения словно перемешались.

По-моему, это было последнее ледовое мероприятие, которое Москва провела в Лужниках. Вскоре уже был построен Дворец Мегаспорт на Ходынском поле. Конечно, странно проводить чемпионат мира в старом здании, но в этом можно разглядеть и некое подобие традиции… Мы окунулись в атмосферу тридцатилетней давности. Тот же буфет за кулисами, те же люди за столиками, те же раздевалки. Говорили, что во Дворце был сделан ремонт, но я этого не заметила. Остался прежним и лед. И все это меня равнодушной оставить не могло – для меня было символично, что мы вернулись в тот же Дворец, где прошли первые главные наши соревнования, где всегда была необыкновенная атмосфера.

Мне так все нравилось, что я не пропускала даже тренировки. Приезжала в Лужники с утра и сидела там до позднего вечера. Может, это происходило оттого, что я не чувствую такого тепла в других залах, а может оттого, что в лужниковском Дворце прошло мое детство, юность и все мои победы зародились на его льду. Грустно, что теперь там ничего уже нет…

Игорь. Для меня это зал родной, но со знаком минус. Я приезжал из Питера на эти страшные для меня международные соревнования сезона, про которые мы уже говорили в начале книги. Сначала они назывались турнир на приз газеты «Московские новости», потом – Les Nouvelles de Moscou. Серьезные международные состязания. В моей памяти осталась и гостиница «Юность» напротив Лужников – ты идешь на соревнования, а вокруг тебя карканье ворон, и ты невольно вспоминаешь все плохие приметы, которые существуют.

Наташа восхищенно заметила, что она каждый день встречалась с великими людьми. Я к таким встречам отношусь проще. У меня действительно было первое личное общение с господином Путиным. Я даже с ним разговаривал несколько минут, чем вызвал большую досаду многих людей, которые с ним хотели пообщаться по делу. А я про свои проблемы не умею говорить с начальниками…

Мое знакомство с президентом страны началось довольно комично. Меня к нему буквально доставили…

Наташа. Был устроен президентский прием для чемпионов мира, а у Игоря нет этого звания. Его автоматически в списки гостей не включили. А я, когда рассказывала на трибуне Владимиру Владимировичу про театр, сказала, как я горжусь, что труппу и все постановки создал мой муж Игорь Бобрин. Президент, уходя с трибуны, сказал: «Увидимся на приеме». Несмотря на толчею, я там оказалась рядом с Путиным, и он меня спросил: «А где же Бобрин?» Я отвечаю: «Его не пригласили». Президент: «Почему?» – «Он не чемпион мира». Он немного повернул голову: «Надо пригласить Бобрина». Я отошла в сторону, набрала номер телефона Игоря. Какое счастье, что теперь есть мобильные телефоны. Игорь был далеко внизу, у льда, а прием проходил на самой верхотуре Дворца. Я говорю: «Игорь, у тебя пиджак с собой есть? Надень его, пожалуйста».

Игорь. Я не успел дать отбой, и в тот же момент подбегает ко мне какая-то женщина: «Вы Бобрин?» Я говорю: «Да». – «Наверх!» Я: «Куда?» – «Я сказала – наверх!» И так меня слегка грудью подталкивает к этим лестницам между трибун. Короче, я буквально вбежал на прием. Первое, что увидел, – руководство Федерации фигурного катания, которое меня не собиралось никуда приглашать и, кстати, не очень хотело аккредитовывать на чемпионате. Наташа добилась моей аккредитации со скандалом, сказав, что обратится в прессу…

И вдруг я появляюсь, да еще и беседую с Путиным! Думаю, что использовал последнюю каплю их терпения. Мне же казалось, что я имею право на аккредитацию, потому что к этому чемпионату как хореограф ставил произвольную программу для Слуцкой. И, забегая вперед, скажу, что она с ней выиграла первое место.

Что касается Дворца, то наши люди – чемпионы по евроремонту. Я даже не знаю, как точно его назвать, может, «русскоремонт»? Дворец в действительности – сооружение разваливающееся. Но сделали очень чистенько, не видно, что там все крошится. Мне даже казалось, что вот-вот из-за угла появится давно ушедшая Анна Ильинична Синилкина, легендарный многолетний директор Дворца. Какой-то таинственный дух там, безусловно, витал… Приезд таких великих фигуристов, как Белоусова и Протопопов, бесконечные разговоры с ними, появление Алексея Уланова, первого партнера Родниной… Даже Джейн Торвилл появилась. В общем, много интересных людей, которых я давно не видел, собрались в это время в Москве. Оксана Баюл появилась на чемпионате почему-то с охраной. Ее бодигардов местная лужниковская охрана выгнала. Белоусова с Протопоповым, пожилые и интеллигентные люди, приходили пораньше, чтобы спокойно поесть в буфете. Кто-то показывался исключительно только для собственной демонстрации. Но вспоминали, увы, уже не всех, впрочем, кого-то даже молодежь узнавала. Приехал Юра Овчинников. Мы провели вместе прекрасный вечер в ресторане, в «Пушкине». Юрка расслабился, немного поплыл, и мы неожиданно по душам поговорили. Он сказал, что должен моей Наташе памятник поставить за то, что она сохранила отца для Максима. Для нас этот чемпионат стал событием, которое мы до сих пор вспоминаем.

Наташа. Так сложилось, что в фигурном катании появились новые авторитеты. Например, таким стал Илья Авербух. Он тогда комментировал чемпионат на каком-то канале и почему-то решал, о ком говорить в репортажах, а о ком нет. Был случай, когда итальянский дуэт, которому мы ставили программу, работали с ним много лет, увидел нас с Андреем на трибуне. И когда они откатались, то подъехали к бортику – туда, где мы сидели. Нам ничего не оставалось, как встать и с ними расцеловаться. Телевидение это крупно показало. Илья сделал вид, что ничего не заметил, и никак не откомментировал. Я обиделась. Неужели было трудно назвать наши имена?

Мы приходим на прием в «Боско», с нами вместе Овчинников, я ему жалуюсь: «Юра, ну что это такое? Неужели трудно имя назвать?» Он говорит: «А как он выглядит, этот человек?» Я поворачиваюсь и вижу, что к нам идет Илья: «Так вот же он!» Авербух подходит, я пытаюсь их познакомить. Юра поворачивается и говорит: «Я – Юрий Овчинников». Илья: «Я знаю». Юра: «А вы кто?»

Конечно, соперничество было неизбежно. Я прежде комментировала, и он начал. У нас театр, и он стал создавать свою группу. Авербух только-только выезжал со своим турами, мы с ним столкнулись в Венгрии на каких-то выступлениях. Он подошел к нам. Не спросив, хотим мы с ним сотрудничать или не хотим, посмотрел на нас, потом отвернулся и в сторону сказал: «Выступайте в моем туре. Я бы мог платить вам столько-то». Мы сказали: «Спасибо большое, извините». Не стали объяснять, что у нас есть свои возможности, что его предложение звучит смехотворно. Будто он со своего барского плеча предложил нам гонорар, которого мы прежде не видели. На этих «переговорах» наше общение закончилось.

В феврале 2006 года меня пригласили на передачу Малахова «Пусть говорят». Это случилось как раз перед Туринской Олимпиадой. Мы давали теленапутствие российской сборной, которая уезжала на Игры. Я уже бывала на этой программе, мы с Андреем Малаховым знакомы давно. Он однажды ездил с нами на гастроли в Хабаровск, где в роли ведущего представлял нас на льду. В долгой поездке, когда жизнь проходит рядом, мы прониклись симпатией друг к другу. Андрей – творческий, обоятельный человек, с ним всегда было не только интересно, но и приятно общаться. Только закончилась эта олимпийская программа, редакторы мне говорят: «Андрей просит вас задержаться, ему надо с вами поговорить». Обычно никто никогда и никого не просит задержаться, потому что в один день, как правило, снимается несколько программ, и ведущий очень устает. Я дождалась Андрея, мы вместе пошли в кафе телецентра, где он начал мне рассказывать о том, что Первый канал собирается делать проект танцев на льду. Танцы на паркете на родном телевидении уже состоялись, и теперь есть предложение перенести их на лед, тем более что на английском телевидении такую программу уже выпустили, и она пользуется большим успехом.

Действительно потом, правда, РТР, купило права на английский формат. А Первый канал – лицензию у американской компании, во всяком случае на первый год; тут я, правда, ничего не могу точно утверждать. Знаю, что на РТР покупали английскую лицензию. Канал предложил нам участвовать в создании нового ледового шоу.

Но все это случилось позже. А пока… Андрей Малахов – достаточно весомая фигура на Первом канале. Как раз к тому моменту, когда он меня пригласил на разговор, мы именно с Первым обсуждали возможность съемок юбилея нашего театра, чтобы потом показать его на канале, нам было прямо сказано: «Давайте, организовывайте красивый юбилейный спектакль, мы его обязательно покажем».

Через месяц после наших переговоров в кафе я звоню Малахову: «Андрей, вы говорили о том, что хотите сделать этой осенью новый проект, но учтите, что все большие спортсмены уже сейчас расписывают свое гастрольное время. Если вы хотите успеть, то надо буквально сейчас предлагать контракты фигуристам, пока они свободны». Он в ответ: «Да, да, да. Я тебе перезвоню, перезвоню, перезвоню». Не перезвонил. Я сама позвонила ему, но попала в какое-то неурочное время. Он пробормотал, что не может со мной разговаривать, что у него какие-то личные проблемы. А потом я узнаю, что этим проектом на канале давно занимается Илья Авербух. Я, естественно, расстроилась. Но переживала я час или два. У меня такой характер, дольше не получается. Тем более так много дел в театре, так много всего нужно делать каждый день, что я про идею «Танцев на льду» забыла. И вдруг, проходит месяц или полтора, и раздается звонок – нас с Игорем приглашает продюсерская компания Сергея Кардо, которая работает с каналом РТР и которая делала программу «Танцы со звездами». Кардо приглашает нас к себе. Мы с Игорем приезжаем, и на этой встрече мне и Андрею Букину предлагают роль тренеров, то есть первых лиц проекта, а Игоря приглашают стать судьей. Правда, через некоторое время он становится хореографом проекта, потому что, естественно, два человека не могут осилить такой труд. По телевизору можно говорить все, что угодно, но паре людей справиться с таким объемом работы нереально. Знаменитым Торвилл и Дину в Лондоне тоже помогает большая команда тренеров и хореографов.

«Танцы со звездами» в первом же сезоне прошли на очень высоком уровне! Мы с Игорем телевизор почти не смотрим, но бежали, включали, болели, как там Яковлева танцует или Наташа Королева! Это было сделано забавно, интересно, здорово. И было понятно, что люди, которые этим занимались, настоящие профессионалы. Конечно, нам было приятно, что приглашение пришло от этой компании. По приобретенной английской версии проекту нужна знаменитая пара, которая должна не только тренировать, но и сама кататься. Естественно, Торвилл и Дин это шоу создали под себя. Я каждый раз им говорю: спасибо вам большое, Джейн с Крисом, вы не только для себя проект создали, но и для нас, для российского телевидения.

А поскольку проект лицензированный, то в нем до шага прописано, как и где мы должны находиться, чтобы нас хорошо показывали. Трудно выстоять пять часов, пока идет съемка. Тем более что у англичан шоу идет «лайф», то есть живьем. Через год я ездила судить в Лондон и увидела своими глазами. У нас все же полегче, нет такой возможности показывать передачу в режиме реального времени, страна большая, восемь часовых поясов.

Поэтому, когда нас пригласили в проект, нам отводилась такая же роль – не просто тренеров, которые действуют за кулисами, на тренировках, но работают непосредственно в кадре.

Как только Первый канал узнал, что мы ведем переговоры с РТР, мне тут же позвонили их продюсеры. Два месяца они со мной не могли связаться, а тут сразу предложили и кататься, и еще что-то делать. Еще не был обсужден окончательно наш контракт с РТР, и я, естественно, им ответила: «Позвоните мне через пару недель, но, скорее всего, я уже занята». Через две недели я им сказала: «Извините, меня ваше предложение не устраивает, потому что вы мне предлагаете одну из ролей, а на канале РТР я по контракту буду главным действующим лицом, что мне, конечно, больше нравится».

Меня тут же поставили в известность, что тогда «ваш юбилей мы снимать не будем», что означало они не будут его и показывать. На канале РТР генеральный продюсер Сергей Леонидович Шумаков, наоборот, предложил: «Если у вас возникнут какие-то проблемы, мы вам поможем». Мы попросили их снять наше юбилейное представление, и они это сделали. Мало того, они отрекламировали наш праздник чуть ли не во всех своих сюжетах. Во многом из-за этого в зале был аншлаг. Не просто аншлаг – переаншлаг. Продюсеры спектакля, которые помогали мне проводить этот вечер, очень жалели, что не зарядили сразу второе шоу поскольку уже за день, если не за два, в кассе билеты закончились. В наше время это большая редкость. Но было уже поздно, мы бы не продали без рекламы за два дня еще один зал, а выступать на юбилее при полупустых трибунах не хотелось. Шоу на радость зрителям в зале длилось часов пять. Потом, конечно, для телевизионной версии оставили всего лишь полтора часа.

Игорь. Давайте вернемся к чемпионату мира, где я оказался в роли хореографа. Работа в спорте для меня периодическая и возникает лишь по приглашению. После Слуцкой я ставил программу для Юки Кавагути и Александра Смирнова, перспективной пары Тамары Москвиной. Встречи со старыми друзьями – это, конечно, здорово, но на первом месте все же спортивные состязания. А поскольку вся наша жизнь прошла в фигурном катании, изменения в нем нам, конечно, небезынтересны.

Думаю, что фигурному катанию сейчас нужно затрачивать гораздо больше сил, чем раньше. Я имею в виду не вид спорта, а продукт, показываемый на экране. Ему невозможно, как раньше, пробиться в сетку телевизионных программ, получив в ней свое время среди таких спортивных мероприятий, как футбол или хоккей – игровых видов спорта. Сейчас фигурное катание, во всяком случае все последние годы, стабильно по исполнительскому мастерству, следовательно, поскольку голов здесь не забивается, зрелище получается однообразным. Одиночники еще недавно своими вершинами будоражили зрителей. А сейчас чуть ли не каждый из них прыгает четверной прыжок. Настал такой период, когда новой завлекаловки нет. Все, включая даже десятые места, прыгают все прыжки. В конце концов, критерий один: упал – не упал, сделал – не сделал. А это довольно скучно. Не говорить же про то, на каком ребре спортсмен вращается: на наружном или на внутреннем. Зрители такие тонкости не воспринимают. Плюс новая, до конца понятная только специалистам, оценочная система, которая обычного болельщика запутала. Я, например, смотрю и не знаю: где же этот американский или французский судья, который нас, как обычно, засуживает. А где этот польский товарищ, который нас вытащил? Теперь судейская коллегия – вроде приложения к компьютерной игре. Потерялась живая интрига судейства. Зато теперь разрешают девочкам, в хорошем смысле слова, оголяться. Ведь существовали буквально пуританские правила в отношении костюмов. А я, например, засматриваюсь, глядя по телевизору на пляжный футбол.

Наташа. Красота тела, разве это плохо?

Игорь. Отечественное фигурное катание подходит к кризису. Даже в созвездии новых, вдруг высветившихся «звездочек» все слишком ровно. Как обычно бывало? Кто-то из лидеров уходит, а снизу кто-то на их место поднимается. Уходит первый – второй становится первым, уходит пятый – шестой становится пятым. Но я не вижу в составе российской сборной тех людей, за которых я бы болел, которых бы я знал, во всяком случае наблюдал, как они поднимались. Может быть, новое поколение появится через четыре-пять лет. Сейчас оно неинтересно. Это мое мнение. Я обязан смотреть на фигурное катание для того, чтобы быть, как говорится, в теме. Хотя бы потому, что возглавляю театр. Иными словами, произошла смена поколений. Сильные ушли, а смена не подтянулась. Произошел конкретный провал.

Я это объясняю тем, что в определенный период большинство наших лучших тренеров выехали за границу, чтобы поправить свои материальные дела. Вот и исчезли хорошие тренеры, и получился разрыв поколений. Возможно, так говорить не совсем корректно, поскольку в стране оставалось много молодых специалистов, которые могли бы как раз на этом безрыбье и показать все то, на что они способны. Но не получилось. Нельзя скидывать со счетов, что в какой-то момент многие катки оказались закрыты. Ярмарки и рынки выросли под их крышей.

Я говорил о российской тенденции, но есть и мировая. В Америке, где собраны вроде бы все лучшие шоу, фигурное катание как спорт – ноль популярности! И ноль этот такой, что уже у нас в телепроектах американцы катаются, что раньше казалось немыслимым. Я имею право обсуждать свое одиночное катание. В нем соревнуются мальчики, вышедшие на тот уровень, на который их вытянули Женя Плющенко с Лешей Ягудиным. Они уже добрались до этого этажа, копируя кумиров и подражая друг другу. Делают какие-то сумасшедшие дорожки, истерические и невнятные. Но копии всегда хуже оригиналов.

Наташа. Если мы говорим про Женю и Лешу, то прежде всего нужно вспомнить Алексея Николаевича Мишина. Он когда-то приложил руку и к Ламбьелю. Алексей Николаевич тренировал и в Европе, и в Америке, ездил туда, проводил мастер-классы. Вот и вырос в Швейцарии фигурист-чемпион.

Игорь. В один из наших приездов в Южную Корею в Сеуле меня попросили поставить программу для корейского чемпиона. Пришел ко мне на каток такой маленький, коренастенький. Когда я делал с ним короткую программу, я придумал для него дорожку шагов, а он через переводчика мне сказал, что если он эту дорожку сделает чисто, то у него уже не хватит сил на дальнейшее катание. Такие сейчас требования.

Наташа. Он, видимо, сделал дорожку чисто, потому что мы больше о нем ничего не слышали.

Игорь. Откровенно могу сказать, что меня не очень волнует сегодняшнее состояние фигурного катания. Я, наверное, не большой патриот. Я не сильно копаюсь в причинах, почему такое падение произошло. Меня в принципе этот кризис коснулся только в одном – в театр отныне приходят спортсмены, которые мало что умеют делать, зато очень хорошо считают деньги. Спорт повернулся в какую-то иную сторону.

Если ты новоявленного артиста на свою сторону перетянешь, он послушается тебя и поймет, что еще надо учиться, – это большое счастье. Но чаще всего: «Да зачем, чего мне тут париться? Я наймусь на круизный корабль, немножко покатаюсь, немножко пообслуживаю народ официантом или еще кем-то и буду иметь больше денег, чем в театре, где надо творчеством заниматься».

Наташа. Это нас, в общем-то, немного топит, потому что мы никогда не знаем, какое количество артистов мы сможем набрать в следующем сезоне. Люди уходят. Сказывается возраст, появляются семьи. Трудно мотаться по гастролям. По многим другим причинам артисты уходят, надо все время пополнять труппу.

Игорь. Меня, может быть, и волновал бы этот вопрос, если б я мог хоть как-то повлиять на его решение. Например, исполнилась бы наша мечта, над которой Наташа постоянно работает, появился бы у нас стационарный ледовый театр. Мы бы тогда открыли школу фигурного катания под своими именами. И в этом случае меня бы волновал уровень фигурного катания, но уже как человека, которому могут предъявить претензии – ты тут все говоришь и говоришь, а пойди и сам сделай, подними кого-нибудь до мирового уровня. Тогда будешь переживать. А сейчас находишься в стороне от процесса и со стороны на него смотришь…

Наташа. Сегодня есть люди, которые приходят в наш театр посмотреть на Бестемьянову и Букина, посмотреть на Бобрина. Но большая часть зрителей – это уже те, кого привлекают наши спектакли, они знают, что их ожидает интересное действие. Иногда случается и так, что мы отправляем на гастроли театр без нас, но публика все равно приходит, потому что их волнуют спектакли сами по себе. У нас не американское шоу, где все построено на приглашенных звездах. У нас каждый артист имеет свою сольную партию. У нас нет как такового кордебалета. Каждый, кто приходит в театр, даже если плохо умеет кататься, если имеет какой-то необычный номер или обладает характерной индивидуальностью, то может получить роль. Звезды тоже могут включаться в действие, но это зависит от финансовых возможностей продюсера. Звезды сейчас стоят очень дорого, и если приглашающая сторона хочет их видеть в выступлениях нашего театра, она их берет на свой гонорар. За все годы существования театра с нами ездили Бережная – Сихарулидзе, Бутырская, Урманов, Казакова – Дмитриев. Мы делали тур, посвященный юбилею нашего театра, в котором выступали вместе с Плющенко, Слуцкой, Татьмяниной – Марининым. Это было сразу после Олимпиады в Турине. Выступали с нами в Корее чемпионы мира из Германии Савченко – Шелковый и чемпион Германии Андрей Влащенко.

Но во Францию мы всегда ездили одни. Мы там бываем часто и уже много лет. И наши гастроли вполне окупаются, французам не надо дополнительного привлечения еще каких-то звезд.

Игорь. Кстати, по поводу чемпионата мира. Всегда было так, что большие спортивные соревнования – Олимпиады, чемпионаты мира – привлекали в спорт маленьких детей. А сейчас получается, что в группы фигурного катания привлекает не спорт, а шоу, которое демонстрируют падающие и еле катающиеся люди. Это легко объяснимо. Детям, конечно, гораздо интереснее смотреть на смешного взрослого дядю, который еле-еле катается, при этом еще и старается кого-то поднять, в результате чего с грохотом валится. Полный кошмар! А ребенок думает: «Я что, не могу сделать лучше, чем этот дядя, который к тому же весь из себя такой звездный?» Мне кажется, что психология детей в такой ситуации мотивирована. К тому же дети садятся к телевизору смотреть то, что нравится родителям.

Наташа. В любом случае все решает индивидуальность. Даже в этих шоу, которые идут на разных каналах, – там такое количество фантастических фигуристов плюс звезд шоу-бизнеса, которых принято называть celebrity. На мой взгляд, именно они и создают ледовое шоу. Они не статисты, они вносят в проект свою душу, свой талант. В результате – шоу сверкает.

Игорь. Нынешние спортивные чемпионы оказались героями светской хроники, чего в нашей молодости быть не могло. Кабаева, Хоркина, которые переходят из одной телевизионной программы в другую. Леша Немов, который рекламирует все, что только можно… Хорошо это или плохо? Мы как-то с Наташей поехали в казино в город Атлантик-Сити, он недалеко от Нью-Йорка. Я в первый раз попал в настоящее казино. Впервые увидел, как играют. Вокруг игровых залов, в коридоре стояли банкетки, а на них сидели какие-то согбенные люди. Было ясно, что они проиграли все, что имели, а может быть, проиграли чужое. Я тоже сделал ставки, и, по-моему, мы с Наташей на двоих выиграли пятьдесят долларов. Когда я в Москве сказал, что был в казино и выиграл пятьдесят, меня спросили – тысяч? Я говорю: «Долларов». Мне в ответ: «О чем ты рассказываешь? Зачем ходили?» Но благодаря этой поездке я понял, что в принципе я не азартный человек. Даже после выигрыша мне совсем не хотелось играть еще и еще. Мечта, что при везении я отсюда могу выйти миллионером, меня не подталкивала к столу. Я так же не понимаю стремления к тусовкам. Тусовка – это в некоей степени та же рулетка, всегда может быть какой-то выигрыш. Но меня она абсолютно не привлекает. Я могу туда прийти, я могу пообщаться, но этого общения мне хватит на год. В последнее время мы стали отказываться от приглашений. Даже понимая, что для нашего бизнеса нам полагается светиться, потому что это – промоушен, возможность прорекламировать свое дело, свой театр. Но мы стали избегать тусовок, потому что они настолько однообразны, что буквально тоска заедает. Смысл их всегда сводится к одному: корреспонденты должны тебя либо заснять с полным ртом чего-то вкусного, когда у тебя с губы льется шампанское, либо во время поцелуя с какой-то поп-звездой. Это – финальная точка. Присутствовать в этом цирке, стать участником клоунады не особо хочется. Но мы, тем не менее, иногда это делаем. Все же реклама театру нужна, поэтому мы участвуем в этой игре для того, чтобы продвигать дело, которым мы занимаемся.

Наташа. Причем на Западе абсолютно все то же самое. Я спрашивала, как людей приглашают на телевизионное шоу. Как в Москве, так и в Америке. Есть люди, которые ходят на все подряд, а другие только на топовые вещи.

Игорь. Что меня внутренне отталкивает? Я стал понимать, что исповедуют все приглашающие – начиная от редакторов программ телевидения и заканчивая какими-нибудь младшим организатором party Если ты им нужен, то они тебя не только пригласят, но и будут кормить, поить и всячески обхаживать. Но если ты уже не нужен, а на твое место должен встать некий Иванов, то редакторы-аниматоры тут же о тебе забывают. Те же администраторы, директора и продюсеры, которые только что с тобой здоровались, могут пройти мимо тебя, как мимо пустого места. Они уверены, что если ты им понадобишься, все равно прибежишь, только свистнут.

В общем, наше прошлое воспитание сейчас нам служит не очень хорошую службу. Мы трудно подстраиваемся, а иногда позволяем себе и не подстраиваться под сегодняшние жесткие реалии.

Наташа. Если б я считала, что важно перестроиться для того, чтобы двигать свое дело дальше, я бы сделала это легко. Но я уверена, есть вещи, которые надо захватить с собой из прошлого сюда, в настоящее, и не нужно от них отказываться. В конце концов, ты дело свое не построишь, если будешь не замечать людей. Все равно ты работаешь для них, и они работают для тебя, что в капиталистическом строе, что в социалистическом, неважно, в каком. И у всех есть душа, сердце, талант. Мы общаемся со специалистами по всему миру. Я же вижу, как они работают. У нас, мне кажется, пока правила перевернутые. Но никто не сможет отменить простого правила – лучшие программы создаются не только благодаря профессиональным качествам, но и сердцем.

Много было сказано в последние годы о нашем театре, отмечали, что он вышел на новую ступень, заметили его участие в чемпионате мира. Мне организовали встречу с вице-мэром Москвы Валерием Шанцевым, который пытался нам помочь создать театр. Через некоторое время Шанцев был переведен губернатором в Нижний Новгород, и мне было сказано: все то, что было подготовлено Валерием Павлиновичем, все бумаги, которые были выпущены за его подписью, должны быть проведены через московское правительство заново. Казалось, идея стационарного театра в Москве в очередной раз была отвергнута.

Вода камень точит. Мы теперь перенесли этот проект в правительство Подмосковья. Нам кажется, там есть реальная заинтересованность в стационарном ледовом театре. Во всяком случае, так утверждают и губернатор Борис Всеволодович Громов, и его заместитель Александр Васильевич Горностаев.

Вот уже сколько лет мы приезжаем на гастроли в Сеул. Приезжаем на полтора месяца. Полтора месяца каждый день четыре-пять тысяч жителей корейской столицы ходят на наши спектакли – как на детские, так и на взрослые. В Корее культ детей, культ семьи, и, по-моему, поход в наш театр стал неким семейным ритуалом. Из года в год в течение пятнадцати лет мы туда ездим, они приводят к нам детей, следовательно, на наших спектаклях уже выросло поколение сеульцев. Может быть здесь, дома, и не надо, чтобы каждый день шли детские спектакли. Но если будет стационарный театр, в котором помимо школы фигурного катания два или три раза в неделю будут давать спектакли для детей, понятно, ради чего сражаться.

Тем не менее мы должны доказывать, что, сделав спектакль для детей, мы не получим от этого, не дай бог, огромную прибыль. Мы в течение десятилетия доказываем обратное, доказываем почти каждый год, чтобы добиться права провести в Москве новогодний спектакль. Мы, конечно, легко обходились без детского рождественского спектакля. Мы-то обходились. У нас график работы расписан на несколько лет вперед. Но детям от этого лучше? Но вот впервые что-то изменилось, и в течение трех дней января 2009 года в Мегаспорте на Ходынском поле шла наша «Золушка». Просто удивительно. Надеюсь, это станет ежегодной традицией.

Игорь. Для меня чемпионат мира закончился победой, как и Олимпиада в 2002 году, когда я работал с Бережной – Сихарулидзе. Тогда мне после золота на Играх дали заслуженного тренера России. «Доброжелатели» говорили: у него была только одна пара и сразу же звание! Победа в Москве для меня выглядела как подтверждение звания. Слуцкая стала чемпионкой мира. Теперь можно было уверенно сказать: если я работаю со спортсменом, то он занимает высокие места.
Наташа. Ира, конечно, молодец. Мне показалось, что на тренировках перед чемпионатом мира она была откровенно слаба. А выступила – фантастически. Когда смотришь по телевизору, трудно оценить детали. Но я видела чуть ли не каждую ее тренировку, отмечала, что большинство участниц легко выигрывали у нее на каждой тренировке. Она не сломалась, все видела, все понимала. Она вышла на старт и откаталась лучше всех на голову.

Игорю Бобрину – 50!

Наташа. Пятидесятилетие Игоря проходило еще не в худшее время для фигурного катания. Но вот его пятьдесят пять, о чем он сам расскажет дальше, – предвестник сложного периода. Сейчас всех перекормят проектами. Ведь своих чемпионов не будет еще несколько лет. И завянет интерес. На нынешнем этапе никого нет, кто может рассчитывать на лидерство. Хуже того – личности отсутствуют, а когда появятся, неизвестно. Говорят про талантливого мальчика, которому четырнадцать лет, он тренируется у Мишина. У Москвиной есть пара Кавагути – Смирнов, с которыми Игорь работал, но они только начали подниматься. Ира Жук и Саша Свинин в танцах подготовили дуэт Хохлова – Новицкий, у них тоже есть шансы. Но шансы – не гарантия успеха.

Девяностые годы XX века оказались успешными для российской сборной. Зрители буквально набивали залы, чтобы посмотреть фигурное катание. Но все поменялось, цены уже взвинтили: аренда зала, реклама… Был определенный риск устраивать юбилей на льду.

Игорь. Вечер устроили в Лужниках, во Дворце спорта. Самое смешное, что когда мы туда приехали, входим – вот каток, вот раздевалки. Все, как было тридцать лет назад. Только цена аренды запредельная. Мы говорим: «Нам нужно, чтобы здесь висел задник». – «Задник? Вы его сами должны повесить. У нас за деньги рабочие есть, а так нет. Кстати, и световые пушки вы свои привозите». – «У вас же они были?» – «Уже нет». А в раздевалке стульев нет, вешалок нет. Они сдают теперь только коробку со льдом. А все остальное – вплоть до буфета, чтобы там бутерброды были, – только по специальному заказу.

Наташа. В эти дни мы опять начали общаться с Ильей Резником. У нас был длительный период, когда он с нами не разговаривал, потому что произошла неприятная история, связанная со сценарием балета «Чаплин». Мы где-то не сказали, что он его написал, и Илья обиделся. А перед юбилеем Игоря мы с Резником случайно встретились. И перед праздничным вечером я ему позвонила и пригласила. Было очень приятно, когда он пришел. Причем принес огромный букет. С того дня мы с ним иногда созваниваемся и встречаемся. И вновь дружим. Для меня это не только очень приятно, но и важно. Потому что есть знаковые фигуры в творчестве театра, в творчестве Игоря как художественного руководителя, и эти люди должны быть рядом, должны быть друзьями. В торжественный вечер мы вспоминали о всех тех, кто нам помогал. И, конечно, сказали добрые слова о нем.

Игорь. Я помню, как к нашему дому подошел заказанный Димой Смирновым микроавтобус с цветами. Раздавать их, бросать на трибуны я не мог, но нужно было их куда-то девать. Выбрасывать подаренные цветы – не только кощунство, но и плохая примета. Такого количества цветов я никогда не видел. Одна из комнат была целиком ими заполнена. Мы всю ночь расставляли цветы по вазам. Наконец не выдержали, уснули, а наша подруга Яна расставляла их до утра.

Это было странное действие. Я существовал сразу в трех лицах: я – артист, я – художественный руководитель. Плюс еще – человек, который принимает поздравления. Это сочетание оказалось невероятно сложным, причем чисто психологически. Я привык настраиваться на номер, привык входить в образ. Но я так устроен, что за чистую монету принимаю все хвалебные слова, что мне говорят, а это совершенно выбивает из колеи. Сейчас даже представить не могу, как я это все вынес. Я смутно потом вспоминал, как все происходило. Я должен был выходить на сцену, где Фетисов мне собирался вручать звание заслуженного тренера России. Через две минуты мне полагалось быть уже не заслуженным тренером России, а Чаплиным на льду…

Я полностью согласен с тем, что когда исполняется пятьдесят лет, просыпаешься с утра, и ничего не изменилось, хотя сама дата почему-то пугает. Правда, проснулся в розах. Слава богу, не на кладбище. У меня еще вызывал легкие волнения непредсказуемый Игорь Борисович Москвин. В полном зале – несколько тысяч зрителей – он начинает про меня говорить, и я не знаю, что он скажет. Он может, например, заявить, что я в спорте оказался полным говном, и вообще, на меня надеяться нельзя.

Игорь Борисович выступал очень долго, и выступал фантастически. Он только что посмотрел отрывок из спектакля «Ромео и Джульетта». И сказал: «Ну кто же мог подумать, что он такой интересный придумщик?» Собственно, каждый выступающий вводил меня в шок. В первом ряду сидел папа Наташин, Филимон Кузьмич, которому специально поставили стул – мест не было. Хотя он не пропускал ни одного нашего спектакля, у меня было такое ощущение, что он на меня смотрит на льду первый раз.

Обычно для меня зритель – это сплошная масса, которую я воспринимаю как единое целое. Я выхожу на лед с одним желанием – я должен их завоевать. Но тут из этой массы выделился Филимон Кузьмич. И я понимал, что должен для него сделать что-то абсолютно необычное. Такие переживания меня посещали, к которым я был не готов, которых никогда не испытывал. Потом, через пару лет, когда случился юбилей театра, это уже был праздник многих. Там мне тоже много добрых слов сказали. Но я уже находился в своей тарелке, опыт – великая вещь. А главное, перенести очередной праздник было намного легче, поскольку театр – это не только мое дело, это Наташино дело, это дело Димы Смирнова, Лены Васюковой, Леши Шубина, Андрея Букина, они этот театр поднимали. Не одно мое счастье, как говорится. А когда славят тебя одного, это что-то запредельное. Я больше такого испытания не хочу.

Наташа. Незадолго до юбилея Игоря мы участвовали в шоу Артура Дмитриева в Санкт-Петербурге. Большое шоу, куда съехались наши звезды фигурного катания и именитые иностранцы. Артур первый раз нас пригласил к себе. Еще раньше он был с нами в Корее. Там Артур познакомился с нашим театром, подружился с нами и пригласил нас, как говорится, с ответным визитом. Я знала, поскольку он меня предупредил, что будет поздравлять Игоря, вручать медаль «Трехсотлетие Санкт-Петербурга». Я эти планы Артура хранила втайне от Игоря. Ему уже пора выходить на лед, как вдруг на экране демонстрируют моменты выступления театра, кадры с Игорем и поздравляют его с грядущим юбилеем. После этого он все перепутал и совершенно не мог кататься.

Игорь. Я катал «Чаплина» тысячу раз. То есть меня можно поднять ночью, зашнуровать коньки, выпихнуть сонного на лед, включить музыку, и я поеду, точно повторяя танец. А тут я делаю первые шаги и понимаю, что забыл программу! Что дальше надо делать, не знаю! Я такое испытывал всего лишь один раз в жизни. Причем в том же «Юбилейном», на том же катке. Мы только что с Юрой Овчинниковым поставили программу «Паганини». С оригинальной дорожкой шагов, которую мы долго пестовали. Я выхожу на разминку и вдруг понимаю, что дорожку я забыл. Подъехал к Юре, который стоял в красивой позе около бортика, хотя его колошматило в десять раз больше, чем меня: «Юра, я не помню дорожку шагов! Я захожу на нее и не знаю, что делать». Он мне ответил одной из самых блестящих фраз за все свое тренерство: «Музыка начнется – вспомнишь». И действительно, когда пошла музыка, а дорожка шагов была в середине программы, я ее автоматически, как на тренировке, всю проскакал. Но здесь все получилось наоборот. Я вышел на «Чаплина», сделал первые шаги и полностью забыл, что полагается дальше. Выезжал на сплошной импровизации.

Наташа. После этого шоу Игорь мне сказал: «Вот так, наверное, люди и получают инфаркты в свои юбилеи». Я так за него нервничала, что чуть сама не свалилась. Мы с Андреем выходили перед Игорем. Надо сказать, что мы давно не выступали в таких шоу. Больше десяти лет мы не принимали участия в шоу, построенных по принципу показательных выступлений. Тут совсем другой зритель, и у него другое восприятие того, что происходит на льду. Забавно, но я тоже напутала в шагах. В Питере потрясающий зритель. Там фигурное катание стало популярным значительно раньше, чем везде по стране. Зал взрывался, орал.

На своих спектаклях мы выезжаем на лед из-за кулисы. Разница, как выходить на лед в показательных выступлениях или в театре, огромная. В театре готовишься к спектаклю за задником. Прокатал номер и вновь вроде бы за кулисы. Там поболтал со своими артистами. А в шоу ты стоишь за бортиком, перед тобой в основном незнакомые люди. Кого-то ты может и знаешь сто лет, давно с ним не общался, но в разговор не вступаешь. Если ты начинаешь с ними беседу, ты теряешь настрой. У нас в театре всех, кто был на льду, объявляют в конце, а тут сразу называют твои имена, и зал начинает вот так: «А-а-а-ааа!» Ты не слышишь музыку. Сперва, конечно, радуешься, но дальше начинаешь мандражировать, потому что уже давно от этого отвык. Привык, что в театре тебе аплодируют после катания, а не до. Я Игоря предупредила, когда мы откатались: «Все очень нервно! Будь аккуратнее, знай, что сильно будут кричать, когда ты выйдешь».

2002 год Олимпиада в Солт-Лейк-Сити

Игорь. В начале олимпийского сезона, когда Тамара Москвина пригласила меня в качестве хореографа поставить олимпийскую программу ее ученикам, мировым лидерам Елене Бережной и Антону Сихарулидзе, я не сразу согласился и попросил время подумать: для меня ее предложение, во-первых, было неожиданным, во-вторых, одно дело работать с одиночником и совсем другое – в парном катании, где очень сложная схема постановки программы. И хотя у меня уже был опыт общения с этой парой, мы подготовили с ними год назад чаплинскую программу с которой они выиграли мировое первенство, я на несколько недель уселся писать конспекты, набрасывал свои идеи на бумагу.

Тамара потом говорила: «Вообще-то, наверное, я поступила глупо, надо было оставить к Олимпийским играм чаплинскую программу». Я же был против такого решения. Один раз уже прозвучав, она могла бы не произвести прежнего впечатления, хотя в ней были найдены интересные ходы: я сознательно пошел на театрализацию программы, позволяющую скрывать подготовку к сложным элементам и выстраивать ролевые отношения между партнерами. Для парного катания этого было более чем достаточно. А на Олимпиаде надо побеждать новым словом. С другой стороны, критикам в стане судей мы бы позволили заявить: такой подход к программе – неспортивный. То есть оценка могла быть и 6:0, а могла быть и 5:5, и обе стороны были бы правы. Конечно, Москвина как опытнейший стратег не могла позволить, чтобы возникла такая вилка.

Мы выбирали классическую музыку, версию а-ля Белоусова – Протопопов, чтобы все выглядело в постановке абсолютно чисто. Тем более что внешние линии партнеров роскошные. У них потрясающая природная пластика.

Дальше в постановку вмешались нововведения фигурного катания. У Тамары произвольная программа была расписана по секундам: «Здесь, Игорь, на твою хореографию три с половиной секунды, а после этого элемента у тебя есть еще две секунды. Здесь, на разбеге, у тебя аж семь секунд». Такой диктат, конечно, сразу и зажимал, и скручивал руки. Тем не менее, мне кажется, выступление Лены и Антона получилось красивым, четким, без ненужных наворотов, и не оставляло шанса для малейшей придирки. Одним словом, настоящая олимпийская программа. А потом у меня случился шок – меня пригласили в Солт-Лейк-Сити. Это крайне редкое событие, когда хореограф попадает на Олимпийские игры. Тем более что я не являлся единоличным автором. Существовал и штатный хореограф, который чистил движения ребят, работал с ними каждый день. Москвина обратила внимание на то, что я для ребят являюсь неким громоотводом, каким-то успокаивающим фактором. Вероятно, она решила, что я могу их поддержать, находясь рядом. Мы устроились на предолимпийском тренировочном катке в Логане, небольшом городке недалеко от Солт-Лейк-Сити. Девяносто девять процентов времени, которое ребята проводили на льду, они проводили уже на уровне олимпийских чемпионов.

Известно, что Олимпийские игры выигрываются не в момент выступления. Важно и то, как ты пришел на завтрак, как ты одет на ужин, как ты проводишь тренировки и еще много таких «как ты…». Логановские власти продавали билеты на все тренировки Бережной и Сихарулидзе. И только один раз Антон позволил себе срыв, во время которого вспомнил все слова из лексикона, что называется, непечатного. Это случилось в тот момент, когда он сорвал прыжок в начале программы и следом за ним тройной выброс. Тамара, которая стояла со мной, за секунду до выброса сказала: «Он виноват». В итоге Антон Лену не выбрасывает, а выталкивает, и она падает плашмя. Зрители делают: «У-у-у!» И он пошел вразнос. Честно говоря, я хотел его ударить – нельзя себе такого позволять. Вероятно, немалый стресс у него в эти дни накопился. Слава богу, что он перед соревнованиями выпустил пар. После этого случая ничего подобного он себе не позволял. Надо понять характер Сихарулидзе – вспыльчивый и эмоциональный. Антон то отрывается в юморе на полную катушку, то впадает в страшный пессимизм. Но теперь до конца соревнований он держал себя, как говорится, в струне. Зато Лена накануне старта совершила небольшую ошибку, непростительную для профессионала, которая могла им стоить не просто золотой награды, а призового места.

Там, в Логане, нас пригласили на ужин в американскую семью. Днем после тренировки мы отправились в гости. У хозяев дома во дворе стояли снегоходы, и мы поехали кататься. Солнце, снег. Вечером Лена еще и в солярий сходила. Один солнечный удар лег на другой. На следующий день мы переезжаем в Солт-Лейк-Сити, и тут я узнаю, что у Лены раздулись губы, и она изменилась до неузнаваемости. У нее уже не лицо, а сгоревшая маска. Возможно, это был вызванный солярием герпес. Этого мы уже не узнаем, да и зачем? Главное, что даже килограммов грима недостаточно, чтобы привести лицо в порядок. Врачи и гримеры делали все возможное, чтобы никто не заметил эти изменения. На судей ведь они могли невольно подействовать: «Партнерша же плохо себя чувствует и выглядит ужасно, какие тут олимпийские чемпионы!» Вот такой произошел случай, оставшийся неизвестным прессе. Трагическая страничка блистательной победы.

В Солт-Лейке меня поражала бесконечная колючая проволока и охрана. Всего полгода прошло после теракта в Нью-Йорке 11 сентября, поэтому каждый стадион напоминал осажденную крепость. Нужно было всегда брать в запас не менее часа, чтобы попасть вовремя на арену. Если мне полагалось быть в два на тренировке, то к часу я должен был подойти к катку, для того чтобы меня всего с головы до ног ощупали, обыскали, проверили. При этом испытываешь достаточно унизительные ощущения. И никакие пропуска, которыми ты обвешан, на охрану не действовали. Пусть у тебя на груди болтается надпись «Проход везде», охрана, причем это была армия, тупо открывала даже спичечные коробки.

Странно, что ту XIII Олимпиаду 1980 года в Лейк-Плэсиде, где я сам выступал, я помню буквально по минутам, а эту уже забыл. Наверное, потому что, когда выступаешь сам, собственные переживания настолько ярко отражаются в памяти, что запоминается каждая деталь. Когда же ты переживаешь за ученика, то волнения и мандража намного больше, они такие многослойные, что ничего, что происходит вокруг, не замечаешь. Собственные они какие-то одноразовые. Есть привычное выражение: хороший спортсмен – это хороший спортсмен, плохой спортсмен – это плохой тренер. Они отвыступались, дальше им – медали, цветы, призы, подарки. Тебя уже на этом празднике нет, ты уже закрыл за собой дверь. Если раньше я относился к такому повороту нервно – не ценят и так далее, – то сейчас воспринимаю все происходящее абсолютно спокойно: это данность. Сделал свое дело – гуляй, мальчик.

Москвина в Солт-Лейке надо мной буквально издевалась. Когда я собирался в Америку, она, как мне показалось, с некоторой иронией посоветовала: «Игорь, ты с собой лишних вещей не бери, минимум одежды. Там тебе форму выдадут». Я приехал, грубо говоря, в одной маечке и джинсах. Она каждый день, когда я снова и снова появлялся в той же майке, спрашивала: «Игорь, а тебе разве форму не дали?» По утрам мой скудный гардероб, умещающийся в шкафу на одной вешалке, вызывал у меня гомерический хохот. Тогда я сходил в магазин, раскошелился, купил себе одежду. «Форму дали?» – спрашивает Москвина. Я говорю: «Нет, Тамара Николаевна». – «Да, странно, почему тебе до сих пор форму не дадут?» На следующий день диалог повторялся. Так продолжалось пару недель. В конце концов, меня привели в компанию «Боско», тогда я увидел Михаила Куснировича в первый раз.

Меня одели, когда я уже сильно поизносился. Видимо, Тамара Николаевна кому надо сказала, что все же нужно хореографа одеть. Меня привели на экипировку, а предложить мне оказалось нечего, все роздано. Единственное, что меня спасло, – многие хоккеисты-легионеры доезжали до Игр, как всегда, в последнюю секунду. И Куснирович махнул своим указующим перстом: «Это Бобрину, это отдать и это». Его спрашивают: «А как хоккеисты?» «Разберемся с хоккеистами потом, а сейчас Бобрина нужно одеть!» – приказал он. У меня до сих пор висит в шкафу так и ненадеванное бежевое олимпийское пальто с бобровым воротником и биркой «Павел Буре». Я храню его как реликвию.

Любую фамилию задержавшегося хоккеиста назови, у меня есть его майка или кроссовки, или костюм. В общем, меня приодели к началу состязаний. Но увидел я только короткую программу. В тот день, когда ребятам предстояло выступать с произвольной, я с согласия Тамары Николаевны еще днем улетел к своему театру на гастроли. Но ребята об этом до старта не знали. Москвина объявила своим питомцам, что приняла следующее решение: Игорь не будет стоять с ней около льда, он будет смотреть их выступление из зала.

У Москвиной на тренировке на горлышках бутылочек с водой завязаны разноцветные ниточки, чтобы знать, чья это бутылка. Не дай бог выпить какую-нибудь гадость из чужой бутылки. Их же там много. Я после тренировки взял и ниточки развязал. Развязал – красненькую и синенькую, а потом скрутил их вместе и положил в карман как талисман. Дурость, конечно.

Я летел из Америки не куда-нибудь, а в Северную Корею, для американцев в самое логово зла, почти в преисподнюю. Летел один, без Наташи, без английского языка, с тремя пересадками. Но прежде всего меня не хотели выпускать из Штатов. Мне офицеры безопасности говорили: «Вы не можете лететь в Северную Корею. Нельзя туда лететь!» Меня держали на пересадке, мои вещи на ленту транспортера не ставили. В комнате секьюрити меня просили показать кредитные карточки, уточняли, смогу ли я вернуться обратно в цивилизованный мир.

Я объяснял, что лечу на гастроли, что в Корее выступает мой театр, что мы, артисты, вне политики. Но такой довод на них абсолютно не действовал. В итоге я летел в Северную Корею из Солт-Лейк-Сити двое суток. Меня сторожили, по-моему, всю дорогу до Китая. Я сидел в каком-то обезьяннике вместе с полицейским, чтобы я никуда не убежал. После Китая уже Северная Корея. Наконец, я долетел. И когда я увидел, как по транспортеру едет мой чемодан, который прошел вслед за мной через все пересадки, я чуть не заплакал. Его высаживали, как и меня, его, как и меня, не раз обыскивали… А в нем коньки.

Уже в полете я узнал, что Антон и Лена стали олимпийскими чемпионами. Я еще не знал о дальнейшей пертурбации с двумя медалями.

К этой ситуации, беспрецедентной выдаче двух золотых комплектов, которая так всех возбудила, я отношусь двояко. С одной стороны, такого допускать было нельзя, тем более под таким соусом, потому что это сразу рождало массу проблем в будущем. Почему им, почему не нам? У нас тоже есть претензии. С другой стороны, как любой скандал, эта история на определенное время добавила Сихарулидзе и Бережной рекламы и славы. Подписывать в Америке контракты им было очень легко. Когда еще увидишь в одном шоу двух золотых олимпийских чемпионов одной Олимпиады! Это жареное, а народ всегда хочет посмотреть на скандал – как эти люди выглядят. Сделать свои сравнения и выводы. Несомненно, все это добавило интереса и популярности паре и в Америке, и в Канаде.

Что же касается спортивного результата, я считаю, что Бережная и Сихарулидзе, безусловно, победители. Выиграли поведением своим до проката, выиграли, что самое главное, своим прокатом, а канадцам, на мой взгляд, изначально подсуживали. Тем более они упали в конце короткой программы, когда еще звучала музыка. Правда, приняли позу, как будто так и задумано. Но судьи же знакомятся с программой не в момент соревнований, они сидят на тренировке. Всем все понятно, не дети же. Короче, все, что происходило в дальнейшем, выглядело надуманным фарсом. Но наши – молодцы, выстояли и выглядели достойно.

Возвращение Андрея

Андрей. После того как мы закончили свою спортивную карьеру, у нас с Наташей начались разборки: куда мне идти, что делать? Наташа, естественно, точно знала, чем ей заниматься, а у меня были иные предложения: может, попробуем покататься в мировых шоу? Не обязательно сразу идти в группу Татьяны Анатольевны или в театр Игоря Бобрина. Не уговорил я Наташу, не сошлись мы во мнениях, разбежались, и я сел почти на год в кресло спортивного чиновника.

Я начал уговаривать Ольгу пойти работать вместе со мной. Она видела, что я прихожу с работы нервный, дерганый, можно сказать, ненормальный. Я предложил: «Давай вместе пойдем в коллектив к Наташе с Игорем». Оля против: «Нет, я никуда не пойду, кем я там буду?» Я говорю: «Можно быть костюмером, можно ассистентом». Но от театра Бобрина Оля отказалась: «Кататься я уже не могу больше никем быть не желаю, но если ты хочешь там работать, иди».

Ольга тогда работала детским тренером, спортивные школы еще не развалились. И после того как я ушел к Игорю, она еще года два оставалась тренером. Пришел день, и в один прекрасный момент всех тренеров взяли и уволили. Даже не уволили, им объявили: можете приходить, можете не приходить, зарплату платить не будем.

Так в конце апреля 1989 года я позвонил Игорю и сказал, что хотел бы прийти в их коллектив. Игорь ответил, что всегда хотел, чтобы мы с ним вместе работали. «Мы, – говорит он, – уезжаем тридцатого апреля, а первого мая у нас уже выступление». А я год не катался, правда, иногда бывал на льду, помогал и Свете Алексеевой с ее учениками, она много лет была тренером в группе Тарасовой, и Татьяне Анатольевне. Вот так и получилось, что я только с тем багажом, который у меня остался от спорта, пришел к Игорю в театр и сходу начал выступать. В первые же дни я обратил внимание на Елену Васюкову вспомнились наши молодежные тусовки. Мы вместе тренировались у Тарасовой. Лена уже давно работала у Игоря. Сначала я на нее посмотрел с интересом, потом присмотрелся, дальше – больше. И закрутился наш роман, который длится до сих пор. Мы, конечно, долго его скрывали. Лена была замужем, и ее муж Алексей Шубин тоже работал в театре и работает и по сей день. Наши отношения стали открытыми лишь в середине девяностых. До этого мы с ней тайком в основном цапались и ругались. Жили мы по разным домам и квартирам и никак не могли сойтись. У нее один взгляд на какую-то проблему, у меня – другой. Мы очень долго друг к другу притирались. Конечно, буквально с первых дней мечтали жить вместе, да не было возможности. Если хоть какая-то малейшая свобода появлялась, мы ее, конечно, использовали для встреч. Но в основном наше общение проходило на людях – вечеринки, разговоры за кулисами, обычный наш треп, когда мы катаемся. Так длилось несколько лет. А в девяносто третьем Лена мне сообщает, что она ждет ребенка. Я в этот момент вместе с Натальей уехал, по-моему, на два месяца в Европу – в Германию и Австрию. Мы выступали как приглашенные звезды в Holiday on ice. И из Вены, и из Мюнхена я пытался до нее дозвониться. Она не подходит к телефону, никак я вызвонить ее не могу. Тогда я сговорился с ее подружкой Людой Кобловой, чтобы та ее вытащила к себе в гости. Получилось так, как я рассчитал. Лена приехала в гости к Люде, а тут я как раз позвонил. У нас состоялся очень длинный разговор. Конечно, она меня ошарашила сообщением, что беременная. Я же знал, что они с мужем много лет хотели иметь ребенка, но что-то не складывалось. Я задал традиционно мужской, наверное, не очень скромный и неправильный вопрос: от кого? Она сильно обиделась. Скандал получился большой. У него даже цена есть. Мы потеряли на этом разговоре две с половиной тысячи долларов. Когда я выписывался из гостиницы, у портье глаза раскрывались все больше, когда из принтера вылезал счет за телефон. Он спрашивает: «Вы очень любите поговорить по телефону?» Я отвечаю: «Нет, я просто люблю человека, с которым говорил». Тогда мобильных телефонов еще не было. И позвонить можно было только через гостиницу, а это значит – плати по полной программе.

Я приехал в Москву с твердым решением, что объявлю Ольге, что нам надо расставаться. Других вариантов не было. Мне предстояло воспитать и вырастить второго ребенка. Я давно понимал, что наш развод неизбежен, что он произойдет в любом случае. Сыну Андрюшке уже исполнилось двенадцать лет, большой мальчик. Однако я не только всех ошарашил, что ухожу из дома, но и сам был сильно этим потрясен. Ситуация сложилась не просто тяжелая – невыносимая. Следующие несколько лет жизни были такими, что вспоминать не хочется. Я отрывал одну часть себя, приклеивая ее к другой части. Все сразу стало почему-то нестабильным, я ощущал себя в каком-то взвешенном состоянии.

Сейчас, спустя пятнадцать лет, я уже могу все это вспомнить более или менее спокойно, а тогда даже говорить с кем-то было тяжело. Только с лучшим другом Владимиром Котиным дни и ночи напролет обсуждал свои психологические проблемы.

Я разрушил свою семью и разрушил чужую. То есть похоронил две нормальные семьи. А третью так и не создал. Общение с Ольгой у нас сначала складывалось очень трудно. Нельзя то, нельзя это, ничего нельзя. В общем, сперва сплошные «нельзя», которые медленно, со временем превратились в «льзя». Теперь мы общаемся нормально. Оля так и не вышла замуж. Она осталась одна. Все внимание отдает Андрюхе. Ему двадцать пять. Год назад мой старший сын окончил Университет менеджмента и маркетинга. Пока он в свободном полете. Мы пытаемся помочь ему найти что-то свое, но сейчас сделать это не так-то просто. У Андрея рост, размеры – все мое. Очень похож на меня. Особенно когда у меня была борода, и он отращивал бороду. Полная моя копия, только моложе лет на тридцать. Рыбачить любит, как и я. Мы с ним недавно ездили закрывать их дачу. Надо было слить воду, что-то заколотить. Занимались домашними делами с удовольствием. Андрей, как и я, к земле приученный. В общем, нормальный парень. Все в порядке.

Но когда я ушел, он очень переживал. Знаю, что до сих пор Андрюшка не примирился с нашим с Ольгой разводом. Я долго не пытался познакомить младшего сына Ваню с Андреем. Слишком сильно Андрей переживал. Я старался уменьшить его боль. Первые три года после разрыва делал все возможное, чтобы как можно больше времени быть с Андреем. Мы с ним занимались, гуляли, разговаривали. Первая встреча Вани и Андрея произошла на Ходынке в 2009 году, где мы представляли спектакль «Золушка». Они протянули друг другу руки и улыбнулись.

Я тогда жил в своей квартире, у меня уже была своя, отдельная, а Лена жила в своей. Я, что называется, метался. Метался, метался и, наконец, остановился, понимая, что в прежнюю семью мне уже дороги нет. А с Леной мы постепенно нашли какое-то равновесие в наших отношениях, от любви никуда не денешься. В конце концов, мы все-таки соединились.

Ваня вырос, сейчас ему пятнадцать лет. Вот уже лет двенадцать мы живем одной семьей. Построили дом, и он, конечно, нас тоже крепко спаял, потому что квартира в городе и дом на природе – разные вещи.

Жизнь за городом совсем другая, и единственная проблема – ты всегда опаздываешь. Дороги, к сожалению, у нас еще большой дефицит. Въезд в Москву – проблема жуткая, надо выезжать из дома за два, два с половиной часа до обговоренного времени встречи. Моя бы воля, я из загорода вообще бы не выезжал. Не было бы работы в Москве, сидел бы у себя в Малаховке. Там все совершенно иное, там всегда есть чем заняться. Дом небольшой, но тем не менее он постоянно требует внимания. То потек кран, то где-то плитка отвалилась, надо кого-то звать. Могу, конечно, сделать сам. Но сделаю коряво, поэтому стараюсь, чтобы работали профессионалы. Живем мы в доме втроем. Лена продолжает работать солисткой и репетитором нашего коллектива, мы выступаем, репетируем, а это значит, что на работу мотаемся в Москву каждый день. В школу Ваню привозили рано утром, потом сидели, ждали два – три часа. Ваня присутствовал на первых двух уроках, иногда на трех. Дальше мы везли его на тренировку. Сидели в московской квартире Лены в Косино, ждали, когда он освободится, вечером ехали обратно, и так каждый день. Ваня подрос, поэтому сейчас только довозишь до электрички и – «Good bye, Ваня!» У него гарантированно час пятнадцать уходит на дорогу поэтому мы знаем, когда он будет на тренировке. Он же, к нашему несчастью, фигурист.

Ваня рос очень подвижным мальчиком. Мы с Леной метались по гастролям, а его бабушка, Ленина мама, Валентина Григорьевна, его воспитывала. Ей, вероятно, очень хотелось его чем-нибудь ухайдакать, чтобы домой он уже приходил «мертвый». Ваня три раза в неделю плавал. Он плавать научился в четыре года, поскольку рядышком с домом в детсадике был бассейн. Одновременно бабушка отдала его в фигурное катание. В Косино построили новый Дворец спорта с катком специально к Ваниному рождению. Целая эпопея, как Ваня не хотел кататься. Как в бассейн – у него никогда ничего не болит, он готов в воде сутками бултыхаться. Но если надо собираться на тренировку на лед – то живот, то понос, то голова, то кашель. Интересно, что эти болезни не были надуманными, это продолжалось довольно долго, даже сейчас иногда бывают рецидивы. Думаю, что срабатывает некая внутренняя аллергия. Он себе поставил задачу: не хочу кататься, и внутренний приказ действует. Еще до прошлого года Ваня все время болел. Неделю – болеет, две – катается, неделю – болеет… Так с четырех лет без изменений. Нам надоело такое расписание, мы его «посадили» на разные витамины. Чего только он не пил, какую только гадость ему не прописывали. Барсучий жир вместе с алоэ, сок свеклы со всякими добавками. Мы называли эти напитки «вкуснятка». С ними полагалось еще пить какао. Может, поэтому он всю эту жуть мог проглотить. Как ни странно, это лечение вместе с комплексом витаминов помогло.

Вскоре из бассейна они с бабушкой ушли, из детского сада он вырос. Одно фигурное катание у него осталось. Хотя с самого начала оно ему легко давалось. Скользить Ваня научился, и даже неплохо. Но прыжки никак не получались. Когда он подрос, стал ездить с нами на гастроли. Приехали в Корею, он туда взял с собой коньки. С нами выступали Мария Бутырская, Леша Урманов, Лена Бережная с Антоном Сихарулидзе. И вот три олимпийских чемпиона и чемпионка мира пытались научить Ваню дуплю, то есть прыгать два с половиной оборота. Каждого из них хватало максимум на две тренировки. Все видели, что если он докручивает, то падает. Если недокручивает, то выезжает. Но недокрут не считается прыжком. Как только они его ни уговаривали, Ваня ни в какую – не прыгает, и все. А это означало, что не получился из него одиночник. Но он растет, надо идти дальше. Я пошел к знаменитому тренеру одиночников Виктору Кудрявцеву. Виктор Николаевич посмотрел Ваню и вынес приговор: ему по его возрасту уже не хватает элементов. Он же катался особо не напрягаясь. Тренировался у Андрея Сергеевича Олехова. Тренировался не для результата, зато научился легко двигаться на льду. Кудрявцев мне прямо сказал: «Он не будет прыгать». Потом добавил: «Ты вспомни себя. Таким он и будет. Какие прыжки ты изучал?» В общем, судьба, и Виктор Николаевич приговорили его к танцам. И оказались правы, потому что за последний год Ваня сильно прибавил в росте: сто семьдесят восемь сантиметров в его пятнадцать лет.

Ваня тренируется сейчас у Иры Жук с Сашей Свининым, у них хорошо поставлена подготовка танцоров и, что немаловажно, много льда. Это одна из немногих групп в Москве, которая имеет хорошие условия. Я видел, как работают Саша с Ирой, и был поражен, какое они внимание уделяли технике. Саша и Ира прекрасно готовят молодежь. Но в то же время они тренируют Яну Хохлову с Сережей Новицким, красивую чемпионскую пару. К тому же у них занимались еще три или четыре пары юниоров, которые вышли на уровень юниорских чемпионатов мира. По пять часов Ванька сейчас катается. И девочка-партнерша у него очень хорошенькая. Но в начале карьеры танцора Ваня пережил настоящую трагедию.

Первая партнерша Вани, прокатавшись с ним почти год, бросила его, причем именно в его день рождения, – слез было немерено.

Мы с Леной тоже расстроились. Пара развалилась. Ванька катался несколько месяцев один. Мы не могли найти ему в Москве девочку. Опросили всех друзей, ставших тренерами, всех знакомых. Ни одна претендентка не нравилась ни Ваниным тренерам, ни нам. Наконец, нашли девочку в Питере. Она тоже закончила карьеру одиночницы. У нее родители высокие, и она стала резко тянуться вверх. Получилось, что мы «выписали» сыну партнершу из Питера. Естественно, мы все сейчас в нее влюблены, девчонка просто замечательная. Мама переехала в Москву вместе с ней. Родители у нее люди умные, в тренировочный процесс не лезут, но, конечно, хотят, чтобы девочка чего-то добилась в спорте… Шансы подняться у них есть. Но чем они будут старше, тем сложнее подъем. Сейчас у Вани очень хорошая техника скольжения. Любовь к фигурному катанию появилась, работает он на совесть, а эмоции и в пятнадцать лет есть, но они у него пока сдержанные. Он чем-то напоминает меня, когда мы с Наташкой начали кататься. Но мне тогда нужно было внимательно за ней следить, какие уж там эмоции!

Теперь, если у меня есть свободное время, я езжу с ними на соревнования. Им необходимо накопить опыт. Они пока еще не знают, как при одной ситуации себя вести, как при другой. Мы с Ленкой теперь все свободное время отдаем Ваньке, чтобы он хоть чего-нибудь, но добился. По своему опыту я знаю, если ты чего-то добьешься, ты везде будешь нужен, везде будешь уважаемым человеком и сумеешь заработать на жизнь. Учеба уже пошла по боку, хотя Лена с ним доучилась до восьмого класса. Но все, дальше мы уже не можем, слишком сложные пошли предметы. А лед забирает у сына все больше и больше времени.

Оглядываясь назад, я неожиданно понимаю, что вместе с Леной мною пройден уже большой кусок жизни. Тем более, если посчитать, что мы познакомились еще в семьдесят шестом году, когда ей было двенадцать-тринадцать лет. Я уже тогда на катке ей что-то показывал, учил, но у нее характер всегда был упорный, даже упрямый. Если она решила что-то не делать, ты хоть тресни, ничего не сделает. Потом, может быть, и уступит, но когда-нибудь потом, без давления.

Мы вместе катались на СЮПе. Мы с Наташей начинали в 1977 году почти одновременно, что и Лена с Лешей Погодиным, своим партнером, только в парном катании. Мы поехали на первые соревнования, и они поехали. Мы выиграли, и они выиграли. Потом подошли вторые соревнования – чемпионат Москвы. Мы с Наташей победили, и они стали первыми. Мы шли с ними параллельно весь первый год. И если б у Алексея не возникло глупой проблемы с таможенниками (он что-то неправильно задекларировал – буквально на один доллар или одну марку, но в те времена к таким вещам относились серьезно), они бы высоко поднялись. Потенциал у них был большой. Они изначально стояли выше, чем Шахрай с Черкасовой, ставшие вскоре чемпионами мира. Когда Алексея дисквалифицировали на год, Лена перешла в танцы.

Сейчас, если есть возможность, она сразу полезет на поддержку, будет делать тодесы, выбросы – прирожденная парница. А в танцах она стала чемпионкой Кубка Советского Союза, чемпионкой Спартакиады. Но это все было не то, чего ей хотелось. Потому она так рано и ушла в коллектив к Игорю, тем более что поначалу там собрались хорошие парники. Сначала она выступала в паре с Игорем Завозиным. С Игорем легко кататься, он может партнершу поднять и подбросить куда хочешь. Тем более что весила она сорок семь килограммов. Потом она выходила на лед с Лисовским. А Игорь с Ирой Воробьевой были чемпионами мира. С такими партнерами ей, конечно, очень нравилось выступать.

Первый проект «Танцы на льду»

Наташа. Когда мы входили в проект, нам сказали: вам всего лишь надо будет немного подсняться. То есть нас снимут в процессе тренировок, и на это будет уходить в день два-три часа. Но главное условие: в каждом сюжете, иначе говоря, в каждой передаче мы показываем свой с Андреем номер. Причем не новые, а из тех старых, что давно считаются легендарными. На деле получилось так, что мы с Андрюшей снимались по восемь-десять часов первые два дня недели. А потом летели в Питер к Сергею Селину, одному из «ментов», потому что у него шли съемки и он тренировался в родном городе. Так что еще день тратился на съемки в Питере вместе с Казаковой и Селиным. Дело в том, что он заявил: «Я хочу, чтобы мне ставили танцы только Бестемьянова и Букин». А поскольку Селин – это звезда, герой фильма «Улицы разбитых фонарей», мы руки в ноги, садились утром в самолет, а потом вечером летели обратно. Работали мы с огромным удовольствием. Оксану мы давно знаем и любим, а с Сергеем сразу сдружились. Но раз в неделю – день отдай. Поэтому для себя оставалось совсем немного времени. А дальше постепенно появлялись все новые и новые обязанности – то одной паре надо помочь, то другой. В общем, объявленные «подсъемки» заняли все наше время и здоровье, иногда мы оставались даже без обеда, потому что пары приходили в разное время, а надо было успеть поработать со всеми. А без обеда Андрею с его худобой очень сложно: если он вовремя не поест, от него вообще ничего не останется.

Ледовый проект должен был плавно перетечь в «Танцы со звездами». Его производила та же компания на том же канале. Мы с Андреем должны были стать некой «рекламной паузой», во время которой проект переходил со льда на паркет. А так как лед в студии снимали сразу после последней съемки программы, то, значит, в ночь должны были отснять весь «рекламный ролик». Мы целый рабочий день отпахали на проекте, после чего нам говорят: надо остаться работать дальше. Я помню, что в начале съемок какие-то силы у меня еще были. Спасло меня от обморока только то, что рухнули декорации. А то бы они еще несколько часов нас мучили. Декорации рухнули полностью, и на их подъем ушло бы много часов, поэтому решили, что достаточно и того, что сняли за три или четыре часа. Один и тот же пробег со всех точек полчаса снимали. На следующий день я упала в обморок. Я приехала на дачу и тут же заснула. Проснулась оттого, что у меня свело ноги. Попыталась спуститься вниз… и на первом этаже на полу меня нашла моя тетя Неля. На следующий день мы уезжали в тур по России вместе с Плющенко, Слуцкой, Татьмяниной и Марининым. Мы зарядили крутой тур, посвятив его юбилею театра. Я не могла позволить себе отлеживаться, передохнула и поехала.

После каждого съемочного дня мы стремились в Кратово, на дачу, потому что взяли нового пса. Взяли еще совсем щенком и хотели его вырастить сами. Весь первый сезон проекта мы ночевали за городом. Сейчас, когда закончился уже третий проект, нет сил ездить за город каждую ночь.

Главное, что запомнилось из первого сезона, так это четкая организация. Впервые мне не надо было никуда звонить, ничего утрясать. Я за последние годы привыкла, что в театре все время что-то необходимо доставать и утрясать. А тут все идеально распланировано без тебя, только катайся. Как это здорово! Помню, сняли первый или второй сюжет. В Москве стояла в это время жуткая жара, духота в павильоне чудовищная. Кто-то сидит рядом и рассказывает мне, как он отдыхал на островах, плавал в океане. А я слушаю вполуха и думаю: какое же счастье, что я могу катать свой любимый номер в этом душном павильоне, провести здесь целый день, и мне это ужасно нравится.

Павильон, где снимали «Танцы на льду», устроили на улице Лизы Чайкиной, в КБ Яковлева, в бывшем цехе-ангаре, где собирали самолеты. Этот ангар находился прямо во дворе дома, где Андрюшка провел все свое детство и юность. Наши техники установили в павильоне ледовую машину.

Игорь. За двадцать лет театр накопил достаточно средств, чтобы приобрести ледовую машину. Нам она очень нужна – есть масса городов, где мы можем выступать, а ледовой площадки у них нет. Мы, например, ездили со своей машиной в Израиль. Заранее отправили ее в Тель-Авив морем.

Мы совершили рискованный поступок, пойдя на приобретение такой машины. Прежде чем ее купить, нам надо было понять и рассчитать, сколько месяцев в году она будет задействована. Просто притащить в Москву эту дорогую игрушку, чтобы она стояла во дворе никому не нужная – разорительно. Мы несколько лет спорили и гадали, пока принимали решение: сможем ли мы обеспечить машину работой? Все решилось, когда однажды у нас сложно формировались гастроли. Когда есть машина, сразу становится меньше проблем. Но если у тебя ее нет, то ты постоянно слышишь: конечно, приезжайте, но со своей машиной. Казалось, что гастроли или отменяются, или о них сложно договориться именно оттого, что нет у нас ледовой машины. А когда мы решились ее приобрести, тут как раз подоспели «Танцы на льду».

Мы прошерстили весь рынок, поскольку точно знали, что нам надо, и в итоге взяли две машины. Они обе помещаются в стандартный контейнер. Его можно перевозить на грузовике, можно грузить на пароход. Наши машины делают и поддерживают лед размером двадцать пять на тридцать пять метров. Ледовая машина по комплектации – сборная солянка: и от итальянцев что-то есть, и от немцев, и от финнов. Сам компрессор может быть из Германии, поле из Финляндии. А чиллер, который охлаждает воду, – из Швеции. А наши ледовые агрегаты – российская разработка, и, как оказалось, очень удачная.

Наташа. Первый проект длился два месяца – от августа до октября. Десять сюжетов. Потом во втором сезоне было двенадцать сюжетов, и, наконец, в третьем – пятнадцать.

Игорь. Забавных эпизодов на проекте было много, но тот, о котором говорила Наташа, конечно, оказался ярким финальным аккордом. Закончилась съемка последней программы, то, что на телевидении назвали сюжетом, и после нее, естественно, банкет. Все рвались на него без исключения, мы же стали как одна семья. Почти родственники. Сижу на съемках финального ролика, дергаюсь, понимая, что уже поздно, нужно еще обязательно попасть на банкет, потом еще рулить до дачи. Я сегодня не могу даже кружку пива выпить, потому что за рулем. А там кино буквально снимают: «…вот-вот, теперь лед плавно переходит в паркет». Рядом с Наташей и Андреем пять пар танцуют на паркете. Столики стоят, за ними люди сидят. И раз, и два, и три, и все не так, все не то. А я уже совсем кончаюсь, уже и сидеть не могу. Андрюша говорит: «Все, последний раз делаем». Они вновь подъезжают к кромке, тормозят. Режиссер опять: «Плавно переходим с этого проекта в этот…» И тут я слышу такой звук: «Э-э-э-э!» И на меня пары несутся, которые сидели за столиками под натянутой тканью декораций. Они бежали так, будто рядом извергается вулкан. А декорация метров пять высотой падает на них. Тут я услышал: «Бум!» Как из пушки. Дым, тишина. Объявление: «Съемки закончены!» Чтобы российские телевизионщики закончили съемки, надо чтобы случилось нечто экстремальное: чтобы все упало, сгорело, разрушилось или взорвалось. В три часа ночи мы приезжаем на банкет. Трогательно, что все участники ждали нас. Они подготовили специальный тост, выстроились в ряд и хором его произнесли, подарили нам альбом, где каждый написал о том, как он к нам относится. Но это нынче – забытая старина. Уже такого нет… Теперь все кончается без слез и рыданий, что пришло время расставаться.

Наташа. Мне бы хотелось назвать всех участников первого проекта. Это – Сергей Селин, Оксана Казакова, Лада Дэнс, Вазген Азраян, Лика Кремер, Антон Дмитриев, Ивар Калныньш, Майя Усова, Ирина Чащина, Руслан Гончаров, Сергей Галанин, Мария Бутырская, Татьяна Догилева, Алексей Урманов, Сергей Лазарев, Анастасия Гребенкина, Анна Азарова, Евгений Платов, Петр Красилов, Оксана Грищук.

Во всех трех проектах Оксане Казаковой всегда доставались звездные партнеры, но без малейшего навыка стояния на коньках. Что им там внизу на ноги прицепили, они совершенно не понимали. Многие зрители думали, что звезд эстрады, театра и кино собирают по принципу: когда-то они катались на коньках. Ничего подобного. Их приглашают только по звездному принципу. Главное – узнаваемость.

Мне говорили, что на Первом канале тех, кто не способен кататься, в проект не брали. У нас такого отбора не существовало. Нужен каналу этот человек, будем учить его кататься. С нуля. А когда мужчина, который должен поднимать партнершу, учится кататься с нуля, это страшное дело. Возможно, Сергей Селин в детстве катался на хоккейных коньках. Ивар Калныньш сам говорил, что играл в хоккей. Сергей Лазарев учился с нуля. Это фантастическая история, чего он достиг. Он очень упертый человек. Если за что-то берется, то всегда добьется своего. К тому же человек он талантливый. Талантливые люди нередко бывают с ленцой, но тут – сочетание таланта с невероятной трудоспособностью. Петя Красилов когда-то катался.

Самые забавные были тренировки у Гребенкиной с Лазаревым, потому что она без конца хохотала. Настя вообще хохотушка. Я это заметила в начале тренировок, потом уже режиссеры стали развивать эту особенность, используя ее смешливость в шоу. Я сама похохотать люблю, но как хохочет Гребенкина, это отдельная тема. Когда она начинает, ты невольно ржешь вместе с ней, даже не зная, по какому поводу.

Лада Дэнс была нами очень недовольна. В конце концов, она ушла из проекта, сказав, что ей достался самый плохой партнер. И ни слова не вспомнив, чему она с ним научилась. Вазген Азраян – самый плохой партнер! Мы были ужасно возмущены, но ничего не возразишь. Красилов – молодец, он выдержал напор Оксаны Грищук. Но Грищук – великий профессионал. Она добивается от партнера даже того, чего он не умеет. А ее перепады настроения! Правда, потом она всегда может объяснить, почему и отчего у нее возникала истерика.

Игорь. Начало проекта получилось для меня, с одной стороны, сложным, с другой – приятным. Когда мне предложили судейство, и я узнал, что буду сидеть рядом с Цискаридзе, Чайковской, Моисеевой и Миненковым, мне стало спокойно. Я понял, что только один человек за судейским столиком будет из той части человечества, что по своей деятельности никак и нигде не соприкасается с фигурным катанием, – это Николай Цискаридзе. Правда, он – балетный человек, мы все же рядом. Спорт или искусство – это бесконечный спор про фигурное катание. Во всяком случае, в такой судейской бригаде мне было комфортно. Потом мне предложили еще взять на себя и бремя постановщика номеров, то есть балетмейстера, хореографа, но при одном условии, чтоб этом никто из зрителей не знал.

Наташа. Я не понимаю, почему этот факт они решили хранить в тайне? В Англии все было то же самое, мы же шли по английскому формату. Только в Лондоне все знают, что Карен Барбер, которая сидит в жюри, тренирует пары, помогая Джейн с Крисом.

Игорь. Я, как старый советский патриот, понял, что во всем и всегда должна быть какая-то тайна. Я убегал из всех профайлов, чтобы меня случайно не сняли, не дай бог засветиться. Конечно, было обидно, поскольку ты все эти номера придумываешь и репетируешь, но остаешься при этом в тени. Единственное, что меня примиряло с таким решением, так это то, что постановщиками объявляли Наташу с Андреем. Но состояние, конечно, было не очень комфортным. Самая большая сложность оказалась чисто технической – в начале проекта не было стационарного льда. Его построили только к съемкам, поэтому все пары тренировались на разных катках, арендованных по всей необъятной Москве. Я начинал свой день с того, что приезжал в один конец города, а заканчивал его на противоположном. Я прежде об этих катках и не слышал. Спасибо Лужкову, который, оказывается, настроил их в таком количестве. Я приезжал на один каток на окраине Москвы, потом переезжал на другой, на котором мне полагалось оказаться через полчаса после окончания предыдущей репетиции, что практически невозможно с московскими пробками. И Наташа с Андреем так же ездили, за нами еще колесила и съемочная группа. Это постоянное мотание привело к тому, что когда я утром открывал глаза, то не понимал, что со мной и где я нахожусь. Я люблю водить машину и от этого иногда получаю кайф, но теперь от одной мысли, что мне надо снова садиться за руль, меня уже тошнило. Я начал ездить на такси, потом мне уже заказывали машину.

Первое мое впечатление было ужасное: люди, которые пришли в проект, кататься на коньках совершенно не умели. В паре, где мужчина-партнер, он же фигурист-профессионал, а партнерша у него – звезда эстрады или кино, это еще более или менее безопасно, если задумываться о поддержках, тех, что выше колена. Но когда партнер не спортсмен, а он должен поднимать свою партнершу, при этом сам еле стоит на коньках, это действительно страшно. Чуть-чуть, и головой в лед может врубиться какая-нибудь олимпийская чемпионка. Смотреть на их первоначальные потуги на тренировке невозможно. А они поголовно хотят сразу все элементы исполнять. У них исчезают все понятия о реальности – он должен поднять партнершу выше головы во что бы то ни стало. Поэтому, когда они действительно начали девочек поднимать, у меня точно седых волос добавилось. Каждое движение было на уровне экстрима.

Наташа. Когда нам показали, как подобное шоу проходит в Англии, и мы увидели, как катаются собранные по принципу «профи и дилетант» пары, а потом оказались на первой российской тренировке, то я решила – в Англии публику обманывают. Ну не могли они «чайников» так научить! Мы же понимаем, что может новичок сделать, а что нет. Нельзя научить кататься за пару месяцев! Скорее всего, их как-то специально подснимают, решила я. Дурят! Вот придем мы на первую съемку, и телевизионщики начнут придумывать, как сделать так, чтобы казалось, будто наши звезды умеют кататься. На первой съемке мы с Андреем откатали свой номер, встали на место. Смотрим. Знаем заранее, что следует ожидать от наших пар, – чудес же не бывает. Но иногда они происходят. Включается камера, свет, и все как один начинают кататься на порядок лучше, чем на тренировке. Вот она – мобилизация профессиональных артистов, когда они в кадре. На репетициях они что-то делали в полноги, что-то не доигрывали, что-то не дотягивали. Но теперь они в кадре, идет съемка, а когда надо – значит надо. При командах «мотор», «свет» у них срабатывает профессиональный инстинкт.

Когда прошла первая программа, я была в восторге оттого, как они катались.

Игорь. К сожалению, дальше пошло кое-как, когда они более или менее научились сами шнуровать ботинки и снимать чехлы, прежде чем выйти на лед. Сразу в большей или меньшей мере включился разговорный жанр. Например, если им придумали какой-то номер, тогда Догилева начинала рассказывать про то, что надо в этом двухминутном прокате показать. Номер сразу превращался в многосерийное действие, где она должна переходить из одного образа в другой по системе Станиславского. Мне приходилось терпеливо выслушивать такие предложения, по которым легко можно было поставить многоактный спектакль. Утихомирить их, поставить на место, сказав, что фигурное катание – конкретное действие, не было смысла, тогда бы монолог превратился в диалог. Пришлось бы в споре доказывать, что номера в фигурном катании – это миниатюры, скетчи, зарисовки, наброски, но никак не полнометражный спектакль.

Наташа. Останавливала поток их фантазии исключительно нехватка времени. Когда они понимали, что остается день до съемок, тогда начинали слушать и делать то, что им предлагали тренеры и хореографы. Однажды от Догилевой я просто ушла. Мы приехали к ним на тренировку: работают камеры, операторы снимают так называемые профайлы, фрагменты тренировок и интервью, остается два дня до выступлений, мы пытаемся что-то срочно сделать, склеить. Она включает свои режиссерские способности… Я понимаю, мы ей мешаем: «Таня, мы тебе мешаем?» Она: «Да!» Я говорю: «Пока, Таня». Оставался минимум времени, она, я так думаю, понимала, что не в состоянии учить что-то новое, чего мы от нее добивались, а решила слепить из того, что уже умеет, в расчете, что стопроцентно у нее все получится.

Невероятным по упорству учеником стал Сергей Селин, который столько раз пытался приложить Казакову, что это уже стало притчей во языцех. Теперь на каждом проекте кто бы ни появлялся с Казаковой, он обязательно с ней падал. Никто не падает в течение всего проката, а с Казаковой точно партнер рухнет. Последняя фраза Николая Цискаридзе в третьем проекте была такая: «Через много лет, когда «Ледниковый период» давно перестанет существовать, мы на канале РТР в нашем шоу будем просить партнеров Казаковой не ронять ее».

Игорь. Нам предстояло задействовать немалые актерские способности звездных партнеров и по возможности скрыть их неумение кататься. Здесь включалась некая хитрость. Я знал слабые места своих «чайников» и старался их как-то завуалировать, чаще всего «закрыть» профессионалом, который или которая таскали этого «чайника» за собой либо возили его на себе. Но кто-то и поразил нас своим даром учиться. Прежде всего Сергей Лазарев. Абсолютно двигательно талантливый человек.

Наташа. По судьям выиграл он, а у зрителей выиграл Петя Красилов. Официально победители проекта Грищук – Красилов. Но целую неделю Гребенкина с Лазаревым считались чемпионами, пока не проголосовали зрители.

Игорь. Хочется что-то высокопарное сказать. Например, все спортсмены, как и все остальные участники, относились к проекту трепетно. Если не сказать, вожделенно. Работали на износ. Так было в первом проекте. Дальше уже кто-то врубался по полной, а кто-то щадил себя. Да и фигуристы поняли, где можно поостеречься. Появился опыт, но поначалу тоже не жалели себя. Прелесть всех первых проектов в том, что люди меньше всего задумываются о денежной составляющей. Забывают о травмах, не говорят о потерянном времени.

Профи получили свою порцию восторга. Чемпионов, которых забыли, так отрекламировали, что они были уже счастливы одному этому факту. В тот год фантастически взлетел телеинтерес к фигурному катанию.

Наташа. Во время первого проекта в Москву прилетели представители владельцев английской лицензии. Вероятно, проверяли, как здесь все происходит. Программа же форматная. Заодно вели переговоры со мной. Они хотели меня пригласить в свое жюри, и для них не имело значения, участвовала я в российском проекте или нет. Им был нужен иностранный судья. Джейн мне потом сказала, что они хотели меня пригласить в свой первый сезон. У них шоу началось на год раньше, чем наше. Кстати, одновременно с американцами. С разницей в несколько месяцев те тоже запустили у себя этот проект. У американцев многое было по-другому. У них не ведущие, а известные фигуристы вели проект. По-моему, Скотт Хамильтон и Нэнси Керриган. Так же как у Первого канала, когда ведущими были Слуцкая и Плющенко. В английской же версии тренер всего лишь соведущий, а известные актеры или звезды телевидения ведут шоу, как у нас Настя Заворотнюк и Юрий Николаев.

Николаев вместе с нами брал интервью у спортсменов. А Настя общалась с судьями. Во втором сезоне их поменяли местами. Юра разговаривал с судьями, а рядом с нами стояла Настя.

Игорь. Мне, например, с ведущими и с людьми, сидящими за столиком жюри, общаться было очень легко. Вне зависимости от степени остроты вопросов. Важным было то, что я видел: они спрашивают с интересом. Хотя, конечно, положение получилось неравноправным. У них было «ухо», то есть скрытый микрофон, и им режиссеры подсказывали, что они должны говорить. А мы отвечали «вживую».

Наташа. Я договорилась с англичанами, и зимой после первого проекта отправилась судить их «Танцы на льду». В Лондон я приехала одна. За судейским столом должна была говорить с ведущими по-английски. Я язык в общем-то знаю, и мне даже казалось, что у меня нормальный уровень. Тем более что в Москве они меня проверили. Вроде бы все в порядке. Но после первых же моих слов в зале раздался такой хохот. У меня, вероятно, от волнения вылез жуткий акцент. Если бы такое произошло в Америке, никто бы не обратил внимания. Но в Англии трепетно относятся к своему языку, во-первых. И, во-вторых, не так уж много русских у них выступает на телевидении, может, поэтому русский акцент так поразил зал. Что меня жутко оскорбило.

Игорь. Не оскорбило, а начались сплошные рыдания: «Я больше туда не поеду!»

Наташа. Такое невозможно было вытерпеть. Но я с собой совладала. Взяла преподавателя по английскому языку. Учительница мне досталась чудная! Она давала мне задания, я слушала в машине диски с уроками. Потом не переставала с ней заниматься еще год. А тогда в Лондоне я стала с ведущими предварительно оговаривать какие-то стандартные фразы. Невозможно подготовиться и выучить текст, когда идет лайф-шоу Никто же не знает, упадет пара или не упадет, получится у них элемент, не получится. Что мне здорово помогало, так это то, что там судьи отсматривают прогон. И ты уже себе более или менее представляешь, что будешь вечером при судействе говорить. Потом я уединялась с редактором, объясняла ей на своем ломаном языке, как и что я хочу сказать. Она облекала мои слова в приемлемые фразы, которые я могла относительно чисто произнести.

Игорь. Мне тоже повезло. Обычно на даче с утра, когда я просыпался, еще не дотянувшись до чашки кофе, я слышал от Наташи: «Сегодня театр туда поехал, такой-то номер сегодня нужно сделать, такая-то музыка не годится, этот артист уходит, нужно его заменить…» Теперь, когда я открывал глаза, то внизу раздавалось: «I am glad to see you». Напротив Наташи сидела «англичанка», и они разговаривали. Господи! У меня еще полтора часа свободного времени!

В Англии запись шоу шла в субботу, в пятницу Наташа улетала и в воскресенье возвращалась. Однажды на один из прокатов она меня взяла с собой. Уже начиналась весна, в Лондоне была хорошая погода. Наташа отсудила, и нам выпала целая неделя до следующей субботы и воскресенья. Так долго мы в Лондоне никогда не были. Наш проект начинался в конце лета и продолжался осенью, а в Лондоне он проходил с середины января по конец марта. Мы исходили весь центр. Мы покупали билет в метро, каждый стоил девять фунтов, а после с этим неиспользованным билетом возвращались в гостиницу, потому что везде ходили пешком. Просто ходили. Ноги были стоптаны по шею. Такой красоты и такой погоды я от Лондона не ожидал.

За неделю мы посмотрели три или четыре театральных шоу. Почти каждый вечер ходили в разные театры. Когда мы все лучшее посмотрели, Наташа, которая была руководителем нашей делегации, говорит: «Я уже не знаю, куда тебя еще сводить». Я предлагаю: «Наташа, на той стороне реки, которая называется Темзой, есть музей цветов или музей английского парка – давай посмотрим». Мы зашли в этот музей. Церквушка при входе какая-то готического стиля. Перед ней площадка вроде нашего дачного участка, даже меньше, наверное, в два раза. На площадке плиты с именами усопших и деревья с табличками – такое-то дерево, такое. Очень похоже на рынок на нашей кольцевой дороге, где саженцы продают.

Наташа. Но в этом музее-кладбище похоронен мистер Традескант – родная для нас фамилия. У нас почти в каждом доме стоит традесканция. Именно этот человек вывез из Африки любимое растение наших подоконников.

Игорь. В Лондоне я первый раз увидел, что такое съемки в режиме «лайф». Наташа в запарке, а я трезвым взглядом оценивал, как все происходит. Во-первых, их процесс отличается от всех наших съемок тишиной. У них у всех «уши», и мы не слышим ни мата, ни перемата. В этой тишине все, будто муравьи, снуют вокруг арены, все в черном, все одинаково одеты. Это выглядит как некое таинство, какая-то магия работы механизма. Вроде никто ничего особенного не делает, а все происходит, все крутится, все вертится. Меня это не то что удивило – шокировало.

Наташа. Честно говоря, у меня было то же самое чувство. Особенно на первых программах, когда я еще не знала, что будет дальше. Мне выдали расписание, когда и как мне полагается действовать. Ничего особенного, я к этому привыкла, у нас тоже расписание выдают. У нас после объявленного времени работа начнется через час, а то и через два. Здесь же все четко по графику: беседа с продюсером, беседа с редактором. Я уже сижу за столом. Уже отсчитывают: три, два, один, лайф. Пошли. Как я здесь оказалась? Меня будто обвели вокруг пальца и посадили на этот стул. И так происходило каждый раз.

После каждого шоу они устраивают небольшой прием в баре, который рядом со студией. И все приглашенные, и все участники шоу могут туда прийти пообщаться. Довольно симпатичная традиция. И вот на таком приеме ко мне подошел мужчина, представился: «Я режиссер программы». Я говорю: «Правда? А почему я вас не слышу?» Он удивился: «А почему вы должны меня слышать?» Я говорю: «Дело в том, что режиссера нашей программы я слышу очень хорошо». Он долго смеялся. Меня представили и продюсеру проекта. Не знаю, сколько ей лет, но выглядит она очень молодо.

Игорь. Надо было оказаться в судейской коллегии, чтобы я совсем по-другому узнал Елену Анатольевну Чайковскую. У нас в спорте были не самые теплые отношения. Разные были периоды, но в основном нелегкие. Я же был соперником ее любимого ученика. Но когда Володя Котин пришел в наш театр, у нас с ней сложились дружеские отношения. Елена Анатольевна не превратилась в мудрую Тортиллу, не стала ни живой легендой, ни пророчицей. Абсолютное равенство со всеми, кто в жюри. Она исходит из того, что каждое наше действие достойно уважения, у каждого должно быть свое мнение. И неважно – заслуженный ты тренер или перезаслуженный, звезда ты Большого театра или Ира Моисеева со своим женским взглядом на любое происходящее событие вместе с Андреем Миненковым, на все глядящим с точки зрения абсолютного прагматика. Мне было легко находиться рядом с ними. Не было никакой установки от продюсеров кому-то подсудить. Мы были вольны в своих решениях. Нам могли потом сказать: «Что же вы, друзья, этого товарища задвинули? У него все равно будет зрительский рейтинг больше, но зачем же вы его так?» Но никто не говорил: «Ставьте так, чтобы он оказался на таком-то месте».

Для многих из тех, кто сидит в жюри или катается, что хорошая реклама, что плохая реклама – это реклама. Засветиться на телевидении – всегда престижно, и, как правило, это прибавляет что-то для личного бизнеса. Но ни мне, ни Наташе, ни Андрею эта вдруг выросшая в разы популярность в родном отечестве не принесла никакой выгоды. Потому что подавляющее большинство выступлений нашего театра, не знаю, к сожалению или к счастью, проходит за рубежом.

Нашему театру двадцать лет

Наташа. У нас с разницей в три года прошли юбилей Игоря и юбилей театра. Игорю в ноябре 2003 года исполнилось пятьдесят, а театру в феврале 2006-го – двадцать. И хотя прошло всего лишь три года, но в то время, когда справляли пятидесятилетие Игоря, фигурное катание было далеко не на том пике, на котором оно находится сейчас. Новый расцвет нашего вида спорта начался после Олимпиады в Турине 2006 года. Никто не подозревал, что после Олимпиады случится такой всплеск, что будут созданы сразу на двух каналах специальные проекты со знаменитостями.

Мы планировали провести праздник нашего театра восьмого марта. Человек, с которым мы делали юбилей Игоря, ничем нам по большому счету помочь не мог. Он помог разместить рекламу, но сказал, что с финансовой точки зрения представление, пусть даже юбилейное, не привлекательно. И поставил условие, что, если мы сами не найдем спонсоров, он в юбилее участвовать не будет. Иначе, сказал он, это пустая трата времени. И я сама включилась в поиски спонсоров. Я понимала, что не имею права их не найти, – иначе юбилей не состоится. Меня вывели на компанию, которая называлась «Роскультторг». Саша Корчинов мне предложил: если ты привлечешь звезд уровня Плющенко и Слуцкой, мы устроим вам тур театра по городам России. Тогда я выставила встречные условия: если вы делаете тур по России, тогда в бартер вы должны провести юбилей нашего театра. Так и договорились. Нам не надо было заключать никаких письменных соглашений. Мы быстро нашли общий язык и доверяли друг другу и доверяем до сих пор. Весной театр вместе с «Роскультторгом» подписал контракт со всеми олимпийскими звездами. Тогда же мы приняли решение, что в марте с туром уже не успеваем и переносим его на осень. Договорились, что сперва проводим юбилей театра, а после отправляемся в поездку по России. Как ни странно, все состоялось. Получилось так, что мы начали планировать тур и юбилей, не подозревая, как изменится ситуация после первого проекта и как это нам здорово поможет.

Игорь. Когда мы отправились в тур по России, единственное условие Жени Плющенко было на афише написать: «Евгений Плющенко представляет юбилейный тур Театра Бобрина «Нам двадцать лет». Я не раздумывая согласился. Тогда мне еще были смешны эти маленькие закорючки. Но теперь, спустя всего лишь пару лет, я думаю, что они, может быть, и правильные, и обоснованные в сегодняшних рыночных отношениях.

Наташа. Мы никак не могли понять, почему он согласился поехать с нами в тур? Для меня это до сих пор остается загадкой. Ведь через некоторое время Женя создал свой тур.

Игорь. Может быть, ему с нами было интересно? Я предполагаю, что он о театре слышал и ему было любопытно посмотреть, как нам удастся вытащить зрителя к себе на концерты, как мы ведем программу. Кончилось совместное наше путешествие тем, что несколько человек он у нас забрал, причем артистов достаточно интересных. Предложил им более высокие гонорары, и на этом наши отношения с ними, естественно, закончились. Как я понимаю, он хорошо рассмотрел внутреннюю механику нашего дела. Неглупый человек.

Наташа. Ему огромный талант дан Богом, но и труда он, конечно, вложил немало. И потом я всегда говорила, он из тех редких исполнителей, из которых буквально прет секс. Плющенко катался на одном из гала-концертов третьего проекта, показывая свою произвольную программу 2008–2009. Все наши гримерши, ассистентки как одна высыпали ко льду. Я сижу рядом, слышу их разговоры. Они в один голос: «Как же он сексуально катается!»

К юбилею театра Игорь принял решение, что праздничная программа должна выглядеть как творческий отчет за прошедшие годы. Мы взяли небольшие фрагменты почти всех спектаклей, которые были созданы за двадцать лет. Всего их набралось почти двадцать. Но на юбилее не было двадцати отрывков. Мы показали то, что было на тот момент, как говорится, «в ногах». Не было времени для долгой подготовки и многочасовых репетиций. Артисты вернулись из тура двадцать третьего сентября, на тридцатое сентября был назначен юбилейный вечер. Мы не строили декорации, а использовали тот задник, на фоне которого обычно работаем. Другое дело, что нам пришлось построить на катке небольшую сцену, которая находилась посередине задника. Вот с этой сцены я вместе с Антоном Комоловым вела программу. На сцену выходили гости, которые хотели нас поздравить. А на огромном плазменном экране показывали хронику. Длился вечер больше четырех часов. Получился он таким долгим, потому что пришло много людей, которые хотели сказать добрые слова в наш адрес. Потом была сделана телевизионная версия, и она уложилась в полтора часа.

Игорь. К нам из Америки прилетела Яна Беккер, моя бывшая одноклассница, с которой мы до сих пор дружим. Она приехала в Мытищи, где проходил этот вечер, и через несколько минут к ней обращались как к нашему администратору. Яна понимала, что мы зашиваемся, что нам нужно дать возможность вздохнуть. Поэтому она взяла на себя решение вечно горящих вопросов: где должны лежать резиновые коврики, где – стоять чай, кто имеет право войти в нашу раздевалку…

Наташа. Компания «Роскультторг» организовала продажу билетов, рекламу. Я тоже этим занималась. Техническую часть проведения спектакля взяли на себя Светлана Бенедиктова, менеджер театра, и Дима Смирнов, наш артист. И, конечно, нам очень помогли службы Дворца спорта в Мытищах и его директор Андрей Веревка. После юбилея я боялась, что Светлана уволится. Никто не предполагал, что будет так много гостей. Мало того, кто-то обнаружил ее номер телефона в Интернете, и, когда закончились билеты, ей пришлось скрываться.

Сейчас в нашем театре двадцать восемь артистов. Плюс два костюмера и звукорежиссер Алексей Шубин. Нередко

мы еще приглашаем художника по свету, обычно это Ашот Вартанян, мы любим с ним работать. Число артистов оптимально при размере сцены тридцать на сорок. Это не размер хоккейной коробки, там поле вытянутое и не предусматривает эстетического восприятия спектакля. Размер тридцать на сорок метров требует снять борта, повесить задник, оставить каток до второй синей линии, а дальше поставить партер, чтобы зрители, которые купили хорошие билеты, смотрели на нас не сбоку, а фронтально, как в обычном театре.

Илья Резник к юбилею театра написал стихи:

Аплодисментов не жалея,

Даря восторг души своей,

Я поздравляю с юбилеем

Моих талантливых друзей.

Как птица феникс, что взлетела,

Восстав из пепла, в небеса,

Театр ваш светло и смело

Являет миру чудеса!

Вся ваша жизнь – шипы и розы,

И лед, и пламя, смех и боль.

Виват ледовым виртуозам!

Вы – наша радость и любовь.

30 сентября 2006 года

Второй проект «Танцы на льду. Бархатный сезон»

Наташа. Второй проект «Танцев на льду» начался в конце августа, и для нас это было сложное время, потому что у театра были гастроли в Южной Корее, а начало проекта по срокам накладывалось на наш отъезд. Мы не могли позволить себе бросить театр и сорвать гастроли. Но в то же время мы очень хотели участвовать в новом телевизионном шоу.

К решению, что будет и второй сезон «Танцев на льду», продюсеры пришли, как только закончился первый. Руководство РТР чуть ли не в день окончания сказало нам, что надо готовиться ко второму проекту. Но потом повисла пауза. Мы собрались на очередные гастроли, к тому же на нас попутно навалилась куча проблем и дел. И в какой-то момент нам показалось, что проектом никто не занимается. Тринадцатого февраля мы с Андреем выступали на юбилее Татьяны Анатольевны Тарасовой, который транслировался Первым каналом. В конце выступления к нам подошли представители Российского телевидения и тут же стали обсуждать предстоящий проект. Это было так смешно: прошло почти полгода после первого! Будто другого времени для разговора они найти не могли.

Мы выступали на юбилее Тарасовой не потому, что наш танец показывал Первый канал, а потому что она – наш тренер, и мы не могли не прийти на ее юбилей. Платят за это деньги – не платят, не имело никакого значения. Точно так же, как покажут нас или нет. Татьяна Анатольевна позвонила: «Будете?» Я сказала: «Да, конечно».

Юбилей получился очень красивый, все было сделано с большой фантазией. Было много встреч, забавных и смешных. Я давно, не знаю уже сколько лет, не видела Владимира Всеволодовича, мужа Тарасовой. Я была счастлива даже постоять рядом с ним, услышать его шутки. Объявили: сейчас выступит пианист Владимир Крайнев. Татьяна выхватила микрофон и начала говорить: «Это мой самый дорогой, самый замечательный…» Речь минут на пять. А я уже отвыкла от этого и думала про себя: «Елки-палки, ну сколько можно?» И вдруг рядом со мной раздается голос Крайнева: «Тань…» Тихо так, она же не может его услышать, потому что она где-то наверху, на трибуне. И я понимаю, что он говорит это для меня, ведь слышу его только я: «Тань, помолчи, я тебе лучше денег дам».

Когда Татьяна Анатольевна начинает захваливать, это перестает возвышать человека. Точно так же она начала превозносить Ягудина, но он взял микрофон и ответил: «Татьяна Анатольевна, день рождения у вас, а не у меня». Каждый, кто ее знает и предан ей, любит ее со всеми недостатками, но если мы молчали, то нынешние ученики уже отвечают.

Подошедший к нам человек с Российского телевидения сказал: «Что же вы не звоните продюсеру?» Я спросила: «А что, надо?» Он мне говорит: «Конечно, и как можно скорее, у нас есть для вас новости». Я позвонила, и нас пригласили на прием к одному из руководителей РТР Антону Златопольскому Он нас поблагодарил за прошедший сезон. Вообще на телевидении редко руководство к себе приглашает. Нас спросили, есть ли у нас какие-то проблемы или просьбы. Мы сказали, что у нас на проект накладываются гастроли, и мы не можем их прервать, это повредит нашему бизнесу. А на телевидении не могли начинать позже, нужно было выдержать сроки. Тогда было принято решение, что мы будем прилетать на съемки из Сеула в Москву. И мы несколько раз летали… Это был настоящий кошмар. Мы сначала прилетели на съемки гала-концерта. На следующий день сняли еще и первый сюжет программы и на две недели оказались свободны от проекта. Через две недели мы приехали на съемки следующего сюжета и снова улетели обратно на несколько дней. А уже к четвертому сюжету мы окончательно вернулись в Москву и дальше работали в привычном режиме – с утра до ночи.

Игорь. Я помню, что это было очень трудно. И сейчас я о том времени вспоминаю как о страшном сне, такого мне уже не повторить. Как я такое выдержал, не могу себе представить. Я не выступал, а Наташа с Андреем еще и катались после тринадцати часов в самолете.

Я хочу перечислить тех, с кем мы работали. Это Михаил Зеленский – диктор подмосковных вестей. Юля Ковальчук из группы «Блестящие», ее так и звали Юля Блестящая. Певец Олег Газманов и аккордеонист Петр Дранга, актриса Ирина Лачина, фантастически, на наш взгляд, сыгравшая в «Тяжелом песке». Трехкратная олимпийская чемпионка синхронистка Ольга Брусникина. Популярные актеры Амалия Мордвинова, Анатолий Журавлев. Певец Алексей Чумаков – как катальщик, конечно, никакой, но с фантастическим чувством юмора. Актриса из сериала «Сонька золотая Ручка» Анастасия Микульчина. Актер Никита Джигурда. Актриса Лена Бирюкова – «Саша и Маша», есть такой сериал, сделавший ее очень известной. Наталия Антонова, тоже актриса. Она каталась с олимпийским чемпионом Алексеем Урмановым.

С ребятами-профессионалами интересно было работать, потому что приехали такие звезды, как олимпийские чемпионы Марина Климова и Сергей Пономаренко. Мы их много лет не видели, и нам было приятно с ними пообщаться. Звезд фигурного катания приглашала продюсерская компания, занимающаяся проектом. С большинством фигуристов предварительно проводила переговоры Наташа, помогала связаться с нужными фигуристами.

Во втором проекте забавно оказалось то, что многие профессиональные участники не только видели меня в судейском кресле, но и знали, что я еще ставлю программы. Поэтому при моем появлении на льду возникал легкий ажиотаж: ведь все понимали, что в какой-то мере зависят от моего мнения. Тут борьба разворачивалась настоящая. Сначала у всех звезд получалось вроде бы случайное попадание в проект: мы легко сейчас отделаемся, посветимся немного на экране, плохая реклама – тоже хорошая реклама. А потом и у них, как у спортсменов, включился азарт – а ты кто такой, да я лучше всех! Интриги, заговоры – чистый театр. Конечно, тон всегда задают женщины. А женщины здесь… Одна Оксана Грищук чего стоит!

Она приехала из Америки, ее давно не было в России. У нее открылись вот такие глаза хотя бы на то, что можно ночью в магазине купить все что угодно. Но это мелочь. А какие машины подъезжают! Ее-то привозят на такси. Но зато какие машины с товарищами по проекту подъезжают к катку! Ее заклинило. Она начала у всех спрашивать: может, пора в Россию обратно переезжать, здесь работа кипит и вроде бы с зарплатой все очень хорошо?

Рассказы спортсменов – на уровне качественных анекдотов. Вот дословно один из них: «Я знакомлюсь со своей партнершей. Выглядит это следующим образом. Подъезжает машина, «бентли» последней модели. Открывается дверь. Из нее – бесконечная нога в чулке, невероятной высоты каблук. Точно, как в рекламе. Дальше появляется тело, укрытое в соболя, за ним – сумка шанелевская. Когда все это выходит на асфальт, рядом сразу нарисовались охранники. Потом проход на лед. Там надеваются коньки. И, наконец, после всех этих авто и соболей на льду корова, которая вообще ничего не может сделать».

Журавлев, наверное, килограммов сто пятьдесят весит. Он катался с Мариной Климовой. Однажды я поднимался по лестнице, и в это время сверху спускалось что-то такое тяжелое: «Бум-бум-бум!» Мимо меня Журавлев пролетает. Он осознал, что навстречу ему шел член жюри. Он обежал вокруг, поднялся наверх, появился передо мной спереди и сказал: «Здравствуйте, Игорь Анатольевич!» В такие минуты понимаешь, что ты что-то значишь в проекте, от тебя что-то зависит. Тренировались все, конечно, на убой. Я в первый раз получил истинное удовольствие оттого, что вожусь с людьми, которых мне дали. Это были Зеленский и Грушина. На протяжении всего проекта я ставил им номера. Какое у нас представление о телеведущем? Всегда при галстуке, четко читает то, что у него написано на бегущей строке в телесуфлере или в худшем случае на бумажке. Я считал, что это должно быть абсолютно безликое и безэмоциональное существо, как и озвучиваемые им новости. А в этом парне, Мише Зеленском, столько нераскрытых талантов – и актер драматический, и тонкий юморист. Но прежде всего он истинный интеллигент.

У него одного из немногих родители приходили посмотреть, как их Миша катается. Сидели, не шевелясь, на трибуне. Папа принимал активное участие в изготовлении каких-то декорационных вещей для своего сына. То есть они всей семьей соревновались. Я такое наслаждение получил, с ним работая!

Когда мы работали на первом проекте, я посчитал, сколько часов был на льду, и за голову схватился: сколько за это время можно было нужных дел переделать. А занимаешься какой-то одноразовой работой, которую вечером по телевидению показали, а утром забыли. В потоке новой информации она утонула безвозвратно. И уже во второй раз я работал как ремесленник. Я понимал, что делаю шоу, не произведение искусства.

Наташа. Движения для пар по большей части искали мы с Андреем. Мы набирали им различные элементы, пока снимались профайлы, придумывали поддержки, шаги. Конечно, работали на проекте и тренеры, которые нам помогали. Но их пригласили почему-то всего пару человек. Большей частью с нами сотрудничали партнеры-профессионалы. Двум людям осилить такое шоу нереально. Игорь придумывал идею номера: как это воплотить, учитывая технические возможности пары, как режиссерски расставить выученные ими элементы. Но им самим не запрещалось найти идею номера. А музыку выдавали только продюсеры, и никто не вправе был ничего менять. Мы не спорили, потому что знали всю сложность этого вопроса: есть, например, защита прав на музыку.

Нас всех потрясла Ковальчук, которая выиграла проект, не умея кататься в принципе. Обладая удивительной легкостью и не меньшей трудоспособностью, она буквально не уходила со льда, работала часами. Все же зависит от голосования зрителей, судьи мало что решали. Не влияло и то, как и о чем ты разговариваешь перед камерой после номера. Люди посылают SMS-ки непредсказуемо. Чумаков продержался в шоу дольше тех, кто умел кататься! А он впервые встал на коньки! У нас Ольга Брусникина, трехкратная олимпийская чемпионка по синхронному плаванию, каждый раз была на грани исключения. Она прекрасно каталась с олимпийским чемпионом Сережей Пономаренко. Тем не менее за нее никто не голосовал. Как ни странно, ее мало кто знает. Ее партнершу в спорте Машу Киселеву узнают моментально, потому что она вела передачу «Слабое звено». Вот что значит быть раскрученным на телевидении.

Наверное, на моей совести травма Газманова. Хотя, в общем, он и сам виноват. Они попросили с Оксаной Казаковой, чтобы я пришла на одну из их тренировок. Основная работа уже была сделана. До этого Олег ездил на гастроли, и ему срочно сделали номер. Завтра съемки, остался один день. С утра они сами что-то крутили, а вечером я к ним пришла. Мы пытались отработать какой-то элемент, но Олег так и не понял, каким образом и за счет чего он делается. Тем не менее он решил пройти под музыку целиком весь номер, но с этого элемента рухнул. Олег – мастер спорта по гимнастике, двигательно способный человек, но все же возраст дает о себе знать, хотя в душе он чистый мальчишка, который на концерте прыгает фляк или сальто. Он уже когда-то получил компрессионный перелом позвоночника, и к нам пришел с сильной травмой спины и нездоровыми коленями. Недавно мы встречались с Олегом, и он мне сказал: «Господи, какое счастье, что я у вас вновь не сорвал спину. Я понимаю, к вам идут люди в двадцать пять, в тридцать лет, а мне-то уже в два раза больше». Конечно, он оказался одним из самых возрастных участников проекта, но держался молодцом. Выглядел вполне на уровне.

Андрей Букин – мое будущее и будущее танцев

Андрей. Я не расстроился, что юбилей перенесли в Подмосковье. В Мытищах хороший дворец, современный, новый. Зрители? А им какая разница? Москва большая: что во Дворец спорта в центр города ехать, что в Подмосковье. Тем более что в Мытищах народу пришло очень много – полный зал. Авербух козни строил, не дал выступать Навке. Он всех задергал, потому что в этот момент как раз и началось соревнование между двумя проектами. Личные отношения здесь ни при чем. У меня никаких дел с Илюшей вообще никогда не было. Я же с ним даже не соревновался. Я видел, как они с Ирой катались, когда стали чемпионами. Я тогда приезжал в Лозанну на мировое первенство. Конечно, мне хотелось, чтобы россияне выигрывали, но они были не готовы для мирового лидерства: ни скорости, ни чемпионской уверенности. То, что они выиграли один чемпионат, это просто везение.

Выступление на двадцатилетии – это страшно. Не зря я когда-то объявил, что никаких проводов Бестемьяновой и Букина не будет. Все эти проводы напоминают похороны, только и слышишь бесконечные «были». И у нас с Наташей не было торжественного прощания со спортом. Точно так же я убежал от пятидесятилетия. Все эти юбилеи, они такие тяжелые, что сердце не выдерживает. Я у Игоря на пятидесятилетии катался чуть ли не со слезами. Стоишь и смотришь, как на экране ты бегаешь и прыгаешь молодой. А какой ты сегодня? Слезы еще и потому, что ты понимаешь, как возраст въедается в наши тела, и никуда от этого не денешься.

Очень хорошо прошел наш праздник. Откровенно скажу, я был горд, что коллектив Бобрина был достойно представлен. Мы же с Наташей выступали с теми номерами, которые когда-то нам ставились Игорем и Натальей Волковой.

Мы показывали отрывки из многих программ, и, конечно, хотелось бы вспомнить «Распутина». Но в коллективе оставалось всего четыре или пять человек, которые помнили спектакль. К тому же не было костюмов. А восстановить историческую пьесу без костюмов сложно. Зато мы максимально показали все, что было в программах театра за последние годы. На юбилей приехало много наших друзей – от Кореи до Америки. Выступали и наши приятели из Латвии со своим детским коллективом. Они тоже часть нашей работы и жизни, потому что мы им помогали создавать этот детский театр. Мы вчетвером – Наташа с Игорем и я с Леной – участвовали и в постановках их первых программ. А когда подряд пошли почетные грамоты и адреса, я стоял на сцене, и у меня сердце обрывалось. Хотелось плакать, потому что я понимал, что мы давно перешли середину своей карьеры.

Я, как известно, не сразу пришел в коллектив. Из-за чего я противился? Ломалась моя отлаженная жизнь. Мы работали много лет втроем: Тарасова, Наташа и я. А теперь: Татьяна ушла на один каток, Наташа – на другой. А я не хотел идти ни к одной, ни к другой. Не потому что они не то ставят или у них не те катаются. Для меня существовала только одна цель – золотая олимпийская медаль. Я сознательно не смотрел: ни что делает Татьяна, ни чем занимается Игорь. Но, в конце концов, в моей жизни спорт закончился, и я пошел на представление группы Тарасовой. На выступление ребят, собравшихся у Игоря, я тоже попал. Теперь легко можно было сравнивать. Конечно, коллективы немножко разные, но в принципе они шли к одному – к постановке больших спектаклей. И что дальше? Куда мне идти, в какой театр? Оказаться у Татьяны Анатольевны мне было привычнее, я бы хотел с ней работать, но без Бестемьяновой я ничего сделать не смогу, что бы мне Татьяна ни предлагала. Придя к Игорю, я сохранял общее имя нашей пары. Я считал, что главное – удержать наш дуэт, а там видно будет. Тем не менее я долго сопротивлялся, врастание в коллектив легко не проходит. Игорь предлагал: «Давай, выучи эту роль, возьми эту партию». А я наблюдал, как Наташа уже отобрала у всех понравившиеся ей роли, и люди не могут сказать, что обиделись. Все это влияет на климат в коллективе. Создавалась роль для кого-то, ставилась на него. Тут «вошла» Наталья и немножко всех раздвинула. Я сказал Игорю: «Пока не будет на меня поставлен спектакль, я никакие другие роли учить не буду. Буду делать все наши с Наташей номера в полном объеме, но отбирать у кого-то место в постановке я не собираюсь». И в 1990-м появился «Распутин». Этот спектакль для меня стал переломным. С его появлением я уже стопроцентно считал себя членом коллектива.

Правда, сперва планировалось, что роль Распутина должна была достаться Володе Котину, а мы с Наташей – Царь и Царица. Но Котин подписал контракт с американцами и уехал на полгода в Америку, пропуская весь постановочный период. Тогда Игорь эту роль предложил мне. Я оказался в сложном положении. Одно дело – сделать ставку на одиночника, который прыгает, для которого кататься одному – привычное дело, даже руками одиночники разводят по-другому, рядом же никого нет. А я изначально привык на лед выходить с партнершей. Главная же для меня была сложность – поверить, что я смогу. Я начал изучать различные вращения, неожиданно для себя сел в волчок. Ведь у меня нет элементов, какими я могу поразить зрителей. Одиночник может прыгнуть, показав хорошее вращение, а я в лучшем случае сделать дорожку. Так мне в тридцать два года пришлось учиться вращаться, чтобы заполнить свой номер необходимыми элементами…

У меня тогда и жизнь получилась какая-то непонятная: одну семью развалил, а вторую не создал. Так что с моим героем мы совпадали по состоянию. Поэтому артистически эта роль мне далась без напряжения. Я специально не читал никаких книг про Распутина, знал о нем только то, что многие знали. Как и все, посмотрел фильм «Агония». Я интуитивно понимал, в чем смысл моей роли.

«Распутин» долго был для меня основным спектаклем. Уже потом, после «Распутина», пошли другие постановки, куда мы входили уже вместе с Наташей. Так постепенно и плавно театр для меня стал родным. Игорь ставил спектакли, мы репетировали, и это с каждым днем мне все больше нравилось. Ведь первые постановки, где я участвовал, как мне казалось, делались не столько для публики и финансового интереса, сколько для творческого выхода нашей энергии, подчас они и выглядели как авантюра. «Еврейская баллада» для меня прозвучала как уникальный спектакль с глубокой идеей. Это такой спектакль, о котором говорят, что после него можно выйти душевно наполненным. К сожалению, наши последние спектакли – это в основном то, что востребовано бизнесом, то, что узнают во всем мире. Например, «Щелкунчик», которого, я подозреваю, буду катать всю оставшуюся жизнь. Потому что в каждом году декабрь, Рождество, а раз есть Рождество, то мы имеем и «Щелкунчика», и «Золушку». Это заказ корейского импресарио. «Золушку» понимают в Корее, на нее всегда придут родители с детьми. Когда мы привезли в Корею «Алису в Стране чудес», настолько понятную в Европе, корейцы в ней не поняли ничего. После опыта первого города, где зрители так и не врубились, что происходит, во втором организаторы поставили специальные экраны, на которых появлялись титры, объяснявшие, что на льду происходит. Корейцы пытались и читать, и смотреть на каток. В общем, мы туда больше этот спектакль не возили. А по Европе он ездил долго – во Францию, Швейцарию, Испанию, и везде шел на ура. Но зато «Мэри Поппинс» почему-то в Корее знают. А на знакомые спектакли люди лучше приходят. И уходят довольные и счастливые, а разъезжаясь, все время нам машут руками.
В телепроектах мы с Наташей ставим большей частью номера сами. Игорь подает нам какую-нибудь идею, а уже дальше мы ее раскручиваем. Мы же знаем, на каком уровне сложности сейчас способны сделать и поддержки, и элементы. Например, во втором проекте нам полагалось создать двенадцать номеров. Таково было условие канала. Что-то мы, конечно, перенесли из старых программ, но надо было показать и новое. А новое возникает только тогда, когда ты что-то ищешь вместе с партнершей, что-то изобретаешь с ней на льду. И интересный момент получился в ту секунду, когда Наталья останавливается, а у меня продолжается движение дальше. Так вдруг родился новый элемент. Теперь, если в театре ставится новый спектакль, Игорь говорит так: «Осталось только вставить ваш дуэт, но это вы потом сами сделаете». Главное и самое трудное – сложить массовые сцены. Особенно когда идут подряд парные номера, например бал. А дальше – чистая техника: надо смотреть за линиями, надо смотреть за головами, за руками, за всем тем, что я всегда внимательно выверял в нашем дуэте. Наташа не любит заниматься чисткой. Наверное, у нее терпения не хватает. Она сразу рвет и мечет: тут же все плохо, все не так. Я в ответ: «Наташа, надо сначала спокойно посмотреть, на какую дугу они должны выйти, какое им надо держать направление, какая рука спереди, какая сзади». Надо все так тупо, спокойно и аккуратно раскладывать. Это забирает уйму времени, а лед сегодня дорогой.
Когда я только пришел в театр, я какое-то время сохранял иллюзии относительно того, как будет строиться наша работа. Я считал, раз мы работаем фигуристами, то есть чистыми исполнителями, то должны больше времени отдавать собственной подготовке. Ростик Синицын взялся в свое время директорствовать в театре. В итоге он тут же потерял конек, следовательно, потерял возможность нормально исполнять роли. К тому же он очень уставал, погрязнув в директорской рутине. И после его директорства они с Наташей Карамышевой, его женой и партнершей, как-то плавно и закончили свою артистическую карьеру. Я очень боялся, когда Наташа взяла на себя еще и роль директора театра. Я был уверен, что вскоре мы встанем. Но оказалось, что мы по-прежнему выглядели вполне прилично. Выяснилось, что она очень сильный человек. Ей хотелось и кататься, и директорствовать. Ей вообще все сразу хочется. Поэтому она везде успевает. Как это у нее получается, не знаю. Но мешать ей не собираюсь. Сначала еще были какие-то пререкания, когда она только стала директором, но потом я сказал: «Ради бога, потянешь, дай бог! Если надо, я всегда тебе помогу, как только попросишь. Нет проблем». Только она редко просит – все хочет сделать сама. Я вижу, что и Игорь относится к сложившейся ситуации точно так же. Мы с ним параллельно ведем эту линию: хочешь – делай. Мешать не будем, но если попросишь, поможем. Со спортивных времен мы с Игорем хорошие товарищи. У нас с ним только один раз случились пререкания. На разных сторонах баррикад мы оказались, когда он начал вместе с женой создавать свой театр, но Наташа еще продолжала со мной выступать на соревнованиях. Были еще конфликты в период моего перехода из федерации к нему в коллектив: он не мог понять, почему я не хочу сразу же окунуться в репертуар. Но потом я ему смог объяснить, что мною двигало. Года полтора назад Наташа мне сказала: «Мы все-таки зря сразу же после спорта ушли в коллектив, могли спокойно еще три-четыре года в мировом шоу выступать…» И это было бы, я думаю, правильно, потому что в то время и коллектив у Игоря был другой. Там катались олимпийские чемпионы Валова – Васильев, там выступали чемпионы мира Воробьева – Лисовский, там был такой солист, как Котин. То есть они вполне образовывали костяк коллектива, делая ему имя. А мы бы могли еще пару-тройку лет покрутиться на Западе. На нас тогда был очень большой спрос. Он еще и совпадал с модой на русских в те перестроечные времена, и мы, конечно, могли прозвучать довольно сильно. Но судьба иначе распорядилась, что уж теперь локти кусать. А тогда я сам ей предлагал: «Наташа, давай не торопиться, придем в коллектив к Игорю, обязательно придем, но давай сначала на Западе поработаем». Мы же по большому счету ни с кем из знаменитых шоу не ездили, кроме тура Тома Коллинза. А у нас были предложения и от Ice Capades, и от Holiday on ice, а это великолепная школа. Мы всего за два месяца в Holiday on ice – в Вене и Мюнхене – изучили, как все выстроено у них внутри, как все слаженно и отработано. У них что-то случилось с кем-то из приглашенных звезд, и нас попросили у них отработать на замене. Взгляд изнутри – совсем другое дело. Это из зала видишь, как живые лампочки катаются, а как эти лампочки одеваются, как эти лампочки зажигаются? Мы учились не только организации представления, но и таким, казалось, мелочам, как, например, отношение к костюмам. Когда такое видишь, то понимаешь, как нужно выстраивать работу в театре.

Мы сейчас уже с Наташей не ездим в Европу ставить спортивные программы – изменились правила фигурного катания, и нам стало неинтересно заниматься такой работой. Наше время закончилось. Объясню, почему. Мы много и успешно работали и с итальянцами, и с французами, только в России у нас никак не получалось, не приглашали нас русские тренеры. Но мы не особо переживали. Там, где нас внимательно слушали и принимали то, что мы предлагали, у спортсменов начинался прогресс. Одни стали серебряными призерами чемпионата Европы, другие дошли до пятерки лучших. Безусловно, в их успехах есть и наша заслуга, мы помогли им в какой-то момент продвинуться. Но тогда интересно было придумывать новые движения, так как произвольная и оригинальная программы были не зажаты в рамках новых правил. Они оправдывали свое название оригинальной и произвольной. Можешь взять любые музыкальные отрезки, даже если в обязательной программе у всех одинаковый танец, любые шаги, любые поддержки, исключая, конечно, запрещенные. Изменили правила – и сейчас дорожка должна железно состоять из стольких-то шагов. И что происходит? Сегодня все дорожки, все поддержки в оригинальном и произвольном танцах одинаковые у всех пар. Это сделано для того, чтобы танцы на льду не вылетели из олимпийских видов фигурного катания. У судей появляется шанс объективно оценить катание. Потому что одна пара делает твизлы, и вторая пара делает твизлы – та же самая обязательная программа. И зачем что-то придумывать? Произвольный танец состоит из одних обязательных элементов. В нем лишь музыка произвольная, а все остальное точно расписано – ты обязан показать: шаги по кругу, диагональ, столько-то поддержек… Нам это стало неинтересно. Можно возразить, что помимо творчества это был все-таки и наш заработок…

Но заработком можно назвать только те уроки, когда спортсмен сам не рвется, а его тянут родители. Это и есть заработок. Я давал спортсмену все, что необходимо. Я приходил к нему и отрабатывал свои сто долларов в час. А с теми, с кем было интересно, там уже не думаешь о заработке. Там азарт: смогут ли сделать то, что предлагаешь? Они уже на новом уровне, эти дети, они уже сильнее, чем мы. Им придумываешь такие вещи, которые сам, когда выступал, не потянул бы.

Дело не в том, что за двадцать лет фигурное катание, в частности спортивные танцы, могли так далеко уйти. Я вспоминаю себя, когда мы с Тарасовой работали, я же был упертый до безобразия: если неудобно, то это не буду это не могу. Мне будет тяжело, будет неловко, вы не заставите меня такое сделать! А ведь можно было переступить через самого себя. Я теперь, когда смотрю на сегодняшних танцоров, понимаю, как многое можно было сделать и надо было сделать. Но тогда я своим упорством не оставлял Татьяне Анатольевне никаких шансов. А сейчас те элементы, которые мне казались невозможными, мы предлагаем детям. Они берут и делают. Без проблем. Все говорят: ах, какой интересный элемент! Может быть, нынешние ребята не так закомплексованы, как я в свое время. Я же боялся, что мы не справимся с каким-то суперсложным элементом. Боялся, что Наташа может в трудный момент сорваться, боялся, что из-за ошибки мы проиграем. Не потому что я не хотел пробовать что-то новое, а оттого что подсознательно понимал: если на соревнованиях мы этот элемент сделаем неправильно, если мы его смажем, то судьи засчитают его как ошибку, и мы потеряем первое место, а я этого очень не хотел.

После того как все в моей жизни устаканилось, мы с Наташей почти не ругаемся. Бывает, что сцепимся, когда она уставшая или я не в форме, можем немножко рыкнуть друг на друга, но полчаса поездим по кругу, а потом – извини меня, и ты меня извини. У нас сейчас нет никаких серьезных разногласий.

Я знаю, она никогда меня не обманет, ни в финансах, ни в чем… Поэтому я ее о деньгах никогда не спрашиваю. Она говорит: «Почему ты не интересуешься, какая у тебя будет ставка?» А какая разница? Сколько может на сегодняшний момент, она мне выдаст. Будет меньше – проживем, будет больше – спасибо.

Театр приобрел две ледовые установки, прибавилось много головной боли. Их же надо загружать работой. Поэтому у нас часть коллектива выезжает, причем часто, в Латинскую Америку. А чтобы не страдал основной репертуар, мы собираем молодых ребят. Но их надо обучать, чем мы в основном и занимаемся. Есть же те, кто приходит в театр в шестнадцать, в семнадцать лет. Кто старше и опытнее, едет выступать за океан. В Латинской Америке очень тяжелые гастроли, недостаточно комфортные в бытовой части, с большим числом переездов.

Казалось бы, театр популярен в Корее, в Европе, сейчас в Латинской Америке, но не очень известен дома. Это так и не так. В провинции народ нас знает, на нас ходят. Это Москва – сложный город, и устроить в Москве выступление стоит дорого. Возможно только при помощи спонсоров или при поддержке телевидения, но реклама на телевидении очень дорогая. Не потерять деньги и уйти в ноль в Москве не так-то просто. Но мы не можем себе позволить даже такого – мы же на самоокупаемости. Есть зарплата коллектива, нужно оплатить арендуемые квартиры: у нас же есть приезжие артисты. Надо менять костюмы, надо шить новые… Необходимых трат получается много.

Мне бы очень хотелось, чтобы в Москве у нас появилась своя база. Площадка, где мы могли бы выступать, пусть не каждый вечер, но, как нормальный театр, пять вечеров в неделю. Мы бы тогда открыли свою школу, обучали бы молодых фигуристов и ставили программы опытным спортсменам. То есть занимались тем же, что делаем сейчас, только уже не по всему миру, а дома, в Москве – пусть к нам приезжает весь мир. Пусть они смотрят на то, чего нигде нет. Мы бы стали единственным ледовым театром, который находится на месте. Как наш цирк, например. Он же стоит на месте. И туристы со всего мира идут в Москве смотреть цирковое представление.

Моя жизнь тогда бы плавно перешла в новое измерение – без гастрольного графика. Скорее всего, я бы ушел со льда. Естественно, мы бы нашли для театра на наши места достойных исполнителей со званиями и наградами. Уже хочется осесть. Здесь, дома, а не в Америке.

Я же понимаю, раз мне хочется тихой заводи, значит, заканчивается мое время. Хотя я до сих пор получаю удовольствие от катания. Публика, когда выходишь на лед, меня по-прежнему заводит. Но уже все болит. В теле нет ни одного кусочка, который бы не давал о себе знать. Спина почти не сгибается, и с этой больной спиной приходится кататься, к тому же еще колени вылетают. Рука не поднимается, там у меня тромб. По сути дела правой руки нет. Мне больше пяти килограммов поднимать нельзя – запретили врачи, но что делать? Девочки же весят намного больше. Но самое главное – мне еще нравится кататься. Надо думать, все свои пределы я уже перешагнул и, наверное, свой организм немножко насилую. Но в то же время, когда я чувствую скольжение, организм получает такую дозу адреналина, что заставляет держаться. Я не поправился, не похудел, я все в той же форме, что и был в олимпийском Калгари двадцать лет назад. Если сейчас залезть в те костюмы, в которых я выступал на Олимпиаде, они мне будут впору.

Деньги на собственную базу наверняка найдутся, нужна только гарантия правительства Москвы или, например, Подмосковья. Я бы сразу после подписания такого решения повесил коньки на гвоздь, но в коллективе бы остался. Я готов взяться за любую работу в театре, хоть лед заливать.

Вот я приехал на соревнования сына Вани в Туапсе, а у них в радиоузле три человека и одна световая пушка, а свет очень плохой. Что делать? Олимпийский чемпион встал за пушку. Я светил детишкам, чтобы их хотя бы немного видели.

Я никогда не переживал, что мы с Наташей оказались последними, кто получал любительские гонорары. Следующим чемпионам платили совсем другие деньги. Мне только приятно, что нас, спортсменов, тем более фигуристов, стали достойно оценивать, стали платить приличные деньги, что немаловажно для людей, которые отдают спорту всю жизнь и все здоровье и заканчивают карьеру тридцатилетними. Нет никакой зависти, что младшие коллеги получали бешеные гонорары. Наступило их время, их слава, их кусочек финансового счастья. Да, сегодня уже надо платить самому. Я думаю, что тысячи полторы долларов мы расходуем на каждую поездку с Ваней на соревнования. Это без стоимости костюмов. Все вместе – дорогое удовольствие. Если мой сын благодаря фигурному катанию будет потом зарабатывать деньги, почему нет? Они вернутся или ему, или мне, неважно. К сожалению, сейчас ИСУ потеряло контракт с телевидением, и фигуристам сразу же срезали призовые деньги. Почему проблемы с телевидением? Потому что три золотых олимпийских медали уехали в Россию. На Западе звезд нет, нечего показывать. Сейчас того фигурного катания, что было раньше, даже в Америке нет. И когда восстановится на прежнем уровне, неизвестно. Но если восстановится, то с гонорарами сразу наладится. ИСУ опять будет получать деньги с телевидения, снова поднимутся ставки. А сейчас, по-моему, только первые шесть мест получают какие-то суммы, остальные катаются уже бесплатно. А года три назад до двадцатого места все получали премии. Пусть небольшие, но получали. Жизнь идет волнами: спад, но за ним обязательно подъем.

Да, мы выиграли три золотых медали. Но у нас получилось так, что все внимание федерации, вся финансовая поддержка пошла только на первые номера. И слегка подзабыли, что есть еще молодежные сборные, есть юниорские. На них большого внимания не обращали и денег особо не выделяли. Естественно, нас ожидает в ближайшие годы небольшой провальчик. Но все равно победы будут, преемственность есть.

Сегодняшняя система сделана под американцев и канадцев. Потому что они никогда не были очень эмоциональными, но всегда были техничными. Если побеждали нас, то прежде всего техникой. Мы брали русской душой. Сейчас в танцах эмоции особо и не нужны. Здесь сейчас на душевные порывы судья внимания не обращает, ему некогда следить за эмоциями. Он смотрит – на каком ребре, с каким разрешением сделан элемент и сколько стоит партнер на одной ноге в поддержке. Следит с секундомером. Если перестоял – пенальтируем минус баллов, недостоял – тоже пенальтируем, опять минус баллов. Сейчас обязательные танцы в олимпийской программе под ударом. Я говорил с Александром Горшковым, он в Международной федерации (ИСУ) занимается танцами: «Саша, это ужасно, нельзя доводить до такого. Вы в ИСУ гробите спортивные танцы, делаете все, чтобы их вывели из Олимпийского движения». Скоро их будет неинтересно смотреть. Нет ярких личностей, все задавила техника. Парадокс в том, что в олимпийскую программу танцы попали во многом благодаря великой паре Пахомова – Горшков.

Третий сезон – «Звездный лед»

Наташа. Третий сезон начинался трудно для всех. Очень долго канал не мог принять решение – проводить ли третий сезон ледового шоу, названного «Звездный лед», или нет? Когда же, наконец, с решением определились, то проект так видоизменился, что мы сначала не совсем понимали свою роль в том, что происходит на льду. Поменялись ведущие: Заворотнюк и Николаева сменил Галкин, появился второй эпизодический ведущий – Плющенко, который еще и судил. Все привычные акценты оказались переставленными. Тренеры в кадре стали не нужны, но теперь можно было не скрывать, что Игорь ставит номера. Я так и не понимаю, почему первые два сезона телевизионщики держали это в секрете. По новому контракту Игорь – главный балетмейстер проекта, а мы с Андреем – художественные руководители и даем мастер-классы перед гала-концертами. Решили, что их за все время проекта будет не меньше трех. Еще нам с Андреем полагается выступать на этих концертах. Иногда я или Андрей входим в состав жюри. В контракте оговорено, что Игорь – постоянный судья проекта.

При этом нам дан полный карт-бланш в организации постановочного процесса. В помощь Игорю мы пригласили еще двух балетмейстеров. Он один, конечно, не может справиться с таким объемом работы. Замечательные пришли ребята Юра Гончаров и Витя Кутепов. У меня такое впечатление, что внутри у них батарейки, как у зайцев из рекламы Duracell. Чудо какое-то – кажется, что они совершенно не устают. Ведь звезды, которых приходится тренировать и которым надо ставить номера, нередко приходят на каток в одиннадцать часов вечера, и с ними Юра и Витя порой возятся до пяти утра. А тут уже следующие появляются – в десять. И они не то что весь день – сутки на ногах. Игоря мы стараемся беречь для решающих событий. Ему же полагается постоянно выдавать идеи для новых номеров. Есть постоянные тренеры проекта – это Лена Васюкова, жена Андрея, Дима Смирнов и Юлия Романова, солисты нашего театра. Был еще Леша Рябов, который работал на начальной стадии обучения звезд.

В третьем проекте неожиданно для всех Сергей Сахновский вылетел первым. И продюсеры, и мы понимали, что нельзя упускать такого профессионала, и мы пригласили его быть тренером проекта. Классная команда. И климат в ней сложился очень хороший. Ведь прежде нам с Андреем в помощь давали людей, которых мы не знали. Они к нам хорошо относились, но мы не могли на них положиться. Это был большой минус первых двух проектов.

Игорь. То, что я скажу, это сугубо мое мнение, но четвертый проект может состояться только в том случае, если Первый и Второй каналы перестанут соперничать и ставить их в сетке программы одновременно. При такой любви страны к фигурному катанию эти проекты могут существовать и дальше, но не в соревновательном режиме. Иначе люди не могут посмотреть ни один проект полностью и начинают путать, кто где работает. Полная каша в голове.

Наташа. Путают даже журналисты. Ко мне на одной из пресс-конференций подошел корреспондент известной газеты и начал подробно рассказывать, как он был на катке, что смотрел и с кем-то разговаривал. Я его слушала, слушала, потом говорю: «Вы, наверное, меня путаете с кем-то? Вы сейчас мне рассказываете про проект Первого канала, а я работаю на Втором». Он говорит: «Нет, я же вас знаю, и прекрасно знаю разницу между проектами». И продолжает мне рассказывать про людей, что работают на Первом.

Я уже давно говорила, что первые два сезона российское телевидение покупало лицензию английского шоу «Танцы на льду». Я не знаю финансовые составляющие соглашения, но убеждена, она стоила больших денег. На третий сезон решили создать свое шоу. Вероятно, начали экономить деньги. А если сумеют заработать, то, думаю, не откажутся проводить проект и дальше, но уже точно в своем формате.

Впрочем, наши собственные импровизации, особенно в части пикировки между Басковым и Галкиным, мне иногда кажутся рискованными. Но вполне вероятно, этот словесный дуэт нравится большей части телезрителей России, хотя на записи первой программы я была шокирована.

Игорь. Импровизация имеет точное театральное определение – свободное задание. В ней есть два диаметрально противоположных слова – свобода и задание. То есть давая исполнителю право на импровизацию, режиссер указывает ему рамки этой импровизации. Импровизация Галкина с Басковым иногда очень эстрадная, и настолько не имеющая ничего общего с фигурным катанием, что я, сидя за столиком жюри, иногда терял дар речи. Они же хорошо понимают друг друга и знают дальнейшее развитие каждой шутки, тем более что пару лет назад они уже удачно отработали свой парный конферанс на каком-то концерте.

Наташа. У нас нет многолетней эстрадной разговорной натренированности. Мы и так чувствуем себя скованно перед камерой с микрофоном. Их конферанс, конечно, сделан в противовес нам, чтобы зрителям было интереснее. Хорошо, что с третьей или четвертой программы нас стали предупреждать, какой вопрос нам будет задан. Мы понимаем, что программа приобрела юмористический оттенок, и мы тоже должны отвечать с юмором. И нам приходится в силу своих возможностей готовить ответы и соответствовать. А вначале нас ставили на одну доску с суперпрофессионалами разговорного жанра, и полагалось врубаться в их монологи и локтями отбивать право на свое слово. Николай Цискаридзе первую программу сидел как в воду опущенный. Он как человек опытный лишь только увидел, что происходит, сразу понял, как будет строиться дальнейшая программа, и ему в таком шоу за сольную партию еще надо побороться.

Игорь. Незыблемой осталась Чайковская – как стержень, вокруг которого крутится фигурное катание. За Еленой Анатольевной осталось право ставить финальную точку.

Но для меня открытием в третьем проекте стала даже не пикировка Галкин – Басков. Дело в том, что когда нас записывают, а это происходит на протяжении нескольких часов, они не могут остановиться. Я сижу, например, рядом с Басковым, все тихо и спокойно. Вдруг он берет верхнее ля! Вдруг! Ему так захотелось, а я пугаюсь. Абсолютно непредсказуемая ситуация. Тем более что я сижу в бабочке, и мое поведение соответствует костюму. А он сидит: верх в бабочке, внизу – джинсы… Но они такие, и их нужно принимать такими, какие они есть.

Для меня самым большим открытием стал Дима Губерниев. Я на него теперь смотрю другими глазами. Конечно, он прекрасный комментатор, который в силу своей профессии обязан все знать и помнить. Но он так лаконично и так моторно ведет передачу, так точно комментируя, что я иногда буквально восторгаюсь. Я же без берушей сижу и все слышу. Хотя много раз, особенно ближе к концу проекта, у меня все чаще возникало желание вставить в уши затычки. Обратите внимание на комментарии Губерниева, когда он на повторах за тридцать-двадцать секунд рассказывает о паре. Причем я точно знаю, у него, конечно, есть какие-то наметки, но большей частью это – импровизация.

Наташа. Как говорят на телевидении, не наш формат быть ведущими. Тем более нас приходилось специально готовить. Однажды произошла интересная история, еще во втором сезоне. Мы договорились о том, что будем прилетать на проект из Кореи, поскольку не сможем познакомиться до съемок со всеми участниками проекта. Мы на этот раз не проводили тренировочного процесса. Приглашенные тренеры все, как положено, сделали. Нас еще могли бы быстро познакомить с уровнем подготовки звезд, но этого почему-то не было сделано. Мы приехали буквально из Шереметьева, встали на коньки и вперед! Конечно, мы знали, на что способны все фигуристы, а что из себя представляют звезды – нет. Как они? Что умеют? Так возникли большие сложности при съемках первых сюжетов. Я не специалист в составлении контрактов. Наверное, полагалось позвать юриста, который бы все пункты согласовал и обговорил. Но мы этого не сделали. И недостатки контракта сказались на всем втором проекте.

Я анализировала, почему рейтинги второго проекта были хуже, чем рейтинги первого. Думаю, потому что мы не изменили прежний формат. Мы продолжали все строить по условиям английского представления. Я летом потратила несколько часов на телефонные разговоры с продюсерами, рассказывая им о том, что Первый канал может выиграть, введя в представление декорации, красочные костюмы, забавные идеи в номера, превращая их в мини-шоу-программы, что делает все вместе ярким театрализованным представлением. Но мне ответили: «Мы этого делать не будем, у нас формат, мы должны его придерживаться». Я не могла переубедить телевизионных боссов, которые всегда правы. Когда начали утверждать наши костюмы – у меня был свой дизайнер Ника Великжанинова, именно она придумывала костюмы для наших программ, – меня каждый раз критиковали за их излишнюю театральность. Но вот проходит год, наступает третий сезон, и от нас требуют, чтобы было больше театральности. Весь второй год нас загоняли в рамки английского формата, который нам не присущ, а потом решили, что надо делать так, как мы просили год назад.

Игорь. Я после этих трех проектов с огромной радостью возвращаюсь в свой театр. Радуюсь, что у нас нет ни спонсора, ни человека вроде президента Федерации фигурного катания Валентина Николаевича Писеева, который говорит: причесаться нужно вот так, а костюм нужен вот такой. У себя в театре мы можем делать абсолютно все, что хотим. Главный критерий – зритель, который пошел на спектакль или не пошел.

Я занимаюсь в этих проектах тем, к чему никогда не готовился. Первое, что я слышу от телекураторов: «бред», «ерунда», «самодеятельность». Таковы телевизионные правила. Ты можешь стоять рядом, а о тебе будут говорить так, будто тебя нет. Всю правду выкладывать, причем на таком уровне и такими словами, что хочется сразу писать заявление «по собственному желанию». Художника подобное отношение за редким исключением тут же придавливает. Он перестает себя адекватно оценивать. Но потом проходит съемка, и говорят: «Вот видите – удалось, а вы сомневались!»

Причем нелестные слова могут высказывать в присутствии обслуживающего персонала и даже посторонних людей. Меня лично такой стиль шокирует. Единственное, что удерживает, так это положение балетмейстеров Юры и Вити, которые после таких высказываний, можно сказать, выпадают в осадок, причем им способны наговорить в десятки раз больше, чем мне. Меня все-таки немного берегут, а им достается по полной программе. И я понимаю: чтобы они и дальше плодотворно работали, я должен им показать, что я сильнее этих дилетантских упреков. Что я все равно стою на ногах, что я все равно сильный, что я все равно балетмейстерам скажу: «Ребята, вы молодцы».

Все это мелочи, издержки производства и воспитания. Главное, что за эти годы мы общались с огромным количеством новых талантливых людей. Эти контакты, общение не только на льду, но и вне льда, дали нам многое. Ведь все эти люди – действительно настоящие звезды.

Знакомство и даже дружба с ними – это новые силы, новые грани собственной жизни. Ради такого стоит и потерпеть не очень образованного, как правило, молодого человека, в силу обстоятельств ставшего начальником.

Наташа. Казалось, что мешает поставить условие, чтобы мнение о поставленных номерах имели право высказывать только ведущий продюсер проекта и те, кто стоит над ним? Так, кстати, сделали у себя Торвилл и Дин. Когда я прилетела в Лондон судить их шоу, мне объявили четкие правила, о чем я могу высказываться, а о чем – нет. Так вот, по одному из пунктов я не имела права обсуждать качество хореографии, созданной Торвилл и Дином. Эти правила были занесены в их контракт.

Игорь. Мы шли работать в проект не для того, чтобы каждый день смотреть в контракт: «Ага! Разве у меня в пункте Б написано, что я должен в восемь утра быть на катке, поскольку меня вызывает туда человек, который только что прилетел из Франции? Нет, не записано. Не пойду я к нем». А завтра съемка, прилетевший участник должен иметь номер. И что делать? Поэтому мы подстраиваемся без всяких условий под весь этот раскардаж.

На Западе в профессиональном спорте (подозреваю, что и в шоу-бизнесе) по поводу пунктов контракта и гонораров собачатся агент и представитель клуба, а спортсмен и хозяин клуба ходят в обнимку, как будто это их не касается. А те бьются между собой насмерть, потому что каждый сражается и за свои премиальные.

Наташа. И это правильно. Я, например, все время себе твердила, что неверно выстраиваю отношения в проекте. Я сама занимаюсь всеми делами. А это сильно вредит моим отношениям с теми, с кем я работаю. Я отвечаю за доставку ледовой машины – чуть срываются сроки, мне звонит продюсер, орет на меня благим матом. Потом я приезжаю на каток, но не могу выложиться, как следует, потому что на меня наорали. В этом году я попыталась поставить на свое место нашего театрального менеджера Светлану Бенедиктову, очень умную женщину – она все записывает, каждое слово, которое произнесено. Как они такое увидели, тут же сказали: «Чтобы она больше здесь не появлялась».

Расскажу про участников третьего проекта. Яна Рудковская и Руслан Гончаров. Украинский танцевальный дуэт Грушина и Гончаров – серебряные призеры Олимпийских игр. Певец Пьер Нарцисс и Виолетта Афанасьева. Виолетта – это цирк на льду, она хулахупщица на коньках. Виолетта живет в Канаде, там и работает со своим партнером. Очень сильная фигуристка и хорошая партнерша. Лера Кудрявцева и Гвендаль Пейзера. Лера Кудрявцева – ведущая Муз-ТВ. Гвендаль Пейзера – олимпийский чемпион Солт-Лейка с Мариной Анисимовой в танцах.

Лера начинала в паре со Стивеном Казинсом, мужем Лены Бережной. Но в середине проекта продюсеры решили его заменить. Вероятно, потому что он одиночник. Певица Юлия Савичева выступала с французом Жеромом Бланшаром. Он парник, тренировался у Олега Васильева. Певцу Александру Белову досталась Анастасия Гребенкина. Настя в первом сезоне каталась с Сергеем Лазаревым и, по мнению судей, выиграла. Но по зрительским симпатиям их обошли Оксана Грищук и Петр Красилов. Гребенкина – звезда этого шоу. Она эффектная блондинка, но главное – очень хорошая партнерша, ее и приглашают потому, что она абсолютный профессионал. Виктор Логинов и Оксана Казакова. Логинов – драматический артист, много снимается в сериалах. Александр Песков и Юлия Обертас. Пара Обертас – Славнов была третьей на чемпионате Европы. А Песков – драматический артист. Еще одна пара – телеведущая Фекла Толстая и американец Джон Циммерман. Циммерман – трехкратный чемпион США. Диму Билана поставили в пару к Елене Бережной, а телеведущую Дану Борисову к Сергею Сахновскому Елена Романовская составила пару Мите Фомину – певцу из группы Hi-Fi. А Романовская – чемпионка мира среди юниоров.

Начинала в проекте Анастасия Горшкова, дочка известного тренера Александра Горшкова. Именно она была первой партнершей Белова. Но через несколько программ ее заменили на Гребенкину Та же сперва каталась с Максимом Авериным, актером Театра Райкина, но они почти сразу же выбыли. И продюсеры решили сохранить в шоу Гребенкину.

Игорь постоянно с ними работал, а я подключалась время от времени. Обычно я тренирую в ту неделю, когда мы сами должны работать. Однажды Фекла попросила меня прийти и помочь им с номером. Она все время пытается объяснить словами свои действия на льду. Фекла – очень творческий человек и старается внести бесконечное количество нюансов в свой номер. Прошло уже два часа с начала тренировки. Джон, партнер Феклы, не выдержал, сел на бортик, не понимая ничего из того, что мы обсуждали. Ему не успевали переводить, чего хочет Фекла. Он расстроился, больше не мог ждать: он как профессиональный спортсмен разогрелся и был готов кататься. А она пыталась все больше и больше чего-то напридумать. Когда она сказала, что здесь можно сделать шесть поворотов, а можно четыре, а не будет ли четыре слишком мало, а шесть… Я ей в ответ сказала сакраментальную фразу: «Если бы я когда-нибудь в своей спортивной жизни не сделала бы десять раз шесть оборотов, а сказала Татьяне Анатольевне, что хорошо бы сделать четыре, она б меня ударила по голове. Ты мне сделай десять раз по шесть, я увижу, что это плохо, тогда я тебе скажу – сделай четыре». Невозможно словами сделать номер. Хотя Фекла по-своему молодец, она номер разбирает на детали, чтобы родилась какая-то связь между элементами. Но без движения такое невозможно. Я взяла тот пример как самый распространенный. Многие пары именно так работают. Особенно те, где есть телеведущие. У драматических актеров другой подход. Они пока не почувствуют своей актерской задачи, пока им непонятен образ, шага не сделают. Мы привыкли, чтобы идея рождалась из движения, поэтому для нас именно движение и соответствует задуманным словам и образам. Если нет, то движение приходится менять.

Игорь. У меня от третьего проекта впечатления не сформировались. Я себя настроил на длительный период работы. Наташа уехала с театром во Францию на гастроли – ку-ку! А мне досталось проектом заниматься. Я в который раз осознал: если ты придумал что-то интересное – от глобальной идеи до какой-то там зацепочки в номере, – то лучше всего преподнести это так, чтобы это выглядело как придумка артиста. Чтобы ему казалось, он все сам сделал, сам изобрел. Тогда задуманное тобой выполняется быстрее. Сплошь и рядом я этим пользуюсь. И, как правило, мою наживку заглатывают без сомнений. И слава богу! Но есть люди, которые понимают, что идею им вложили, идею им подарили. К таким относятся Юля Савичева и Жером Бланшар.

Я выхожу на лед обычно тогда, когда Дима Смирнов набросает номер, сажусь и долго-долго его смотрю. Слушаю музыку и смотрю. Потом говорю: «Здесь это нужно переделать, а здесь – это, здесь такой поставить свет, а здесь его убрать, здесь у вас отношения такие-то, поскольку номер о том-то». Юля и Жером – единственные люди, которые, уходя после тренировки и видя, что я продолжаю сидеть, возвращаются и говорят: «Спасибо большое». Вот это спасибо для меня дорогого стоит.

Наташа. Савичева – Бланшар – фантастически талантливый дуэт. Она занималась бальными танцами. Они реалисты и осознают, что иногда им не хватает идеи, которая создает нерв в номере.

Я стараюсь на катке не задерживаться дольше, чем нужно, поскольку провела на нем всю жизнь, и лед не вызывает у меня дикого желания сидеть рядом с ним или стоять на нем целый день. Поэтому я прихожу только тогда, когда действительно нужна, чтобы утвердить расписание или помочь Игорю, особенно в начале недели. Именно тогда каждой паре надо дать творческое задание. Но был день, когда я вдруг поняла, что не могу уйти с катка. Фекла закончила тренировку и вдруг начала мне рассказывать о своем отце, о своем деде. Рассказывала то, что нигде не написано. Я ее прошу: «Фекла, ты должна это записать, издать». А начались ее воспоминания с того, что пришел к Фекле сценарист уточнить ее биографию. Она спросила: «А что вы обо мне прочли?» Он начал, и дальше зацепилось.

Интересно, как она четко отсекает от Джона любую «соперницу». Джон вызывает у каждой женщины трепет. Мало того, что он интересный парень. Каждой, кто проходит мимо, он сразу же найдет нужный комплимент. Очень приятный молодой человек. Из тех, к кому льнут. Я имела глупость дать ему свои перчатки, потому что он свои забыл, так через пять минут редактор принесла ему новые, только что купленные, чтобы он, не дай бог, в моих не катался. Фекла все его обаяние направляет только на себя. Фантастический профессионализм.

В конце концов, мы приобрели новую профессию. К третьему сезону мы стали профи в подобном проекте. Во время первого проекта, думаю, что звездам с нами было совсем непросто. Мы требовали от них того, что они в принципе не могли сделать. Причем мы еще были сильно ограничены во времени. И все время старались из них поскорее вытащить «мастерство». Были звезды, которые на нас обижались. Лада Дэнс говорила: «Что вы на меня напираете? Не буду я этого делать, не хочу это учить!» То же самое твердила Догилева: «Не хочу я это катать!» Это сейчас мы понимаем: как бы ни подгоняло время, полагается быть очень терпеливыми. Неважно, идет ли это в плюс проекту или в минус, но существуют реалии, с которыми следует считаться. Есть люди, которых действительно можно научить, а есть те, которые не в состоянии научиться кататься. И все равно с ними надо работать, их надо как-то двигать вперед. Даже с ними можно достичь каких-то результатов.

Игорь. Теперь глаз сразу отмечает тех, кто пришел потусоваться, и тех, которые ждут от тебя чуда.

Наташа. Особенно после того, как они увидели, что их друзья вдруг стали кататься, они на нас смотрели как на волшебников. Мы же много раз повторяли участникам проекта: то, что произошло, – это ваша заслуга. Мы вам только помогали. Но приходящие звезды продолжают думать, что здесь на катке чародеи, которые взмахнут волшебной палочкой, и они легко начнут скользить по льду. Не сегодня, так завтра все должно получиться. А не получается.

У нас высококоординационный вид спорта. Стоя на коньках, не только баланс надо держать. Полагается еще себя контролировать в нескольких плоскостях. То есть ноги делают одно, руки – другое. Когда ребенок это начинает понимать, а чаще всего интуитивно исполнять, он готов для любого другого вида спорта. Его движения на коньках становятся совершенно естественными: как ходит, так и катается. Он легко владеет своим телом. То, что фигурное катание – предшественник любых других увлечений в спорте, – известная теория. Правда, лично мне она кажется не совсем точной. Я, например, хорошо владею фигурным катанием, но совсем не знаю другие виды спорта. Мне кажется, я плохо координированный человек. Для меня те, кто играют в теннис, – небожители. Честно говоря, даже бегать по земле мне очень трудно, а кататься на коньках я могу сколько угодно и не устаю. Когда полагалось бегать кроссы для общефизической подготовки, для меня это была катастрофа. Я не очень выносливый человек.

Игорь. Я в принципе согласен с теорией первичности фигурного катания и плавания. Поскольку фигурное катание в сегодняшнем варианте действительно может быть некой лакмусовой бумажкой для того, чтобы понять, что из ребенка может получиться в спорте. Плавание я всегда считал дополнением к любому виду. Детей всегда отдавали в плавание для роста, маленький ребенок обычно вытягивался в длину на дорожке. Я плавание не воспринимаю как спорт с медалями. Я смотрю на него как на часть ортопедии. А фигурное катание действительно нужно как первооснова. Скажу банальные вещи, но фигурное катание несет в себе так много, что значительно влияет на развитие ребенка. В нем помимо физического развития – и музыка, и танец, и костюм, и элементы лицедейства, грима, макияжа. Если детям ставят программы толковые люди, то они придумывают сюжетные действия. А это значит, что ребенок и книгу прочтет, и посмотрит балет или фильм.

Но вернемся к нашим великовозрастным ученикам. Держаться на коньках, более того – под музыку делать какие-то движения, научились все. Хотя до этих проектов мы искренне считали, что такое невозможно. Но выяснилось, что за два-три месяца можно научить взрослого человека кататься. Я один раз видел, как катается на коньках корова в цирке. Но если корову научили кататься, то, наверное, и человек может этим умением овладеть.

Николая Цискаридзе, звезду Большого театра, долго уговаривали, чтобы он встал на коньки. Он не соглашался, потому что для него любая травма на льду слишком серьезная. Но он все-таки вышел на коньках в конце второго сезона. Мы провезли его вместе с Чайковской, взяв под руки, через каток. Провезли вдоль бортов и посадили за столик. В первом дубле, который, естественно, не вошел в программу, как только мы вышли, я отпустил его руку и тут же начал перед ним кататься и дурить. Он мне до сих пор этого простить не может, потому что сразу вошел в ступор от шока, что у него с одной стороны нет поддержки. Зато он сказал замечательную фразу, которая может родиться только у человека, впервые надевшего коньки и пережившего острое впечатление от скольжения по льду. После первого проезда в двадцать пять метров Николай заявил: «Я два сезона судил. И только сейчас понял, что не имел права никому ставить оценки меньше 6:0». Но любое правило имеет исключения.

Я помню, как Юра Овчинников пригласил Михаила Барышникова, тогда солиста балета Кировского театра, на каток в «Юбилейный». Тот пришел, натянул коньки и первый раз в жизни на них встал. Ему сказали «взять спинку», он «взял спинку» и поехал. Тут же, моментально поехал! Человек, который первый раз в жизни стоит на коньках! Он не просто поехал, он начал кататься. Если бы я сам этого не видел, никогда бы не поверил. Барышников, который первый раз увидел, как ботинки зашнуровываются… Это природный дар. Мой сын Максим играл в теннис, а я никогда теннисом не занимался. У нас дома таких возможностей не было, и ракетку в детстве я в руки не брал. Но я люблю смотреть эту игру. И через себя пропускаю, как они подачи делают: замах, пауза, удар! Выйдя на корт, я плохо отбивал мяч, нет навыков. Но подачу я подавал так, что Максим мне сказал: «Пап, что ты врешь, ты же где-то занимался теннисом?» А я просто все движения мысленно разложил, как и куда надо откидываться, как закручивать мяч. Сын, который много лет занимался теннисом, меня похвалил: «У тебя правильная подача».

Юбилей в разгар проекта

Игорь. Дата, конечно, красивая – 55. На этой дате не один участник проекта отшутился, сравнивая ее с оценкой в фигурном катании. Мол, в следующий раз, когда вы окажетесь на очередном юбилее, вам Бобрин поставит 6:0. Мне казалось: вроде еще светло в воспоминаниях пятидесятилетие, после которого я с трудом остался жив от волнения, от переживания, от эмоций, от всех поздравлений и всех приглашенных. Слава богу, что главной на этом юбилее стала Наташа, которая все это сложила, выстроила и провела. Ей честь и хвала и огромное человеческое спасибо. Но как быстро бежит время! Пять лет пробежало в момент. Пятидесятилетие было грандиозным праздником, но этот предполагалось показать на всю Россию, включая и те зарубежные страны, на которые Россия вещает. Правда, подобное бывало и прежде, но без такой помпы.

Я, как всегда, заволновался… Я говорил: «Наташа, у меня сомнение, слишком большой размах приобретает мое скромное 55-летие». Но, как и тогда, мне Наташа сказала… Она точную фразу нашла: «Игорь, это не твое 55-летие, это очередная возможность пропиарить наш театр. Так что к тебе это твое 55-летие никак не относится». Мне так стало хорошо. И на этот раз наш лучший друг, который во многих делах нам помогал, Григорий Александрович Кацев позвонил мне и сказал: «Игорь, ты только не думай, что они тебе подарок делают. Это ты им подарок делаешь, даешь возможность снять хорошую передачу». И я вновь сразу же успокоился. Вроде бы такое затевать неудобно, а для других потерпеть не жалко. Но когда началось действие, оно длилось достаточно долго. Был не прямой эфир, поэтому режиссеры крепко все подрезали. Я написал список гостей, которых я бы хотел видеть на своем юбилее. Без зазрения совести включил в него и Татьяну Анатольевну Тарасову, и Майю Михайловну Плисецкую. Майя Михайловна не приехала, а Татьяна Анатольевна не смогла прийти по чисто политическим соображениям, потому как она теперь одно из лиц Первого канала. Но пришли люди, которые для меня очень многое в этой жизни значат. Как оказалось, их гораздо больше в других сферах деятельности, чем в фигурном катании.

Наташа с Андреем выступили первыми, причем со мной. Потрясающий они сделали номер, перефразировав моего «Паганини». Номер, с которого я начинал, а они его продолжили, и затем весь театр развивал эту тему. Мой самый большой успех в спортивных состязаниях связан именно с этой программой. А в конце все участники сделали для меня общий подарок, выйдя с номером «Ковбой». Все вышли в ковбойских нарядах и станцевали под песню Сони и Шер. Есть много вариантов этой музыки, но я танцевал именно под эту песню. Конечно, мне был приятен этот подарок. Правда, я его сам себе срежиссировал. Но, тем не менее, для телезрителей сделал вид, что впервые его вижу. И из фигуристов пришли Ира Моисеева и Андрей Миненков, представители того поколения, с которым я больше всего общался и прошел большую часть своего пути. Андрюша сказал классные слова. Видно было, что человек пришел так, как мы раньше всегда ходили друг к другу на дни рождения. Мы готовились к празднику: кто стихи напишет, кто какой-то смешной случай вспомнит, кто-то интересный тост придумает, обязательно с завершением, чтобы все посмеялись. Я сейчас по должности на многих днях рождения у молодежи присутствую: пришли, сели, уперлись друг в друга, ну типа – давай выпьем, ну счастливо. И самый умный всегда скажет: я хочу выпить за родителей. И все – он свободен на весь вечер, он и отметился, и главный тост сказал. Мне кажется, что наше поколение немножко по-другому к этим праздникам относилось. Андрей, похоже, подготовился. И сказал потрясающие слова: «Я, Игорек, на один год младше тебя. Ни на что не намекаю, но хочу сказать, что когда тебе было восемнадцать, я думал: скоро и мне будет восемнадцать. Когда тебе стукнуло двадцать пять, я знал: и мне будет двадцать пять. Когда тебя поздравляли с цифрой тридцать три, я думал: совсем немного и мне осталось до тридцати трех. Но сейчас я тебе хочу сказать: Анатольич, не гони ты так, прошу тебя, не гони!»

Пришел ко мне Вячеслав Анатольевич Шалевич, мой мастер по ГИТИСу, который вспомнил наши студенческие постановки. Шалевич говорил потрясающе кратко и потрясающе емко, и не кому-то в камеру, а мне лично. Я просто видел этот мостик между нами. Я сидел за судейским столиком, он стоял метрах в пятнадцати от меня, на подиуме. Появилась моя однокурсница Клара Новикова, которая ради меня встала на коньки. Мы с Андрюшей Букиным, изнемогая, таскали ее по катку, потому что она специально для этого шоу написала песню «Корова на льду» и в полной мере оправдывала ее название. Вышел на подиум Валерий Гаркалин. Он рассказал, что двадцать лет назад в ГИТИСе взял у меня термос и так его и не отдал. Теперь он принес этот термос с собой и торжественно возвращает. Он, забыв обо всем, вошел в такой артистический раж, будто где-то в кино снимается в этот момент. И забыв про рампу, лед, ступеньки, он пошел ко мне, споткнулся, упал навзничь, на спину, прижимая к животу этот термос. Слава богу, что этот сюжет по телевизору полностью не показали! Его порыв был настолько естественный – и настолько было страшно на это смотреть…

Очень трогательно высказался Гвендаль Пейзера, партнер Марины Анисиной. Он, оказывается, помнил, как я выступал в Лионе, именно в тот самый раз, когда на лед вышла демонстрация «Солидарности» перед моей произвольной программой. Так вот, Гвендаль Пейзера рассказал, что именно тогда в Лионе он дрался с мальчишками, с французскими маленькими фигуристами, за то, чтобы вручать мне цветы. И именно он вручал мне цветы на показательных выступлениях. После этого он сел в студии за рояль и спел для меня песню. Он сам сочинил стихи. Поздравительная песня, которая в конце перешла в привычное «Happy birthday to you…» А вначале он пел… Он пел на полуфранцузском, полурусском, полу– в рифму, полу– не в рифму.

Забавно выступил Дима Билан. Я его курирую в третьем проекте, потому что у Димы мало времени для тренировок, и мне поручили с ним заниматься персонально. И с Леной Бережной. Я ставлю им номера в очень сжатом режиме. Он, похоже, проникся ко мне большим уважением и на этом празднике сказал, что у вас есть три Б – Бестемьянова, Бобрин, Букин. Теперь у нас тоже есть свои три Б – это Билан, Бережная и Бобрин. Вот, пожалуй, все впечатления от этого праздника.

Шоу продолжалось, ребята посвящали мне свои номера, выдумывали какие-то элементы, давая им смешные названия и даря их мне. В общем, все получилось достаточно забавно и весело, я расслабился, спокойно сидел. К своему стыду, после того как шоу закончилось, я понял, что сидел, кивал, говорил спасибо, но в конце не сказал ни одного слова общей благодарности, как принято на таких вечерах. Теперь думаю, какое счастье, что я этого не сделал, потому что слишком все было бы похоже на похороны. Во всяком случае, близко к этому по стилистике. А через несколько дней или неделю я узнаю, что именно этой программой мы обошли Первый канал по рейтингу.

Было еще одно замечательное мероприятие, о чем я не могу не рассказать. Шоу, как говорится, это шоу. Зато потом мы собрались в ресторанчике и отметили узким кругом мой праздник. Туда уже попал и Вова Котин. Он очень трогательный человек, и я знаю, что когда он посвящает кому-то тост, то может сам зарыдать от собственных слов. Он очень правдив и очень искренен и в общем-то всех может заставить зарыдать. Котин сказал очень трогательные слова, а в конце… Я сидел от него далеко, между нами было метров пять-шесть, как вдруг он вытащил свой подарок – ковбойскую шляпу – и просто метнул мне ее через стол. А я, абсолютно инстинктивно выбросив руку, ее поймал, и эта шляпа буквально ко мне приклеилась. Все это выглядело как трюк, будто мы готовили его на протяжении всего олимпийского сезона. Сорвали гром аплодисментов.

Кстати, многие думают, что у меня квартира буквально завалена ковбойскими шляпами в связи с такой бешеной популярностью моего знаменитого номера. Я хочу сказать, что Котинский подарок оказался у меня всего лишь третьей настоящей ковбойской шляпой. Первую мне привезла Наташа из Калгари. Им на Олимпийских играх дарили ковбойские шляпы. Помню, что я ее буквально с вожделением трогал – какая же она, настоящая ковбойская шляпа? Прежде я ее не держал никогда. Та ковбойская шляпа, в которой я катался, была куплена в Париже у темнокожих товарищей около Эйфелевой башни. То есть ковбойской она, понятно, не была. Сначала был придуман номер, потом, конечно, искалась шляпа. Первая шляпа была соломенная и похожа на канотье. Через три выступления она просто рассыпалась. Оторвались поля, они ушли на шею, а верх остался на макушке.

Наша жизнь – наш театр

Наташа. Известно, что любой театр рождается, живет и умирает. Мне кажется, мы как раз идем на взлет. Мы еще не дошли до расцвета.

Игорь. Придет время, и те столпы, которые сейчас держат театр, – а это Наташа, Андрюша и, со свойственной себе скромностью, упомяну себя, – не смогут уже выходить на лед. Тогда та работа, которой Наташа занимается сейчас, – создание стационарного театра – станет для нас чрезвычайно важным и наиболее интересным продолжением нашей истории. Вероятно, театр и дальше будет ездить на гастроли, потому что он создал себе серьезную международную репутацию. Но он должен стать и таким театром, в который будут ходить жители столицы и гости Москвы, где нашими силами, уже только как хореографов-постановщиков, будут готовиться большие спектакли на льду.

Наташа. Я считаю, что когда у нас будет свое здание, нам придется держать две труппы, потому что нельзя избавиться от гастролей. Есть по всему свету люди, с которыми мы контактируем уже много лет, они в своих странах развивают нашу историю. Разорвать эти отношения невозможно.

Мы мечтаем, что построим зал, который можно трансформировать. Там будет наша школа. Но подробно рассказывать об этой истории мне не хочется. Я давно этим занимаюсь, но пока еще ничего не подписано. Правда, мне все время говорят, что вот-вот нам выделят землю.

Возить сегодня театр по России, может быть, так же выгодно, как и за рубеж, а то и выгоднее. Но уровень наших дорог и обычных, не пятизвездочных гостиниц ниже всякой критики, и возить артистов, например, по Сибири – сомнительное удовольствие. Как мы ездим по городам в зарубежном туре? И так, кстати, ездят почти все коллективы. Нам арендуют комфортабельные автобусы. А можно проехать по России в автобусах? У нас в соседние города не доберешься – нет сообщения. Поезд только проходящий, с минутной остановкой, а самолеты между этими городами не летают. Следовательно, каждый раз полагается возвращаться в Москву, а оттуда лететь в тот город, какой тебе нужен. Но это дорого. Во Франции, если ты садишься в скоростной поезд, то всю страну можешь пересечь меньше чем за день. Да, бывают длинные переезды – мы все, что до девятисот километров, считаем средним переездом, но там такие дороги, что если ты на машине, то эти девятьсот километров за семь часов легко проскочишь и не заметишь.

Игорь. Вот нам прислали бумаги в связи с гастролями во Франции. Указаны города, где мы выступаем, и тут же приложено и расписано, по каким дорогам ехать и где подъезд к гостинице. Тут уже указано, кто в каких номерах спит и во сколько нам на каток. Весь тур за два месяца до поездки расписан поминутно. Плюс к этому списку еще и профессиональная справка: в каком городе – какой лед, где задник, где выходы, где входы, где пожарные гидранты. В России о такой организации можно только мечтать. Но самое потрясающее – это подготавливает всего один человек, у которого в офисе сидит еще секретарь. Все! Это собственная фирма Жана Франсуа Вильма. Она проводит наши спектакли и баскетбольное шоу знаменитой команды The Globetrotters (шоу виртуозов-баскетболистов), она арендует оборудование у компании, которая обеспечивает любые представления светом и звуком. В апреле они привозят во Францию The Globetrotters, а в декабре приглашают нас. В Южной Корее мы каждый год даем до сорока спектаклей за месяц, и они собирают полные залы. Причем не выезжаем из Сеула. Это то же самое, что сделать сорок спектаклей в Москве.

Наташа. Но главное – в Сеуле мы в числе мировых шоу. Для зрителей мы событие года, которое нельзя пропустить. Не знаю, каким образом они сумели нас так раскрутить. Я сама подобное сделать не в состоянии. И до сих пор не появился человек, который мог бы в Москве так же поставить дело, как в Сеуле. В начале 2009 года мы во время каникул провели шесть спектаклей в Москве для детей. Они прошли хорошо, поэтому на следующий год мы замахнемся на двадцать шесть представлений. На любое взрослое шоу у нас в России цена на билет высокая. Такая же, как и в Сеуле, – цены сравнялись. Но на детские спектакли делать дорогие билеты невозможно. Мы же хотим, чтобы зал наполнился, как на других елках.

Если я очень сильно устаю, я говорю себе: «Как было бы хорошо, чтобы я просыпалась утром, и не было бы этих ежедневных забот о театре: заняты ли артисты работой, как бы не разбежались. Как хорошо было бы не лететь в павильон и не возиться с отечественными знаменитостями». Но через три дня такой безоблачной жизни мне становится так скучно, так плохо… Поэтому, пока есть физические силы, я буду крутиться и волноваться дальше.

Игорь. Единственное, что я могу добавить: у меня сейчас намного больше свободного времени, чем раньше. Я, наверное, изначально бился как папа Карло, зато сейчас мне воздается с лихвой. Я прихожу на лед, рядом Наташа и Андрей, которые всегда помогут. Есть проверенные временем и творчеством Лена Васюкова, Дима Смирнов, Алексей Шубин, есть Юля Романова, она по первому зову прилетит из своих Чебоксар, врубится в постановку и выбьет ровные линии. Сейчас я уже могу в полной мере почувствовать себя художественным руководителем, человеком, который выдает идеи, распределяет эмоциональные потоки. Все остальное ребята сами без меня могут сделать. У меня, наверное, жизнь сложилась удачно.

Наташа. Послы нескольких государств пришли на наш спектакль в Сеуле. Их пригласил российский посол Глеб Александрович Ивашенцов. Он сказал: «Вы не представляете, сколько вы делаете для страны!» Мы не занимаемся политикой и не хотим ею заниматься, но мне кажется, что наш гражданский долг воплощен в нашей работе. Казалось бы, все наши гастроли, о которых нельзя прочесть ни строчки ни в одной российской прессе, никому, кроме нас, не нужны. Но тут мне стало ясно, как много они значат для России. Что мы представляем миру нашу культуру, причем такую, которую невозможно политизировать, – танцы на льду.

Послесловие

В книге невозможно описать всё. Но есть то, что пропустить мы не имеем права. Это – наша благодарность людям, которые были рядом и порой кардинально влияли на наши дальнейшие мысли, планы и поступки.

Это справедливо, если первые слова будут сказаны о человеке с судьбой, достойной отдельной книги. Хореографу, постановщику, талантливому придумщику, подарившему нам многие годы творческого и человеческого общения. Человеку, у которого добрая улыбка, сарказм и презрение могли существовать одновременно, но чья обоснованная требовательность к себе и тем, кто с ней работал, кажется несовместима с кладбищем Sen. Genevieve de Bua и прошедшим временем, в котором о ней говорим. Это наша Наталья Александрова Волкова-Даббади, и ее-наши спектакли «Чаплин», «Распутин», «Высоцкий», «Алиса в Стране чудес». Ее памяти мы посвятили питерскую премьеру ледовой оперы «Бесконечность».

Спасибо:

Яне Беккер – моей дорогой подруге-однокласснице, заокеанской находке, мудрой и цельной в суждениях, беззащитной в сновидениях;

Ирине Моисеевой и Андрею Миненкову пришедшим к нам из юности, не потерявшим базаровского нигилизма нашего детства и уважения к себе как к лучшим представителям этого общества;

Елене Анатольевне Чайковской – человеку-дипломату не в отставке, думающему и призывающему к этому;

Вере Голда и Джону Рутеру устремленными в жизнь любовью друг к другу и делящимися этим чувством со всеми, даря его, не требуя ничего взамен;

Светлане Бенедиктовой – нашему администратору с тринадцатилетним стажем, в свое время мэтру Госконцерта, вкладывающей в работу помимо профессиональных знаний любовь и душу, и ее мужу Александру Храмцову юристу по образованию и адвокату по призванию, советы которого, проверенные жизнью, оказываются бесценными;

композитору Александру Градскому, перечеркнувшему все юридические бумаги по использованию его музыки в фильме о нашем театре и от руки резюмировавшему: «Бестемьяновой и Бобрину – моя музыка без ограничения»;

Тамаре Москвиной, почетному гражданину Санкт-Петербурга и заслуженному уборщику листвы на нашем участке;

телеканалу «Россия». Всей большой семье ледового проекта, восторженной и полной скепсиса, чуткой к рейтингам и снисходительной к величине участников. Семье, где звезды горели и к своей радости, и к своему стыду;

Диме Билану, знакомство с которым было заказано судьбой, за откровения, которые Бобрин заслужил работой, приручив гордый и вспыльчивый, но чуткий и ранимый певческий и человеческий дар;

Григорию Кацеву – верному другу, провидцу, строителю домов и поэтических строк;

Юлию Малакянцу – королю театральной антрепризы, искренне ставящему наш коллектив в один ряд со столпами Мельпомены;

Олегу Ковалевскому – «хозяину» наших киевских многолетних концертов, за эти годы подарившему Бестемьяновой много больше миллиона алых роз;

Марине Беркович и Александру Гольдштейну, задающим нам из своей солнечной Флориды сложные вопросы, самим на них отвечающим, а часто и претворяющим в жизнь то, о чем просто мечталось за кухонным столом;

Нике Великжаниновой – многолетнему архитектору наших костюмов и декораций, не знающей слов «нет» и «невозможно», верящей в наше творчество и отдающей нам свои гениальные идеи;

Марату Сахапову – уфимскому бизнесмену, одному из немногих, кто может вслух говорить: «Театр строить, театру быть».

Ф.К. Бестемьянову Для Наташи – папе, для меня – Филимону Кузьмичу, для тети Нели – Филе. Дай бог ему здоровья, кавалеру ордена Красной Звезды, написавшему книгу, – для нас, для родных, для потомков;

брату Наташи Пете Бестемьянову и его жене Тане, якобы незаметно, необыкновенно трепетно следящими за нами, нашей походной неразберихой и суетой, своим одобряющим спокойствием декларируя: «На правильном пути, товарищи!»;

тете Неле Золотаревской, хранительнице нашего очага десятки лет, получающей от нас нагоняй как школьница и делающей выводы и заявления на уровне парламентского большинства, которая не скрывает, что любит меня в два с половиной раза больше, чем Наташу, и во столько же раз меньше, чем Рыжа;

Лэйсланд Вери Спешл Орандж Пэйл – нашей собаке-лабрадору охотно согласившемуся с кличкой Рыж, делающему над собой невозможные усилия, чтобы изобразить радость, когда его тискают, и показывающему всем своим видом, что команда хозяина понятна только хозяину. Неутомимо выгуливающему тетю Нелю в перерывах между сериалами и влюбленному без исключения во всех гостей;

Максиму Бобрину – сыну. Потрясающему труженику, врачу-травматологу Неисправимому пессимисту, кроме работы, опаздывающему принципиально везде, но от этого не менее любимому и дорогому;

Марии Ильиничне Бобриной. Маме, в свои восемьдесят восемь поющей песни молодости;

Александру Розенблату творящему и созидающему музыкальную гармонию, в которой есть вектор для ледовой фантазии;

Сергею Васильевичу Архипову профессору, хирургу, дающему нам возможность до сегодняшнего дня объявлять: «Мы начинаем наше представление…»;

Виталию Мелик-Карамову которому переиздать книгу не легче, чем два раза войти в одну и ту же воду. Но если рабочее общение перерастает в нечто, когда не замечаешь, что в диктофоне кончилась пленка и сели батарейки… Наверное, это и есть настоящее;

всем, кто говорит и говорил: «Я работаю в Театре ледовых миниатюр» или «Я ходил на представление Театра ледовых миниатюр». Безмерное спасибо за понимание без слов, за единство в главном.

…И тем, чье имя не прозвучало на этих страницах, не от забывчивости, упаси бог. Бывает так, что мимолетная встреча становится знаковой в судьбе, а долгое и многообещающее общение – пустой тратой времени. Но надо жить дальше, чтобы сеять и жать, разбрасывать и собирать, но только не итожить, не сметь ставить точку…

Москва, февраль 2009 года

Фото с вкладок

Семья Бестемьяновых. Филимон Кузьмич, Ирина Марковна и их дети – Наташа и Петя. Теплый стан, 1960

Будущей олимпийской чемпионке 5 лет. Каток в Теплом стане. 1965

Наташа Бестемьянова еще одиночница. Номер «Арлекино». 1976

Семья Букиных: Анатолий Павлович, Александра Дмитриевна и Андрей. На воскресной прогулке. Москва, 1961

Пара Абанкина-Букин – победители международного турнира. Чехословакия, 1973

Ольга Абанкина и Андрей Букин. «С 1969 года я тренировался с Ольгой. Партнерша мне досталась способная, я и половины ее махов не вытягивал»

«Мне с самого начала нравилось танцевать с Андреем. Мы легко понимали друг друга, он моментально подхватывал все мои идеи»

«Весь спортивный путь мы прошли с Татьяной Анатольевной Тарасовой. Она стала моим кумиром. Домашние только и слышали: “Татьяна Анатольевна сказала, Татьяна Анатольевна сделала…”»

«МНОГИЕ ГОВОРИЛИ И ПИСАЛИ: КАКАЯ ЖЕ КРАСИВАЯ ПАРА БЕСТЕМЬЯНОВА – БУКИН! КРАСИВЫМИ НАС СДЕЛАЛИ ВЯЧЕСЛАВ ЗАЙЦЕВ И АНАТОЛИЙ ФАРБЕР

На примерке в мастерских Большого театра. Наташа, Татьяна Анатольевна, Вячеслав Зайцев

Фурор на банкете в платье от Зайцева

«Творец моих причесок». С Анатолием Фарбером. Филадельфия, 1996

НАС С АНДРЕЕМ ОБЪЕДИНЯЛО ЖЕЛАНИЕ ЧЕГО-ТО ДОБИТЬСЯ

Оригинальный танец «Рок-н-ролл». Чемпионат мира. Хельсинки, 1983

«Вариации на тему Паганини». Чемпионат мира. Женева, 1986

Чемпионат Европы. Показательные выступления. «Танец со швабрами». Сараево, 1987

Первое золото на Чемпионате Европы за «Кармен». Гётеборг, 1985

Оценки за произвольный танец «Кармен».

Семья Бобриных: бабушка Анна Яковлевна, Игорь, старший брат Володя, папа Анатолий Павлович, мама Мария Ильинична

«Одиночник – мое призвание». Ленинград, 1963

Ансамбль фигуристов «New Road». Слева направо: Рашид Хайрулин, Алексей Головкин, Игорь Бобрин, Константин Дрягин. Кирово-чепецк, 1972

«Игорь Борисович Москвин не просто великий педагог, а величайший. Я больше таких не встречал!»

«“Паганини” – самая органичная из всех моих программ. В ней есть и спорт, и оригинальная хореография». 1981

«“Официанта” первое время запрещали, пока мне не пришло в голову назвать программу “Гарсон”». 1982

Показательные выступления в Лужниках. 1983

«Золото» на чемпионате Европы в Инсбруке. 1981

Скандал, о котором было запрещено писать в советской прессе. Демонстрация в поддержку польской «Солидарности» сорвала выступление Бобрина на Чемпионате Европы. Игорь Бобрин уже на льду, Юрий Овчинников бежит к судьям. Лион, 1982

«Больше 25 лет вместе!»

Молодожены Наташа и Игорь. Москва, 8 июня 1983

«Мы попросили Татьяну Тарасову быть свидетелем на свадьбе»

Первая труппа «Все звезды». Стоят – И. Завозин, Е. Гаранина, Ю. Овчинников, И. Воробьева, И. Лисовский. Сидят – И. Бобрин, Р. Синицын, Н. Карамышева

Со сборной Франции. Стоят: (в переднем ряду слева направо) Андрей Бобрин, Софи Моньот, Наталья Бестемьянова, затем через одного – Наталья Волкова-Даббади, Даниэль Маротель. Сидит: (крайний слева) Паскаль Лаванши. Тренировочный сбор. Морзин, 1989

Чемпионы Елена Бережная и Антон Сихарулидзе с хореографом Игорем Бобриным. США, 2000

«В год победы “Кармен” судьба подарила нам встречу с Майей Плисецкой». Гётеборг, 1985

Незабываемый парижский вечер. Слева направо: Наталья Бестемьянова, Дени Даббади, Ирина Колпакова, Наталья Волкова-Даббади. Декабрь, 1997

«Лучших репетиторов, чем Ирина Чубарец и Станислав Шкляр мы никогда не найдем». Слева направо: Андрей, Игорь, Ирина Чубарец, Наташа, Елена Васюкова. Киев, 2008

Игорь с мамой на даче. 2000

Дорогая и верная тетя Неля

«Бестемьянов Филимон Кузьмич – строитель “очага” нашего дома»

Игорь с сыном Максимом

Два Андрея. Со старшим сыном

Андрей с младшим сыном Ваней

«Театр ледовых миниатюр Игоря Бобрина объединил нас в пару, в которой трое». «Алиса в стране чудес». Белый рыцарь – Андрей Букин, Алиса – Наталья Бестемьянова, Чеширский кот – Игорь Бобрин

«Дети после спектакля кричат: “Ой, Алиса, Алиса пошла”»

Чаплин – Игорь Бобрин. «Спектакль шел более семисот раз. Я сам не могу представить, как я мог столько раз его прокатать»

«Драматический стержень в “Распутине” появился во многом благодаря Андрею. Он будто родился для этой роли»

«Спектакль “Танго нашей жизни” – уже много лет основная часть дивертисмента»

«Золушка». Гастроли в Израиле, 2008

Испанский танец из спектакля «Лебединое озеро»

На фоне гастрольного автобуса. Игорь Бобрин и его актеры – Мария и Александр Самохваловы. Франция, 2004

Корейцы нас называют «Большой на льду». Сеул, 2001

«Золушка» во Франции. 2003

«Снежная королева». Старая сказка на современный лад

«Мэри Поппинс». Супруги Бэнкс (Наталья Бестемьянова и Андрей Букин) и их дети Джейн и Майкл

«Когда проект “Танцы на льду” начался, нам сказали, что “надо будет только немного подсняться”, а в результате мы стали отдавать ему все наше время». Наталья Бестемьянова – тренер проекта «Танцы на льду»

На съемках проекта. С Сергеем Лазаревым и Анастасией Гребенкиной. Ведущий – Игорь Николаев

Главным условием было, чтобы в каждой передаче мы с Андреем показывали свой номер «Памяти моряков подводной лодки “Курск”». Сезон 2006

«Всю программу Игорь просидел в коньках, чтобы потом выйти на лед!» Гала-концерт. Сезон 2006

«Сначала мне предложили судейство, а потом – должность хореографа, но при условии, что об этом никто из зрителей не должен знать». Гала-концерт. Сезон 2007

«Каждый свой двухминутный номер Татьяна Догилева раскладывала как многосерийное действие»

«Олег Газманов, мастер спорта по гимнастике, известный певец… и чистый мальчишка в душе, готовый в пылу концерта прыгнуть фляк или сальто»

Танго «Армик»

«В сезоне 2008 на проект “Танцы на льду” были приглашены Монтсеррат Кабалье (дочь) и Николай Басков. У нас был совместный номер. Они исполняли арию из “Фантома оперы”»

С Димой Биланом было приятно общаться как на льду, так и за кулисами. В перерыве между репетициями

«Все обаяние Джона Фекла забирала на себя». Фекла Толстая и Джон Циммерман на репетиции с хореографом Игорем Бобриным

55 – КРАСИВАЯ ДАТА. ПРАЗДНОВАЛИ ЮБИЛЕЙ ИГОРЯ БОБРИНА В РАЗГАР ПРОЕКТА «ЗВЕЗДНЫЙ ЛЕД»

«Пара, в которой трое»

Актеры «Театра ледовых миниатюр» Игоря Бобрина поздравляют своего руководителя

«Все участники проекта сделали мне подарок – вышли с номером “Ковбой”». В первом ряду (слева направо): Лера Кудрявцева – Гвендаль Пезера, Фекла Толстая – Джон Циммерман, Юлия Савичева – Жером Бланшар; во втором ряду (слева направо): Елена Бережная – Дима Билан, Анастасия Задорожная – Сергей Славнов

«Моя однокурсница Клара Новикова ради меня встала на коньки»

Поздравления от Александра Горшкова. Ведущий – Максим Галкин

Вячеслав Анатольевич Шалевич, мастер курса ГИТИСа, на котором учился Игорь Бобрин, вспомнил студенческие постановки

С Тамарой Москвиной и ее учениками Юко Кавагути и Александром Смирновым

Последние профессиональные соревнования The Legends, США. Слева направо: Катарина Витт, Джейн Торвилл, Кристофер Дин, далее через одного – Наталья Бестемьянова, Екатерина Гордеева, Андрей Букин, Дик Баттон; крайние справа – Скотт Хэмилтон и Кристи Ямагучи

Наталья Бестемьянова с В.В. Путиным на открытии Чемпионата мира по фигурному катанию. Москва, 2005

Слева направо: (верхний ряд) Алексей Мишин, Александр Горшков; (средний ряд) Ирина Роднина, президент Международного союза конькобежцев (ISU) Оттавио Чекванто, Ю.М. Лужков; (нижний ряд) Наталья Бестемьянова, Андрей Букин

Гастроли в Сеуле. С послом Г. А. Ивашенцевым и его супругой. Второй справа – импрессарио Ли Сонг Бонг. 2005

Примечания

1

Здесь и далее стихи Игоря Бобрина.

2

Эти стихи я написал в год, когда стал чемпионом Европы, и посвятил их нашему первому чемпиону мира в одиночном катании Сергею Волкову.

Content

Букин Андрей Анатольевич и др Пара, в которой трое

Наталья Бестемьянова, Игорь Бобрин, Андрей Букин Пара, в которой трое

Предисловие

Часть первая Наташа и Андрей

Наташа, пока без Андрея

Андрей, пока без Наташи

Встреча

От Вены до Сараево (1978–1984 гг.)

Год «Кармен» (сезон 1984–1985 гг.)

Вариации на тему Паганини (сезон 1985–1986 гг.)

«Кабаре» (сезон 1986–1987 гг.)

«Половецкие пляски» в Канаде (сезон 1987–1988 гг.)

Часть вторая Наташа и Игорь

Игорь без Наташи

Все заново

Втроем

Наша семья

От «Чаплина» до «Алисы»…

Наши друзья

Принц и нищий

Тренерский опыт

Я – комментатор

Часть третья Наташа, Игорь и Андрей

2004 год Чемпионат мира и начало проекта

Игорю Бобрину – 50!

2002 год Олимпиада в Солт-Лейк-Сити

Возвращение Андрея

Первый проект «Танцы на льду»

Нашему театру двадцать лет

Второй проект «Танцы на льду. Бархатный сезон»

Андрей Букин – мое будущее и будущее танцев

Третий сезон – «Звездный лед»

Юбилей в разгар проекта

Наша жизнь – наш театр

Послесловие

Фото с вкладок