Абрамович Нина Михайловна

Записки филиппинки (сборник)

Нина Абрамович

Записки филиппинки (сборник)

Корочка от арбуза

Миллионер в стоптанных башмаках – это круто. Говорят, такие персонажи реально существуют на просторах нашей Родины. Это не фольклорная фантазия. Я тоже знаю одного такого. Мы с ним даже приятели.

Боря носит настолько старые китайские кроссовки, что его большие пальцы с длинными серыми ногтями, закрученными в бараний рог, эротично выглядывают наружу через прохудившуюся синтетическую ткань.

Борино скопидомство я ощутила на собственной шкуре, побывав еще недавно в туманном образе его пассии.

Познакомилась я с ним у Славика-Фальшака, среди его картин, изображавших «леса, моря, людей».

Коммерческие потуги частенько забрасывали меня в квартиру к Славику, на улице Мазепы, все стены которой – и коридор, и кухня, и даже туалет – были увешаны настоящими, как утверждал Славик, картинами выдающихся живописцев. То были Алисов, Боголюбов, Клевер, Капустин, Айвазовский, Маковский, Шолтес, Манайло, Коцки и другие.

Над лежанкой Славика, сбитой из строганых сосновых досок и застеленной облезлым советским ковром, висел Казимир Малевич с его почему-то «Синим квадратом».

На мой наивный вопрос «А разве у Малевича был еще и «Синий квадрат»?» Славик всегда уверенно отвечал:

– А ты че, не знала? Вот же валенок! Где черный, красный, там и синий! Не нам судить! Это ранний период его творчества. Малевич как раз в Киеве жил.

Несомненно, большинство картин у Славика были поддельными. И я даже знаю, кто их ему штамповал. Но жги меня каленым железом – ни за что не скажу!

Ни одного бесценного раритета из этой Славкиной коллекции продать мне не удалось. Способностей не хватило.

Вы только представьте! Я предлагаю какому-нибудь жирному коту «Синий квадрат» Малевича! Ой! Ей! Что й то будет! Могут и побить, когда разберутся, что почем!

И я до сих пор поражаюсь, как это у Славика так легко получается втюхивать клиентам фуфло. Талант Славика очевиден.

Обычно Славик разыгрывает перед клиентом целое шоу.

– Что надо? Есть все! Лес. Море. Люди. Первый эшелон художников! Отдам недорого. Можно все оптом! Всего-то один миллион долларов! – пританцовывает он вокруг клиента.

Клиент, какой-нибудь заезжий толстосум, с недоверием смотрит на Славика. На картины, в которых ничегошеньки не понимает. А Славик, как артист на сцене, продолжает куражиться. Оттачивая великую науку ловли лоха.

– Вчера вот пять картин уже забрали. Один депутат из Партии регионов! А директор одной певицы, ну, которая поет «Чэрвону руту», внес задаток на «Русалок» Маковского. Это же лучшее вложение денег! Ну, рожай быстрей, а то у меня сейчас новый покупатель будет. Море! Люди! Все есть! Вон, «Русалок» Маковского бери! Всего-то тридцать тысяч долларов. Красота же! Бабы голые по небу летают. Ню всегда в цене! А директор певицы обойдется. Я ему другого Маковского продам. Или вон, «Синий квадрат» Малевича! Отдам за пятнадцать, я не мелочный.

Клиент смотрит на «Русалок» Маковского, на «Синий квадрат» Малевича, чешет репу, и в его мозгах начинает что-то усиленно щелкать, складываться и умножаться. Ему и невдомек, что «Русалки» Маковского находятся в Русском музее Санкт-Петербурга, а «Синий квадрат» Малевича – в больном воображении идиота.

– Так что? Берем шедевры? Вам завернуть? – экспрессивно выкрикивает Славик, нарезая круги вокруг жертвы, недоуменно вперившей взор в «раритеты», в три ряда висящие на зеленой рыболовецкой сетке, прибитой к стенам зашарпанной квартиры.

И если имеющий мозги клиент, кто деликатно, а кто в грубой форме, начинал вдруг сомневаться в подлинности картины, Славик тыкал в нос этому привередливому жирному коту документы с атрибуцией государственного центра экспертизы и говорил очень тихо, с убойной логикой:

– Ты хто? Ты эксперт? Ты искусствовед?.. Нет! Ты в этом тонком деле никто! А вот на этом документе, вот, видишь, печать и подпись профессионала. Он вуз заканчивал и, может быть, с красным дипломом! И ты еще подвергаешь сомнению авторитет уважаемого в городе эксперта? Ты видишь, что здесь написано? «…Полотно, возможно, принадлежит кисти великого художника…»

Вот на это «возможно» клиент и клевал.

По слухам, Славик был не раз бит и очень серьезно. Но бизнеса своего опасного не бросил. Содержал бывшую жену, двух взрослых сыновей, внуков, двадцатитрехлетнюю любовницу Шурочку с ее мужем и… родного брата Борю.

Одно время Боря ежедневно делал набеги на квартиру Славика, даже если у того в этот момент были покупатели. Там он мог принять душ, поесть и, делая вид, что читает газету «Сегодня», навострив ушки, впитывать информацию, приобщаясь к миру прекрасного. К великой тайне картинного бизнеса, в тонкостях которого он не понимал ровным счетом ничего. Он, как фальшивый сказочный герой, казалось, сошедший со старого поддельного холста, гармонично вписывался в Славкин картинный пейзаж. И Славка снисходительно позволял ему на правах младшего брата присутствовать при наших разговорах.

В результате такого приобщения Боря купил у родного брата Славика пятнадцать «шедевров». Выгодно, так сказать, вложил средства в предметы старины.

На деле, как и предполагалось, все полотна оказались фальшаками. Перепродать их Боря не сумел.

Влетев на большую сумму денег, Боря навсегда покинул мир арт-бизнеса, оставив о нем самые нелестные отзывы. Рассорился со Славиком в пух и прах. Потерял доступ к кухне и ванной своего брата.

Теперь фальшивые картины Айвазовского, Шишкина, Капустина и других корифеев кисти и масла украшали стены нового Бориного дома на Нивках. И великодушно продавались вместе с домом.

В этот самый момент, когда Боря потерял доступ к квартире своего брата, мы с ним случайно и пересеклись на Арсенальной.

Возможно, чтобы досадить Славику, Боря начал оказывать мне знаки внимания. И пригласил тут же в Индию.

Я задохнулась от неожиданности.

Индия! Звучит, конечно, очень заманчиво. Я даже растерялась. «Это ж какие деньги нужны на это путешествие! И Боря идет на этот шаг? Но я же попаду в зависимость к Боре? – начала судорожно соображать я. – А может, Борис действительно хороший и добрый? А может, я ему нравлюсь? А вдруг это судьба? Мой джек-пот! И рядом со мной он станет щедрым и опрятным? Я отмою его, отогрею… Мужики-миллионеры на дороге не валяются!»

Этот поток сознания вихрем пронесся через мою легкомысленную голову. И полетел куда-то в сторону Киево-Печерской лавры.

– Так что? Как насчет Индии? – вернул вихрь назад Боря.

Любопытства ради я уже почти согласилась на это путешествие. И тут выясняется, что Борина Индия – это собрание кришнаитов в храме Харе Кришны. В Киеве, на Сырце, куда вход бесплатный.

– Там мы натанцуемся и вдоволь поедим экзотических кушаний, пойдем! – соблазнял меня, разочарованную, Боря. – Прасад – это так пикантно!

В светлом дворце, усыпанном живыми цветами, с белым мраморным полом было много людей, одетых в индийские сари, с родинками промеж глаз и антеннами на бритых головах. Почти все они были босиком. Но кто-то, самый разумный, в носочках.

Боря, как постоянный посетитель этой обители, гостеприимно предложил мне разуться. Я заартачилась.

– Тепло, влажно, грибок гарантирован!

Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Пришлось разуться.

Мы танцевали, водили хороводы. И делали движения руками и ногами, как это принято в индийских фильмах. На какой-нибудь их свадьбе с Раджем Капуром в роли жениха. Или Бобби в роли невесты. Боря, если честно, на Раджа Капура мало походил. Как, впрочем, и я на Бобби.

Но танцевали мы самозабвенно, вдохновленные общим ажиотажем среди фанатеющих украинцев, облаченных в разноцветные сари и километры бледно-оранжевой ткани, заменяющей им шаровары.

Потом, сидя на полу, в неумелой позе лотоса, мы ели вкусную индийскую пищу, которую в ведрах щедро разносили кришнаиты.

Боря наталкивал дармовой едой банки, судочки, пакеты, кастрюли. Кришнаиты, молодые мальчики, терпеливо ждали, вычерпывая половником целые ведра прасада.

– Мне же никто не готовит, – оправдывается Боря, наталкивая в пластиковую посуду халявный хавчик. – До следующей субботы мне этого вроде хватит.

Когда мы возвращались из «Индии» и я помогала Боре допереть до трамвая котомки с экзотической снедью, Борис напросился ко мне домой.

– Мне бы помыться, постираться. Ты уж пусти меня к себе в ванную, – заканючил Боря.

– У тебя же своя ванная дома есть!

– Да я не пользуюсь ею. Дом-то я продавать буду. Не хочу, чтобы покупатель начал торговаться из-за того, что сантехника была в употреблении.

Поток моего сознания насчет джек-пота стал мелеть, вихрь ослабевать. И я уже с трудом представляла себя в роли Бориной пассии.

Как мне не хотелось превращать свою чисто вылизанную квартиру в помывочную для бомжей!

Но долг платежом красен. За Индию надо было расплачиваться.

– Хорошо. Приходи, – через силу выдавила я из себя.

– Так я на следующей неделе и приеду, – оживился Боря. – Во вторник. В час дня.

– Без проблем! Только позвони мне на мобильный предварительно, – выразила я озабоченность.

– Зачем звонить, деньги тратить? Ты запомни. Или запиши. «Вторник. Баня. Боря».

– Я не против. Но ты все же позвони.

– А ты что, можешь передумать? Где гарантии, что я помоюсь у тебя?

– Так я тебе помывочный билет сейчас выпишу. – И, вырвав из блокнота розовый листок, я печатными буквами пишу: «Билет в баню. Боря. Вторник. 13.00». – Позвони! Мало ли, закручусь еще.

И мы расстались с Борей. Он поехал на Нивки, а я – на Позняки.

Как я и ожидала, через пару дней на моих ногах буйным цветом расцвели зудящие розочки. Привет из Индии! Особая благодарность кришнаитам! И приятелю Боре.

Я мчусь в кожвендиспансер, на Левый берег.

Очередь в диспансере была звеняще молчаливой. Стенку у дверей венеролога-дерматолога подпирали самые обычные люди. Все они имели отрешенный, непроницаемый вид. Будто прикидывались, что ожидают трамвая, а не приема к венерологу. Вот же артисты!

Мне же мнилось, что краска заливает мое лицо настолько ярко, что все окружающие легко читают по нему более постыдный диагноз, чем на самом деле.

Мой врач оказался пожилым, но милым мужчиной в очках. У него груди красовался бейджик с его именем. Адольф Карлович. Осмотрев под лупу характерные цветочки на моих ногах, он вынес ожидаемый вердикт: «онихомикоз». Что означает на языке обывателей – банальный грибок.

Потянувшись за шариковой ручкой, лежащей на столе, чтобы выписать рецепт, Адольф Карлович долго не мог поймать ее. Рука его непроизвольно дергалась. Из стороны в сторону. В дрожательном параличе. И не могла зафиксироваться на шариковой ручке. Наконец, овладев ручкой, врач начал пристраивать ее к бумаге. Ручка в непослушной руке дрожала, не попадая на бумагу.

«Очевидно, у бедолаги болезнь Паркинсона», – наконец осенило меня.

Врач был невозмутим. И мужественно пытался заполнить официальный бланк с печатью. Так продолжалось бы долго.

– Давайте я напишу. Диктуйте, – пришла я ему на помощь, перехватив инициативу в свои руки.

Врач послушно отдал мне ручку. И я впервые в жизни выписала рецепт с диагнозом и назначением. Сама себе. Под диктовку милого Адольфа Карловича.

Грибок прошел через несколько дней. И больше об Индии я не вспоминала. На этом дерматологическом приключении чуть тлеющая романтика наших отношений с Борей закончилась. Оставались отношения только приятельские. И банные.

О Боре и о его банной нужде я напрочь забыла. Закрутилась. Сознание положилось на предварительный звонок.

Вечером во вторник прихожу домой. А в дверях этот розовый билет в баню и нацарапано карандашом: «Приходил. Три часа ждал. Спасибо за баню. Боря».

Звоню ему. Ругаюсь. Почему не напомнил? Хотя бы маякнул, если денег настолько жалко!

Просится опять в баню. Договариваемся. В субботу. Требую позвонить предварительно.

Дни бегут. Жизнь бурлит. О бане я забываю. Память выбрасывает из своей ячейки обременительную информацию.

Вечером возвращаюсь домой, а в дверях гневная записка: «Я был. Хотел помыться. Ждал в подъезде. Консьерж меня выгнал. Ты бесстыжая. Обманула!»

Боря вновь не позвонил и пролетел с баней.

Звоню, ругаюсь, стыжу, называю Гобсеком. Плюшкиным. Жлобом.

Просится в баню опять, через неделю.

Уже не требую позвонить. Знаю, что бесполезно. Пишу себе в блокнот памятку: «Боря. Баня. Суббота».

А в субботу поменяли время. С зимнего на летнее. И я прихожу домой на час позже. И опять нахожу в дверях записку о том, что я очень подлая.

В качестве примирения я покупаю в переходе метро Позняки войлочную шляпу с надписью «Любитель бани», еду на Нивки и дарю ее Боре.

Широко расставив ноги, Боря льет воду из помятой алюминиевой кастрюльки мне на руки. Вода стекает с рук на траву.

– Бери мыло! – командует Боря, кивая в сторону подозрительно серого обмылка, киснущего в ржавом блюдце на траве.

– Да у меня руки чистые. От Позняков до Сырца я ехала сидя и за поручни в метро не хваталась, – тактично отказываюсь я от мыла, маскируя свою брезгливость.

– Бери-бери! А за сумку свою ты же держалась?

– Ну да, – соглашаюсь я и провожу руками по серой массе, изображающей у Бори средство защиты от инфекции.

Опустошив кастрюльку, Боря швыряет ее в кучу с песком, довершая натюрморт из разнокалиберной нехитрой посуды, валяющейся в этой куче.

Поднимает оттуда граненые стаканы, вычищает их крапивой и песком. Ополаскивает мутной водой, из пластиковых бутылок. После этой обязательной сангигиены мы проходим в его дом.

Мы сидим с Борей в гостиной его нового дома на Нивках. Пьем чай из неизвестной мне травы, вырванной Борей тут же, под забором.

Дом Бориса двухэтажный, из пеноблока. Окна настежь, в сад. Пахнет стружкой от деревянных перекрытий и пластиковым сайдингом, которым Боря из экономии облицевал стены и фасад дома. В ванной комнате уже подключена вода, установлены счетчики, сияет первозданной белизной унитаз, раковина.

Но Боря не пользуется этим комфортом. И мне не дает.

Алюминиевая кастрюлька без ручек, поселившаяся в куче с песком, подменяет функции водопровода. Другие удобства находятся за большим кустом сирени.

– Дом я уже построил. Шиповник вдоль забора посадил. Теперь мне нужен сын. Найди мне жену. Ты же шустрая! Молодую. Красивую. Она родит мне наследника. Я ее озолочу. Ни в чем нужды знать не будет. Все ей перепишу. Земельные участки, дачи, гаражи. Ведь иначе все мое добро достанется племянникам. Вот радоваться-то будут, подлецы! Еще, чего доброго, цветочек на могилку принесут! У-у-у! Я жить не могу с этой мыслью. И с тобой я рассчитаюсь, не боись, Машенция! Ты будешь довольна, – уплетая столовой ложкой мой дорогущий торт с пьяной вишней, рассказывает Боря.

– И как же ты со мной рассчитаешься?

– Один процент дам. Или ты большего хочешь?

– Один процент? От чего? От твоего кайфа?

– Ну, договоримся. Я тебе сарайчик перепишу, китайский.

– Какой еще сарайчик?

– Да, этот… автобус. Он у Славки во дворе стоит.

– На ходу?

– На ходу, если колеса ему поставить и кое-что еще. Там у меня вещи хранятся.

– Понятно все с сарайчиком.

– Только у меня требование. Девочка должна быть не старше двадцати трех лет. И блондинка! Как у Славки!

«Ну ты и нахал! Пенек замшелый! Ты давно на себя смотрел? Борода, как у лешего. Пятьдесят три года – а туда же!» – это я говорю мысленно, чтобы не обидеть приятеля.

– Так мы же все это сделаем искусственно. И я ей заплачу! – прочел укор в моем лице Боря.

Я изучающе смотрю на Борю, сидящего спиной к распахнутому окну. Его внешнее сходство с врубелевским Паном подмечено мною давно. Такой же заросший. Голубые глаза пуговками. Мясистый нос. Лицо, как граблями пропахано. Длинные, узловатые руки. И какой-то он весь серого цвета. Я мысленно надеваю на Борину голову козлиные рожки. А вместо носа – маслянистое рыльце. С желтыми клыками.

Как Боре все это идет! Потом меняю рожки на воздушный нимб. Тоже смотрится. Но первый вариант как-то гармоничнее.

Боря сидит на ящиках вместо стула, на фоне пейзажа за окном. А там – плывущая дымка от сжигаемой листвы на соседних участках, зарево раннего вечера, щедро цветущий колючий шиповник под забором. Рогатого месяца на небе не хватает.

– И еще одно надо учесть. Родом она должна быть нездешняя, не из Киева. И лучше не из Украины.

– Откуда же?

– Издалека. Да хоть из Якутии! И чем дальше ее место рождения, тем лучше. Дети от таких географически противоположных браков получаются гениальными. У меня на эту тему целая теория. Ребенка и его мать я обеспечу на всю жизнь.

Что-то я сомневаюсь, что Боря способен поделиться чем-либо с ближним!

И что в его понимании означает «озолочу»? Дом из пенопласта с фальшивыми картинами? Сарайчик без колес? И то не факт, что он на это пойдет! К племянникам на дни рождения Боря ходит на второй день. И подарки вроде уже можно не дарить, и продукты еще не съедены.

Где же найти такую красавицу, которая согласилась бы на Борю?

Не уверена, что даже в Якутии или в голодающей Кении сыщется желающая на такое добро. Да еще блондинка! Это, вообще, сложно для тех мест! Где искать такое чудо?

Боря даже сам с собой не делится. И делиться, очевидно, не собирается.

У него нет холодильника. На кухонном столе, заваленном мусором, он держит пару пакетов с крупой, заплесневелые куски хлеба, скукоженную свеклу и с пожухлой оболочкой, сморщенную морковь.

Спит Боря не на шелках. А на старом разлезшемся диване, укрывается истлевшими половиками. Нет у него нормальной одежды, жены, детей.

И, если честно, смердит от Бори, как от похотливого кота, легкомысленно метящего домашние тапочки, в нежный период своей жизни и еще не знакомого со скальпелем циничного хирурга.

Отвратный букет запахов от Бори, шлейфом следующий за ним, – это мечта какого-нибудь продвинутого парижского парфюмера, бьющегося над изготовлением тренда современных запахов для очень обеспеченных извращенцев.

Так что Борис у нас, по парижским меркам, человек продвинутый.

А делов-то! Краны в доме на запор. И поливай себя из погнутой кастрюльки. Посреди двора. Иногда.

У Бори есть деньги. В ячейке банка. За последнюю сделку по продаже участка с кирпичным домом в Святошине Боря получил бешеные бабки. Он делает деньги на недвижимости. Скупает участки осенью, подешевле. Продает их весной, подороже. Возводит дома из самых грошовых стройматериалов. Страсть делать деньги и не тратить их на себя – это образ его жизни. Подозреваю, что и жену свою, если она, вообще, возможна у Бори, он бы тоже держал в черном теле, в трухлявых половиках.

– Так ты мне девочку найдешь? Я сына хочу. Дом построил. Шиповник посадил, – заладил, как попугай Боря. – Я тебе сарайчик подарю.

– Ну тебе же молоденькая нужна, а у меня здесь моральный барьер. Я могу тебя познакомить только с девушками постарше.

– Кто это? – заинтересовался Боря, поправляя шляпу «Любитель бани».

– Ну, Светка-соседка, например, – начинаю я вспоминать свое окружение.

– А сколько ей? А она мне подарит наследника? А она блондинка?

– Блондинка. Но ей уж точно не двадцать три. Но разглашать тайну ее возраста я не имею права. И насчет «подарит» я сомневаюсь. А вот дома и участки твои к рукам приберет. А что? Чаи с ней гонять будете! Хозяйка она хорошая. Пироги печет! Салат «Познячки» такой классный делает! Из креветок, яблок, с тертым миндалем и корицей! Ты, Боря, забудешь, как тебя зовут.

– А где она родилась?

– В Днепре.

– Нет, не надо. Она мне точно не подходит. Мне жена нужна из Таджикистана, Казахстана, Урала, Сибири, да хоть из Китая! Только подальше от Киева. Я придерживаюсь своей теории рождения гениальных наследников.

– О! Есть у меня кандидатура! Катерина! Она точно не отсюда! Она, кажется, откуда-то из-под Магадана. Там ее родили, а в пеленках привезли в Украину.

– Это хорошо, – крякнул Боря, – а сколько ей лет?

– Да тоже не двадцать три! Да куда тебе, Боря, малолетку? Совесть надо иметь! И малолетка тебе рога быстро наставит. Катерина – лучший кандидат для тебя. О наследниках с ней уж ты сам как-то договаривайся. Барышня она милая, блондинка. Казкарка.

– Чего? – не понял Боря.

– Сказки сочиняет. По книжным ярмаркам ездит.

– Пишущая жена – это, пожалуй, хороший вариант. Сидит в доме, как царица в теремах, на клавиатуре щелкает, детишек нянчит. Подходит! Приводи. Посмотрим на нее, – согласился Борис.

Катерина-казкарка и в кошмарном сне не могла бы представить себе ту сказочную перспективу, которую уготовили мы ей с Борькой.

Катька жила себе припеваючи рядом со станцией метро Вырлица, кропала свои незатейливые сказочки. Про цветы, деревья, мальчика, увидевшего первый раз радугу и обалдевшего от счастья. Наивно радовалась жизни. И горя не знала. Разъезжала по книжным ярмаркам. Презентовала свои шедевры удивленным читателям, приятелям, соседям, знавшим Катькино творчество уже наизусть, и просто случайным людям, декламируя сказочки вслух, звонко, с выражением, выспренно размахивая руками. Сказками были охвачены все, кто только имел неосторожность находиться в радиусе метра от Катерины.

– Я вам сейчас сделаю подарок, – говорила таинственно Катька случайному попутчику в метро или в маршрутке.

Попутчик ошарашенно смотрел на Катьку, предполагая уже худший вариант на тему сетевого маркетинга. А Катерина начинала громко и звонко читать свои произведения, не прерываясь до той поры, пока уставший от сказок, притчей, стишков, но сохранивший такт слушатель не выскакивал на следующей остановке. А некоторые, особо нервные, посылали Катьку в известном направлении.

У себя в родном селе Катерину хорошо знали и, если честно, недолюбливали. За глаза говорили гадости.

– Я тебя люблю, – напрямую сказала ей однажды старшая сестра, главбух в сельпо. – Но ты уж, пожалуйста, у нас в селе не читай свои произведения. Местные тебя не понимают.

Когда на юбилей Катькиного отца съехалась в село вся их родня и даже прикатили родственники из далекого Магадана и в местной столовке устроили пирушку, в торжественный момент дарения подарков и искренних пожеланий земных благ юбиляру настала очередь Катерины. Катька с достоинством вышла из-за стола, развернула пачку бумаги с новыми стихами, посвященными имениннику…

И почти все местные родственники разом затолпились к выходу, зная, чем все это кончится.

Оставались только неискушенные гости из Магадана…

Но вскоре в Киеве Катьку начали печатать в одном очень фольклорном журнале «Трибуна жінки». В каждом номере появлялись Катькины сказочки, виршики, притчи.

И тогда Катерина выписала на все село, почти в каждый дом, этот фольклорный журнал. И теперь, когда она приезжала на свою малую родину, односельчане уже как-то более терпимо смотрели на нее. Столице-то виднее, что печатать!

Деньги на производство своих шедевров Катерина брала то у доктора Ноны, то у новой китайской компании со звенящим названием «Тиань Де», появившейся совсем недавно на украинском рынке.

Структуры верных бойцов МЛМ-фронтов росли у Катерины, как китайские сублимированные грибы, политые кипятком.

В унисон грибам ширились тиражи Катькиных шедевров.

Для полного счастья в Катькиной жизни не хватало мужа.

– Познакомь меня с этим Борисом, – услышала я как-то от Катерины, когда в цветах и красках описывала детали общения с Борей.

Я удивилась, но виду не подала.

И вот мы в одну теплую субботу засобирались к Боре на Нивки, конечно, предварительно позвонив ему.

Боря предложил нам приехать с утра и быть до самого вечера. Сказал, что купит для нас две булочки с маком. А напоследок спросил, точно ли Катя рождена под Магаданом, поскольку он не будет отступать от теории рождения гениальных детей в своей генеалогии.

Мы купили бутылку десертного «Кагора», два килограмма винограда «Молдова», орехи кешью, миндаль и «Киевский торт».

Катька в метро все время расспрашивала меня о женихе, уточняя особенности его характера. А приехав на Нивки, Катерина решила купить еще и арбуз. Мы тащили огромный херсонский арбуз вдвоем, ухватившись за ручки пакета.

Боря по-джентльменски встретил нас у ворот своего садово-дачного хозяйства на Нивках. В его руке были две булочки с маком. Он сразу же сделал Катьке комплимент, спросив, натуральная она блондинка или нет.

Катька мужественно отвечала на этот его вопрос, уверяя, что вся ее родня до третьего поколения была белобрысой и пшеничноволосой.

Борис заметил удовлетворенно, что коренные украинцы редко беловолосые, так как по ним прошлось черное монголо-татарское иго, и что Катькина натуральная блондинистость – верный признак ее иноземности.

– Да, меня родили под Магаданом. Родители оттуда родом, – ответила Катька, еще не понимающая к чему клонит Боря.

Пока мы шли к Бориному дому по асфальтированной дороге, разделяющей дачные участки, то насобирали полный пакет бесхозных грецких орехов. Мы с Катькой собирали, а Боря как-то заметно напрягался.

У знакомой мне кучи с песком все дружно помыли руки. Сели за стол. Разложили дары: виноград, «Кагор», торт «Киевский», орехи кешью и миндаль. Помыли и поставили в тарелку арбуз.

Булочки с маком, оставленные Борей у кучи с песком, никого уже не интересовали.

Боря начинает ухаживать за нами. Берет нож и отрезает от нашего арбуза верхнюю шляпку с хвостиком, которую обычно народ выбрасывает. Потом убирает арбуз в сторону, а эту шляпку тонко режет на мелкие полоски и гостеприимно говорит нам.

– Налетайте, девчонки!

Мы с Катькой в недоумении переглядываемся. Смотрю, Катька краснеет до самых ушей.

Я беру нож на правах Бориной приятельницы и готовлюсь кромсать наш арбуз щедро и весело. Боря противится, мол, не съедим весь, пропадет он! И забирает арбуз от меня, перекладывая его на пластиковый подоконник.

Я встаю из-за стола и направляюсь к арбузу.

Боря отчаянно преграждает мне путь.

– Не мелочись, Боря, – перехожу я на шепот. – Мы к тебе с душой в гости. С радостью! С арбузом!

– Ты сама мелочная! Ты вон орехи чужие насобирала! На шару!

Катя вскакивает из-за стола, неуклюже опрокидывая тарелку с нарезанными полосками арбузной корки, которые нам так и не довелось обглодать: спасибо, извините, мол, до свидания, приятно было…

Мы ушли из Бориной жизни, оставив жениха со всеми деликатесами, с пакетом ничейных грецких орехов и с сомнительной теорией о гениальном наследнике.

Катя так расстроилась после этих смотрин, что заикаться стала.
А мне – по барабану. Подумаешь, сарайчик не получила! Велика потеря!
30.07.2012. Киев

Подушка

Поезд Киев – Херсон лениво отходит от перрона. Я с тремя детьми, причем один точно не мой, деликатно размещаемся на своих местах плацкарта. Запихиваем сумки с вещами на третью полку.

Мы едем на все лето в Новую Каховку, место мечты горожанина, припыленного экологическими радостями большого города. В Новой Каховке у нас своя уютная трехкомнатная фазенда, в центре местечка, тихая река Днепр и дешевый рынок, щедрый на фрукты.

Третий ребенок, который точно не мой, это – Боря Ц., семнадцатилетний летний одноклассник моего сына. Боря попросился с нами на все лето. Я не возражала. Денег у нас – куры не клюют, и мелочиться я не стала, предоставив парню полный пансион.

Борю Ц. никто не пришел провожать. Ни его всегда строгий дедушка в очках, бывший советский шпион, которого я видела несколько раз в магазине рядом с нашими домами, ни его мама, гордая чиновница из какого-то министерства.

Я не была с ними знакома, и они мне не позвонили даже в связи с отъездом Бори Ц. к нам, на каникулы. Видимо, были совершенно уверены и в самом Боре, и во мне, бесплатной няньке.

Меня Боря особо не тяготил. Мальчик он смышленый, отличник, разбирался в политике. Благостно влиял на моих детей. И я всегда, когда он приходил в наш дом, встречала его уважительно, хлебосольно. И очень искренне программировала его на блестящее будущее.

– Боря! Ты однозначно будешь президентом Украины!

Боря ошеломленно лыбился, жуя блинчики с творогом. А я продолжала его эпатировать.

– И моего сына пристроишь, ладно?

– Угу.

– Правда-правда?

– Честное слово! За друга я горой!

За окном уже темнеет. В поезде, как всегда, душно. Проводница, громкая жлобиха, приносит постель.

Мы разворачиваем матрасы. Стелемся. Почти новое белье «Укрзализныци» приятно шуршит в прозрачной упаковке. Матрасы еще сносные. А вот подушки! Ни в какие ворота! Огромные. В наволочку лезть не хотят. Да еще с ужасным наполнителем под завязку. Куски какого-то тугого поролона.

И я долго маюсь на подушке отечественного производства. Переворачиваю ее ежеминутно, бью кулаками, дабы придать ей плоскую форму. Непослушный поролон ванькой-встанькой дыбится, больно впиваясь мне в шею. И пахнет эта подушка бессовестно! Заснуть я не могу.

Ну, принцесса я на горошине! Ну, не умею спать на таком! А кто, вообще, умеет? Кто не мечтает в беспокойной ночи железной дороги быстрее добраться до своей нормальной постели и умиротвориться в ней.

У меня самой дома, на Позняках, уютная колыбелька с дюжиной отличных подушек!

Я, как и большинство жителей мегаполиса, периодически становлюсь жертвой ушлых рекламных агентов. И потому подушек у меня дома – хренова туча!

Итальянская подушка Penelope , с натуральным содержимым из молока каучукового дерева. Ортопедическая подушка из гречневой лузги, легко принимающая форму тела, до полного расслабления мышц. Дышащая подушка Dormeo Mia , которая окутывает пушистой свежестью и оптимально держит шею, голову и позвоночник.

В моем доме есть подушки для беременных, для водителей, путешественников и всяких изнеженных особей. Перечислять все это подушечное богатство совсем не скромно. А вдруг у какой-то моей читательницы в постели прописан только обычный вариант «Укрзализныци»?

Не горюйте! Сегодня вы принцесса на поролоне. А завтра, глядишь, на гусином пуху!

Короче, не хочу я мучиться на жуткой подушке! Я решаю не спать вообще. Устраиваюсь удобнее у окошка и любуюсь квадратом Малевича, растянувшимся на несколько километров вдоль рельсов.

И вдруг я соображаю, что у меня на третьей полке, в багаже, лежит себе без дела хлопковая стеганая подушка Aloe Vera ! Она тоже едет со мною на каникулы! И обработана эта бесценная подушка, если восторженно верить рекламе, кучей активных компонентов этого божественного лекарственного растения, с ферментами, витаминами, минералами и аминокислотами!

И пусть даже я лоханулась, насчет всех этих ферментов! Но подушка-то удобная и сейчас при мне! Я вскакиваю с полки и достаю свою сумку. Вот она эта милая, сонная, пахнущая тропической зеленью Канарских островов штуковина под мое нежное ушко! Я бросаю на третью полку вонючую подушку «Укрзализныци».

И вдруг тревожная мысль влетает в мой мозг. Мой ангел-хранитель уже начеку. Тюкнул меня, как всегда, по темечку! Мысль, правда, неуловимая, неясная. Но ведь тюкнул же! Значит, надо прислушаться.

«О чем это он мне? Может, подушку украдут? – гадаю я. – Да кому она, на фиг, нужна!» – «Могут украсть! – шевелится у меня в голове. – Когда ты уснешь без задних ног на своей домашней подушке, какой-нибудь ночной хапун похитит эту бесценную государственную собственность!» Есть еще такое на железной дороге! Ведь недаром сосед с верхней боковой полки напротив, укладываясь спать, потянул к себе под матрас свои замызганные кроссовки!

А я, получившая белье от проводницы, как бы того… материально-то ответственна!

Какие только странные мысли не лезут в голову пассажира в час ночи в плацкартном вагоне поезда Киев – Херсон, когда не спится. И я запихиваю эту несчастную вагонную подушку себе в сумку, на место своей, домашней.

И вдруг вижу картину. В сумраке вагонного коридора на меня в упор смотрят четыре глаза. Жлобиха проводница и тот пассажир, с кроссовками.

– Вы украли подушку! – двинулась на меня проводница.

– А!.. Я?.. Не-е-т! – бессильно ловлю я ртом воздух. – Только тихо, не кричите!

Горячая волна стыда покрывает меня с ног до головы. Я задыхаюсь от возмущения. И понимаю, что эту глупейшую ситуацию я сконструировала сама.

Я робко начинаю оправдываться. Несу всякую чушь. О потенциальном ночном воре. О том, что их государственной собственности пришел бы п…ц [1] ! Пардон, чернобурка! Если бы не моя бдительность.

И все это шепотом, чтобы, не дай Бог, не разбудить пассажиров, не привлечь их внимания. И самое главное, чтобы Боря Ц. всего этого ужаса не видел.

– Она еще нагло врет! – фыркнула проводница, угрожающе вскинув руки в бока. – Вот этот пассажир все видел. Он свидетель!

– Мужчина, скажите, ведь это недоразумение! Мне не нужна чужая подушка! – хватаю я за руку мужика, стоящего в одних носках на грязном полу плацкартного вагона.

– Не знаю. Нужна она или нет? – чешет репу мужик. – Но я видел, как вы прятали подушку в сумку.

– Сейчас милицию вызовем! Это же надо, подушки уже воруют! – громко кликушествует проводница.

И я вижу, как над верхней полкой – о ужас! – вырастает взъерошенная голова Бори Ц.

Боря Ц. вопросительно смотрит на меня. А вместе с ним просыпаются и другие пассажиры. Народ с любопытством следит за представлением.

Я понимаю, что это катастрофа! Позор! И иду за начальником поезда.

Начальник поезда оказался человеком разумным. Выслушав мои аргументы, он усмирил проводницу, поняв, что скандал с подушкой – недоразумение. Дал мне таблетку валерианы. Но переселять меня с детьми в другой вагон, подальше от свидетелей моего унижения, отказался.

До самого утра я не спала, стыд сжигал меня своим малиновым пламенем, и я все думала, как же утром на меня будут смотреть все пассажиры, свидетели моего ночного позора. И не изменится ли отношение Бори Ц. ко мне?

Ранним утром, когда наш поезд прикатил в Херсон, я, мнительно потупив глаза, на виду у пассажиров, как мне казалось, с упреком глядящих на меня, покинула вагон вместе с детьми, Борей Ц. и багажом.
Свою домашнюю хлопковую подушку, пропитанную гавайским летом, я навсегда забыла в вагоне «Укрзализныци».
Каникулы мы роскошно провели на природе Новой Каховки. Купались в тихом Днепре, ловили жирных карасей, варили варенье.

И Боре Ц. наварили несколько банок с царскими персиками.

Но ночной скандал с подушкой отравлял мне жизнь. И мне все время казалось, что Боря Ц. бросает на меня вопросительные взгляды. Я старалась угодить гостю, подкладывала ему самые лучшие куски, покупая на рынке домашних уток, творог, сметану, фрукты.

И, пытаясь реабилитироваться за тот ночной кошмар, все время рассказывала Боре Ц. смешные случаи-недоразумения. Их я вспоминала из жизни или придумывала сама, записывая в блокноте. Но Боря Ц. как-то нехотя слушал меня и все норовил сбежать.

Когда же мы вернулись в Киев, Боря Ц. перестал к нам ходить. А его строгий дедушка с мамой так мне и не позвонили.

И мне мерещилось, что тень от вагонной подушки все же легла на меня темным пятном. В ночных кошмарах ко мне являлась фыркающая проводница, в позе «руки в боки», босоногий дядька – свидетель и вопросительный Боря Ц., восседающий на президентском троне с вагонной подушкой под задницей.

Прошло несколько лет. Но эта история с подушкой никак не блекла. Летние переезды в Новую Каховку ранили душу воспоминаниями. И я продала квартиру в Новой Каховке.

Легче мне не стало.

Боря Ц. с его вопросительным взглядом не отпускал меня. И мне снова хотелось увидеть его и рассказать ему новую историю-недоразумение. Блокнот с историями был уже пухлым. Я стала коллекционером абсурдных ситуаций.

Но с Борей Ц. мы потеряли связь.

По слухам, Боря Ц. окончил престижный университет и уже работал в Администрации Президента, на хорошей должности.

И вот я решила позвонить Боре Ц. Какого-то лешего! Мне хотелось убедиться, что он не презирает меня за ту подушку. Что его отстраненность от нас – тоже недоразумение. И его обещание «за друга горой» еще в силе.

Телефона Бори Ц. у нас не было. Недолго думая, я пошла к нему домой, в соседний двор.

Бори Ц. дома не оказалось. Двери открыл строгий дедушка, бывший шпион. Выглянула мама-чиновница и тут же равнодушно скрылась. Я представилась. И попросила телефон Бори Ц.

– Зачем вам телефон Бориса? – спросил дедушка.

– Да я хотела с ним пообщаться, – глупо сказала я, пряча под мышкой пухлый блокнот с нелепыми историями.

– Мы телефон его никому не даем, – отчеканил кагэбэшный жучок.

– Так мы же с ним дружили. Он у нас три месяца провел в Новой Каховке! – почти возмутилась я.

– Знаю. Но телефон не дам, – стоял на своем шпион.

– Почему? Он что?.. Зазнался? Президентом уже стал? – не унималась я, в ажиотаже жестикулируя руками. Блокнот мой выпал.

Дедушка резко захлопнул двери.

Я подняла блокнот и поплелась домой, гоня от себя плохие мысли. Дома я легко нашла интернет-адрес Бори Ц. Написала ему письмо, спросив, куда он подевался. И послала ему новый смешной случай из своей обширной коллекции.

Боря Ц. не ответил.

Темная тень от подушки накрыла меня тяжелым бременем. Я перестала спать и есть. Лицо осунулось. Тело растаяло от истощения.

По телевизору я видела разжиревшего Борю Ц. в свите президента. И, когда телекамера выхватывала Борино лицо крупным планом, мне казалось, что он смотрит на меня уже укоризненно и почти с презрением.

В одно хмурое утро, заколов булавками спадающие джинсы, я поплелась к Администрации Президента. С целью встретить Борю Ц. и объяснить ему, что история с подушкой – это печальное недопонимание.

В администрацию меня не пустили, даже близко. Я стояла под каштаном, у ворот и ждала.
Когда Боря Ц. вышел из здания, я поспешила к нему со словами оправдания и новой историей из блокнота. Боря с ненавистью глянул на меня и быстро сел в черную машину с тонированными окнами.
Наверное, я умерла бы, как канцелярский чиновник Червяков. Но во мне еще есть силы доказать Боре Ц. свою невиновность. А толстый блокнот с жизненными историями о подобных происшествиях надо бы опубликовать в назидание другим.

2.06.2012. Киев

Привет, Бомбейкина!

Глава 1 Рококо

Валькины котлеты весело шкварчат в сковородке, разнося одуряющий аромат по всему ее дому. Она улыбается мне своей фирменной детской улыбкой, которую я наблюдаю последние лет тридцать. С того самого момента, когда нас посадили с ней за одну школьную парту.

Я глотаю слюнки. И режу мои лиловые помидоры. Большие, мясистые. Всего три штуки. Это моя скромная гостевая лепта, выторгованная у селян на Демеевском рынке.

Кромсаю я помидоры в тарелке. Тарелку я предварительно вымыла. Пошкрябала остатками металлической губки, разлагающейся тут же, в Валькиной раковине. Простерилизовала тарелку в кипятке. И все это украдкой. Пока Валька возилась с котлетами.

Не дай Бог заметит! И у нас снова начнется конфликт.

– Маруська, возьми доску. На ней же удобнее. Кто же это салат на тарелке режет? – выросла за моей спиной Валька.

Эх! Заметила все же! Смотрит ревностно. Сверлит глазами. Как зануда-училка на школяра, ляпающего орфографические ошибки в тетради. Куда только улыбочка подевалась!

Я не реагирую. Уж лучше снова ругань, чем бактерии в моем организме.

Но Валька настойчиво протягивает мне темный от времени и стертый в середине кусок фанеры, на котором, если взять микроскоп, явно кишат колонии микробов, и, может быть, даже брюшного тифа.

Подстегнутая этой жуткой мыслью, я еще ожесточеннее размахиваю ножом и быстро расправляюсь с помидорами.

– Маня, возьми доску, – не отходит от меня бдительная подруга.

– Да не нужна мне она. Все уже готово, – и я убираю в сторону подозрительную разделочную доску, которая давно бы полетела в мусорку, будь на то моя воля.

А котлеты дружно шкварчат.

Валька, вооруженная вилкой и собственным указательным пальцем, поддевает готовые котлеты и складывает их в большую тарелку. Тарелка стоит на столе, вплотную придвинутому к плите.

Тут же, на столе, возлежит жирный Кошарик. Нет, это не тот Кошарик из моего одноименного рассказа! Этот Кошарик нервно подергивает хвостом и лениво мяукает.

– Мао! Мао!

Хвост Кошарика монотонно бьет по тарелке. Хвостатый Кошарик – Валькин домашний любимец. Очередной и самый обычный, беспородный черный кот, с белой грудкой, подобранный год назад Валькой под забором, когда он был еще жалким, когтистым, остервенело орущим месячным котенком.

Имя коту дала я. Из чувства справедливости. Уж очень коту это имя подходит. И всем особям кошачьего рода я раздаю именно это имя. Но Валька была против. Перебирала имена заморские, вычурные. То Цезарио, то Лучано. Вспоминала героев из мифологии. Геракл, Минотавр. Остановилась на пошлом имени Пегас.

Ну подумать только! Где кот? А где Пегас? Символ вдохновения! Вы видели когда-нибудь крылатого кота? Но кот охотно откликался на это поэтическое имя. И чувствовал себя, наверное, избранным.

Валька Бомбейкина – скульптор. И, конечно, как любой творец, не прочь помечтать о славе, признании.

Международные выставки! Аплодисменты! Награды и коллекции с бронзовыми и медными скульптурами. Аукционные дома, галереи и музеи, считающие за честь иметь в своей экспозиции работы Бомбейкиной!

Слава Бомбейкиной затмевает Альберто Джакометти, самого дорогого в мире скульптора. Под Киевом круглосуточно работают подпольные цеха, где штампуют поддельные скульптуры Бомбейкиной. А плутоватые галерейщики сбывают эти фальшивки жирным и тупым клиентам. И мешки, мешки с деньгами!

Но лень-матушка сгубила не одного гения!

Скульптур у моей подруги – кот наплакал. Пара гипсовых собак, ушедших в мир иной и увековеченных любящей хозяйкой. Терси и Негус. Лохматые ньюфаундленды. Когда-то они нас с Валькой возили зимой на санках по Цимбаловке. Из шерсти этих псов, до сих пор еще летающей по всему дому, можно было навязать пушистых носков на весь Цимбалов Яр!

Другая парочка хрупких работ из гипса пылится в магазине на Подоле. Уже третий год. На одной витрине – рыжий клокастый кот. Стоит на задних лапах, во весь рост. В позе «мяу!» И постоянно падает.

Покупатели у нас пытливые. Все норовят своими лапами к произведению искусства приобщиться. А произведение неустойчивое. По замыслу скульптессы, опираться зверь должен был на две лапы и хвост. Но у Вальки, как всегда, материала не хватило. А в магазин на Красноармейскую бежать было лень. Вот хвост у кота и оказался куцым. Кот падает. То ухо обобьется, то лапа отпадет. Вальке звонят из магазина, просят отреставрировать кота. Так она с ним уже третий год и носится. Через весь город на троллейбусе.

А рядом на полке в магазине другой Валькин шедевр – скульптура белого кота. Сидит в кресле-качалке. Нога на ногу. С книжкой в лапах. Это Пушок. Самый любимый Валькин кот из всей бесчисленной вереницы паршивых котов, когда-либо живших в доме у Вальки.

Я его тоже знавала. Тот еще заср…ц был, как и все остальные! Не только в хозяйкины тапочки норовил наср….ь. Подлец! Но и в мои зимние сапоги… А вот тебе ж на! Увековечен! Памятник этому стервецу воздвигли!

А могла б и меня изваять. Свою подругу! Хотя бы бюст! Хотя бы простой эскиз! Акварелью на ватмане. Лучшая подруга называется!

Тут корпишь над бумагой, мучаешься в позе «зю», штампуешь нетленки. И о Вальке, между прочим, парочку уже наваяла! И никакой благодарности от мирозданья! И от подруги тоже!

Одни коты и собаки! Какие-то Пушки блохастые!

Скульптура Пушка более устойчива. Но с огромными, несимметрично торчащими ушами. Как у мутанта. Валька оправдывается, что это авторское моделирование и реализм. Пушок, мол, таким родился!

Ничего подобного! Я же помню. У этого белобрысого шалопая-выскочки были самые обычные, ничем не примечательные уши.

Валька иногда садится за работу. Что-то ваяет. Лепит. Вся в кураже и вдохновении. В соплях-слюнях! Рядом крутится ее усатый Пегас.

– Ну, мой родной, ну, мой Пегасушка! – просительно гладит она левой рукой кота по морде, а правой ковыряется в ноздрях у вновь рождающейся скульптуры. Ноздри у гипсового кота неправдоподобно раздутые, будто он собрался на кларнете сыграть «Польку-молодычку».

Какой Пегас, такие и шедевры…

Пегас, твою мать! Не клеится это поэтическое имя к коту. Ему бы Мурзиком. Кошариком. Васькой. Честнее было бы!

Мне эти выпендрежи-рококо в биографии обычного кота не нравились. И каждый раз, появляясь у Вальки в ее доме в Цимбаловом Яру, я окликала плебея кота простым именем. Кошарик. Кот начал реагировать. Так у него получилось двойное имя. Пегас-Кошарик. Почти как Мария-Магдалина. Или Алла-Виктория.

Валька смирилась.

За год Пегас-Кошарик вымахал в здоровенного, вальяжного зверя, зажирел на хозяйских харчах. И нежился то на Валькиной тахте, почти по-собачьи огрызаясь на двух безобидных дворняжек, тоже любительниц поваляться на Валькином ложе. То на кухонном столе, у теплой плиты. И вел образ жизни безбашенного сибарита.

Мне так и казалось, что вот-вот кот томно потянется. Сверкнет своей белой засаленной грудкой. Зевнет, обнажив розовую наждачку язычка. И затребует у Вальки чашечку кофе или сигарету.

– Мао! Мао! – хвостом по котлетам забил Кошарик.

Валька цепляет пышущую жаром свиную котлету и бросает Кошарику под морду.

– Счастье ты мое, хвостатое! – щедро лыбится подруга.

Кот осторожно переворачивает горячую котлету лапой, валяет по столу, ждет, подлец, когда та остынет. И продолжает нетерпеливо барабанить хвостом по тарелке. Валька добродушно смеется, любовно глядя на кота. Чешет его жирной вилкой за бархатным ухом.

Я с великим усилием давлю в себе дикое желание ткнуть Вальку носом в этот бардак. А зарвавшегося кота подвесить на березе в Валькином саду. Как это делала моя троюродная бабушка Катерина с хутора Райчино Полтавской области, когда уже больше не верила в пользу усатого бешкетника, который вместо ловли мышей открывал охоту на курчат.

Я терпеливо наблюдаю.

Шерсть вместе с миллионами частичек пыли сверкает и переливается в солнечном луче летнего полдня, узко бьющего через открытую форточку.

Через матовое стекло солнце в дом не проникает. Оно замызганно отпечатками лап кота, проторившего по стеклу тропинку во двор.

Я уношу тарелку с помидорами в зал. От греха подальше. На круглый стол, с которого свисает длинный подол вышитой скатерти. Но здесь, как обычно, нет свободного места. Стол заставлен. Всякой бестолковщиной. Стола не видно. А на нем, в середине… гора. Из голов. Куриных. Сырых. Над ними вьется рой мух. Надо быть Верещагиным, чтобы описать эту гору! Апофеоз войны. Человека над курицами. Заготовка для собачье-кошачьих пирушек. Преданность и забота Валентины, посвятившей себя животным.

Я пристраиваю тарелку с помидорами на край этажерки с книжками. Тарелка падает и разбивается. Волна негодования захлестывает меня.

Я смотрю на разомлевшего от котлет кота. На его измазанную в жиру морду, которую ему лень вымыть лапами. На котлеты, которые уже надо в мусорку.

Пожалуй, баба Катерина была права насчет березы… Она бы этого Пегаса!.. И мое воображение, подогретое увиденным безобразием, рисует картинки кошачьей инквизиции.

Кот слишком тяжелый. И сук березы ломается под ним. Но неугомонная котоненавистница Катерина ловит кошака своими хваткими пальцами и топит его в ведре с водой. Кот упирается. Тонуть не желает. Мокрый, дико орущий, он с усилием выталкивает мордой крышку, которой Катерина давит ведро. И, вырвавшись, отряхивается, разбрасывая грязным веером миллиарды бактерий по стенам и мебели.

Фу!.. Кот спасен! Первобытный образ бабки Катерины растворяется в сегодняшних реалиях.

Котлет мне совсем уже не хочется.

– Машулечка, еще минутку, и ты котлетками будешь лакомиться.

«Да-да! Особенно – лакомиться!» – грустно думаю я.

– А мне нынче не до них. Здоровье, пардон, не позволяет. Я себе слив вон купила. Лучшее народное средство от моего недуга, – деликатно говорит Валька, указывая взглядом на большое стеклянное блюдо на журнальном столике, схваченное легкой паутиной и слоем пыли. В блюде лежат синие продолговатые сливы.

«Надо попробовать пару этих слив. Если помыть их в горячей воде и с мылом», – думаю я, и настроение улучшается.

– А я сейчас на первое супчик еще из риса сварю. – И Валентина высыпает в бульон рис прямо из пакета.

– Валя, ты рис забыла помыть! – кричу я подруге.

– А зачем его мыть? На фирме, где его производят, его же, очевидно, моют.

– Кто бы его мыл? Ты смеешься? Оно им надо? Вон серая пена пошла! Выливай воду из кастрюли.

– Нет. Не надо. Кипяток все убьет. И твои бактерии, и витамины, – смеется подруга.

Я обреченно плюхаюсь на стул. Спорить с Валькой нет смысла. Она личность особая. С гигиеной у нее свои отношения.

Как-то осенью мы с ней собирали яблоки в ее саду. Чтобы сварить варенье. Я норовисто перепрыгивала через многочисленные бомбочки, оставленные ее дворняжками на зеленой траве. Гадкие псы тут же путались под ногами.

На кухне я уже приготовилась мыть яблоки. Но Валентина властно отодвинула меня рукой и, вынув плоды из корзины… начала их мелко резать в таз, на варенье.

– Ой-ей-ей! – схватилась я за голову. – Ты забыла яблоки помыть!

– А зачем их мыть? Они же с дерева.

– Да мы же половину их собрали с земли! А там собачье дерьмо!

– И ничего страшного. В тазу, пока они переварятся, ничего опасного для тебя не останется.

Поэтому спорить с подругой – только свое здоровье портить. Лучше действовать исподтишка. Чтобы она не видела. Перемыть стакан, или чашку к чаю, или тарелку для себя, любимой. А если уж увидит, то конфликт неизбежен.

– Ты что же это чашку из сушки моешь? Думаешь, что я ее не мыла? Считаешь меня совсем заср…й?

– Нет. Не совсем. Не считаю, – оправдываюсь я и быстро-быстро домываю чашку, жирную, захватанную, с серыми отпечатками губ на позолоченной каемке.

Валька берет заварочник и выливает остатки чая в унитаз. Крышка от заварочника плюхается в сортир. И тонет в его недрах. Валька и ухом не ведет! Будто обронила крышку на белоснежную стерильную скатерть стола! Она выуживает крышку и… накрывает ею заварочник. Ловит мой ошарашенный взгляд. И… подает мне валерьянки.

Чая мне тоже не хочется.

Я уже беснуюсь. Я себя не контролирую. Мои нервы на пределе. Во мне просыпается первобытная Катерина. И я готова уже саму Вальку утопить в ее унитазе. И туда же кинуть ее котлеты, крышку от чайника, яблочное варенье и ее гипсовых уродцев.

Вот откуда берутся преступники! От нервов! Попробуй такое вынести!

Глава 2 Курдуплык

– Сейчас придет еще пан Лешек. Он тоже очень котлеты любит, – говорит с улыбкой Валька.

– Какой еще, на фиг, пан?

– Обычный поляк. Из Гданьска.

– Где ты его взяла?

– Вот на голову свалился. Дениска познакомился с ним на литературном фестивале в Польше. Пан не женат. А сын мой, разумеется, хочет матери женского счастья. Пан и приехал в Киев. Вроде жениться надумал на мне. Теперь у меня в гостях. На втором этаже я его поселила. Уже неделю сидит, – и Валька заразительно заходится смехом.

– Да? Ух ты! И много у тебя женского счастья? Расскажи! И чего, пан хорош собой?

– Импозантный. В расшитой ермолке. Ходит с палкой деревянной. На палке – розовый бантик. Не понятно, зачем! Фигура своеобразная. Курдуплык, одним словом, – иронично смеется Валька.

– Кто-кто? Это как?

– Задастый, значит. Ему это польское слово очень подходит. Сейчас сама увидишь. К обеду он прибежит.

– А чем пан на жизнь зарабатывает?

– Какая-то недвижимость у него в Польше есть. Деньги водятся. А так он поэт. У себя в Польше, говорит, известный. Очень разговорчивый. Весь прямо сияет. Стихи свои читает мне каждый день, – весело докладывает подруга.

– Поэт! Терпеть не могу поэтов! Стишки его в кастрюлю не положишь. Что он тебе привез в подарок?

– Ничего. И за всю неделю даже буханки хлеба не купил, – жалуется всегда деликатная Валька.

– Вот это жених!

– И я о том же! А вчера я уже разозлилась и на Демеевском рынке, куда мы с ним пошли за продуктами, так прямо и говорю ему: «Пан Лех, вы можете тоже еды купить, к столу. Я не против!»

Валька перевернула брызжущие жиром котлеты румяным бочком кверху. Прикусила ошпаренный палец. Кошарик, не переставая бить хвостом по тарелке, вяло мяукнул:

– Мао-мао!

– Сколько можно! Ты кушаешь, как здоровый мужик. Как пан Курдуплык. А за всю жизнь только одну мышь в дом и принес! – в сердцах отозвалась хозяйка, бросив коту очередную котлету.

Уши робко поджались. Уши мои. Помидоры, купленные мной к столу, показались мне жалким подношением. Их всего три. Но все же больше, чем мышей!

Котлет мне аскетично не хотелось.

– И что пан Курдуплык? Купил еды?

– А как же! Купил. Пакетик сухой аджики… Курицу посыпать. Которую купила я.

– И какой же толк с этого пана?

– Большой, – лукаво улыбаясь, говорит подруга. – Сумки с едой помог мне допереть с Демеевки. Курицу, творог, масло, сметану, овощи, трехлитровую бутылку с квасом.

Всю дорогу веселит меня рассказами о влиянии поэзии на воспитание человека. О высоких материях глаголит.

– Какой ценный пан, однако! А что с аджикой?

– А пакетик с аджикой пан Курдуплык заныкал. На второй этаж отнес. К себе. В рюкзачок. Пока я курицу в духовке запекаю, он меня своими стихами изводит. Я ему говорю, мол, пан Лех, где же ваша аджика? Несите курицу посыпать. Он ушел за аджикой на второй этаж, и полтора часа его не было. Потом является. Без аджики. Выспавшийся. Сияет. «Я, наверное, долго отсутствовал, пани Валентина?» Ровно столько, отвечаю, пан Лех, сколько вы за своей аджикой ходили, – смеется Валька.

– Мао-мао, – нагло просит котлет жирный Кошарик.

– Пошел ты… Пегасик, во двор! Сколько можно жрать?! На тебя моей зарплаты не хватит! – эмоционально восклицает Валентина, смахивая кота со стола.

Кот недовольно мяукает и снова тяжело впрыгивает на стол. Искристый столб пыли завьюжил в воздухе и надежно осел на котлетах, сливах и на нас с Валькой.

Котлет мне не хочется на двести процентов.

– И что дальше?

– Ожирение ему грозит.

– Кому?.. Нет, меня пан Курдуплык больше интересует, чем твой кот.

– Курдуплык… Имя-то какое точное для этого пана! – усмехается подруга. – Ну, смотрю, испортилось у Курдуплыка настроение. Глазки погрустнели. Поднимается нехотя на второй этаж. Ноги едва передвигает. Будто артроз у бедолаги. А такой ведь прыткий пан был! Принес все же аджику. Потрусил очень бережно над курицей и… спрятал в карман.

– Н-да! Еще тот женишок!

– О чем ты говоришь! Редкий персонаж.

Во дворе залаяли Валькины собаки. Послышался скрип открывающейся калитки.

– А вот и пан Лех! Он очень пунктуальный, – многозначительно скорчив гримасу, смеется Валентина.

В дом бодро вошел упитанный, розовощекий человек лет пятидесяти пяти. Неяркой внешности. Бородка клинышком. Глазки востренькие. В вышитой украинской сорочке. На голове – белая шапочка с орнаментом. В руках – засаленная деревянная палка, на конце которой непонятные висюльки из красных атласных ленточек. Ноги торчат из-под упитанного зада. Курдуплык, одним словом!

За ним следом вбежали две лохматые дворняжки. Встали передними лапами на стол, уткнувшись мордами в блюдо с котлетами и виляя хвостами. Кошарик лениво вскинул когтистой лапой в сторону собачьих морд. Собаки не возражали.

Пан широко заулыбался, оголив хорошие зубы, и поприветствовал нас на ломаном украинском языке. Почти по-родственному расположился за столом. И, закатив глазки, начал смачно нюхать дух котлет.

Валька ласково погладила псов по головам жирными руками.

– Сейчас и вам положу, хорошие вы мои! – И она выудила из блюда по котлетке и положила каждому псу в пасть. Потом похлопала псов по спине и выпустила во двор. Руки отряхнула о юбку.

– Руки помой. После собак! – нашла я повод одернуть подругу.

– Да собаки же чистые! Ты еще не знаешь, что там в той воде.

Я открыла кран с горячей водой и тщательно вымыла свои руки.

В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Если хочешь общаться с подругой, то приспосабливайся. Гигиена, о которой она понятия не имеет, – это единственный недостаток Валентины.

Пока мы с подружкой расчищали стол от «куриного апофеоза» и несли котлеты, припудренные бактериями, пан Лех читал нам свои стишки и лихо управлялся с Валькиными, пардон, противозапорными сливами.

Курдуплык так ловко таскал синие сочные ягоды, одну за другой, что Валькино затейливое лекарство испарилось в мгновение ока. Большое стеклянное блюдо осталось пустым. Лишь скомканное кружево паутины сиротливо лежало на его дне.

Ну, хоть бы две сливы оставил, паразит!

Сожрав сливы, Курдуплык принялся за котлеты. На пару с ненасытным котом.

Валька пила свой чай из заварочника.

Я от чая отказалась. Как и от котлет. Салат из помидоров, упавший с этажерки, был утрачен навсегда. Я жевала жвачку. «Банан с малиной».

Упитанные особи мужского пола так смачно уплетали жирные свиные котлеты, что, казалось, мир еды и удовольствия был создан исключительно для них. Когда тарелка с котлетами опустошилась, мы с Валькой многозначительно переглянулись.

Валька нервно расхохоталась.

Волна ненависти к Кошарику-Пегасу, Курдуплыку, к бананово-малиновой жвачке, ко всему Валькиному хаосу захлестнула меня. Сдерживаться далее было выше моих сил.

Я схватила со стола кота за шкирку и вышвырнула через открытую форточку во двор. Потом включила горячую воду и начала ожесточенно драить стол, на котором лежал грязный толстый кот.

– Э! Чего это ты? Какая муха?.. – почти нежно откликнулась Валька.

– Пани жестка с животными? – открыл рот Курдуплык.

– Ты еще моей жестокости не видел! – резко отвечаю я и, уцепившись Курдуплыку в вышитый ворот рубахи, выволакиваю его, упирающегося, вон из дома. А следом запускаю в него его засаленную с шаловливыми ленточками палку.

Потом хватаю разделочную доску и, не зная, как с ней поступить, пытаюсь сломать ее об колено. Когда ничего с этим не выходит, я поднимаю жирный, весь в паутине топор из-под заср…й Валькиной плиты и дважды ударяю им по ненавистной доске. Остатки микробной доски выбрасываю в мусорное ведро.

Валька, разинув рот, молча смотрит на меня. И ее брови беспомощными домиками высоко торчат над ее обалдевшими глазами. Но нервный припадок мой только разыгрывается.

– Микробов уничтожь! Помой весь дом! И не делай из своего жилья собачью будку! – замахиваюсь я на нее топором. И, для верности, тюкаю ее по лбу обухом.

Валька охает и валится на грязный пол, не мытый с 1960 года, с момента постройки дома.

Я стремительно вылетаю из дома, спотыкаюсь о жирного кота, прытко бегущего назад, в дом, на свое законное место – кухонный стол. Кот отлетает от моих ног, катится по земле, мелькая белой сальной грудкой. Я падаю. Больно зашибаю коленку.

– Пегас, твою мать!

В мой адрес приветливо лают и виляют хвостами Валькины безобидные шавки, предназначение которых в этой жизни не дом охранять, а загаживать его.

Я швыряю в собак Валькиной итальянской туфлей, еще недавно купленной и уже растерзанной ее песиками. Туфля, наверное, с левой ноги! Эти подлецы систематически рвут почему-то обувь с левой ноги! Я поднимаю туфлю с земли. Точно, левая! Феномен необъяснимый!

Псы жалостливо прижимают уши и, виляя хвостами, бегут в дом.

– А чего вы так разогнались? – слышу я примиренческий возглас пана Курдуплыка.

– Ах ты, панская дупа! Ты еще здесь? Ах ты, хитрозадый! Женишок, мать твою! – И, выхватив из рук пана его палку, я остервенело лупцую его по жирной дупе. Да так, что цветные бантики-висюльки беспомощно разлетаются в разные стороны.

Глава 3 Привет, Бомбейкина!

Вечер. Я дома. Звонок в дверь.

Может, менты? Неужели я долбанула в этот раз Вальку больше обычного?

А вдруг она того?.. Ласты склеила?..

У-у-у! Чего же я натворила? Моя несчастная подружка! Теперь она будет лежать в сырой земле!.. А я буду в камере? На двенадцать человек? Юридически-то на двенадцать! А на деле там набьется больше сорока пяти! У нас же санитарные нормы в тюрьмах не соблюдают! Вот где грязища! Вот где инфекция! Фу!

Я открываю дверь, готовая сдаться родной милиции.

О! Это Светка-соседка. Пришла чай пить.

В руках большой поднос. Накрыт белой, накрахмаленной салфеткой. Как всегда! На нем стерильная, до хруста, чашка с крышкой. Уже налитый горячий чай. Отмытая, отдраенная до полуобморока серебряная ложечка. Завернута в салфетку. И конфетница. С моей любимой «Белочкой».

Светка вообще никогда у меня мой чай не пьет. Все носит с собой. Брезгует, чистюля!

Там свои тараканы…

– Как твое бабье счастье? – звоню я Вальке на следующий день, как ни в чем не бывало.

– Да все жиреет мое счастье. Сегодня полкурицы сожрал. Сырую. Украл со стола, подлец.

– Ты о ком? О Курдуплыке?

– О коте.

– А Курдуплык?

– Вчера весь вечер стонал и в сортир бегал. Прослабился от моих слив. И от твоей доброты к нему. А сегодня уехал к себе в Польшу.

– Что, сливы не понравились?

– Понравились! Но я попросила его купить мне новых слив, взамен съеденных. Вот он сразу и укатил. Приходи.

– Точно приходить?

– Приходи. Я тебя жду. У меня есть пирог из твоего любимого яблочного варенья. И я решила увековечить твой образ в гипсе. Ты же будешь рада?

– Конечно. Я давно об этом мечтала. С пером в руках и лавровым венком на голове!

– Ну-ну… А ты можешь мне в благодарность написать маленький рассказ. О том, как одна шизонутая особа приходит в гости к своей лучшей подруге и наводит у нее марафет. И что из этого получается. Я думаю, рассказ выйдет забавным. Вот и обменяемся.

– Я согласна! Только предупреждаю, я всю правду напишу. И очень сомневаюсь, что ты будешь от этого в восторге.

– Без вопросов. Только правду! Я жду.

Через пару дней являюсь к Валентине на Цимбаловку.

Она ставит чайник на плиту. И располагается в кресле-качалке. Поспешно убрав за китайскую ширму уродливое гипсовое изваяние, с раскинутыми руками, во весь рост и, как мне вдруг показалось, очень отдаленно напоминающее… Нет, не может быть!

Я сажусь тут же рядом, на табурет, косясь на изваяние за ширмой. Достаю файл с белыми листочками.

– Как все же это прекрасно! Сидишь в кресле-качалке. А тебе подруга рассказ читает! – засветилась радостью Валентина. – Начинай. Я слушаю.

Я еще раз заглянула за ширму и поняла, кого изображает этот глиняный монстр с топором в одной руке и ершиком в другой. Без лаврового венка и пера.

Горло у меня пересохло. Но я собралась с силами. И начала читать рассказ.
Чем дальше я читала, тем больше перекашивалось лицо моей подруги. Она сидела бледная и безмолвная.
…Мы уже две недели не встречаемся и не звоним друг другу. У нее мой рассказ. А у меня ее гипсовая скульптура. Но я знаю, что скоро позвоню ей и, как ни в чем не бывало, скажу: «Привет, Бомбейкина!»

Дюймовочка-а-а-а

Девушка стояла на пороге. И мило хлопала длинными ресницами. Она была настолько изящна, что я не смогла скрыть своего восхищения. И с изумлением уставилась на нее.

Маленькая, беленькая и какая-то вся прозрачная. Платьице из небесно-белых кружев облегало ее тщедушную фигурку. Крошечные розовые туфельки на высоком каблуке стройнили тоненькие ножки. Светлые локоны, поднятые к макушке заколкой розового перламутра, трогательно оголяли нежную шейку.

Дюймовочка! От нее веяло тонкими, волшебными духами. И я невольно потянула носом, блаженно вдыхая аромат.

– День добрый! Это я вам звонила, – и девушка скромно улыбнулась.

– Да, пожалуйста, проходите. Вот в эту комнату, – как-то даже растерянно вымолвила я.

Девушка осмотрела восемнадцать квадратных метров моего блистающего чистотой комфорта, обставленного новой мягкой мебелью, лоджию, обшитую деревом и свежеокрашенную корабельным лаком. Подняла на меня свои небесные глаза и сказала: «Мне нравится». Стоимость дорогой аренды ее ничуть не смутила.

Я, в свою очередь, узнала, что девушка учится в университете, на инъязе. Зовут ее Инна. Ее мама живет в Черкасской области. А вот об отце девушка ничего не сказала. Да я и не стала допытываться. Правильная речь и манеры гостьи выдавали особу с интеллектом. А значит, эта эфемерная барышня обещала быть тихой и аккуратной. Что мне и требовалось при сдаче комнаты. Я мысленно поблагодарила Наталью-риелтора, свою хорошую приятельницу, за это сказочное существо, сошедшее, казалось, с облаков.

Дюймовочка заселилась в тот же день.

У нее было много вещей: чемоданы, сумки, саквояжи, пакеты, – все новое, нездешнее и очень гламурное. Заносить вещи ей помогали таксист и ее сокурсница Катя, девушка дородная, с длинной косой. На ее фоне субтильная Дюймовочка казалась нереальной. Катя с таксистом таскали чемоданы из грузового лифта. И в лифтовом холле вскоре набралась целая гора солидного скарба. Дюймовочка, с хрупкими ручками с розовым маникюром, порхала над этой горой, выуживая более легкую кладь.

Мы договорились с Инной, что будем сосуществовать параллельно, не тревожа друг друга. Я отвела ей полку в холодильнике, шкаф на кухне и персональный санузел. Выдала ключи от квартиры и комнаты.

Инна радовала меня. И я любовалась ею тайно и восхищенно.

Жила она неприметно. Лишь дважды в неделю вызывала такси и ездила на вокзал. Возвращалась оттуда с тяжелыми баклажками, чем-то щедро набитыми. Дотащить их до квартиры помогал ей таксист. Доволочь до комнаты помогала уже я.

Я не видела, чтобы девушка заходила на кухню. Ее полка в холодильнике была девственно пуста. Очевидно, она, как настоящая Дюймовочка, питалась нектаром и росой. В ее комнате было всегда тихо. И, когда девушка возвращалась домой, я почти не слышала и не видела ее. Казалось, Дюймовочка летала, парила и растворялась в пространстве, как аромат ее тонких духов.

Ее отсутствие в доме выдавали лишь оставленные в коридоре перламутровые домашние туфельки с заячьими помпончиками. Когда же она появлялась, туфельки исчезали.

Я, с уважением к милой Дюймовочке, старалась тоже жить тихо. Шикала на дочь Ленку, которая не желала признавать церемоний на своей территории. И, если заячьи туфельки исчезали, я сама летала по квартире, стараясь не беспокоить удивительную девушку. Редкие встречи с ней в коридоре, на лестничной площадке меня умиляли. Инна очаровательно хлопала длинными ресницами, улыбалась перламутрово-розовыми губками. И распространяла вокруг себя загадочный аромат.

В одно прекрасное утро в доме появился неприятный запах.

Я насторожилась. Принюхалась. Пакет для мусора был упоительно чистым. Заглянула в ванную комнату. И… вызвала сантехника. Он долго возился с сифоном раковины, поменял прокладки. Но честно признался, что канализация здесь ни при чем. Я рассчиталась с мастером за проделанную работу. Помыла с «Доместосом» всю квартиру. Запах не исчезал.

На следующее утро запах усилился и стал отвратительным. Я и Ленка недоуменно смотрели друг на друга, зажав носы. Мы начали обследовать всю квартиру. Выглянули за окно. Может быть, это пресловутые Бортничи с их забитыми очистными сооружениями, куда стекается вся городская канализация и на ремонт которых, как пишут газеты, вбухиваются и разворовываются огромные государственные деньги? Но воздух за окном был на редкость чист и свеж, как поцелуй небесного ангела.

Как ищейки, носом по следу, мы очутились у двери Дюймовочки.

– Чего ты крадешься, ее нет дома! – пресекла мою деликатность Ленка.

Розовые туфельки с заячьими шариками одиноко стояли в коридоре.

Мы прильнули носами к щели между дверью и полом. Стойкий смрад шел оттуда.

– Ты когда последний раз ее видела? – Ленка включила в себе следователя из убойного отдела.

– На прошлой неделе. В магазине «Эмпик», – почему-то виновато оправдалась я. – Она покупала разную гламурную чепуху: романы о любви, розовые парафиновые финтифлюшки.

– Вызывай срочно милицию. Мы, похоже, влипли! – пробубнила сквозь зажатый нос Ленка.

– Погоди! Сначала позвоню ей.

Я набрала мобильный Дюймовочки. Абонент не отвечал. Но телефон был активный. Я прильнула ухом к двери. Звонка не слышно. Может, телефон на виброрежиме?

Я долго искала второй экземпляр ключей от комнаты. Нашла. Вставила ключ в замочную скважину. Повернула. Руки дрожат. Мысли всякие блуждают в голове… Жива ли девушка? А что, если в комнате труп? Что тогда? Несчастная Дюймовочка! Суицид? Неразделенная любовь? Бедные ее родители! И что мы будем рассказывать родной милиции?..

Мы открываем дверь.

А там!..

А там…

Мы столбенеем. Живописать такое под стать лишь мастеру натюрморта.

На столе, на трюмо, на книжном стеллаже, на тумбочке и подоконниках, на моем шикарном паркетном полу, в судочках, ведерках, пластиковой таре, в кастрюлях и тарелках разлагались продукты питания. Тухлятина покрылась шаром зеленой плесени.

Плов. Мясное рагу. Картошка с мясом. Селедка под шубой. Котлеты. Холодец. Тушенка. Масло. Молоко. Творог. Бесчисленные лотки с домашними яйцами. Запасы готовой еды, которая насытила бы роту голодных солдат. Недели за две, до сегодняшнего жаркого июльского дня.

На полированном столе, рядом с розовыми лепестками свечи – жирные разводы от одинокой расплывшейся котлеты. На трюмо, с жемчужными бусами в хрустальной вазочке – надкушенный домашний пирожок со щедрым мясом, облепленный личинками. Все то, что тяжелыми баклажками дважды в неделю, за этот месяц аренды, передавалось из отчего дома, – все истлевало в моей беззащитной солнечной комнате – бедственно, буйно, красноречиво.

Сельская мама заботилась о том, чтобы дитятко не померло в столице с голоду.

По углам мусорные пакеты, над которыми роятся мушки-дрозофилы. У кровати батарея пластмассовых бутылок с… подозрительной жидкостью желтого цвета. На кровати книжки о любви, глянцевые журналы с гламурными красотками и красавцами. На подушке трогательный плюшевый мишка с глазами-пуговками… Безмолвный свидетель всего этого великолепия.

Выселяться Инне помогали таксист и рослая Катя с косой. У меня не было злости к девушке. Меня одолевало любопытство, почему она такая. Почему она не пользовалась холодильником, мусоропроводом и санузлом.

– Меня мама отругала бы тоже, – мило улыбнулась девушка, виновато хлопая ресницами, – а папа бы просто убил.

«А я бы схватила за ноги и… по ступенькам, с шестнадцатого этажа-а-а-а!» – почему-то подумала я.

– У нас дома, в Лос-Анджелесе, домработница.

– В Лос-Анджелесе?

– Мы с папой живем в Америке, а мама здесь, в Украине. Я отучусь и вернусь снова туда.

Когда Инна зашла в лифт вместе со своим протухшим скарбом и глазастым мишкой под мышкой, я позволила себе на прощание вольность, сказав, что рада знакомству с такой необычной девушкой, подарившей мне этот сюжет для рассказа. И что все у нее будет хорошо, и продуктов ей хватит надолго.

Мне было интересно узнать дальнейшее развитие сюжета. Я перезвонила девушке с длинной косой спустя неделю. Катерина, подруга нашей героини, сообщила мне, что Инна в поисках нового жилья. Тот тухлый скарб, что она забрала с собой, так и остался в новой квартире на целые сутки, пока малышка зависала в гостях у друзей. Нюх у хозяйки квартиры оказался не в пример чувствительней моего. Ощутив амбре, хозяйка просто вошла в комнату, упаковала весь беспредел, вынесла в мусорный контейнер и уехала на дачу, оставив девушке из Города Ангелов записку в дверях, чтобы та убиралась восвояси. Ясное дело, причину указывать она не стала.

10.07.2011. Киев

Секрет Деми Мур

– Сколько мне лет? Не знаю. Не помню. Забыла. И в резюме на вакантную должность, где надо писать возраст, всегда пишу двадцать пять! Девочки имеют право скрывать, сколько им лет! – распаляется Люсьена, подливая себе ромашкового чаю.

– Так то же девочки! Поэтому тебя на работу до сих пор и не берут, – кусается Светка-соседка, ехидно ухмыляясь.

– Ты постоянно мне о возрасте напоминаешь. Из вредности. Бабьей. Скорпионьей. Жалишь, не щадя. «В твоем возрасте, в твоем возрасте!.. Все! Поезд уехал. В последний вагон опоздала!» – передразнивает Светку Люська.

– Да не говорила я тебе такого! Не придумывай! – защищается Светка. – Просто в твоем возрасте надо бы остепениться. Пора уже кальций с магнезией и витамином В принимать.

– Маша, скажи ей! Иначе я взорвусь! – еле сдерживается Люська, избрав меня третейским судьей. – Да! Мне всегда двадцать пять! Ну, самое большее двадцать шесть! Цифра в паспорте – это мое личное дело. И я не позволю никому ущемлять мои права.

– Ты, Люся, красавица! Молодая, стройная! Все мужики будут твои! – лукавлю я, пытаясь потушить вселенский пожар.

– В каком таком возрасте? – продолжает задираться Люська. – Я шикарно выгляжу. Спортивна, изящна, глаза сверкают, волосы дыбом… в вечном кураже! Одета, как тинэйджер. Я девочка. Мы все девочки женского пола! От и до бесконечности. И девочки имеют право скрывать, сколько им лет! А принц мой еще встретится. Жизнь после двадцати пяти только начинается!

– Вот именно: после двадцати пяти!.. – выбрасывает ядовитое жало Светка. – Ботоксом надо уже пользоваться! Девушка! А насчет принца ты, кажется, погорячилась.

Люська вылетает из-за стола, бежит в холл, придирчиво смотрится в зеркало.

Мы со Светкой понимающе переглядываемся. Гневить Люську в такие минуты опасно.

– Красота неописуемая! Волосы длинные, каштановые. Шея лебединая. Какой, на фиг, принц? Я достойна молодого короля, – комментирует Люська, входя в раж и красуясь перед зеркалом.

Тянет шею. Подбородок вверх! Вскидывает руки-крылья. Делает ласточку. Вернее, лебедя изображает. Готовая вспорхнуть. Воспарить!

Мы со Светкой едва сдерживаем смех.

Однако Люська молодец! Не сдается. Выглядит этакой отчаянной дамочкой неопределенного возраста. Пробует на себе все новинки косметологии. И напоминает подозрительной свежести розу, которую упорно купают на ночь в ванной.

– Я себе нравлюсь. И на колкости не реагирую, – кокетливо медитирует наша подружка, вертясь перед своим отражением.

– А чего ты в коридоре на себя смотришь? На лоджии тоже зеркало есть! Там посветлее, – скорпионит добрая Светка.

Змеиные слова нашей подружки достигают своей цели. Беспощадно и неотвратимо.

Люське неуютно. Она не может найти себе места в своей огромной квартире на Позняках, доставшейся ей от мужа-генерала. Берет деньги и идет в торговый центр «Аладдин», в магазин красоты и здоровья «Ватсон», рядом с нашим домом.

Люська набирает в корзину всего, что, на ее взгляд, сделает ее моложе и красивее. Тоники. Кремы с коллагеном. Краску для волос – золотистый оттенок. Помаду – розовый перламутр. Воображает, какой она будет неотразимой! Приосанивается, гордо поднимает голову. Ловит свое отражение в зеркалах витрин торгового зала.

Хороша! Красоту злым словом не испортить!

Замечает молодого мужчину. У витрины с мужской парфюмерией. Тот смотрит на Люську с интересом. Завороженно.

– Ого! Красавец! Почти что Эштон Катчер!

Люська кокетливо бросает ему улыбку. Он приветливо машет ей рукой. И тоже строит многозначительные глазки.

Взбодренная Люська подходит к кассе, выкладывает покупки на стол. «Эштон Катчер» – за ней, дышит ей в спину. Люська ощущает излучение его феромонов.

«Ну чем я не Деми Мур?» – игриво думает она, представляя, как молодой мужчина станет сейчас с ней знакомиться.

Продавец, молоденькая девушка, начинает считать стоимость покупки. И вдруг громко задает Люське вопрос:

– У вас пенсионное?

Люсьена в ступоре. Краснеет. Бледнеет. Хочет провалиться сквозь землю. Оглядывается с испугом на «Эштона». Он деликатно разглядывает свои кремы.

– У вас пенсионное, я вас спрашиваю? У нас акция: пятипроцентная скидки студентам и пенсионерам, – настойчиво повторяет молоденькая продавщица в очках.

– А я при чем? Да мне до пенсии, как до Пекина раком! Плевать мне на ваши акции! – тихо шипит Люсьена, еле сдерживая себя, чтобы не запустить в продавщицу корзиной.

– По вас не видно, – хладнокровно оправдывается очкастая и выбивает чек.

– А мое удостоверение подойдет? – вступает неожиданно в разговор «Эштон» и протягивает какой-то документ в кожаной корочке.

– Мозгов у вас нет, – говорит Люська кассирше, хватает свои покупки и, как ужаленная, вылетает из магазина на улицу.

– Приходите к нам, в фитнесс-клуб! Завтра у нас открытие! Будете всегда молоды! – слышит она звонкий и бодрый голос. Девчонка, видно, студентка, протягивает ей флаер. Улыбается во все лицо.

– Спасибо! Это очень актуально! – на автомате говорит Люська, стараясь быстрее уйти, чтобы не столкнуться вновь с красавцем «Эштоном».

– Дайте свой мобильный. Меня Яна зовут. Я уточню и перезвоню, когда вам прийти.

На душе отлегло. «Мало ли неприятностей в жизни? На все реагировать глупо! Неудобно только перед тем красавчиком! А так все начиналось! Все было так возможно! Чуть бы… и примерила на себя роль Деми Мур! И, подумаешь, сладкие голубки уже рассорились! Зато как ярко жили!» – думает Люська.

И вдруг видит того молодого красавчика, выходящего из «Аладдина». Он вопросительно смотрит ей в след. И, кажется, вот-вот бросится за ней. Но тут студентка Яна с флаерами преграждает ему путь.

Люська почти бегом уносит ноги в сторону дома. На одном дыхании взлетает по лестнице к своей квартире. Наливает теплой воды в ванную. Бросает морскую соль с лавандой. Берет сметану, мед. Погружается в ванную. Окутывает себя нежной маской, закрывает глаза. Умиротворенно предается блаженству. Солевая ванна и маска идут ей на пользу. Лицо Люськи сияет. Кожа разглаживается. Молодеет.

– Хороша еще! – радуется Люська, разглядывая себя в зеркале ванной комнаты. – Совсем девочка! И лицом молода. И душой. Подумаешь, морщинки под глазами. Главное, как я себя чувствую. А чувствую я себя на двадцать пять! Всегда! Ах! Как жалко, такой был мужчина! Король! И как за меня вступился!

Звонит телефон.

– День добрый! Это Яна. Я уточнила ваше время. Приходите завтра, в одиннадцать. Я буду вас ждать. Скажете, что ко мне.

«Ну вот, жизнь налаживается! Запишусь в фитнес-клуб. Буду всегда подтянута, молодо выглядеть!» – думает Люська.

В 11.00 она на месте.

Разноцветные флажки, надувные шарики на входе. Красивые диваны вдоль стен. Столики. Просторный зал. Тренажеры.

Инструкторы в одинаковых веселых футболках. Все улыбаются.

– Проходите! Кто у вас инструктор? – хватает Люську за руку девушка-брюнетка.

– Яна.

– Яны сегодня не будет. Я проведу вам диагностику и анкетирование. Меня зовут Галя.

– Нет разницы. Спасибо! – Люська настороженно смотрит на активную Галю.

Они садятся за столик у рисепшн, на мягкие диваны. Люсьена с любопытством наблюдает, как в зале девушки разных возрастов осваивают тренажеры под руководством инструкторов. На Люськином лице откровенный восторг. Она несказанно рада.

Фитнес-клуб – это то, что надо!

«Стану еще более стройной, подтянутой! Лет десяток с плеч долой! Берегитесь, «Эштоны Катчеры»! Я еще покажу вам Деми Мур!» – позитивно думает Люська.

Галя достает блокнот, ручку и, сладко улыбаясь, произносит:

– Как вас зовут?

– Люсьена.

– А отчество?

– Ну… можно без отчества, – напрягается Люська.

– Мне неудобно без отчества. Вы уже в возрасте. Вы работаете или уже на пенсии?

Люська не помнит, как она добежала до своего дома.

Неужели Светка права? Что она там о ботоксе говорила?

Звонок телефона. Мужской голос.
– День добрый! Простите, ради Бога! Мы с вами вчера в одной очереди стояли. Косметику покупали в «Аладдине». Вы такая эффектная особа. Вы вся светитесь позитивом. Это так редко бывает. И эта комичная ситуация, в которую мы все попали… Можно мне пригласить вас на чашечку кофе?
22.11.2011. Киев

Май нейм из Васька

Привет!

Меня зовут Мурзик. Или Бобик. Или это жуткое имя Васька. В зависимости от фантазии и настроения одной очень вредной особы.

У меня теплый нос. И нежные, пушистые щечки. Меня приятно потискать руками, чмокнуть за розовым ушком, почесать пушистую спинку.

О! Как я мурлыкаю! Муррр! А как подаю голос! Гав! Гав-в-в! Трусь мордой о кривенькие ножки моей хозяйки. Пардон, Алиса! И виляю своим виртуальным хвостом.

А как я нюхаю! За шейкой или под мышкой у нее! Шу-шу-шу!

Она визжит в диком восторге и бросается в меня подушками. Мы кувыркаемся на ее квадратной кровати. Потом устраиваем заплыв в джакузи, размером в бассейн.

Шу-шу-шу! Ух! Вошел в образ. Настоящий Мурзик-Бобик, бляха-муха!

Ей-то по кайфу согреться у моего жаркого тела студеной зимней ночью! И даже поговорить на темы пре-крас-ного.

Мурзик-Бобик, твою мать!

Не у каждой дамочки, которой уже исполнилось двадцать пять лет, как она смело кокетничает о своем возрасте, есть такой Мурзик-Бобик. А у моей Жучки, то есть хозяйки, есть он! Надо же! Двадцать пять лет ей уже исполнилось! Ха! Двадцать пять лет назад! И спит он не на подстилке в ящичке. Или в кресле, свернувшись калачиком. А в роскошной постели, на натуральных шелках. В огромной студии на двадцать втором этаже.

И это я, ее домашний любимец, как нежно называет она меня, гладя за ушком.

Я ласков, как кот. И предан, как собака. Это ее слова, моей Жучки, то есть Алисы. Кот Мурзик и пес Бобик. Два в одном. Я, правда, не разобрался еще, кого во мне больше. Собаки или кота. Кот как-то не очень…

Нда-а! И пэсыком еще мне не доводилось быть.

Мурзик-Бобик! Надо же! Дожился! Или это ужасное имя Вась-ка!

Хорошо, что у меня нет хвоста в полоску! И меня не надо выгуливать во дворе. Я не грызусь с соседскими псами. Не загаживаю тротуары и клумбы. Не мечу колеса джипов на стоянке, во дворе.

Мой мочевой пузырь давно лопнул бы, если бы я был собакой. Ведь моя подружка дрыхнет до обеда, считая, что сон до обеда – эффективнее любого ботокса.

Нет у меня ни усов, ни шерсти на всем моем бренном теле. Я не собака. И не какой-нибудь паршивый кот. У меня две ноги. Вполне приличная физиономия, очень даже мужественная. Я хорошо сложен, худощав, имею натруженные жилистые руки, вьющиеся темные волосы и даже умные синие глаза. И вполне человеческое имя – Василий. По паспорту я мужчина тридцати лет. С красивой украинской фамилией Василенко. И пропиской в городе Луганске Донецкой области. И даже профессия у меня есть – шахтер.

Но есть обстоятельства, совершенно не зависящие от меня. Поэтому на сегодня я домашний любимец этой истеричной особы. Прости, дорогая! Мы же договаривались с тобой, все по-честному!

Живу я в ее хоромах уже год. На ее шее. Она меня кормит. Из ложечки. Причем отменно! И я уже откликаюсь на это подлое имя Вась-ка. Ей нравится, обняв меня, валяться на шкуре белого барана у фальшивого камина и, медово глядя мне в глаза, перечислять все мои кошачье-собачьи имена.

– Ты мой Мурзик? Или Бобик? А может, лучше Полкан? – трется она об мое плечо, целуя меня в нос.

– Нет, я Василий! Мур-р-р! Гав! – отвечаю я на ее ласки.

– Тогда я твоя Жучка! – высовывает она свой язычок и, лизнув меня в шею, начинает вполне по-собачьи меня нюхать.

Мне щекотно. Я смеюсь, отстраняясь от нее. Мы боремся. Мяукаем. Гавкаем. Носимся по ее ста сорока квадратным метрам. Хорошо, что изоляция в ее хате отменная. Стены из кирпича. Соседи нас не слышат. И так по десять раз на день.

У меня выработалось стойкое чувство самосохранения. Я, оказывается, еще тот котяра! Надо же! То кот! То пес! Ничего человеческого. Не предполагал за собой такого… Видели б меня мои мужики из забоя! Нда-а! Лучше не надо!

У меня проявились артистические способности! Ха! Особенно после того, как моя Жучка, то есть Алиса, затаскала меня по театрам, а также по клубам и гостям. А в Третьяковку мы катались, специально, раз пять в прошлом году. А потом она меня еще и экзаменует! Тыкает носом, как того Буратино! Поучает! Мальвина хренова, мать ее так! «Кто написал «Грачи прилетели»? Сколько было вариантов этой картины у Саврасова? Или еще хуже! Кто дописал медведей на картине Шишкина «Утро в сосновом бору»?»

А мне оно надо!

Записала меня на курсы компьютера и английского языка. И, кроме того, велела вести дневник, где я должен отмечать все события и впечатления за день.

Зачем, спросите?

Алиса сказала, что потом можно издать бестселлер под названием «Записки лучшего в мире кота Василия». Под названием «Записки альфонса» этот бред разойдется быстрее!

А когда слетаются ее гламурные подружки с натянутыми рожами, все эти перезрелые девочки – Пуся, Эллис и особенно Марго с вертлявой шавкой под мышкой, – моя Жучка из кожи лезет показать, какой я завидный. Заставляет меня цедить мартини со льдом через трубочку. А мне бы стакан водяры опрокинуть и забыться.

Взбрендило ей оттюнинговать меня до неузнаваемости. И ей это, кажется, удалось. Видели б меня мои пацаны из забоя! Только не это! Припыленный углем усталый шахтер превращается в стильного денди. Вот тебе и «мяу»! Хочешь жить, не так замяукаешь. И пока я в этой столице не найду приличной работы, мяукать мне еще долго. Где там мой учебник по английскому?

Говорила мне мама: «Учи, сынок, язык! Человеком будешь!»

Звонок в дверь.

– Ну, вот, пришла любимая.

Василий шустро бежит открывать дверь, обшитую белой кожей. На пороге Алиса. В ее глазах лукавый огонек.

Василий перехватывает пакеты из рук Алисы. Она смачно чмокает его в нос.

– А что я тебе купила, Мурзик мой! Мой Бобик! – Алиса пританцовывает и, раскупорив пакеты прямо в холле, вешает на Василия модные обновки.

Василий противится.

– Хватит мне тряпки скупать. Уже гардероб ломится. Что я тебе, игрушка какая-то?! Чего ты на всякую дрянь деньги трынькаешь!

– Мой Мурзик! Да ладно тебе! Смотри, какие штанци классные! В цветочек! Чистый хлопок. Завтра мы ужинаем у Марго.

– На хрен мне эти штаны, уже двадцатые?! Водки-сигарет взяла?

– Взяла. Мой Кен должен быть самым модным.

– О, уже я Кен! Я же Бобик-Мурзик! Где ты видела псов с барахлом на вешалках? Все. Хватит! Мне положен один, ну два… прогулочных комбинезончика. И ошейник от блох.

– С дырочкой для хвостика? Моя ты собачка! Самая лучшая… из всех хвостатых собачек. Ну, что ты сегодня выучил из английского?

И Алиса виснет на шее у Василия. Тот вздыхает, обреченно опускает свою голову ей на плечо, обнимает за талию.

– Май нейм из Васька…

День теплый плавно катится к вечеру.

Больная на голову

Соседка Роза позвонила, сказала, что уже выходит и ждать будет на улице. Было слышно, как закрывается дверь ее квартиры, потом шумно поехал вниз лифт.

А Настя все никак не могла покинуть свою спальню. Отсчитала двести долларов. Спрятала коробку из-под туфель «Гуччи» в самый дальний угол комода. Сколько там было денег, она знала весьма приблизительно.

Поколебавшись, Настя переложила коробку подальше, в антресоль шкафа. Села на кровать, задумалась. Взяла с трюмо шкатулку с драгоценностями, сдула едва заметные пылинки с зеленого бархата, открыла. Серьги, кольца, браслеты, подвески. Все из желтого и белого золота, с драгоценными камнями: изумруды, бриллианты, сапфиры. Сдержанно, стильно, изысканно. Авторские работы ювелирного дома «Харарук». Самое дорогое кольцо в форме чалмы из тридцати семи бриллиантов. Ценные подарки мужа, обожающего дарить подобное.

И лишь один перстень с овальным рубином, в многочисленных золотых лапках, выделялся своей простоватой бордовой яркостью. Роскошь еще советских времен. Подарок матери на семнадцатилетие. Ювелирной ценности незначительной.

Настя оглядела растерянно спальню, куда бы спрятать драгоценности. Прячь не прячь, воры все равно найдут, если проникнут в квартиру. Это Настя, любительница детективов, хорошо понимала. Только кто может знать, есть ли ценности в этой квартире? Дом новый. Знакомых еще нет. Никто ни с кем даже не здоровается.

Вернула шкатулку на трюмо, на свое место. Потом достала из антресолей коробку «Гуччи», набитую пачками денег, секунду поразмышляла и опять положила ее в комод.

Она стояла на пороге и оглядывала комнату. Какое-то смутное беспокойство не покидало ее.

В своей идеально чистой спальне, куда она запрещала без надобности заходить даже детям, она вдруг ощутила присутствие чужого духа. Будто кто-то бывает здесь.

Настя замерла. Сейчас она напоминала себе Бабу-Ягу.

– Здесь человеческий дух!..

А вдруг здесь действительно бывает чужой?

В последнее время муж возмущался, куда она так много тратит. Он вроде приносит наличку ежедневно. Вытаскивает ее из карманов, пачками, перетянутыми канцелярской резинкой и небрежно засовывает в коробку «Гуччи». Его фирма по продаже норвежской рыбы дает приличный доход. А денег в коробке как-то не прибавляется.

Настя поежилась. Представила яркую картинку в духе криминальной хроники. Затянутый в черный латексный костюм вор-домушник, в маске и черных очках проникает в ее спальню через крышу дома, используя альпинистское снаряжение, закрепленное на крыше.

«Может быть, с этим как-то связаны недостачи денег в коробке?» – мелькнула наивная мысль, будто бы вор-шутник открыл кредитную линию у нее в спальне, наведываясь за деньгами по мере необходимости.

«Нет, не может быть здесь постороннего», – убедила себя Настя и… убрала с кровати кружевной бюстгальтер. «Не надо, чтобы чужие люди, если они появятся здесь, видели мое нижнее белье», – поймала она себя на этой странной мысли. И тут же скривила гримасу, поняв всю абсурдность ситуации.

Настя закрыла входную дверь на нижний замок. Верхний замок уже несколько дней, как сломался. Мастера все никак не могли вызвать. Поэтому пользовались только нижним замком.

Тревожные сомнения сразу же улетучились, как только Настя съехала с шестнадцатого этажа.

Во дворе ждала Роза, млея от теплого весеннего солнца. Ее крашеные в белокурый цвет волосы переливались золотом в свете солнца. Настроение было отличное. И времени, чтобы погулять по городу было достаточно. Настины дети Лена и Леша возвращались из школы к двум часам. Роза тоже домой не торопилась. Ее сын Федор после уроков еще долго тусовался с друзьями в школьном дворе.

С Розой, домохозяйкой, живущей в соседней квартире, Настя дружила с самого начала сдачи их многоквартирного дома. Роза с сыном жили вдвоем. Их семьи заселились в дом первыми, когда еще не запустили лифты. И вечерами в их доме горели окна лишь двух их квартир. И не было в кранах воды. Вода была только в батареях, техническая. Воду питьевую носили на себе. Целый месяц. Пешком на шестнадцатый этаж. От ходьбы по этажам долго ныли коленки.

Роза могла в ночной сорочке подметать лестничную площадку – посторонних не было.

Вместе обедали, чаевничали. Настя угощала подругу целыми тушками свежей семги, плавниками черной акулы.

Жили, как говорится, одной семьей. Только спали в разных квартирах.
Настин муж, отвозивший по утрам детей в школу, брал с собой и Федора. Дети были одноклассниками. И тоже дружили. А под Новый год они все вместе выезжали в Буковель, покататься на лыжах.
Подружки обошли все бутики в торговом центре, перекусили в шоколаднице. К обеду вернулись домой.

Входная дверь не открывалась. Замок поддался, но дверь будто заклинило. И тут Настя поняла, что дверь ее квартиры закрыта на верхний, сломанный замок. Недоброе предчувствие охватило ее.

Настя вызвала в коридор Розу. Взяла у нее электродрель, и они вместе начали вскрывать входную дверь.

Зайдя в квартиру, Настя бегло оглядела все комнаты, все углы. Не спрятался ли там кто-то? Испуганно заглянула в шкаф, в санузлы и на лоджии. Бросила взгляд на козырек крыши. Не свисают ли оттуда веревки, в спешке забытые вором-верхолазом. Перегнувшись через перила лоджии, беспокойно оглядела асфальт. А вдруг вор нефартовый?!

Никого не было. Настя немного успокоилась. Потом открыла свою комнату. Отодвинула ящик комода. «Гуччевская» коробка с деньгами лежала там же, где ее Настя утром оставила.

Деньги ровной стопкой. Вроде все на месте.

От души совсем отлегло.
Настя взяла в руки шкатулку. Ощутила приятность зеленого бархата. Открыла ее. Бросила взгляд на драгоценности. Кольца с красным рубином не было. Оно исчезло. Не заметить его отсутствия, так же, как и присутствия, было невозможно. Вся коллекция дорогих украшений «Харарук» была на месте.
Настю охватила паника. Теперь она физически ощущала появление постороннего в своей спальне. Ей казалось даже, что в воздухе витает едва уловимый запах сигарет.

Дети клялись, что кольца не брали. Настя знала, что ее дети не врут.

Она схватила телефон. Вызвала милицию. Факт тайного похищения чужого имущества был налицо.

Милиция прикатила быстро.

Следователи, эксперт-криминалист ходили по квартире в обуви, по дорогим вьетнамским коврам ручной работы, фотографировали, снимали отпечатки пальцев с дверей, комода, шкатулки. С тех мест, куда мог дотрагиваться вор. Взяли заявление и пояснение с Насти. Допросили ее одиннадцатилетнюю дочь Лену.

Оказывается, Лена явилась домой в двенадцать дня. Открыла нижний замок. Верхний, неисправный замок, она знала, трогать нельзя. Тогда бы не открылась дверь.

Не успела Лена положить портфель, как зазвонил телефон. Это была Аня, девочка из соседнего подъезда. Ей было уже четырнадцать лет. Лена удивилась. Аня всегда игнорировала общение с Леной. Предпочитая дружить с ровесниками. А тут вдруг пригласила к себе домой, поиграть в карты. Лена с радостью побежала к Ане.

Как выяснил следователь, Лена с Аней сыграли в карты три партии. Выиграла Лена. Аня, по словам Лены, была очень невнимательна, все время кому-то звонила.

Следователь допросил Аню, и та мигом раскололась.

Пока Аня, выманив Лену из квартиры, отвлекала ее игрой в карты, в квартире соседнего подъезда разыгрывалось интересное действие.

Вова стоял на шухере, на балконе в подъезде. Выглядывал, не идет ли тетя Настя домой. Артур в перчатках орудовал с входными замками. Он же, проникнув в квартиру, похитил из спальни ценности.

Вова и Артур – одноклассники Настиного сына Леши и Федора.
У Федора было алиби. Он в это время был на факультативе по химии.
Милиция взяла всех четверых героев.

Аню, как несовершеннолетнюю, допросили в присутствии классной руководительницы. И отпустили домой.

Мальчишки быстро сломались.

Выяснилось, что вдохновителем всего этого был Федор. Что в квартиру они проникали восемь раз. С самого Нового года, накануне совместного выезда в Буковель. Артур всегда был в перчатках. Он открывал квартиру.

Брали всегда только деньги. Часть денег. Чтобы не было сильно заметно. Золото, было решено, не трогать. Деньги с шиком тратили на гулянки, ночные клубы. На Новый год мальчишки несли по домам мешки подарков. Но в последний раз Артур нарушил обещание. И втайне от всех взял кольцо с рубином. Это было в день рождения Настиного сына Лешки.

Собрались одноклассники. Настя с Розой, чтобы не мешать детям, сидели в кафе-шоколаднице.
Пока в зале, за столом, поздравляли именинника, Артур открыл дверь спальни. Совершенно беспрепятственно. Взял деньги и кольцо. Золото потом сдал в скупку. Камень рубин ему в скупке вернули. На вырученные деньги от золота Артур купил себе на рынке трусы и шапочку фирмы «Адидас».
Мальчишек поместили в СИЗО. Началось следствие. Теперь они были в статусе подследственных.

Роза была потерянная, бледная. Ходила ночами вокруг дома. Настя тоже не могла ни спать, ни есть.

Родители мальчишек не скрывали своей неприязни к Насте. Считали ее виновницей их несчастия.

– Соблазн был большой, – оправдывала детишек одна из мамаш.

Они наняли известного в городе адвоката Цыганкова. И все они собирались в квартире Розы. Сюда же заходила и Настя. Она чувствовала свою вину и пыталась всеми силами исправить ситуацию.

У следователя уже лежало ее заявление. В нем она оговаривала себя, убеждая стражей закона в том, что вызов был ложным, что деньги и золотое кольцо с рубином найдены. И что она готова понести наказание за ложный вызов. Но к ней не прислушивались. А статья о краже с проникновением в жилье была серьезной, и милиция дело не закрывала.

– Пусть эта больная на голову скажет спасибо, что они не взяли всю ее шкатулку с бриллиантами, – выговаривала все та же мамаша.

И лишь их адвокат Цыганков вставал на защиту Насти.

– Да вы должны благодарить эту женщину! За ее великодушие! И вернуть ей хотя бы часть денег.

Сколько было похищено денег, толком никто не знал.

Брат Артура вернул Насте рубин, вынутый в ломбарде из перстня. И все родители, кроме Розы, принесли ей малую часть денег, от той неизвестной суммы похищенного. Для смягчения наказания. Так рекомендовал следователь.
Следствие длилось месяц. Потом был суд. Суд дал всем одноклассникам по полтора года условно.
Прошло время. Раны зажили.

С Федором Настя общается, как ни в чем не бывало. Иногда выгуливает его собаку Клеопатру. И даже бегала с этим пуделем однажды по рингу на собачьих выставках, когда Федя уезжал в командировку. И дружит с Розой. И как-то свозила ее в Таиланд. По турпутевке. Свозила в знак примирения. Чтобы загладить свою вину. А чувство вины она испытывала долгое время.

О том случае соседки стараются не вспоминать. Поначалу, правда, Роза сетовала на то, что все ее подружки не приветствуют ее дружбу с Настей. После всего случившегося.

Но все проходит. И это прошло!

Соседки, как и прежде, пьют вместе чай, обедают. Одним словом, живут одной семьей. Только спят в разных квартирах.
И лишь камень рубин, который лежит у Насти в шкатулке вместе с драгоценностями, напоминает о том событии.
17.09.2010. Киев

Записки филиппинки

Звонок в дверь.

– Кто там?

– Это ваша почтальон Дуся. Принесла письмо заказное!

Запускаю Дусю. Вскрываю конверт. Ух ты! Письмо из Дарницкого суда. Ничего себе! Без меня меня женили! Наши украинские суды уже начали выносить вердикты, обходясь без присутствия ответчиков.

Решение суда оказалось ну совсем негуманным. Взыскать с меня долг за жилищно-коммунальные услуги.

Вот тебе и Вовочка Черняев! Вот тебе и новый председатель нашего ОСМД! Выбрали же на свою голову! Первого нашего председателя – Гошу Хомейко – выгнали. И теперь расхлебываем.

Гоша был, конечно, с прибабахами. Но с должниками боролся как-то по-свойски. Почти нежно. Ставил у ворот нашего дома дворника дядю Петю с самодельным шлагбаумом. И велел не пущать.

Однако эксперимент Гоши не прошел испытания жизнью. Народ у нас шустрый. Не только норовил через высокое ограждение сигануть, порой застревая на нем в позе «собака на заборе». Ни туда. Ни сюда! Но и жалобы в прокуратуру начал строчить.

Но все это были «цветуечки», как говорит моя соседка Светка. Ягодки начались, когда новый председатель, Вовочка Черняев, начал сдавать соседей-неплательщиков в суд.

К Светке тоже пришла Дуся. И соседка тут же нарисовалась у меня в квартире. С аналогичным решением суда.

– И что теперь делать будем? Это уже не цветуечки!

– Не ругайся, Света. И так тошно.

– Как тут не ругаться! Это все новая власть! Отбирают квартиры у должников. Выставляют на аукционы. Вон, на улице Институтской половину домов уже скупили!

– Надо на работу устраиваться. Хватит байдыки бить.

– Какая работа?! Работа не для меня. А тебе она нужна. А то ты возомнила себя писательницей. Ты уж меня прости, не хотела тебе говорить, но какая из тебя писательница? Всякий бред пишешь. Читать стыдно. А хоть бы копейку за это получила?

– Мой читатель пока в спячке. В глубокой. Да я еще в Лондон, на книжную ярмарку поеду!

– Какой Лондон? Ты о чем? Квартира горит! Тут срочно деньги надо платить по долгам. А она Лондоном бредит. Иди работать туда, куда тебя еще, может быть, возьмут.

– Куда это?

– На рынок. В няньки. В домработницы.

– Ни-ко-гда!

Напуганная слухами о квартирных зверствах на улице Институтской, я зашевелилась. Надо срочно найти работу. Любую. Реальную. Лишь бы выплатить долг.

Я прошерстила Интернет. Но мне попадались или жулики, или сетевой маркетинг, что, впрочем, почти одно и то же.

И вдруг вот оно! Реальная работа. То, что надо! Семьсот долларов в месяц! Чистыми! Жилье и питание – в качестве бонуса. Что за работа? Нет, это не лекции по писательскому мастерству в кружок любителей словесности.

Все куда прозаичнее! Требовалась помощница по хозяйству в семью москвичей, из трех человек, живущих в горном ущелье под Геленджиком.

Домработница, прислуга…

Нет, не хочу. Рабы не мы, мы не рабы. Это у меня цементом сидит в голове, как, пожалуй, и у многих моих сограждан, рожденных в СССР.

Служанка…

«Глазки тупо в пол, язык в ж… пардон, в одно место! И с ведром и щетками… по хоромам! Бр-р!..» – взбрыкнуло мое самолюбие. «Но семьсот долларов в месяц! И «все работы хороши, выбирай на вкус!» – предательски шевельнулось в моей черепушке.

На вкус…

Вкусы, у меня, конечно, другие. Мне бы новых рассказов с дюжину забабахать. На роман замахнуться! В Лондон, на ярмарку смотаться. Но все накрылось медным тазом одним решением Дарницкого суда.
Ждать помощи было не откуда. Мой родной муж выстраивал новую, наполненную сексуальными фантазиями жизнь с новой женой в экзотической стране, где растут авокадо.
Я перечитала объявление еще раз. Оно было просто. Без этих барских выпендрежей по поводу опыта работы, рекомендаций, знания вип-гардероба, умения обходиться с хрусталем, картинами и прочей надуманной дребеденью.

От помощницы хотели всего лишь тишины, такта и понимания. Тебя не видно, не слышно, но ты всегда под рукой! Как та филиппинка в доме у господ. Нужная и незаметная.

Я представила развитие сюжета. Как на это объявление накинутся тучи дипломированных конкуренток. С курсами от какого-нибудь кадрового агентства «Золушка», поставляющего в богатые дома безропотных служанок. Но выберут меня, не испорченную этим опытом.

Почему?

Я скажу вам. По секрету. Мои мысли в последнее время материализуются. Если я ярко начинаю представлять картинку.

И летать я буду Маргаритой на швабре, с подносами в руках: «Кушать подано! Чего еще изволите?» Вся такая предупредительная и изящно исхудавшая от нелегкого холуйского труда. А хозяин-барин, в синем бархатном халате, развалившись на шоколадном кожаном диване, с сигареллой в зубах, вожделенно и тайно от жены будет рассматривать меня на предмет «съедобности».

Нет, эта картинка мне явно не нравилась.

А если повезет, и хозяин будет хоть чуть вменяемый?

И я, застенчивая Джейн Эйр, в крахмальном переднике, белоснежном чепце, со скромными телячьими глазками вдохновлю его на большую и чистую любовь?

Интересно, а вдруг мой барин, как и мистер Рочестер, прячет на чердаке сумасшедшую жену?

Ой! Заносит меня иногда…

– Полетаю! Корона не свалится! Крылья не отпадут, – уговаривала я себя. – Зато долг отдам. Подумаешь, самолюбие пострадает! Смотря, как к этому отнестись! Если как к игре, развлечению, за которое еще деньги платят, то все прекрасно!

Дулю в карман и вперед, с утюгом в обнимку! Помощница по хозяйству в богатый дом – это же находка для писателя! Главное, дулю не выронить! И чтобы хозяева, не дай Бог, не узнали, что в их доме поселился разведчик-бумагомаратель. Иначе полный п…ц! Пардон! Полная чернобурка!

И что же мне написать моим потенциальным работодателям? «Всем требованиям соответствую. Работаю быстро, качественно. Буду незаметной и тактичной. Борщи у меня великолепные. А плов – язык проглотишь! Все соседи сбегаются!»

Насчет борща и плова я не соврала. Тут я ас! В других кулинарных изысках, каюсь, не сильна! Мой родной муж всегда нахваливал только эти мои шедевры. Но одни борщи с пловами приедаются. Потянуло его на бутерброды с авокадо!

Мой бой-френд Кошарик, унаследовавший теплое место мужа, тоже балдеет от моей кулинарии. Пока.

Так что моим работодателям я высветила лучшие мои стороны.

Звонит телефон.

– Але?

О! Это моя подруга и однокурсница, живущая в Германии уже двадцать лет. Мэрилин фон Брунненштрассе. В прошлом, скажу вам по большому секрету, Машка Дик. Тезка моя. А нынче известная в своем городке Кляйнштатт писательница.

– Ну как твои дела, Маруся? Все в позе «зю» сидишь? Роман уже начала?

– Какой роман, Мэрилин! У меня долг за квартиру! И все очень серьезно. Уже и решение суда есть о взыскании этого долга.

И я рассказываю Машке о своих квартирных проблемах и о возможной работе прислугой.

– Так это же здорово! Я тебе уже завидую! Это же гениально! Служанка в богатом доме! Сколько материала ты накопаешь к новым рассказам! А может быть, и на роман замахнешься!

– Ты думаешь?

– Представь, ты богатая писательница… – в ажиотаже начала развивать тему подруга.

– Чего? Богатая? Ну, это ты погорячилась…

– Молчи! Ты богатая писательница, и тебе интересно самой наблюдать за богатыми. Может, у тебя случится любовный роман с хозяином дома? Или ты его соблазнишь назло своей стервозной хозяйке, которая будет тебя унижать! Топтать твое самолюбие. Это же такой опыт! – эмоционально внушала мне Мэрилин по телефону.

И если бы, не дай Бог, нас кто-то подслушивал, вот бы удивился! Совсем бабы спятили!

– Ты не должна сидеть в позе «зю», как основная масса писателей, – не унималась подруга.

– С чего ты взяла, что все пишут в позе «зю»? Донцова работает лежа. Гоголь писал стоя. А я вот пишу подпрыгивая!

– Я не о том! Писатель должен менять не только позы, но и род занятий. Как Менделеев, который в паузах между ремонтом чемоданов совершал химические подвиги!..

Машка права. И этот принцип Менделеева она уяснила твердо. Свою литературную деятельность она чередует с «пуцалками». Работает инкогнито в городском кафе «Синий попугай». Администраторшей.

Напялит рыжий парик, загримирует косметикой лицо до неузнаваемости – и вперед, на работу! Подглядывает за гостями кафе, за коллегами и особенно за своим шефом Герхардом. Изучает психологию человеческого общения на практике. Машку даже зарплата не очень интересует! После работы в кафе она летит на своем велосипеде домой, с багажом жизненных тем, сюжетов и впечатлений. И сразу же бросается за компьютер.

Машка такое накопала в своем кафе о своем шефе! И уже целую повесть настрочила. О жизни голубых. Ее шедевр так и называется: «Мой синий шеф».

Короче. Прислушаться к советам маститой подруги было разумно. Да и самой мне хотелось сменить обстановку и развеяться! И я решилась. Тут же написала письмо в Геленджик. Почти веря в успех. «Всем требованиям соответствую. Работаю быстро, качественно. Буду незаметной и тактичной».

Ответ пришел сразу: «Ваше письмо нас заинтересовало. Вышлите, пожалуйста, несколько фотографий».

Ничего себе! Сработало! У меня кольнуло в области души. Шутки шутками, но я точно могу стать филиппинкой! Уж очень четко я представила эту картинку! Неужто москвичам придется отведать моего борщеца? Подсознание противилось этому. Но разум кричал: «Надо!»

Я упросила Кошарика изобразить из себя фотохудожника. Он нехотя оторвался от телевизора, плова и бутылки пива.

Я приготовилась к фотосессии. Фотографии надо сделать хитрые. Красотка им не нужна, однозначно! Девяносто процентов женщин не потерпят у себя в доме смазливую соперницу. Правда, и уродину тоже не захотят. Кому охота портить интерьер? Нужна была золотая середина.

Я вырядилась в платье мышиного цвета, которое как-то с дури купила в «Хумане», сети магазинов секонд-хенд. Платье балахонистое, для беременных, скрывающее мои женственные округлости, соблазнило меня своей ценой. Всего одиннадцать гривень! В канун завоза новой коллекции! «Да пусть полежит, – думала я, – мало ли, пригодится в жизни!»

Вот и пригодилось.

Свои роскошные длинные волосы цвета «золотой радуги», как любит выражаться Кошарик, я спрятала под скромным пучком, напялив на себя шляпку цвета «испуганная мышь».

Тут я должна похвастаться. У меня особенные волосы. Они волшебные. И меняют свою окраску в зависимости от оттенков моего настроения. А поскольку оттенки моего настроения всегда яркие, но с разным окрасом эмоций: радость, восторг, игривость, счастье, кураж, экстаз, – то и мои волосы постоянно меняются. Их цвет всегда разный. Медово-гречишный, медно-шоколадный, малиново-клубничный, пунцово-яблочный, мармеладно-апельсиновый, золотисто-огненный. Чем выше градус настроения, тем ярче цвет волос!

Челку я зализала пенкой с блеском. Другой не нашла в нашей квартире.

На нос нацепила очки с прозрачными окулярами, которые выудила из кучи разных очков в серванте. В глаза запустила кротость и серьезность. И сразу прибавила себе возраст. Этакая училка, бесполое существо. Такие раньше часто встречались в советских школах!

Мой Кошарик обалдел. Но ничего не сказал, как настоящий мужчина. Он привык к моим выбрыкам.

А я начала принимать антиэротические позы. На фоне картины Кустодиева «Купчиха за чаем», висящей на стене моей шикарной кухни. Лицо купчихи, смакующей чай из блюдца, было совсем не кустодиевским. И очень подозрительно напоминало мое собственное. Вернее, это оно и было. Хотя пышные формы, декольте были точно купчихины. А из-под косынки-чалмы буйно выбивались мои роскошные золотисто-огненные локоны. Настроение у меня тогда было кокетливо-куражное!

Картина эта – подарок мне на день рождения! Моя подруга Валька Бомбейкина постаралась! Из хулиганских побуждений. А может быть, из любви ко мне!

Кошарик диву давался, чего я себя так уродую! Но я решила не посвящать его в свои планы. Я придумаю другое объяснение своего маскарада. Подруга – домработница? Нет, только не это. Надо щадить самолюбие Кошарика. Иначе тоже на бутерброды с авокадо потянет!

Фотографии получились такие, как надо! Типа, барышня скромна до обморока.

«Из всех кандидаток мы остановились на вас, – пришел тут же ответ. – Когда вы готовы приступить к работе?» – «Хоть завтра», – написала я, понимая, что ситуация перестает быть легкомысленной.

Тут же раздался звонок. Это была Адель Евгеньевна, моя хозяйка. Моя? Хозяйка? Нда!.. Дожилась.

Нет. Лучше сказать иначе. Это была Адель Евгеньевна, хозяйка дома, который предстояло мне вылизывать.

Один хрен, как ни крути! Хоть с боку, хоть в профиль!

У нее был строгий голос. Адель Евгеньевна спросила меня о семейном положении. Я честно призналась, что в разводе. И явно соврала, сказав, что к гражданам мужского пола совершенно равнодушна. Это чтобы притупить бдительность работодателя, на всякий случай.

Адель Евгеньевна задала мне кучу вопросов, вполне приемлемых для данной ситуации. Я же, как истинная филиппинка, уже входящая в эту романтическую роль, вопросов не задавала.

– Я сама очень люблю вести хозяйство, а вы мне будете в этом помогать, – вслушивалась я в приторно-слащавый голос будущей хозяйки.

И вдруг я четко представила себе ее образ. Маленькая злючка, спортивная, какая-то вся в темных одеждах. Белокурые волосы. Серые прозрачные глаза, жесткие, холодные, со слезой. И почему-то в руках кожаная плетка. Меня передернуло. Картинка вышла четкой, очень живой.

Напоследок хозяйка еще раз напомнила, какой она желает видеть помощницу в своем доме. Это должна быть особа тихая, спокойная, неприметная, не обремененная личными проблемами. «Филиппинка», – чуть было не ляпнула я, понимая, что все перечисленные определения ко мне никакого отношения не имеют.

Мы быстро договорились с ней.
Я заполнила две сумки страшненькой рабочей одеждой, найденной на задворках гардероба, под стать серому «беременному» платью из «Хуманы», обняла Кошарика, приунывшего из-за расставания, дочь Ленку, которая не скрывала своей радости, и улетела в неизведанное.
Ужгородский вонючий поезд, заполненный вуйками-гастарбайтерами, домчал меня за ночь из Киева в Москву.

Светка-соседка была крайне удивлена, когда, найдя меня по мобильному в районе пограничного хутора Михайловский, узнала, что я уже еду в Москву – выполнять решение Дарницкого суда.

– Так куда ты устроилась? Кем? – сгорала от любопытства моя соседка.

– Ну, кем я могу еще устроиться, Света! А то ты не знаешь! Всего лишь… тренером по написанию рассказов! Мастер-класс еду преподавать одному богатому москвичу.

– Да ты что? Неужели такое бывает? Я о таком даже не слыхала!

– Еще как бывает! Народ с жиру бесится! И деньги дают хорошие! И крыша над головой, и еда бесплатная!

– И деньги дают? Не может быть! Ты там себе жениха еще найди! Богатого! Вот это будет лучше всего.

– Найду!

В аэропорту Геленджика меня ожидал джип «Порше Кайен» и его маленькая хозяйка. Она была в черном спортивном костюме «Адидас», с черным стильным шарфиком этой же марки на шее, черных очках от солнца поверх черной бейсболки. С глазами прозрачно-серыми, жесткими.

Это была мистика! Образ, который я представила мысленно еще в Киеве, вдруг материализовался! Не хватало только плетки в руках.

Дама окликнула меня, вычислив по фотографии. Такую пропустить сложно!

Я была во всеоружии! В прозрачных очках, в фетровой мышиной шляпке, с пучком из спрятанных волос и зализанной челкой. Мое коронное балахонистое платье дико выглядывало из-под простенькой куцей курточки.

Я смущенно улыбаюсь из-под очков. И протягиваю хозяйке торт «Киевский». К людям в дом надо идти с хлебом-солью!

– Ой! Мы все на диете! – говорит хозяйка, с пристрастием разглядывая меня своими холодными глазами. Будто на фотографиях в Интернете не налюбовалась!

И мой ангел-хранитель мне настойчиво шепчет, что с этой дамочкой мне будет сложно.

– А вы интереснее, чем на фото, – говорит она с некоторым разочарованием.

«Красоту ничем не испортишь», – так и хочется ляпнуть мне, но я скромно улыбаюсь, потупив глазки.

Адель лет под сорок. Она хороша собой и блондиниста. И пахнет от нее деньгами. Все это я замечаю украдкой. Пялиться на нее я не решаюсь.

Она уверенно ведет машину по крутой горной дороге. Сладко, почти приторно улыбается, не меняя холодного выражения глаз. Мы о чем-то говорим с ней, незначительном и уместном в подобном случае. Запоминается фраза, что в ущелье из Москвы они приехали за здоровьем. Я с тревогой слежу за дорогой.

Разбитая грунтовка вьется вдоль горного ущелья. Мы долго едем мимо старых дач, построенных из того, что было, с покосившимися заборами, и мне кажется, что путь наш бесконечен.

В салоне из кожи цвета кофе с молоком тепло и приятно пахнет. А там, за окном, слякотно, холодно, бедно и противно.

«Куда меня везут? И что со мной будет?» – вдруг мелькает в моей голове подленькая мысль. Как я могла так опрометчиво довериться случайным людям из Интернета? Вон какое хитрое лицо у этой в «Адидасе». И заливается соловьем. А вдруг она меня возьмет в рабство? И я буду пахать за тарелку супа в день. Под визжащее пение ее кожаной плетки. Буду изможденной, голодной, затравленной. И мои родные не смогут меня найти. Ведь я не сообщила им, куда еду. А когда мне все же удастся сбежать от рабовладельцев, я уже буду с изломанной психикой и ни на что не годной.

Череду моих мазохистских мыслей резко прерывает конец путешествия.

Машина останавливается перед солидными дубовыми воротами. Смелый полет мысли неизвестного автора застыл в рисунке кованого железа. Мы подходим к калитке. Я с тревогой оглядываюсь назад. Со всех сторон одни горы, поросшие лесом.

Дом-дворец в три этажа, обнесенный высоким каменным забором, напоминал гриновскую «Дикую розу», которая белоснежным облаком застыла среди серых по-зимнему гор и казалась полным недоразумением в соседстве с убогими старыми дачами.

Я залюбовалась дворцом. Его вычурная роскошь и новорусский выпендреж были вполне понятны и… внушали доверие. На крыше примостились скульптуры белых ангелов с крыльями. А на белоснежном спуске крыльца, на перилах – гривастый белый лев.

На фасаде дома красовался герб с золотыми буквами «А.Е.», вычурный и с претензиями.

«Адель Евгеньевна», – легко догадалась я.

Мои мелочные мысли о тарелке супа улетучились сами собой.

Меня завели сначала в гостевой дом, где мне предстояло жить и который восхитил меня своим великолепием.

Это было совершенно новое прекрасное жилище из двух комнат, кухни и ванной. Со всей современной техникой и оборудованием. С дорогой мебелью и плазменным телевизором. Адель уловила восторг в моих глазах.

– А теперь я познакомлю вас со своим мужем, – властно говорит Адель и ведет меня во дворец.

На большом крыльце их дома я скольжу и чуть не падаю. Ноги разъезжаются.

– Осторожно, тут очень скользко. Строители напортачили, – предупреждает Адель.

Я поправляю свою зализанную прическу, серое «беременное» платье из «Хуманы», очки на носу и принимаю выражение лица этакой задротки, как выражается моя очень современная дочь Ленка.

В зале-студии, у тлеющего камина… О Боже мой! Мистика! Вот же сила мысли!

На шоколадном кожаном диване, с сигареллой в зубах и в бархатном синем халате возлежит хозяин-барин. Лысый мужик лет сорока. С внешностью Андре Агасси.

– Гена! Это наша помощница. Мария, – официальным тоном говорит Адель.

Гена невнятно что-то буркнул на мое «здрасьте», равнодушно скользнул по мне взглядом и отвернулся в телевизор. Совершенно адекватная реакция нормального мужика на синий штопаный чулок. «Ура! – думаю я. – Это лучше, чем нездоровый интерес к смазливой служанке». Как это бывает сплошь и рядом, когда мужик не в состоянии задушить в себе первобытного человека. А молодая хищница, попавшая в чужую семью, не может справиться с собственными инстинктами серой вороны.

А потом скандалы, слезы, причитания законной жены, трусливые оправдания неверного мужа, и, как правило, финиш, когда ворону с треском изгоняют из чужого гнезда. А нечего устраивать охоту на чужие яйца!

В доме, кроме самой хозяйки и ее мужа, никого не было. Если не считать трех котов. Они сидели в подушках на роскошных диванах. В воздухе высветленной солнечной дорожкой плясала пыль с кошачьей шерстью.

– Это Вареник, это Анфиса, а тот, черный, Митяй, – любовно перечисляла Адель. – Вы ведь, Мария, любите животных, правда?

– Обожаю, – поспешила соврать я, чтобы не ляпнуть своего мнения о том, что для меня животные в доме, на диванах, исключены. Только за его пределами! А если они все же в доме, то это уже катастрофа!

Адель показала мне дом и все поместье. Она водила меня по трем этажам, с гордостью рассказывая о достоинствах своих владений.

– А сейчас самое главное, – Адель интригующе взглянула мне в глаза, достала из холодильника кусок сыра с дырками и повела меня во двор, ближе к забору.

За решетками вольера с вычурными завитками кованого железа находились два огромных волкодава. Они молча и зловеще смотрели на мня. А я на них. Это были собаки-убийцы. Один – белый огромный алабай. Другой – ротвейлер.

Только накануне по телеку, в новостях показывали сюжет с алабаем, который откусил девочке из Подмосковья пол-лица. Это была той же породы азиатская овчарка, хитрая и опасная, выведенная в Туркмении.

Ротвейлер был не лучше. Случаев с ротвейлерами, искалечившими людей, в наших странах немерено!

– Дайте им сыра! Не бойтесь, – ласково сказала Адель.

Мое сердце вздрогнуло и уплыло куда-то в область пупка.

– Бубочки мои! Вы же у меня воспитанные. Людей не едите, – засюсюкала хозяйка собакам. И уже, обращаясь ко мне, с достоинством добавила: – Мы их хорошо кормим. Мясом и форелью. Вас они не съедят. Да, это серьезные звери. И если случится нас защищать, они убьют. Отчего вы побледнели? Спокойно! Я хочу их приучить к вам. Дайте им сыра!

«Мы так не договаривались! Вы меня не предупредили о собаках! Я их боюсь до обморока и ни за что не приехала бы к вам!» – хотела я сказать своему работодателю. Но чего уж тут говорить? Я попала!

Дрожащими руками я протянула два куска сыра навстречу хищным мордам. Через кованую решетку вольера. Алабай и ротвейлер лениво взяли лакомство из моих рук.

– Привыкайте к собакам. Они вас не должны тронуть. Я надеюсь. Кормить их будете вы, – жестко подытожила Адель.

Ночью я не спала. Я находилась в стрессе. Куда меня занесло?! Зачем я сюда приехала?! Погибнуть на чужбине от зубов зверюг? И кто меня будет искать в этом горном ущелье, за высоким глухим забором? И какая тогда уж мне будет разница!

И мерещился мне всю ночь родной дом у станции метро Позняки, моя жизнь, доселе беспечная и счастливая. И Вовочка Черняев, наш председатель, грозно потрясающий в руках решением суда. Вот же выбрали на свою голову! Ужо тебе! А за окном долго кричала ночная птица и кто-то ухал.

В десять утра меня разбудил звонок. Адель. Приглашала в дом, на чай. Я выглянула в окно. С неба падали хлопья снега. И горы, окружающие дворец, теперь уже были молочно-белыми. Я напялила на себя униформу и открыла дверь в сказочный мир снежной зимы.

Когда я вышла из гостевого дома, меня окружили собаки. Их выпустили из вольера, а я и забыла о них, и пошла по двору.

«Спокойно. Без паники! Адреналин на замок!» – приказала молча я себе. А вслух спокойно произнесла, соблюдая беспечную и миролюбивую интонацию:

– Ну что, пацаны! Как спалось? Чего вам там снилось? Как жизнь собачья? А я вот ни в одном глазу.

«Пацаны» понимающе шевельнули хвостами. Вернее, тем, что от этих хвостов осталось в результате упорного вмешательства человека в личную жизнь собаки. И сопроводили меня до самого крыльца барского дома.

– Ой! Я смотрю, вас мои бубочки не тронули! А я и забыла вас предупредить о том, что собаки выпущены, – изумленно встретила меня на крыльце Адель. – Ларису, нашу бывшую домработницу, они не приняли. Алабай подмял Ларису, сел на нее и не отпускал до нашего прихода. Она тоже была из Украины. Откуда-то из Луганска.

«И где же эта Лариса? Не съели ли ее ваши песики?» – хотелось мне задать вопрос. Но надо было вести себя сообразно выбранной мною роли безропотной служанки.

– Мы даем вам неделю испытательного срока. Нам нужен родной человек в дом, – сказала Адель.

Мы пили чай. Точнее, пила чай я одна. Хозяйка, очевидно, не желая играть в демократию со своей прислугой, только говорила. О моих обязанностях.

Как выяснилось, обязанностей было много. Дом в три этажа, баня, бассейн, спортзал, летняя кухня, барбекюшница, беседка, крыльцо дома. Все это предстояло мне держать в чистоте и блеске.

Адель выдала мне тетрадь, с перечнем моих обязанностей. Это напоминало школьный дневник. И чье-то ослиное упорство.

Понедельник. Уборка: Парадное крыльцо. Дом. Баня. Бассейн. Спортзал. Летняя кухня, барбекюшница, беседка. Стирка. Глажка. Приготовление еды.

Вторник. Уборка: Парадное крыльцо. Дом. Баня. Бассейн. Спортзал. Летняя кухня, барбекюшница, беседка. Стирка. Глажка. Приготовление еды.

Среда и далее все повторялось с ослиным упорством.

Помимо всего, мне предстояло кормить собак. По особому рецепту. Мясо нарезать мелкими кусками, заливать кипятком, тщательно сливать воду, добавлять оливковое масло.

Кормить трех котов.

Я взглянула на этот «дневник» и ужаснулась. Тут нетрудно и загнуться.

«Вот тебе и помощница по хозяйству! Вот тебе и родной человек!» – обреченно подумала я и мысленно нащупала дулю в кармане. Это тебе не мастер-классы по написанию рассказов, о которых соседка Светка и не подозревала! Но мне же хотелось сменить обстановку, найти новые эмоции! Хотела – и получила!

И моя полная впечатлений жизнь началась.

Девять утра. Я уже во дворе. Идет снег. И светит солнце. Горы вокруг поместья величественные. Слева, сразу за забором, вдоль каменистого русла, журчит река. А воздух! Прозрачен и чист до головокружения. После загаженного Киева я попала на курорт. Попала!

Да ладно. Мыслить надо положительно! Представляю, как здесь будет хорошо весной.

Я убираю крыльцо. От снега. Метлой из пластмассы голубого цвета. Крыльцо покрыто скользкой плиткой. Равновесие удержать сложно. Я, как телушка на льду. Ноги разъезжаются! Мгновение – и я падаю с диким криком на пол, получив метлой по лбу. И какой дурак делал ступеньки из такой гладкой плитки?! Это же надо иметь такие мозги! Дятел! Наверное, гастарбайтеры.

Собаки тут же. У алабая глаза какие-то человеческие. Холодные. Недоверчивые. Смотрит испытующе. Обрубок его хвоста в застывшем положении. И я понимаю, что в любой момент могу стать жертвой нападения хищной твари.

Ротвейлер более простоват. На мои приветливые слова повиливает своей бесхвостой задницей.

– Ну что, пацаны! Берите лопаты! И вперед, снег убирать! Такова жисть!

«Пацаны» смотрят на меня непонимающе, но, кажется, нейтрализованы. Есть меня не собираются. Пока.

Слова хозяйки о том, что алабай способен убить человека, меня бодрят. И я, неожиданно для себя, завожу мажорную украинскую песню.

– «Ты ж мэнэ пидманула, ты ж мэнэ пидвела…» Эх! Ля! Тра-ля-ля!

Всех слов любимой народом песни я от страха вспомнить не могу. Но зато источаю положительную энергетику. Жить захочешь, не то источать будешь!

Зверюги в такт моему пению весело крутятся у меня под ногами, на скользкой мраморной плитке. Их лапы тоже разъезжаются, и псы как будто приплясывают. У ротвейлера коричневый копчик крутится пропеллером. У алабая обрубок хвоста едва заметно, но подвиливает.

Может, я так хорошо пою? А может, они вовсе и не злые ребята!

Адель показывает мне, как надо приводить в блеск дом. У нее в прачечной целый арсенал подручных средств. Швабры разных мастей, невиданные щетки, упаковки салфеток и шкаф флаконов с бытовой химией.

В доме, кстати, стойкий запах стирального порошка. И от самой хозяйки пахнет букетом из французских духов и «Ариэля».

Странные люди! Ратуют за здоровье, за чистоту дома, а загрязняют свой организм. Вместо кислорода дышат всякой дрянью. За здоровьем они приехали в горное ущелье!

Пока я изображаю из себя Золушку, хозяйка тоже не сидит сложа руки. Она буквально ходит за мной по пятам. Контролирует качество работы. Проверяет чистоту бумажной салфеткой.

Вижу, осталась довольна.

Да я и без контроля честно и добросовестно могу трудиться. Я украинка. Хоть и притворяюсь филиппинкой! Работящая и выносливая. Недаром фашисты нас эшелонами вывозили в Германию на работы.

И москвичи припахать любят.

Как я доползла к вечеру до своего гостевого домика, уж и не помню. Зато спала, как убитая. И никаких вредных мыслей! Особенно про Вовочку Черняева.

Я кормлю их мясом и форелью. Собак. Мясо – свежая говядина килограмма четыре. На двоих. Кромсаю мясо в летней кухне. Большим ножом. За десять минут целый тазик. Уже наловчилась. Насобачилась. Делаю все качественно. И не только потому, что хозяйка постоянно присутствует за моей спиной. Ведет видеонаблюдение. Сейчас придет. Проверять, какими кусками нарезано мясо. Если чуть больше по размеру, начнет выговаривать.

Говядина псам на завтрак. Форель, свежайшая, цвета маренго, по две штуки на нос. Это им на ужин. На обед – тазик сухого корма. Надо бы самой попробовать. Форель.

Мясо в больших черных мешках два раза в неделю привозит местный фермер. Два огромных морозильных шкафа до потолка забиты отборной говядиной для собак. Форель покупают на рыбном рынке. Кстати, в озерце у беседки живет живая форель по имени Фаина.

Псы терпеливо ждут, пока я раскладываю им еду по кормушкам. Кормушки – в вольере. Я все еще пою бравым голосом украинские песни, когда собаки рядом. От страха. Слова перевираю.

– «Нэсэ вода Галю – коромысло гнэться. А за нэю Йванко, мов барвинок, въеться…»

Алабай носит гордое имя Шерхан. Он заносчивый и неприступный. На длинных ногах. И белый, как полярный медведь. Морда вытянутая, как у трактора «Беларусь», зловещая. Глаза азиатские, хитрые.

В сравнении с ним ротвейлер Горд – простой жлобок. Он не отходит от меня, тычется носом мне в руки и начинает злобно рычать на Шерхана, когда тот пытается подойти ко мне близко. Ревнует. Этого мне еще не хватало!

Шерхан младше Гордика на шесть лет. Ему два года. У них тут своя дедовщина. В такие моменты я тышком-нышком улепетываю от греха подальше. За двери летней кухни.

Сварганила и себе супец. Из «собачьего» мяса. С луком, специями. Запах – на все ущелье! Ем. Смотрю предвыборную агитацию по плазме. Про Жириновского, жестоко обращающегося со своим ослом.

Где же Адель? Что-то долго ее нет?

Заходит Адель.

– Вы так быстро с мясом справляетесь! Я вас уже готова полюбить! Я восемь лет мясо крошила. Вы мне так помогаете! – приторно-ласково признается Адель, дотошно разглядывая размеры нарезанных мною кусков. И мне кажется, что из ее прозрачно-серых глаз вот-вот потекут слезы.
Пробует суп. Вскидывает удовлетворенно бровки и забирает кастрюлю к себе в дом. Потом мне приходит смс-ка: «Спасибо. Очень вкусно. Поели с удовольствием. Завтра приготовьте борщ».

Ну, вот и настает мой звездный час! Завтра я им покажу класс! Украинский борщ – мой конек!

Но мой борщ, вершина моей кулинарии, которого я сварганила целую кастрюляку, так и остался нетронутым! Хозяевам он не понравился. Они любят жидкие щи. А в моем борще ложка стоит!

Мы наблюдаем друг за другом. Я за Аделью. Исподтишка. Адель за мной. Шпионит. С пультом. По плазме. Лежа в подушках на диванах зала-студии. Я передвигаюсь по поместью, и каждый мой шаг фиксируется видеонаблюдением.

Собаки сыты. Сидят во дворе, скучают. Падает снег.

Шерхан ловит пастью снежинки. Гордик тяжело направляется ко мне. Он тучный, закормлен и с трудом бегает.

Я кидаю им оранжевый мячик, найденный на подоконнике летней кухни. Хочу развеселить их. Шерхан бросается к мячу. Но Гордик рычит, становится в боевую стойку и прячет мяч в пасти.

Выходит на крыльцо Адель.

– Мария! Не надо давать им мяч! Ни в коем случае! Мы этого не делаем! Они привыкнут по газонам топтаться! Или начнут грызться, и их тогда только водой надо будет разнимать. В эти моменты вы им, смотрите, не попадитесь. Иначе они могут, не разобравшись, и разорвать. Мои знакомые все удивляются, как это у меня два кобеля вместе живут! Вот же, выдрессировала, – с гордостью говорит Адель.

Мячик я уже не бросаю собакам. Но мне их жалко. Они скучают, ничем не занятые. Никто с ними не играет. И хозяйка кричит на них, когда они начинают бегать по заснеженным газонам. Бесцельное существование. Только кормежка три раза в день.

Я не выдерживаю и, пока хозяева парятся в бане, бросаю каждому псу по палочке, взятой в дровнике. Псы не сразу понимают, что им надо делать. А потом носятся остервенело по двору, заливаясь счастливым лаем. Палочки раздроблены в пыль. И мне не надо заметать следы моего самоуправства.

Моя жалость к собакам вышла боком. Мой пример оказался заразителен. Гордик, более шаловливый, нежели Шерхан, стащил вязанку дров и уселся грызть их на заснеженной клумбе.

Адель увидела эту картину и вышла из дому с плеткой в руках. Она жестоко била Гордика и кричала на него. Он лежал на брюхе, поджав уши и обхватив лапами морду. А плетка мелькала в воздухе со свистом, беспощадно. Под Гордиком на белом снегу образовалась трусливая желтая лужица. И я, чувствуя себя виноватой, убегаю подальше, чтобы не видеть этой печальной сцены.

За сетчатым забором, позади дома, грохочет горная река. Чистая, каменистая. Я прижалась к сетке, глядя на воду и горы.

Скоро весна! Будет солнце! Сойдет снег с гор, и они станут зелеными. Можно будет купаться в этой реке. А в хозяйском озере у беседки растает лед и покажется наконец-то рыба Фаина.

Звонок на мобильный. Это моя подружка Мэрилин фон Брунненштрассе из Германии!

– Привет, Маруся! Как ты там, в творческой командировке? Роман начала? Мужа хозяйского соблазнила?

– Ни то, ни другое.

– Ты чего, работать туда поехала? Я бы на твоем месте…

Машка никак не уймется! Свою карьеру писательницы она начала с детских стишков. В Германии, в маленьком городке Кляйнштатте, уже вышли три ее книжки. Для детей.

Но ни денег, ни мировой славы Машка пока не добилась. Хотя была уверена, что ее детские стишки скоро переведут миллионными тиражами на все языки мира. И, может быть даже, издатели купят у нее авторские права! Пожизненно. Как у Андрея Куркова, известного везунчика!

Машка не унывала. Она бегала по школам и детским садам, договаривалась о встречах с сопливыми детишками, своими читателями, и их родителями. Она писала красочные объявления. Клеила их на столбах, в центре Кляйнштатта. Приглашала горожан на платные «лезунги» – чтения. За пять ойро! Однако на «лезунги» народ упорно не желал ходить.

– Наверное, все дело в моем имени! – решила Машка.

И придумала себе звучный псевдоним. Мэрилин фон Брунненштрассе. Частица «фон» – для пущей важности. Признак дворянского рода, владеющего богатыми и могучими княжествами или графствами. Типа, писательница вам не халям-балям! Не лаптем щи хлебает! А голубых кровей.

Хотя чваниться новоиспеченной дворянке было абсолютно нечем: ни земель, ни замков у Машки, эмигрировавшей в Германию из Казахстана, не было. Был дом на несколько семей, который Машкиной семье выделило государство в аренду. А рядом с домом – сиротливый старый колодец. «Бруннен» по-немецки.

Машка его и приватизировала. В своей новой фамилии.

И сейчас по немецкому Кляйнштатту разъезжает на велосипеде настоящая Мэрилин фон Брунненштрассе. Владелица, блин, колодца. В городке Машку все уже знают. От мала до велика. Улыбаются ей при встречах, когда она выписывает на велике за «бротхенами» с маком и повидлом. Но стишки так и не покупают, жадюги!

– Наверное, стихи для детей – это не совсем мое, – сделала как-то открытие Машка. – Может, мне на роман замахнуться?

– Ну, замахнись! Все может быть! Романы имеют коммерческую ценность.

– А про что роман-то лучше написать?

– Ну, лучше, наверное, про любовь! Самая благодарная тема.

Так Машка с моего благословения принялась за роман. Сменила читательскую аудиторию. От детишек к их родителям. И наваяла шедевр под названием «33 эротических сна».

– Мария! Закройте собак в вольере! – кричит мне Адель. – Пришел Радик. Впустите его. – И видя мое недоумение, уточняет: – Это наш дворник, таджик.

– Гастарбайтер? Я не одна такая! – срывается у меня.

– Мы снимаем таджику дачу рядом, – рассказывает Адель. – Собак мы всегда закрываем в вольере, когда он приходит. Не хотим собак к нему приучать. Не доверяем.

Закрыть собак! Легко сказать! Эти зверюги уже у ворот. Чуют чужого. Напряжены.

Я беру «вкусняшку». Свиное ухо. И бодро кричу псам.

– Пацаны! Смотрите, что я вам дам! Ах, как это смачно! Гордик! Шерик!

Псы неохотно идут на ухо. От еды их уже воротит. Их уже ничем не удивишь, никакими вкусняшками.

Скорее они идут на мои эмоционально-восторженные слова. Я бросаю свиные уши каждому в кормушку, жду, когда собаки неохотно зайдут в вольер, и быстро закрываю за ними калитку на засов.

Заходит дворник. Лет пятидесяти сухощавый азиат. Взгляд вопросительный. Мигом считывает мою социальную принадлежность. По страшненькому прикиду и синему в горошек переднику. Смотрит без одобрения. И даже высокомерно.

Я чисто из вежливости здороваюсь первой. Таджик отвечает на приветствие и тут же удивленно спрашивает:

– Вы собак не боитесь?

– Не-а… Они ласковые, как кошки.

«Полоумную домработницу взяли», – вероятнее всего, подумал таджик. И тут же меня припахал. Заставил включить рубильник у ворот. Открыть окно в бойлерной, выключить горячую воду в кране у дровника. А я, по наивности, услужила. С какого-то переляку. То сделала, то открыла, то включила. Хотя это его работа.

Я прытко бегаю по поместью, с готовностью выполняю указания таджика. И вдруг отчетливо понимаю, что меня тупо используют. Будто я подписала договор об оказании бытовых услуг этому таджику. И понимаю, откуда ноги растут. Таджик в доме уже два года. А я новенькая. Как солдат первогодка. И тут дедовщина! А может, просто ревность? Или азиатская хитрость?

А снег валит! Целый день. Мой гостевой домик уже в белом плену.

Таджик расчистил двор от сугробов, прорубил лопатой дорожки от барского дворца к воротам. Заваленный снежными горами вход в мой домик оставил нетронутым. И мне пришлось самой откапываться.

Адель худеет. Ничего не ест. Пьет только соки фреш, которые я выжимаю каждое утро из яблок, моркови и тыквы. Диабет тут ей обеспечен, если верить Елене Малышевой с ее программой «Жить здорово». Мне тревожно за Адель, и я, скинув с себя обличье кроткой филиппинки, говорю ей об этом.

– Я сама знаю, как мне жить, – высокомерно осаждает мой пыл Адель.

И изнуряет себя на тренажерах. В спортзале. Потом становится на весы, разочарованно смотрит на цифры. Сбросила всего триста граммов. Ревностно всматривается в меня и… предлагает мне взвеситься. У меня – минус два килограмма. Я таю на уборке дома.

Мы наблюдаем друг за другом. Мне она уже понятна. Я же для нее, кажется, еще загадка. Колбасы-сосисок не ем, от ветчины отказываюсь. Творожки в глазури игнорирую. Сгущенку и майонез с презрением отвергаю. Насмотрелась «Среду обитания»! Только здоровая пища!

Адель в недоумении.

Мы с ней в бассейне.

Я вылизываю бассейн. Шваброй с махровыми забубонами.

Бассейн шикарный, цвета белого золота. Вода в нем – словно идеально обработанный голубой топаз. Потолки высокие, как в храме. Подсветки с бриллиантовым блеском. Колонны величественные. Как зимний кавказский хребет за высокими окнами бассейна.

Адель кайфует в бассейне. Устраивает показательные заплывы. В одну сторону брасом. Назад кролем. И уже плывет на спине. Демонстративно фыркает, нежится в теплой глади, распластавшись лягушкой.

Я не люблю воду. Наверное, в прошлой жизни я была «Титаником».

Фендебоберная махровая швабра, купленная вчера за тысячу рублей, все время ломается. Спадает с ручки. И мне приходится помногу раз налаживать ее хитрый механизм. Дорогие игрушки для богатых лохов! Дурят наш народ, как хотят.

Адель все плавает. Я все на швабре летаю.

А с потолка шикарного бассейна падает штукатурка. По дорогим стенам и окнам струится потный конденсат. А по углам расползается зловещий грибок, любитель влажности. Что-то не так сработали строители. Халтурщики!

Адель потеет во французской маске, спрятав лицо в махровое полотенце. Она лежит на диване в шелковых подушках. Тут же ее Гена, в синем халате и с сигареллой в зубах. Пялится в телевизор.

Я потею, протирая лестницу из ценного бука, на трех этажах господского дома. За эту буковую лестницу хозяева отвалили миллион рублей. А она хрупкая и крошится, как вафельные пирожные. На ней уже оставлен четкий след от тапочка Гены, как символ искренней веры хозяев в кристальную честность строителей. И теперь по лестнице все ходят бережно и босиком, делая основной упор на поручни.

Сейчас я на уровне зала-студии, где разлеглись хозяева. Пот с моего лица льется струями. Как конденсат по стенам их бассейна. Поры открыты, кожа очищается! Лицо сияет. Лучшая очистка для кожи, между прочим! Натуральная.

Бутафорские очки сползли с моего мокрого лица. Косынка спала. Длинные шоколадно-карамельные волосы рассыпались по плечам. Мое бесформенное серое платье из «Хуманы» сегодня в стирке. И я в узких розовых брючках и в голубой футболке.

Чувствую, что он на меня смотрит.
У меня выражение лица предупредительно-исполнительное, как и подобает настоящей филиппинке. Маска, которую я не снимаю уже почти месяц. У него… Да хрен его знает, какое у него! Я не смотрю в их сторону. Мое дело – швабра! И я продолжаю беззвучной и незаметной тенью передвигаться по их дому.
Собакам от говядины и форели уже тошно. Они едят вяло и равнодушно. Я украдкой бросаю им сухарики и сыр. Но и от этого у них никакой радости.

Шерхан вообще воротит морду от миски. И с любопытством наблюдает за черной птицей с длинным оранжевым клювом, которая повадилась питаться с собачьего стола. И уже прописалась у вольера, на развесистом дереве, а завидев меня, начинает требовательно кричать, широко раскрывая свой яркий клюв. И мне будто слышатся ее каркающие слова:

– Маруся-я-я! Да-а-ай сыра!

Птица нагло ходит прямо у собачьей морды, клюет только сыр «Пармезан», а сухарики игнорирует. Разборчивая! И ухом не ведет, что лишь миг – и она может потеряться в пасти волкодава.

Что это за птица? Я открываю ноутбук и ищу птицу с оранжевым клювом. Она! На фото – наша наглая приживалка. Это черный дрозд. Надо придумать ему кличку. Коль уж он приручился и меня за свою хозяйку принимает. Пармезан! Чем не кличка для дрозда?

Адель вернулась из спортзала. Набегалась по дорожке. Красная и раздраженная. И от нее пахнет «Ариэлем». Весь дом их пропах стиральным порошком. И только в летней кухне воздух свежий. А на улице он хрустальный.

Хозяйка собралась в город за покупками. Таджик Радик моет ее машину.

У Гордика сегодня день рождения. Адель спрашивает меня, чего я хочу из еды.

– Да спасибо. Все есть. Разве что конфет дешевых.

Адель молча уставилась на меня. В ее глазах я читаю недоумение, злость и даже обиду. И мне кажется, что вот-вот слезы польются из ее прозрачно-серых глаз.

– Мы даже своим кошкам никогда ничего дешевого не покупаем.

Вечером Адель принесла мне в летнюю кухню два пакета с дорогими шоколадными конфетами. А собакам – куры-гриль в серебристой фольге. И торт из фуагры. Псы нюхнули торт и отвернулись.

Да, уж!

Таджик со мной не здоровается. Мужик называется! И я делаю вид, что в упор не вижу его, занятая своими обязанностями. Я в доме. Он во дворе. Но мы все же пересекаемся, и эти встречи неприятны мне. Он хмур и неприветлив. И умудряется почти каждый день припахать меня. По мелочам. А мне как-то неудобно отказать.

Два гастарбайтера в барском доме, объединенные одним рабским положением, откровенно враждуют!

И я начала закрывать дверь своего гостевого дома на ключ, чтобы хитрый азиат не подбросил мне чего-нибудь из хозяйского дворца. Украшения дорогие, например, швейцарские часы или мобильные телефоны, разбросанные по всему дому. Чтобы не подставил меня. От этих друзей всего можно ожидать. Он в дом не заходит, но моет машины в гараже, который под домом. И там есть вход в цокольный этаж. Если захочет – проникнет.

Надо же! Увидел во мне, приехавшей из Украины, даже не ровню, а человека, еще ниже по уровню жизни. И, как всякий холуй с психологией раба, начинает меня принижать. Грузить. А перед хозяевами – на задних лапках.

Интересно за всем этим наблюдать. Скоро хозяева свалят в Москву.

Как будут разворачиваться события, и не представляю. Надо красиво выйти из этой ситуации. А то я себя знаю. И ментов на него могу натравить, и вольер забыть закрыть… Если меня все это достанет. Но тогда меня выпрут досрочно. А мне еще полгода надо ишачить на квартиру.

Адель меня предупредила, чтобы я таджику не говорила, что я из Украины. Иначе участковый с меня будет брать по пятьсот рублей за нелегальное трудоустройство.

С меня возьмешь! Шиш! Адель еще не знает, что этот участковый пойдет у меня по статье за вымогательство.

Ой! Опять занесло меня! Я тут «хто»? Я же филиппинка, безмолвная, безропотная и беззащитная! Качать права? Какие права? На баррикады с метлой и поролоновой губкой? Смешно!

Сегодня у нас был шоппинг. Ездили в Геленджик. Сначала Адель выложила круглую сумму за спортивную одежду в магазине «Адидас». Набрала курточек с мехом, без меха, костюмов спортивных, обувь. Завалила пакетами весь салон машины. Она любит марки «Найк», «Пума», «Адидас». Это я уже просекла, с утюгом в обнимку. И по безмозглой стирке.

Почему безмозглой?

Стирка беспощадная, ежедневная. Машинка работает постоянно. Все новые вещи через несколько стирок становятся секонд-хендом. Черный шарфик «Адидас», кокетливо повязанный на шее Адель при встрече в аэропорту, уже прокрутился в центрифуге несколько раз. Потерял вид и форму. И, как и многие вещи, был выброшен в мусор.

Не удивлюсь, если таджик, отвечающий за чистоту мусорного контейнера, шлет стабильно гуманитарную помощь к себе на родину.

И по синему небу над Кавказским хребтом стройным косяком летят брендовые шмотки в Таджикистан. К его жене и троим детям.

И зачем так часто стирать! Будто шахтеры в доме живут!

У Адели в цоколе три гардеробные комнаты. Они напоминают небольшие бутики. Для обуви. Одежды верхней. Одежды нижней. И Адель может часами перебирать свои вещи. Пока я здесь же, в цоколе, занимаюсь ненавистным делом: выглаживаю шнурки, махровые салфетки и прочую кухонную сволочь.

Прихоть хозяйки. Это чтобы шустрая работница без дела не сидела!

После «Адидаса» мы едем в торговый центр. Адель швыряет в тележку все подряд. Пачками и коробками. Не глядя на ценники. Ананасы, манго, икру, соки, шоколад, колбасы, сыры и другие деликатесы.

– Я сервелат лично для вас беру. Я его не ем, – снисходительно обращается ко мне Адель.

– Я тоже колбасу не ем, – парирую я.

Хозяйка меняется в лице, кажется, обиделась. И вот-вот слезы навернутся на ее глаза.

Адель заполнила почти доверху тележку продуктами и взяла… вторую тележку. Для бытовой химии, швабр и метелок. Победоносно вскинула на меня свои прозрачно-серые глаза.

– Это уже персонально для вас.

Меня чуть не стошнило от этого. И я отошла к тележке с колбасой.

На кассе Адель выложила сумму, равную моей месячной зарплате.

Я не комментирую. И комментировать тут нечего. У ее мужа налаженный бизнес в Москве. Дома высотные строит. А мой муж родной выстраивает затейливые пирамиды. В постели. С новой женой. И мне похвастаться нечем. В отличие от Адели.

Мне даже показалось, что Адель делает все демонстративно. Красуясь передо мной. Я никак не реагирую. Тратить деньги на такое количество ненужного товара! И на продукты сомнительной пользы! Глупо. Даже если у тебя миллионы! Тем более когда ты на диете! И изнуряешь себя каждый день на бегущей ленте в спортзале.

Лучше бы вкладывала деньги в свое образование. Вузов Адель не заканчивала. Замуж выскочила в шестнадцать лет. За одноклассника. В семнадцать родила дочь. Анжелику.

Анжелику я видела издали, два раза. Мы с ней не пересекались. В семь утра она уезжает в колледж, в Геленджик. А приезжает в девять вечера. Возят ее водители. Их у них трое.

За рулем по дороге домой Адель начала откровенничать!

– Я никогда ни дня не работала. Муж меня любит. Это уже третий джип, который он мне дарит. И никогда не предупреждает. Все держит в секрете. Этот «Порше Кайен» он мне подогнал к дому. И по телефону попросил выглянуть в окно. Между прочим, стоит двести тысяч долларов. Маленькая женщина рождена для любви. А большая – для работы, – хвастливо подытожила Адель.

Я, кажется, смутилась от таких слов. И инстинктивно вжалась в сиденье молочно-шоколадного салона. В сравнении с маленькой Аделью я не была Дюймовочкой.

– Адель! В доме повешенного не говорят о веревке, – осмелела я.

Она не поняла моего замечания. Так же, как не поняла меня, когда я сказала ей на днях, что положила ключи от гаража в «Джоконду». На кустарной коробке-ключнице с портретом Джоконды золотыми буквами было написано «Мона Лиза». Не удивлюсь, если Адель только с коробкой для ключей ассоциирует Мону Лизу.
Кстати, Адель боится потерять мужа. Она мне рассказала о своей подруге, которой уже сорок лет и которую муж бросил с двумя детьми, сменив на молодуху, призванную реанимировать способности мужика к постельным сценам.
Вот уж этот никчемный рыцарь! Каминный аксессуар, жлобской атрибут многих домов. И какой только мошенник-кустарь выпустил его на рынок! И сам безрукий! И славного рыцаря подставляет. С этого железного изваяния все время падают то совок, то щетка, то это примитивное приспособление для угля.

И мне все время приходится нагибаться и вставлять за плечи рыцаря эти унижающие его причиндалы. А они все равно падают на мраморный пол, да так звонко, что три хозяйские кошки, сидящие на диванах, содрогаются и смотрят на меня недовольно и почти с презрением.

Сегодня понедельник. И я вновь вылизываю дом. В субботу только навела блеск и красоту. Но за один день он опять зарос грязью.

Бесполезный труд! В доме кошки. Они линяют. Их шерсть летает в воздухе и плотным покровом оседает на все. На мебель, на одежду, на самих хозяев. Хозяева этого будто не замечают. Кошки спят в хозяйских постелях, валяются на диванах.

Впечатление, будто это их дом. Кошкин дом! А хозяева у них в приживалах!

Была бы моя воля, я бы этих кошек… Побрила бы на лысо!

Какая воля! Я филиппинка. И молча выкатываю с барской одежды кошачью шерсть специальными липкими валиками, которых у Адели целый ящик в шкафу.

А она, подлая, – шерсть кошачья, – все летает.

Я сказала Адели, что борьба с шерстью – курам на смех, если в доме три кошки. И что здесь нужно что-то кардинальное.

Адель тут же умчалась в город. И привезла из магазина специальное средство. Шерстеулавливатель. Под названием «Вьюга-7». Это нечто похожее на маленький пылесос размером со средний фонарик. Только на конце этого чуда техники не только лампочка, но и широкая труба. Направляешь трубу в воздух, включаешь свет-прожектор и видишь, как шерсть кошачья стройным косяком завьюживается в этот шерстеулавливатель.

Самый лучший пылесос среди фонариков! И самый лучший фонарик среди пылесосов!

Я только диву даюсь. И не лень ей мозги парить по всяким этим мелочам жизни. Лучше бы выпустила этих паршивых кошаков во двор, а сама Ремарка почитала. Валяется книга в дорогой обложке на ее стеклянном столике. Закладка на четырнадцатой странице. Уже месяц.

Я наблюдаю за ними, и вывод такой. Москвичи недавно обрели богатство! И Адель с удовольствием исполняет роль хозяйки большого дома, купившей на время домработницу из братской Украины и дворника из солнечного Таджикистана.

Жизнь господ скучна. Они зависят от дома, заваленного барахлом. И смысл их существования, кажется, состоит только в том, чтобы обслуживать этот дом руками чужих людей и наблюдать за этими людьми по телеку.

Ну, пойдут поплавают в бассейне, ну попарятся в бане, ну погоняют по бегущей ленте в спортзале, ну телек, ну шоппинг. И все.

Скука!

Еда варится здесь в большом количестве и не съедается. На второй день все летит в мусорный контейнер! Тупой перевод продуктов. Собакам человеческую пищу не дают.

Я, кажется, перестала бояться собак. И песни украинские пою уже не для них. Хотя с алабаем Шерханом все же осторожна. Он хитер, как настоящий азиат. Но, верю, Гордик защитит! Он не подпускает Шерхана ко мне ближе, чем он сам подпускается мной ко мне, все норовя потереться своим жирным бочком об мои колени.

Я открываю вольер после ухода дворника.

– Пацаны! Выходите! На свободу с чистой совестью!

Первым выбегает Гордик, грузный, неповоротливый, с трудом переваливается на мускулистых лапах. Тычется носом мне в ладони. Глаза преданные, влюбленные.

Я беру чесалку и чешу ему спинку, жирные бока. И Гордик от удовольствия начинает смешно попискивать.

– Ах ты, свинюка толстая, боров шелудивый! Нравится, когда я тебя чешу! Ну, хрюкай! Громче! Хрюкай!

В такие моменты Шерхан тут как тут. Тоже хочет побыть свинюкой. Но Гордик ревностно оберегает меня от его свинских притязаний.

Тут по местному телевидению я узнаю, что в Краснодарском крае решено сжечь всех свиней. Оставить лишь по три свиньи в личных хозяйствах. Для этого была привлечена прокуратура и другие силовые структуры.

Официальная причина такой крайности? Борьба с африканской чумой. А на самом деле, как возмущается народ, дело в банальной конкуренции. У губернатора края большой личный свинокомплекс.

Так что в нашем хозяйстве полный порядок. Всего две свинюки. Но зато какие!

Муж Гена все время валяется на диванах, вместе с черным котом Митяем. И вся его одежда, его мобильные телефоны, по которым он контролирует свой бизнес в Москве, все в черной кошачьей шерсти.

Ну, нравится мужику шерсть! Крепка, видно, его генетическая память! Не далеко эволюционировал он от своего первобытного предка, облаченного в шерстяные шкуры забитых зверей.

И мне так и хочется прокатить по Гене липким валиком или направить на него прожектор шерстеулавливателя «Вьюга-7».

Гену не слышно. В доме командует Адель.

Такие радости жизни.

У нас мелкий теплый дождик, от которого почему-то смылся весь нос у гипсового льва на парадной лестнице. Отвалились пласты воздушного лепного декора на фасаде дворца. И откололся большой кусок от белой колонны, подпирающей дворец.

Странно! Такое впечатление, что лев, колонны и лепнина не из гипса, как говорит Адель, а из песка и известки.

Трава уже зеленая. Скоро весна!

Я летаю с пылесосом по дому. Я в одной футболке. Все окна нараспашку. В доме нет ни одной батареи. Все тепло от пола с подогревом. Тут жарко везде. На каждом сантиметре пространства.

А у меня на Позняках зимой дубак! Какой же я была самоуверенной, когда не платила за вечно холодные батареи в своей квартире! Считала глупостью выбрасывать настоящие деньги за фальшивые услуги. Тепло не доходило до моего шестнадцатого этажа. Квартира промерзала так, что голуби, заср… пардон, заселившие техэтаж, замерзали на лету и гулко падали на бетонный пол, с которого был украден утеплитель еще строителями «Киевгорстроя».

Мы со Светкой-соседкой зимогорили в дубленках турецкого производства и в чунях из шерсти овец, выращенных в экологически чистых горах Закарпатья. В моменты наших чаепитий пар клубился не только от чашек с горячим чаем, но и от морозного воздуха в наших квартирах.

А в актах, составленных комиссией из нашего правления, значилось, что температура в наших квартирах соответствует всем нормам. Хоть помидоры парниковые выращивай! И нежных колибри разводи!

Неудивительно! Комиссия во главе нашего председателя Вовочки Черняева являлась стабильно в апреле – когда уже была аномальная жара. А вызывали мы ее еще в морозном феврале – когда в квартирах наших зуб на зуб не попадал.

Адель нашла пыль на стойке с бильярдными шарами. Я как-то не обращала внимания на эту стойку, висящую на стене. Она ткнула меня носом довольно грубо.

– Тут тоже надо протирать! Стойку, кий и шары. Смотреть за всем надо.

Я тут же, нащупав дулю в кармане, ляпнула небылицу:

– Купите средство специальное.

– Какое еще средство? – оживилась в любопытстве Адель.

– «Бильярдин № 3». Средство для чистки бильярдных шаров.

– Да-а? Не слышала о таком. Завтра же поеду в город и куплю.

Адель вернулась из города в расстроенных чувствах. «Бильярдина № 3» нигде не оказалось. Она фанатично объездила все магазины Геленджика в поисках этого мистического чистящего средства. И, кажется, уже задолбала Гену, требуя узнать у знакомых в Москве про «Бильярдин № 3».

– В Москве уж он точно есть, этот «Бильярдин № 3»! – самоуверенно говорит маленькая Адель. И у них с мужем начинается из-за этого грызня.
Побеждает Адель. Женщина-командор.
Я меняю постель на господской кровати. Интересно, Адель изобретательна в любви?

И мне вспоминаются детали романа «33 эротических сна», автором которого была моя неугомонная подруга из Германии Мэрилин фон Брунненштрассе. Сменив сопливую аудиторию на озабоченную, Машка наваяла супернетленку. И тут же скинула мне роман на почтовый ящик: «Прочти его и честно скажи свое мнение. Только честно!»

Вечером я открыла свой ноутбук и ушла с головой в роман.

Роман был про любовь. Хотя нет! Скорее про эротику. Или про порнуху? Хрен его поймет! Тут уж надо быть экспертом, чтобы разобраться. Выявить зыбкую грань между эротикой и порно…

Роман назывался «33 эротических сна». Идею романа Машка взяла из собственной жизни. Как-то она купила в комиссионке кровать. Кровать красивая, украшенная на спинках коваными фигурками людей, птиц, животных. Но кровать чужая. Подержанная. Неизвестно, кто на ней спал, с кем и как, что чувствовал, как мыслил и кем вообще был.

В итоге Машке начали сниться на этой кровати эротические сны.

Каждый день, вернее, ночь ей виделся новый сон. Машка просыпалась утром счастливая и удовлетворенная. Сны были настолько интересными, с такими драматическими любовно-сексуальными перипетиями, что Машка начала их записывать. И даже блокнот и шариковую ручку привязала к кровати, чтобы всегда были под рукой!

Так у нее и получился роман. «33 эротических сна». Кровать вдохновила!

Вещи имеют свою биоэнергетику, которая может передаваться и влиять на человека, предупреждают ученые. Вот и не верь им после этого!

Пересказывать содержание романа – дело неблагодарное. Сами понимаете. Лучше всего купить роман. У Машки. С ее сайта. Набрать в Интернете ее звучный псевдоним – Мэрилин фон Брунненштрассе. И дело в шляпе. Блин, в колодце!

Честно высказать свое мнение о романе у меня не получилось. Я похвалила произведение коллеги. Конечно. А что делать? Критика только убивает творца. Обламывает ему крылья. А нам же так летать охота!

«Забавно, не избито, скандально… – с трудом подбирала я банальные слова. – Молодец! Давай дальше, в том же духе! Оттачивай перо!»

Но, очевидно, Машка усомнилась в моей искренности и дала почитать свой шедевр соседям по дому – геру Клапссу и его жене Пауле. Законопослушные бюргеры пенсионного возраста, которые всегда умильно с Машкой раскланивались, а гер Клапсс даже шляпу снимал.

Когда бюргеры прочли Машкин шедевр, они тупо перестали с ней здороваться. Особенно категорично фыркала и воротила свою пуританскую физиономию бюргерша. При виде Машки. А сам гер Клапсс на Машкины наивные вопросы по поводу вдруг резко сменившегося настроения ответил:
– Фу! Как можно такое писать? Вам не стыдно?
Я запуталась в этом тяжелом, с рюшами пододеяльнике. Самая унылая работа по дому – менять чужую постель. Тяжкие у помощницы по хозяйству обязанности! Белье, подушки в роскошных французских шелках и кружевах. Огромная кровать из дерева, украшенная резьбой и фигурками амурчиков.

Интересно, с какой стороны спит Гена? Где его место? Я интуитивно определяюсь, что Гена спит у стеночки.

Ну конечно же! Муж женщины-командора спит всегда у стенки. Об этом свидетельствуют и характерные солнечные разводы на крыльях узорчатых бабочек, порхающих по матрасу на половине хозяйки. Маленькая женщина рождена для любви…

На половине Гены бабочки на матрасе первозданные. Лучше бы Адель купила наматрасник, чем «Бильярдин № 3»!

Нельзя так перениматься чужой энергетикой. Мне до утра снились эротические сны. Может, Машкина бешеная кровать навеяла. А может, затейливые бабочки на матрасе Гениной постели.

И летали мы с Геной всю ночь по небу на его джипе. И пели-плясали желтые звезды с нами в унисон. И пела песню луна, дынная долька, кокетливо прыгая по забору и хитро щурясь на нас.

Адель – в бассейне. Гена – на диване. Я – на своем месте, в своей униформе. Драю господские ступеньки из ценного бука. Каждому свое!

«Ничего, Маруся! Прорвемся! Стройнее будешь! Да я такую же работу делаю дома, только бесплатно! И миллионы женщин драят, парят, варят. А благодарность где? Мне хотя бы платить будут», – утешаю я себя.

Я чувствую его настойчивый взгляд. Ну, нет, я так работать не могу! Я поднимаю голову от полированного бука и вопросительно смотрю на него.

– Мария! Вы могли бы спеть мне украинскую песню? Вы же поете собакам. Я слышал. А мне так тоскливо и скулить хочется.

Тайный кураж шаловливыми волнами подкатывает ко мне. Настроение игривое. Мои волосы, должно быть, сейчас мармеладно-апельсинового цвета! Сообразно настроению! Хотя они прикрыты косынкой! На глазах очки.

Спеть – не переспать! Какой пустяк! Адель далеко, наворачивает напрасные круги в бассейне.

Отчего не порадовать Гену?! Ведь мы уже так сблизились с ним этой ночью. В моем сне. Правда, он об этом даже и не подозревает.
Я принимаю позу фольклорной дивы. Буковая лестница, как сцена. Затягиваю грустную украинскую песню, под стать душевному состоянию Гены.

– «Стоить гора-а-а высокая, а пид горою гай, тай гай. Зэлэный гай, густэсэнькы-ы-ы-ый, не йначе справжний рай!..»

Гена встает с дивана, идет к бару, достает бутылку с виски. Налил полнехонькую стаканюру, сыпанул туда льда, да так, что жидкость растеклась по столу, и одним залпом вылил себе в рот.

Мое женское чутье подсказало мне, что пора убираться в свой домик. Кто его знает, маленькие женщины ему нравятся или покрупнее?!

Я выбегаю из дома, привычно уцепившись за поручни, чтобы не навернуться на скользких ступенях.

Под открытым окном дома дружно сидят псы, навострив обрезки ушей-локаторов в сторону звуков, доносящихся из студии. Вот не зря я числюсь до сих пор администратором украинского ансамбля «Гоп со смыком»! Петь хотя бы научилась! И мужикам и собакам нравится!

Я тут сделала открытие. Дом у хозяев новый, осенью только построили. И это первая зима, которую они переживают. Так вот, их дом, который я вылизываю до последней пылинки и микробика, разрушается. Стены трещат, кафель отпадает, балюстрады на парадной лестнице осыпаются белой известью, штукатурка – вся на полу. Колонны рушатся! Бассейн весь в конденсате, в грибке и плесени. Парадное крыльцо не функционально. Опасно для жизни!

Халтурщики строили!

Гена нанял прораба с бригадой гастарбайтеров из Днепропетровска, вбухал во дворец миллионы. Строил с размахом, не жалея денег. Высылал из Москвы столько, сколько требовал прораб. А прораб оказался ушлым, как и все прорабы. Экономил на стройматериалах. Поэтому дом Адели и рушится.

Свет здесь постоянно отключают, и Адель с мужем Геной бегают к будке с генератором. Новый генератор все время барахлит. Водонагреватель тоже капризничает.

Аварии каждый день. Когда вырубается свет, то начинается маленькая катастрофа – то газ замерзает, то вода, а то тепло отключается.

Сегодня была очередная авария. Прорвало кран горячей воды и затопило бойлерную. Хорошо, что котел не взорвался!

Они только тем и занимаются, что устраняют неполадки. Вызванивают мастеров.

А хозяин занят строительным бизнесом в Москве. Ну не абсурд ли!

– Сейчас я вас научу, как пользоваться системой жизнеобеспечения всего дома. – Адель ведет меня в бойлерную с водонагревателем, где куча проводов и куча краников, а после мы направляемся в будку с генератором.

– Вот эту муфту сюда вставить, этот краник сюда, насос открыть, здесь закрыть. Вы хорошо обучаемы. Мы уверены, что вы не подведете, пока мы будем в Москве.

«Они сошли с ума!» – думаю я. Вот это будет катастрофа! Сами не могут справиться с домом и думают, что у меня, конченного гуманитария, будет по-другому. Да для меня один вид их генератора внушает невразумительный ужас и желание смыться с места происшествия.

Но я аккуратно записываю на листке в блокноте последовательность восстановительных работ при ЧП.

– Мы довольны вами. Вы работаете быстро и качественно, – говорит Адель. – Лучше, чем бывшая домработница. Мы хотим забрать вас с собой в Москву. Нам нужна домоправительница.

– Чего? – я растерянно хлопаю ресницами. Такого я не ожидала.

– Мы хотим видеть в доме постоянного человека, чтобы он нам был, как родной! Мы подпишем с вами договор на год. Хотя лучше на десять лет.

Я знаю, что могу быть добросовестной, но не до такой же степени! Из домработницы в домоправительницы! На десять лет! Ха-ха! И я вежливо отказываюсь принять это предложение.

Да! Я слишком глубоко внедрилась в эту роль. Роль филиппинки. После этого я швабру и пылесос видеть не желаю. Да здравствуют хаос, пыль и грязь!

Сегодня Адель все же вынудила меня подписать договор, выловленный, вероятно, из Интернета и в некоторых местах коряво усовершенствованный ею. В договоре значилось, что я предоставляю им бытовые услуги как в доме, так и во дворе.

Я внимательно вчиталась в хитрый текст. Ого! На меня вешают еще и обязанности таджика! Зимой – метла и лопата. Летом – газонокосилка и шланг для полива травы.

– Значит, зарплату Радика вы отдаете мне? – наивно улыбаюсь я.

– С чего бы это? Работы там немного. Вы шустрая, справитесь! А таджика мы увольняем весной. Нечего собакам полдня в вольерах сидеть! Подписывайте. Мне некогда, сумку надо в дорогу собирать, – строго и очень жестко сказала Адель.

И я подписала этот документ. Липовый, не имеющий никакой юридической силы. Нотариально не заверенный. И дающий мне свободу в одностороннем порядке.

Пусть командорша, упоенная собственной значимостью и этой филькиной грамотой, быстрее улетает в Москву.

Надо же! Хотела меня закрепостить! На десять лет за высоким забором! Нашла бесполое и безмозглое существо, смысл жизни которого вылизывать барские плевки.

Не выйдет!

Она балдеет, что может себе позволить купить прислугу из бывшего СССР. Таджик называет ее полным именем – Адель Евгеньевна.

Собаки уныло сидят под дверью летней кухни. Морды скучающие. Глаза грустные. Никаких развлечений. Шерхан протяжно воет. И у меня бегают мурашки по коже, и становится муторошно.

По газонам бегать строго запрещено. Газоны и маленькая женщина с плеткой – понятия неразлучные!

Снежное безмолвие! Кругом только горы, куда алабай, вероятно, мечтает сбежать. Пасти стада овец! Как было ему предписано по самому рождению.

Озеро у беседки все еще скованно льдом. Радик пробивает лунку для воздуха, чтобы форель Фаина не задохнулась. И бросает ей хлеб. Рыбу эту таинственную я еще не видела.

Я – в летней кухне. Адель – в своей гардеробной. Это надолго. Гена, очевидно, под телеком.

Ничего не случится с этими газонами! Они под снегом. Уже скоро весна! И все будет, как надо. Солнце, уже веселое и яркое! И я беру оранжевый мячик и бросаю его на газон. Псы кидаются на мяч, с радостным лаем, сбивая друг друга с ног. Я бросаю второй мячик и сама лечу по заснеженному двору.

– Гордик! Взять палочку! – кричу я ротвейлеру и поднимаю палочку над головой.

На меня несутся сразу две зверюги. И я бегу от них, по вязкому снегу и, падая, успеваю бросить палку подальше от себя, чтобы тучный Гордик и ловкий алабай не сбили меня с ног. Гордик ринулся за палкой. Алабай – ко мне. Сбил своей мордой мою мышиную шляпу, зарылся в мои волосы, и я ощутила на своем лице его теплый шершавый язык.

Я раскраснелась, малиново-клубничные волосы рассыпались по спине, бедро мое в прозрачных колготках обнажилось. И я замечаю странный взгляд Гены, вышедшего на балкон с сигареллой в зубах.

Елки-палки! Прокололась! Непростительный промах разведчика! Никак я не хотела соблазнять хозяина. Просто моя женская сущность выпирает со всех сторон.

Вечно мужики на меня пялятся, вечно они чего-то от меня хотят!

Я прячу волосы под мышиной шляпой. И устало бреду в летнюю кухню.

Заходит Гена. И вежливо просит меня заварить ему чаю, на травах. Мол, сердце у него ноет.

Ну вот! Опять начинается! Сердце у него! На травах ему подавай! Извращенец!

Я чайной ложкой пытаюсь выковырять по нескольку сухих цветков ромашки, календулы, зверобоя из аптечных коробочек, купленных Аделью для улучшения цвета лица. По моему, кстати, совету. А то ходит бледной поганкой, нанюхавшись «Ариэля».

Сухие соцветья не выковыриваются. Я замечаю, что Гена настойчиво смотрит на меня. Мои руки подленько дрожат. И вместо нескольких цветуечков в заварник летит полпачки лечебного сбора. А Гена буравит меня взглядом. Я наливаю крутого кипятка. Чай моментально становится ядовито коричневым. Пусть пьет! Может, попустит мужика.

– Вы играете на бильярде? – слышу я его сдавленный голос сзади.

– Нет. Только в шахматы.

И я быстро выхожу на воздух.

Адель часто уезжает в город, оставляя своего мужа со мной. Она настолько уверена в своей неотразимости! И совершенно не допускает мысли, что я интересная женщина. Для нее я только прислуга. Какая легкомысленность! Это она зря! Хотя я и не способна повторить подлый поступок новой жены моего родного мужа, которая разбила чужую семью. На чужом горе, утверждает народ, счастья не построишь. Однако жизнь показывает, еще как построишь!

Наша новая жена разъезжает по миру вместе с моим мужем. И пользуется всем тем, что раньше принадлежало нам. Вилла в Болгарии, деньги на счету, спортивное тело моего мужа, в конце концов. А до этого она меняла памперсы брюзжащим старушкам, выполняя функции сиделки в одной экзотической стране, где растут авокадо и где ее и нашел мой любвеобильный муж.

Ну что ж! Все в нашей жизни течет и меняется. Я рада и за нее, и особенно за мужа. Он мне как-то звонил, хорошо нагрузившись коньяком, и хвастливо докладывал, что все его сексуальные фантазии, которые я игнорировала, теперь лихо исполнены. И что каждый сантиметр их виллы в Болгарии наполнен энергетикой их любви и секса.

Любви ли?
Но мне это уже по барабану! Я летаю над всем этим с дулей в кармане и лишь равнодушно поплевываю с высоты.
Сегодня воскресенье. И у меня выходной. Законный. Один раз в неделю, кстати! Вместо двух. В нарушение прав человека. Хотя я смиренно приняла эти кабальные условия маленькой хитрой Адели.

Я валяюсь в своем гостевом домике с Ремарком в постели. А с кем еще? И получаю удовольствие от умного и талантливого классика.

Адель в городе.

Только что звонила Светка-соседка. Уж очень ей любопытно, как продвигаются мои литературные мастер-классы для «одного богатого москвича». Надо же! Поверила! Чем абсурднее вымысел, тем в него легче верится!

Стук в дверь.

– Входите!

На пороге – Гена. Как все же он похож на этого теннисиста Андре Агасси!

Странно, чего ему здесь надо? То ли Гена подшофе, то ли решил со мною в шахматы сыграть! Лучше уж в теннис.

Но Гена смотрит на меня изумленно, вытаращив глаза, будто впервые видит. И я понимаю, что Гена на самом деле видит меня впервые. В таком виде. Без рабочей униформы. Без дурацкой шляпы, скрывающей мои волосы. Без дебильных очков. На мне лишь маленькое оранжевое платье. Оно облегает мою фигуру. Оголяет длиннющие босые ноги. Цвет платья гармонирует с цветом распущенных волос. Сегодня они медово-гречишные! Сменили оттенок сообразно расслабленному настроению безмятежной радости.

Я смотрю на Гену. В его руках какая-то брошюрка. Гена смотрит то на меня, то на журнальный столик. Там стоит мой открытый ноутбук с кустодиевской купчихой, ставшей фоновой картинкой моего рабочего стола. У купчихи, в исполнении украинской художницы Вальки Бомбейкиной, золотисто-огненные локоны, буйно выбивающиеся из-под чалмы и тонкое кокетливое лицо, очень уж напоминающее мое.

И я понимаю, что моим шпионским играм пришел конец. Наверное, и Гена понял, что я их развела. Он едва справляется с эмоциями и протягивает мне брошюру.

– Я хотел вам подарить песенник русского народа. Украинские вы знаете. Может, и эти понравятся?

– Спасибо.

Я смотрю на Гену. У него глаза, как у Гордика, когда я чешу того щеткой по жирным бокам. И я почти с усилием гоню Гену из домика.

Я не люблю серых ворон!

Завтра я остаюсь одна. Не считая девчонку Анжелику, таджика и двух волкодавов.

Степень ответственности серьезная. Таджик удавится от зависти и злости! Нет, мне не страшно. Страшно было в служанки решиться.

С Анжеликой я справлюсь. Девочка-мажорка удивительно вежливая. Очень трепетная. Томная. Напоминает нежную кошечку Мурочку. И мяукает. Натурально.

– Анжелика, ты где?

– Мя-у?

– Я возьму Ремарка почитать?

– Да-у!

Курево, пиво – это мимо нее, как говорит Адель. Папа ее очень любит и беспокоится на тему будущего жениха: лучше пусть бедный, но порядочный! А денег, мол, хватит!

Утром ей надо приготовить овсянку, бутерброд с чаем и отправить в колледж!

С собаками тоже не должно быть проблем. Гордик свой в доску. Неотрывно бегает за мной по поместью. Собачонкой по пятам! Шерхан вроде тоже миролюбив. Хоть и хитер. И оба ко мне не равнодушны. Ну не должны животные причинить мне вред. Я кормлю их, балую, играю с ними. В них, мне кажется, больше человечности, чем в некоторых двуногих.

Таджик. Этот меня очень беспокоит.

Да! Без ложки дегтя не обойтись нигде! Иначе жизнь неинтересна. Это я про таджика. Может, поговорить с ним? Сказать, что в его семье деньги зарабатывает он. А в моей, так уж вышло, я. И некому мне помочь.

Ну, нет! Это дурные мысли. Благородства я за ним не замечала. Надо держать дистанцию. А то охамеет. Это из серии: дашь палец, всю руку откусит. А я еще чужестранка, из экономически отсталой Украины, о которой он, конечно, наслышан! Только дистанция!

Адель в парилке. Это надолго. Все пытается сбросить лишний вес.

Я в летней кухне. Лежу на диване, смотрю телек. «Прокурорская проверка». Умеют киношники втянуть зрителя в телевизор. Мне пора уже песикам их порцию форели выдать. А я не могу оторваться от перипетий фильма.

Заходит Гена. Как все же он похож на Андре Агасси!

– Лежите, лежите! У меня к вам вопрос, Мария!

– Какой?

– Картина у вас дома? Купчиха. Я бы хотел купить ее. Это возможно?

– Она, конечно, мне дорога… Но… зачем я вам? Хотя для вас я готова…

– Сколько?

– Шесть тысяч долларов.

– Заметано. Дайте мне на всякий случай ваш украинский телефон.

Тут резко открывается дверь и появляется Адель, красная после бани, распаренная. Смотрит на нас с Геной подозрительно.
Я беру тазик с форелью и выхожу к собакам.
Адель с мужем улетела в Москву. Я одна на хозяйстве.

Когда на третий день вырубили свет, я со свечой и со шпаргалкой по ЧП летала по дому, от бойлерной к генератору. И назад.

Все обошлось. Дом не взорвался.

Но начал течь бассейн. Подвал под бассейном затопило. По коридорам поплыли пустые коробки. Ящики со спиртным, овощами и фруктами наполнились водой.

Мы с Анжеликой вычерпали пять ведер воды из подвала. А потом вдруг я поняла, что в этом домике, схалтуренном добрыми работягами-земляками, все может статься. И потолок обрушится. И бассейн затопит. И замурует нас в подвале под тоннами голубой воды, с ведрами в руках.

И я решила оставить это гиблое дело на откуп судьбе.

А таджик выпустил воду из бассейна.

Анжелика не ходит в школу уже неделю. Из-за сильных метелей в Краснодарском крае отменили занятия. Она весь день валяется в студии, перед телевизором, ест только сладости. Не притрагиваясь к моим борщам, плову и сырникам.

Я выгребаю из-под нее мешки с фантиками. И сигареты. Спит она тут же, падая с дивана. А не у себя в спальне.

Музыка ночью гремит на весь дом, и я встаю, выключаю телек.

Все дети одинаковы.

В обед Анжелика пришла ко мне со списком в магазин.

– Чего купить? – томно мяукнула она.

– «Барни», чипсов, шоколадки… – шучу я, видя ее привычки питания.

– Пива, – мурлыкнула все понимающая Анжелика.

И приносит на самом деле «Барни», чипсы, шоколадки, сладкую воду… Целый мешок. Валится на диван, уставясь в телевизор.

Ночью, когда я уже спала, случилась мистика. За окном кто-то ухал. Выл Шерхан, страдающий по свободе и горам. А по внутренней дорожке подвесного потолка в комнате кто-то бегал. Он с упорством маньяка нарезал круги, вернее, квадраты. Страшно стучал когтями. И наводил на меня ужас.

Я включила свет. Роскошный потолок с шикарными люстрами и цветными подсветками засиял бриллиантовым свечением.

Бег не прекратился. Я тихонько на цыпочках вышла из своей комнаты и постучала к Анжелике. Анжелика еще не спала.

Мы принесли в комнату стремянку и… ничего не смогли увидеть. Голову за подвесы потолка не засунешь! А этот зверь все бегал и бегал, без остановки, очевидно, не находя выхода.

Кто это? Мышь, куница, птица? И как он туда попал?

Ну, мы же помним, кто строил дом!..

А вдруг это привидение? Сумасшедшей жены мистера Рочестера? Или домработницы Ларисы из Луганска? Для меня так и осталось тайной, куда она подевалась после встречи с Шерханом.

Мы с Анжеликой, почти дрожа от страха, начали подниматься на чердак по крутой буковой лестнице. За нами смело увязался кот Вареник. Он ничего не боялся, и это придало нам уверенности. На чердаке было темно, как в пасти афроамериканца. Мимо наших лиц, едва не задев крылом, метнулась летучая мышь. Мы вскрикнули и трусливо сбежали с чердака. Позвали кота. Но отважный Вареник остался на чердаке.

Звонит Мэрилин фон Брунненштрассе.

– Ну что, аферистка! Тебя еще хозяева не разоблачили?

– О чем ты, Маша?! Я тут вкалываю, не разгибаясь! Даже благодарность от хозяйки получила в виде повышения. Мне теперь предложили стать домоправительницей. Так вжилась в образ!

– А я работаю в борделе. Администратором. И меня хозяин тоже хвалит.

– Вот видишь, какие мы талантливые! Нашли свое место под солнцем!

– У меня появился интересный читатель, житель Кляйнштатта. Гер Шляйн. Так он на тебя очень похож. Такой же жулик!.. У него мать из ваших, украинка. Ее в войну немцы угнали в Германию, и хозяин дома, где она работала кухаркой, ее соблазнил. Она родила от него этого гера Шляйна. Так этот Шляйн такой аферист! Он, чтобы не работать, решил сказаться больным. Купил книгу по медицине. Выбрал подходящую болезнь. Депрессия. Вычитал симптомы. Морда унылая, вся в складках депрессивных, губы вниз опущены, нога волочится. Все по науке. И так все три месяца под дурака косил. А денежки получал исправно. На такое немцы не способны.
– Гер Шляйн жил согласно своим украинским корням. Привет геру Шляйну!
Адель с Геной уже неделю в Москве. Когда приедут, не ясно.

Я привычно кромсаю говядину для песиков и несу им в вольер. С дерева слетает черный Пармезан с оранжевым клювом и громко и нагло начинает требовать у меня пищу. Бросаю и ему кусок сыра.

Во дворе – таджик. Гребет лопатой снег. На улице – зимний сказочный пейзаж.

Псы закрыты в вольере. Только носы торчат из теплых, подбитых мехом песца деревянных домиков.

Таджик стучится осторожно в стеклянную дверь летней кухни. Просит горячей воды. Вижу, совсем замерз мужик. С носа сосулька свисает. Я наливаю ему горячего чая с медом, ссыпаю в тарелку бубликов с маком и щедро отгребаю нарезанной говядины в пакет. Псы не обеднеют! Мяса у них завались. Протягиваю ему.

– Возьмите на жареху. Отличная говядина!

Таджик секунду растерян. Потом улыбается, благодарит и уходит.

– Вы из Таджикистана? – сую я свой любопытный нос ему вдогонку.

– Нет, я из Узбекистана. Из Ташкента.

«Приехали! – думаю я про себя. – Адель не разбирается в национальной особенности своих работников. Да ей это, наверное, без разницы! Что таджики, что узбеки – один хрен!»

– А где вы работали у себя дома? Вы кто? – продолжаю я любопытничать.

– Я бизнесмен, – гордо заявляет узбек.

– Ну да… – теряюсь я, не зная, что сказать на такое неожиданное открытие.

Сегодня я опять порадовала узбека. Отдала ему нетронутую кастрюлю плова и жареную форель вместе со сковородой. И кусок пармезана. В печенках уже сидит у меня этот пармезан! А также палку сервелата и пакет сосисок.

Анжелика не ест нормальную пищу. Я тоже разбаловалась. Сижу на одних фруктах и шоколаде.

Но готовить все равно приходится по требованию Адели. То супчик свари, то капусту стуши, то сырники налепи… Она звонит из Москвы каждый час и координирует нашу жизнедеятельность.

Кому готовить? Анжелика не притрагивается к человеческой пище. Я мягко ее призываю к правильному питанию, но ее привычки были заложены еще давно и не мной. И я ее понимаю. Я сама уничтожаю шоколад «Аленка», шербет, пастилу, зефир из яблочного пюре и патоки, шоколадные конфеты «Белочка».

Вчерашнее не ем. Как и хозяева, которые выбрасывают продукты в мусор уже на следующий день.

Узбек стал шелковым. Здоровается первым, улыбается, расчистил площадку возле моего гостевого домика, выбил лед из коврика перед моим порогом, хотя я живу сейчас в господском доме по требованию Адели. И просушил вместо меня подвал после потопа.

Каждый день отдаю ему пайку продуктов. Хорошо быть благотворителем за чужой счет! Узбек рад-радешенек. И я не удивлюсь, если он открыл у себя на даче маленькую столовую для своих земляков. Бизнесмен же!

Лишь бы Адель не узнала. Но она не обеднеет. Все равно выбрасывает деньги на ветер.

Я наполняю плоский прозрачный контейнер крупами, хлебными крошками и ставлю на стойку вольера. Сразу же налетают птицы, разные, мною не виданные. Узнаю только воробьев, синичек и сороку. Они начинают клевать подношение, но тут с дерева камнем слетает Пармезан. И начинает разгонять и долбать всех птиц по мозжечку. И тут своя дедовщина!

Мне уже пора бы стать тренером по мотивации. Собак, дрозда, Гену и узбека я уже приручила.

Узбек Радик сказал после принятия очередной порции продуктов, что не хотел бы, чтобы я когда-либо уехала от них.

Еще бы!

Сегодня Анжелика ласково терлась о мой бок, как та кошка, только что не мяукала.

– Чего, Анжелочка, ты хочешь? Может, сырничков со сметанкой?

– Нет, – мурлыкнула девочка. – Можно я приглашу домой одноклассников? Только чтобы мама не узнала.

– Хорошо, – согласилась я.

И мы заключили с ней тайный союз. Дозволенности и молчания.

Мы с Анжеликой, засучив рукава, работали на кухне. Резали, крошили, варили, жарили.

К обеду в ущелье приехал на автобусе весь ее класс. Весь дом и все подворье до утра радостно светилось щедрым светом фонарей, иллюминации и подсветки. Было шумно, весело. Деточки орали, бесились, плавали в бассейне наперегонки, томно парились в бане, отчаянно таскали железо в спортзале, самозабвенно истязали котов.

Когда к обеду следующего дня автобус вывез усталых одноклассников, мы с Анжеликой вновь засучили рукава. Полдня драили и мыли весь дом после этого мамаева нашествия.

А мусорный контейнер, переполненный банками из-под пива, рассыпал по черным мешкам узбек Радик.
Адель не должна ничего знать.
Вчера прилетела Адель из Москвы. Без мужа. Ехала на таксо из Анапы. Геленджик не принимал. Барыня не в духе. Может, опять с Геной поцапалась? Только бросила сумку «Луи Виттон», сразу пошла по дому вынюхивать, где мои косяки.

Не нашла. Я бдительна. Настроение ее ухудшилось.

Вышла во двор.

Нашла! Кто ищет, тот всегда найдет!

У собак замерзла в корыте вода. Это мой косяк!

Начала ругаться. Выдавать таких «чернобурок»!

Она права. Но были заморозки, и вода превратилась в лед.

А потом мне досталась еще одна порция «чернобурок». За Анжелику. За то, что девочка растолстела за две недели. На семь килограммов. Ну, тут я тоже виновата – девочка ела только сладости, а я не смогла ее переубедит, что это вредно!

Адель глянула внимательно и на меня, на мое округлившееся от конфет лицо, и как-то злорадно передернулась.

Я жизнелюбиво нащупала дулю в кармане.

Утром Адель нашла еще один косяк – лед на второй ступеньке дома, которой мы не пользуемся. Но это территория таджика. Вернее, узбека.

Она его вызвала по телефону, в девять утра. Хотя он приходит всегда к обеду, чтобы не тревожить нежный сон хозяев-сов, гремя своими лопатами. И начала выдавать ему таких «песцов», что «чернобурками» здесь уж не отделаться!

Ей – тридцать восемь, ему – пятьдесят три. Он стоял, опустив голову, она орала, стыдила. И, казалось, вот-вот замахнется плеткой, которая почти всегда находится у нее в руках.

Я сразу забыла о своем статусе безропотной и безмолвной филиппинки. И начала за него заступаться. Что, мол, снега навалило под два метра! Не успевали разгребаться! В крае ЧП – крыши срывало! И что только сегодня иссякли морозы, и стало таять. И что все прекрасно, и уже почти весна! Короче, разрядила обстановку.

Когда узбек ушел, Адель миролюбиво сказала:

– В Москве нет «Бильярдина № 3». Никакого!

А потом подумала и добавила:

– Мария, со следующей недели мы увольняем таджика. Вы будете выполнять и его работу. Как мы договаривались.

Я молча слушаю Адель и понимаю, что барыня очень заблуждается.

А на следующий день узбек горячо меня благодарил.

– Спасибо вам за защиту. Иначе она меня убила бы.

Я ему кастрюлю плова на радостях отдала. А заодно соленую семгу и лоток яиц.

Ночью опять мело. Ураган нещадно рвал крышу. И мне казалось, что дворец, возведенный мошенниками-земляками, вот-вот рухнет. Порывами ветра из-под навеса выдуло во двор пустую столитровую канистру для солярки. И баловник Гордик чуть не подвел нас под монастырь, и себя тоже. Ротвейлер начал ожесточенно гонять ее по двору. На мои трусливые «Фу!» и просьбы отдать канистру пес по-детски не реагировал. А потом сгрыз канистру в клочья.

Пока Адель была от нас в безопасной сахарной неге утреннего сна, мы с узбеком скрыли следы преступления. Собрали ошметки канистры в большой черный пакет, и Радик вынес его за территорию усадьбы.

Уже растаял снег. Солнцем залито все вокруг. Сверкают зеленые газоны. Озеро у беседки освободилось ото льда. И я увидела Фаину. Она всплыла, схватила кусок хлеба, вильнула серебряным хвостом и ушла на дно.

Шерхан и Гордик весь день ничего почему-то не едят. Что-то чувствуют. И я знаю, что.

На летней кухне хозяйничает Адель. Вычесывает белую лохматую кошку Анфису, стрижет с нее клоки шерсти. Пол кухни, подоконники – все в белом пуху. Тут же – Анжелика, с виновато склоненной головой. Стоит в позе царевича Алексея, которого допрашивает Петр Первый на картине художника Николая Ге.

Адель орет на дочь.

– Куда ты могла потратить сорок пять тысяч рублей?! За полторы недели!

Анжелика мужественно молчит. И я поджимаю свой воображаемый хвост.

«Куда-куда! На своих одноклассников! Ребенок решил оторваться от мамочкиной опеки. Ребенок почувствовал свободу», – мысленно вступаю я в схватку с хозяйкой. «Не без твоего, между прочим, порочного попустительства!» – шепчет мне моя совесть.

Чем больше молчит Анжелика, тем больше кричит Адель. Не стесняясь меня. Филиппинок никогда не стесняются!

Моему терпению приходит конец. Моя душа не в силах дальше страдать.

– Адель! Я уезжаю.

– Чего? Куда это вы уезжаете?

– Уезжаю, домой.

– Позвольте! Как это? Чего это? У нас с вами договор на год!

– Выбросьте эту филькину грамоту! Я уезжаю сейчас. И ни минуты не останусь здесь.

– Почему? Вы только два месяца отработали! Я уже и таджика уволила. И я опять в Москву улетаю. Никуда вы не поедете.

– Я еду сейчас.

– Я вас не рассчитаю.

– Не надо. Я пешком пойду.

И я пошла в гостевой домик, собирать вещи. Два пакета со страшненькой одеждой выбросила в мусорный контейнер. Туда же полетело мое серое платье из «Хуманы», очки и серая шляпка.

Гордик и Шерхан окружили меня и сопроводили до моего домика. Смотрю, уселись у меня под дверью. В глазах печаль.

– Ну что, пацаны! Свобода пуще неволи!

Пацаны чувствуют, что я сбегаю. Лижут мои ладони, тычутся в меня носами и дружно виляют купированными хвостами.

Звонит Адель.

– Мария, что случилась? Почему вы вдруг решили уехать? Такого не бывает, чтобы вот так вдруг, без причины!

– Бывает, Адель. Я уезжаю.

– Тогда выбирайтесь сами из ущелья. Я вас не повезу в город.

Мой ноутбук и самое необходимое поместились в одну сумку. Туда же я бросила русский песенник, подаренный Геной.

Звонок на мобильный. Гена?!

– Мария, не уезжайте! Без вас наш дом будет одиноким.

Заходит Адель. Не в силах скрыть злость.

– Я отвезу вас в Геленджик. Это моего мужа благодарите! И деньги вам выдам. Я не такая подлая, как вы думаете.

– Я знаю, Адель, что вы хорошая.

В машине тягостное молчание. Адель гонит со скоростью 120 км в час. Опять демонстрирует себя. Я напряженно вжимаюсь в кресло. На ней черный спортивный костюм «Адидас» и черная бейсболка.

– Я никогда больше не возьму в дом украинку. Я дважды наступила на одни и те же грабли. Лучше с Филиппин выпишу прислугу.

Мне не хочется разговаривать с маленькой женщиной, «рожденной для любви». Толку от такой ее любви! Если дом ее рушится, муж заглядывается на другую. А дочь, узбек и собаки боятся ее до обморока.

Адель вывезла меня на трассу к городу и, мелочно швырнув мне только триста долларов вместо месячной зарплаты, трусливо дала по газам.

Кинула, одним словом!

Ну что делать в таком случае? У кого какие рецепты?

Я сделала проще. Вытащила из кармана дулю. Самую настоящую, заскорузлую от труда и загорелую на черноморском солнце.

Да хрен с тобой! Подумаешь! Я и дома заработаю, и больше!
Елки-палки! Я тут на чужбине, а в Киеве уже тепло! А дома хорошо! Скоро абрикосы зацветут! Сирень в ботаническом саду распустит свои буйные ароматы. И нюхать ее приедут даже из Японии!
Я легко добралась до Новороссийска. На свете есть добрые люди! Какой-то местный грек довез меня туда на своей «Ладе» совершенно бесплатно. А там я купила билет на автобус, до Украины.

Мы доехали до порта «Кавказ». Потом въехали на паром. И, сидя в автобусе, поплыли по морю, через морскую переправу, до порта «Крым».

Путешествие было бы недолгим, если бы не задержка на таможне. Мы вышли из автобуса и выстроились в очередь на пропускном пункте порта «Кавказ».

Российские таможенники с собакой-ищейкой вынюхивали наш автобус. Коричневый спаниель был весь уставший, изможденный, его лапы и шерсть были в грязи. В глазах тоска. Бедное животное! В вечной кабале! Несет тяжелую службу. За миску каши!

Пограничник, интересный молодой мужчина, долго рассматривал мою фотографию в паспорте, сличая со мной.

– Да я это! Я! Только похорошела на морском курорте!

Пограничник улыбнулся и нехотя отдал мне паспорт, провожая одобрительным взглядом.

– И собаку свою искупайте, – ляпнула я на прощание. – И не эксплуатируйте ее так! Не имеете права! Собаку жалко. И за страну обидно!

Пограничник снова улыбнулся.

– Это не к нам. К президенту.

Наш паром с автобусом ретиво движется из России в Украину по колотому льду замерзшего Азовского моря. Чайки кружатся над нами, привычно требуя корма.

Я закрываю глаза. Яркая картинка нагло лезет в голову. Я и Гена. И шесть тысяч долларов. На блюдечке.

Ничего себе!

Мы пьем чай. По старинке, как купцы в провинциальном городишке! На моей кухне в Киеве. На мне эта купчихина чалма и ее пышный бюст.

Нет! Только не это!

Я насчет пышного бюста. Ну и Гены тоже. Мои мысли легко исполняются.

И я гоню прочь это навязчивое видение.
Моему приезду все домашние были рады.
А как был рад Вовочка Черняев, когда я принесла в бухгалтерию всю сумму, которую должна была выплатить по решению суда! На следующий же день, на мои деньги, начали ремонтировать рассыпавшееся крыльцо моего подъезда, с которым я доставала Вовочку уже не один год.

А дело в том, что неожиданно позвонил Гена на мой украинский телефон. И потребовал немедленно передать ему поездом «Купчиху», с золотисто-огненными локонами.

Я вручила Оксане, проводнице поезда Киев – Москва, «Купчиху», запакованную в полиэтиленовый мешок, сто долларов гонорара и справку о том, что эта картина никакой культурной ценности для Украины не представляет.

Деньги, шесть тысяч долларов, Гена выслал мне через «Приватбанк». Сразу же после своего звонка.

Куда он повесит эту картину и зачем она ему понадобилась, ума не приложу! Ведь не будет же он расстраивать свою жену Адель!

И для меня это пока загадка.
Ну что ж! Не получилось из меня филиппинки. Тихой, безропотной и услужливой. Так уж вышло. Я украинка. Все дело, видимо, в корнях. Как у Машкиного гера Шляйна, который жил согласно своему украинскому происхождению.

Не все знают, где находится страна Украина, но мужчины всего мира хотят видеть рядом с собой украинку! Ведь мы самые красивые, женственные, терпеливые и умеем наладить быт.

Но терпеливые мы до поры до времени! Не в пример другим! И умеем за себя постоять. И потому трепещите, мужчины всего мира! Не случайно на нашей земле, по сведениям историков, когда-то жили жуткие, наводящие на мужиков ужас племена женщин.

15.03.2012. Темное ущелье – Геленджик – Киев

Мой милый Моцарт

Гидропарк. Жара. Июль. Я на «подиуме» у выхода из метро. Со стопкой рекламок, приглашающих в кафе «Русалка». Это я подрабатываю себе на жизнь.

Фильтрую толпу отдыхающих. Оттачиваю свои способности актрисы, психолога, оратора. И просто эффектной женщины. Пляжников, безденежных, праздношатающихся не замечаю. Безошибочно угадываю своего клиента. Но сразу не цепляюсь. Держусь с достоинством, независимо. Сами клюнут. Как? Коммерческая тайна. Впрочем, в этом злачном месте, на «панели», в разгар сезона и вы все поймете. Если у вас достаточно ума и очарования. За два вечерних часа – с 18 до 20 – все пятнадцать столиков кафе «Русалка» забиты гостями. Они пьют, едят, веселятся, а я получаю свои законные пять процентов от выручки и отправляюсь домой.

А мой хозяин и приятель Валерий Иванович довольно потирает руки, победоносно косясь на пустые залы соседних кафешек-конкурентов. И искренне просит меня прийти завтра. Я его понимаю.

Завтра я опять на посту. В облегающих джинсах голубого цвета и белой блузке. Золотисто-рыжие локоны. Подтянутая, стройная. Сама себе нравлюсь. Нравлюсь мужчинам. Чувствую это по их вожделеющим взглядам. Ощущаю себя почти Шерон Стоун, соблазнительной и откровенно флиртующей. И в этот момент я вижу его, куда-то бегущего. Карие глаза внимательны, пронизывают насквозь. На автомате проносится мимо. Рослый, красивый, загорелый, с черными вихрами. Совсем молодой. В зеленой «найковской» футболке. Наши глаза цепляются, и он тормозит.

– О! Какая красивая женщина! – улыбается он.

– О! Какой хороший мальчик! – подыгрываю я.

Мои руки оказываются в его руках. Потом почему-то на его плечах. Он обнимает меня. Я под гипнозом. Безумие! Взрослая женщина строгой морали. Воспитанная на тургеневских романах! И вдруг! Но я чувствую себя счастливой. Мы начинаем с ним откровенно обниматься. Потом танцуем под песню Любы Успенской. Его сумка и моя брошены на асфальте. Мы смеемся. В какой-то момент я внезапно трезвею.

– Ты кто? Как тебя зовут?

– Я Петр, – он смотрит мне прямо в глаза. – А тебя?

– Лера. Откуда ты? Где работаешь? Или, может, учишься?

– Я музыкант. Скоро закончу аспирантуру.

– О! Так ты Моцарт! Амадей Моцарт! На пианино, что ли, играешь?

– На кларнете. Я тебе сыграю. Поедем ко мне.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать пять…

Он целует мои руки ладошками вверх. И я млею от его знойного взгляда, жарких прикосновений и неожиданного счастья. Я – как в тумане. Не хочу себя контролировать. Не могу от него отказаться. Мы едем к нему домой. В метро он продолжал меня обнимать, ничуть не стесняясь окружающих. Я замечаю недоуменные взгляды пассажиров. Странная парочка, прижимающаяся друг к другу. Разница в возрасте очевидна.

В тот раз он не играл мне на кларнете. Я не могла убедиться в его музыкальных талантах. Нам было не до этого. Мы любили друг друга. Он оказался талантливым мужчиной. Вот он, мальчик по вызову. Моцарт в любви! На рассвете я ушла, тихо поцеловав его в загорелую щеку. Мой мальчишка крепко спал. К обеду он позвонил, встревожено спросил: «Почему ты убежала?»

Мы встречались каждый день. Для этого были все условия. Лето, жажда жизни, любви.

Петька, красавец, орел, аспирант университета. Мечта всех девчонок. Это было наваждение. Я забыла все. Неверного мужа, который ушел к другой.

Петька сделал со мной невероятное. Вернул к жизни. Я превратилась в счастливую, уверенную в себе женщину, молодую и красивую.

Он приходил за мной в кафе. Властно брал мою руку. Галантно целовал ее у всех на виду. И я просто плавилась, таяла у него в руках.

– Девочка моя, детка моя, кыся моя, – называл он меня ласково.

– Сумасшедший Амадей, – кокетливо дразнила я его.

Ему безумно нравилось это. Он перезнакомил меня со своими друзьями-сверстниками, получая удовольствие от того, что ему принадлежит такая женщина. Особый кайф я почувствовала в том же Гидропарке, когда продавщица цветов обратилась к нам со словами: «Мужчина! Купите своей девушке цветы!»

Он любил командовать.

– Нет, я же сказал! Будет именно так, как того хочу я!

И я подчинялась ему, наслаждаясь ощущением его власти надо мной.

Как-то по телефону он жестким тоном что-то говорил мне. Я рассмеялась

– Чему ты смеешься, Лера?

– Я испытываю удовольствие от того, как ты со мной разговариваешь.
В постели он был неотразим, старался не повторяться. И каждый раз удивлял меня изобретательностью. Он, двадцатипятилетний мальчишка, учил меня, опытную женщину, премудростям любви.
Он приходил всегда поздно, переделав все свои мальчишеские дела. Приносил всегда водку, вино, сок и неизменно шоколадку для меня. Спрашивал по телефону: «У нас хлеб есть?» Какая-то основательность, хозяйственность была в этом дерзком мальчишке.

Мои подружки, узнав о бойфренде, в один голос заявили, что он альфонс, иначе и быть не может. Нет, это не правда. Мои подарки он не брал. Свитер от «Валди», который я специально купила ему, он категорически отверг. Сто долларов, предложенные мной, чтобы погасить его долги, он не взял. Хотя соблазн был велик. Денег у него никогда не было. Какие деньги у аспиранта! Я уважала этого мальчишку и любила его еще больше.

Он был честным со мной. Ничего не обещал. Не строил планов. Не назначал встреч. Когда он уходил – мне казалось, навсегда. Приходил внезапно. Я понимала, что будущего у наших отношений нет. Но я безумно хотела их продлить.

– Почему ты до сих пор не женился? – спрашивала я его.

– Не встретил, наверное, еще Большой Любви.

– Я очень хочу, чтобы у тебя все сложилось.

– Я тоже хочу. Но очень сомневаюсь, что буду ей верен. Я не способен долго находиться рядом с одной женщиной.

– Мы с тобой останемся друзьями. Я буду уже от этого счастлива.

Он благодарно целовал ямочку моей ладони. И мечтательно говорил: «Как я хочу свой дом, семью, детей». Потом он играл мне на кларнете Моцарта и свою коронку – «Молдавскую сырбу». Красиво играл, легко и вдохновенно.

Как-то он спросил меня: «Сколько тебе лет?»

У меня не хватило духу сказать ему правду.

Я перевела разговор на другую тему. Но вскоре правда раскрылась. Я неосмотрительно оставила свой паспорт на видном месте. Он его увидел. Что-то стал высчитывать про себя. Смутился и покраснел, как рак.

– Сколько тебе лет? Как? Не может быть! Ты шикарно выглядишь! Да нет же. Я ошибся. Хотя какая разница? Я тебя все равно люблю.

– Почему ты тогда затормозил на мне в Гидропарке?

– Я увидел тебя. Ты личность. Умница и красавица.

– Но ты ведь видел, что я… старше тебя?

– Мне было интересно.

Петька был сыном священника из далекого села на Ивано-Франковщине. Отец его имел должность ректора духовной академии в городе и маленький приход у себя в селе. Петька на большие церковные праздники ездил домой, в семью, и помогал отцу.

Я жутко скучала по нему. И он, наверное, тоже. Потому что звонил мне по телефону и пел рождественские церковные песни. Из дому он привозил паек: ведро яиц, ящики куличей, невообразимо вкусные домашние пироги с изюмом, маком, желе, орехами…

– Ты отцу помогаешь? Как? – допытывалась я. – В качестве кого ты там?

– Я у отца в церкви служу, дьячком, – вполне серьезно говорил он.

Я рассмеялась. Петька был таким непосредственным. У себя дома, в семье, он, наверное, был ангелом. Потому как там он не пил, не курил. Его родители даже не представляли, что он на такое способен. На девушек там он не смел смотреть. Его еще в юности помолвили с Оксаной, дочкой священника из соседнего села. И отец ему прочил карьеру, подобную своей, – у Петьки уже был диплом выпускника духовной академии.

– У тебя, наверное, будет самый большой приход! – шутила я.

– Почему? – наивно спрашивал он.

– К такому мужчине, как ты, прихожанки со всей страны съезжаться будут.

Красавец батюшка! Да еще на кларнете играет.

Трещина меж нами возникла внезапно. Он не приходил несколько дней и не звонил. Я страдала, не могла найти себе места. Ну, значит, все. Я понимала, что все когда-нибудь закончится.

В тот день мне не работалось. Отдала рекламки Валерию Ивановичу и, сославшись на головную боль, пошла к метро.

И тут увидела его, выходящего из вагона. Видный, красивый, вихрастый. Мой любимый мальчик вел за руку… девушку. Красивую, с темными волосами по пояс, в романтичной, длинной юбке. Они смотрелись гармонично. Внутри все разом оборвалось, дыхание перехватило, руки предательски задрожали.

Я невольно повернула за ними. Странно, но мой мальчишка вел девушку по направлению к кафе «Русалка». Хитрюга! Он оставил спутницу за деревьями, а сам пошел к кафе. Я видела, как он поздоровался с Валерием Ивановичем за руку и стал его о чем-то выспрашивать.

– Да вот же она, – показал на меня Валерий Иванович.

– Ты ходишь ко мне на свидание с другими женщинами? Ты бабник? – спросила я со злым ехидством.

– Бабник, – ответил он.

– Но, собственно, это не мое дело. У тебя своя жизнь. И я не хочу тебе что-то диктовать. Делай, как знаешь.

Он взял мою руку, перевернул привычно ладошкой вверх. Поцеловал и произнес: «Я тебя хочу».

– У тебя есть, кого хотеть. Спи со своей девушкой.

– Я сплю только с тобой. Она моя коллега из оперетты. Я не сплю с теми, с кем работаю. Понятно?

Они ушли. Явился он ко мне ночью. Я простила.

В конце концов, я не могу его привязать к себе. Запретить кем-то увлекаться. Он любит жизнь. Любит женщин. Он ими любим. Что делать? Отказаться от него? Но это выше моих сил. Принимаю его таким, каков он есть. Если он изменяет мне со сверстницами, это, конечно, больно. Когда же он им изменяет со мной, это прибавляет мне веса в собственных глазах. Значит, я лучше! Ночевать же он пришел ко мне.

Пошлая бабья философия! Трусливое оправдание собственного бессилия.

В эту ночь мы любили друг друга особенно пылко и как-то даже отчаянно.

Девушки между нами стали появляться все чаще. Однажды он неожиданно позвонил поздно вечером.

– Через пятнадцать минут буду. Готовь ванну и себя, конечно.

Через полчаса его еще не было. Я вышла на улицу. Увидела их сразу. Он медленно шел в сопровождении какой-то девчонки. О чем-то оживленно беседовали. Уходить было глупо. Я подошла, поздоровалась. Они обменивались телефонами. Девушка помадой пыталась нарисовать цифры на его руке. Похоже, у них ничего не получалось. Он занервничал.

– Значит, не судьба, – иронично выдавила я.

– Кто вы? – спросило меня юное создание.

– Любовница…

Девчонку будто ветром сдуло.

Я еще никогда не видела его таким злым.

– Ты взрослая женщина! Как ты могла девочке, которая тебе в дочери годится, сказать, что ты моя любовница? Это аморально!

– Я тебя этим дискредитировала? Так зачем ты шел ко мне? Где твоя мораль?

Он негодовал. Я пыталась отшутиться, найти способ примириться. Он не хотел заходить ко мне в дом. Сказал, что знать меня больше не хочет. Мне было больно слышать это. Но больнее было потерять его навсегда. Мы долго сидели на траве возле дома. Он меня отчитывал. Ко мне мы все-таки поднялись.

Он оказался злопамятным. И долго еще сердился, вспоминая этот случай.

Я должна была ехать в Германию, к подруге Машке. Виза была получена месяц назад. Но как не хотелось ехать! Бросить Петьку на девчонок?

Я забыла прийти на собеседование в посольство в назначенный день. Вспомнила об этом совершенно случайно. Взяла такси и с опозданием в три часа подошла к окошку. Такого прецедента в Посольстве Германии еще не было.

– К кому и с какой целью едете в нашу страну?

– К подруге. Писать рассказы о большой любви.

Визу выдали без проблем. Но как не хотелось уезжать! Я сделала это только тогда, когда мой Петька поехал домой, на летние каникулы. Исполнять обязанности дьячка.
Тридцать часов я ехала в автобусе по автобанам Европы. В дороге слала Петьке веселые смс-ки: «Частая смена партнерш ведет к импотенции. Сексолог Вася». В Германии я ни на минуту не забывала о нем. Помнил ли он обо мне у себя дома?
Подруга постаралась, чтобы мне не было скучно. Возила меня в Голландию, на Норд-зее. Развлекала, как могла. Бильярд-клуб, бассейн, кафе, шопинги, велопрогулки. С Машкой было весело. Мы сутками хохотали, будто и не расставались со студенческой поры, беззаботной и веселой. Успели написать пару любовных рассказов, кучу стихов. Но я рвалась домой. К неверному Амадею.

«В духовке – мясо по-французски, а на десерт – французская любовь», – отослала я ему смс-ку в день приезда. Он тут же откликнулся. Явился разодетый, в ярком пиджаке и галстуке. Какой-то официальный, холодный, чужой.

– Я купил тебе французские духи. Но у меня все украли.

– Где? Как?

– Я не хочу рассказывать. Глупости это все.

– Что случилось?

…Они познакомились на Крещатике. Она была приезжей. Переночевать ей было негде. Денег тоже не было. Он пожалел ее. Пригласил к себе. Нет, у них ничего не было. Даже не целовались. Выпили вина. Он начал играть ей на кларнете. А потом потерял сознание. Проснулся в три часа дня. Со страшной болью в голове. Наверное, это был клофелин. Ни девушки, ни золотой цепочки с крестиком, ни французских духов, ни мобильника. Украден был даже электрочайник. Слава Богу, что на кларнет мошенница не позарилась.

– Я все равно выслежу эту сучку. Я ей покажу!

Петька потерял совесть. Не приходит уже вторую неделю. Конечно, я страдаю. Звонить, навязываться не могу. Чувствую, что он ко мне поостыл. Ищу ему оправдания. Мальчишка живет своей жизнью. Музыка, секс, спиртное. Спиртное, секс, музыка. Какие-то свои, юношеские проблемы.

Не выдерживаю. Звоню.

– Хочу видеть. Соскучилась. Ванная к заплыву готова. Стартуем в полночь.

– Приеду через два часа, – отвечает он кратко.

Я в эйфории. Накрываю стол. В духовку бросаю курицу. Маска, прическа, маникюр, свежие простыни…

Звонок по телефону.

– Ты меня ждешь? Душ уже приняла? Или нет?

– Да, котик!

– Как ты меня ждешь?

– С немым терпением.

– Я не могу приехать. У меня дела. Все. Целую.

Я разбита. Упиваюсь валерианой. С трудом засыпаю.

Телефонный звонок. На часах за полночь.

– Я уже свободен. Приезжай ко мне. Возьми такси.

Хватаю пакет. Сгребаю со стола закуску, курицу из духовки, спиртное.

Ловлю попутку. Еду к любимому мальчишке. В угаре эмоций забываю, что в кошельке только пять долларов и пять жетонов на метро. Объясняю водителю суть дела. Предлагаю в залог часы. Швейцарские. Совсем еще новые. Брать отказывается.

Предлагаю пять долларов, жетоны… и содержимое пакета. Курицу, бутылку вина, три помидора, два огурца и два яблока. Упаковку новых колготок.
Смеется. Берет только пять долларов.
До четырех утра едим, пьем, смотрим телевизор. Потом просто засыпаем, обнявшись. Уже месяц, как мы не видимся. Он не звонит. Я тоже. Наверное, у него появилось новое увлечение. А может, наконец, он встретил то, что так настойчиво искал? Большую Любовь. В любом случае я желаю ему счастья и помню его…

Стриптиз на Позняках

В моей жизни всегда есть место подвигу. И зачастую я бросаюсь на амбразуру своим телом. Зачем мне это надо? А кто его знает!

Сижу как-то в Интернете. Читаю последние новости. А тут нахально мелькает реклама знакомств. На моем тексте. Перед глазами. Как бельмо на глазу. Мешает читать криминальную хронику.

Нажимаю, сдуру на это прыгающее бельмо. Ой! Как любопытно! Мужчины и женщины ищут друг друга. Для создания семьи, интересного общения. Может, и мне попробовать? Чем я хуже? А вдруг и я найду свою половинку! Ведь совсем сникла. Концертов нет. Мой фольклорный ансамбль «Будьмо!», где я числюсь администратором, сидит без дела. Я давненько уже не покупала своих любимых шоколадных конфет «Белочка» фабрики «Рошен»!

Найду себе жениха! Будет и у меня «Белочка»! А хороший мужчина для женщины – как локомотив для состава. Ау! Где ты?!

Регистрируюсь. Выкладываю на сайт свою фотографию. Лучшую. Милая, спортивная, улыбчивая. Это я о себе, любимой. На фоне роскошного загородного дома. С розами, озерцом и лилиями. Дом не мой. Это владения Клавдии с Осокорков. Клавдия – подружка моей соседки Светки.

Мы со Светкой бываем у Клавдии, в ее шикарных владениях. Раза четыре в году. Клавдия звонит Светке. И приглашает нас на селедку и чай.

Мы идем от Позняков на Осокорки. Пешком. По пескам. В одних трусах. Если дело летом. Подставляем свои бледные тела ласковым лучам солнца. И строители с высотных домов «Киевгорстроя» свистят и улюлюкают нам вслед.

Я стыдливо набрасываю на себя одежду. А Светка игнорирует приличия.

– Да подумаешь! Ожили! Куда там! Увидят они будто что-то новое!

Клавдия живет рядом с озером. Она встречает нас у своих ворот. И мы попадаем в зеленое царство роскоши. Изумрудного цвета трава под ногами. Красные маки и ярко-синие васильки.

Разморенные жарой, поливаем себя теплой водой. Тут же. На зеленой траве. Из шланга.

Начинается традиционный показ владений Клавдии. Мы привычно обходим все три этажа дома, построенного по канадскому проекту. Восхищаемся. Льем бальзам на душу хозяйке. Душим в себе зеленую жабу.

Сам дом – дворец! Сработан добротно, на века. На зеленой территории в пятнадцать соток – розарии, колодец, теннисный корт, деревянная альтанка, что в русском переводе означает «беседка».

Перед домом – озерцо с мостиком. В озере с лилиями лениво виляют хвостами пятнистые японские карпы. Резвятся лягушки. Клавдия разрешает нам сфотографироваться на фоне ее особняка.

Роскошь выпирает как снаружи, так и изнутри.

Мы едим обещанную селедку. А с селедкой – голубцы, мясное рагу, котлеты, вареники с вишнями и клубникой, плов, салаты… Клавдия любит загружать нас щедрой пищей. А мы, игнорируя законы правильного питания, дорываемся.

Потом, еле дыша, выползаем из-за дубового стола. Перемещаемся на воздух. Здесь, в беседке, пьем зеленый чай. С деликатесами. С мятой, вырванной тут же из кустов. Куда только лезет!

Клавдия подкладывает нам в тарелки сладкие куски. В ее лице удовлетворение. Глаза сияют.

– Не завидуйте мне, девоньки! Все это далось мне тяжким трудом. Вы бы видели, как я начинала. Врагу не пожелаю! Одна! Зимовала во времянке, в кирпичах. Все знакомые у виска крутили. Мол, ненормальная! А тридцать восемь особняков все же построила! – заводит Клавдия такую уже знакомую нам песню.

Мы едим и слушаем.

– Я с детства трудолюбивая! – продолжает Клавдия. – И тьфу на тех голодранцев, которые ленятся, ничего не делают и ноют, что жизнь не удалась. Только завидуют! Сами виноваты!

Светка поддакивает. Как пить дать, делает над собой усилие, чтобы скрыть зеленую зависть. Уж я-то знаю! В ее квартире – затяжной ремонт. И ей проще его прекратить, чем закончить.

Я под шумок уплетаю деликатесы. Построить тридцать восемь домов – фантастика! Классно, конечно. Но строительство – не мой профиль!

Выдержав весь этот цирк и ярмарку тщеславия, мы собираемся домой. Клавдия загружает нас яблоками, грушами, зеленью, всем, что растет у нее около дома. И мы опять плетемся через пески, к Познякам. Молчим. Настроение гадкое. Будто тебя взяли и действительно оплевали со всех сторон. И ты стоишь в чужих слюнях. В ступоре. Как памятник.

– Нет, дом в Осокорках хорошо! Но не для меня! Я бы там с ума сошла среди лягушек, – это Светка подает голос.

– Наши Позняки я не променяю ни на какие хоромы! – это я утешаю себя, как могу.

– Вот какого рожна мы туда поперлись, скажи мне?! Я же знала, что так и будет. Настроение себе только испортили. Дуры!

– Все. Больше ни ногой!

Через три месяца Клавдия опять приглашает нас на селедку и чай. И мы вновь плетемся по пескам. Тешить чужое тщеславие.

Включаю компьютер. Сайт знакомств. Ух ты! Сколько мне писем! Однако! Сто восемьдесят! Ничего себе! Мужчины оценили мои достоинства? Наконец-то! Может, здесь моя половинка?!

Открываю письма. Одно. Второе. Третье. Сто восьмидесятое. Везде одно и то же!

«Где ты, моя киска, ласковая и пушистая? Я готов прилететь к тебе на крыльях любви».

«Мы совьем с тобой уютное гнездышко, милая! Где ты территориально? Готов выехать сейчас».

«Ты любишь медленно или динамично? Я целую твои пальчики на ножках».

И все в том же духе и тональности.

Я ничего не могу понять. Они все с ума сошли? Все письма от молодых мужчин. Возраст от восемнадцати до тридцати пяти! Мир перевернулся! Неужели я настолько хороша!?

Зову Ленку, дочь мою. Ей двадцать лет. Может, она разберется лучше меня.

Ленка смотрит на письма, на фотографии парней.

– Ух ты! Какой красавчик! А этот, симпатяга! Ничего себе! Маман! Ты взбесилась? Ясен перец, почему такой урожай! Ты себя преподнесла, как царицу на фоне этого дворца! Додумалась же! Вот мотыльки и налетели, как на мед. Это же все альфонсы! Ничего себе, сколько их у нас в Киеве! Вот где все наши женихи!

– Как альфонсы?

– А ты помести другую фотографию. На фоне панельной хрущевки.

– Альфонсы, говоришь?! Ты только глянь, сколько их бездельников! Армия. Их же можно трудоустроить!

– На завод «Арсенал»?

– По профилю. В стриптиз-шоу! В ночные клубы! Пусть честно деньги зарабатывают.

Я выхожу на воздух. Прогуляться возле нашего шестнадцатиэтажного дома, что на улице Бориса Гмыри, 3. Борис Гмыря, кстати, всемирно известный оперный певец.

Хожу вокруг дома, дышу усиленно, перевариваю случившееся. Навстречу мне – Рита Леопольдовна. Соседка с шестого подъезда. Улыбается.

Чего ей-то грустить? Муженек ее первый сколотил состояние на похоронном бизнесе. В 90-х годах. И сам ушел в мир иной, оставив Ритке торговые павильоны по всему городу. Теперь она плюет на кризис и живет со сдачи в аренду недвижимости.

– Как тебе мое лицо? – Рита кокетливо хлопает ресницами. – Недавно сделала лазерную пластику. Месяц в синяках была. Из дому не выходила.

– Обалдеть! Девочка! Помолодела вдвое. Двадцать лет! Ну, самое большее – двадцать три! И хвостик «Леопольдовна» тебе уже как-то не клеится. Не к лицу, – нагло вру я.

– Пошли ко мне, на чай, – приглашает взбодренная Рита.

И я догадываюсь, что она тоже, как и Клавдия с Осокорков, развернет передо мною свою ярмарку тщеславия.

Трехкомнатная квартира Риты сияет великолепием и красотой. Мы сидим в уютной кухне, в четырнадцать квадратных метров. Хозяйка разливает коньяк «Хеннесси». На деревянном блюде – бархатные персики, фиолетовые сливы, спелые груши. В плетеной вазочке – кешью, кедровые, лесные орехи. В хрустальной тарелке – оранжевая семга. И моя слабость – шоколадные конфеты «Ромашка», «Белочка», «Трюфели».

Рита уже весела.

– Ну все есть в жизни! Что хочешь! По пять раз на год летаем. Тунис, Эмираты, Индия… А личного счастья нет. Этот боров, муж мой новый, все время лежит. – Рита переходит на шепот, показывая глазами в зал, где на софе развалился полуголый мужчина. – Из бокса ушел. По возрасту. Теперь страдает. Привык же кулаками махать! И супружеский долг не желает выполнять. А мужика так хочется! – И Рита опустошает очередную хрустальную рюмку.

Я молча жую конфеты. «Белочка» мягко тает у меня во рту. Язык нащупывает кусочки орешков. Я блаженствую.

– А ты чем сейчас занимаешься? – спрашивает меня Рита, скорее из учтивости.

– Стриптизом занимаюсь. У меня шоу, – сморозила я, подогретая парами благородного «Хеннесси».

А может, это была моя защитная реакция. От кричащего социального неравновесия между нами.

Рита закашлялась, подавившись соком персика.

– Кха. Кха!.. Чем ты занимаешься?

– Мальчиков красивых продаю, – начала фантазировать я. – В ночных клубах. От клиенток отбоя нет! Хочу уже расширяться.

– А как это выглядит?

– Обычно. Пять молодых красавцев на сцене. Полумрак. Клубы тумана. Музыка. Они стоят спиной к зрителям. В длинных черных плащах с капюшонами. И по одному начинают свой эротический танец. Раздеваются. Мускулистые. Загорелые. Сексуальные.

Рита вытаращила на меня глаза.

– А клиентки, ты сказала… могут с ними?..

– Могут. За отдельную плату.

– Машка! Это же классный бизнес! Не хуже, чем похоронный! Как у моего первого муженька! Всегда есть спрос. Ты знаешь, это так надо! У меня много знакомых баб, которым это нужно. Их мужиков ничего, кроме пива и телека, уже не интересует. Найди мне мальчика. Я хочу. Заплачу сколько надо.

– Договорились. Тебе беленького или темненького? – вхожу я в роль прожженной бандерши.

– Любого-о-о! Лишь бы он был побойчее!

Мы обменялись телефонами и договорились, что в ближайшие выходные я приглашу Риту на свое стриптиз-шоу.

Это ж надо было так наклюкаться коньяка!

Наутро о разговоре том я забыла. Мало ли чего спьяну не скажешь. Рита тоже не звонила.

Иду я по Крещатику. Ба! Знакомые люди! Кирилл Борисович. Администратор фольклорного ансамбля «Гоп со смыком». Мы раньше пересекались с ним на концертах. В мэрии. И хоть и были конкурентами, но приятельских отношений не потеряли.

Мы обнялись, как старые друзья.

– Машка! Шикарно смотришься!

– Как дела? – первой успеваю я задать пошлый вопрос.

– Никак. Кризис. Мертвый сезон. Клиент – в глубокой спячке. Корпоративы – в прошлом. А ты чем деньги зарабатываешь? – спохватывается Кирилл.

– Мальчиков продаю. Стриптиз-шоу у меня. Название – «Принц на белом коне». Программа на тридцать минут! – почему-то опять уверенно ляпаю я. Наверное, уже вжилась в образ!

– Ты серьезно? Что, хлопцев из своего «Будьмо!» распродаешь?

– Нет. Зачем? У меня новое шоу. Мальчики все хороши, молоды, сценичны, эротичны. Глаз не оторвать! Дух захватывает! – самозабвенно рекламирую я несуществующий проект.

Кирилл Борисович заволновался. На лбу даже испарина выступила. А в глубине глаз мелькнула зеленая жаба.

– Так, хочешь, я тебе дам своих парней? За пятьдесят процентов!

– Ой! Зачем они мне?! У меня своих красавцев валом. И все рвутся в бой. В этом бизнесе главное – не мальчики. Ну, ты же знаешь! А клиентки с деньгами.

– А что за клиентки?

– Дамы после тридцати. Богатые. Интересные.

– Я готов.

– К чему?

– Приехать по вызову к даме.

– И что вы будете делать у этой дамы?

– Массаж. Я профессиональный массажист. Есть даже удостоверение об окончании курсов. И массажный кабинет у меня есть, мой личный. В собственной квартире. Отдельная розовая комната. Сам дизайн делал. Вот, смотри.

И Кирилл Борисович достает из портфеля фотографии, где он в розовой униформе, с засученными рукавами. В абсолютно розовой комнате. Обои, шторы, люстра и даже кондиционер розового цвета. На столике лежит клиентка, стыдливо прикрытая розовой простынкой. Дама после пятидесяти. Кирилл Борисович строен, подтянут, мускулистые руки. Правда, уже далеко не юнец и на Тарзана, честно сказать, мало похож. И лет ему, как той даме, что на столе.

– А сколько вы берете? За массаж? – любопытничаю я.

– Ну, сто гривень. А если дама возжелает большего, пятьсот. Если же муж ее захочет посмотреть, то еще двести.

– ?

– Я это серьезно. Я очень бойкий!

– Я поняла. Ну, все. Пока.

Я быстро распрощалась, чтобы подавить двоякие чувства.

И тут на мобильный приходит смс-ка. Читаю: «Как поживают твои мальчики? Рита». Значит, Рита не шутила? И «Хеннесси» здесь ни при чем.

Ну что ж! Назвался груздем, полезай в кузов!

Секс-бизнес обретал вполне реальные очертания. У меня был надежный клиент. В виде Риты. И исполнитель – Кирилл Борисович. То, что он уже не мальчик, это вопрос второй. Первый – это невыполненный мной заказ. Какой я администратор стриптиз-шоу после этого?

– Дорогая! – звоню я Рите. – Есть клиент. Для тебя. Мужчина в расцвете сил. Массаж, строен, мускулы.

– А сколько ему лет? – прошептала заговорщически Рита.

– Ну, не юнец. Это точно! Но старый конь, как говорится…

– Да?.. – загадочно пропела Рита. И мне показалось, что она сейчас бросит трубку, меня обругает.

– Я готова. Сегодня в восемь вечера. Встречаемся у меня. Муж уехал на рыбалку. Сколько он хочет?

– Пятьсот гривень с массажем, – выпалила я, совсем забыв о своем интересе.

– Это дешево? Или дорого?

– Это ты поймешь. После, – заинтриговала я.

– А как его зовут?

– Кирилл.

– Ух ты! Как романтично!

…Когда я привела Кирилла к Рите, нас всех побил ее муж-боксер. Он вовремя вернулся с рыбалки.

Теперь я, Рита и Кирилл Борисович в синяках. Рите не привыкать после лазерной пластики. Она дома. У нее есть деньги. И муж-боксер.
А мы с Кириллом Борисовичем вынуждены рыскать, как волки. Волка ведь ноги кормят. Замазали синяки тональным кремом, нацепили очки – и вперед, за подвигами. Искать клиентов для своих ансамблей.

Убить микробов

Лиза перечитала объявление в Интернете еще раз. Оно показалось ей многообещающим. Интуиция подсказывала, что здесь скрывается крупная дичь.

В загородный дом, с проживанием, приглашалась домработница, строго до 35 лет, ростом от 175 см. Милой внешности. С высшим образованием. С позитивом. Со знанием большого репертуара украинских народных песен. С приятным сопрано. И с особым отношением к гигиене.

Деньги сулили жалкие для такого набора достоинств. За тридцать тысяч рублей наниматель хотел иметь домработницу, модель, интеллектуалку-собеседницу, психотерапевта да еще и певунью-фольклористку.

Лизу разжигало профессиональное любопытство. Что за персонаж скрывается за этим объявлением? Зачем такие требования? С позитивом ясно. Редко кто захочет видеть у себя в доме хмурую личность. С красотой и молодостью тоже понятно – дизайн интерьера не должен вступать в диссонанс с экстерьером служанки. Понятно и желание перекинуться словцом с человеком умным, нежели со жлобом.

Но почему прислуга должна уметь петь песни! Ягоды в саду, что ли, собирать? И не мучить хозяина однообразием репертуара? И что это еще за особое отношение к гигиене?

Лиза набрала номер телефона. Трубку взяла женщина. Она объяснила, что домработница нужна именно ей. И тут же поинтересовалась, как соискательница относится к вопросам гигиены. Поскольку борьба с микробами – это на первом месте в подборе домработницы.

– Очень щепетильно! – начала сочинять Лиза. – Мое утро начинается с влажной уборки. Я просто помешана на санитарии. Ручки дверей, выключатели – все это я протираю ежедневно. У меня полочка в ванной до потолка забита средствами гигиены! Ни один микроб не прошмыгнет!

– А всем остальным требованиям в объявлении вы соответствуете? Да?

– Конечно! Молода. Хороша. Университетский диплом. Песни пою. Жизнерадостная я, аж через край!

– Тогда, думаю, мы с вами найдем общий язык. Моя домработница Наталья рассчитывается, срок ее контракта закончился.

И женщина продиктовала адрес. Дачный поселок Зарница, улица Сосновая, 123. Добираться от станции метро Тушино двадцать минут на электричке до Нахабино. Оттуда на такси десять минут.

Лиза быстро оделась. Бросила в сумку песенник – почитать в дороге! Путешествие обещало быть, захватывающим.

Дачный поселок Зарница утопал в заснеженных соснах. Двухэтажный роскошный дом из свежего сруба был обнесен высоким забором. Лиза позвонила.

– Когда вы зайдете внутрь, то увидите под ногами гидрочистку. Тщательно обработайте ноги, – услышала Лиза голос из домофона.

Ворота плавно отъехали, и девушка оказалась внутри террасы.

В каменный пол была вмонтирована решетка со щетками и фонтанчиками. Лиза помыла подошвы своих сапожек. И направилась к дому.

Двери открыла домработница. Она была в халате белоснежного цвета, отутюженном и накрахмаленном. На нем сверху был надет розовый передник. На руках – белые перчатки. На лице – намордник из марли. На голове – шапочка, похожая на ту, в которой обычно принимают душ. В глазах – надежда на спасение.

– Наташа, – улыбнулась несчастная. – Вы ничем не болеете? Точно? Подождите. Сначала протрите руки. Вот вам спирт. Наденьте вот эту марлевую повязку и обувь.

Сердце Лизы восторженно забилось – в предвкушении выгодной сделки с Валеркой-Шкафом. Такое состояние понятно охотникам, рыбакам, а также коллекционерам. В сачок попалась крупная рыбина!

Лиза с готовностью напялила на нос намордник, переобулась. Резиновые сланцы, блистающие чистотой, предвещали дальнейшие впечатления на тему «убить микробов».

– Подождите немного. Ксения Алексеевна обедает, – извиняющимся тоном сказала домработница.

– Нет. Пусть зайдет, – послышался голос хозяйки.

Лиза переступила через порог коридора в огромную, шикарную гостиную. Роскошная мебель, камин, канделябры. На диванах и креслах – белые простыни. На подлокотниках – светлые накидки. Сияющая чистота. Ничего лишнего.

Прислуга указала на стул, стоящий у входа. И, извиняясь, заулыбалась. Стул был застелен белой простыней.

В глубине гостиной, за столом, сидела маленькая, круглая, как шар, женщина лет шестидесяти в домашнем халате. Она жевала апельсин. Лиза поздоровалась и скромно присела на стул, потупив глаза.

Жевание затянулось. Лиза вполглаза наблюдала картину. О ней словно забыли.

Прислуга хлопотала у стола. Подавала салфетки. Убирала кожуру. Барыня капризничала, махала на нее ручкой.

Наконец, она закончила обедать. Молча протянула обе руки к Наталье, и та помогла ей подняться. Довела до центра гостиной и усадила в кресло.

– Теперь мы можем разговаривать, – сказала женщина-шар, устремив на Лизу пристальный взгляд.

Лиза заулыбалась через намордник, встала со стула, желая подойти к ней ближе.

– Нет! Нет! Сидите на месте! Вы с улицы, это опасно! Я боюсь микробов.

Лиза села на место, продолжая оптимистически лыбиться.

– Кто вы? Что вы? Какое у вас образование? Есть ли рекомендации? Какие знаете украинские народные песни? Рассказывайте.

– Меня зовут Лиза. Я очень позитивная. Я уже говорила. Образование высшее. Я учитель пения, – схитрила Лиза. – В семье не работала. Но эта новая для меня роль мне интересна.

– Спойте что-нибудь.

– «Чэрвону руту не шукай вэчорамы, ты у мэнэ едына, тилькы ты одна!» – запела Лиза песню из репертуара Софии Ротару, перевирая текст.

Барыня мечтательно закатила глаза, подперев лицо руками.

– А еще? «Ой, на гори два дубкы!» Знаешь? – И женщина-шар начала душевно петь украинскую песню.

Лиза, слышавшая по телевизору украинский фольклор, начала подпевать.

– Ну, хорошо! Петь ты умеешь. Голос приятный. Чего не знаешь, научу. Я родилась в Киеве, но в Москве с восемнадцати лет. Я люблю украинские песни. Мы будем с тобой петь в два голоса.

– Я еще вышивать умею, – закинула удочку Лиза.

– Нет. Это лишнее. Нитки… Пыль!

Лиза чуть не поперхнулась. От радости.

– Ты видишь, я человек в возрасте. Мне семьдесят лет. Мне нужна помощница.

– Я к вашим услугам. Я готова. Расскажите, что надо делать.

– Делать надо все. Уборка в доме. Наталья покажет мой шкаф со средствами санитарии. – В глазах барыни зажглась искра гордости. – Стирка, глажка. Стирать надо ежедневно. Мне нужны на день шесть свежих простыней, восемь полотенец, двенадцать салфеток. Каждое место санобработки требует своей униформы. В санузлах у тебя один халат. В спальне другой. Гладить будешь в фартуке для глажки. На кухне, естественно, будет еще один халат. На голове – строго косынка. Всегда! Руки мыть каждый раз после разных дел. Дотронулась до носа – вымой руки. Взяла телефон – обработай пальцы. Там хлороформ, хлоргексидин, спирт – всего полно!

– Ну, это я справлюсь! Микробы будут бедными.

– Вот это наш человек, Ксения Алексеевна! – понимающе заговорила домработница.

– Да тут у вас такая стерильность! – в отместку похвалила прислугу Лиза.

– Стерильность обманчива. Возьми микроскоп, и все микробы на месте. Летят, гады! Глаз да глаз нужен, – распалилась барыня. – Дышать в квартире только через марлевую повязку. И постоянно открывать окна – проветривать. Приготовить поесть надо три раза в день. И помощь мне. Я просыпаюсь в восемь утра. Значит, ты должна встать еще раньше. Привести себя в порядок и поставить варить мне гречневый продел. Запоминай. Шестьдесят граммов гречки на сто граммов воды. Весы вон, на кухне. Будешь все взвешивать. И записывать в тетрадь. Потом ты поднимаешься на второй этаж ко мне и помогаешь мне встать с постели. Но прежде делаешь мне массаж ступней.

– Чего? – не сдержалась Лиза.

– Массаж ног. Пальчики растереть, чтобы кровь начала циркулировать. Чтобы организм проснулся, заиграл и начал радоваться жизни.

– Простите, где мне спать и как мне кушать? – робко спросила Лиза.

– Насчет тебя. Твое место во дворе, в гостевом домике. Питаться ты будешь там же. В холодильнике у тебя есть треска, хек. Мне будешь подавать семгу, икру. Из мяса – тебе курица, мне мраморное мясо. Из фруктов – тебе яблоко, морковка, мне – киви, апельсины. Ну, я же больной человек! У меня вон аптечка полна лекарств. Это тоже в твоей обязанности – давать мне лекарства по расписанию. Запишешь все! Ты готова?

– Конечно!

– Тогда завтра же иди, проходи медосмотр, как для пищеблока.

– А как это? – напряглась Лиза.

– Рентгенолог, нет ли у тебя туберкулеза. Венеролог, кровь на РВ, на грибковые заболевания. Ну, это ты, наверное, знаешь! Инфекционист, чтобы исключить паратиф, стафилококк, паразитов. Психиатр. Стоматолог. Полное обследование! Запиши адрес. Улица Косицкая, дом три. Кожвендиспансер номер пятнадцать. Анализы там делают за пару дней. И не вздумай купить справку! Я пришлю после шофера, он проверит твой медосмотр на подлинность. Человек, который будет за мной ухаживать, должен быть здоров. Ой, ты меня утомила. Наташа, покажи дом и все расскажи.

Наташа, не снимая намордника, повела Лизу на второй этаж.

– Не прикасайтесь к перилам, – панически зашептала домработница и тут же протерла влажной салфеткой то место, куда дотронулась Лиза. Поверхность перил деревянной лестницы сверкала первозданной чистотой.

– Вот спальня хозяйки. – Наталья с гордостью распахнула комнату.

Широкая кровать. Столик, кресло. Белые накидки-покрывала. Все сверкало чистотой. Через открытое настежь окно в комнату врывался кислород. И был настоящий дубак.

– А вот санузел. Это только для Ксении Алексеевны. Не перепутайте! – Наталья многозначительно подняла глаза к небу.

Лиза обвела взором сверкающий унитаз, раковину, джакузи, полочки с полотенцами, средствами гигиены. Здесь от всего пахло хирургической стерильностью.

– А это кладовая комната. Здесь вся бытовая химия, моющие средства. Перчатки. Это гордость хозяйки.

В комнате размером в двенадцать квадратных метров находился стеллаж из красного дерева. От пола до потолка. На полках красовалась вся палитра отечественной и зарубежной бытовой химии.

– Разберусь, Наташа! А Ксения Алексеевна кто? Врач? Профессор?

– Нет. Она актриса. В театре работала.

– Помещиц играла?

– Подозреваю, что гувернанток! Теперь барыню из себя строит. – И Наталья добродушно рассмеялась. – Вы справитесь. Привыкните! А у меня уже контракт закончился. Я тут нахожусь уже по доброй воле. Пока замену не найдут.

– А откуда такой дом шикарный? И кто оплачивает ее капризы?

– Это у нее внук крутой. У него бизнес.

– Понятно!

Они спустились в гостиную.

– Ну как? Видела объем работы? Вопросы есть? – спросила барыня.

– Есть. Халаты-фартуки на разных участках борьбы с микробами меняете. А обувь одна?

– Да?! – хитро уставилась на Лизу барыня.

– На ноги нужны бахилы, – пояснила Лиза.

– А я вам что говорю! Наш человек! – расцвела домработница.

– Бахилы, говоришь? А у нас есть. Наталья! Подай! Вот, обувайся!

Лиза обулась в бахилы из синей полиэтиленовой пленки.

– А теперь давай-ка потренируемся. Как ты сможешь меня на второй этаж доставлять. Рост у тебя вроде подходящий. Наташа, одень ее в халат! Шапочку дай.

Лиза облачилась в хрустящий от крахмала белоснежный халат. Спрятала волосы под шапочку для душа. Взяла барыню под руки, и они начали медленное восхождение наверх.

– Песню пой! «Ой, на гори два дубкы!» Только не дотрагивайся до перил! – скомандовала хозяйка.

Лиза ощутила на себе тяжесть женщины-шара. Грузная и неповоротливая барыня всей массой своего тучного тела навалилась на тощую Лизу. Спина девушки тут же взмокла.

Лиза, словно рыба, молча открывала рот. Песня застревала в горле. Бремя груза тянуло вниз, назад.

До конца лестницы было еще три ступени.

Лиза подняла ногу, но гладкий полиэтилен бахилы соскользнул с опоры, и она потеряла равновесие. С грохотом и воплями вся эта дикая конструкция скатилась кубарем вниз.

…Врачи констатировали перелом ноги у хозяйки. А у Лизы – перелом руки. Лизу уволили еще до принятия на работу. По профнепригодности.

Через пару дней, когда Лиза пришла в себя, она набрала телефон Валерки-Шкафа.

– Ну что, Шкафчик! У меня для тебя есть ценный экземпляр. На тему «Коллекция изумительных личностей». Но дешево не отдам. Тем более я тут сильно пострадала в процессе знакомства с ним. Руку сломала, когда с лестницы падала. Камера и это зафиксировала. Теперь вот в гипсе.

– Вези, – коротко сказал Шкаф.

Лиза поднялась лифтом на этаж, где располагалась останкинская редакция документального телевидения. Валерка-Шкаф, ее однокурсник по тележурналистике, а теперь владелец развлекательного канала, покупал у нее видеоматериал для своего нового реалити-шоу.

Отсмотрев диск, Шкаф удовлетворенно хмыкнул, отсчитал Лизе затребованный гонорар. И велел найти еще что-то на подобную тему.

Кот обыкновенный, блохастый

Когда не надо, он есть! Под ногами вертится! Боишься на хвост ему наступить. А когда надо, его нет. Днем с огнем не найти!

Вот и я второй час бегаю по нашему спальному району Позняки в поисках кота. Заглядываю в подъезды, подвалы, шарюсь по кустам, зову «кис-кис». И все напрасно. Кота нет. Будто вся популяция котов первой вымерла от вредного электромагнитного излучения, поселившегося в наших городах.

Ищу кота я по просьбе Катерины, моей хорошей приятельницы – сказочницы. Катька сломала ногу и лежит в гипсе. А тут ее кошка Эллис некстати взбесилась. Задницей вперед танцует, орет, кота хочет. Ни спать, ни жить не дает.

Надежда найти кота приличного, домашнего, с хорошей родословной, как сначала наивно верила Катька, растаяла сама собой. Таковые особи, конечно же, имелись в многоэтажном доме Катерины. И даже в большом количестве. Но почти все эти домашние любимцы, как я выяснила, бегая с этажа на этаж, были лишены тех самых ценных достоинств, что и делало их совершенно никчемными для Катькиной кошки.

А за ту небольшую часть уцелевших котов Катькины соседи требовали больших денег. Те еще сутенеры!

«Может, в других домах картина иная?» – тешу я себя надеждой. И отправляюсь на поиски кота в соседний дом. Перед подъездами – лавочки с милыми дамами.

– Здрасьте! Мне кот нужен. У вас есть кот? – беру я быка за рога.

– Нет. Мы не видели вашего кота. Вы этого ищете? – говорит одна милая дама, указывая глазами на столб.

– Да нет же! У меня нет кота и не было. Мне ваш кот нужен! Для кошки моей приятельницы. Она ногу сломала. Приятельница. А кошка орет. Кота желает, – оправдываюсь я и вижу на столбе объявление о пропаже черно-белого кота и его усатую фотографию.

– А! Понятно! А этого кота уже вторую неделю хозяева всей семьей ищут. Украли его. Он в их дворе единственный был некастрированный.

– Я бы с удовольствием помогла бы вам, – говорит другая дама. – Но у меня кошка стерилизованная.

Да уж! Будто бы ее кошка пригодилась, если бы она не была стерилизована!

Иду дальше. К следующему подъезду. Там стайка мужиков, обыкновенных, домашних. С пивом в руках. Заметили мой ищущий взгляд. Замолкают.

– Кот мне нужен, – пугаю я их своим откровением.

– А зачем вам кот? – спрашивает самый бойкий.

– Для хозяйственных нужд.

– Ха! Рад бы помочь. Но моя дочь, кандидат медицинских наук, в прошлом году нашего Мурзика того… чик-чик, – улыбается мужик. – Но, может, я чем пригожусь? Я же уцелел, в отличие от Мурзика!

– Нет, спасибо! Мурзику привет! И берегите себя!

Звонок на мобильный телефон. Это Катерина. Интересуется, как идут мои дела по поиску кота. Выслушивает мой безнадежный отчет и… Христом Богом просит скорее найти ей кота – лю-бо-го. Пусть даже уличного, обыкновенного, блохастого. Не до жиру уже! Иначе ее кошечка, кричащая дурным голосом на весь дом, выбросится с десятого этажа. Или сама Катя, заложник сломанной ноги, сделает это с собой.

И я еще ретивее бегу спасать Катерину и ее кошку. Прочесываю окрестные дворы.

Но не тут– то было! И Катькин двор, и соседние чисты от котов. Ни одного представителя кошачьего племени! Как выкосили! Только домашние собаки на поводках, с хозяевами. Да бродячих голубей тучи. Гадят налету, невзирая на лица.

Бегу к малолеткам под домом.

– Дети! Мне кот нужен! Обыкновенный, можно блохастый.

Детишечки быстро прячут сигареты.

– А вон коты, в траве! – говорит один.

Бегу к котам.

– Кис-кис!

Коты в полоску. Мурчат, трутся о ноги. Заглядываю им под хвосты. На всякий случай. Оба без… этих самых… отличительных деталей. «Несчастные! И у вас уже ничего не осталось! – с состраданием думаю я. – И морды у вас уже нежные. Какие-то чересчур гламурные!»

– Бедные коты! Уже!.. Отчекрыжили! – делюсь я впечатлениями с дамочкой, гуляющей в окне на первом этаже.

– Это обе кошки.

– Да? А кот где? Где кот ваш, девушки? – задаю я вопрос дамочке и кошкам.

– А вон кот! – указывает в кусты дамочка.

Я вижу в зарослях кота. Большой, красивый, жирнючий!

Наконец-то!

– Кис-кис! – зову его, глажу по шерстке. Делаю быстрый осмотр, на всякий случай. Все вроде на месте.

– Пушок у нас давно кастрированный! – докладывает дамочка в окне.

Да, эксперт из меня никудышный! И я разочарованно смотрю на Пушка, понимая, что человек сурово вмешался в личную жизнь и этой усатой особи. Кот лишен естественных природных ценностей, делающих его котом. Он грустный и ко всему безучастный.

Я оббегала дворы всего нашего района. Но бесполезно. Коты здесь не водились. Только переполошила жильцов. И кое-что узнала.

Накануне Евро-2012 власти города провели «зачистки территории». Переловили почти всех уличных котов и собак, заколотили досками окна в подвалах вместе со всей мяукающей живностью. Бомжей, правда, пообещали не трогать. А на каждом столбе вдоль трассы Борисполь – Киев вывесили подвесные клумбы с нежными однолетними петуньями в горшках. Потемкинские петуньи!

К вечеру во дворе Катькиного дома собралась малая кучка народа. Все очень прониклись проблемой Катькиной кошки. Соседи куда-то звонили, своим знакомым, родственникам, по всему Киеву и даже в Житомир. Но ни у кого не было живого, обыкновенного, не тронутого скальпелем кота. Во дворах наблюдалась та же картина.
– Сходите на базар. Там, возле рыбного отдела, живет один кот, – шепнул мне кто-то. – На рынке у продавцов с ментами налаженные контакты, поэтому коты и собаки там уцелели.
Иду на базар. Долго ищу кота. Зову его ласково, заглядывая под павильон.

– Кис-кис!

И вижу бомжа. Обычного, городского. Бомж сидит на скамейке в зимнем пальто, как раз под стать июньской жаре. А рядом с ним – кот. Полосатый Васька, обычный, матерый, с одним отмороженным ухом. Второе ухо торчком. Усы – параллельно земной поверхности, морда уверенная. Кот и бомж держатся с достоинством.

Я смотрю то на бомжа, то на кота. А они на меня. Глаза у них умные. И вроде как смеются. Надо мной!

– Кот нужен? – читает мои мысли бомж. – Да бери! Если, конечно, он сам не против.

– А он… не того?.. Все у него в порядке?

– О! У Василия все о’кей! – говорит бомж.

Я глажу кота по голове. И мне кажется, что кот понимает, чего я хочу от него. Наверное, он ясновидящий.

– Пойдем ко мне! – говорю я коту. – Тебя кошечка Катькина ждет. Эллис ее зовут. Вы полюбите друг друга!

Кот слушает меня. И идет за мной, прихрамывая на одну лапу.

– Молодец! Красавец! – подбадриваю я кота, не в силах скрыть восторга кладоискателя, нашедшего наконец-то сокровище!

Вот он, живой, уцелевший! Последний из могикан!

Васька точно знал, куда его ведут и зачем. Видно, не первый раз его просили об этом. И кот делал это бескорыстно. Словно понимал усатый, что выполняет свой долг перед мирозданием.

У подъезда он робко останавливается. Вопросительно смотрит на меня.

– Пойдем, Василий! Не бойся! Я же обещала, все будет хорошо.

Кот идет за мной, деловито передвигая лапами. У лифта он снова тормозит, нерешительно глядя мне в глаза.

– Пошли! Уж коль назвался груздем, вперед! – твердо говорю я.

Кот заходит в лифт. Мы поднимаемся на десятый этаж.

За Катькиной дверью – кошачий душераздирающий вой.

Васька уже в третий раз останавливается и, возможно, начинает жалеть, что поддался на мои уговоры.

Катерина открывает нам двери, и мы с Васькой видим радостную Катьку на костылях и ее задом кверху танцующую кошку.

– Какой красавец! Заходи! – приглашает Катерина.

Васька быстро рванул в квартиру и… спрятался скромно под кроватью в спальне.
Я перевожу дух, плюхаясь на диван в Катькиной кухне. Счастливая Катька наливает чаю с клубникой. Мы пьем чай и с грустью понимаем, что человечество что-то не то делает с котами.
…А через некоторое время у Катьки, вернее, у ее кошки появились четверо прелестнейших котят.

17.07.2012. Киев

Люся! Только о птичках!

Ну сколько раз я обещала себе не ездить летом в Крым! Потом плюешься до самой зимы от диких впечатлений: жара, ожоги и особенности некоторых наших граждан.

Уж лучше летом на полюс! В прохладу, к белым медведям.

Ан нет! Я опять здесь. В Оленевке. Малахитово-нефритовое море, теплое и прозрачное, полное цветных медуз, заманило меня вновь в Крым.

Гонимые яростным солнцем, в панамах и уже сильно обгорелые, мы с Люсей направляемся к морю. На плечах у нас – мокрые полотенца.

Люся вся пунцовая, с белыми проблесками меж жировых складок, поминутно обливает себя водой из бутылки «Миргородська негазована». Капроновое парео с морским рисунком, повязанное у нее на шее, прилипает и еще больше парит. И похожа Люся на аппетитную шпикачку, с красными ручками и ножками, которую достали только что из кипящей кастрюльки. И вся она лоснится в кожуре. Требует горчички с пивком.

По воздуху летают чайки, песок и колючки-перекатиполе.

Раньше, говорят, это была лесостепная зона, где водились слоны, носороги, олени. Но человек вырубил лес. Осталась степь. Поэтому ни хоботных, ни копытных в Оленевке мы не видели. Олени здесь тоже не пробегали. А вот на степных склонах пасутся бараны.

Мы идем мимо лимана с лечебной грязью, где кучкуется народ, до головы перемазанный густой черной жижей. Аромат от гниющего ила отвратный. Люся брезгливо зажимает нос и ускоряет шаг.

– Это че здесь? Канализацию прорвало? – уже третий раз за три дня, что мы на море, вопрошает Люся.

Оставив ее вопрос без ответа, я торможу и тоже обмазываю жирной грязью колени, бедра. И вроде мне не надо, но дурной пример цепляет.

Море удивительно чистое, прозрачное. Я купаюсь в пенистых волнах, бросаясь с головой в стихию. Зову Люсю. Люся боится волн, она, как поплавок, прыгает на мели у песчаного берега. Держится руками за канат, к которому привязан красный буек.

– Барана хочу. Евонное мясо очень полезно, – говорит мне Люся, поплевывая косточками от вишни, когда мы уже залегли под навес.

Я нервно дергаюсь от такой интерпретации великого и могучего. Переворачиваюсь на спину, но деликатно молчу. Местечковые слова – это ж соль языка!

Достаю бутылку с водой.

– У вас баранина такая дешевая. Шестьдесят гривень за кило! Это же почти на пятьдесят процентов ниже, чем у нас, – доканывает пакет с вишней Люся и удовлетворенно добавляет: – Мне вишня от запора очень помогает.

Я давлюсь водой, вскакиваю с места и зло смотрю на море, чистое и прозрачное. За три дня, что я с Люсей, я уже знаю обо всех ее желудочно-кишечных тайнах. И уже устала переключать ее разговор на птичек-цветочки.

– Люся! Говорим только о птичках! О прекрасном! Ну, мы же на море!

– Ой! Опять я не то говорю! Извини! Ты мне делай, делай замечания! Меня сын с невесткой – они психологи – тоже ругают, чтобы я говорила только о хорошем.

Я уныло смотрю на Люсю, на ее крупные уральские черты лица и очень сомневаюсь, что в нашем дальнейшем общении тема ЖКТ [2] будет обойдена.

– Завтра рано утром на рынок пойдем, – наигранно весело говорит Люся, переключаясь на другую тему.

– Зачем рано?

– За бараном.

– Так давай сейчас, после пляжа.

– Сейчас тудой поздно. Вряд ли баран будет. Та-а-кой дешевый баран! – цокает Люся языком.

– Люся, будь оптимисткой! Будет и сегодня баран! Не для всех он такой дешевый!

– Нет. Уже поздно-то! Завтра утром! – настаивает Люся и покупает у пацана, разносчика местных лакомств, шашлык из креветок.

Пацан загорелыми руками берет деньги, а потом и креветок за их оранжевые брюшки и протягивает Люсе.

Люся смакует шашлычок, лежа на животе. Мне не предлагает. Потом переворачивается на спину и начинает жаловаться, что пузо ее распухло и газы не отходят. Я смотрю на Люсю глазами человека-рентгена, вижу весь ее перерабатывающий организм с забитой канализационной системой. И мне так и хочется взять вантуз и прочистить Люсю.

– Люся! Давай на экскурсию поедем, на Джангуль или Чашу Любви.

– Да че я там не видела? Там, говорят, и поесть негде, – переворачивается на бочок Люся, нечаянно пуская ветры. И мне кажется, что вековые грязи лимана уже отдают восточными благовониями.

С Люсей мы знакомы три дня. Она из Щелкова, что под Москвой. А в Щелково переехала пять лет назад с Урала, вслед за сыном. В автобусе «Симферополь – Оленевка» наши места оказались по соседству. Люся тоже ехала на отдых одна, в Оленевку, которую порекомендовали ей сын и невестка, очарованные чистым морем этого места. Люся и предложила мне держаться вместе. Выбора не было.

Мы быстро нашли миленькое жилье в частном доме, на улице Мира. Это была светлая трехместная комната с распахнутыми во фруктовый сад окнами. Натуральный деревянный стол с лавками под террасой, закрытой от солнца виноградником. Горячий душ и все удобства под бузиной. И гуси с пушистыми гусятами, неспешно и с достоинством вышагивающие по саду.

То, чего так не хватает человеку, заморенному мегаполисом!

Хозяева, совершеннейшие меланхолики, согласились на торг. Вместо пятидесяти гривень с носа взяли с нас по сорок и скрылись в тенистой зелени отдельного дома. Никакого мелочного контроля. Свобода полная!

Люся говорила о баране уже второй день. И в море, и на песке, и дома.

– С лучком барана отварить, добавить специй, чеснока, перца. Объедение! – смачно рассказывает Люся, глотая слюнки.

И я, желавшая на море одних только фруктов, соблазнилась. Мне тоже вдруг до одури захотелось баранины.

На обратном пути с пляжа я рванула на базар, уверенная, что баранина еще будет. Мне повезло. Баран еще был. И на радостях я купила почти полбарана. Две его ноги, задние и мясистые. Себе и Люсе.

И пока Люся неспешно тащилась под раскаленным солнцем домой, заглядывая по дороге в магазинчики, я успела сварить целую кастрюлю молодой баранины, с луком, приправив ее жгучим чесноком и мелко нарезанным зеленым перцем в стручках.

Люся отказалась от своей доли барана. И я бросила баранью ногу в морозильник.

– Я хочу сама купить барана. Я буду шейный позвонок брать.
– Хорошо! Мне больше будет.
Я накрываю на стол. Дымок от горячей баранины вьется над кастрюлей. Одуряющий аромат со специями разносится по всему двору.

Я накладываю в тарелки мясо, наливаю шурпу.

Из-за куста с бузиной выходит Люся.

– Ух! Наконец-то я сходила в бузину, первый раз за все время! – отрешенно говорит Люся и, уловив мой недоуменный взгляд, спохватывается и зажимает себе рот: – Ой! Извини, забыла! Только о птичках!

Мы сидим за столом, под тенистым навесом из живого винограда. У моих ног нервно вертятся два хозяйских пекинеса и рыжий кот. Не сводят с меня глаз. Слюнки уже пускают. Поддерживают нашу дружескую компанию. Даю им по кусочку. Собаки и кот, кажется, очумели от счастья. Приглашаю Люсю.

– Нет! Спасибо. Не буду, – отказывается Люся, хлебая чай вприкуску с московской пастилой.

– Чего это вдруг? Ты же мне уже три дня говоришь, что без барана жить не можешь. И меня на барана вдохновила. А сама уже не хочешь!

– Нет. Кушай сама барана. Я завтра утром куплю и сварю себе.

– Завтра купишь себе. А сейчас ешь, не стесняйся.

– Нет. Это же очень дорого. Я не буду.

– Люся, не выпендривайся. Ешь. Мне не жалко. Мелочи жизни!

– Нет. Я завтра мяса много брать не буду и тебя не смогу угостить.

– Да не надо мне твоего барана. Мне бы своего осилить. Ешь, говорю!

– Не буду. Разве, что шурпы мне налей немного.

Мы едим. Я срезаю с кости кусочки нежной баранины, смакую. Какой кайф! Чесночок и перец – в самый раз! Баранина отменная! Люся хлебает шурпу с луком и специями.

– Вкусная баранина? – спрашивает она меня.

– На. Пробуй сама!

– Нет. Завтра утром куплю, – отодвигает пустую тарелку Люся, удовлетворенно и громко отрыгивая. – Ох, совсем употела я от шурпы! Я лучше сейчас виноград доем. Он мне от геморроя хорошо помогает.

Я роняю нож в тарелку с бараниной. Мое воображение – мой враг. Барана мне уже не хочется. Куски мяса из моей тарелки перекочевывают в пасти пекинесов и кота. Те притихли, деликатно жуют.

– Ой! Все-все! Только о птичках! – виновато спохватывается Люся и начинает в ажиотаже рассказывать о том, как она с кумой ездила на электричке в Сокольники, на танцы. А мужиков там мало, и кума все время ее приглашала на танго, а Люся не хотела с кумой танцевать. И все оглядывалась на редких мужчин. А кума все клеилась и клеилась к Люсе. Зря, что ли, в такую даль тащились?! И рассорилась она с навязчивой кумой.

– Я тоже в Сокольники хочу. На танцы, – провоцирую я Люсю.

– Приезжай. Места хватит. Я тебе свой телефон дам. С невесткой познакомлю. Она все в Интернете сидит да книжки какие-то читает. И поговорить с ней не о чем.

Рано утром Люся шумно засобиралась за бараном. Долго возилась с пакетами. Наконец хлопнула дверью. Спать я уже не могла и ушла на море.

На пляж Люся пришла расстроенная. Барана сегодня на рынок не завезли.

– Завтра утром пойду за бараном, – успокаивает она себя, доставая из сумки виноград. – А на сегодня у меня кое-что еще есть. Виноград очень полезная вещь от…

Боясь дальнейшего развития тугой темы, я иду в море. Спасаюсь от Люси и от жары в нежной стихии воды.

Вечером мы опять за столом. Я разогреваю моего барана в кастрюле. И снова подвигаю Люсе тарелку с мясом. Люся мужественно отказывается, доедая кружочки колбасы с салом, взятые ею еще в дорогу.

Рано утром, пока я еще спала, Люся снова пошла на базар. И снова вернулась ни с чем. Барана не привезли.

Мне быстро надоела изнуряющая жара, степное однообразие, и я засобиралась домой. Люсе я оставила почти целую кастрюлю моего барана. И ее барана, брошенного в морозильник.

На прощание Люся аккуратно записала все мои киевские телефоны, а своего подмосковного не дала. Так что танцы в Сокольниках мне не светят.

Следующим летом я поеду только на полюс. К белым медведям.
Хотя малахитовое теплое море так манит, и, может быть, мне повезет – и я наконец напишу о птичках…
28.07.2012. Оленевка – Киев

Примечания

1

По этическим соображениям слово «писец» здесь и далее заменено на слово «чернобурка».

2

ЖКТ – желудочно-кишечный тракт.

Content

Абрамович Нина Михайловна Записки филиппинки (сборник)

Нина Абрамович Записки филиппинки (сборник)

Корочка от арбуза

Подушка

Привет, Бомбейкина!

Глава 1 Рококо

Глава 2 Курдуплык

Глава 3 Привет, Бомбейкина!

Дюймовочка-а-а-а

Секрет Деми Мур

Май нейм из Васька

Больная на голову

Записки филиппинки

Мой милый Моцарт

Стриптиз на Позняках

Убить микробов

Кот обыкновенный, блохастый

Люся! Только о птичках!