Дэс Владимир

Боль (сборник)

Владимир Дэс

Боль (сборник)

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Боль

В семнадцать лет, я прочитал рассказ Бунина «Митина любовь».

Как и его герой, я в это время был влюблен в прекрасную девушку чуть старше меня, причем любовь была взаимной. Я тогда очень сильно ругал Ивана Бунина за то, что он в конце рассказа застрелил Митю. Мне такая пафосная концовка казалась натянутой и фальшивой. «Любовь и смерть несовместимы! – смеялся я над писателем, ослепленный свое любовью.

Смеялся, пока сам не оказался в том же положении, в какое попал бунинский Митя.

Моя Света была симпатичной хохотушкой, и я был до безумия влюблен в нее.

Мы гуляли вечерами, смотрели на небо, на далекие мигающие звезды, и они казались нам близкими и родными.

Даже вечерний шум большого города с криками, скрипами и грохотом машин нас не раздражал, а радовал.

Все встречные были милы и симпатичны. А руки наши, когда мы шли рядом, сливались в одно целое, как будто был и не я и она, а какое-то единое, слиянное существо.

И говорили, перебивая друг друга. И не могли наговориться. Все, что мы говорили друг другу, казалось таким умным и юморным, что мы смеялись чуть ли не до упаду.

Ну, а когда в полумраке улиц осторожно выбирали и наконец находили неосвещенный подъезд, мы бесшумно ныряли в темноту под лестницу и там целовались до изнеможения.

До чего хорошо было жить! Сердце пело, хотелось делать добрые дела, писать стихи, помогать бабушкам, учить уроки, радовать родителей, а самое главное, все время грело сознание, что я люблю и любим.

Впервые в жизни я встретил человека милее и нужнее своей мамы. Это просто ошеломляло, пьянило без вина.

Так продолжалось полгода.

А весной, в начале апреля, когда солнце стало ласковее, а льдинки тоньше, и гулять рука об руку стало еще приятнее и веселее, моя Света уехала с мамой к родственнице в Москву. По каким-то семейным делам, как я понял.

И тут вот у меня началось.

Мир потемнел.

Весна словно пропала.

Состояние у меня было, как у смертельно больного человека: внутри, в груди что-то жгло и давило, голова не думала ни о чем другом, только о Свете. Слава Богу, у меня была фотография моей любимой Светочки. Раньше она лежала в ящике письменного стола, а теперь перекочевала в карман рубашки – ближе к сердцу.

Но это была еще не боль. Я еще привычно ухмылялся, вспоминая бедного бунинского Митю, но ухмылялся уже, что называется без энтузиазма. Уже думалось порой: а может, в этом рассказе все правда, может, именно так бывает, когда любишь?

Но я гнал от себя эти мысли, и все ждал, когда же приедет Света.

Наконец она приехала.

Снова встречи, снова прогулки, подъезды. Казалось, осталось по-прежнему.

Но появилось и кое-что новое. В минуты наших долгих поцелуев она вдруг стала проявлять инициативы, которых раньше небывало, которые вообще-то должен проявлять кавалер, то есть я.

Мне, конечно было приятно все, что она заставляла меня делать и делала сама, и поэтому за этой новой приятностью в наших отношениях я не обратил никакого внимания на явною связь между поездкой в Москву и ее новыми инициативами в любви. Наоборот, в голове моей клубился туман счастья и благодушия.

Это теперь я понял: если в поведении человека, с которым у тебя долгое время были определенные отношения, друг появляется что-то новое – ищи причину.

Ибо ничто не появляется из ничего и не пропадает бесследно.

Но тогда я был молод и зелен, безумно влюблен, а значит, слеп. И потому никакой связи неожиданной раскрепощенности моей возлюленной с ее поздкой в Москву я не искал. Да в то время я и помыслить не мог, что ее кто-то кроме меня мог чему-то научить в любовных играх. Хотя и сам в то время был слишком молод и абсолютно бестолков в делах любви. Так, поцелуи и вздохи. А Света…

В общем, летом Света опять уехала в Москву на все лето, поступать в МГУ.

При расстовании мы обещали писать друг другу каждый день.

Плакали даже.

И всю ночь провели вместе.

Она уехала, а мне стало плохо.

От нее пришло письмо.

Потом пара открыток.

И еще одна, всего с парой строк.

И – все.

Я же писал ей каждый день.

А когда понял, что ни писем, ни открыток больше не придет, пытался звонить, посылал телеграммы. В ответ – молчание.

Полное молчание.

Мне стало страшно. Стало больно жить. Невыносимо больно.

И тут я вернулся к Бунину. К его рассказу «Митина любовь».

И его строки: «…она – эта боль была так сильна, так нестерпима…», – и вот тогда-то в те дни, в те минуты, эта строка вошла в мою душу, как нож в масло. Моя боль от любви, перемешанная с непонятным поведением любимой девушки, была точно такой же, как у Мити. Казалось, что она, заполняет все тело и даже пространство вокруг него. Я не мог не говорить, не слушать, не дышать, чтобы не думать о ней, о Свете. Чтобы пересилить эту боль, я пытался встречаться с другими девчонками, но все они казались мне какими-то пресными, даже отвратительными. Одна мысль о поцелуях и объятиях с ними приводила меня в состояние, близкое к бешенству. А боль в душе делалась нестерпимой, и на второй месяц моих мук я понял наконец, почему Митя не смог жить: боль, страдания по любимой убивали его вернее острого ножа. Как и у меня, эта боль была неизлечима, нестерпима, ужасна; любая физическая – ничто по сравнению с нею.

Я пытался резать себе пальцы, бился головой о стену, морил себя голодом. Все было напрасно. Ничего не помогало.

И я понял: есть только один способ избавиться от этой боли. Так же, как это сделал Митя.

Да, именно так и только так.

Почему? Потому что тоска по любимой и боль по любви несовместимы с жизнью.
«Прощай, Светик!» – сказал я и шагнул за бунинским Митей туда же, куда ушел и он.

Взгляд женщины

Иногда, когда женщина думает, что за ней никто не наблюдает, приглядевшись, можно увидеть «этот» ее взгляд. Мне удалось это сделать. Увидеть. И даже расшифровать «этот» взгляд.

Он меня потряс.

Во-первых: этот взгляд – не что иное, как вселенская печать.

В этом взгляде суть и понятие главной тайны Вселенной, известной только им.

В этом взгляде все ответы на все вопросы мироздания, над которыми мужчины тысячелетия бьются, открывая законы, создавая теории и ломая свои головы.

А женщины уже все знают, им уже все известно. Но они тщательно скрывают свои знания от второй половины человечества, агрессивной, самолюбивой, самовлюбленной.

Все изобретено мужчинами. До всего додумали мужчины. Все построили мужчины.

Иллюзия.

Женщины создают. Мужчины разрушают. Хотя, кажется наоборот.

Кажется, что женщины слабы и глуповаты. Не видят перспектив.

Не стремятся в будущее.

Казаться такими – это не значит быть.
Но в этом и есть их секрет.
Во-вторых: мужчина – это не что иное, как навязанная необходимость.

Женщины просто терпят мужчин.

Любя терпят.
Ненавидя терпят. И не видя терпят.
В-третьих: в этом взгляде смирение.

Религию придумали мужчины, а создали женщины.

А православная религия вообще держится только на женщинах.
Они намного ближе к Богу, чем любой мужчина и даже священник.
В-четвертых: во взгляде – жертвенность.

Но не обреченная, а снисходительная.

Жертвенность сильного перед слабым.

Тонкая на грани фола игра в уязвимость и готовность сдаться «врагу».

Но только игра. Не более.

Игра ради жертвенности. Жертвенность ради великой цели.

Жизни.

В пятых: во взгляде – обман.

Обман уже прощенный и оправданный самим Богом.

Обман всех и всея.

Обман ради одной единственной правды.

Правды Жизни.
Нет обмана только к своему ребенку.
В шестых: во взгляде спокойствие.

Чтобы вокруг не происходило все равно будет так.

А не иначе. По другому просто не должно быть.

И не потому что женщине так хочется, а потому что так нацелен наш мир.
Это их Вселенная.
В седьмых: во взгляде уверенность. Будущее, бессмертие и власть в их руках.

Это их поле. Это они решают. Они определяют, что, как и почему.

Они частица Бога.

Мужчина, не смотря на весь мировой этнос – вторичное существо.

Продукт естественного отбора природы, часть биосферы для существования женщин.

Не более. В итоге я понял, что женщинам с рождения известно, как, откуда и зачем произошло человеческое существо.
И что с ним будет.
Вот так случайно пойманный женский взгляд, расставил все по своим местам.

Стало понятно, почему так, а не по другому все устроено во Вселенной.

Кто такой я и где Бог.

И ничего придумывать и искать не надо.
Надо только один раз повнимательней присмотреться к взгляду женщины, которая с тобой рядом.

Дорога

Спасти моего ребенка можно было только Там.

И нигде больше.

Но единственная дорога туда была нелегкой, так как пролегала через пустыню миражей и соблазнов. Да и дорогой-то ее можно было назвать с большой натяжкой, так как состояла всего-навсего из одного рельса и ржавой Вагонки, закрепленной на нем.

Каким образом эта Вагонка держалась на этом рельсе и не падала, было непонятно никому, даже нашим заумным ученым.

И никакой иной транспорт, кроме этой Вагонки, не мог даже двигаться в той пустыне, не то что пересечь ее.

Моторы глохли, паруса падали, животные умирали.

И перелететь ее тоже было невозможно. Самолеты с вертолетами разбивались, а птицы туда просто не залетали.

Сам человек вне Вагонки в этой пустыне, состоящей из мелкого камня и жаркого обжигающего воздуха, не мог прожить и часа.

Поэтому пересечь пустыню можно было только в этой ржавой Вагонке по одному единственному рельсу, который прямой стрелой уходил Туда, где было всё, где исполнялись все желания рискнувших.

А мне надо было спасти моего больного ребенка.

Здесь у нас все было напрасно. Здесь от этой болезни вылечить не могли. А это означало скорую смерть. А какая мать может спокойно ждать смерти своего ребенка?

Поэтому надо было ехать. И ехать немедленно.

Одна я ни за что бы не решилась на это. Но с моим ребенком, за него, я готова была на все – на любую тяжкую меру и на любое испытание.

И, собрав всю информацию о всех пересечениях пустыни решила рискнуть.

Но эта Вагонка на рельсе стояла пустая и не востребованная уже очень давно. Даже заржавела. Люди неохотно и не очень часто пользовались ею, хотя у каждого были заветные мечты и желания.

Весь секрет этой удивительной невостребованности заключался в том, что Вагонка трогалась в путь через пустыню только в том случае, если в нее садились, а вернее вставали (сидений не было), ровно, пятьдесят человек.

Наивно было думать, что желающих не было. Желающих были тысячи, даже миллионы. Поэтому казалось, что собрать для поездки каких-то пятьдесят человек проще простого. Но на деле это было самым сложным. Для того, чтобы Вагонка тронулась, эти пятьдесят человек должны были крепко взяться за руки и не разжимать их до конца пути.

Вагонка трогалась с места и с огромной скоростью мчалась сквозь пустыню, но только тогда, когда создавалась или, вернее, накапливалась энергия жизни пятидесяти человек, взявшихся за руки. Но стоило хотя бы одному человеку отпустить сжатую в ладони руку соседа, как Вагонка вставала намертво в любой точке пустыни. И затем возвращалась назад. Только уже медленно и нудно.

А пустыня она и есть пустыня. В ней долго находиться нельзя. Оттого через какое-то время Вагонка возвращалась с не солоно хлебавшими, полумертвыми (а случалось, что и с мертвыми) путешественниками.

Вот поэтому так сложно было найти сорок девять попутчиков в это жизненно необходимое и мне, и моему ребенку путешествие.

Но я решила рискнуть и сама стала собирать команду.

Я валялась в ногах, упрашивала, унижалась, пугала, льстила, лгала, плакала и выворачивалась наизнанку в желании заполучить новых спутников в заманчивое, но рискованное путешествие.

Но наконец я их собрала.

Все сорок девять.

Кого только среди них не было: профессор, убийца, вор, насильник, поэт, картежник, проститутка, по парочке лесбиянок и гомиков, две школьницы, шахтер, водитель трамвая, генерал, медсестра, спившаяся скрипачка, разорившийся банкир, висельник, сирота, многоженец, искатель кладов, космонавт, астроном, могильщик, министр, мать, потерявшая сына, секретарша, вахтер, милиционер, два военных младшего звена, штукатур, маляр и каменщик, три бабушки со своими великовозрастными внуками-наркоманами, дамский парикмахер, немой, косоглазый, безногий, бешеный и носатый, а также мой одинокий верный Друг, который сам предложил себя в попутчики, видя мои мучения.

И вот мы в Вагонке.

Взялись за руки.

Поднялся ветер.

Вагонка еще не тронулась, и мы смотрели, как ветер задувает тот единственный рельс, больше похожий на струну, чем на дорогу. Близкие и провожающие жались в кучки и с тоскливыми взглядами смотрели на нас, обреченных. Прохожие же бросали в нашу сторону иные взгляды, взгляды, полные алчности, злобы и зависти.

Вагонка пока еще стояла на месте, как бы проверяя наши рукопожатия и набирая какую-то ей одной известную критическую массу для пуска.

Наконец напряжение стало нарастать, и мы, поддаваясь ему, сжимали ладони все сильнее и сильнее. Только у двоих стоящих по краям цепочки: у меня и у моего Друга, осталось по одной свободной руке. Он крепко держался за поручень, а я держала на руке своего больного ребенка.

И вот Вагонка слегка качнулась, потом еще раз и вдруг стала стремительно набирать скорость – все быстрее и быстрее. Моментально скрылся за горизонтом наш мир, и вокруг потекла темно-коричневая сухая и безжизненная пустыня, тишину которой нарушал только ветер и скрип колес Вагонки о единственный рельс, припорошенный бегающим песком.

Все молча стояли и крутили головами, стараясь рассмотреть хотя бы что-нибудь, на чем можно было бы остановить взгляд, чтобы использовать это как причину для разговора с соседом. Ведь до этого путешествия большинство не были даже знакомы друг с другом. Но смотреть было не на что, только солнце, песок и слабый ветер, и люди молчали.

Я то и дело криком: «Руки!» напоминала всем о том основном, с помощью чего мы мчались через пустыню. Но, несмотря на это, часа через полтора мы все же остановились.

Сначала у Генерала что-то там зачесалось, и он отпустил руки Хирурга и Вора. Вагонка тут же встала, как вкопанная, сильно качнув всех вперед. Генерал, быстро почесав свое что-то, опять судорожно схватил соседские руки.

И нам всем пришлось сильно поволноваться, куда двинется Вагонка – вперед или назад. Вагонка двинулась вперед, но не сразу после соединения рук, а лишь постояв какое-то время, как бы набираясь нашей человеческой энергии. Но вот она со скрипом тронулась и опять помчала нас по пустыне. Мы все от рывка вперед плотной угрюмой массой качнулись назад. Но никто не сказал Генералу ни слова.

Прошло часа два.

Многие захотели пить и есть. Мой Друг, совершая акробатические «па», свободной рукой пытался накормить и напоить всех желающих, извивая змейкой цепочку наших попутчиков. Но тут Висельник захотел сам схватить кусок еды пожирнее и побольше. Схватить-то он схватил, но Вагонка опять тут же встала.

Висельник напугался, бросил свой жирный кусок и судорожно схватил руки соседей – Штукатура и Безногого.

На этот раз Вагонка простояла в два раза дольше, чем при первой остановке. Многие стали ругать и обзывать Висельника, а затем и друг друга.

Наконец Вагонка тронулась. И опять вперед, а не назад.

Все пятьдесят глубоко вздохнули, а затем глубоко выдохнули и, сцепившись покрепче за руки, снова помчались через пустыню.

Мой ребенок утомился и уснул на моей груди. И мы все тоже стали подремывать, стоя тесно прижавшись друг к другу.

Вдруг слева от Вагонки показался живописный зеленый остров. От него прямо веяло благодатью. Высокие фонтаны воды, вина и нефти били высоко в небо. Райские птицы перелетали с дерева на дерево, блестя на солнце своим золотым оперением. Бравые генералы и адмиралы отдавали нам честь, соблазнительные девушки возлежали на холмиках из драгоценных камней и тонких кружев.

Вся наша команда на мгновение замерла, словно пораженная током, и тут же все повернулись ко мне с немым вопросом: «Что, уже приехали?»

– Нет, нет, я думаю, это только иллюзии наших желаний.

Друг мой добавил:

– Вы же видите, что наша Вагонка едет мимо.

И правда, наш единственный рельс вел нас мимо чудо-острова.

Нам поверили.

Никто не поддался на эту приманку и не отпустил руки соседа, чтобы сорваться в этот райский уголок в пустыне. Мы благополучно миновали этот остров наших желаний и иллюзий.

Вагонка мчалась дальше.

Близился полдень. Пустыня потихоньку закипала. Хотя наша скорость была приличной, ветра практически не чувствовалось. Запас воды у нас еще не кончился, но толку от нее было все меньше и меньше: вода тоже закипала. А пить горячую воду в страшную жару не совсем приятно и даже, я вам скажу, невозможно.

И когда мы уже, кажется, обезумели от желания испить хоть глоток холодной воды, вдоль пути нашего следования стали вырастать горы полиэтиленовых упаковок с запотевшими бутылками ледяной воды.

Все попутчики тут же отпустили руки и, выпрыгнув из Вагонки, бросилась за водой. Но сколько бы они не хватали эту влагу жизни, в их руках оставался только песок и жаркий ветер пустыни.

Я осталась в Вагонке и даже не пыталась уговорить обманувшихся бросить это бесполезное занятие, хотя и мне, и моему ребенку, и моему Другу тоже очень хотелось пить, и мы тоже бы побежали за холодной водой, если бы не были точно уверены, что это всего лишь мираж, возникший от нашего сильнейшего желания напиться.

Через некоторое время те, что спрыгнули, набегавшись до изнеможения вокруг Вагонки за миражами, попадали без сил.

Мы с моим Другом спустились на жаркую поверхность пустыни и стали потихоньку уговаривать наших заблудших попутчиков вернуться на место.

Из последних сил сжались руки, и все замерли, опять гадая, в какую сторону тронется Вагонка на этот раз. Тронулась вперед, причем, на удивление, очень быстро.

Я, полухрипя, полушепча пересохшими губами, еще раз напомнила своим попутчикам то, о чем говорилось им в начале пути: чем ближе к цели, тем труднее нам будет, так как пустыня, чтобы не допустить нас к финишу, будет считывать наши желания и посылать их нам в виде миражей и иллюзий. Ведь пустыня живет за счет этого, без нас она мертва, а с пленниками – жива. Поэтому нам надо терпеть и держаться вместе. Потеря хотя бы одного обрекает на смерть всех до единого. Если Вагонка встанет, а она встанет без энергии всех пятидесяти человек, мы все умрем в этой злобной и коварной среде. Сорок девять ее не стронут с места.

– Поняли? – спросила я попутчиков.

– Поняли, – закивали мне в ответ уставшие и измученные люди.

Еще часа два мы ехали спокойно. Только вздохи, слабые стоны и глухие проклятия в мой адрес раздавались в тишине.

Вдруг с криком: «Стоп!» подпрыгнул Кладоискатель, отпустив руки соседей.

Вагонка резко встала, больно ударив нас друг об друга.

– Стоп! Я приехал! Я вижу клад!

И он, подобрав с пола лопату, которую взял с собой в дорогу, спрыгнул и во весь дух помчался к горизонту.

Все это произошло так быстро и неожиданно, что никто не успел среагировать, даже я.

А Кладоискатель бежал и бежал. У самого горизонта он резко остановился и стал копать.

Я, отдав ребенка на руки Скрипачке, спрыгнула следом за ним.

Когда я подбежала, он уже закопал себя довольно глубоко. Я наклонилась к нему в яму и крикнула:

– Что ты делаешь?

– Откапываю клад, который искал всю свою жизнь. И вот, я его уже почти нашел. Ты же мне обещала, что я найду клад, если поеду с тобой. Еще чуть-чуть копну, и клад будет наконец у меня. Наконец-то я нашел его. Спасибо тебе! – кричал он мне.

Но никакого клада не было. Он просто все глубже и глубже закапывал себя в песок.

Подбежал мой Друг и тоже попытался вытащить его оттуда, но он делал такое злобное лицо и так угрожающе замахивался на него лопатой, что мы бросили эту затею.

Нечего делать. Мы сели рядом и стали ждать, когда же он успокоится. Но не тут-то было. Скоро даже взмахов его лопаты не стало видно. И вдруг стены ямы поползли и рухнули вниз.

Мы бросились спасать горе-кладоискателя. Но когда мы его откопали, он был уже мертв. Его душу забрала пустыня, оставив тело нам.

Прибежали остальные с Вагонки.

Все были в шоке.

Это погибель.

Смерть одного – это смерть остальных в нашей общей команде. Я сама об этом неоднократно говорила. От злости и безысходности стали пинать еще не остывшее тело кладоискателя. Потом все окружили меня.

– Что теперь делать, умирать?

– Не знаю, – сказала я. – Ничего не знаю. Делайте что хотите. Я вам все объяснила давно и сразу.

Кто-то плюнул мне в лицо.

Кто-то толкнул сзади. Я упала.

Кто-то пнул.

– Спасай ребенка, – крикнула я Другу, и он бросился к Вагонке.

Я поднялась на ноги.

– За что? – спросила я обидчиков, глядя им в глаза. – Я же вас всех предупреждала. Если хоть один погибнет, то погибнем все. Вы что, не помните?

– Мы все помним.

И, еще раз сбив меня с ног, они, объединившись в небольшие группы, решили идти самостоятельно.

– Стойте! – вдруг закричал мой Друг. Он стоял в Вагонке и держал высоко над собой моего плачущего ребенка. – Стойте! Вернитесь! Ребенок – он тоже человек, пусть даже и маленький! Нас снова пятьдесят!

Все остановились и, развернувшись, бросились обратно в Вагонку, которая потихоньку двинулась назад…

Снова взялись за руки. Но мой ребенок никак не хотел давать свою руку никому, кроме меня и моего Друга. Чтобы соединить нашу живую цепь, пришлось мне и моему Другу взять его за руки, замкнув тем самым круг. Никто и никогда, как знала я, не замыкал в круг цепь путешественников. И к тому же были сомнения, сможет ли мой больной ребенок заменить погибшего Кладоискателя.

Только мы соединили руки в замкнутую цепь, приготовившись ждать, что будет дальше, как Вагонка встала как вкопанная, остановив свое движение назад, неожиданно рванула вперед с невероятной скоростью, и мы буквально через несколько минут были у цели. Там, куда мы все так стремились.

Нас уже ждали.

О каждом из нас там всё знали.

Встречали цветами, улыбками, оркестрами.

Генералу присвоили маршала.

Висельнику отменили виселицу.

Конокраду подарили коней.

И пошло-поехало…

Мои попутчики стали расползаться, как тараканы, по своим мечтам и желаниям.

Меня и моего ребенка люди в белых халатах быстро усадили в машину «скорой помощи», и мы помчались в их клинику.

Прямо в машине моему малышу они поставили капельницу, ввели какие-то свои лекарства, и ему сразу стало легче.

И я поверила, что теперь его – мое сокровище, моего ребенка – спасут.

Я заплакала от счастья и от пережитого.

И только когда у меня прошла эта нечаянная истерика, я обратила внимание, что мой Друг по-прежнему рядом со мной.

«Почему он со мной? Он же тоже ехал за своей мечтой, за своим счастьем».

А он, перехватив мой взгляд, взглядом же мне и ответил:
– Да, я тоже ехал за счастьем, а мое счастье – это ты.

Запах

В тот миг, когда она появилась рядом со мной, я сделал вдох.

Я вдохнул, и она вместе со своим запахом вся так и вошла в меня. Вся без остатка.

Я ее еще не видел.

Но тело мое вздрогнуло и напряглось, как от удара молнии.

Голова затуманилась.

Я, как в замедленной киносъемке, повернулся в ее сторону.

Наши глаза встретились.

А все остальное было как не с нами. Вернее, не со мной.

Что я ей говорил? Куда вел?

Когда очнулся, рядом ее уже не было. Осталась лишь смятая постель.

Мои вещи, разбросанные по квартире. И ее запах – запах небесной свежести и чистоты.

Он был везде.

На подушках, простынях, полотенце, на мне самом – от кончика носа до кончиков пальцев на руках и ногах.

«Где? – метался я по квартире. – Где ты сама? Куда делась? Почему сбежала? Почему?» Ни записки, ни одной забытой вещи.

Можно было подумать, что ее и не было здесь.

Я быстро оделся и выбежал на улицу.

Обежал дом.

Обследовал все закоулки квартала и близлежащие остановки трамваев, троллейбусов и автобусов.

Ее нигде не было.

В отчаянии я присел на скамейку.

Я не знал, кто она, откуда. Я даже не знал ее имени.

«А что, если я ее больше не увижу?» От этой ужасной мысли у меня заломило в висках. Ничего не осталось от нее. Ни одной ниточки.

Но запах. У меня был ее запах.

Она оставила его мне.

Он со мной.

И я побежал назад в квартиру.

Я дышал, дышал и дышал.

Впитывал в себя ее запах, раз уж ее самой не было рядом. Я прямо слизывал его со всех предметов, которых касались ее руки, ее губы, бедра, ноги.

«Найду, – решил я. – Найду ее по запаху».

В квартире я собрал все, к чему она прикасалась, и сложил все это в отдельную секцию платяного шкафа, освободив его от всего лишнего. Сам я перестал умываться и менять белье и одежду.

И теперь, когда я носился по городу, как оглашенный, в поисках моей исчезнувшей женщины, она была всегда со мной.

Кажется, каждая клеточка моего тела впитала ее запах.

Я постоянно его ощущал.

Ее запах как бы материализовался и стал одушевленным предметом.

Пробегав так безрезультатно несколько дней по городу, по всем предполагаемым местам, я вдруг неожиданно почувствовал, что начинаю терять ее запах. Что он постепенно исчезает.

Когда я осознал это, страх сковал меня всего с головы до ног.

Я бросился домой.

Закрыл все форточки. Закупорил газовую вытяжку на кухне. Перекрыл воду.

Я не смог найти девушку, но я решил сохранить ее запах в квартире.

Из шкафа я вытащил назад простыни, наволочки, разложил вещи, к которым она прикасалась, по своим местам.

Целыми днями я ходил из угла в угол. Брал вещи, гладил их руками и нюхал, нюхал, нюхал. Походив, ложился раздетым в постель, укутывался в простыни и упивался ее запахом.

Вставал. Опять ходил.

Опять ложился.

Опять вставал.

Мысли мои были безумны.

Но даже в этом безумии я понимал, что запах исчезает. И когда-нибудь он все же исчезнет. Навсегда.

Исчезнет, исчезнет, исчезнет…

Что мне делать? Я метался по комнате, как зверь, запертый в клетке.

Я понимал, что мне надо выйти и продолжить ее поиск.

И в то же время я понимал, что если выйду, то запах ее может исчезнуть… Исчезнуть очень быстро, буквально через несколько часов.

Или минут.

Или секунд.

Или моментально. В один миг.

И тогда я не найду ее никогда.

И тогда я потеряю ее навсегда.

У меня исчезнет сама возможность опознать ее.

От этих мыслей я стал близок к самоубийству.

И когда я уже решил, что все, надо умирать, умирать вместе с ее запахом, в дверь позвонили.

Я дошел, спотыкаясь, до двери.

Посмотрел в глазок.

Там стояла женщина.

Я резко распахнул дверь.

Она.

Это была она.

– Ты? – спросил я ее.

– Я. Я пришла за своим запахом.

– Проходи, – хитро сказал ей я.

А сам подумал: «Нет, дорогая, я тебе не отдам твой запах. Он останется со мной».

Она прошла.

Но почему-то сразу на кухню.

Я увидел, как она подошла к газовой вытяжке и стала ее прочищать.

– А, – взбесился я, – ты хочешь похитить мой, твой, наш запах. Нет, не выйдет.

Кухонный нож был под рукой. Один взмах и она, вскрикнув, упала на пол.

– Все, – облегченно вздохнул я. – Теперь я навсегда оставлю ее запах с собой.

Я приложил ухо к ее сердцу. Оно не билось.

«Жалко, – подумал я. – Но ничего, запах-то ее не умер».

И, бережно подняв на руки, я отнес ее из кухни в постель.

Положил тело на кровать и осторожно накрыл простыней, на которой она лежала еще в ту нашу ночь.

Теперь мы спали вместе.

Я наслаждался ее запахом.

Через два дня мне опять позвонили в дверь.

Я подошел к двери и посмотрел в глазок.

Там опять стояла женщина.

Я распахнул дверь. У порога стояла она.

Она протянула мне бумажку со словами:

– Я пришла за моим запахом. Вот документ, что этот запах мой. Он принадлежит мне. Распишись, что ты предупрежден об этом.

– Заходи, – хитро сказал я. – Я только сейчас ручку возьму.

Шмыгнул на кухню, но там взял не ручку, а нож. Ножом снизу ударил ее в живот. Она закричала:

– Отдай мой запах!

Я ударил ее еще раз.

Она упала. Я закрыл входную дверь. Постоял немного и наклонился послушать, дышит она или нет. Она уже не дышала.

«Хм, – подумал я. – Почему же их две?»

«Ну две, так две», – решил я. И отнес ее тоже на кровать. Хотя сам подумал: «Если так и дальше пойдет, то скоро места на кровати не хватит».

Но зато запаха стало больше.

Потом еще больше.

И дошло до того, что меня от него уже тошнило, и я решил им поделиться с соседями и прохожими.

Открыл форточки и даже входную дверь.

Когда сосед Пал Палыч спросил меня:

– Чем это у тебя из квартиры пахнет?

Я ему ответил:

– Это пахнет моими любимыми девушками. Заходи, понюхай.

– Да нет, – ответил он. – Как-нибудь в другой раз.

И заспешил куда-то.

Потом пришли люди и в форме, и в штатском, и даже в белых халатах, говорили о каких-то пропавших женщинах с почты и из горгаза. И зачем-то хотели забрать моих девушек и мой, их, наш запах.

Я не давал.

Но со мной поступили грубо.

Отобрали нож.

Потом меня связали и, запихав в машину, увезли куда-то.

И теперь меня держат связанным какой-то длинной рубашкой.

Издеваются надо мной. Бьют.

Напускают на меня разных чужих запахов, от которых мне становится плохо.

А так хочется, чтобы было хорошо. Как тогда, в тот миг нашего знакомства.

Ивана

Быть потомком гения и приятно, и тяжело.

С одной стороны, раз ты потомок, значит и в тебе есть что-то гениальное.

Это приятно.

А с другой стороны, все смотрят на тебя и ничего гениального в тебе не видят.

Это тяжело.

Когда я, потомок Федора Михайловича Достоевского, познакомился с этой девочкой, мне уже шел шестой десяток. Я был женат, причем единожды, у меня была дочь, внук и два инфаркта.

Эта девочка приехала ко мне в Томск из Сочи со странным именем и желанием.

Звали ее Ивана (ударение на первой букве), а хотела она ни много ни мало, родить от меня ребенка – потомка Достоевского. Не важно кого, мальчика или девочку. Главное, родить от меня.

Она откуда-то узнала мой телефонный номер, позвонила мне прямо с вокзала, представилась, сказала кто она, сколько ей лет и попросила о встрече, заинтриговав меня каким-то важным сообщением с глазу на глаз.

И, хотя я уже давно не живу приключениями, меня этот звонок заинтриговал. Тем более в молодости я бывал в Сочи, а тут еще по телевидению то и дело идут сериалы о внебрачных детях.

Ну как тут не пойти. Я и пошел.

В нашем городе еще было прохладно, и люди были одеты тепло. Поэтому эта милая полураздетая девочка с южным загаром была очень заметна в серых стенах железнодорожного вокзала.

Даже очень заметна.

А она вела себя естественно, непринужденно и свободно, не замечая любопытных взглядов.

И я ее сразу узнал.

А она меня нет.

Я даже немного заробел подходить к ней. И даже решил уйти. Но она, видимо почувствовав это мое желание, прямо впилась в меня своими глазами.

Сколько в них было энергии.

И я к ней подошел и представился.

Она тут же выложила мне зачем приехала, что знает, что я женат и что у меня есть внук. Но она не может ждать так долго, пока внук вырастет (ему было полтора года). Мир нуждается в новом гении, и мы обязаны…

В общем, я, не ожидая такого напора, растерялся. Грешным делом подумал, что она предложит прямо здесь, сейчас сотворить нового гения.

И не знаю, как развивались бы события, но мне, видимо от этих предположений, сделалось плохо. Переволновался. Больное сердце.

Очевидно, я так побледнел и так судорожно стал шарить по карманам в поисках валидола, что не только она, но и люди на вокзале испугались и вызвали «скорую помощь».

Так я оказался в больнице.

И, конечно, Ивана поехала со мной. Потом примчались жена с дочерью и очень удивились, увидев у моей больничной койки юную загорелую девушку.

Мне не пришлось ничего объяснять. Все объяснила Ивана со слезами раскаяния и упреками в своей беспечности.

И в этом она была настолько чиста, что обид не возникло. Оставив меня под капельницей, мои женщины вместе с Иваной уехали к нам домой.

Вся моя семья приняла Ивану и полюбила. Да ее и нельзя было не полюбить.

Родилась она в Сочи.

Отца не помнит. Ей говорили, что отец ее сербский моряк. От него и это странное имя.

Мать продавала мороженое возле портового пляжа, там и познакомилась с красавцем моряком. Затем родилась она. Когда корабли Югославии еще заходили в сочинский порт, отец пару раз навещал молодую маму и дочь, а потом пропал.

Мать растила ее одна и по-прежнему продавала мороженое.

Ивана пошла в школу и, познакомившись с творчеством Достоевского, вбила себе в голову идею, что у нее должен быть ребенок от этого гениального писателя. Не от него самого, конечно, а от его потомка по мужской линии.

Чтобы легче было осуществить эту мечту, она даже одно время закружила роман с одним мальчиком. Но осторожно. Только для того, чтобы лишить себя девственности. А когда это произошло, она решительно прервала этот роман и стала усердно искать достойного потомка Федора Михайловича.

На грех я оказался единственный в России еще на что-то способный потомок-мужчина, правда теоретически, в наследственной ветви гения.

И вот поэтому она очутилась здесь.

В нашей семье.

А я в – больнице.

К тому моменту как я выписался из больницы, Ивана прижилась в нашей семье. Попытку моего соблазнения все уже воспринимали со смехом, в том числе и она.

В тот вечер, когда она уже собиралась уезжать, начались события в Сербии, которые взбудоражили весь мир, а особенно ее. Американцы бомбили родину ее отца, родину ее предков.

Она прямо прилипла к телевизору.

– Они бомбят мою родину. Они убивают моего отца. Я должна быть там. Я его найду. Он может быть уже ранен. Еду туда.

Мы пытались ее удержать, успокоить, но все было бесполезно.

Она умчалась к себе в Сочи, а оттуда в Сербию.

Почему я об этом знаю? Она мне звонила из столицы Сербии. Умоляла:

– Вы же потомок Достоевского. Вас послушают. Идите к Ельцину. Пусть он атомную, нет, лучше водородную бомбу сбросит на Америку. Я вас прошу. Ведь за Вашей спиной Бог, а не Дъявол.

Я не знал что ей сказать на это.

А когда стал объяснять, что меня в Кремле и на порог не пустят, она расплакалась и положила трубку.

Потом я видел ее несколько раз по телевизору. Она была в Сараево на мосту, который должны были бомбить американцы.

Она махала флагом своей новой родины и грозила американским самолетам своим кулачком.

Американцы этот мост так и не разбомбили.

Потом ее показывали у нашего Кремля в Москве. Она рвалась к Ельцину просить у него атомное оружие.

– Они нас бомбят. Они убили моего отца. Смерть американцам! – кричала она в телекамеры на Красной площади.

Так я узнал, а вернее предположил, что она нашла своего отца, и что он погиб во время бомбежек.

Написал ей письмо на адрес Сочи.

Пригласил ее к себе.

Она долго не отвечала. Ничего ни от нее, ни о ней не было слышно года два.

Наконец, однажды зимним вечером к нам в дверь позвонили.

У меня сердце екнуло: «Ивана».

Я открыл дверь.

За порогом стояла она.

Когда она разделась и поставила на пол бесчисленное количество своих чемоданов, мне стало больно.

Она сильно постарела, если это слово подходит к двадцатилетней девушке.

У нее был рак, и она потихоньку умирала. Но умирало тело, а не душа. Душой она была все также молода и энергична, как и в тот день, когда я ее увидел впервые на вокзале.

Мое здоровье тоже было неважным. Жена скончалась год назад. От переживаний сердце совсем стало ни к черту. Врачи прописали мне постельный режим, и я в основном лежал на диване.

Дочь с мужем и внуком наконец определились в жизни и уехали жить и работать в Санкт-Петербург.

Так что приезд Иваны был как бы кстати.

Она ухаживала за мной, поила чаем и рассказывала о себе.

В детстве из-за странного имени ее дразнили Ваняткой. Но она была и на самом деле как Ванятка и отвоевывала свое настоящее имя кулаками. Потом подросла, увлеклась Достоевским.

Когда у тебя нет отца, многое видиится по-иному в этом мире.

Внутренний мир героев великого писателя почти оглушил ее.

Она увидела жизнь другими глазами. Глазами Христа. И она поняла: этот человек – гений. Ее гений.

Вот поэтому ей и хотелось породниться.

Сейчас она понимает, что это ее желание – не что иное, как детская взбалмошность, которая прошла.

Но зато пришел «рак».

– Но я снимаю фильм, – и она, соскочив с края моего дивана, помчалась к своим многочисленным чемоданам.

Достала видеокамеру, кассеты.

– Вот, уже сняла пять кассет. Прямо с первого момента моего заболевания.

– Для чего? – спросил я.

– Пусть люди, которые попадут в это горе, видят, как можно жить и не сдаваться этой гадости.

И мы с ней стали смотреть эти кассеты.

Как ее, бедную девочку, морили лекарствами, химиотерапиями, радиацией. Но она не сдавалась, воспринимала эту странную болезнь как что-то прилипшее к ней, но не мешающее ей жить полной и энергичной жизнью. Во время всех этих мучительных операций, она была весела, остроумна и жизнерадостна.

Даже когда совсем облысела.

Да-да, она была абсолютно лысой. Я просто как-то не решался говорить пока об этом. Но она совсем не стеснялась своей безволосости. Она прекрасно себя чувствовала и лысой.

Глядя на ее жизнерадостность, я и сам поднялся.

Но ей все же было больно. Хотя это можно было разглядеть только где-то в самой глубине ее бьющих жизненной энергией глаз.

Подняв меня на ноги, Ивана уехала, захватив все свои чемоданы, видеокамеры и кассеты.

Следы ее деятельности то и дело возникали на экране телевидения, в звонках и открытках. Она металась по миру и событиям. Она спешила.

Это было видно.

Она дарила себя людям.

Бедная девочка.

Где она сейчас?

Не знаю.

Но я уверен, что она продолжит снимать свой фильм о девушке, больной раком. Умирающей, но не сдающейся.
И не сдавайся, Ивана!

Когда ты знаешь

Тридцать два года для мужчины, конечно, не возраст.

Конечно, не возраст.

Во всяком случае не такой, чтобы думать о смерти.

Я и не думал. До понедельника.

Нет, пожалуй, и в понедельник еще не задумывался.

Просто боли, которые вдруг появились у меня полгода назад, в последнее время стали доставать все сильнее и сильнее.

Ломило где-то в районе поясницы.

А в понедельник с утра так схватило, что я понял: пора.

Пора идти к врачам.

Был у меня закадычный друг, врач-рентгенолог – веселый человек.

Большой любитель женщин и молдавских вин.

Вот к нему я и направился.

Когда позвонил с приемного покоя и сказал, что хотел бы с ним поговорить, он чуть подумал и сказал: «Подходи через десять минут».

Я походил по приемному покою туда-сюда и даже немного упал духом, видя вокруг себя полусонных больных в халатах и тапочках, тихих и потерянных.

За две минуты до назначенного времени я быстрым шагом пошел к нему на второй этаж.

Подошел к его кабинету, где над дверью горела яркая надпись: «Не входить».

Я хотел позвонить и уже поднес палец к кнопке, но дверь вдруг открылась и из-за нее выпорхнула очаровательная брюнетка.

Натолкнувшись на меня, она сказала «пардон», легко обогнула меня и застучала каблучками вниз по лестнице.

Я проводил ее взглядом, а когда опять повернулся к рентгеновскому кабинету, увидел в дверях своего друга, немного уставшего, но счастливого.

– Заходи, – пригласил он.

Для начала мы потрепались о своих мужских победах и о поражениях наших друзей.

Потом я, как бы нехотя, сказал ему, что у меня вроде как бы что-то неладно где-то в районе поясницы, с полгода назад началось, болит и болит, а сегодня вот прямо невыносимо.

Он посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, потом позвонил кому-то по внутреннему телефону, достал бутылку розового вина и разлил ее в три стакана.

Очень быстро пришел какой-то человек в белом халате, маленький, толстенький, суетливый.

Мы выпили, познакомились. Я и ему рассказал о своей проблеме. Он решил тут же осмотреть меня. Я заметил, что он как-то быстро глянул в глаза моему другу и, продолжая осмотр, начал у меня выспрашивать о том, о сем, вроде бы и ни о чем, но все о почках. Я ему о болях в пояснице, а он все сворачивал на то, что я ем и что пью.

Так мы проговорили минут десять. Выпили еще одну бутылку, и мой новый приятель забрал меня к себе в отделение.

Оказывается, он был профессором.

Домой он меня уже не отпустил.

Правда, вина больше мы с ним не пили. Несколько дней меня готовили к операции, а в одно прекрасное утро положили на операционный стол и отняли одну почку.

– Не переживай. Все будет в порядке, – сказал мой новый друг-профессор, выписывая меня через месяц.

А через полгода я понял, что он мне соврал: рак начал жевать и вторую почку. Последнюю. Единственную. Без которой даже в тридцать два года молодой мужчина не сможет жить, как бы ни хотелось.

После третьего осмотра он сказал, что жить мне осталось всего-навсего дней десять. Не лет и даже не месяцев, а дней.

Раз, два, три, четыре, пять и еще пяток – вот тебе и десять.

Я поблагодарил и ушел из клиники спокойно и с достоинством.

Ушел я так красиво вовсе не от того, что такой уж крутой и сильный.

Просто в тот момент до меня еще не доходило, что такое десять дней жизни. В тридцать два кажется, будто жизнь бесконечна, и смерть воспринимаешь как понятие совершенно абстрактное и весьма далекое.

Пока ехал – по инерции, что называются, – на встречу в один из пригородных поселков, начал осознавать, что меня вскоре ждет.

Свернул с дороги, въехал в молодой березовый пролесок.

Остановил машину, вышел и присел на старый трухлявый пенек – ноги ослабли.

В голове не было ни единой мысли.

Полная пустота.

Глаза вроде и видели все вокруг, но смотрели куда-то далеко, как бы сквозь бытие; там я видел даже себя самого, сидящего на трухлявом пеньке.

Закурил.

Жена, сын, мать, отец, дача, договоры, контракты. С девочкой одной милой недавно познакомился.

Деньги.

Долги.

Друзья.

Враги.

Каждый образ связывался с каким-то отрезком моей жизни, коротким – в несколько дней или долгим – в несколько лет, причем не только в прошлом, но, самое главное, в будущем. Моем будущем.

А от будущего у меня осталось всего-навсего десять дней.

На всех них и даже на себя.

И на эти вот березки, травки, кустики и даже дождичек, который начал осыпать не спеша мою согнутую спину.

Сигарета потухла. Я поднял воротник куртки и побрел к машине.

Сел. Выехал на шоссе, развернулся и поехал домой.

Лена, жена, была дома.

Глаза заплаканные – очевидно, узнала обо всем куда раньше меня, а сегодня поняла, что и я знаю.

Когда я вошел, она упала мне на грудь и, обняв меня за шею, зарыдала. Завыла. Слезы у нее лились ручьем.

А я как-то закоченел: плачет женщина, ну и что с того? Я разомкнул ее руки и прошел мимо. Она медленно сползла по стене и с причитаниями заколотилась на полу.

Я поставил чайник на плиту. Подошел к ней. Погладил по волосам. Попросил: «Завари мне чайку», и пошел к себе в кабинет.

Она стала понемногу успокаиваться. Слышу – зазвякала посуда.

Я сел за стол. Достал листок чистой бумаги. Разделил его надвое, черкнув сверху вниз.

Слева написал: «Я должен».

Справа: «Мне должны».

Сперва заполнил правую половину – получилась мелочевка. Посмотрел я на этот список и перечеркнул. Хлопот будет больше, чем толку.

Левый список был приличный: обещания, планы, желания. Стал водить пальцем по строчкам: если поднатужиться, можно кое-что успеть.

Но чего ради?

Подошла жена. Принесла чай. Поставила. Увидев, что я пишу, опять заплакала и убежала в спальню.

Попил я чаю.

Боли в пояснице усиливались. Там, внутри, что-то схватило, зажало клещами живую мою плоть и начало скручивать в жгут, да так, что даже во рту пересохло. Я попытался дышать неглубоко, но часто. Потом изогнулся влево, как бы пытаясь расширить внутри себя некое пространство. Обычно после таких ухищрений боль через несколько длинных минут все-таки проходила. Наступало облегчение, граничащее с наслаждением. Но на этот раз время шло, а боль не проходила. Я уже согнулся в кольцо и наконец не выдержал и закричал:

– Лена! Лена!

Боль охватила все тело, в пояснице пульсировала особенно больная точка, мучительные волны колотили меня все сильнее и сильнее.

Жена все бегала вокруг и наконец догадалась стащить меня на ковер.

А я, уже задыхаясь от пульсирующей боли, выдавил:

– Лена, там, в моем столе, ампулы. Укол, быстро!..

Она начала швыряться по ящикам. Нашла все-таки упаковку с морфием.

Обломила ампулу, набрала шприц, сделала укол.

Я ждал, стиснув зубы. Наконец голова наполнилась облачной легкостью, боль быстро улетучилась. Осталось только физическое ощущение места в теле там, где была боль.

Я перебрался на кровать.

Вся одежда была сырая от пота.

Даже брюки.

Жена позвонила в больницу.

Приехал доктор. Посмотрел-послушал. И уехал.

А я заснул.

Проснулся, когда жена привела из садика сына. Он и сегодня был подвижный и шумливый, впрочем, как всегда.

Едва сняв сапожки, сын, прямо в куртке, подбежал ко мне.

– Папа, папа! – Он с разбегу упал на меня. Пахнущий осенью, глаза, как пуговки.

Я потрепал его за подбородок, а он мне:

– Папа, а ты скоро умрешь?

– Скоро, – машинально ответил я.

– И ружье будет моим?

Я не успел ответить – жена схватила сына за шкирку и, шлепая на ходу, утащила в прихожую.

Оглядел я комнату, потом себя и понял, что я в общем-то пока живой.

Ничего не болело.

Встал. Надел халат. Сходил в ванную комнату.

Сын плакал после маминой взбучки. Жена ругалась.

Вернулся к себе в кабинет. Сел за стол. Посмотрел на исписанный мной листок бумаги и смял его.

«Что же теперь мне делать? Просто ждать?..» Идти никуда не хотелось. Разговаривать тоже.

Ушел опять в спальню. Лег на кровать и включил телевизор.

В пояснице опять начало ломить. Снова запульсировала больная точка.

Как на этот сигнал, исходящий из моего нутра, пришла Лена, с готовым уже шприцом.

Я закатил рукав.

Укол. Быстро набежавшая боль, как бы сойдя с дистанции, удалялась от меня.

Пытался поесть, но не смог. Не лезло.

Уже стемнело. Значит, первый из десяти дней уже на исходе.

Опять уснул.

Ночью снился страшный сон – будто кто-то ковырял вилкой у меня в голове.

Проснулся опять от боли.

Я застонал.

– Сейчас. – Она выскользнула из комнаты и вернулась со шприцем.

Укол. Туман.

Попросил попить.

Когда попил, сказал ей, чтобы завтра же пригласила маму и отца проститься, а сына чтоб отправила к своим, пока все не закончится.

Опять слезы.

– Не плачь, просто сделай, как я прошу. Хорошо?

Прошли еще сутки.

За день побывали все. При мне молчали. В прихожей о чем-то шумно говорили и уходили.

Мама хотела остаться на пару дней, но я отправил ее домой.

Сына увезли.

Жена все время была рядом. Похудела буквально за сутки: симпатичный носик заострился, пальцы стали тоньше, но цепче.

На следующее утро я понял, что на остальные семь дней мне не осталось ничего, кроме боли и уколов.

Семь дней жизни.

Семь дней боли и наркотической одури.

Зачем?

Ради чего?

Чтобы через неделю все равно сойти в могилу.

Я позвал жену. Сказал, что мне вдруг захотелось свежих помидоров. Попросил сходить на рынок.

– Конечно. Конечно! – Она засуетилась и даже немного повеселела. Рада была сделать для меня хоть что-то приятное и нужное.

Она собралась, поцеловала меня и ушла, повторяя:

– Я сейчас… Я быстро…

Как только хлопнула дверь, я встал с постели. Уже с трудом. Покачивало. Достал шприц побольше и морфий.

Сколол десять ампул. Набрал в шприц. Вернулся в спальню. Подложил подушки повыше и стал готовить укол.

Я уже выдавливал в вену последние капли, когда в замке зашебуршал ключ.

Вынул иглу из вены. Накрылся одеялом.

Заглянула жена:

– Это я.

«Как быстро», – подумалось мне.

– Принеси.

– Сейчас, только помою.

– Не надо. Дай посмотреть.

Она принесла мне два крупных бордовых кустовых помидора. Крепких и полных жизни.

– Хорошие… – может, сказал, а может, уже просто подумал я.

Взял их в руки. Понюхал и опустил на одеяло.

Помидоры выкатились из полусжатых ладоней и, медленно прокатившись по одеялу, со шлепками по очереди упали на пол.
«Вот и все… Улетаю…»

Конфетки

Для маленького Юры весь мир делился на вкусно и невкусно.

Мамино молоко – это вкусно.

Теплые пеленки – тоже вкусно.

Соска – вкусно.

Тетя в белом халате – невкусно.

Папин шлепок по заду – тоже невкусно.

Но со временем к ощущению «вкусно» прибавилось еще одно прекрасное ощущение жизни – «сладко».

Прибавилось оно как-то незаметно, когда кто-то из родительских друзей угостил Юру шоколадной конфеткой.

С тех пор мир был поделен окончательно.

Не вкусно – это что не сладко. А сладко – это конфетки.

И каких только конфеток в своей жизни он не перепробовал!

В фантиках и без фантиков, мягкие и жесткие, приторные и с горчинкой, с ликером и без него, с орешками и с вафлями, круглые и квадратные, продолговатые, тонкие, толстые и…

В общем, цивилизация подарила Юре такое многообразие конфет, что приходилось только удивляться возможностям человеческой фантазии в создании такого конфетного многообразия.

Ему казалось, что уже никто и никогда не сможет остановить эту его единственную любовь к конфеткам.

Но…

Но годам к четырнадцати он вдруг обнаружил поразительное сходство между соседкой по парте и одной из самых любимых его конфеток. Сначала заметил сходство лишь по форме, потом по запаху, а уже со временем по вкусу. Соседка в своем сиреневом платьице была также свежа, как и конфетка, завернутая в яркий фантик. Когда Юра наклонялся к ее шее, то чувствовал тот же сладковатый запах, как и от конфетки, освобождаемой от шелестящей обертки.

И наконец, когда на одном из школьных вечеров впервые поцеловал соседку по парте в губы, он почувствовал тот же восторг, какой испытывал при касании своих губ к шоколадной поверхности конфеты.

Повторив через какое-то время все то же, но уже с подружкой своей соседки по парте, он понял, что все девчонки такие же сладкие, как конфетки, только живые и размерами побольше.

А с годами он понял, что девчонки даже слаще, чем конфетки.

Глядя на девчонок, он все время вспоминал, как в раннем возрасте стоял перед стеклянным прилавком магазина, в котором были выставлены конфеты – яркие, разноцветные, ослепительные, головокружительно пахнущие. Он переводил взгляд с одних конфет на другие и хотел все их съесть или хотя бы каждую надкусить, попробовать.

А теперь жизнь открыла перед ним такое богатство сладостей, что конфетные прейскуранты просто блекли перед могуществом природы по созданию немыслимого многообразия женской красоты.

Девушки – это были лучшие конфетки. Каких их только не было!

И в платьицах.

И в юбочках.

И мягенькие.

И костлявенькие.

И темненькие.

И светленькие.

И толстенькие.

И тоненькие.

Но в отличие от конфет они были и хохотушки, и веселушки, и умненькие, и глупенькие, и хитренькие, и простушки, и игрушки, и вертушки, и недотроги, и свободолюбки, и безразличные, и любопытные.

И при всем при том они, в отличие от конфет, еще и говорили нежными милыми голосочками.

О таких конфетках, о таком подарке в своей жизни Юра даже и не мечтал.

Ну, а раз получил от природы-матери такую любовь и привязанность к прекрасному, то и стал любить это прекрасное от всей души, от всего сердца. Также честно, верно и страстно, как в детстве он, Юрочка-малыш, любил свои сладкие яркие конфетки.

Любовь как фактор слабоумия

Первый раз я влюбился в детском садике в девочку с кудряшками, больше похожую на сказочную фею, чем на живое существо.

Я так терялся рядом с ней, что постоянно находился в состоянии полуобморока.

Нас почему-то в детском садике очень часто фотографировали. И меня всегда ставили рядом с моей феей. От волнения я то и дело закрывал глаза и на всех фотографиях выходил слепым. Со временем у меня даже выработался инстинкт: когда я видел фотоаппарат, направленный на меня, хотя моей феи уже и не было рядом, мои глаза тут же закрывались. Даже на паспорт после долгих мучений мне приклеили фотографию с закрытыми глазами.

В пятом классе я влюбился во второй раз. Наш класс был переполнен, за партой мы сидели по трое, и я попал посередке между двух двойняшек, которые были похожи больше на сказочных фей, чем на школьниц. Влюбился я в них обеих. Опять я очень страдал и постоянно находился в состоянии полуобморока от этой таинственной волнующей близости сказочных существ. Однажды, не выдержав, я открылся своему другу. Он выслушал и посоветовал мне написать им письмо.

– Зачем? – спросил я.

– Легче будет, – ответил он.

Сраженный этим аргументом, я тут же на подоконнике написал письмо – длинное, напыщенное, в стиле Ги де Мопассана. Отдал его другу, и он пошел в класс к феям, передать. Я замер в ожидании. За дверями класса вначале было шумно, а затем стало очень тихо. Я заглянул: мой друг стоял на учительском столе и читал притихшему классу мое объяснение в любви. Когда он закончил, класс заржал, девочки заплакали. А меня за уши потащили к директору школы учитель труда и учитель физкультуры.

В институте я влюбился в третий раз – в свою однокурсницу. Она была настолько красива, что казалась сказочным существом, а не обыкновенной студенткой.

На меня она не обращала никакого внимания, хотя весь курс знал, что я в нее влюблен. Влюблен я был безнадежно и безответно, поэтому жил в подавленном состоянии. Однажды осенью наш курс отправили на картошку в колхоз. Там после очередного костра под гитару она, поссорившись из-за чего-то со всей мужской элитой, демонстративно взяла меня за руку и увела в кусты. Там она меня раздела и сделала то, что я по законам природы должен был сделать с ней сам. Потом она откинулась, закурила, натянула джинсы и ушла, а я остался лежать на муравейнике, оглушенный неожиданно свалившимся на меня счастьем.

Утром все на меня смотрели и похихикивали, она не обращала на меня никакого внимания, как будто ничего между нами не было. От такой ситуации я потихоньку стал сходить с ума.

А через две недели по приезде с картошки я заболел. Но заболел не душевной болезнью, а вполне материальной, которой, как пояснил мне доктор, заражаются глупые люди от неразборчивых половых связей.

И такие идиотские истории происходили со мной всякий раз, когда я влюблялся (из-за ограничений в толщине книги я не имею возможности их все вам рассказать).

А влюбляться я продолжал.

Но со временем пришел опыт и понимание, что если для всех людей любовь – нормальная, рациональная, определенная законами природы жизнь, то для меня любовь – нечто мое, как фактор слабоумия. В момент влюбленности я становлюсь полным идиотом, кретином, притягивающим к себе все человеческие несчастья. Но одна вещь до сих пор мне непонятна: интересно, я один такой или есть еще такие же… в общем, как я?

Ненаписанное письмо (моему самому дорогому и любимому человеку)

Мне 35.

Ему 25.

Тебе 45.

Вот такая арифметика, милый.

Но не в ней дело.

А дело в том, что я попала в беду.

Я влюбилась в Него.

Но не забыла Тебя.

Я никогда не забывала Тебя.

Ты всегда был рядом.

Даже идя на свидание к Нему, я ощущала вину и угрызения совести, и я просила у Тебя прощения: «Родной мой, прости меня».

Да, я была не вправе причинять тебе боль. Это жестоко, но я хотела скрыть про свое личное, мимолетное женское счастье, чтобы не причинить тебе боль.

Как-то Ты прочитал мне стихотворение Лермонтова.

Мне запомнилась одна строчка: «…и ненавидим мы и любим мы случайно…»

Но встреча с Ним – далеко не случайность.

Ты ее сам предопределил.

Вернее, твое отношение ко мне в последние годы предопределило эту встречу.

Вспомни: Ты был со мной, а меня не видел.

Ты охладел ко мне. Нет, Ты меня не забыл. Ты просто привык, что я всегда рядом, под рукой, считал меня своей тенью, да и все прочие считали так же. Ты перестал меня замечать.

А мне хотелось всегда быть любимой. И желанной как можно дольше. Ничто так не старит женщину, как невостребованность.

Ты стал равнодушен ко мне, к самому моему существованию, не говоря уже о внутреннем мире.

И тогда я поняла, что в жизни ничего нельзя откладывать на потом, нельзя смиряться с тем, что тебя не удовлетворяет.

Нельзя приносить себя в жертву.

Будь ты чуть повнимательнее, поласковее, понежнее со мною, никаких случайностей никогда, никогда бы не произошло.

Это Ты меня толкнул на это.

Только Ты.

С самого начала я прекрасно понимала, что со мной произошла самая настоящая беда.

Честно сказать, все эти дни я не жила, а существовала, боясь потерять Тебя.

Но лучший повод избавиться от искушения – это сдаться.

И я пошла к Нему, несмотря на мои муки, терзания.

Я мучилась, если не видела Его, если не слышала Его голос.

С ним мне казалось, будто я снова счастлива, какой была раньше с Тобой.

Даже глаза засверкали.

Все вокруг только и твердили, что я похорошела.

Это необходимо женщине, чтобы почувствовать себя нужной, востребованной, поднять самооценку наконец.

Чем Он взял меня?

Просто Он писал мне каждый день стихи.

Пусть они были наивными и даже порой глупыми, но они писались для меня. Мне и только мне.

Мне прежде никто и никогда не писал стихов, даже Ты.

Но все равно я люблю только Тебя. Ты – мой самый лучший друг, самый надежный причал и самый близкий человек в моей жизни, и я люблю только Тебя понастоящему.

И на всю жизнь.

А Он – просто Он.

Это влюбленность уже зрелой женщины, изведавшей с Тобой все, что можно изведать в любви.

Всякая женщина живет или хотя бы мечтает жить любовью.

Может, Ты слишком многому меня научил и наши

Любовные игры стали уже приедаться.

А может, захотелось чего-то свежего. В память о наших с Тобой первых встречах. Чистых, светлых и красивых.

Может быть, может быть…

Не знаю.

Он такой наивный, неопытный и неумелый, что меня это умиляет.

Мне нравится, что я умнее и опытнее Его.

Он слушает меня раскрыв рот, учится у меня всему.

Всему, что бывало в нашей или, вернее, в моей не совсем, согласись, легкой жизни.

И я счастлива, когда вижу положительный результат своего влияния.

Мне становится легче жить.

Я ощущаю себя выше, лучше, увереннее, умнее.

А рядом с Тобой ощущать себя личностью довольно трудно.

С Тобой можно ощущать себя только наивной девочкой, едва вступившей во взрослую жизнь.

Ты подавляешь.

А с ним я – Королева.

Так что пойми меня.

И прости.

Ты же сам не раз говорил: «Кто сможет понять, тот сможет и простить».

Я знаю Тебя.

И знаю, что Ты поймешь меня.

И простишь.

Прости, любимый… Я всего лишь слабая женщина, которой осталось в этой жизни совсем немного внимания, любви и обыкновенного женского счастья.

Но самое приятное в моем романе – это его окончание, возвращение к твоим рукам, губам, к твоим понятным шуткам.

Именно Ты – тот единственный, честный, заботливый, который никогда не обманет и не предаст!

Прости меня, прости!

Твоя Полина.

Р. S. Только боюсь, что потеряю Тебя, пока ищу свое счастье.

Если уже не потеряла.

Одиночество

Рождение человека, при всей его наглядности – таинство.

Великое таинство природы и разума. И в то же время их высшее проявление.

Родился человек. Были у него отец и мать.

Были.

Просто были, без имен и фамилий.

А рожденный рос, не зная своих родителей, как и они не вспоминали о нем.

Никогда.

А человек рос, раз уж родился.

Иногда смеялся. Но иногда ему начинало казаться, будто у него никогда не было ни отца, ни матери, и появился он на свет не от людей, а просто возник откуда-то на меже среди заброшенного капустного поля.

Так, возникнув неизвестно откуда и неизвестно от кого, человек рос, учился в школе, институте.

Жил.

Но жил как бы отдельно от всех тех, кто его окружал. Как бы немного в стороне от остальных людей.

В пятом классе, когда у него еще были приятели, один из них обманным путем выпытал у него имя девочки, которая ему очень нравилась. Даже можно сказать больше – он ее любил по-детски трепетно и до наивности страстно, тайно и безответно. Тот приятель согласился стать посредником. Наш герой написал избраннице записку с признанием, а потом… потом весь класс вместе с той девочкой и приятелем дружно смеялся над ним. Вдобавок об этой записке стало известно классному руководителю, затем – завучу и директору. А кончилась вся эта история сильным нервным припадком, длительным прогулом и глубоким неверием в простую человеческую дружбу.

Но время лечит и не такие раны.

В институте он опять влюбился в бойкую и современную активистку с параллельного курса, опять тайно, как он был уверен, безответно.

Но активистка во время осенних сельхозработ вдруг загорелась непонятной для всех симпатией к своему тайному обожателю и после двух-трех прогулок неожиданно отдалась ему. Вернее, отдавался он, поскольку с ним, в отличие от нее, это было впервые.

И получилось все это как-то нехорошо, неловко и совсем не так, как это ему представлялось. Вдобавок избранница после этого случая совсем перестала замечать его.

Такое открытое презрение перевернуло всю его душу.

А еще через несколько дней ему стало трудно ходить по малому, а еще чуть позже и вовсе невозможно.

Не будем описывать, что перенес и как сумел избавиться от столь трагических последствий той короткой встречи неопытный любовник, скажем лишь одно: после всех стыдных треволнений в его душе быстро развилось и выросло до гигантских размеров липкое, противное чувство неполноценности.

И с этого времени он практически лишился всех человеческих радостей.

С этого времени одиночество стало для него осознанной потребностью, необходимостью, смыслом его бессмысленного существования.

Он полюбил дождливые осенние вечера с их пустынными улицами.

В эти минуты кажется, что не только ты одинок, но и весь мир, с его безлюдными и серыми от дождя городами. И от этого миражного вселенского одиночества на душе делается как-то полегче.

Вроде, весь мир состоит из таких же одиноких и тоскливых людей.

Порой он еще по инерции влюблялся. Один раз и в него тоже влюбились. Женщина даже жила у него три дня, но потом пропала, и вместе с ней пропал почему-то будильник.

Больше ноги женской не ступало через порог его маленькой однокомнатной квартиры на пятом этаже пятиэтажного дома.
На работе его просто не замечали. Есть кто-то, делает что-то, ну, и пусть что-то делает, лишь бы не мешал.
Так и жил этот человек с неприятным чувством ненужности и тоской в глазах. Казалось, все в нем потухло и душа уже превратилась в пепел. Казалось, он смирился с одиночеством в окружающей его вязкости и однообразности жизни.

Казалось, он по-своему счастлив.

Счастлив потому, что его уже никто не трогает, не обращает на него внимания, никому до него дела нет.

Это люди, окружающие его, общество, в котором он жил, породили одиночество.

А одиночество породило его самого как члена этого общества.

И всем было хорошо.

Все кругом было тихо и мирно.

Но вот наступили перемены. Вначале, думалось, временные, случайные. Но время шло, жизнь забурлила, заклокотала. Она начала отторгать тусклых, одиноких уродцев, счастливых в своем самосозерцании и самокопании. И нашему герою жить становилось все неуютнее и неуютнее.

Его стали куда-то звать, к чему-то призывать.

Его стали спрашивать.

А он уже и отвечать не умел, и идти никуда не хотел. На работе – собрания, на улице – митинги, по телевизору – съезды, но ему всего этого не надо. Он перестал включать телевизор, ходить на улицу, еще незаметнее стал сбегать с работы.

Но его то и дело дергали.

Выясняли его жизненную позицию.

Требовали высказаться по вопросам.

Он отбивался, как умел.

Не мог только понять, чего от него нее кругом вдруг захотели.

Так хорошо жил он раньше: тихо, спокойно, одиноко.
А когда уже стало невмоготу, когда понял что его прежней спокойной жизни пришел окончательный конец, плюнул он на всю эту бурлящую вокруг него стихию, открыл газовые конфорки на кухне, выпил литр технического спирта, украденного на работе, и счастливый – ведь теперь никто и никогда не нарушит его одиночества – уснул широко раскинувшись на своем продавленном затхлом диване.

Песня

Во время подготовки к съемкам очередного фильма, пришло известие о смерти актера Александра Кайдановского.

И мой друг, рассказал мне один случай, связанный с этим актером.

Тридцать лет назад он пригласил его на роль белого офицера в фильме «Чужой».

« Саша приехал как раз на мою свадьбу.

Свадьба была прямо среди гор и съемок фильма, небольшая, но веселая.

Все выпивали, шутили, пели.

И вот уже под утро, когда все подуставшие, утомленные, съев целый котел баранины, хотели уже расходиться, Саша запел. Запел в начале тихо, потом громче, громче и уже к концу песни, зачаровав всех своим голосом, словами и мелодией, поставил точку очень низким аккордом отчего, чуть сам не заплакал, жалея героя своей песни, его коня.

– Тогда, – продолжил мой друг, – все были так тронуты, что долго, долго молчали, боясь спугнуть те необыкновенные ощущения, навеянные этой незнакомой, но все же близкой всем, песней. И меня тоже тогда тронула эта песня. Я понял, что это песня моих предков, казаков Яицких.

Я, задетый за живое, подошел к нему:

«Саш, спиши слова». А он ничего не ответил, просто встал и ушел. Утром я проснулся. Песня сидела у меня в голове. Но тут что-то случилось на съемочной площадке, меня закрутило, завертело, и я забыл попросить его спеть мне эту песню еще раз. А когда уже сняли фильм, я его спросил о той песне, а он удивился и сказал, что не знает о какой песне я говорю. Я ему напомнил, а он отмахнулся от меня и все. А потом уже в Москве, я пытался несколько раз добиться от него, чтобы он спел мне эту песню, но он отмахивался от меня, как от назойливой мухи и говорит, что не понимает о какой песне я ему говорю. И я стал ее искать сам. И до сих пор ищу. А вот теперь он умер. Но я «ее», эту песню все равно найду».

Прошло еще несколько лет.

Недавно в Москве проходил кинофестиваль, куда я был приглашен.
Перед самым открытием фестиваля, уже в зале, мой друг подошел ко мне и сказал:
– Будет сюрприз.

– Какой? – заволновался я.

Он не ответил, только загадочно улыбнулся.

Я сидел, как на иголках всю церемонию.

Вручают «Орлов», что-то мелькает, что-то говорят.

Последнее вручение.

Гаснет экран. Мой друг вышел на середину сцены, за ним кубанский хор, во всей своей красе. Смолкает все.

Затем музыка.
И вижу, что друг мой смотрит прямо на меня. Затем закрывает глаза. И, как бы уходя в себя, начинает петь песню:
Уходили мы из Крыма

Среди дыма и огня…

Я с кормы все время мимо

В своего стрелял коня…

Пел он песню, а я видел его слезы. Потом на припеве подхват хора:

Мой друг, мой конь…

И опять он поет один и снова подхват хора.

Он закончил петь. Овации. Закрытие фестиваля. К нему спешат журналисты, десятки репортеров, а он идет ко мне, я к нему и мы обнимаемся. И никто не поймет в чем дело?

Он мне шепчет: «Я нашел!» Я тоже шепчу: «Неужели ЭТА Песня?»

Он: «Да».

«Господи, – поражаюсь я, – это же дорога в 30 лет!»
Боже мой! Вот это был праздник!

Поговорим о женщинах

Разговор о женщинах!

Что может быть приятнее для мужчин?

Разве только само общение с женщиной.

Поговорим о красивых женщинах.

Красивые женщины сродни искусству – их красота принадлежит народу. Ими все любуются.

Открыто или тайно восхищаются.

С ними все хотят быть рядом или хотя бы рядом с тем, кто уже рядом.

Их многие любят, хотя еще больше хотят, чтобы было и наоборот.

Есть общепризнанные мировые эталоны женской красоты, а к ним – многочисленные и разнообразные комментарии поэтов, художников, скульпторов, композиторов, как гениальных, так и безумных, как святых, так и грешных.

Есть и особое мнение моего соседа, что самая красивая женщина не какие-то там Мона да Лиза, а его жена Клава.
В природе нет красоты без женщины, как нет женщины без красоты.
Поговорим о некрасивых женщинах.

Некрасивая женщина? Нонсенс.

Женщина всегда прекрасна.
Хотя порой женщины так надежно прячут свою красоту, что не каждый нормальный мужчина способен ее рассмотреть, не говоря уже о подругах, поэтах и художниках.
Поговорим о приятных женщинах.

Этим женщинам, как правило, за тридцать.

Они постоянно следят за собой, за тобой и за обстановкой вокруг вас обоих.

С ними приятно побыть, поговорить, постоять на улице, случайно встретиться на совещании или симпозиуме (там они, как правило, сидят в президиумах).
Без приятных женщин жизнь мужчин была бы не так приятна.
Поговорим о любимых женщинах.

О них можно говорить бесконечно. Надоедая всем и всюду.

При этом обижаясь на тех, кто не желает сто двадцать пятый раз слушать рассказ о сказочных достоинствах любимой женщины.

Любовь делает женщину особенной, не похожей на других, которых уже или еще не любят.

С любимой женщиной начинаешь верить в бессмертие.

Любимая женщина – это самое дорогое, святое, чистое и до боли в сердце близкое.

Любимая – единственная женщина во всей вселенной.
И еще раз: о любимой женщине можно говорить бесконечно… пока она любима.
Поговорим о хорошеньких женщинах.

У хорошеньких женщин всегда немного вздернут носик.

Они среднего роста, одеваются со вкусом.

Почти не стареют.

Их голос – музыка, которую мужчины слушают с удовольствием, закрыв глаза и слегка покачиваясь в такт ударам своего сердца.
Хорошенькая женщина – как полевой цветок: без ослепительной красоты, но добрый, мягкий и родной.
Поговорим о верных женщинах.

Это счастье, огромное счастье. Часто только за одно это любят женщину всю жизнь, пылко и самозабвенно.

Мужчины этих женщин всегда многого достигают в жизни: становятся весьма известными учеными, делают великие открытия, руководят солидными учреждениями, получают высокие награды, создают шедевры.
Верность женщины – это царский подарок судьбы.
Поговорим о неверных женщинах.

Почему-то мужчины считают, что неверными могут быть только женщины.

Почему-то принято считать, что неверные женщины – это те, у которых уже есть, был или вот-вот будет еще один мужчина.

Почему-то сплели воедино неверность души и продажность тела.

Неверная женщина отдает другому не тело, а душу, хотя чаще и привычнее – наоборот. Но и то и другое – горе и боль.

Эти женщины несут беду и себе, и близким.
Мне их жаль.
Поговорим о падших женщинах.

У нас их нет (хотя сейчас пишут, будто взялись откуда-то и у нас).

Поговорим о популярных женщинах.

Популярность – это хорошо.

Всеобщее признание – это солидно.

Любовь миллионов – это чудесно.

Наглые поклонники – это отвратительно.

Личная жизнь на газетных страницах – это оскорбительно.

Интимные тайны, ведомые всем – это унизительно, но популярность – это ослепительно.

Но когда личная жизнь… к тому же, интимные тайны… и еще эти наглые поклонники, популярность – это омерзительно.
Но если всеобщее признание… любовь миллионов, то популярность – это…
Поговорим о легкомысленных женщинах.

Здесь уместнее говорить о женщинах Франции. И о Париже. Ах, Париж, Париж – голубая мечта всех мужчин.

Поговорим об умных женщинах.

А зачем женщине быть умной, когда вокруг столько умных мужчин?

Поговорим о глупых женщинах.

Женская глупость уникальна. Она не имеет границ.

Глупую женщину легко обмануть, но тяжело долго выдерживать.
Надо либо быть самому очень глупым, либо срочно поглупеть, либо поумнеть настолько, чтобы разглядеть, насколько же ты поглупел, что до сих пор живешь с глупой женщиной.
Поговорим об упрямых женщинах.

Упрямство женщины – это чаще недостаток, реже – достоинство. Но лучше, если реже, чем чаще; когда чаще – оно утомляет. А когда оно слишком долго утомляет, то эта женщина уже не упряма – она просто глупа (смотри выше).

Поговорим о юных женщинах.

Слегка на маму, чуть-чуть на Клаву, немного на Софи, и вот уже почти на Аллу. Когда нет ничего, кроме молодости, можно понять и даже простить наивные подражания.

Поговорим о…

Все о женщинах и о женщинах! Давайте поговорим о мужчинах, Женщины!

Прости меня

Конечно, когда-нибудь он все узнает.

И конечно, прощения мне наверняка не будет.

И хотя эта женщина сегодня принадлежит только ему, а поступок, совершенный мной, произошел в то время, когда он уверял меня, что эта девушка ему абсолютно неинтересна, все же, я думаю, что если он все узнает, ему будет больно.

Его реакция?

Ее наверняка вообще не будет.

Во всяком случае, внешне – ни в жестах, ни в упреках, ни в разговорах, ни в нашем общении.

Но как же все это получилось?

Моя давняя подруга Рита как-то мне сказала, что у нее появилась знакомая, ну прямо вылитая первая жена моего единственного близкого друга, только моложе ее лет на пятнадцать да волосу посветлее.

– Покажи, – попросил я, зная, что хотя мой друг Виктор и был женат во второй раз, все же он очень часто вспоминал в наших доверительных разговорах свою первую любовь – первую жену.

Она ушла из жизни совсем неожиданно: как-то вечером, сидя за столом с ребенком на коленях, вдруг повалилась на бок – и все, больше не поднялась.

Внезапно остановилось сердце.

Это было настолько странным, что никто, и даже сам Виктор, долго не верили в ее смерть.

Но факт остается фактом.

И вот прошло пятнадцать лет. Он женился вторично, но фотография его первой жены всегда стояла дома на его письменном столе.

Эти снимки и видела Рита, когда мы вместе заходили к Виктору. Поэтому она знала, как выглядела его первая жена, хотя лично с ней не была знакома.

И когда Рита познакомила меня со своей подругой, я обомлел.

– Анжела, – представилась Ритина подруга и заулыбалась от произведенного эффекта.

Да, она – вылитая первая жена Виктора, только действительно чуть посветлее. Рита еще до встречи со мной сразу же предупредила меня, что Анжела – любительница свободных интимных отношений и мужчин знает лет с четырнадцати. Хотя сама из приличной семьи: отец – военный, мама – архитектор. Она – единственная дочь.

Я, ошалевший от этой похожести, тут же позвонил своему другу в мастерскую и, ничего не объясняя, закричал:

– Приезжай немедленно! Приедешь, обалдеешь от удивления!

Очевидно, я так его заинтриговал, что он примчался буквально через пятнадцать минут.

Эффект от моего сюрприза был потрясающим.

Он просто потерял дар речи.

Когда мы все вместе сели выпить по поводу знакомства, было видно, как дрожат его руки. Я понял, что прошибло его основательно.

Естественно, он сразу же пригласил Анжелу к себе в мастерскую, где он как раз заканчивал композицию из камня под условным названием «Двое». Весьма противоречивая вещь.

Нас с Ритой он, конечно, приглашать не стал, мотивируя тем, что мы все уже видели, к тому же все равно ничего не понимаем в современном искусстве, а некоторые (это уже намек на меня) еще советы начинают давать.

И закружился их роман.

Виктор прямо помолодел лет на десять. Шедевры потоком полились из-под его рук. Он стал получать большие и престижные премии. Завалил Анжелу подарками: купил ей квартиру, машину, стал одевать ее только в дорогих магазинах. Да и сам стал стильно одеваться.

Это, естественно, не скрылось от жены и его уже повзрослевших детей. Начались сцены, объяснения. И может, дело дошло бы до разрыва, если бы…

Если бы эта девочка Анжелочка однажды не сделала глупость.

Я уже говорил, что моя Рита не скрывала, что Анжела вела довольно легкий и веселый образ жизни. Она была довольно: таки смазливая на личико, с прекрасной фигурой, красивой грудью, молода – лет на двадцать моложе Виктора.

И вот однажды мой друг работал в своей мастерской и так увлекся созданием своего очередного шедевра, что не заметил, как наступило утро. Благодаря творческому порыву он практически закончил тот образ, который рвался из его груди, и помчался к возлюбленной поделиться своим счастьем.

Подъехал к дому.

Дворники уже начали скрести асфальт.

Он вбежал в подъезд и, не вызывая лифт который всегда оглушительно скрипел, «полетел» на четвертый этаж, где она жила в той Самой квартире, которую он ей купил. Когда он был уже на третьем этаже, на четвертом хлопнула чья-то дверь, и тут ж открылся лифт. Через пару секунд Виктор стоял уже у заветной квартиры, а лиф поехал вниз. Он нажал на кнопку звонка. К его удивлению дверь моментально открылась, и из-за нее чуть ли не вылетела Анжела, что-то говоря на ходу. Но, увидев или вернее, разглядев в полумраке лестничной площадки его, слова застыли на ее губах, она, вскрикнув, упала в обморок. Он едва успел ее подхватить.

Анжела была уже в халате, как будто она всю ночь стояла за дверью и ждала когда он позвонит в дверь, чтобы сразу от крыть ее и потерять сознание от счастья.

Примерно так рассуждал Виктор, перенося ее в комнату и укладывая на кровать. Но тут он обратил внимание на журнальный столик, и вся версия о неожиданно радости их встречи рассыпалась.

На столике стояли бутылки из-под шампанского, водки, пива, два фужера, две рюмки, лежали остатки закуски, валялись обкуски яблок, бананов.

Ему сразу стало плохо.

Она лежала на измятой, как после бури, кровати и тихо дышала, не открывая глаз.

Он резко встал.

Она вздрогнула.

Виктор схватил свою фотографию, стоящую у нее на прикроватной тумбочке, сломал рамку и, разрывая на кусочки фото, выбежал из квартиры.

Он мне не позвонил.

И ничего не сказал об этом случае.

И долго мне никто ничего не говорил.

Только по напряженному поведению Риты и непонятным звонкам Анжелы я стал догадываться, что что-то произошло.

Наконец я не выдержал, прижал Риту, и она все мне рассказала: и что к Анжеле случайно пришел ее давний знакомый, и что Виктор предупредил ее, что будет дня два работать в мастерской, даже просил приехать и привезти что-нибудь поесть. Потом его неожиданный приход под самое утро без звонка. Хорошо еще, что знакомый ушел, хотя едва не столкнулся в дверях с Виктором.

– И, открывая дверь, она ожидала увидеть дружка, который что-то мог забыть, но никак не Виктора. Поэтому она лишилась чувств. Ладно не умерла от разрыва сердца, как его первая жена. То-то бы была картина, как в романе, – закончила свое повествование Рита.

Я, когда все это услышал, зачем-то врезал Рите пощечину и помчался к другу Нашел его в мастерской. Увидев меня, он понял, что мне все уже известно, поэтому не останавливая работу, кивнул мне на стул.

– Послушай, – подскочил я к нему, – может, тут что-то не так? Может, это про сто… – и, не найдя подходящего слова повторил еще раз, – просто… просто…

– Да, – обернулся ко мне мой друг, это была просто потаскушка, а я думал, что встретил девушку, способную заменить мне первую любовь, мою первую жену.

Мы выпили. И выпили крепко.

Пили два дня.

А потом он как бы вычеркнул Анжелу из своей жизни и памяти.

Мы с ним стали встречаться как и прежде, и все также везде со мной болталась моя вечная спутница Рита. Как я понял, он ничего не имел против нее и не выказывал по этому поводу никаких эмоций.

Прошло время.
Казалось, что эта история закончилась и забылась.
Где-то через год после описанных событий, когда вся боль притупилась, мы начали часто встречаться втроем: я, Рита, Анжела. Это были как поездки на какие-то презентации, выставки, так и посещения модных клубов и ресторанов. Причем чаще всего платила Анжела, объясняя свою щедрость знакомством с очередным богатым спонсором.

Мне это не причиняло особых моральных неудобств. Тем более что Виктор получил американский гранд и на год уехал в творческую поездку по Монголии.

Мне было скучно без него. Мы изредка созванивались по телефону. А так как после его разрыва с Анжелой прошло много времени, то касание этой темы в наших разговорах стало допустимым. Он был абсолютно безэмоционален при этих воспоминаниях. И я подумал, что все зарубцевалось и забылось.

А мы продолжали резвиться втроем, а наши совместные пьянки на троих – я, Рита, Анжела – все чаще стали заканчиваться совместным сном; сначала просто в одной комнате, а потом и в одной кровати.

Но до интима дело не доходило, хотя Рита постоянно провоцировала меня на это. Правда, со временем моя стеснительность прошла, и мы с Ритой стали играть в любовь прямо при Анжеле.

А потом как-то неожиданно они уже вдвоем поиграли в любовь при мне. Я сам не заметил, как стал их общим любовником. Мы с другом уже давненько не созванивались. Но его неожиданный звонок радостный голос, сообщающий о его скором возвращении, сразу же отрезвил меня.

Когда он приехал, мы встретились, выпили, погуляли. И вдруг Виктор за долго рюмкой сказал о том, что он никак не может забыть Анжелу, хоть она и сука, попросил меня организовать встречу.

В тот момент я чуть не подавился водкой: вот так дела. Я не стал ничего обещать и тем более говорить другу о наши отношениях (а-ля-труа), но пить боль не стал.

Под каким-то предлогом я сбежал с нашей попойки, разыскал по телефону Риту и помчался в кафе, где она обедала. Возбужденный, я отвел ее от компании за барную стойку, но не мог ничего сказать, по не опрокинул сто граммов подкрашенного джина. Он немного отрезвил меня, но рассказ о нашем с Виктором разговоре получился все же взволнованным. Закончил его вопросом: «Что делать?»

Она закурила и, улыбнувшись, сказала:

– Что делать? Если ты не дурак, молчать и организовать их замирение.

– Ты в своем уме? – уже почти закричал я. – Он же мне друг, причем единственный и самый близкий.

– Вспомнил. Что же ты не кричал об этом, когда его любимую девушку ставил в позы?

И столько в ее глазах было презрения и злобы, что я прямо опешил.

– Да, да, тебе надо молчать. И не только молчать, а брать Анжелу и везти к своему другу.

– Где? Где эта дохлая шлюха? – закричал я и, схватив Риту за шею, начал ее трясти в разные стороны.
Дотрясти не успел. Сзади кто-то ударил меня по «кумполу» бутылкой, и я очнулся уже на улице в своей машине.
Дома я пролежал неделю, никуда не выходя, не отвечая на телефонные звонки, не открывая дверь.

На восьмой день ко мне пробился мой друг Виктор. Он сиял, как весеннее солнце.

– Знаю, все знаю.

После этих его слов мне стало дурно. Я открыл было рот, чтобы хоть как-то оправдаться, но он меня опередил.

Знаю, что ты не совсем в хороших отношениях с Анжелой, что боль за друга заставляет тебя думать о ней как о падшей Женщине.

Я опешил.

А он продолжал:

– Но поверь мне, это не так. Мы с нещ провели эту неделю вместе. Она мне все рассказала…

Я, опять решив, что она рассказала о нашей лихой тройке, снова попытался вклиниться в разговор и что-то сказать в своё оправдание, но опять ошибся.

– Рассказала и про того парня – помнишь, когда она упала в обморок. Да, наверное, я был не прав. Все же она была уже не девушка, у нее сложилась своя жизнь, а которую я так неожиданно вторгся. Да и тянул долго с предложением, держал ее я неопределенности, в подвешенном состоянии. Но теперь я решился, и она мне поклялась, что у нее после разрыва со мной так и не было ни одного мужчины, что она любит только меня.

Во время этого монолога я достал початую бутылку молдавского вина и стал пить его прямо из горла. А он все говорил и говорил.

Я допил бутылку, а он закончил свой речь:

– В общем, я приглашаю тебя на свадьбу. Кстати, это и ее просьба.

– А как же твоя семья? – выдавил я.

– Развелся.

И он достал из кармана приглашение и положил ко мне на стол.

– Я знаю, что ты болен, и сейчас уйду, Да и пить мне до свадьбы не хочется. Хлопот много. Да, ты знаешь, моего бронзового леопарда купил какой-то коллекционер из Канады за бешеные деньги, так что я теперь при деньгах. Могу одолжить, если что.

Я махнул рукой, мол, не надо.

Он приобнял меня и ушел.

А я остался.
С больной головой и приглашением в его счастье.

Рука королевы

«Только бы не споткнуться, только бы не споткнуться», – билась в голове, вместе с учащенным пульсом, одна-единственная мысль.

Я бежал, нет, летел, как мне казалось, над ковровым паркетом королевского дворца, боясь ступить как-нибудь не так и ужасаясь от мысли, что могу споткнуться.

Меня сегодня допустили до Руки! До Руки Королевы!

И я смогу ее поцеловать!

Прижать свои губы к руке божественного существа.

Какая честь!

Какое счастье!

Королева сидела на троне, сверкающем алмазами, в самом конце зала, и я, обмирая сердцем, с каждым шагом приближался к заветной мечте каждого мужчины.

Рука Королевы лежала на золотом подлокотнике высокого трона и слегка подрагивала.

Я приближался…

Сколько раз я проделывал этот путь – от дверей к трону – в своих мечтах!

Сколько раз я упражнялся в пустой комнате, степенно нагибаясь над перчаткой, лежащей на краешке полированного стола.

Сколько сладостных моментов я пережил в предчувствии этого волшебного дня – один бог знает!

И вот сейчас это свершится.

Господи, помоги!

Королева разговаривала, полуобернувшись, с кем-то из вельмож, имевших высокую честь стоять за троном, и, казалось, не замечала меня.

Но это ничего не значило.

Важно было то, что я уже сумел приблизиться к трону. Если Королева позволит мне, уже приближенному к ее трону, поцеловать ее руку, это будет означать, что я допущен.

Осенен королевской милостью.

А милость Королевы не знает границ.

И вот я уже у самого трона.

Вот уже у самой Королевской Руки.

Дрожа всем телом, я склонился в верноподданническом поклоне. Потекло время.

Королева все разговаривала.

Меня бросило в жар.

Королева не обращала никакого внимания на меня, на «ничто», стоящее на полусогнутых ногах у ее трона.

Вокруг зашептались.

И в ту минуту, когда в мою сторону уже двинулась стража, Королева глянула на меня мельком, чуть-чуть, и отвернулась, но при этом шевельнула мне мизинцем.

И все!

Этого достаточно.

Я упал на колени и приник осторожно, трепетно и нежно к Королевской Руке.

Рука была белая-белая, с нежными, едва заметными сосудами.

Ногти – отполированы до зеркального блеска.

Перстни блестели и переливались, как сказочные сокровища.

Я приблизил лицо к чуду королевской плоти и, задохнувшись, зажмурившись, коснулся этой божественной кожи своими пересохшими губами.

Чуть-чуть, на одну-две секунды.

Как она пахла! Свежестью, чистотой!

Я с поцелуем вдохнул этот аромат и, почти теряя сознание, отодвинулся от моего счастья бережно и осторожно.

Мизинец Королевы продолжал шевелиться, он как бы и не заметил моего поцелуя.

Пусть.

Зато все вокруг видели, что я был допущен. Что я целовал Королевскую Руку!

Поцелуй был!

Я встал. Поклонился и осторожно попятился к дверям, не отводя затуманенного слезами взора от Королевской Руки.
Потом медленно повернулся и, счастливый, вышел из зала.
За дверями ко мне бросились эти… недопущенные.

«Как, да что, да какая она, Королевская Рука?» Я степенно окинул их, нетерпеливо ждущих, брезгливым взглядом и сказал громко, чтобы все слышали:

– Прочь!

Прочь с дороги. Или вы ослепли и не видите на моих устах печать божественной Руки Королевы?
Я – допущенный!

Сласть

Комната.

Кровать.

Зеркало.

Этого оказалось достаточно, чтобы ощутить сласть извращений.

1

В комнату они вошли вместе.

Мужчина и женщина.

Поцелуй. Долгий, страстный.

Кровать.

Два часа мало.

Четыре – много.

Три – как раз.

2

Мужчина пришел первым.

Нервничал.

Курил.

Потом пришли две женщины.

Они разделись и легли в кровать.

Ждали его.

Он докурил сигарету, выпил рюмку водки и нырнул к ним.

3

Эти двое вначале долго договаривались: кому какая.

Их подружки кокетливо хихикали и перешептывались друг с другом.

Наконец девушкам надоело шептаться.

Мужчинам – делить.

Комната была одна.

Кровать – одна.

Дели не дели, все будут вместе.

Вперед.

4

Женщина говорила – нет.

Мужчина ее уговаривал.

Перебрались в постель.

Там он ее уговорил.

Позвонил.

Пришел еще один мужчина.

Разделся и залез к ним в постель.

5

Одна – светленькая.

Вторая – черненькая.

Они долго играли друг с другом.

Пили шампанское.

Так же играя и хохоча, нырнули в постель.

Им было хорошо вдвоем.

Без мужчин.

6

Он подошел к зеркалу.

Подвел тушью глаза.

Подкрасил губы.

Одел женский пояс. Натянул ажурные черные чулки. И стал ждать.

Когда он позвонил в дверь, он вздрогнул.

Вскочил.

Критически оглядел себя в зеркало.

Открыл дверь.

Помог ему раздеться и сел на край кровати.

Тот присел рядом и стал гладить его по ажурным чулкам.

7

Женщина была одна.

Она долго лежала обнаженная, не мигая, глядела в потолок. Потом закрыла глаза.

Розовым язычком смочила пересохшие губы.

И тонкими подрагивающими пальчиками стала осторожно исследовать нежные изгибы и мягкие бугорки своего прекрасного тела.

Она не хотела других.

Она любила себя.

Только себя.

8

Только в этой комнате он чувствовал себя спокойно.

Он любил женщин.

Но боялся их.

Мечтал о них.

И презирал себя за несмелость, робость и слабость.

За слабость своего характера.

И, мечтая о женщинах и их любви, ласкал себя сам. Один.

Мечтая о женщинах.

Об их любви.

Комната.

Кровать.

Зеркало.

И страсть.

Или сласть?

Способ обольщения

Мой кумир – Аркадий Аверченко знал семь способов соблазна женщин.

Двадцатый век, а в особенности двадцать первый, значительно расширил линейку этих способов.

Например: появился такой современный способ соблазна, как жарить страусиные яйца на своей лысой голове под жарким солнцем Монте Карло, как бы убеждая свою даму сердца, что во-первых: семья всегда будет сыта, во-вторых: лысина будет не видна так, как в процессе жарки она будет постоянно занята, а в-третьих: вообще-то это весьма оригинально. А оригинальность во все времена женщинами ценилось превыше всего. В общем успех соблазна здесь абсолютный, нужна только лысая голова, страусы, Монте Карло и дамы. Теперь, кстати, можно и не дамы.

Но можно и не иметь лысую голову.

Можно иметь длинный нос, усы, волосатую грудь, лупоглазые, наглые, как у бандита или как у банкира (что в общем одно и тоже) глаза или гитару с хриплым голосом и золотую монету.

Причем, монету эту, надо постоянно вертеть между пальцами.

Сегодня это может быть уже и не монета, а просто пластиковая карта, главное, чтобы соблазняемая женщина не слишком закрасила себе глаза и сумела разглядеть, что между пальцами у мужчины вертится не пробка от бутылки.

Но самое главное в искусстве соблазна – это не сам способ соблазна, а то место, где ты должен находиться во время этого грандиозного действия.

Дело в том, если женщина достойна соблазна, то не надо думать, что только ты один такой умный и имея усы, длинный нос, волосатую грудь, рост, гитару и золотой червонец хочешь ее соблазнить.

К такой даме лезет каждый мужик и каждый со своими способами соблазна.

И чем ближе этот самец приближается к даме, тем больше теряет сил. От чередования, повторения и измудрения способов соблазна он будет слабеть, хиреть, спотыкаться и конечно падать.

Да, падать. Наконец силы его совсем оставят и он окончательно рухнет без сил на земь. И вот уже вокруг дамы валяются сотни безжизненных мужиков-соблазнителей. И даже, тот со своими страусиными яйцами.

Но только не я!

Я спокойно выбираю близстоящий столб.

И пока все остальные претенденты падают без сил, я хватаюсь за столб и стою.

И хотя мои ноги тоже подгибаются, я стою.

Стою вцепившись в столб.

И вот мой момент триумфа.

Все мои соперники, сраженные красотой дамы, валяются на земле, а я один-единственный стою. Правда, у столба. Но стою.

И она видит меня и только меня.

(Больше глядеть не на кого, кругом трупы).

И она моя.

Причем, на всю жизнь.

Вот – мой способ соблазна.

Читайте.

Делюсь.

Вот так запросто.

Суд в долине Кедрон

Вот и наступил Конец Света.

Люди так долго его ждали, так часто им казалось, будто он вот-вот наступит, и когда он наступил на самом деле, не все сразу это и поняли. А когда поняли, то не поверили, что это Он: слишком все было просто и буднично. Совсем не то, что мы привыкли вычитывать из древних апокалипсисов.

Многие ждали разноцветных всадников, трубного воя, землетрясений, потопов, извержений, но все происходило тихо, без шума и пыли.

Ждали явления богов, нашествия ангелов-губителей, а все решилось поиному: все решили не боги, все решили женщины.

Человечество, а точнее, прекрасная его половина вдруг поняла, что тот уровень цивилизации, до которого мы дошли, и ость последний. После него, если пойти вперед и дальше, погибнет на планете все живое. Если же остаться на достигнутом уровне, наступит, при условии определенных общественных изменений, всеобщее тысячелетнее царство счастья и мира.

Это понимали все.

Понимали, но продолжали.

Продолжали ломиться вперед, и во главе этого безумия, как везде и всегда в истории человечества, шли МУЖЧИНЫ.

Поначалу казалось, что они в этом не виноваты. Казалось, виновата природа, заложив в них биологически, генетически и физиологически то ищущее начало, которое постоянно заставляет стремиться вперед, устремляться в поиск.

Пока думали и гадали, кто больше виноват, мужчины сделали дубинки, затем создали порох, вскоре придумали пушки, а за ними – ракеты.

Дальше – больше: атомные, водородные, нейтронные бомбы. Вроде, хватит для вечного покоя, но нет, вот вам еще: химическое, бактериологическое и метеорологическое оружие.

Сначала научились делать дырки в шкурах, потом в головах, стенах… и вот уже – в озоновом покрывале.

Отравили почти необратимо воду, воздух, недра.

Полезли в святая святых – материю. Вытащили наружу гены, стали выращивать людей в пробирках и сами не заметили, как научились производить потомство без от природы безумных производителей.

Времени искать правых и виноватых оставалось все меньше.

Женщины как могли спасали человечество от преждевременного вымирания. Они по склонности, дарованной им природой, принимали только все лучшее и сохраняли для своих детей и семей. И полными ужаса глазами взирали на то, что творят бородатые дяди Земли.

Женщины уже использовали все, что только имели в своем арсенале: красоту, обаяние, любовь. Всеми силами старались укротить этот яростный порыв к самоуничтожению. Было время, когда они даже захватили власть (этот период мужчины презрительно назвали матриархатом). Но потому ли, что опасность самоуничтожения была тогда еще мала, или потому, что не был еще решен вопрос о продолжении рода без мужчин, власть была временно возвращена мужчинам.

Но супостаты оказались коварнее, чем все думали: снова захватив власть, удерживали ее многие тысячелетия, пока не пришел роковой час. Царствуя, они не только отстранили женщин от всякой общественной деятельности, но еще и объявили, будто Бога нет, а после этого жизнь совсем пошла без узды: драки, войны, пьянство, извращения, болезни, засухи, наводнения – все во славу и без покаяния. Поняв наконец, что они творят погибель и что вот-вот грянет расплата, мужчины опять вспомнили о Боге и о Конце Света:

«Это не мы, а Конец Света уничтожит нашу цивилизацию за общие наши грехи».

Женщины, однако, вовремя поняли, что к чему, и, не дожидаясь Конца Света, придуманного мужчинами, решили их опередить и устроить Конец Света на женский манер.

Только не для всего человечества, а лишь для тех, кто довел его до жизни такой. Так они и сделали.
Но не как толпа диких варваров, не с удушениями, четвертованиями и сожжениями на кострах, что с ними нередко проделывали их обожатели, а как принято в цивилизованном обществе.
Было расследование всех безобразий, затем суд – с обвинителями, защитой и присяжными. Все признали, даже адвокаты, ведущую роль мужчин в планомерном уничтожении всего живого на Земле.

Вина была доказана и юридически обоснована.

Всех мужчин сочли подлежащими уничтожению, но, учитывая смягчающие обстоятельства – ведь они не сами выбирали, кем им родиться, мужчинами или лучшей половиной, то есть женщинами, смертоубийство заменили ссылкой.

Мужчин посадили на космические корабли и разослали по туманностям и черным дырам Вселенной, где еще только зарождается материя.
Пока они очухаются, пока снова создадут материальную базу для уничтожения тех мест, куда их сослали, пока остатки доберутся до Земли, глядишь – человечество, точнее, лучшая его половина, поживет хоть немного в царстве всеобщего счастья и благоденствия.
Мира и благополучия вам, планета Земля и ее разумные сестры.

Ты первый об этом узнаешь

Любовь – самое эгоистичное из женских чувств.

Влюбившись, женщина делается эгоисткой до самых корней волос.

Причем при этом она совершенно не осознает этой перемены в себе.

Наоборот, все вокруг кажутся ей закоренелыми эгоистами и, конечно, дураками.

Кроме любимого мужчины.

Потом эгоизм проходит, а за ним и любовь. Исчезают вокруг дураки. И женщина опять становится обыкновенным человеком.

Гаснет огонь. Опять дождь, сырость, серые будни.

Так я рассуждал в своей машине поздним вечером, возвращаясь с отвратительного свидания с не менее отвратительной мне теперь женщиной.

Я ехал по осенней улице, сам не зная куда.

Мне не хотелось домой.

Там меня ждали жена, теща и собака. Из всей семьи рада мне будет, пожалуй, только собака. Но и от этого радости мало.

Женщина, которой я последние два года отдавал часть жизни, сегодня сообщила, что изменяет мне.

Причем сообщила легко и просто. С чувством честно исполняемого долга.

В минуты откровенности она уверяла меня, что, если когда-нибудь мне изменит, я первым об этом узнаю.

В ее представлении после такого обещания я должен был до земли, низко-низко поклониться ей и пустить слезу умиления от этакой небывалой добродетельности.

Ей казалось, будто это – верх порядочности.

Мне же сегодня думалось, что она просто стерва.

Я женат, она замужем.

Что нас влекло друг к другу? Что мы искали и что хотели себе доказать?

Неужели все это стало возможным только благодаря мнимому благородству, которое мы наперебой демонстрировали друг другу?

«Ты первый об этом узнаешь…» Вот и узнал.

Осчастливила…

Зато я первым, а не десятым и даже не вторым узнал, что эта сука переспала с кем-то, кроме меня и мужа.

Понимаете: первым, а не вторым!

Какое счастье…

В общем, настроение у меня было преотвратное.

Я без цели и толку колесил по городу и вдруг, проезжая мимо автобусной остановки, увидел элегантную пьяную женщину с красивыми распущенными волосами. Она пыталась поймать машину.

Машина, которой она махала особенно отчаянно, так и не остановилась.

«Ага… – подумал я. – «Ты первый узнаешь». Что ж, подвезем». Я остановился, приоткрыл дверцу, как заправский левак, и спросил, выглядывая из салона:

– Куда?

Она наклонилась ко мне, поправляя то и дело сползающий шарф на голом плече, и сказала, махнув рукой куда-то вперед:

– Туда.

– Садитесь, – сухо, по-деловому ответил я.

Она, достав из сумочки сигареты, выбрала одну, зажала ее в губах и только после этого села.

Она была по-настоящему пьяна, но и чертовски красива.

Я помог ей прикурить.

И, осторожно вырулив, поехал прямо, как она и показала.

Ехал и молчал.

Она затянулась несколько раз. Потом оглядела машину и, повернувшись ко мне, указательным пальцем уперлась в мой подбородок.

– Ты что такой сердитый?

Я убрал ее пальчик и ничего не ответил.

– А-а… – протянула она. – Похоже, тебе рога наставили.

Я вздрогнул и нажал на тормоз.

Машина резко встала, мы нырнули вперед.

Она удивленно посмотрела на меня и, разглядев мою злую рожу, вдруг засмеялась. Искренне и заразительно.

Я, минуту назад готовый ее ударить, обмяк и даже подхихикнул ей пару раз.

Отсмеявшись, она помахала рукой и выдала:

– Мне тоже рога приделали. Только что. И знаешь кто? Мой любовник. А тебе, наверное, жена?

– И, увидев, что я молчу, изумленно откинулась назад. Не может быть! Неужели любовница?

Я кивнул, и мы, глянув друг на друга, расхохотались.

Все еще смеясь, она уткнулась головой мне в грудь, обняла меня за шею и прошептала:

– Давай, мы им тоже рога наставим. Прямо здесь. Сейчас.

Я от этой идеи буквально затрепетал и, не задумываясь, ответил поцелуем: «Давай».

Потом я подвез ее домой.

Мне начало казаться, что у нас может что-то получиться.

И она как-то прильнула ко мне душой.
От сумбурной нашей близости стало легко, а не противно.
Когда мы расставались, она прошептала после поцелуя:

– Я тебе никогда не буду изменять. – И побежала к подъезду своего дома.

Я, развернул машину и поехал, наконец, домой, к теще, жене и собаке.

Открыл дверь.

Пнул собаку и, не раздеваясь, лег на диван.

Подошла жена.

– Есть будешь?

Я отвернулся от нее, уткнулся носом в спинку дивана.

Жена потопалась, всхлипнула и ушла.

Теща несколько раз хлопнула дверьми, шумно спустила воду в туалете и, проворчавшись, тоже успокоилась.

Я повернулся на спину. Закурил.

Не спалось. Я вспоминал признание некогда любимой женщины и неожиданную откровенность другой, случайно встретившейся.

Впечатления от последней вытеснили горечь первого.

И я подумал: «А может, она и вправду никогда мне не изменит?

А если изменит?

Пусть. Но я не хочу об этом знать ни первым, ни вторым.

Ни даже десятым».
И почему-то подумал при этом о своей жене.

Человек без кожи

Из всех ножей мира самый несуразный и уродливый – нож для снятия кожи.

Для снятия кожи с живых существ.

Он напоминает большой широкий скребок, один конец которого плавно изогнут снизу вверх, а на другом конце – короткая деревянная ручка.

Несуразность и необычность наших отношений вполне походила на этот нож, пройдя через которые я остался без кожи. Без единого кусочка. Лоскутка.

Тело мое стало напоминать большой окровавленный кусок мяса с миллиардами пульсирующих капилляров.

Даже слабый ветерок, гулявший среди людей, задевал мои нервы, раздражал меня и заставлял нервничать, волноваться и страдать.

И это только ветерок.

А представь себе, что было со мной, когда я видел тебя, с моего же согласия, в объятиях другого мужчины.

Я предполагал, что среди нас полно людей, имеющих пороки, но в процессе наших отношений вдруг обнаружил, что желающих осуществить эти пороки еще больше.

И когда ты, поддавшись своим тайным желаниям, страстно, жадно и ненасытно врывалась внутрь этого порочного круга, я начинал кровоточить.

Когда я слышал твой возбужденный шепот, видел твое дрожащее тело, чужие жаркие объятия и долгие поцелуи, – кровь вскипала внутри меня.

Тело распалялось до безумного жара.

Сердце рвалось на части.

Обнаженные капилляры кровоточили.

Но ты всего этого не замечала. Тебе было интереснее другое.

То новое.

То необычное.

От этих новых ощущений у тебя горели глаза.

Ты молодела.

Ты хорошела.

Ты не плакала, как я, нет, ты улыбалась, пела, выпивала и курила.

Видя это, я вдруг понял, что иметь тебя мне одному – это преступление по отношению к тебе.

Понимал, что нельзя узурпировать твою красоту.

От этого понимания, что я благородно разрешаю тебе жить так, как ты хочешь, я ощущал себя благородным, а ты за это была мне благодарна.

Мы оба играли в эту щекотавшую нервы, но очень опасную игру.

И мы так увлеклись этой игрой, что даже не сразу почувствовали запах крови на моем теле и не сразу заметили, что оно, мое тело, осталось без кожи.

Особенно опоздала с этим ты.

Твои горящие глаза в это время скользили по мне.

Древние говорили, что если Господь хочет наказать человека за грехи, то отнимает у него разум, но не жизнь.

А у меня были отняты и часть разума, и часть жизни.

Почему именно так изощренно?

Наверное, оттого, что на все это безумие толкал тебя я, хотя и с молчаливо-молящего твоего согласия.

Ты, как и я, хотела этого.

И ты была счастлива.

Был ли счастлив я, как и ты?

Наверное, тоже.

Счастлив через боль, через кровь, через обнаженные нервы.

Сколько это могло продолжаться?

Сколько я мог прожить без кожи?

Ровно столько, насколько я был уверен, что ты играешь так, как этого хочу я. По моим правилам. Как только твоя игра переросла в игру самостоятельную, нервы мои запульсировали, тело стало извиваться в жгут.

И я ходил за тобой, оставляя повсюду следы своих окровавленных ступней.

Разбрасывая вокруг себя страдания, злость и радость боли.

Еще немного времени нашей игры, и я мог потерять всю свою кровь и никогда не вернул бы свою кожу, а нервы мои превратились в острые шипы, торчащие, как жала, из моего обнаженного тела, а разум мой, оставив себе только память, начисто потерял бы ощущение настоящего и восприятие будущего.

И мне стало страшно. Страшно, что я могу потерять тебя.

Твои стремительные и быстрые шаги в этой игре превзошли все мои ожидания.

И тогда…

Тогда я остановил тебя.

А остановив, я сразу почувствовал, как у меня стала нарастать кожа.

Пусть пока тонкая и хрупкая, но она уже не давала моей крови пачкать моей кровью все вокруг.

Боюсь, что без этой игры потеряю тебя. Потеряю твой взгляд, твой запах, твое тело, твой юмор, твое вранье.

А все это мне очень дорого.

И пусть я страдал.

Но я благодарен этому времени, благодарен за вдохновение, за муки, радость жизни, за страдание, за любовь.

За ад и рай в твоем сердце.

Я – мячик

Я всегда надеялся, что моя душа после земного существования попадет в Рай. Ну, на худой конец – в Ад. Но никогда не думал, что новым прибежищем моей души станет мяч.

Да, мяч.

Обыкновенный резиновый мяч.

Первое осознание новой судьбы пришло ко мне на полке спортивного магазина. Справа и слева от меня лежали мячи. Прямо, чуть ниже, мелькала кучерявая голова продавца. Я был сделан из толстой резины. Желтый поясок, проходящий по шву, четко разделял меня на синюю и красную половины. Краски были сочные, резина новая, упругая. Ну чем не орел!

Поэтому, когда подошли покупатели, я понял, что сейчас выберут меня. Только меня.

Мама держала мальчика лет шести за руку и ласково спрашивала:

– Ну, что тебе, Витенька, купить? Шашки или шахматы?

– Мячик.

– Ну зачем тебе нужен мячик, Витенька? Будешь бегать, вспотеешь, заболеешь. Придет тетя, сделает тебе укольчик. Ты хочешь укольчик, Витя?

При воспоминании о тете с укольчиком Витя надулся.

– Ну, что ты хочешь, Витенька? Шашки или шахматы?

Витенька долго молчал. А потом, уже со слезою в глазах, упрямо заявил:

– Хочу мячик! – И показал пальцем на меня. – Вот тот.

Меня купили.

Первый год Витя играл мной в квартире, он очень радовался моей прыгучести и ласково гладил меня по разноцветным бокам. Я в долгу не оставался: далеко не закатывался и поскорее возвращался в добрые маленькие ладошки моего благодетеля.

Наконец наступило время, когда Витя стал самостоятельно гулять во дворе дома. И тут у нас с ним наступало раздолье. Мной играли в «вышибалы», «догонялки», «подкидалки». Я резвился, как мог, млея от счастья и радостного смеха моего хозяина и его друзей.

Наконец мной стали играть в футбол. Серьезная игра.

Я попадал в «девятки», «шестерки». Но если в воротах стоял Витя, то попадал только ему в руки. Меня пинали, кидали. Я скакал, прыгал, летал. Я был счастлив!

Но Витя подрос. И у него появились иные интересы. Меня запихнули под старый диван в дальний, пыльный угол. И пролежал я там долгие годы. Краски мои поблекли. Резина стала дряблой. В пыли и сырости весь зарос паутиной. Я уже давно не прыгал. Никто меня не пинал, не подбрасывал. Горе и тоска поселились в моей душе. По мне ползали пауки и таракашки.

И я уже стал думать, что обо мне совсем забыли и никогда я не испытаю хорошего пинка, радующего мою мячиковую душу. Но, может, диван состарился раньше меня, может, просто он надоел моим хозяевам, и его сдвинули с места и куда-то унесли. И тут мой сильно повзрослевший хозяин, Витя, увидел меня. Он очень обрадовался, как, впрочем, и я.

Витя уже разговаривал басом, лицо у него было в угрях, и держался очень независимо. Он меня обдул, вымыл и взял с собой гулять. Правда, теперь он мной не играл, а просто сидел на мне верхом, как на стуле.

А однажды зачем-то запустил меня в окно, где мелькало то лицо курносой девочки, то лицо ее сердитого отца.

Я ударился в стекло и разбил его.

Витя тут же скрылся. А из подъезда выскочил сердитый папа девушки с ножом и стал меня ловить.

Я увертывался, как мог, но был схвачен сильными руками, зажат между колен и изрезан на куски.

Душа опять потеряла тело.

Куда и кем теперь?

Пути Господни неисповедимы.

Хотелось бы, конечно, в своем новом виде не скучать и приносить хоть какую-то пользу людям.

Думаю – в этом счастье любой, даже весьма оригинальной формы жизни.

Я не люблю сестру

Я не люблю сестру.

Сестра не любит меня.

Но, мы объединились против родителей, которых не любим…

Родители не любят меня и сестру.

Мы с сестрой не любим родителей.
Но, мы объединились против соседей, которых не любим…
Соседи не любят нашу семью.

Наша семья не любит соседей.
Но, мы объединились против жителей соседнего дома, которых не любим…
Наш дом не любит жителей соседнего дома.

Жители соседнего дома не любят нас.

Но, мы объединились против соседней улицы.
Жителей, которых не любим…
Жители соседней улицы не любят нас.

Мы не любим жителей соседней улицы.
Но, мы объединились против жителей соседнего города, которых не любим…
Соседний город не любит наш город.

Наш город не любит соседний город.
Но, мы объединились против соседней области, которую не любим…
Люди соседней области не любят нашу область.

Наша область не любит их.
Но, мы все объединились против соседней страны, которую не любим…
Наша страна не любит соседнюю страну.

Соседняя страна не любит нашу страну.
Но, мы объединились против другого континента, жителей которых не любим…
Жители нашего континента не любят людей другого континента.

Люди того континента не любят жителей нашего континента.
Но, мы объединились против другой планеты, которую не любим…
Обитатели другой планеты не любят нас – землян.

Мы – земляне не любим их.

Но мы объединились против разума другой солнечной системы.
Мы их не любим…
Разумные жители нашей солнечной системы не любят жителей другой солнечной системы.

Разумные жители другой солнечной системы не любят нас.

Но, мы объединились против разума другой галактики.
Мы их не любим…
Разумные существа нашей галактики не любят разумных существ соседней галактики.

Разумные существа соседней галактики не любят нас.

Но мы все объединились против другой Вселенной.
Мы ее не любим…
Другая Вселенная не любит нас.

Мы не любим ее.

Но, мы объединились на не любви.

Против того, кто создал все это…

Мы не любим того кто создал нас.

Тот кто создал нас – не любит таких, как мы.

И он объединив нас, всех уничтожил.

Нас.
Всех.

Content

Дэс Владимир Боль (сборник)

Владимир Дэс Боль (сборник)

Боль

Взгляд женщины

Дорога

Запах

Ивана

Когда ты знаешь

Конфетки

Любовь как фактор слабоумия

Ненаписанное письмо (моему самому дорогому и любимому человеку)

Одиночество

Песня

Поговорим о женщинах

Прости меня

Рука королевы

Сласть

Способ обольщения

Суд в долине Кедрон

Ты первый об этом узнаешь

Человек без кожи

Я – мячик

Я не люблю сестру