Дэс Владимир

Беседа вечером у гардероба (сборник)

Владимир Дэс

Беседа вечером у гардероба (сборник)

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Беседа вечером у гардероба

– Нет, ты согласен, что самое прекрасное создание на Земле – это женщина? – спросила меня девушка, сидевшая у гардероба в короткой норковой шубке.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Может, это и так, но в мире есть много чего прекрасного. Например, бабочки.

– Бабочки? Бабочки – ерунда. Бабочками любуются только недозревшие юнцы и перезревшие импотенты. Ну скажи, разве может бабочка сравниться с этим… – и моя собеседница обнажила свою белую, тугую грудь.

После такого убийственного аргумента я мысленно согласился, что бабочки – это, конечно, прекрасно, но женщина…

Я не успел доразвить эту мысль вслух, белоснежная грудь моей собеседницы исчезла в недрах норковой шубки также неожиданно как и появилась.

Появление, а затем исчезновение нежного белого бугорка тут же приостановило пораженческий ход моих мыслей, и я, в надежде на продолжение эротического сеанса, опять возразил:

– Не знаю, может, женщина и самое прекрасное существо на Земле, но все ли это понимают? Вот в чем вопрос, – по-шекспировски ловко закончил я свою философскую речь.

– A-а, понравилось, – догадливо помахала она пальчиком, – еще посмотреть хочешь.

– Ну, как тебе сказать… Не отказался бы.

– Вот и ответ на мой вопрос. Нравиться может только прекрасное.

И после того, как я милостиво согласился с ее теорией о прекрасном, она тоже милостиво уступила:

– Смотри, – и распахнула шубу.

Да, посмотреть было на что. Под шубой одежды не было, кроме кружевного французского белья. Мои руки независимо от меня и моего сознания потянулись к тому самому прекрасному, но уперлись в шубку, а не… В общем, мне сказали:

– Смотреть смотри. А если хочешь лапать, то гони монету, Столбик.

Столбик – это я.

То есть мое прозвище. Так меня стали звать все после того, как я устроился работать в гардероб этого ночного клуба. А моя прекрасная собеседница – одна из проституток, которые дежурят здесь у гардероба по вечерам, дожидаясь своей очереди на вызов. Мы были с ней в приятельских отношениях и любили поболтать, пофилософствовать на разные темы.

А зовут ее Вика. У нее своя философия женской доли, свое видение жизни и своей профессии.

Вот и сегодня у нее еще нет клиентов, поэтому, а может, и по другой причине она опять откровенничает со мной.

– Вот как ты думаешь, почему я проститутка? – задала она мне очередной вопрос.

– Не знаю. Может, жизнь заставила.

– Нет, я сама. С самого детства я мечтала дарить любовь. Всем, всем, а особенно мужчинам.

– А мне ты можешь подарить?

– Тебе нет.

– А почему?

– Да ты какой-то беззащитный, а мужчина должен быть сильным. Хотя за деньги могу подарить любовь и тебе.

– А без денег нельзя. Без денег? Можно и без денег, но это если полюблю. А я тебя пока не люблю. Жди. А ты кем мечтал стать в детстве, Столбик?

– Я звезды, любил.

– Звезды?

– Да. Мне нравилось на них смотреть.

– Мне тоже.

– Хотел стать звездочетом, но пока вот стал гардеробщиком. Вика, а ты замужем была?

– Да. И замужем была, и дочь есть. Молодая была, глупая. Все вокруг только и говорили: «Выходи, выходи». Наслушалась мам, теть да подруг, что «замуж» – это обязательно. А что муж и любовь несовместимы, поняла потом. Муж с любовью живет «до», а «после» уже так, выполняет обязанности. Поняла я это и ушла от него. Другое дело мужики, которые тебя покупают. Раз платят деньги, значит любви хотят. Вот так-то, Столбик.

– Но ты же продаешь свое тело.

– А ты что, не продаешь? Можно подумать, ты не руками, а святым духом пальто и шубки на вешалки вешаешь.

От такого заявления я немного растерялся.

Не знаю, конечно. Тело телу рознь. Я имею в виду части тела. Но я сомневаюсь, что твоя мать знает, чем ты занимаешься по ночам. Да и дочь вряд ли будет в восторге если ей будут говорить, что ее мать – проститутка.

– Да? А ты считаешь, что твоя мать не была проституткой?

– Моя мать? – я чуть не задохнулся от возмущения. – Ты говори, да не заговаривайся. Моя мама и слова-то такого не знала.

Вика посмотрела на меня, как на глупого ребенка из детского сада, и отложила сигарету.

– Не знала, говоришь? Да ты же мне рассказывал, что твоя мать с твоим отцом жили, как кошка с собакой.

– Ну, жили.

– И ты говорил, что она не любила его.

– Ну, не любила.

– А жила.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что твоя мать спала с твоим отцом.

– Ну, спала, наверное.

– Не наверное, а точно спала, раз ты родился. И еще, наверное, на аборты ходила не один раз.

– Насчет абортов я не знаю.

Может, и не знаешь, а по всему выходит, что мать твоя так же продавала свое тело твоему отцу, как и я. Только ее цена была иной. За жизнь с нелюбимым человеком она брала квартирой, платьем, пудрой, путевкой в санаторий и может быть даже мечтой о твоем «звездном» образовании. И я тоже хочу квартиру, машину, шубу и дочь тоже хочу вырастить здоровой и образованной. Так чем я отличаюсь от твоей матери?

Мне стал неприятен этот разговор, и я его оборвал:

– Прекрати!

– Ой, ой, Столбик, ты что, обиделся? Не обижайся. Правда – она всегда глаза колет. Я же не обижаюсь, когда меня проституткой называют. Почему же ты обижаешься на меня за свою Мать? Я же не виновата, что у нас, женщин, такая доля.

– Я прошу не трогать мою мать!

– Ну, ну, не кипятись. Я пойду пока, попью кофе, а ты попей водички, остынь.

Она ушла.

Я попил водички. Остыл.

«Вряд ли она хотела обидеть мою мать, – рассуждал я. – Просто она немного чокнутая, так о ней говорят подруги по работе, хотя подруг-то у нее и нет. Она одиночка».

Мне стало как-то неудобно за то, что на нее накричал, я сел на низкий стульчик и как бы спрятался за гардеробной стойкой.

Только я уселся, прислонившись головой к вешалке, как услышал:

– Столбик, Столбик, ты где? Я тебе кофе принесла.

– Я здесь, – откликнулся я.

Вика как ни в чем не бывало поставила на стойку чашечку турецкого кофе.

– Хлебни. Замечательный кофе. Бодрит.

Я пил кофе. Она курила травку.

Мы долго молчали.

– Скажи, Вика, – наконец начал я, – а ты никогда не хотела стать просто любовницей какого-нибудь миллионера?

– Ну что ты, Столбик, конечно хотела. Но чтобы стать любовницей, надо полюбить, а я еще никого не любила. А быть любовницей за шмотки или за служебное положение – это хуже проституции. Хотя нашего брата клиенты часто перекупают у «мам». Сначала ты в бригаде у «мамы», а потом какой-нибудь втюрится и заберет к себе. Конечно, из миллиона один раз бывает, что предложит замуж, но, как правило, брезгуют брать проститутку в жены, а в любовницы – это часто. Если, конечно, – ты хоть чуть-чуть смазливая. То есть не уродина.

– Так в чем же дело, Вика? Ты же красавица.

А что ты думаешь, у любовницы жизнь сладкая, Столбик? Вот я вышла из этого ночного клуба, и я – женщина как женщина. А любовница должна всегда и везде нести эту печать с собой. Да еще жить со страхом перед встречей с законной супружницей любовника, да домогательства его друзей, да не смей ни с кем ни пройтись, ни заговорить – ты же собственность любовника. Нет, эта жизнь не по мне. Сейчас я свободна. Хочу – иду, работаю; хочу – не иду, не работаю. Хочу – люблю; хочу – не люблю. Нет, Столбик, любовницей быть я не хочу. Мне и так хорошо.

И она глубоко-глубоко затянулась сигаретой.

– Ни черта эта гадость не берет. Я к тебе нырну, уколюсь.

Я вообще-то не разрешаю у себя в гардеробе колоться наркоманам, для этого туалеты есть. Но Вика есть Вика. И я согласно кивнул.

Она нырнула в вешалки. А ко мне подошла компания из пяти человек. Я их раздел, отдал номерки и пошел посмотреть, как там Вика.

Она сидела на стуле в дальнем углу, откинув голову и опустив руки вниз. Глаза ее были закрыты.

Я ее тронул за плечо.

– Вика. Ви-ка.

Она подняла голову, открыла глаза и сказала:

– Я сейчас, Столбик. Немного посижу и выйду. Пять минут.

Через пять минут Вика вышла, как ни в чем не бывало, только зрачки были больше глаз.

Опять присела у моей гардеробной стойки. Клиентов не было. Очевидно, еще не созрели до любви.

Она молчала, а мне хотелось поговорить.

– Вика, а как ты села на иглу?

– О, это отдельная история, Столбик. Еще по молодости, когда развелась с мужем, я оставила дочь маме и поехала в Москву. В первый же вечер меня сняли на Тверском бульваре двое парней на «джипе» на всю ночь за триста баксов [1] . Деньги пообещали заплатить утром. Привезли к какому-то дому. Завели в квартиру, которая занимала целый этаж. Там оказался пьяный хозяин. Для него меня, оказалось, и сняли. Хозяин был настолько пьян, что, наверное, и не понимал, кого к нему привели. Вместо того, чтобы заняться со мной любовью, он стал швырять меня из угла в угол, как тряпку. И так всю ночь. По утру мне ничего не заплатили, как обещали, а пустили по кругу – пользовались все, кто был в квартире. К вечеру очнулся и сам хозяин, приласкал меня. А потом опять напился, снова стал кидать меня по углам. И так трое суток. Есть не давали. Только пить и то минеральную воду. На четвертые сутки, в полдень, когда я думала, что меня живой уже не выпустят, мне разрешили одеться и сказали, что если сама дойду до метро и уеду, то меня оставят в покое, а если нет, значит нет.

Как дошла, сама не знаю. Но дошла. И доехала до подруги, у которой остановилась. Та как меня увидела, так сразу все поняла. Отмыла меня и – в постель. А у меня сил не было даже спать. Вот тогда-то она мне и посоветовала укольчик. Сама кололась. Я так обессилела, что на все была согласна. Она меня уколола, и я уснула. Когда проснулась, она меня опять уколола. А потом еще раз. Тогда и села на иглу. Но когда поняла, что затягивает, сбежала из Москвы. Сбежать-то сбежала, а вот без укольчиков теперь не могу.

– Но укольчики, Вика, стоят больших денег.

– Конечно, Столбик, стоят. Но и укольчик того стоит, чтобы на него деньги тратить.

– А как же дочь, мать? А твое здоровье?

– Дочь. Мать. Мать пенсию получает. Дочка еще маленькая, ей много не надо. А мое здоровье – оно мое, а не твое.

– Наркоманы быстро умирают. А тебе дочь растить. Это как?

– А никак. Ты чего ко мне прицепился, Столбик? Завидуешь мне что ли?

– Завидую? Чему?

– Тому, что все меня любят.

– Как тебя любят, я уже слышал. А вот ты-то кого-нибудь любишь?

Она вскинула голову и посмотрела мне в глаза.

– О, Столбик в душу полез. Тела нашего вам, мужикам, мало. Все норовите в душу влезть.

– Зря ты так, Вика. Я понять тебя хочу.

– Понять? Не поймешь.

– Почему?

– Потому. Ты – мужик, а мужики никогда не поймут нас, женщин. По-другому вы устроены, понимаешь.

– Как это «по-другому»?

– Как по-другому? А очень просто. Разденься, подойди к зеркалу да посмотри, тогда узнаешь «как». А в общем-то ты мне на сегодня надоел, Столбик. И вообще все вы мне здесь надоели. Пойду домой.

Она закинула свою дамскую сумочку через плечо. Встала. Щелкнула меня по носу.

– Столбик, ты и есть Столбик, – и вышла из клуба.

Ушла.

Не дождалась клиентов. Не попрощалась.

Странная все-таки она женщина.

А может, все женщины странные.

А может, они и не странные, и никаких странностей нет, а есть простое непонимание.

Может, мы, мужики, просто не понимаем их – женщин.

Не можем понять.

Или не хотим.

Вот я хотел.

И что у меня получилось?

Ничего.

Полное непонимание.

Может, и правда: женщины – это женщины, а Столбики – это Столбики.

Дневник одинокой женщины

14 февраля 1976 года

Я обожаю фигурное катание.

И сегодня у меня праздник.

Ирина Роднина и Александр Зайцев стали олимпийскими чемпионами.

А у моей одинокой мамы появился мужчина. Хотя его и зовут Виктором, но он очень похож на Александра Зайцева. Такой же высокий и красивый.

Виктор моложе мамы на восемь лет. Моя подруга по подъезду – Лена – говорит, что он – любовник. А мужа у мамы никогда не было, как у меня – папы.

26 февраля 1976 года.

Сегодня пятница, и к нам пришел Виктор, как всегда с цветами для мамы и конфетами для меня.

Мама его очень ждет, и я его тоже жду.

Ко мне он добр и внимателен. От него всегда пахнет приятным одеколоном.

Со мной он часто шутит и рассказывает много смешных историй.

А с мамой они шепчутся на кухне и хихикают там, как глупые.

Я в это время смотрю телевизор, где по обоим каналам показывают скучный съезд КПСС. Я злюсь на маму и со злорадством вспоминаю, как она перед приходом Виктора долго красилась перед зеркалом, а потом с тоской смотрела на меня. Я понимаю, что при таком количестве косметики единственное, что выдает ее возраст, это я – ее взрослая дочь.
Мне через полгода исполнится пятнадцать лет.
2 марта 1976 года

Сегодня ночью произошло невероятное.

Виктор остался ночевать у нас дома.

А квартира наша обыкновенная двухкомнатная хрущевка. И когда мама отправила меня спать, мне стало очень интересно, чем они там занимаются в большой комнате. Я долго ворочалась, прислушивалась, а потом решила посмотреть, что же у них происходит.

Тихонько выскользнула из-под одеяла, на цыпочках подошла к двери и слегка ее приоткрыла.

В щелку я увидела, как Виктор на диване ласкает маму.

Сердце мое забилось.

И вдруг я встретилась со взглядом Виктора (он, подняв голову, смотрел в щель приоткрытой мной двери). Я испугалась, а он неожиданно подмигнул мне.

Я еще больше испугалась и, захлопнув дверь, бегом кинулась под одеяло, дрожа от страха.
Через минуту дверь скрипнула. Вошла мама. Я, как могла, притворилась спящей. Мама поправила на мне одеяло и, плотно закрыв дверь, опять ушла к Виктору.
7 мая 1976 года

Вчера я стала женщиной.

И первым моим мужчиной стал Виктор – любовник моей мамы.

Вчера вечером он, как всегда, пришел к маме. А мамы не было, она уехала в командировку. Он удивился и сказал, что не знал об этом. Это была неправда. Я сама слышала, как мама звонила ему и говорила, что уезжает на один день. И я поняла, что он пришел ко мне. Потом у нас было то же, что и у него с мамой. Только на этот раз вместо мамы была я.
А сегодня приехала из командировки мама. Мы поужинали, и дальше весь вечер она смотрела по телевизору концерт, посвященный 200-летию Большого театра, а я залезла к себе в кровать и пыталась понять, что же в моей жизни стало необычным. Но так и не поняла.
4 октября 1980 года

После такого долгого перерыва в моей жизни снова появился мужчина.

С Виктором после той майской ночи у нас так ничего больше и не было. Мама через какое-то время все поняла. Она спросила, я рассказала. И Виктор пропал. Исчез навсегда. Мама долго плакала, и мне ее было очень жалко. И себя тоже. И почему-то Виктора.

Но время все лечит.

После школы я решила уехать из нашего города и поступать в Ленинградский политехнический институт имени Плеханова.

Поступила.

И вот я уже на третьем курсе. А сегодня, один парень с пятого пригласил меня погулять по Невскому.
Что ж, иду на свидание.
18 октября 1980 года

Мы все гуляем.

Много говорим. Обо всем.
О Московской Олимпиаде, о бойкоте американцев, о вводе наших войск в Афганистан. Он заявил, что после окончания университета будет там работать, но в качестве кого, не говорит. Туману напускает.
24 октября 1980 года

Моя попытка второй раз в жизни почувствовать себя женщиной закончилась весьма неожиданно.

Он вчера пригласил меня в квартиру своей тетки, которая была в командировке.

Довольно страстное начало нашей встречи внезапно прервалось унизительным допросом: кто же тот первый, который был у меня, а заодно когда и как это было.

Я молчала.

Он нудил.

Чтобы отвязаться от него, я рассказала как можно правдивее лживую историю моего грехопадения.

«Когда я училась в десятом классе, к нам в школу приехал космонавт. Вечером в школе был банкет. Там мы пили шампанское. Космонавт был красивый, большой и говорил очень умно и складно. К концу вечера мы с ним случайно встретились в коридоре. Я в тот вечер выпила много шампанского, а он водки, вот мы с ним и смылись в спортивный зал, где лежали маты. Там у нас все и произошло. Мне было стыдно, поэтому я никому не рассказывала, а ему нельзя было говорить, так как его после этого могли не пустить больше в космос. Так я стала женщиной. Но больше я его никогда в жизни не видела и кроме него у меня никого не было».

Послушав мой «правдивый» рассказ, мой второпроходец немного успокоился и предложил встретиться сегодня вечером опять здесь же у тетки, пока она не вернулась.

Я согласилась, но не пошла.
Он мне стал неинтересен.
3 ноября 1980 года

Сегодня произошли два события. Вроде бы разные, но в то же время очень связанные между собой. К нам в политехнический институт приехал вьетнамский космонавт Фам Туанг. А когда я уходила домой, меня в коридоре института встретил мой ленинградский следопыт и, отозвав к окну, заявил, что я ему все наврала про того моего космонавта. Он, видишь ли, специально ездил ко мне на родину и узнал, что в мою школу никакой космонавт никогда не призжал. И дальше у нас произошел следующий разговор:

– Так кто же у тебя был первым на самом деле? – задал он мне извечный мужской вопрос.

– Зачем тебе это?

– Просто интересно, потому что ты мне очень нравишься. Если ты мне скажешь правду, я тебя прощу и, может быть, на тебе женюсь.

Это было серьезно.

И поэтому я его также серьезно спросила:

– Это честно?

– Честно, – заявил он и почему-то перекрестился.

– Знаешь, – сказала я ему, – ты слишком любопытен для будущего мужа. А жена для мужа должна быть всегда загадкой, иначе быстро наскучит. Не надо было тебе ничего проверять.

– Почему?

– Почитай Мопассана – узнаешь, – посоветовала я ему.
Вот так я рассталась со своим вторым мужчиной.
16 мая 1982 года

Я влюбилась и, наверное, выйду замуж.

При знакомстве он представился:

– Гений.

А мне надо уезжать.
Меня избрали делегаткой на XIX съезд комсомола, и я сегодня еду в Москву, но мне теперь на съезд хочется не так, как раньше, как до встречи с ним.
23 мая 1982 года

Я вернулась из Москвы со съезда. Там все же было интересно. Но я спешила назад в Ленинград.

Сразу после приезда мы с ним встретились и тут же всем объявили, что мы муж и жена.

Так я стала женой Гения.
И теперь при знакомстве представляюсь: «Жена Гения».
12 ноября 1982 года

По всей стране траур. Умер Брежнев.

И у меня траур. Я ушла от так называемого мужа.

Почему?

Надоело.

Конечно, он был человеком неординарным. С ним было страшно интересно. Его энергия била через край. Его гениальность заключалась в том, что Он знал все о Вселенной, когда и откуда она возникла. Только он один и больше никто.

Из всего, что он объяснял, я поняла одно – человек и есть Вселенная. Нет человека – нет Вселенной. Значит, Вселенная находится внутри самого человека. А вот где именно, я так и не поняла.

Мы любили друг друга безумно. Таскались всюду вместе.

Квартиры у нас не было, и жили мы у друга-скульптора в его мастерской.

Но мы редко там ночевали.

Все время мотались по друзьям и знакомым моего гения, которых у него было великое множество.

С ним я научилась пить водку.

А он сам был пьян постоянно. Не то что бы пьян, а как бы под «шофе», и все время весел и легок на подъем.

Так мы с ним проболтались почти полгода.

Я стала уставать от такой муторно-суетливой жизни.

От водки у меня стал болеть желудок.

А тут еще он стал уползать по ночам к другим женщинам. И когда я пыталась устроить скандал, он говорил, что я дура, ничего непонимающая в «Гениях».

Гению нужно постоянно совершенствовать свою гениальность, и он таким образом ищет подтверждение своей гениальной теории, ищет Вселенную в людях.

«В бабах?» – уточняла я.

«Да, и в женщинах».

И постепенно мой гений стал все больше и больше открываться мне не с гениальной, а с похотливо-блудливо-эгоистично-алкоголичной стороны.

И хоть внешне он мне нравился, внутренний мир этого «гения» меня перестал устраивать, да к тому же он подарил мне одну древнюю болезнь, возникающую от любви. Этого я уже перенести не смогла и расторгла наш брак. Благо, он не был нигде закреплен официально.

Так что очевидно, институт я буду заканчивать не женой Гения.

Но и, слава Богу, без серьезных последствий от вина, марихуаны и болезней.

Все, пора спать. Завтра на курсе опять собрание. Будут метелить Израиль за агрессию в Ливане.
Ливан. Где это?
26 июля 1984 года

Уже прошло больше года, как я закончила институт. По распределению меня направили во Владимир.

Работа скучная.

Живу в общежитии.
Одна радость – Светлана Савицкая вышла в открытый космос. Молодец! Так им, мужикам.
21 сентября 1984 года

Подруги познакомили меня с холостым тренером по настольному теннису.

С виду приличный, трезвый, с квартирой, мамой, машиной и поездками за границу.
Ему тридцать два года. Вроде не совсем старый. Как сказала при знакомстве его мама – ветхая старушка – «мальчик на выданье».
31 октября 1984 года

Сегодня мы с тренером ходили в театр.

Тренер был при портфеле и галстуке. Причем в портфеле, как обнаружилось потом, лежала бутылка шампанского и шоколадка.

После спектакля в закусочной у театра он достал шампанское с шоколадом из своего портфеля, открыл их и, со словами «надо экономить», угостил меня этими припасами. Сам не пил. А я одна бутылку не допила. Он закрыл ее пробкой, завернул остатки шоколада, убрал все это обратно в портфель и – по домам. Он – к маме, я – в общежитие.
Пришла к себе, а здесь плачут девчонки. Убили Индиру Ганди.
2 ноября 1984 года

Всё ходим по закусочным и театрам и по-прежнему допиваем шампанское и доедаем шоколадки.

Скукота.

Хотела завербоваться на БАМ. Спросила совета у девчонок, а они сказали, что БАМ уже построили.

Поэтому ради замужества терплю всё: и портфель, и скучные театры. Надоело мотаться по общежитиям и частным квартирам, захотелось пожить нормальной жизнью. Он вроде бы намекал на это, но говорит, что прежде чем связать узы брака, надо глубоко узнать человека.
Вот он и узнает, таская меня голодную по галеркам театров и дешевым закусочным, чужим квартирам, чужим постелям. А хочется своего, не чужого.
2 ноября 1984 года

Все удивляюсь на себя, насколько я терпелива. Постоянно уговариваю себя, что основное достоинство замужней женщины – это терпение. Терпение, терпение и еще раз терпение. И я терплю. Готовлюсь к замужеству.
Насколько меня хватит? Не знаю.
4 ноября 1984 года

Наконец, мое терпение лопнуло, и я вчера после ноябрьской демонстрации объявила ему, что хочу нормальной жизни: мужа и квартиру.

И с утра сегодня собрала чемодан и поехала выходить замуж к нему домой.

Он живет на втором этаже десятиэтажного дома в самом центре города.

Приехала. Позвонила в дверь.

Из-за двери хитрая мама сказала, что моего тренера нет дома – уехал на соревнования.

И это в праздник. Я стала задавать вопросы через дверь. Мама, услышав мои вопросы, сразу как бы оглохла.

Я поняла, что мои попытки выйти замуж в этой квартире бесполезны, поэтому, подхватив чемодан, пошла назад к себе в общежитие. А когда вышла из подъезда на улицу, увидела у дома машину моего несостоявшегося мужа.

Я посмотрела на окна его квартиры. За занавесками мелькала мама, только теперь она еще и ослепла – не узнавала меня.

Машина у дома и внезапно ослепшая и оглохшая мама – все это взбесило меня. Я подняла какую-то железку с тротуара и стала методично крушить машину моего любителя дешёвых закусочных. Мама тут же прозрела и, выскочив на балкон, заорала диким голосом: «Караул!» Следом на балкон вскочил и сынок, каким-то «чудом» тут же вернувшийся из командировки. И хотя мама чуть не спихивала его с балкона, чтобы он остановил меня, он не спихивался, а только кричал, что вызовет милицию и все с меня получит.

Трус.

Я спокойно добила машину.

А теперь вот сижу дома в общежитии и дрожу. А вдруг заявит в милицию, и меня заберут.

P.S.
Время час ночи. Никто за мной не приехал. Никому я не нужна. Ни милиции, ни тренеру.
24 июля 1985 года Ура! Меня в составе делегации нашего энерготреста направляют в Москву в помощь московским коллегам. Там открывается XII Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Ожидается огромный наплыв иностранцев со всего Мира.

28 июля 1985 года

Москва.

Фестиваль.

Все так интересно. Празднично.

Много молодежи и иностранцев.

Я тоже познакомилась с одним немцем, довольно сносно говорящим по-русски.

Девчонки сказали, что он «запал» на меня. Наверное, «запал», раз купил помаду, духи, тушь для ресниц и все иностранного производства.

Нас с девчонками он водил в валютный ресторан. Было очень вкусно и интересно.

Жил он в шикарной гостинице «Варшава», недалеко от парка Горького, где я работала.

И сегодня пригласил меня к себе в номер.

Я, наверное, пойду.
Где наша не пропадала.
29 июля 1985 года

Была в гостях у моего Ганса.

Все было красиво и приятно. Только непонятно.

Встретил, ручку поцеловал.

Столик со свечами и шампанским. Дорогие шоколадные конфеты. Подарил подарок – заграничные колготки.

Тихая музыка.

Выпили. Потанцевали.

Я приняла душ.

Легла в его постель.

Он тоже лег ко мне, почему-то в плавках. Обнял меня. Поцеловал в ухо. Сказал: «О, ай эм каминг». Два раза дернулся и все, затих.

Я ничего не поняла.

Но так как он после этих действий встал, сходил в душ и стал одеваться, я поняла, что это все.

Я тоже встала и оделась.

Выпили шампанского, и он, поцеловав мне ручку, проводил меня из номера.

Когда я пришла к себе, девчонки спросили:

– Ну и как?

– Не поняла, – ответила я.
Я и в самом деле ничего не поняла. Как-то у этих немцев все не по-нашему, не по-русски.
9 ноября 1985 года

Сегодня лег снег. Очевидно, уже на всю зиму.

Лето пролетело быстро.

От фестиваля остались одни воспоминания, новые подруги и фотографии.

Мой странный немец уехал.

Я снова в древнем и скучном городе Владимире.

С немцем на фестивале хоть какое-то было разнообразие.

А сейчас опять одна скукота.

По вечерам с девчонками стали распивать бутылочку-другую сладкого портвейна «777».

Вот и сегодня выпили. Благо, повод есть: объявили нового чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова.

Симпатичный чемпион.
С Кавказа.
7 января 1989 года

Приехала с родины.

У меня умерла мама. От рака груди.

Оказывается, она уже давно болела и ничего мне не писала.

На похоронах видела Виктора.

Все такой же высокий, поджарый, только волосы немного поседели.

Поговорили с ним.

Оказывается, он бывал у мамы после моего отъезда в Ленинград.

О том, что было у нас с ним, ни намека, ни словечка, как не бывало.

После мамы остались деньги. Причем немалые.

Оказывается, она хорошо зарабатывала на вредном производстве. От этого производства, наверное, и рак заработала.

И вот я сижу здесь в общежитии в славном городе Владимире и думаю, что же я здесь делаю. Зачем и кому я здесь нужна.

Никому.

А раз никому, то решила я уволиться и уехать хоть куда.
Хоть на край света.
16 марта 1990 года

Я опять в Ленинграде и опять в общежитии, только уже не в студенческом, а в трестовском.

Пыталась найти моего студента-второпроходца через наших общих знакомых. Найти-то нашла, но не увидела. Он и вправду, как и мечтал, попал в Афганистан и там погиб.
Жалко. Хоть он и нудный был, но все же жалко. Война в Афганистане закончилась, а человека нет. Ради чего там воевали? Непонятно.
20 ноября 1990 года

Мне повезло. Вчера я заплатила за отдельную однокомнатную квартиру.

Здесь, в Ленинграде, это почти невозможно.

Правда, пришлось прожить почти год с одним почтенным гражданином.

Почтенным и в прямом, и в переносном смысле.

Старше меня он был почти вдвое.

К тому же был женат. Двое детей. Сын мне ровесник.

Я еще тогда подумала: «Ну что, девочка, вот ты и открыла счет романам с женатиками».

Он занимал высокую должность в коммунальном управлении Петроградского района и решил взять надо мной шефство по приобретению отдельной квартиры для меня за мои деньги.

Начали мы с ним с маленькой комнатки в тридцатидвухкомнатной коммуналке.

Через полгода я перебралась в отдельную комнату двенадцати метров в трехкомнатной квартире у метро Автово.

И вот теперь своя отдельная квартира. С огромной кухней, черным ходом.

Правда, к этому времени мамины деньги у меня почти кончились.

Но мой почитатель, взяв мои остатки, добавил к ним свои и оформил квартиру на меня. Все как положено. Я ему очень благодарна.
С ним хорошо, надежно, но как-то не свободно. Все украдкой и наспех.
28 ноября 1990 года

Он помогает мне купить мебель.

Меня это уже пугает.

Если он надумал уйти от жены и перебраться ко мне, меня это не устраивает. Ему же через два года на пенсию.
Ночные горшки за ним таскать я не собираюсь.
2 декабря 1990 года

Сегодня он купил мне чехословацкую стенку.

После ее установки мы посидели с ним, выпили. Я спросила его насчет его будущих планов относительно меня.

Он сказал, что хочет поменять эту квартиру на трехкомнатную и переехать ко мне жить навсегда. Дети выросли. Жена постоянно болеет. А ему и самому нужен уход. А я еще молода, и он со мной чувствует себя тоже молодым. Со мной ему будет хорошо и удобно.

В ответ я ему рассказала о том, что я думаю о его ночном горшке.

Он оделся и ушел.
Жаль, но это лучше, чем нарисованное им мое будущее. К тому же я его никогда не любила.
7 декабря 1990 года

Он приходил уже дважды, но я его не пустила.

Наврала, что мне звонила его жена.

Он испугался.

Мой обман он, конечно, обнаружит. И деньги я ему должна. Если придет еще раз, пущу. Жалко его. Все-таки он много для меня сделал.

Как быстро темнеет зимой.
На работе сказали, что сегодня будем засыпать под музыку нового гимна.
30 декабря 1990 года Он так и не пришел.

12 июня 1991 года

Сегодня я голосовала за Ельцина и Руцкого.

На избирательном участке познакомилась с одним весьма симпатичным человеком. Он даже подвез меня на машине до дома.
Работает администратором в филармонии. Пригласил меня завтра в ресторан «Метрополь». Я там ни разу не была, только в кино видела огромные зеркала и широкие залы.
21 июня 1991 года

Сегодня последний день больничного.

Думала, не отойду.

Бог что ли наказал за то, что голосовала за Ельцина, познакомив меня в этот день с садистом-филармонистом.

Сходили с ним в ресторан.

Он был сама утонченность и само остроумие. Рассказывал много смешных историй из жизни филармонии. Байки про звезд эстрады и кино.

Пригласил домой.

Но я отказалась и пригласила его к себе. Хотелось показать, что тоже чего-то стою.

Он набрал продуктов, вина, конфет, и мы поехали.

Он сам сервировал стол.

Мы выпили и потом стали танцевать.
Такого красивого и сильного мужчины я никогда в своей жизни не видела. Он просто полыхал желанием. И я упала в его объятия.

Дура.

Лучше бы я упала в обморок.

Хотя это мое желание вскоре исполнилось.

Мой геркулес поднял меня на руки, отчего я блаженно заулыбалась, закрыв от счастья глаза.

Он осторожно положил меня на постель и почему-то отошел.

Я открыла глаза.

Он стоял надо мной с ремнем в руках.

Милый, – спросила я его, – для чего тебе ремень?

Лицо моего «милого» в этот момент перекосилось, и он с размаха обрушил этот ремень на мое размякшее тело.

Меня будто обожгли кипятком. Я закричала.

Он откинул ремень в сторону и набросился на меня. Я замолчала.

Он тут же вскочил и, схватив ремень, огрел меня еще раз. Я уже взвыла.

Он опять, накинулся на меня.

Я, поняв, что в крике мое спасение, орала, как оглашенная.

Он остервенело использовал меня, как орущую надувную куклу и, наконец, откинулся, завыв по-волчьи.

Я залезла под одеяло и забилась в угол постели.

Он встал, оделся и не попрощавшись ушел.

После того, как хлопнула дверь, встала и я. Подошла к зеркалу.

Через живот, правую грудь и шею пролегли две вздувшиеся красные борозды.

Утром позвонила на работу, сказала, что заболела.

Там ни о чем не спросили.

Заболела, так заболела. Что, человек и заболеть не может?

Может.

На следующий день позвонил он.

Я сказала, что заявила в милицию и сей час еду на судебно-медицинскую экспертизу.

Он тут же повесил трубку.

Господи, сколько же я должна встретить негодяев, чтобы по-нормальному выйти замуж.

19 августа 1991 года

В нашей стране опять переворот. По телевизору показывают балет и какой-то гэкачепэ.

У главного гэкачеписта почему-то тряслись руки.
А я в это время загораю в Сочи. Мы с подругой Иркой урвали последние профсоюзные путевки и, приехав в санаторий, познакомились с двумя веселыми хохлами с Украины. Мне достался Вася, а ей – Валентин. Веселые до неприличия. Конечно, они оба холостые, и оба сразу в нас влюбились.
20 августа 1991 года

Сегодня после пляжа играли у нас в номере в бутылочку. Я целовалась не только с Василием, но и с Валентином.

Заметила одну деталь – у них обоих губы какие-то масляные. Меня это удивило. Ладно бы глаза масляные, а то губы.

Я поделилась своим открытием с Иркой. Она, оказывается, это тоже заметила и тут же предположила, что они втихаря от нас в своих номерах сало едят.
Брр, сало. Как это противно. А я еще целовала этого рыжего хохла.
24 августа 1991 года

Вообще-то зря я иронизировала над Василием. Вчера я осталась у него в номере, а Валентин ушел к Ирине.

Василий оказался очень нежным и ласковым.

Сало оказалось тоже очень вкусным.

Мы с ним потом, часа в три ночи, пили шампанское и закусывали его салом с родины толщиной в десять пальцев.

Господи, наконец-то мне хоть раз в жизни повезло с мужчиной. Впервые с ним я ощутила себя женщиной. Впервые почувствовала, что такое момент истинного счастья в объятиях настоящего мужчины.
Боже, как мне хорошо.
25 августа 1991 года

Я ничего не понимаю. Я, наверное, ослепну от слез.

Они оба уехали. Уехали к себе на родину, на Украину.

Оказывается, она, Украина, со вчерашнего дня стала другим государством, и мой Василий стал гражданином другой страны. Чужой страны.

И мы вдруг стали все друг другу чужие.

Ирка напилась, закрылась в туалете и тоже ревет.

Ну что же это творится на белом свете. Только, кажется, полюбила, только встретила хорошего человека, а тут кто-то раз, и все обрубил.

Уеду.

Завтра уеду назад к себе домой в Ленинград. Да, говорят, и Ленинграда-то скоро не будет.

А что же будет?
Я не знаю. Ничего не знаю.
8 сентября 1991 года

И точно, Ленинграда не стало. Теперь это город Санкт-Петербург.

Но сегодня на улице так же, как и при старом названии, очень холодно.
И я опять одна.
14 апреля 1992 года

Вчера вечером произошло невероятное событие. Фантастическое событие. Мне домой позвонил Виктор.

Да, да, Виктор. Мамин любовник и мой первый мужчина.

И я вчера так разволновалась, что не спала почти всю ночь. Воспоминания нахлынули, как рой.

Мама.

Я ее по-хорошему так и не узнала. Я даже не знаю, кто был моим отцом. Она не говорила, а я не спрашивала.

Как она жила? Чем? Я мало интересовалась.

И Виктор. Очевидно, он был для нее чем-то многим, раз они встречались даже после случая со мной. Да и тот случай… Я как-то мало думала о своей роли в этой истории, но сейчас, когда мне уже тридцать, все видится в другом свете.

И даже сегодня, когда мы с ним встретились в кафе у Пассажа, я почувствовала, что у меня трясутся ноги.

А он мало изменился. Чуть-чуть пополнел. Чуть-чуть поседел. Но в общем остался все таким же поджарым и элегантно одетым, и от него все так же пахло приятным одеколоном.

Он подарил мне букет роз, поцеловал руку, сказал, что в Питере в командировке. Узнал, что я здесь, от моей бывшей учительницы химии, которой я иногда пишу. Они, оказывается, соседи по дому.

Мы попили кофе. Он сказал, что я сейчас очень похожа на свою мать. Я в ответ сказала ему, что он ничуть не изменился. Он сказал, что ему в этом году будет сорок пять.

Так, болтая, мы выпили еще по чашечке кофе. Он расплатился и отвез меня на такси до дома.
К себе домой я его не пригласила.
21 апреля 1992 года

Уже неделю мы с Виктором встречаемся каждый день.

Два раза были в ресторане, а также в Эрмитаже, Русском музее, Петропавловке.

Я и сама-то уже давно все это не видела. Особенно меня поразил памятник Петру I скульптора Шемякина в Петропавловке. Если верить Виктору, что этот памятник в натуральную величину, то наш царь был каким-то монстром: с маленькой головой и огромными конечностями. Наверное, это все же фантазии скульптора.

28 числа командировка у Виктора заканчивается, а он так ни разу и не был у меня дома. Это уже становится неприличным.

Что-то надо делать.
Буду приглашать.
28 апреля 1992 года

Сегодня я его проводила.

Неделю он жил у меня. Это были сказочные дни. Я стала счастливой женщиной. Он любит меня. И всегда любил. И тогда это у нас произошло не просто так, а оттого, что он уже тогда полюбил меня.

А я его полюбила сейчас.

Но это не важно «когда». Важно, что мы, наконец, поняли, что должны быть вместе.

Всю последнюю ночь мы не спали. Он сказал, что все решит там – дома, на работе и вернется. И когда садился в поезд, говорил, что вернется. А я плакала.

И сегодня сердце щемит.
Но я верю, что вернется. Не может не вернуться. Он меня, дуру, любил половину моей жизни. Никто меня так не любил.
7 мая 1992 года

Он спит.

Спит у меня дома, на моей кровати.

Засыпая, он спросил меня:

А ты помнишь, какой сегодня день?

Я не помнила, но вот открыла свой дневник и на первой странице нашла этот день.

Надо же, он даже это помнил и приехал с чемоданом именно в этот день.
Любит. Как это приятно быть любимой.
14 августа 1992 года

Мы вместе.

У нас будет ребенок.

Так что прощай, мой дневник. Дневник одинокой женщины.
Прощай, больше ты мне не нужен.

Киллер

Темно-серая «Волга» спустилась с трассы на проселочную дорогу и, погазовав на мокрых крутых поворотах, выехала к озеру.

У самого его края на одинокой скамейке сидел лицом к воде человек в брезентовом дождевике и ковырял землю прутиком.

Машина остановилась метрах в пяти.

Из нее вышел мужчина в дорогом шерстяном плаще, с перчатками и зонтом.

Зонт он тут же раскрыл и подошел к скамейке.

Поздоровался с сидящим и присел, прежде осторожно отерев скамейку перчаткой.

Кругом было пусто и уныло.

Мелкий холодный дождь.

Ни птиц, ни людей.

Осень.

То и дело порывами налетал ветер.

Эти двое сидели рядом долго.

Ветер несколько раз задирал зонт, колючие дождевые капли несло то справа, то слева.

Наконец разговор закончился.

Тот, что был с зонтом, встал, принял из рук второго большой пластмассовый кейс черного цвета и без рукопожатия попрощался.

Обошел скамейку, сложил зонт и быстро прошел к машине.

Там он открыл багажник, положил в него «дипломат», сел в машину, осторожно развернулся и тихо, почти беззвучно, поехал от места встречи.

Человек в брезентовом дождевике даже не обернулся, он по-прежнему ковырял прутиком землю.

Наконец он сломал прутик, отбросил его и грузно поднялся.

Брезентовый дождевик заскрипел. На нем образовались длинные глубокие складки, по которым скопившаяся влага ручейками побежала вниз.

Темно-серая «Волга» взбрыкнула багажником на очередной кочке и скрылась за невысокими мокрыми кустами.

Встреча закончилась.

Заказ был серьезный.

Заплатили много.

Даже больше, чем нужно.

Дома он открыл дипломат, полученный при встрече.

Там лежали деньги, несколько фотографий заказанной жертвы, адрес, место работы. В отдельных конвертах – фотографии телохранителей, время их работы, адреса посещений и график передвижений за последний месяц, характеристики зданий, машин, людей, местности, видеокассеты.

А еще – разобранная винтовка иностранного образца, оптика и патроны.

Все как всегда.
Кроме одного: с фотографии на него смотрела женщина.
Вечером он долго сидел, изучая материалы.

Старался понять свою жертву, влезть в ее шкуру.

Так он делал всегда.

И приступал к работе, только полностью поняв и прочувствовав повседневную жизнь того, кого ему определили на казнь.

Судя по характеристике, его подопечная была дамой сильной и деятельной.

Болела редко. Патологий не было.

Следовало понять, где ее можно взять.

Помощников у него не было.

Работал всегда один.

И жил один.

Два раза в неделю приходила убраться и постирать его дальняя родственница, пожилая и тоже одинокая; он платил ей немного и отдавал что-нибудь ненужное из продуктов и одежды.

Друзей у него не было.

А женщин и знакомых он домой не приводил.

С женщинами особых проблем не было, точнее сказать, они никогда не становились главным в его жизни.

Знакомился он с ними легко. Был всегда вежлив и аккуратен. Но романы заводил, лишь закончив работу, где-нибудь на отдыхе.

А отдых почти всегда бывал долгим и насыщенным. На него он тратил почти весь гонорар за очередную жертву.

Работу свою он считал вполне обычной, не лучше и не хуже любой другой, и не менее необходимой обществу.

В бога он не верил, но полагал, что там, в космосе, есть какая-то сила, определяющая все, что творилось и будет твориться на нашей земле. Зная о религии лишь понаслышке, он, как и многие сомневающиеся атеисты, представлял Добро и Зло по-своему.

Вот поэтому он недолго думал, когда ему почти сразу после армии предложили эту работу.

Раз уж все решено заранее, его согласие или отказ вряд ли изменят высшее предначертание.

С тех пор прошло почти пятнадцать лет.

Сейчас он уже плохо понимал, для кого и во имя чего выполняет эту свою работу, хотя хозяева остались прежние.

Но порой приходилось убивать таких людей, которых ранее охраняли и оберегали очень тщательно.

Но он никогда, никого и ни о чем не спрашивал.

Просто начал после каждого выполненного задания заходить в православный храм. Там он неумело крестился, поспешно ставил две свечи – одну за упокой души убитого, другую за свое здравие – и незаметно уходил.

Но приходил туда снова и снова, видимо, повинуясь генетическому зову предков, столетиями обретавших душевный покой среди икон и молитв.

Хотя в церкви он чувствовал себя всегда неуютно и скованно, старался не смотреть в глаза ликам на иконах.

Ему казалось, что святые осуждают его за то, что он делает.

Но он гнал эти мысли от себя и считал, что его работа была серьезной и нужной и не терпела ни малейшего дилетантства.

Тем более в нынешнее смутное время, когда спрос на услуги такого рода сильно вырос и в это серьезное дело валом повалили случайные люди.

Ему уже приходилось убирать таких ребят; они работали из рук вон плохо.

Он прекрасно понимал, что когда-нибудь придет и его время, рано или поздно кто-то даст команду убрать и его.

Но к этому он был готов и верил, что опыт и интуиция вовремя подскажут, что началась охота уже на него, и он успеет уйти.

Еще лет пять назад он подготовил себе тщательно залегендированную жизнь: в другом городе, с квартирой, женой, детьми и незаметной профессией агента по продаже мебели, с новыми именем, фамилией и возрастом.

Только бы не пересидеть.

Можно было бы уйти и сейчас, но держала его профессия. В случае ухода пришлось бы забыть все, что до сих пор было смыслом его жизни, отбросить целый мир, привычный и по-своему уютный.

Так что пока он работал.
Работал так, чтобы, убив, не быть убитым.
Он рассортировал то, что было в дипломате.

С фотографии на него смотрела полноватая женщина лет сорока, темненькая, не красавица, но приятная, взгляд глубокий, глаза карие.

Одевается дорого и со вкусом.

Много драгоценностей, в основном бриллианты и золото.

Машины две, обе «Мерседес-600».

Охрана профессиональная.

Живет за городом в коттедже, больше похожим на дворец для приемов, чем на дом для жилья.

Двое детей, сын и дочь. Учатся в Швейцарии.

Не замужем. Развелась давно. С мужем не встречается.

Есть влиятельный друг, известный политик, намного старше ее.

Ведет активную сексуальную жизнь.

На данный момент влюблена в молодого певца из модного ансамбля.

Дважды ездила с ним на Канары.

Алкоголь употребляет мало и редко.

Подруг нет, родителей тоже.

Возглавляет крупную промышленнофинансовую группу.

Ей же принадлежит контрольный пакет.

Знает, что на нее открыта охота – видимо, много взяла и не поделилась.
Поэтому ведет себя очень осторожно.
Изучил охрану.

Ребята серьезные.

Маршруты ограничены.

Теперь стало понятно, почему заплатили так много и срок исполнения увеличили вдвое против обычного.

Просмотрел несколько видеокассет.

Ее приезды в офис на банкеты, к себе домой.

В отдельном конверте лежали две кассеты, о которых говорил заказчик во время встречи у озера.

Обе с записью ее постельных сцен, сняты на сверхмедленно записывающей аппаратуре.

Одна – с тем политиком.

Другая – в компании с несколькими молодыми людьми. Один, кажется, ее охранник.

Отложил их до поры в сторону.

Еще раз все внимательно просмотрел, сложил и убрал в тайник.

Оставил только одну фотографию, которая приглянулась ему более других.

Вставил ее в рамку и поставил на письменный стол.

Теперь они будут дней десять всегда рядом.

С фото она улыбалась ему. Он, склонив голову, долго смотрел на нее.
Убивать женщин ему еще не приходилось.
Два дня он осторожно наблюдал за ней в контрольных точках.

Ни дома, ни у офиса ее не взять.

Пытался сесть на хвост.
Но с первого же маршрута сошел: у ее машин спецпропуск с мигалкой, уходили быстро, под любые знаки.
Где и как?

Решая этот вопрос, он два дня лежал дома, курил и все смотрел, смотрел на ее фото.

Было два пути.

Либо обмануть ее охрану, либо как-то вывести ее из ее привычного ритма жизни, чтобы она сама себя подставила.

Если идти по первому пути, то вместе с ней надо ложить и охрану.

А он всегда считал этих парней своими коллегами и потому старался не лишать их жизни без веских причин.

Ему заплатили только за ее жизнь.

Одну ее и надо было забирать.

Значит, второй путь.

Он почти вжился в ее характер и, как ему показалось, стал ее понимать.

Поэтому мог предположить ее действия после того, как он сломает привычный график ее движения. И куда поедет, и чем займется.

Как человек активный она начнет действовать, причем сразу же.

Быстрый анализ обстановки – и верный ход.

Единственно верный, как будет ей казаться.
Тут-то он ее и поймает.
Несколько дней он потратил на ее покровителя.

Семья, дети, внуки.

Редкие посещения мероприятий, не связанных с политикой.

Все остальное – охота.

Изучил охотничье хозяйство, где он барствовал.

Дорога, ведущая туда, тупиковая, со шлагбаумом.

На развилке, при съезде с трассы – пост ГАИ.

Там знают, что это за дорога, куда и к кому ведет.

Без проверки ни одну машину не пропустят, даже со спецпропуском.

Она туда ни разу не ездила.
Друг не разрешал: охота для него – святое.
Сопоставив ее жесткий волевой характер, упрямство прикормленных и приласканных хозяином заимки гаишников и ту нервную пиковую ситуацию, которую еще предстояло создать, понял: на посту будет скандал.

А раз скандал, значит, она либо выйдет, либо хотя бы окно откроет. Не выдержит, как ни крути – она всего лишь женщина.
А большего ему и не надо было.
Дождался пятницы.

Упаковал те две видеокассеты в небольшую прозрачную бандероль, даже переписывать не стал. Незачем. Хоть и пикантна она бывала местами и моментами, о ней следовало забыть после дела. Сразу и навсегда.

После обеда ее покровитель прямо с работы уехал за город.

Он проводил его немного.

Как всегда, не изменяя себе, тот поехал в свое родное охотничье гнездо.

Люди его возраста вообще, как правило, отличаются похвальным постоянством.

Этот солидный человек наверняка знал о шалостях подруги с молодыми людьми, и все же, опасаясь нарушить размеренный ритм своей жизни, всегда ее прощал.

Не простит он ей только одного – посягательства на его политическую карьеру и сложившуюся, спокойную и достаточную жизнь.

Она и не посягала никогда.

Даже помогала ему в меру своих возможностей.
Но эта бандероль кое-что изменит.
К бандероли он приложил записку, в которой сообщал, что точно такие же кассеты отослал сегодня почтой в редакцию одной влиятельной газеты и на домашний адрес ее покровителя, хотя ничего никому не послал.

И все.

Просчитал, что сама она ни в газету, ни к покровителю домой не сунется: там ее не поймут.

А вот самому покровителю наверняка по силам уладить все это. Раз послано почтой в пятницу, значит, придет по адресам не раньше понедельника.

Можно еще перехватить. Но надо самой сообщить ему об этом, и немедленно. Пусть сердится. Пусть даже ударит. Зато потом оценит, что она спасала в первую очередь его репутацию. А там уж они разберутся, откуда это взялось и кому это надо.

Вот так, по его предположениям, она должна была подумать и, плюнув на запрет, очертя голову помчаться немедленно за город, в запретную для нее охотничью зону, через все посты.

Лишь бы гаишники не спасовали перед ее напором.

Этих «лишь бы» и «но» было много и могло прибавиться еще.
Хотя он, вроде бы, просчитал все до мелочей.
В субботу, в одиннадцать, когда она должна была в своем офисе пить первый чай, он послал ей с нанятым на вокзале пацаном обе видеокассеты и записку.

Проследил, как тот подошел к охраннику и показал бандероль и конверт.

Охранник осторожно взял бандероль, но поскольку кассеты были упакованы в прозрачный полиэтилен и были очень хорошо видны, тут же успокоился, повертел бандероль в разные стороны, взял конверт, где детским почерком с ошибками было написано «Лично в руки президенту фирмы компра, имеет государственную важность», дал щелчка пацану и, сунув все это себе в карман, продолжил патрулирование у входа.

Пацан, очевидно, посчитав, что ему мало заплатили, стал вымогать деньги еще и у охранника. Но тот, взяв его за шиворот, дал такого пинка, что шкет, шлепнувшись метра через три на асфальт, вскочил и стремительно скрылся.

Все.

Теперь на точку – и ждать.

Ждать, когда охранник сменится и, натешившись изучением конверта и кассет, передаст все это наверх. Побоится умолчать. При всей видимой простоте, бандероль явно содержала важную информацию, а люди кругом работали серьезные.

А когда все это попадет к ней, должен сработать простой логический механизм. Наверняка сработает.
Но что бы там ни происходило и сколько бы ни длилось, он уже готовил то, что должно было подытожить его недельную работу.
Едва охранник взял кассеты и конверт, он стер грим, отклеил усы и поехал из города к той загородной трассе, по которой вчера вечером укатил покровитель и где и она неминуемо должна быть.

Не доезжая с километр до поста ГАИ, он свернул в лес.

По лесной дороге выехал поближе к вершине холма.

Развернул машину, загнал ее под развесистую елку.

Глушить мотор не стал, оставил на холостом ходу.

Сам поднялся по склону метров на десять.

И осторожно выглянул из-за небольшого бугорка, обросшего плотным кустом орешника.

Пост ГАИ был как на ладони. До него было метров семьсот-восемьсот.

Положил рядом ружейный чехол.

Расстегнул его.

Достал пятизарядную австрийскую винтовку с великолепной объемной оптикой. Патроны к ней были не совсем обычные. Пули как пули, а вот гильзы увеличены почти вдвое. До километра с этой оптикой и такими патронами можно попасть человеку в глаз, а его мишень на этот раз была покрупнее – голова.

Приложился.

Через оптический прицел различил даже рисунок на погонах гаишников.

Проверил затвор и, приведя в боевую готовность, положил винтовку на чехол, накрыл ее шарфом и стал терпеливо ждать.
Понял он ее или не понял?
Прошло часа два.

Для себя он решил, что будет ждать до упора, но в пять хотел сделать звонок в ее офис – проверить, там ли она еще.

Бензином он заправился, да еще в багажнике были две запасные канистры.

Кофе – полный двухлитровый термос.

И все же, как он ни ждал, как ни готовился, появилась она как-то неожиданно, вдруг.

В голове торжественно затикало – молодец, все верно! Она именно такая, он ее понял. Поднял винтовку, приложился, стал наблюдать через прицел.

У поста ГАИ разыгрывалась настоящая драма.

Сперва сержант-гаишник разговаривал с водителем, не вышедшим даже из машины, потом подошел офицер, забрал документы у сержанта. Вышел ее охранник с переднего сиденья, стал что-то объяснять офицеру. Тот убрал документы водителя, козырнул охраннику. Охранник полез за своими документами. Офицер забрал их и снова козырнул охраннику. Сержант стал обходить машину, заглядывая в темные окна. Вышел водитель «Мерседеса». Из коробки поста подошел еще один офицер. Чувствовалось, что разговор идет на повышенных тонах. Несколько раз все оборачивались на машину.

Наконец офицер повернулся и пошел к своей будке, позвав за собой водителя и охранника. И тут она не выдержала.

Открыла окно и, похоже, начала кричать. Все – и гаишники, и ее охрана – резко остановились, а сержант, стоявший у машины, наклонился к окошку, приложив руку к козырьку.

И тут он выстрелил прямо в ее открытый рот. Пуля отбросила женщину в глубину салона, разорвав ей шею.

Все разом повернулись на звук, в его сторону. Лишь сержант, ничего не поняв, продолжал тупо держать ладонь у фуражки. Но охранники уже выхватили пистолеты, один бежал к «Мерседесу», другой, выставив оружие в направлении леса, водил им туда-сюда, не понимая, откуда стреляли.

Он осторожно сполз вниз, бросил винтовку с чехлом и брезентовой подстилкой там, где лежал минуту назад. Подбежал к машине. Снял перчатки, отбросил. Отряхнулся, спокойно сел в машину и тихо съехал к трассе.

По ней он проехал немного в сторону города, затем развернулся и поехал в сторону поста ГАИ.

Проезд был уже перекрыт.

Перед постом стояли два «жигуленка» и бензовоз.

Он остановился, вышел и спросил у водителя бензовоза, что тут за суета.

– Да не поймешь ничего! Вон из той машины какую-то бабу вытащили, – шофер махнул в сторону перламутрового «Мерседеса». – Морда вся в крови, кажись, убил ее кто-то, а кто – непонятно. Все бегают, все с оружием, а чего бегают, опять же непонятно. – И, плюнув с досады крикнул: – Сержант, ехать надо! Давай пускай!

Сержант, спросив о чем-то офицера, дунул в свисток, махнул жезлом, и машины медленно тронулись.

Проезжая мимо сержанта, киллер притормозил и на нетерпеливый жест сержанта «проезжай», мол, спросил, открыв окно своей машины:

– Я врач, может, помощь нужна?

На что сержант ответил:

– Нет, покойнику врач не нужен. Проезжай.

Он надавил на газ. Закрыл окно, правда, не плотно и, обдуваемый холодным осенним ветром, помчался вперед – хоть и в объезд, но чтобы засветло все же попасть домой.
Оставалось еще убрать ее фотографию, она до сих пор стояла у него на столе.

Месть

Тем утром я шел по коридору к себе в кабинет, и никакое шестое чувство мне не подсказывало, что в следующий раз я попаду в этот кабинет только через несколько лет.

Я весело здоровался со всеми работниками, которые попадались мне навстречу.

С некоторыми дамочками даже шутил.

Зашел в кабинет.

Открыл форточку.

Достал из кейса сигареты, закурил.

Мысли мои были заняты легкими, необременительными проблемами.

Минут через пятнадцать в дверь кабинета постучали и зашла одна моя знакомая – веселая брюнетка. Она работала где-то и торговле и, встретив меня с недели две назад на нашей центральной пешеходной улице, попросила взаймы. Так, не очень большую сумму, на что-то ей не хватало. Я дал, конечно. Почему бы не угодить хорошенькой женщине, если есть возможность? Долг, как правило, платежом красен.

И вот сегодня утром вдруг пришла ко мне в кабинет.

Я обрадовался.

Нет, не тому, что она мне, возможно, долг принесла. Деньги никогда не были для меня главным в жизни. Наверное, потому, что они всегда у меня были. Я просто обрадовался ей самой.

Радость свою я скрывать не стал. И ручку поцеловал, и комплимент сказал, и присесть пригласил, и коньячку с кофе предложил.

Но она на этот раз была какая-то не такая. Озабоченная, что ли…

Вынула конверт, сказала, что там вся сумма, и подала мне. Когда я его взял, она почему-то вспыхнула и пробормотала:

– Можешь не пересчитывать… там все.

Я несколько опешил и даже «спасибо» зачем-то ей сказал. А конверт бросил в стол.

Она же, не прощаясь, повернулась и вышла.

Мне тогда это все показалось довольно-таки странным.

Когда за ней закрылась дверь, я сел опять за свой стол, еще раз подивился её странному поведению, но долго переживать не стал. Только открыл я стол, куда бросил деньги, собираясь убрать их в бумажник, как дверь с грохотом открылась, и несколько человек в масках и пятнистых костюмах, с автоматами и пистолетами, ворвались в мой кабинет.

Меня уронили со стула, прижали к полу и, приставив к голове несколько стволов, приказали не шевелиться.

Откровенно сказать, особого желания шевелиться у меня в этот момент и не было – я был буквально парализован и ошарашен – столь неожиданно это было солнечным и спокойным утром.

Потом меня осторожно подняли на ноги и поставили лицом к стене. Теперь дула пистолетов переместились куда-то в область грудной клетки.

За спиной раздался властный голос:

– Граждане, вы приглашены в этот кабинет в качестве понятых. Сейчас на ваших глазах будет произведен обыск этого помещения и этого гражданина, стоящего лицом к стене.

Я скосил глаза направо, потом налево, но нигде больше не увидел гражданина, стоящего лицом к стене, и понял, что речь обо мне.

Становилось более чем интересно.

А властный голос продолжал:

– Понятых прошу подойти к столу.

Послышался топот нескольких пар ног.

– Потом скрип открываемой дверки письменного стола. Граждане понятые, вы видите этот белый конверт, лежащий в столе?

В ответ что-то пробулькали, очевидно, подтверждая, что видят.

Тут меня развернули, и я увидел, что кабинет битком набит народом. Среди них был один в форме капитана милиции. Я подумал, что властный голос наверняка принадлежит ему. Ан нет: другой высокий симпатичный мужчина в дорогом кожаном плаще, что стоял у выдвинутого ящика стола, так же властно подозвал меня:

– Подойдите!

Я подошел.

Мужчина в кожаном плаще показал на конверт в ящике и спросил:

– Это чье?

– Мое, – ответил я.

– Возьмите и покажите, что там!

– Там? – переспросил я. – Там деньги.

Я взял конверт, надорвал, вынул из него толстую пачку крупных купюр и чуть ли не выронил: такое количество денег было для меня неожиданностью. Я-то давал взаймы раз в сто или тысячу меньше.

Не успел я опомниться, как тот же мужчина приказал мне поднять руку с деньгами вверх.

Я поднял, и меня сфотографировали.

Надо ли говорить о том, что я, когда понял, что это не бандитский налет, а милицейские дела, не особо переживал. И когда меня привезли в солидное здание управления милиции и посадили в наручниках в какой-то закуток, я тоже не особо беспокоился. Думал, сейчас все объясню, потом вызовут мою знакомую, и все всем станет ясно. Но меня никто не допрашивал. Какой-то усталый майор заставил расписаться в том, будто мне разъяснено, что я арестован за получение взятки, и меня отвезли в тюрьму.

Три дня никто меня не трогал.

Все это было настолько странно и необычно, что не казалось мне серьезным. Поэтому я не особо и беспокоился. Слушал камерные байки да с удовольствием ел пресные каши.

Ближе к полудню четвертого дня меня вызвал на допрос тот самый высокий симпатичный мужчина, который распоряжался в моем кабинете. Оказывается, он был старшим следователем.

После ряда дежурных вопросов он объяснил мне, что я обвиняюсь в получении взятки в особо крупных размерах.

– От кого? – спросил я.

Он назвал имя той самой веселенькой брюнетки, которой я неосторожно дал взаймы.

Я вначале рассмеялся и предложил спросить у нее самой, давала она мне взятку или нет.

На это старший следователь вынул из папки лист и подал мне. Это был протокол допроса той самой моей знакомой. Из него мне стало ясно, что я длительное время вымогал у нее определенную сумму за одну услугу, которую мог оказать в силу своего служебного положения. Наконец она поняла, что без взятки тут не обойтись, и обратилась за помощью в милицию. Ну, а дальнейшее известно.

Я не поверил ни единой букве.

Старший следователь, посмотрев на меня с некоторой жалостью, нажал кнопку, и вошла она. Как я думал, моя спасительница.

Она села и, отвернувшись от меня, стала отвечать на вопросы следователя – слово в слово, как в том протоколе.

Мне разрешили задать вопросы, но я был так ошарашен, что слова вымолвить не смог.

Позже я узнал, что это была очная ставка.

Через несколько дней после очной ставки меня еще раз допросили – и все.

Потом пришел адвокат.

Мы с ним вяло поприкидывали варианты, и он ушел.

Потом состоялся суд.

Судья больше дремал, чем слушал.

На суде демонстрировали фотографии, где я держал в руке взятку. Слушали пленку. Там я благодарил свою знакомую за деньги. Потом было ее выступление, тяжелое и запинающееся. Сумбурность его прокурор объяснил высокой порядочностью моей знакомой.

Адвокат что-то промямлил и сел.

От последнего слова я отказался.
И дали мне восемь лет.
Перед отправкой на зону меня неожиданно вызвал тот самый симпатичный старший следователь, который вел мое дело.

Был он странно возбужден. Все выспрашивал, как я себя чувствую и представляю ли, что меня ждет в течение следующих долгих восьми лет?

– Семи, – поправил я.

– Как «семи»? – не понял он.

– Так. Семь лет осталось и девять с половиной месяцев.

Этим уточнением он остался недоволен.

Потом он долго ходил вокруг да около. Наконец достал фото одной симпатичной девушки и спросил, помню ли я ее?

Я шарахнулся от фото, как от чумы.

– Что, еще одна? – ужаснулся я, имея в виду взятку. К тому времени мне в этом мире ничего не казалось невозможным.

– Нет, – успокоил меня мой мучитель. – К этим делам она не имеет прямого отношения. Хотя, пожалуй, именно она является первопричиной… – Он задумчиво посмотрел на фото и закончил: – Всех твоих бед.

Я был заинтригован.

Взял фото и внимательно рассмотрел.

Было в ней что-то знакомое. Так, мимолетно. Но вспомнить я никак не мог.

– Нет, – помотал я головой. – Не помню.

От такого моего ответа следователя аж повело.

– Что, не можешь вспомнить её?

– Не могу! – твердо уверил я.

Он вскочил и заорал страшным голосом:

– Как же ты, сволочь, можешь не помнить женщину, которую любил?!

Тут уже у меня голова и вовсе пошла кругом: тюрьма, взятки, любовь, а в добавок ещё и этот сумасшедший следователь. Я попросился назад, в камеру. Следователь дрожащими руками спрятал фото и вызвал конвой.
В камере я долго лежал с открытыми глазами и думал над странными речами следователя. Вспоминал фото девушки. Что-то было знакомо мне в в её взгляде, но где я с ней встречался, вспомнить как не мог.
Формировался мой этап в какую-то зауральскую зону.

Дело мое было закончено, сроки, обжалования прошли. Следователь, кажется, забыл обо мне. Да и я в общим-то стал забывать и об этом фото, и о сумасшедшем следователе.

Но когда до отправки осталась лишь ночь, меня опять вызвал тот самый беспокойный старший следователь.

Он долго молчал, ходил передо мною туда-сюда.

На конец, отвернувшись к окну и глядя на решётку, начал:

– Эта женщина на фото – моя жена. И я не верю, что ты мог ее забыть. Тебя-то она очень хорошо помнит. Но сейчас не так важно, помнишь ты ее или нет. Ты свое получил. Я просто расскажу тебе, что произошло по твоей милости с нашей семьей… с нашими отношениями.

От столь неожиданного вступления я даже растерялся.

Он повернулся, сел напротив и уставился мне прямо в глаза:

Ты наверняка не забыл, что в твоей трудовой книжке есть запись, что ты работал в центральной библиотеке, в первом отделе?

Я кивнул: это я помнил – хорошие были времена.

– Ну что? Ты и теперь не вспомнишь эту молодую красивую брюнетку из отдела библиографии? – И он опять показал фото.

– Вспомнил! – воскликнул я и хлопнул себя ладонью по лбу. – Елена!

– Да, – мрачно подтвердил он. – Елена. Моя жена.

После этих слов в тесном кабинетике повисла долгая пауза.

– Ну что? Теперь расскажешь? – прервал он молчание.

– О чем? – не понял я. – Если ты думаешь, будто у меня с ней что-то было, так зря! Я ее видел только на работе да один раз на вечеринке. И все.

Он обхватил голову руками, и я услышал, как заскрипели его зубы.

«Все, – подумалось. – Сейчас бить будет.» Но бить он меня не стал. Увидев мое напуганное лицо, он объяснил:

– Не бойся, не ударю. Я тебя уже ударил… на восемь лет.

– А какая связь между нею и моим приговором?

В ответ он злорадно улыбнулся и по-змеиному прошипел:

– Не спеши, еще узнаешь… все узнаешь… Неужели ты мог подумать, что я отпущу тебя гнить на зоне, не сказав, за какой грех ты туда пошел?

– За взятку, за что же еще? – моментально ответил я ему и испугался, что мне сейчас еще довесят.

– Ха-ха-ха! – заржал он. Именно заржал, а не засмеялся. От смеха его согнуло пополам, он едва не упал на бетонный пол. Из его булькающего рта только и было слышно: – За взятку… взятку…

Наконец он отсмеялся, вытер с глаз слезы и тихо сказал:

– Так ты ж ее не брал. И по крайней мере, еще двое, кроме тебя, об этом знают.

– Кто? – спросил я, пораженный такой переменой.

– Я и та моя подружка, которая тебе деньги принесла.

– Так как же вы тогда меня под суд? За что?! – начал я возмущаться.

– За что? А это уже другой вопрос. – И он, улыбаясь, откинулся на стуле. Вынул сигарету и закурил.

– А все-таки я молодец, что пришел к тебе еще раз. Смотри, какой у нас хороший разговор пошел. У меня даже и сердце отмерзает, которое ты, – тут он выбросил сигарету с рукой прямо мне в лицо, – сволочь, заморозил!

От неожиданности я дернулся и рухнул на бетонный пол, глухо ударившись затылком.

Очевидно, несколько минут я пробыл без сознания. Очнулся я снова сидя за столом, а мой собеседник, поддерживая мне голову, прикладывал мокрый платок то ко лбу моему, то к затылку.

Я мотнул головой.

Он взял меня за подбородок, посмотрел в глаза. Потом пощелкал пальцами перед носом и, удостоверясь, что я в порядке, опять отошел к окну.

Я потрогал затылок – вроде, ничего особенного, только небольшая шишка. В ушах, правда, еще шумело, и я не сразу понял, что он мне говорит.

– Так вот, дорогой, эти восемь лет я тебе устроил. И знакомую мою я тебе подсунул, она у тебя и взаймы брала, потому что я велел. Она мне многим обязана: если бы не я, ей бы вдвое больше, чем тебе, дали… правда, за другое. А ей не хотелось.

От этих слов в голове зашумело сильнее.

Наконец он опять сел напротив и после долгой паузы начал:

– А теперь я тебе расскажу, зачем я это сделал, если уж ты такой непонятливый. – И добавил, помолчав: – Или упрямый. – Помолчав еще: – Или хитроумный.

Он достал новую сигарету. Закурил.

Я с опаской отодвинулся подальше от стола.

– Слушай. Ты говорил, что видел ее только на работе и один раз на вечеринке. Она у меня и отпросилась на эту вашу безобидную вечеринку. Сказала, что там будут одни девушки и всего двое мужчин: инвалид-вахтер и еще один мужчина из отдела, то есть весь мужской состав библиотеки. Я тебя видел однажды, когда приезжал за ней после работы. Я прикинул, сравнил себя с тобой. Ну, кто ты против меня? Ничто: ни лица, ни роста, ни голоса… так вот. Так что, когда она мне сказала, кто там будет, я ее спокойно отпустил. Тем более, я тогда дежурил по управлению до часу ночи.

Она ушла, а вернулась только под утро. Вся пропахшая чужим запахом, в чужом платье. Я тогда ее долго бил и спрашивал, с кем и где? Она, правда, все отрицала и клялась, будто это все у них произошло между девчонок. У кого-то там кровь пошла носом, и она, мол, бросилась помогать. Ну, и перепачкалась. И одежду замочила прямо там. «Поехали», – сказал ей я тогда. Мы приехали туда. Там никого не было, кроме такой же, как она, мятой подруги. Не было в ванной и одежды моей жены. Зато было много бутылок, матрац на кухне без простыней и весь в крови. Стоял тяжелый запах. Тогда я свою жену, с которой мы прожили три года в любви и счастье, повез за город, в глухой овраг. Там я ей сказал, что, если она мне не расскажет всю правду, я ее убью, а если сознается, то, как бы мне ни было больно, я ее прощу. И она мне рассказала, как ты напоил ее и уговорил… прямо на кухне на грязном матрасе. Переспал с моей женой, да не просто переспал, а в присутствии всех ее подруг!

Я смотрел на него не без опаски – его прямо колотило. Я буквально помнил весь тот вечер и сказал ему:

– Она тебе соврала.

– Нет! – закричал он. – Нет, она поклялась здоровьем единственного нашего ребенка… нашего сына. Нет, она сказала правду!

– Откуда же кровь?

– У нее были месячные, подонок! Ты этого даже не заметил.

Я молчал. И не оттого, что нечего было сказать. Просто я понял, что все это бесполезно. А он продолжал:

– Но я ее не бросил. Я подумал: если я ее брошу, то признаю тебя выше себя… тебя, подонка! И я решил устроить так, чтобы услышать это и от тебя. Узнать, как все было. Я думаю, тебе следует хорошо подумать. Впереди ведь восемь лет.

– Семь, – поправил я. – И девять с половиной месяцев.

Он посмотрел на меня иронически.

– Шутишь? Гляди, сейчас все зависит от меня одного. Ты можешь завтра вместо этапа уйти на свободу, если расскажешь всю правду: ты же наверняка помнишь до мелочей, что произошло в тот вечер и что ты делал с моей женой. Чем ты ее взял? Почему она отдалась тебе, прямо на кухне, на грязном матраце? Тебе, ничтожеству?!

– Хорошо, – сказал я, – пиши. Пиши, как ты сделал мне срок. И я тебе расскажу всю правду.

Он посмотрел мне в глаза.

– Можешь не писать причину, почему ты это сделал, – добавил я.

Он долго смотрел мне в глаза. Потом сел и стал писать. Несколько строчек. Я взял этот листок, прочитал, сложил вчетверо и зажал в руке.

– Ну? – нетерпеливо завел он.

– Так вот, Александр Иванович, – так, кажется, вас звать? – я не спал с вашей женой.

Он попытался вскочить, но я жестом остановил его.

– Минутку! Я просто не мог тогда переспать с нею. Я гипертоник. А в тот вечер я прилично выпил, и у меня из носа хлынула, как из крана, кровь. Ваша жена, к несчастью, сидела рядом, так что и на нее попало – она пыталась помочь мне;

Кто-то посоветовал мне прилечь. Квартира была однокомнатная, прилечь пришлось на кухне. Откуда-то вытащили матрац, и там, на кухне, между столом и газовой плитой, меня и уложили. Но кровь никак не останавливалась. Ваша жена еще какое-то время пыталась мне помочь – она, очевидно, очень добрая женщина, – но подруги утащили ее в ванную, потому что она вся перепачкалась моей кровью.

Я еще немного полежал, а потом незаметно уехал домой.

– У нее были месячные. Я проверял там… в овраге.

– Вряд ли. Вы же говорили, что долго ее били, может, этим и было вызвано кровотечение. А там кровь везде была моя.

Не знаю, как вы, а я вот не могу заниматься любовью, когда из носа фонтаном брызжет кровь.

– Этого не может быть!

– Может. Посмотрите мою медицинскую карту. Да и зачем мне выгораживать вашу, пусть даже прекрасную, жену?

Она мне никто.

– Врешь! Все ты врешь!

– Вру? – переспросил я.

– Да, врешь! – утвердительно мотнул он головой.

– Ладно. – Я разжал ладонь, достал из нее листок, развернул его и на его изумленных глазах порвал этот листок на мелкие клочья.

– Вызывайте конвой, гражданин следователь. Мне завтра на этап, рано вставать надо.

Он нажал кнопку, и вошел конвойный. Уже выходя из допросной камеры, я через плечо увидел, что он двумя пальчиками тщательно собирает бумажные клочки в ладонь.
Через восемь месяцев отсидки в лагере особого режима мне вдруг пришла посылка. Весьма кстати: я к тому времени значительно отощал. В посылке, помимо сухой колбасы, сухофруктов, чая и сахара, было короткое письмецо:

...

«Не знаю, как тебя благодарить, что ты не рассказал ничего моему мужу, что произошло между нами в ту ночь, когда я потеряла голову от твоих песен, милый. Но он поверил, что ты ему насочинял, это его убедило, а особенно про кровь из носу: он каким-то образом установил, что кровь на матрасе действительно твоя. А еще он говорит, будто ты порвал какую-то бумагу, очень важную, по которой ты мог бы выйти на свободу. В общем, перестал он меня мучить. Теперь только ходит передо мной на цыпочках. Прощенья каждый день просит. Ты не удивляйся, если тебя вдруг освободят – это он хлопочет. Свою вину и перед тобой искупить желает. Ты соглашайся. Все уже забыто – я имею в виду, он забыл. Я же помню все. И как кровь у тебя потекла из носа. И как мы не могли понять в темноте, что это, и как потом ты перевернулся, и как это было замечательно, и как ты шептал: «пусть истеку кровью, но мужиков не опозорю». Я тогда испытала такое, чего ни до, ни после тебя не испытывала. А за то, что рассказала ему тогда в овраге про тебя, прости. Уж очень сильно он меня бил. И я тогда поверила, что он и убить может, сыночка жалко стало. А за тебя я Богу молюсь. И надеюсь скоро увидеться.

Твоя Елена.

...

P.S.: Почему пишу и не боюсь? Потому что я тебе верю!»

Микет

[2]

Что-то разладилось у Глеба и Нади.

Скучно стало жить ей в ее тридцать шесть и ему в его сорок.

Что-то перестала Надя волновать Глеба сперва ежечасно, потом еженедельно, там уж и ежемесячно. А Наде все труднее получать удовольствие от близости с мужем. Впрочем, как и мужу от близости с ней.

Словом, разладилось, и Надя поняла: надо что-то делать.

Она вспомнила как спешила к Глебу на свидание лет пятнадцать назад, в одном вязанном сиреневом платьице на голое тело. Она гордо смотрела по сторонам, с иронией на женщин, и с вызовом на мужчин. Всю ее еще по дороге на свидание трясло от собственной наготы, скрытой от людских взоров всего лишь тонкой, вязаной в одну нитку материей. Трясло от предчувствия, как она будет снимать перед ним, своим мужчиной, это платье, как он охнет, схватит ее…

Как это все было прекрасно, как хорошо… И где теперь все это? А ведь прошло-то всего каких-то пятнадцать лет. Почему же жизнь сделалась скучной?

Да, теперь глядя по вечерам, как Надя раздевается перед сном, Глеб уже не дрожал. И на руках жену не носил.

Он только с педантичностью отметил как-то раз, что Надя ложится теперь в трусиках. А раньше он не помнил, чтобы они на ней бывали.

«И когда же она перестала их снимать?..», – подумалось Глебу. Сам так и не вспомнил, а спросить не захотел: начнутся разговоры, а может, и упреки. Ни к чему все это. И он отвернулся от Нади, даже не поцеловав ее.

«Да-а…», – подумал Глеб, засыпая. – «Совсем уж тоска зеленая. И почему она меня совсем не волнует? Разлюбил я ее, что ли? Нет, вроде. Просто уже привыкли, все друг о друге знаем. Повторение и однообразие – самые страшные враги супружеской жизни. Надо что-то делать, а то ведь скоро пить начну…»

Он вздохнул и закрыл глаза.

Ночью ему приснилась какая-то грудастая баба, с которой он всю ночь, а вернее, весь сон снимал нижнее белье, то так и не снял. Нет, он, конечно, снимал, но как только он снимал один комплект, под ним тотчас оказывался новый, как только он снимал этот новый, под ним оказывался следующий… И так до бесконечности. Он крутился, потел, обламывал ногти, рвал зубами эти бесконечные лифчики и трусики, но снова и снова натыкался на них.

Проснулся он рано, с сильной головной болью. Умылся и решил пройтись до работы пешком.

Надя спала.

А Глеб решил, что сегодня после работы обязательно напьется, причем сильно.

Когда Надя проснулась, Глеба рядом не было. Сердце екнуло. Как он ушел, она не слышала.

Она встала, умылась, посмотрелась в зеркало и сказала себе: «Нет, еще ничего. А он или ослеп, или просто привык. Если ослеп, то глаза я ему открою. А интерес надо вызывать интересом. Только вот каким?»

В этот вечер Глеб почему-то напиваться не стал.

После программы «Время» они посмотрели французский фильм, где супружеская пара, весьма похожая на них, решала проблемы своей тоскливой семейной жизни, заведя любовника. И любовницу, естественно.

В постели Глеб, вместо того чтобы вздохнуть и отвернуться, как всегда, от Нади вдруг спросил ее:

– К тебе мужчины пристают?

– Нет.

– А почему? Ты же красивая женщина!

– А мне никого не надо, я тебе верна.

– Это понятно. Но у тебя же на лбу не написано, что ты верна мне. И к тебе наверняка пристают. Скажи честно, я не буду ревновать.

– Ну-у…пристают. Но я их сразу отшиваю.

В эту ночь у них была такая любовь, какой не бывало уже давно. Следующей ночью Глеб опять затеял в постели интересный разговор:

– А кто к тебе, в основном, пристают?

– В каком смысле?

– Ну-у… молодые, старые, брюнеты, блондины?

– А тебе зачем?

– Просто интересно…

– А-а! Не хочу об этом… Тебе скажи, так ты ревновать будешь. Кончится спокойная жизнь.

– А тебе что такая жизнь нравится?

– А тебе нет?

– Мне – нет. Живем, как дремлем.

– Я, например, не дремлю.

– Понятно, что не дремлешь, раз к тебе мужики пристают.

– Ну вот. А сам говорил, что не будешь ревновать.

– Ну, прости. Это я так. А кто, все же, к тебе пристает.

– Не скажу.

– Ну, скажи. Мне, знаешь ли, приятно, что к моей жене пристают. Значит, не вышла еще в тираж. И я не урод, раз живу не с уродкой, к которой никто не пристает.

– Ты серьезно?

– Конечно. И, если честно, к тебе наверняка пристают мужчины и, я подозреваю, частенько? Ведь так?

– Так.

– Так какие же они, эти мужчины?

– Обыкновенные… Как ты.

– Молодые или старые?

– Всякие.

– Не хочешь, не говори, – Глеб резко отвернулся к стенке.

– Не обижайся. Я просто не знаю, что тебе сказать. Ничего же не было никогда. Даже знакомств никаких.

– Не было, так придумай.

– Ну, ладно. Вот, например, вчера в трамвае ко мне пристал один высокий блондин: «Девушка, вас как зовут… как вас зовут?» Идиот…

Муж резво повернулся к ней, она даже отпрянула, чуть с кровати не свалилась. Подумала даже: «Сейчас ударит». А у Глеба глаза загорелись. Он схватил Надю и с жаром спросил:

– И что?

– И ничего.

– И все?

– Все.

У них опять случился секс. И довольно серьезный.

На следующий день она сочинила, что тот самый молодой высокий блондин все же познакомился с нею, и она с ним даже поговорила о погоде, а он даже пригласил ее в кафе.

– А ты что?

– Отказалась. Я же домой шла, к тебе. Какое уж тут кафе?

– Зря… В следующий раз соглашайся.

– Ты так считаешь?

– Конечно.

– Ладно, – согласилась Надя.

Теперь она стала приходить домой через два, а то три часа после работы. На его вопрос «где была?» отвечала, что познакомилась с другим молодым высоким блондином, и они сидели в кафе, пили кофе. При этом Надя дышала на Глеба. От нее и вправду пахло кофе. Мужу это нравилось. Он ей сказал только, что все ее знакомые почему-то высокие молодые блондины, как будто в городе другой масти нет.

А однажды, когда она рассказывала, как сидела в одном кафе с маленьким пожилым брюнетом, муж спросил:

– Он тебя поцеловал?

– Что ты! – испугалась она. – Разве я смогу это позволить? Это же измена!

Глеб на это сказал:

– Когда женщина изменяет плотью, а не душой, это не измена.

– А что тогда? – спросила она.

– Подтверждение любви.

– Надя, вконец сбитая с толку, спросила:

– Подтверждение любви? К кому это, скажи на милость?

– Ко мне, конечно! Поняла?

– Ага… – сказала она, хотя, если честно, ничего не поняла.

Единственное, что стало ясно, что если она будет рассказывать мужу помимо походов в кафе то с блондинами, то с брюнетами еще и то, как она с ними целуется, то в этом ничего плохого не будет для нее со стороны мужа. А может случиться бурная ночь любви, вроде той, которая только что у них была. Это после того, как она пообещала мужу, что на очередном свидании непременно поцелуется с кавалером.

Теперь она, поздно придя домой, рассказывала Глебу, как целовалась, прощаясь с мужчинами.

Несколько раз это проходило, но потом Глеб опять стал отворачиваться к стенке. Надо сказать, рассказы ее были похожи, как близнецы: знакомство и кафе. А потом поцелуй и – домой.

Наконец он сказал:

– Я тебе не верю. Ты все врешь.

– Нет, правда.

– Врешь!

– Не вру, а сочиняю. И вообще, чтобы поцеловать мужчину, с которым только что познакомилась, надо прилично выпить.

– Так и выпей.

– Что-о?

– Выпей, говорю.

– Ты серьезно?

– Конечно.

На следующий день она пошла с подругой в молодежный клуб. Муж дал денег и для нее, и для подруги. Он и сам хотел пойти с ними инкогнито, но она сказала, что тогда точно уж никакого поцелуя не получится. Глеб с неохотой согласился.

В клубе они с подругой имели бешеный успех. На нее буквально накинулся парень лет двадцати, в танце прижал ее к стене, и, пользуясь темнотой, стал целовать взасос в губы и шарить руками по всему телу.

Она так растерялась от неожиданности, напора и юности поклонника, что даже не сопротивлялась.

А юный ловелас, приняв ее растерянность за сигнал к действию, уже было начал стягивать с нее трусики, тут она опомнилась, сказала, что ей надо в туалет, и сбежала из клуба, бросив подругу.

Домой она долго не решалась зайти. Уши горели, и думалось, что теперь-то придется рассказывать мужу правду, а не выдумки. Она не на шутку боялась, того, что будет потом.

Оказалось, что Глеб ждет ее с цветами и шампанским. Он с жадностью выслушал ее рассказ об этом приключении.
И даже потом, в постели, меж бурных объятий он просил ее повторять и повторять, она повторяла и повторяла о том, что случилось с ней в клубе.
После этого случая муж долго был к ней внимателен и нежен; даже без особой причины подарил ей духи, чего не делал уже лет десять.

Вечер за вечером она рассказывала ему, как встречалась с этим парнем, и однажды Глеб ее спросил:

– Скажи, у тебя правда роман с этим мальчиком?

– Ты что, с ума сошел?

– Так это всё выдумки?

– Что «всё»?

– Всё: и мальчик, и клуб, и свидание?..

– А как бы ты хотел?

– Я спрашиваю, это выдумки?

– Не всё.

– А что «не всё»?

– Про клуб правда.

– А остальное ложь?

– Да…

– Значит, ты мне все время врала?

– Не врала, а сочиняла.

– А зачем сочиняла?

– Но ты же сам хотел слышать, что у меня встречи, свидания, любовники.

– И не только слышать, но и видеть.

– Ты с ума сошел!

– Вовсе нет.

– Я не хочу!

– Зато я хочу.
– Этого не будет! Не будет никогда.
Две недели он с нею не разговаривал, выкинул цветы, которые сам же подарил, и куда-то спрятал духи. Прокомментировал:

– Такой порядочной духи ни к чему.

А Надя, устав от его тоскливой физиономии и нудного ворчания, однажды утром сказала:

– Ну, ладно. Что ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты завела роман.

– Уже заводила. И не один. На какое-то время тебя это устраивает, а потом ты вдруг начинаешь говорить, что это все неправда.

– Да. Ты мне врешь!

– И что прикажешь делать?

– Мне надо убедиться.

– В чем?

– В твоем романе.

– И каким же образом?

– Ты придешь со своим любовником к нам домой.

– Ты с ума сошел! На такое никто не согласится.

– Конечно, если твой друг будет знать, что я дома. А если сказать, что я в командировке…

– А ты будешь сидеть у подъезда и смотреть, как я пройду?

– Да.

– Ну, предположим, я прошла, постояла у квартиры, развернула его, а тебе наговорила всякой всячины.

– Да, верно… – Он почесал затылок. – Тогда вот как: когда ты его приведешь, я буду в соседней комнате.
– Ты точно псих!
Через несколько дней он, сидя в соседней комнате, слышал и щелчок замка, и голос жены, и звон фужеров, и чьи-то чужие шаги, и скрип кровати, музыку и, наконец, стук закрываемой двери.

Она вошла в комнату, где он сидел в халатике на голое тело. Он вышел, увидел смятую кровать, недопитые бутылки – водка, вино, окурки в пепельнице.

– Ну что, доволен?

– О, да!

И, схватив ее в объятья, увлек на смятую постель.
Идиллия повторялась.
Глеб опять стал добрым, внимательным. Цветы, духи и… Даже брошку подарил, хоть не золотую, но красивую. Через пару недель он стал приставать о повторе того свидания. Она категорически:

– Нет!

– Почему «нет»? Вы что, поссорились?

– С кем?

– С ним. С которым ты была у нас дома.

– Да ни с кем я не была! Нет его.

– Как это «нет». Он что, уехал?

– Хуже.

– Что? Неужто умер?

– Еще хуже.

– Что «еще хуже»?

– Его просто никогда не было. Ясно?

– Как не было? А кто же тогда был здесь, у нас дома?

– У нас была моя подруга. Мы с ней просто разыграли спектакль, который ты заказал.

– Неправда!

– А вот и правда!

– Водка, я слышал шаги, голоса, как ты стонала.

– Шаги ты мог слышать, стонала я для правдоподобия. Водку мы с подругой вылили в раковину, а сами пили вино.

– Не может быть!

– Может.

– Значит, ты мне все время врешь?!

– Я уже устала тебе говорить: не вру, а сочиняю.

– Значит… – Глеб не слушал ее. – Значит, раз ты способна меня обманывать, ты способна и изменять. Значит, ты мне врешь, а раз врешь, значит, изменяешь.

– Я тебе никогда не вру, говорю только правду.

– Где ты врешь, а где сочиняешь? Когда говоришь правду, а когда лжешь? Ты меня совсем запутала.

– Это ты всех запутал. И себя, и меня тоже.

– Нет, подожди. Ответь мне, только честно. Ты мне изменяешь или нет?

– А сам-то ты как думаешь?

– Думаю, что да.

– Дурак ты!

– Нет, я не дурак. Если ты говоришь, что не изменяешь, а сама все время сочиняла, будто изменяешь, значит, ты мне уже изменяла душой. А это куда хуже, чем телом.

– Ты меня заставлял все это делать!

– Что «все это»? Если б ты была честной, ты бы не врала, не придумывала, а делала бы на самом деле, чем мне врать.

– Ах, так?

– Так!

– Ладно…
Она стала приходить заполночь пьяная, прокуренная, иногда без нижнего белья. И несла ему, что в голову взбредет: что она «залетела», только не знает от кого; что теперь ему с ней нельзя спать, поскольку она что-то подцепила и теперь надо лечиться. Или что может скоро уехать на несколько дней на Канары с другом-милиционером, высоким блондином, который, кстати сказать, весьма быстро старился.

Глеб все это жадно впитывал. У него даже руки тряслись. Он резко переменился: сделался тихим, послушным, стал сам стирать, готовить и все время твердил: «Ты ведь это делаешь ради меня, из-за того, что очень сильно меня любишь… Только из-за того, что я этого хочу, что прошу тебя об этом…»

«Да, милый…», – отвечала она ему и гладила по лысеющей уже голове.

Ей казалось, что он счастлив. Да и сама она, наверное, тоже. Жизнь у них стала интересной и в смысле сильных эмоций, и в смысле секса. Тоска и серость ушли из их дома.

Но однажды Глеб оказался по работе в центре города и в обед решил заскочить в ближайшее кафе.

Кафе в переулке было тихое, полупустое. Столики размещались в кабинках. Он сел в свободную, заказал рыбу и кофе. В соседней кабинке сидели, курили и о чем-то разговаривали две женщины.

Он напрягся: голос одной из них походил на голос его жены.

– Как я тебе завидую! – говорила одна женщина.

– Да было бы чему, – отвечала другая, с голосом, походил на голос его жены.

– Надюха, у тебя же свобода. И муж есть, и любовник. И все это не таясь, не скрывая.

– Да, свобода… свобода эта требует больших моральных жертв.

– А ты что, мужа любишь? Зачем же тогда изменяешь?

– Понимаешь, тут сразу не объяснишь…

Глеб втянул голову в плечи, чтобы его не узнали, но уши навострил. «Вот он, момент истины», – подумалось ему.

Но подруги почему-то перешли на шепот.

Он уже давно съел рыбу и кофе выпил, но все сидел.

Его жена, – а он уже был на сто процентов в этом уверен, – и ее подруга говорили то чуть громче, то совсем тихо.

До него долетали лишь обрывки фраз, из которых никак нельзя было понять о чем говорят женщины.

Поняв наконец, что их не пересидеть, решил сбегать отпроситься, а то его уже, наверное, заждались, вернуться и дослушать таки, о чем болтают подруги. Он сбегал, отпросился, но когда вернулся ни жены, ни ее подруги в кафе уже не было. Спросил официанта, но получил презрительный взгляд и ответ, что он, мол, не туда попал и не к тому обратился. Глеб засмущался и позорно ретировался.

Кстати, Глеб стал замечать, что с тех пор, как они с Надей стали играть в эти игры, он стал опасливым и нервным, не то что раньше. Стал чаще оглядываться и прислушиваться, словно надеялся увидеть что-то неожиданное или услышать что-то сокровенное.

Дома он все же решил взять жену «на понт»:

– Я слышал весь ваш разговор сегодня в кафе. Я сидел в соседней кабинке, – заявил он без обиняков.

Жена, как ему показалось, побледнела. Ему бы помолчать, а он понес и понес. А Надя сразу смекнула, что слышал-то он почти ничего, и сама перешла в атаку. А потом, рассказав, что завтра у нее свидание с новым другом, успокоила его. И приласкала.

А когда он направился спать, она позвонила подруге:

– Знаешь, Верка, мой сегодня подслушал нас в кафе.

– Да что ты! – испугалась подруга. – И что теперь будет?

– Да ничего. Мне, кажется, что главного он не слышал, а то бы…

Но договорить она не успела. На голову легла рука мужа.

– Кому звонишь?

Надя так испугалась, что не нашлась сразу, как ответить. Наконец по привычке выдавила:

– Новому другу…

Он взял из ее руки телефонную трубку и услышал в ней голос подруги. Та, не понимая, почему Надя молчит, кричала: «Алло, алло! Надька, где ты? Ничего не слышно!».

Глеб отдал жене трубку:

– Ты давай заканчивай с ним болтать. Лучше пойдем, расскажешь что-нибудь интересное. – И уже в дверях добавил: – Да, кстати… Передай привет своему новому другу. Да-да, привет от меня.

Надя, застывшая с трубкой в руке, спросила:

– Ты считаешь?..

– Да, я думаю, пришла пора.

Надо выйти замуж

На пятом курсе она неожиданно заметила, что все подруги, с которыми училась в институте, повыходили замуж.

И, оглянувшись вокруг, подумала:

– А что же я? Чем хуже?

В воскресенье вскочила поутру с общежитской койки и поехала домой. Родители жили в районе. Мама, приняв неожиданный приезд как что-то чрезвычайное, прямо с порога:

– Что случилось?

Нина расплакалась и, уткнувшись матери в плечо, со всхлипами рассказала, что все ее подруги вышли замуж. Осталась в одиночестве только она.

Мать перепугалась и стала кричать мужу:

– Федя, Федь! Нинку никто замуж не берет.

На что муж ответил:

– Наживется еще.

Взял удочки и ушел на рыбалку.

Нина легла на кровать и стала себе плакаться: «Что же я, такая несчастная, значит и, правда, никому не нужна? Может, я некрасивая?».

А мать сидела рядом и причитала:

– Родила тебя на отца похожую, вот никто и не берет. Родилась бы в меня, давно бы замужем была.

В семье ходила легенда, что мама в молодости была красавицей. И отбоя от желающих взять ее в жены просто не было. Но ей понравился тихий, скромный парень Федор. И поэтому она успокаивала дочь:

– Ничего, дочка, плохих разберут, тебе достанется самый лучший.

Нина не могла сказать, что у нее вообще не было парней.

С одним познакомилась на дискотеке, будучи уже на четвертом курсе. Но он, когда пошел ее провожать в общежитие, после нескольких поцелуев предложил ей себя сразу в постель. Она не то что обиделась, а просто не поняла предложения и, естественно, ни в постель, ни в комнату его не пустила.

Парень после этого случая всем говорил, что она дура ненормальная, вдобавок ломается, как девочка.

Второй парень учился на одном курсе в параллельной группе. Худенький, в очечках. Они с ним ходили в кино, гуляли, держась за руки, несколько раз целовались в подъездах. Один раз он проводил Нину до комнаты. Поцеловал и ушел. Как потом выяснилось, от Нины-то он ушел, а домой не добрался. По дороге из общежития его подобрала другая студентка. И уже не отпустила его до утра. На ней Нинин ухажер и женился.

И вот теперь она одна.

Скоро выпуск. И казалось, если немедленно не выйти замуж, то что-то потеряет в своей жизни. Навсегда.

Мать поохала, накормила дочь ухой из карасей, наказала быть посмелее и с новой кофточкой и модными джинсами отправила назад в институт – учиться и искать себе мужа.

И как всегда, на помощь пришла подруга.

У нее муж был военным. А у него – друг Олег, тоже военный.

Знакомство прошло успешно. И через неделю они подали заявление…

На свадьбе подруги ей шептали, что у нее муж очень даже ничего. Нина смотрела на него со стороны и думала: «Раз говорят, значит действительно ничего».

Первую брачную ночь они провели на частной квартире. Близости до свадьбы с женихом у Нины не было, и она настороженно воспринимала его откровенные поцелуи и поглаживания, пока не понимая, что же будет дальше. Муж для нее представлялся как один из тех, которые составляют вторую половину человечества, предназначенную руководить ими, женщинами. Есть мужчины, есть женщины. Так надо. Так устроен мир. Она знала, что после свадьбы мужчина и женщина начинают любить друг друга и в итоге у них появляется ребенок. Она много слышала рассказов, хороших и не хороших, чистых и грязных, о том сладостном удовольствии, которое происходит между мужчиной и женщиной. Но ни в первую брачную ночь, ни потом она ничего подобного не испытывала. И со временем решила, что в ее организме что-то не в порядке, поэтому она этих красочных эмоций не ощущает.

Муж каждый вечер, приходя с работы, ужинал, смотрел телевизор и тащил ее в кровать, дрожа при этом всем телом, непонятно от чего. Нина пыталась тоже показать страсть, как в кино, но почувствовать наслаждение не могла.

Часто они с мужем ходили в гости к подруге. И однажды Нина решилась поделиться с подругой сомнениями по поводу страстных объятий и ощущений, испытываемых во время этих объятий. Оказалось, что у подруги то же самое, что и у неё.

И обе они решили, что всё это враки, придуманные мужчинами, и упорно распространяемые дурами – бабами.

А потом у Нины родился сын.

Ребёнок быстро подчинил её своим потребностям, постоянно напоминая о себе криком. И так по очереди – то муж, то сын – не давали ей спать ночами. Один – нетерпеливыми ласками, другой – настойчивым плачем.

Нина пыталась хитрить.

Подолгу возилась на кухне, дожидаясь, что муж уснёт. Вроде бы он и засыпал. Но стоило ей прилечь – он тут как тут. Давай… О Боже!

Иногда, уделав всех – и мужа, и сына – она лежала с открытыми глазами и думала:
– Что за жизнь у женщин? В чём радость и счастье замужества, о котором все пишут и говорят? Неужели это большой обман? Для меня самая вольшая радость – уснуть спокойно, а самое большое счастье – просто высыпаться.

Несколько дней из жизни холостого человека

Холостяки – из огромного количества мужиков самые непонятные.

Что им не хватает, от чего бегут и к чему стремятся – для всех страшная загадка.

Именно таким человеком пришел к своему сорокадвухлетию Павел Николаевич Жильцов.

Вот так бы и прожил – вначале Паша, потом Павел, а затем и Павел Николаевич – всю свою жизнь холостяком, если бы в один из дождливых осенних вечеров не встретил случайно на улице насквозь промокшую, замерзающую девушку. Она как-то странно озиралась кругом на пустынной улице и, завидя Павла Николаевича, радостно, с явным облегчением бросилась к нему и воскликнула:

– Наконец-то я вас нашла!

И ему после этого оставалось только пригласить ее к себе просохнуть и обогреться.

Девушка, попав в его холостяцкую квартиру, необжитую и тоскливую, сразу изменилась. Из робкой, дрожащей и растерянной превратилась в быструю, уверенную красавицу.

Не слушая возражений, она сразу принялась за уборку квартиры и перестановку убогой Пашиной мебели. Через час квартиру невозможно было узнать: она блестела чистотой и напоминала уютное пристанище необычайно талантливого дизайнера.

А затем девушка совершила еще одно чудо: из малосъедобных, обычных продуктов, хранящихся среди кухонного инвентаря, приготовила великолепно сервированный и необычайно вкусный ужин.

Павел Николаевич разомлел от прекрасного ужина, уюта и очаровательной милой девушки. Он, никогда ранее не нарушавший железный принцип холостяка – не оставлять надолго в своем доме женщину – решил на этот раз его нарушить.

Но Ева – так звали девушку – и сама совсем не собиралась покидать одинокого холостяка. Павел Николаевич вначале от этого немного растерялся, затем решил, что утро вечера мудренее, и с удовольствием упал в нежные объятья.

А утром, открыв глаза, он никого рядом не увидел, и первой его мыслью было: «Обокрали».

Но он ошибся: его ждала чистая ванна, свежевыстиранное и отглаженное белье и, как вскоре обнаружилось, не менее аппетитный завтрак.

Весь день на работе Павел Николаевич решал для себя сложный вопрос. Девушка ему очень нравилась, если уже не больше. Правда, он ничего о ней не знал. Она была необычайно красива и обаятельна, но женитьба… ведь это что-то ужасное. Так и не примяв за весь день решения, он в очередной раз сдался:

«Поживем – увидим».

А Ева вела себя так, будто всю свою жизнь жила с Павлом Николаевичем: прекрасно вела его скромное хозяйство, готовила, стирала, прибиралась, обихаживала его самого. Для нее, казалось, не было выше счастья, чем постоянно угождать ему.

Не однажды он пытался выяснить, где она работает и чем вообще занимается в своей жизни. На это он получал откровенно удивленные ответы:

«Как, где работаю? У тебя, конечно. Как, чем занимаюсь? Украшаю и облегчаю тебе жизнь. И разве ты сам не хочешь этого?» Перед такой прямотой Павел Николаевич смущался и бормотал: «Да-да, конечно, всегда мечтал». И у него пропадала охота к дальнейшим расспросам. Ну, живет, никому не мешает, ничего плохого не делает, пусть и дальше живет.

Со временем Павел Николаевич стал появляться с ней на людях, чем, кстати, произвел сенсацию. В театрах, куда они тоже стали ходить, мужчины теперь не смотрели на сцену; акробатически выкручивая шеи, они пытались подольше задержать свои взгляды на очаровательной спутнице угрюмого Паши. А когда они садились в такси, водители пытались ездить, так сказать, вперед затылком.

Образовалось множество приятных знакомств, и даже руководящие люди стали приглашать Павла Николаевича на чай и в баньки.

Многие старались завести с ним дружбу.

Пошли первые гости. За Евой поволоклись мужчины, и это не укрылось от бдительного ока Павла Николаевича. Но Ева, однажды отправив в глубокий нокаут слишком настойчивого почитателя, навсегда потушила огонек ревности в душе своего хозяина.

Кстати, именно так она почти с самого начала звала Павла Николаевича, несмотря на его горячие и настойчивые протесты. И если не считать этих мелочей, можно сказать, что жизнь у Павла Николаевича вытекла из темной тоскливой заводи на светлую и прекрасную равнину любви и счастья.
Он уже несколько раз заговаривал о женитьбе, но Ева глядела на него удивленно и говорила что-то странное: ей, мол, это запрещено. На вопрос, кем же запрещено, отвечала, что не знает.
Надо сказать, что наш влюбленный, когда с его глаз немного опала пелена первой страсти, стал замечать за своей любимой совсем уж странные вещи.

Так, например, она почти ничего не ела, разве что по его настойчивой просьбе. Никогда не уставала, всегда была веселой и свежей. Не пользуясь парфюмами, постоянно источала тонкий аромат самых модных духов. А однажды он, проснувшись поутру, увидел Еву обнаженной у зеркала. Она расчесывала свои светлые кудри.

В этом для него не было ничего необычного, за исключением одной детали. В зеркальном отражении ее милого животика он не обнаружил… пупка.

Подумав, что это с зеркалом неладно, он нежно позвал ее. Ева повернулась и… Живот ее был гладок, пупок отсутствовал.

Потом он долго пытался выяснить у нее, куда он делся? Ева опять смотрела на него удивленными глазами и отвечала жалобно, что пупка у нее никогда не было и быть не могло. И что никто ее не рожал, что таких, как она, просто создают.

Как создают и кто – она не знает. А затем жалобно попросила не мучить ее больше. Если она его не устраивает, она уйдет, лишь бы он не волновался, не терзал себя и ее тоже.

Павел Николаевич, взбешенный всеми этими недомолвками и идиотскими загадками, в сердцах крикнул:

– Катись на все четыре стороны! Только ведьмы мне в доме не хватало!

Ева вмиг оделась, хлопнула дверью и исчезла.

Павел Николаевич еще походил немного по комнате, попыхтел, а затем, предположив, что Ева где-то во дворе пережидает его вспышку, оделся и не спеша вышел на улицу.

Улица и двор были пусты. Пустым был и этот день, и следующий, и эта педеля и все другие.

Ева пропала.

Эта единственная размолвка и исчезновение Евы так сильно скрутили Павла Николаевича, что он, враз постарев, стал еще угрюмее. Переживал, страшно переживал одинокий холостяк эту свою пропажу. Он искал Еву везде, где вообще можно найти человека или то, что от него иногда остается.

Наконец он понял, что потерял ее навсегда. Как он себя клял за ту утренюю сцену!

– Подумаешь, пупок. Люди без рук и ног живут, а ему, болвану, – при этом он имел в виду, конечно, только себя, – какой-то пупок понадобился.

Так он часто теперь разговаривал сам с собой, шатаясь по комнате из угла в угол.

Дни, прожитые с Евой, казались ему уже далекими и нереальными, и сама Ева, так вдруг возникшая из ниоткуда и так же внезапно исчезнувшая в никуда, казалась существом из какого-то другого мира. И только напоминания знакомых, да вещи, оставленные Евой, не давали ему усомниться, что все это было взаправду.

Вот так Павел Николаевич опять стал холостым.
Правда, осенними вечерами, когда идет холодный дождь, он надевает резиновые сапоги, берет зонт и тем же маршрутом, что и в начале былых недолгих, но счастливых дней, бредет по пустынной улице, мечтая опять встретить ту, которая радостно бросится к нему и воскликнет: «Наконец-то я тебя нашла!»

...

«Ева» – биологический робот;

Марка – домохозяйка для одиноких мужчин РСК-7683н,

Дата изготовления 2754 г-РХ

Корпорация – SONI-S-10

планета «Земля».

Путь

Вот иду я в темноте.

К цели.

Идти трудно – путь-то незнакомый. Никто до меня им не ходил.

Но я уверен, что идти надо. И только вперед, только прямо. Если не собьюсь с пути, там, впереди, должен быть свет. Так что это движение вслепую – осознанная необходимость.

И я иду.

Упорно. Твердо. Прямо.

Но вдруг ощущаю, что иду не один, что рядом кто-то пристроился. Тоже идут. Вроде как бы и вместе со мной, но в то же время где-то сбоку и сзади. Прислушиваются, как я иду. А иду я нормально. Прямо.

Но вдруг уперся во что-то. Потрогал руками – стена.

Сзади шепчут:

– Разбегись – и лбом. Пробьешь. Вон ты какой большой и сильный.

Мне приятно это слышать.

Разбежался и – тресь!

Чуть не помер.

Полежал немного, отошел.

Плюнул на этих советчиков и стал проход в стене искать.

Осторожно и не спеша.

Руками, не головой. И нашел.

Миновал стену и снова вперед. Попутчики – следом.

И вдруг они подняли меня на руки и понесли. Зачем, непонятно. Сил у меня полно. Ноги ходят. Но ехать – не идти.

Решил, пусть немного понесут.

Но вскоре чувствую: они там внизу что-то завозились, заворчали, что сел, мол, им на шею и поехал. Я обиделся: сами подняли, а я виноват. А когда хотел слезть с них, не дали. Только стало меня после этого мотать из стороны и сторону. Поволокли меня вначале вправо, потом влево. Опять вправо, а потом уж совсем влево, круто влево. Я забеспокоился: дороги ведь не знают, как бы с намеченного пути не сбились.

Плюнул на все протесты, спрыгнул.

Пошел сам.

Легко и быстро. Но слышу; опять попутчики догоняют.

Подбежали. Идут рядом.

Поддерживают меня под локотки, а некоторые даже подщекотывать стали. Это, значит, чтобы веселее идти было. И так расщекотали, что я остановился и давай смеяться, что было сил. И вот мы все стоим и хохочем и хохочем. Сам смеюсь, а чувствую – довольно.

С этим смехом так в темноте и останешься, никакого света не увидишь и до цели не дойдешь.

Собрал волю в комок, оборвал смех и – вперед. Но уже подустал.

Присел отдохнуть.

Вдруг чувствую – щиплет кто-то. Отмахнулся. Но опять щиплют. Потом тумака в бок получил, а когда приподнялся, то и пинка вслед.

Оказывается, это мои попутчики меня подгонять стали. Им, видишь ли, показалось, будто я медленно иду, не так быстро веду их к цели.

А кто их звал? Сами ко мне пристроились.

Тогда я собрал все свои силы и – бегом.

Но оказалось, напрасно. Они успели вцепиться в меня и повисли, как пиявки. И я, может, от усталости, а может, от невнимательности, споткнулся и упал.

Растянулся со всего маху.

Ногу сильно зашиб.

Но и мои непрошенные попутчики с перепугу отцепились от меня.

Иду, хромаю. Переживаю, что так получилось.

И вдруг вижу: впереди забрезжило.

Кое-кто из идущих рядом, завидя мерцание, тут же сорвался и вперед.

Но не все.

Многие остались со мной – помогать идти. А те, кто вперед умчались, скачками, скачками, дальше – больше, то вправо, то влево – пропали, сгинули куда-то с нашего пути.

А путь-то все ухабистее становится, ладно, хоть немного посветлело.

Но как ни осторожно шел, не угадал, в дерьмо вляпался. Видимо, те, что умчались вперед, перед тем, как окончательно метнуться в сторону и пропасть, нагадили нам напоследок.

Ну, да ничего. Меня уже этим не возьмешь.

Почистил ботинки – и к цели. Тем более, все светлее и светлее становится.

Чувствую, близок конец темного пути.

А может, этот конец – начало нового пути к новой цели?

Что ж, я не боюсь.

Все время в темноте шел – и дошел, а уж при ясном свете точно дойду.

Хотя и понимаю, что поначалу будет трудно: очень долго в темноте шел, как бы на свету не опозориться. Но это опять же не главное.

Главное – мрак позади, цель реальна и иду я к ней осознанно.

Сны на продажу

Когда меня спрашивают о перспективах кино в будущем, я отвечаю, что его нет.

Нет не в том плане, что кино не будет, кино будет, но оно будет не совсем то, каким мы его привыкли видеть. Хотя видеть мы будем все тоже – это картинки перед глазами и звуки перед ушами, но делаться кино будет иначе, совсем не так, как оно делается сейчас.

Не секрет, что в наше время рейтинг монтажеров в создании кино резко поднимается. Теперь с помощью компьютерной техники, монтажер высокого класса может сделать приличное кино из ничего. Был бы отснятый материал.

А лучшего материала, чем наши сны нет.

В эпоху развития науки, а в этом направлении уже идут научные разработки.

Ученые уже сейчас пытаются вытащить из наших голов «сны». И есть определенные успехи.

А, что такое сны – это сюжеты. Сценарии будущего кино.

Хотите триллер – вот вам сны наркоманов и алкоголиков. Хотите эротику – вот вам сны юнцов и космонавтов. Хотите мелодраму – вот вам сны юных школьниц. Монтажер берет ваш сон – подработал через компьютер и вот кинодрама, или мелодрама.

Во снах можно увидеть все и по сюжету и по персонажам. Поэтому я так думаю: индустрия кино сильно преобразиться. Самыми востребованными будут лица, которые видят сны наиболее интересные и с помощью компьютерных программ и монтажа будут делаться шедевры мирового кинопроката.

Появятся и свои спящие кино-кумиры и мультимиллионеры, разбогатевшие на продаже своих снов и гении киносонных программ и виртуозы сонномонтажеры.

Так что, я думаю: будущее кино – это КИНО сновидений.

Человечество поделиться на спящих и смотрящих. И это реально.

Общество становится все рациональнее, зачем мучиться писать сценарии, нанимать актеров, декораторов, гримеров, операторов, режиссеров, когда все это уже есть готовенькое в ваших снах. Я думаю, что появятся целые индустрии по поиску интересных снов типа – «Голливудсон».

В общем все, как всегда в истории развития нашей цивилизации.

Все на продажу.

И сны на продажу.

Вот такое ждет вас в будущем КИНО.

С большим приветом. Владимир Седов.

(Материал взят из собственного сна в ночь перед Рождеством 2009 года).

Учитель

Дверь в наш класс открылась, и за директором школы Маргаритой Сергеевной вошел человек небольшого роста (вернее, даже маленького), с довольно-таки странной прической и весьма оригинально одетый.

Голова его от той странной прически была как бы квадратная.

Синий пиджак, желтая рубашка, ярко-красный галстук, и ко всему этому зеленые брюки и красные ботинки.

Таким предстал перед нашим классом наш новый, как мы поняли, учитель географии.

Маргарита Сергеевна представила его и ушла.

Уйти-то она ушла, но только мы мало поняли, как зовут нашего нового географа.

Но он оказался славным малым и, очевидно, привык, что его имя на слух не сразу воспринимается. Проводив взглядом директрису, он представился нам еще раз:

– Банток Бантокыч Загрядский, – и поклонился.

Класс, пораженный новым учителем, молчал, но не весь. С задней парты встал Федька Клепкин и, тоже поклонившись учителю, сказал:

– Батон Батоныч Замотыгин.

Класс дружно хохотнул и замер, ожидая реакцию учителя.

Учитель тоже хохотнул.

– Интересная фамилия «Замотыгин», и имя почти как мое. А вообще-то, если кому-то нравится, то можете меня величать как и Замотыгина, – и, иронически поглядев на смельчака, добавил: – Садитесь, Замотыгин.

Так Федька Клепкин получил новую кличку «Замотыга», а учителя мы стали звать «Батон Батоныч». Но это за глаза.

На первом же уроке учитель задал нам неожиданный вопрос:

– Какую геометрическую форму имеет планета Земля?

Наша вечная отличница Таня Кулакова подняла руку и четко ответила:

– Наша планета имеет форму шара.

– Не верно, – расстроил ее учитель.

Танька фыркнула и, обиженная на учителя, села.

Мы притихли. Что-то тут не так. Танька не могла ответить неправильно.

А учитель, не обращая внимание на наше замешательство, весело так, с какой-то искринкой в голосе, добавил:

– Абсолютно не верно.

– А какой же она формы? Квадратная, что ли? – сыронизировал Замотыга.

– Вот именно, дорогие друзья. Земля наша никак не круглая. Ее можно с натяжкой назвать элипсовидной, а если уж строго по-честному, она… – и он показал рукой на Замотыгу, – верно, квадратная. Вот ты, мой тезка, готов поверить, что Земля наша не круглая, а квадратная?

– Я? – ошарашенно переспросил Замотыга.

– Да, ты.

Федя тряхнул головой и, решившись, ответил:

– Готов.

– Молодец! – прямо-таки завопил учитель. – Вот за то, что ты готов поверить в то, во что никто никогда не поверит, я ставлю тебе «5». Давай дневник.

Замотыга с дневником робко, не веря в свое счастье, подошел к учителю. Он за всю свою ученическую жизнь еще ни разу больше тройки не получал, а тут пятерка.

Но учитель пятерку поставил, чем окончательно запутал и поразил весь наш класс.

После этого урока мы и в школе, и дома только и делали, что говорили о нашем новом, учителе. Самым популярным предметом в нашей жизни стал глобус. Вместе и поодиночке мы рассматривали его, круглый, как шар, стараясь хоть как-то рассмотреть в глобусе хоть что-то отдаленно напоминающее квадрат.

Но в круглом шаре квадрата так и не видели.

Один Клепкин-Замотыга ходил гордый по школе и, обзывая нас – его одноклассников – дуболомами, говорил:

– Разуйте глаза! Какой же это круг? Квадрат! Слепцы.

Родители наши, как и родители Замотыгина, не поняли ничего из того, что мы им объясняли про квадратную Землю. А папа Замотыгина хотел даже выпороть свое «квадратное» чадо, но не стал этого делать только из-за того, что был еще больше поражен первой пятеркой своего верного двоечника.

Странности нашего учителя географии на этом на закончились. Уроки его резко отличались от тех, которые проходили у нас до этого. Учитель давал знания, но как-то наоборот, и оценки ставил не столько за знания, сколько за способность отстаивать эти знания.

Например, изучаем мы Египет.

Рассказывает он нам о фараонах, пирамидах, войнах, религиях. И вдруг спрашивает: «А что самое необычное в истории Египта?»

Ответов было много, перечислили почти все, в том числе и пирамиды. Он и ухватился за эти пирамиды, и давай пытать, почему же самое необычное – это пирамиды.

Мы и так, и эдак.

А он: «Нет».

Мы с другого конца.

А он опять: «Нет».

И, наконец, поняв, что до нас не доходит, выдал:

– Самое необычное – это не пирамиды, а тот человек, который в стране с плоской, как блин, пустыней, вдруг Сумел увидеть в этой самой пустыне горы, то есть пирамиды, а увидев, решил их построить.

Самое необычное – это ТОТ САМЫЙ ЧЕЛОВЕК, имени которого мы, к сожалению, не знаем, со способностью увидеть то, что никто никогда до него не видел, а он сумел. И вот теперь пирамиды – это самое большое и прекрасное чудо мира. Способность видеть в обычном необычное – вот что отличает человека от животного. Понятно?

– Понятно, – ответили мы, опять пораженные необычностью выводов нашего учителя.

– Чем отличается человек от животного? – задал он нам вопрос на очередном уроке.

Клепкин крикнул:

– У нас нет хвостов!

– Не верно. Когда-то и у человека был хвост. Потрогайте хотя бы сейчас себя за копчик.

– Животные не умеют улыбаться! – крикнул кто-то.

Кстати, учитель не только не запрещал нам кричать с места, если, конечно, было что кричать, но даже поощрял это.

– Это не правда. Они умеют улыбаться, даже смеяться.

– Они не умеют любить, – застенчиво пролепетала наша отличница Кулакова.

Ну, это вы совсем зря. Животные умеют так любить, как не умеют девяносто девять процентов человечества. Что друг друга, что своих детей. Лебеди – вот вам пример полной бескомпромиссной любви. Он выбирает одну, и если она соглашается быть его любимой, то они проживают жизнь любя только друг друга, и если один умирает, то другой, взвившись в небо, падает на землю и тут же разбивается насмерть. А мама-паучиха, когда чувствует, что ее маленьким паучатам нечего есть, отдает себя им на прокорм. Ну, это так, к слову. Не буду вас больше мучить. Человек отличается от животного тем, что животное живет в природе, приспосабливаясь к ней: либо меняет окраску, либо видоизменяет конечности, зубы, глаза, а человек сам меняет природу под себя. И делает это он не от того, что ему так хочется, а потому, что это жестокая необходимость. Не секрет, что наша Вселенная меняется, а вместе с ней меняется и биосфера нашей планеты. От этих изменений многие животные просто вымирают как вид. А Человек не может вымереть, потому что он Человек – конечная цель эволюции биосферы. Вот поэтому он и обязан менять природу сам. А как ее менять? Вот тут-то и нужны такие люди, которые в круге вдруг смогут увидеть квадрат. Такие люди меняют и приспосабливают нашу цивилизацию к новому измененному миру.

У нас было много вопросов к учителю. Он будил в нас, юных людях, какие-то тревожные чувства, заставлял задавать сначала самим себе, а затем и ему такие вопросы, на которые ответов, казалось бы, не было. А он нам на все отвечал. Наверное, он нас Любил.

Но иногда он был жестоким до слез.

Так, например, он нам говорил, что, как ни печально, многие из нас, даже большинство останутся животными, и только единицы будут теми, через кого будет заложена в потомках миссия по спасению человечества от грядущей катастрофы, когда через двадцать пять миллиардов лет наша Вселенная, разбежавшись до предельных размеров, опять начнет сжиматься и сожмется до размеров вращающегося нейтрона.

Мы плакали от таких речей от унижения и беспомощности. И в то же время каждый из нас надеялся, что именно он будет стоять в цепочке гениев, спасающих мир.

Один гений не спасет мир. А вот стоящие в цепочке спасут. Имен многих мы даже не знаем, но то, что сделали они, используем и радуемся.

– А что они сделали? – задавали мы очередной вопрос.

– Оглянитесь, и вы увидите!

Прежде всего Огонь. Огонь, который был стихией. Кто-то из наших предков его приручил, поняв, что он может быть полезен.

Природа в своей эволюции не создала колесо, и каким же надо быть абсолютно абстрагированным человеком, чтобы увидеть в перспективе развития человека колесо. Этому гению надо было давно поставить памятник. Ведь он увидел то, чего в природе нет и никогда не было.

А создание кирпича. Обыкновенного, кирпича. Ведь все строительство до кирпича происходило из блоков монолитных глыб и было делом трудоемким и многотрудным. И вот очередной гений, совсем не подозревая, что он – гений, взял кусок глины, придал этому бесформенному куску форму прямоугольника, обжег его в огне, и получился кирпич – материал, который позволил построить все города мира.

Монах, служитель Бога, смешивая горючие смеси, создал порошок, который позволил разрушать стены, созданные из того, же кирпича, – порох.

Паровой двигатель, а затем двигатель внутреннего сгорания позволили нам перемещаться в пространстве быстрее и быстгрее, экономя время, так как любая экономия в конечном итоге ведет к экономии времени – самого дорогого, что есть у человека.

Электричество позволило нам заглянуть в макро– и микромир, создав новый вид энергии. Познание атома открыло такие возможности емкостей энергии, что стало понятно – чем-чем, а энергией человече ство обеспечено полностью и до конца.

Что нас ждет? Я думаю, генная инженерия, клонирование и антигравитация. Но это то, что мы прогнозируем, а есть еще нечто, которое мы даже не представляем

Обведя весь наш класс рукой, он сказал:

– За вами будущее, и тот из вас, кто увидит в обычном необычное, кто увидит Землю не круглую, а квадратную, совершит очередной прорыв человечества к выживанию в этом быстро изменяющемся мире.
На всю жизнь мы ученики, запомнили эти слова нашего учителя. И были ему благодарны за то, что он, в век стандартизации, специализации и однообразия, научил нас видеть в пустыне – горы, а в круге – квадрат.

Примечания

1

Баксы – доллары США.

2

Микет – смешанная пара. Мужчина и женщина, выступавшая в спортивных играх.

Content

Дэс Владимир Беседа вечером у гардероба (сборник)

Владимир Дэс Беседа вечером у гардероба (сборник)

Беседа вечером у гардероба

Дневник одинокой женщины

Киллер

Месть

Микет

Надо выйти замуж

Несколько дней из жизни холостого человека

Путь

Сны на продажу

Учитель