Дэс Владимир

Новости наших дней (сборник)

Владимир Дэс

Новости наших дней (сборник)

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Новости наших дней

Мне снился сон.

Кто-то большой и ужасный жевал мою голову и никак не мог прожевать до конца. Наконец, один из его огромных грязных клыков попал мне в глаз. Глаз лопнул.

В этот момент я проснулся.

Потрогал глаза – оба на месте.

Приоткрыл их – вроде вижу.

Ощупал голову – кажется не жеваная.

Значит это был сон.

Поднялся.

Умыл лицо, прополоскал рот.

Включил телевизор.

Шли утренние новости.

Пока жарил яичницу, с экрана гремели взрывы.

Стал резать хлеб.

Диктор рассказывал, что по прогнозам каких-то ученых к концу текущего Года одна половина человечества умрет от СПИДа, другая – от рака.

Заварил чай.

В телевизоре маньяк приставил нож к горлу маленькой девочки и требовал сто миллионов долларов.

Стал есть.

В этот момент показали китов, выбросившихся на берег океана умирать.

Помыл посуду.

Прогноз погоды предупредил, что откуда-то с севера надвигается оледенение, которое уничтожит всю флору и фауну в центре Европы.

Вышел из дома. Сел в машину. Завел. Включил радио. Завизжала песня: «Ай-я-я-я-я-я-яй убили негра, убили негра, убили…»

Переключился на другую волну. Там певец страшным голосом сипел: «Я убью тебя, лодочник!».

Подъехал к офису.

Охранник офиса шепотом сообщил, что котлеты в нашей столовой сегодня из дохлой кошки.

Зашел в свой рабочий в кабинет. Не успел включить компьютер, как ко мне заглянул сослуживец и поведал, что зарплату нам опять платить не собираются.

– Спасибо, – поблагодарил я его.

Выключил компьютер и ушел с работы.

Охранник опять остановил меня и шепотом сообщил, что он сегодня подожжет офис.

Я постарался поскорее покинуть здание. На другой стороне улицы висел огромный плакат, который призывал употреблять то, что Минздрав считает вредным для здоровья.

Сидя вновь за рулем своего автомобиля включил радио. Там молодой певец уже фальцетом пел: «В подворотне бродит маньяк. Он посадит тебя на крючок».

Заметил небольшое уютное заведение.

Подъехал, поставил машину на стоянку, пошел в бар.

Сел за стойку. Заказал кружку «Венского» пива.

Официантка, всхлипывая от смеха, рассказывала бармену, как вчера один ее клиент выпил тридцать кружек пива, и у него лопнул живот – вот была потеха, а позавчера другой клиент съел триста раков, а триста первым подавился – вот умора, он минут тридцать катался в конвульсиях по полу, а сегодня утром еще один клиент…

Я допил пиво, расплатился и ушел.

Решил пройтись по улице пешком.

Из огромного репродуктора сообщили, что скоро с неба польют кислотные дожди.

Зашел в магазин и купил зонтик.

На площади в огромном уличном экране большая акула перекусывала одного за другим ныряльщиков за жемчугом.

Проходил мимо кинотеатра. Шел американский фильм.

Купил билет.

Фильм был интересный.

Правда без перевода.

Но все и так было понятно. Несколько десятков супер-бандитов. Реки крови и море трупов. Под конец они все сами себе перерезали горло. На этом фильм закончился.

Вышел на улицу. Заглянул в магазин. Купил пару куриных яиц и бутылку молока. Пока платил в кассу деньги, прочитал плакат: «Не ешьте сырые яйца. В каждом из них сальмонеллез».

Прочитал. Пошел из магазина.

На дверях опять плакат: «Не пейте сырое молоко – в нем живут возбудители тифа».

Пошел по тротуару домой. Попался плакат, с которого человек в гробу вещал: «Здесь на переходе я был прав».

Зашел в подъезд. Подошел к лифту. Нажал на кнопку и стал ждать.

Подошел пацан лет шести. Посмотрел на меня снизу вверх:

– Дядя, вы ждете лифте?

– Да, – угрюмо ответил я.

– Не ждите. Лифт в обед оборвался с девятого этажа.

Я стал подниматься домой пешком.

У мусоропровода надпись: «Товарищи жильцы! Прошу гранаты в мусоропровод не бросать. Дворник».

Открыл дверь своей квартиры. Работало радио. Диктор ласковым голосом сообщал: «…вот поэтому все окна надо зарешечивать, а то у вас вывалится ребенок, расшибется в лепешку, как и в том случае, о котором мы только что вам подробно рассказали. На этом программа „Приятные новости“ желает вам спокойного вечера».

Поставил чайник. Включил телевизор. Шла передача «Вы – очевидец».

Там очередной очевидец незаметно и очень тщательно через видеокамеру наблюдал, как трое молодцов в темном переулке ногами втаптывали дряхлого старикашку в асфальт.

Стал пить чай.

Передача «Вы – очевидец» закончилась, началась «Катастрофы века».

По экрану заметался смерч огромной величины. Он мчался с бешеной скоростью, вбирая в себя, как насос, автомобили, людей, киоски, срывая крыши и разрушая здания.

После этой замечательной передачи начался «Дорожный патруль». Там корреспондент весело рассказывал, стоя перед искалеченной иномаркой, что в ней погибли водитель и все четверо пассажиров.

– Как вы видите, машину так смяло, что сейчас ее будут разрезать автогеном, чтобы вытащить искалеченные тела, – комментировал человек аварию, показывая крупным планом то, что осталось от людей в искореженной машине.

Эту сцену сменила передача «Дежурная часть». Показывали очередное заказное убийство. На площадке подъезда у мусоропровода в луже крови лежал труп. Диктор очень подробно рассказывал, как профессионально был убит «новый русский», а под конец радостно сообщил, что найден брошенный автомат Калашникова, но киллеру, как всегда, удалось скрыться.

Наконец, после громкой интригующей музыки, началась передача «Совершенно секретно». В ней какая-то личность, сидящая в полумраке спиной к экрану, поведала, что она точно знает, где в подвалах КГБ хранятся запасы бубонной чумы, способные отравить весь земной шар.

На другом канале шло «Независимое расследование». Какой-то плюгавенький, маленький, лысенький человечек рассказывал, как он насиловал и четвертовал мальчиков и девочек-школьниц. Всего около восьмидесяти детей.

А ближе к полуночи, как говориться на сон грядущий, «Вечер трудного дня» показывал пожар в студенческом общежитии. Выгорел весь этаж. Кругом копоть, грязь и десятки обожженных трупов. Особенно понравилось оператору, как вылазят глаза у сгоревшего. Он эту картину показывал крупным планом и несколько раз.

Я встал, пошел в ванную, умылся, почистил зубы, разделся и лег в постель.

Еще раз вместо снотворного включил телевизор.

Шел вечерний обзор печати. Газеты на ночь по очереди пугали меня озверевшими бандитами, продажными чиновниками, обкурившимися врачами, экологическими, геологическими, гидрологическими и еще черт знает какими катастрофами. Под конец мне пообещали, что скоро наступит конец света: земля сгорит, реки высохнут, озонных дыр будет больше, чем облаков.

Послушав все это на сон грядущий, я выключил телевизор.

Укрылся одеялом и уснул.

Как вы думаете, что мне приснилось?

Общаг

Зачем им понадобились четырнадцать миллионов долларов, я не знал. Но раз на сходке решили, значит, так надо. Мое дело собирать, хранить и выдавать.

Бухгалтерия здесь несложная: поехал к тайнику, о котором знал только я, упаковал пачки по десять тысяч долларов в два больших чемодана, по семь миллионов в каждый, и вечером перевез, уже с охраной домой.

Дом у меня большой, каменный, стоит поодаль от прочих. Выстроен, как крепость. Привезя домой деньги, я запретил жене и детям выходить и даже открывать двери дома до того момента, как заберут чемоданы.

Курьеры должны были приехать за ними в шесть утра. Ровно в шесть, ни минутой раньше, ни минутой позже. Чемоданы я поднял на второй этаж и запер в темной комнате, там же положил две «лимонки». Проверил пистолет, сунул его за спину под ремень и зарядил еще два рожка к автомату.

Потом надел халат и пошел ужинать. Жена как раз мою любимую камбалу зажарила.

Когда он привез эти большие чемоданы, у меня как-то муторно стало на душе от дурного предчувствия.

Я тогда как раз достала камбалу из морозильника, положила оттаивать.

Он заглянул в кухню и велел никому не выходить из дома и двери без него не открывать. Так и раньше иногда бывало, но в тот день он был какой-то очень уж веселый, даже слишком.

За ужином он шутил со мной, играл с детьми, а я места себе не находила. Он выпил чашку чая с лимоном и, очевидно, заметив мое беспокойство, приобнял меня и прошептал ласково:

– Ну, что ты? Не переживай, все будет хорошо. Пойду спать, а то завтра вставать рано.

И, попросив не пускать к нему детей, ушел наверх.

«Хорошо – то хорошо, а вот ходит по собственному дому с пистолетом. Значит, не совсем хорошо», – подумала я, когда он поднимался к себе.
Если бы я только знала, что вижу его живым в последний раз! Хотя… что я могла бы сделать? Наверное, ничего…
О том, что с общака снимают четырнадцать лимонов зелеными, я узнал случайно, и сразу понял, что это мой единственный и последний шанс.

Две ходки в тридцать с копейками – вроде и не больно много, но и не дали они мне ничего, кроме туберкулеза. Воры держали за шестерку, дела серьезного не давали, все по мелочам. Звериным нюхом я чуял: что – то ищут они у меня за плечами, ксивы ушли на крытые, где я тянул срока. Если узнают, что я по камерам выбивал, для оперов признанки – удавят, как шелудивого котенка.

А тут вдруг такие деньги.

Взял я в дело одного бойца, еще не вхожего в блатной мир, дал ему два пистолета «ТТ», сказал, что берем хату – дело, мол, чистое, дом богатый, хозяин валенок. Напарник нужен мне был только для прикрытия от собак. Заплатил ментам на посту ГАИ, чтобы под любым предлогом задержали машины курьеров ровно на пятнадцать минут.

Ночь не спал, а утром выехал пораньше. Напарника высадил заранее, чтобы он незаметно прокрался к забору. Сам подъехал на машине к воротам и посигналил.

Во дворе залаяли два цепных пса. В окне появилось удивленное лицо хозяина. Он меня знал, я бывал у него много раз. Знал я и жену, и детей, и расположение квартир в доме – помогал в свое время строиться, даже мебель привозил заказную и вместе с ним растаскивал ее по комнатам.

Он внимательно смотрел в окно со второго этажа.

Я вышел из машины – пусть видит, что я один.

Вынул из грудного кармана куртки вчетверо сложенный листок бумаги и помахал ему, улыбаясь.

Он еще покрутил своей башкой по сторонам и решив, очевидно, что в этой бумажке я привез что-то важное, через несколько минут открыл дверь дома и пошел к калитке. Псы, здоровые, как телята, весело запрыгали вокруг него. Дверь в дом он не захлопнул, псов не пристегнул; открыл калитку и впустил меня, отогнав недалеко собак. Правую руку он держал в кармане халата, наверняка там у него был пистолет.

– Ну? – спросил он, пристально глядя мне в глаза, и протянул левую руку за бумажкой, которую я держал в правой.

Собаки, не отрывая от меня глаз, глухо ворчали.

Я протянул руку и тут же, упав всем телом, ударил его остро заточенным шилом под самое сердце.

Тут же из щелей забора загремели пистолетные выстрелы. Собаки бешено закрутились по траве, кусая себя за те места, куда попадали пули.

Рассчитал я все верно – на нем все же был бронежилет. Поэтому я и выбрал шило.

Похоже, я его все же прилично задел даже через бронежилет. Он опрокинулся на спину, так и не сообразив, что произошло, выхватил; пистолет и стал палить в забор, откуда мой напарник шмалял по собакам. Успел он выстрелить раза три или четыре, потом я всадил ему в голову пулю.

Стрельба. Вой собак. Кровь.

Жена в одной сорочке выскочила из двери. Пинком в живот я загнал ее в дом. Она упала на пол, а я приставил еще дымящийся пистолет ей к виску, и сказал:
– Я не буду тебя убивать. И детей не трону, если будешь вести себя правильно. Мне нужны только чемоданы, которые он привез вчера вечером. Где они?
Услышав выстрелы во дворе, я сразу поняла: вот оно, пришло, вот от чего вчера весь вечер ныло сердце. Я в одной сорочке побежала к распахнутой настежь двери, но не успела ничего разглядеть на дворе – кто – то сильно ударил меня в живот и я упала на пол в прихожей, больно ударившись лицом о стул. Потом какой – то мужчина спросил о чемоданах, и я ответила, что они наверху.

Он побежал наверх. Вначале, в горячке, я не разобрала, кто это, но когда он спускался с чемоданами, я его узнала, и он это понял.

Тут из спальни прибежали дети и, плача, прижались ко мне, напуганные шумом и кровью на моем лице.

А тот задержался на минуту у двери и сказал:

– Смотри, сука, если только пикнешь хоть слово любому, детей порежу на куски.

И уехал.

Когда приехала милиция, я сказала, что ничего не видела. Услышала выстрелы, выбежала на улицу и увидела мертвого мужа и застреленных собак, а уже потом за забором нашла еще одного мертвого с двумя пистолетами в руках.

Когда милиция перестала дергать, приехали друзья мужа с какими-то серьезными людьми, и тоже все выспрашивали – что видела, да что слышала. Им я ответила то же, что и милиции, и что никаких чемоданов ни вечером, ни утром не видела.

Вначале за мной, вроде, кто-то следил, но потом всё успокоилось. Я продала дом, машину, все свое золото, мебель. Купила скромную двухкомнатную квартиру на другом конце города.
Остальные деньги – а осталось их у меня много – я отдала одному знакомому с просьбой отомстить за мужа, но сделать это так, чтобы я видела, как это произойдет.
После ловко так сработанного дела с общаком все идет нормально.

Баба молчит. Видимо, поняла, что живые дети дороже памяти мертвого мужа. И потому все пока тихо.

Но пора сваливать за бугор. Рано или поздно не менты, так воры вычислят меня, это уж точно. Деньги большие.

Сейчас вот приехал на встречу с одним дядей, который, по слухам, имеет большие связи в американском посольстве. Сижу в машине, его жду. Должен подойти, но, видимо, задерживается. Причалился у сквера. Людей полно, но это и понятно – обед.

Какой-то паренек в очках приехал на велосипеде и сидит на скамейке, тоже кого-то ждет. Девку, наверное.
Девка, похоже, опаздывает, парень то и дело на часы поглядывает. Ага, надоело ему ждать, идет ко мне. Сейчас, как пить дать, спросит, сколько времени. Своим-то часам не верит.
Когда оперативная группа милиции приехала на место происшествия, свидетелей убийства нашлось много. Кто-то видел, как блондинистый хиленький паренек в перекошенных очках и с полиэтиленовым пакетом в руке подошел к «жигулям», в которых за рулем сидел потерпевший. Кто-то слышал, как паренек спросил у дяди, сколько времени, и видел, как дядя, сидевший в машине, полностью открыл чуть приоткрытое окошко. Паренек достал из пакета пистолет с длинным стволом и спокойно выстрелил этому дяде в глаз, округлившийся от удивления и неожиданности. Потом, бросив пистолет в окно «жигулей», он сел на велосипед и уехал. А вот в какую сторону поехал, никто не запомнил.

Правда, один старичок видел еще, как после выстрела к машине подошла женщина в черном платке. Заглянула в открытое окно. Плюнула туда, перекрестилась и быстро ушла. А вот в какую сторону ушла, старичок запамятовал.

Плевок

Слово «аэропорт» в сознании любого человека вызывает прежде всего образы быстрых самолетов, больших и светлых зданий, красивых стюардесс, строгих летчиков, а также ощущение торжественности и необычайности.

Но вместе с тем, аэропорт – это и огромное количество пассажиров. Пассажиров снующих, ждущих, спящих, жующих, скучающих или рвущихся к трапу самолета.

Пассажир пассажиру рознь.

Улетающий пассажир – счастливый пассажир.

Неулетающий пассажир становится как бы и не пассажиром, а простым человеком, тоскующим по счастливой минуте долгожданной посадки в быстрый самолет.

Вот поэтому многим пассажирам и быстрые самолеты кажутся не совсем быстрыми, и светлые здания аэропортов – не совсем светлыми, и вместо чувства торжественности появляется желание кому-нибудь нагрубить, а лучше всего – кого-нибудь укусить. Особенно, когда ждать приходится долго, а на улице очень жарко.

…А в аэропорту города Сочи пассажиров было много. Большинство ждали своего рейса уже давно, и было очень-очень жарко.

Непоседливые пассажиры шатались между киосками, заглядывая в их витрины, чтобы чем-то себя увлечь и убить лишнее время.

Более спокойные перебрались в липовую аллею, где стояли скамейки, где была тень, дававшая хоть какую-то прохладу.

С виду старый, но, возможно, гораздо моложе своей обтрепанной внешности, нищий, со спутанными волосами, худой фигурой, в пиджаке на голое тело, спортивных трикотажных штанах, сандалиях на босу ногу, держа в одной руке котомку, в другой – палку, методично обходил эту тихую прохладную аллейку. Он останавливался возле каждой скамейки и просил милостыню.

Многие из пассажиров просто наблюдали за ним. Некоторые из сострадания подавали ему деньги. Нищий, взяв поданные ему купюры, подносил каждую очень близко к глазам, долго рассматривал, потом клал в карман, истово крестился и низко кланялся благодетелю. Подающим, конечно, было очень приятно от такой благодарности человека, пусть даже и нищего.

Ничего необычного в происходящем для нашего времени вроде бы и не было. Единственное, что могло заинтересовать, – это тщательное рассматривание денег нищим. Причину, почему он это делал, помог открыть случай.

В конце аллеи на скамейке сидел мужчина немолодых лет. По выправке чувствовалось – отставной военный, работающий теперь где-нибудь в снабжении. В штатском костюме, не дорогом, но чистом, рубашке в полоску, галстуке на резинке, с портфелем, он был типичным командировочным, дожидавшимся своего рейса.

Мужчина тоже наблюдал за нищим. Даже не столько за ним, а за тем, как он благодарил людей и как светлели лица подающих от благодарности нищего.

Может, у этого командировочного было мало в жизни моментов, за которые его благодарили. Может, он мало сделал добрых дел, а может, люди, которым он помогал, были сплошь негодяями. Но когда нищему осталось дойти до него метров пять, он вдруг вынул кошелек и стал тщательно в нем копаться. Наконец достал из толстой пачки бумажку и подошел к нищему.

Подошел быстро, словно боялся опоздать с подаянием, протянул нищему бумажку. Тот ее взял, как обычно поднес к глазам и стал внимательно рассматривать. Благодетель понял, что его милостыня тщательно изучается, резко развернулся и с чувством глубокого удовлетворения пошел на свое место. Весь вид его был полон гордости от содеянного.

Но тут нищий издал какое-то мычание, скомкал бумажку, бросил под ноги и плюнул благодетелю в спину. Плевок получился шумный, смачный, причем попал точно между лопаток серого пиджака. Люди на скамейках все видели.

Отставник вздрогнул, остановился, съежился, будто дожидаясь удара. Но нищий плюнул еще раз, только уже на дорожку – и скрылся в кустах.

Человек с плевком оглянулся, сделал вид, что ничего не случилось, и, не теряя достоинства на лице, пошел дальше.

Люди переглянулись и пошептались.

Нищий исчез.

Командировочный тоже исчез. И плевок кик бы растворился в воздухе.

Бумажку, которая осталась на аллейной! дорожке, подхватил легкий ветер, покрутил, потрепал. Оказалось – это рубль образца 1961 года.

Эти деньги еще ходили, но на рубли нельзя было купить не только коробки спичек – даже одну спичку. Это было ясно даже нищему. И очевидно, это было ясно благодетелю. Только это было неясно плевку.

Поездка

Мы были женаты почти год.

Жили хорошо.

Жена оказалась милой, нежной, внимательной и ласковой женщиной.

Я ее очень любил.

Она меня тоже.

Но однажды, в дни ранней весны, я стал замечать в ее поведении некоторые странности. Она сделалась рассеянной, задумчивой и тихой, подолгу и почти бессознательно перебирала вещи и предметы на полках и в шкафах. Зачастую, разговаривая со мной, она вдруг переставала меня слышать.

А ночами…

Ночами с ней стало твориться что-то невероятное.

Ей постоянно хотелось любви.

И при этом она стала требовать все большей и большей откровенности. Да и сами любовные игры стали жестче, все чаще и чаще переходя грань дозволенного ранее.

Что-то с ней происходило.

Но что – я понять не мог.

Явных конфликтных причин для того, чтобы задавать вопросы, не было.

И я не задавал.

И ни о чем не просил.

Попросила она…

Заговорила она об этом в пятницу вечером.

Говорила, отвернувшись от меня к окну. Говорила, что соскучилась по подругам и знакомым, по тихому городку, по какой-то тёте Дусе.

Я выслушал ее и в душе даже обрадовался: «Ах вот в чем причина ее странностей – ностальгия», – и с готовностью ответил:

– Так в чем вопрос? Съезди!

Заодно и уточнил – куда.

«Ностальгическим» тихим городком оказался поселок городского типа, где жена училась четыре года в текстильном техникуме и жила в общежитии. Об этих годах ее юной жизни я знал очень-очень мало, хотя познакомились мы через несколько месяцев после ее отъезда из этого городка.

Как оказалось, съездить туда она хочет только со мной.

– Почему? – спросил я.

Она ответила:

– Так хочу.

И все.

Ночью с ней было что-то ужасное. Я думал, что она успокоится после нашего разговора, а вышло наоборот. Успокоилась и уснула она только под утро. Поэтому выехали мы в полдень. Я – за рулем, она – рядом, значительно повеселевшая, но все еще как бы внутри себя.

Часа через два мы уже подъезжали к городку.

Она изменилась: глаза загорелись, на щеках появился румянец. Она стала напевать и обнимать меня, весело смеясь.

Она захотела пройтись пешком. Поэтому мы оставили машину на платной стоянке при самом въезде в город.

Мы двигались почти бегом по светлым, весенним, удивительно чистым и прямым улицам. С ней многие здоровались, но она только кивала в ответ, упорно двигаясь к какой-то только ей известной цели.

Наконец наш бег стал «выдыхаться», и при подходе к желтому трехэтажному старой сталинской постройки зданию мы перешли на нормальный шаг.

У входной двери на стене висела потускневшая табличка: «Общежитие».

Она вошла первая.

Я подотстал.

Но даже оставаясь на улице, я услышал, с какими радостными криками жена приветствовала тётю Дусю.

Тётей Дусей оказалась полная, румяная, пожилая вахтерша. Когда я подошел к ней, жены уже не было – ее юбочка мелькнула на лестнице, ведущей на второй этаж.

Я поздоровался с тётей Дусей. Но она не обратила на меня внимания. Кому-то радостно и усердно сообщала по телефону:

– Она приехала! Приходите…

«Хм, – подумал я, – какая, однако, популярность у моей жены».

Пока я поднимался по лестнице, на этажах захлопали двери, послышались громкие возгласы удивления и радости. Когда я поднялся, то увидел, как в длинном коридоре мою жену облепили парни и девушки. Ее кружили, обнимали и целовали.

Я облокотился на стену возле лестницы и молча наблюдал это действо.

Вскоре вся веселая толпа перетекла из коридора в «Красный уголок».

Меня никто не замечал.

«Подышу свежим воздухом пока тут то да сё», – подумал я и спустился вниз.

Вахтерша тётя Дуся уже отговорила по телефону. Увидев меня, она поправила очки и строго спросила:

– Ты что, новенький? Что-то я тебя не помню.

И тут меня как черт рожками кольнул, я ответил:

– Да, да. Вчера приехал. Новую линию на «текстилке» налаживать.

Сказал и испугался: «Какую линию? Какую „текстилку“? Чего плету?» А тётя Дуся наоборот успокоилась:

– A-а, то-то я смотрю, при мне с утра никто не въезжал. А что, на «текстилке» опять что-то новое?

Я утвердительно кивнул.

– Выдумывают все, выдумывают, а для чего выдумывают – непонятно, – философски заметила вахтерша.

Тут и я спросил в свою очередь:

– Что за девушка мне попалась? Все из комнат вывалились, радуются. Актриса, что ли?

Нет, милок, это не актриса. – Она оглянулась по сторонам и, поманив меня пальцем, шепотом сообщила: – Это полюбовница нашего директора. Два года путались, а потом она уехала и как сквозь землю провалилась. А нынче вот появилась. Да он и сам скоро явится. Я ему уже позвонила…

Меня как кипятком обожгло.

– Интересно, – выдавил я из себя.

– Конечно, интересно. Городок наш не большой, все на виду. Про их шуры-муры всем было известно. Директор-то у нас здесь – царь и бог. Поэтому и раньше было интересно, и сейчас интересно.

– И мне интересно, – еще раз машинально сказал я и добавил: – Пойду, пожалуй, посмотрю на эту штучку.

Тётя Дуся посчитала мой интерес естественным:
– Пойди, милок, пойди. Там будет, на что посмотреть.
Жена меня уже искала.

– Ты где? Я тебя везде ищу. Пойдем, пойдем, – и потащила меня в «красный уголок».

Там уже были сдвинуты столы, которые быстро накрывали. Жена усадила меня самом центре и отошла никому, не представив.

Я положил ногу на ногу и стал ждать, что будет дальше.

А дальше пришел Он.

Директор.

Ее «полюбовник», как сказала тётя Дуся. Вот тут-то жена и представила меня всем.

И ему тоже.

У него был огромный букет цветов, который он подарил моей жене, поцеловав.

Мы устроились за столом: я справа от нее, он – слева.

Я не пил, так как был за рулем. Он пил много водки. Она тоже пила, но шампанское.

В разгар застолья жена неожиданно встала и объявила, что нам пора.

Попрощалась со всеми.

Его поцеловала в щеку.

Затем подхватила меня под руку, и мы пошли.

С тётей Дусей она прощалась так же бурно, как и здоровалась.

А та все время смотрела на меня. Строго, с укоризной. Но ни слова не сказала о моих «финтах».

За нами следом вышла почти вся компания.

Его не было.

Нас проводили до машины.

Я завел мотор, и мы поехали домой.

Я молчал. Она тоже.

Ее лицо разрумянилось. Нежная кожица на губках подсохла. Солнце светило с её стороны. Лучики пронизывали её распущенные мягкие волосы, делая их из белых почти прозрачными. Её ладонь с того момента, как мы тронулись в путь, лежала на моем колене. Минут через тридцать нашей поездки она запрокинула голову на сиденье и стала закручивать волосы в пучок. Я украдкой поглядывал на нее. Через рукавный просвет обнажилась тонкая кружевная бретелька бюстгальтера и начало прелестного, почти сахарного цвета, бугорка.

Волнение перехватило мне горло. Я свернул с дороги в ближайший пролесок и резко остановился за молодыми елочками.

Она, кажется, не обращала внимания на мои маневры и продолжала укладывать свои солнечные лучики.

Я резко потянул ее к себе и рывком распахнул кофточку. Пуговицы разлетелись по машине. Она как будто ждала этого. Прильнула ко мне, с жадностью раскрыв мне свои губы и объятия.

Прошло несколько часов, когда мы снова выехали на трассу.

Она задремала у меня на плече. Я был переполнен счастьем.

Дорога была пустынна, и я спокойно предался своим мыслям, перебирая в памяти прошедшее.

Впервые и она, и я хотели одного и того же, так же, столько же…

Я не выдержал и сказал об этом жене, на что она мне ответила:
– Значит я была права, посадив вас хоть на минуту рядом.

Предложение

Мне нравилось приходить в этот ночной клуб поздними вечерами.

Его открыли неподалеку от моего дома.

Клуб нравился не мне одному – всегда был битком набит.

Возраст у меня был для мужчины критический: под сорок.

Поэтому я там особенно не блистал и даже не напивался.

Скромненько сидел у стойки и потягивал пиво – не пьянки ради, а чтобы убить время.

Громкая музыка. Красивые девушки. Обходящие тебя, непонятного, юнцы.

Иногда по всем танцующим и сидящим словно волна прокатывалась – это значит, пришла какая-нибудь знаменитость.

Почему меня тянуло туда? Может, недотанцевал в молодости, а может, от того, что это был тот мир, куда я уже не войду на равных, а только гостем – поглядеть со стороны.

Вот я и глядел. Впитывал. Наслаждался.

Словом, нравились мне эти вечера.

И еще мне там нравилась одна девушка. Стройная, издалека, казалось, высокая, всегда в черных брюках, черной же блузке и вечно танцующая, как заведенная – все время в движении, в ритме. Необычайно пластичная. Не сказал бы, что очень красивая. Но музыка, в которой она буквально купалась с отрешенным видом, делала ее лицо прекрасным.

Поначалу я никак не мог понять, что ее заставляет все время биться в этом бешеном ритме.

Но потом понял: это ее работа.

Она была в этом клубе что-то вроде подсадной утки: ее задачей было заводить публику – она заводила. И хорошо заводила. Отлично даже.

Вот я и наблюдал за ней, и вот и было мне интересно наблюдать за ней, благо, она была все время перед глазами.

Потягивал я пиво, покуривал и думал: «Кто она, что она и зачем она здесь пляшет каждый день – или денег много надо, или так музыку любит, что жить без нее не может?»

Постепенно я стал раскручивать в своем воображении ее жизнь, придумывал какие-то сюжеты, эпизоды – начал как бы жить ее жизнью.

Так мы и проводили вечера: она танцевала, а я сидел и пил пиво.

В один из вечеров, насмотревшись вдоволь на ее вздрагивающее в танце тело, я уже отвернулся от площадки и полез за бумажником, чтобы рассчитаться за пиво. Но бумажник так и не вынул: мне на плечо легла рука – тяжелая, крепкая, серьезная.

Я обернулся. Молодой мужчина, помладше меня лет на десять, в строгом сером костюме в крупную черную полосочку радушно смотрел мне прямо в глаза.

– Понравилась девочка? – кивнул он на танцующую фею.

Я посмотрел на него, на ту, которую он, очевидно, имел в виду, и спросил в свою очередь:

– А что?

– Могу продать. Но только на одну ночь.

Мы договорились о цене, и я ее забрал.

Она оказалась не такой высокой, какой казалась на площадке, в танце, даже наоборот – чуть ниже среднего росточка.

Брюки она сменила на юбочку, и открылись стройненькие ножки, носочки до щиколотки и туфли на низком каблуке, Больше похожие на спортивные тапочки подростка, чем на обувь гетеры.

За спиной рюкзачок, за щекой жвачка.

Намного моложе, чем казалась издалека.

Со мной она пошла легко и просто, как будто была со мной уже долгие годы.

Характер у нее был легкий, волосы мягкие, голосок еще детский.

Дом мой был недалеко, и я предложил пройтись пешком.

Она согласилась.

Шла, пинала камушки.

Я свистел, украдкой поглядывая на это милое и странное существо.

Мы проходили мимо какого-то ночного кафе. Там, за большим витринным стеклом, на нескольких бильярдных столах гоняли шары два-три игрока.

Она остановилась у огромного окна и стала следить за игрой.

Я вначале прошел чуть вперед, но потом вернулся и тоже стал смотреть на игроков – любил эту точную игру и сам немного играл.

Мы постояли, посмотрели.

Она наклонилась и стала перевязывать шнурок на правом ботинке.

Я немного задумался о своем и не срачу понял, о чем она говорит.

– Чудики, совсем играть не умеют, – казалось, что она это говорит себе самой, но так, чтобы слышал и я.

Я удивленно посмотрел на нее и осторожно спросил:

– А ты что, умеешь играть?

Она разогнулась, поправила юбочку, рюкзачок и тоже спросила меня:

– А ты что, тоже умеешь играть?

Я улыбнулся и ответил, что играю весьма прилично и любого из этих, что стучат шарами в кафе, обыграю запросто.

Она приложила ладонь ко лбу и, упершись так в окно, опять сказала как бы окну:

– Но не меня.

Мне показалось, что я ослышался.

– Кого я не обыграю?

Она повернулась ко мне и совершенно серьезно ответила:

– Меня.

На этот раз я хорошо ее расслышал и здорово удивился.

– Тебя? – сказал я и смерил ее взглядом сверху вниз и обратно.

– Меня! – ответила она и, заложив руки за спину, тоже смерила меня взглядом, только снизу вверх и обратно.

Я посмотрел на нее, пошаркал подошвой по асфальту и сказал, отвернувшись:

– Пойдем-ка, милая. – И пошел, не оборачиваясь, дальше по улице.

Чувствую – не идет.

Остановился, повернулся.

Она стояла все в той же позе, заложив руки за спину, и ехидно так улыбалась.

– Что, испугался?

– Чего испугался? – не понял я.

– Испугался играть со мной!

– А чего мне пугаться? – машинально ответил я, еще не до конца сообразив, о чем она.

– Понятно, чего: проиграть боишься.

– Я-то?!

– Ты-то!

До меня дошел, наконец, смысл нашего странного ночного диалога. Я понял, что надо мною издеваются. Меня заело.

– Пойдем, – сказал я. – Пойдем сыграем. – И пошел к дверям заведения.

Уже в дверях я услышал за спиной:

– На что играть будем?

Я опешил. Повернулся. От злости у меня просто скулы сводило, но я сдержался и умудрился ответить спокойно:

– На что хочешь…

– Тогда давай на усы.

– На усы? – Я потрогал единственное украшение своего невзрачного лица.

– Да! Если проиграешь, сбреешь усы. Если выиграешь, я усы отращу.

– Отрастишь… – машинально повторил я. Наконец, поняв всю нелепость такого предложения, от нервной злости, наверное, согласился:

– Хорошо! Идет! – И уже от какого-то бессилия показал ей свой кулак, волосатый и сухощавый. – Смотри, если не отрастишь… – задохнувшись, я не смог закончить, повернулся от нее и с шумом пошел в кафе.

Она прошмыгнула следом.

Когда я взял кий, руки у меня тряслись от злости и нетерпения как можно быстрее влепить проигрыш этой бестии.

Пирамиду я разбил плохо. «Ну ничего, – решил, – пусть немного потешится, постучит по шарикам. Даже если попадет, все равно я ее прихлопну!»

Она не спешила. А я буквально трясся, дожидаясь своего удара.

Она долго выбирала кий.

Наконец выбрала.

Намелила его, очень тщательно.

Сняла рюкзачок. Обошла бильярдный стол.

Как ни странно, выбрала очень правильную позицию и примерилась, присев к краю биллиарда. Потом не спеша нацелилась на многообещающую комбинацию шаров.

Ударила.

И забила.

Потом еще, и так – пять шаров подряд. Понятно, что я испытывал, когда она дала маза.

Я резко подбросил кий, ударил и промазал.

От досады даже вскрикнул и чуть не переломил кий о колено.

Она же, не обращая никакого внимания на мои эмоции, забила еще три шара, чем и закончила партию.

Стараясь не замечать ее торжествующего взгляда, я лихорадочно начал собирать шары в новую пирамиду.

Составил. Быстро намелил кий и повернулся к ней, предложил новую партию.

– Одну минуточку. А усы?

– Какие усы? – не въехав в вопрос, ответил я.

– Обыкновенные, рыжие твои.

Я опять машинально потрогал мою гордость.

– Но у меня же бритвы нет. Потом сбрею.

– Договаривались – сейчас!

– Сейчас, сейчас… бритвы нет! Так ты будешь играть или нет?

– Буду, конечно. Но сперва ты сбреешь усы, как договаривались.

– Чем сбрею? Что ты думаешь, я с собой бритву, как бумажник, в кармане ношу?

– Зато я ношу.

Она взяла свой рюкзачок, развязала его и вытряхнула прямо на пол: тапочки, презервативы, жвачка, тампоны, помада, тени, мыло, полотенце, салфетки, зубная щетка, паста и пачка одноразовых бритвочек.

Поковырявшись в этой кучке, она взяла хрустящую упаковку с лезвиями и бросила мне.

– Туалет там, – показала она мне в глубь кафе.

Я поймал пакетик. Повертел его в руках и молча поплелся в туалет.

В туалете открыл горячую воду, поискал взглядом, чем бы намылить усы.

Взял в руки кусочек мыла, посмотрел на себя в зеркало и сказал отражению:

– Идиот!

Намылил усы. «Отрастут еще. А вот как она будет отращивать, когда проиграет?» Тешась этой мыслью, сбрил свою мужскую гордость быстро и решительно.

Побрившись и рассмотрев себя в зеркале, я остался вполне доволен: я даже помолодел, что немаловажно в моем возрасте.

Когда я вышел в зал, сразу же получил комплимент:

– А ты выглядишь гораздо моложе, чем раньше, – она запнулась и добавила: – До того, как проиграл.

Я смолчал. Как ни странно, после этой парикмахерской интермедии я сразу успокоился.

Подошел к бильярду, поправил пирамиду и жестом пригласил ее начать.

Она разбила плотно ставшие шары, и через несколько минут все было кончено она проиграла.

Забив последний шар, я, не разгибаясь, посмотрел из-под руки на интриганку.

Она спокойно поставила кий и, подхватив свой рюкзачок, направилась в сторону туалетов.

Я стряхнул мел с ладоней и пошел к бару. Заказал себе водки и томатного сока. Выпил. Злость куда-то ушла. Разбирало любопытство: каким же образом она отрастит усы?

Я не сводил глаз с дверей женского туалета.

Наконец дверь открылась, и она вышла.

С усами.

У меня челюсть отвисла.

Она приближалась. Я весь напрягся.

У нее были усы! Маленькие, аккуратненькие, правда, нарисованные. Но нарисованные классически. Похоже, тушью для ресниц.

Она подошла, забралась на табурет у стойки, попросила белого вина и, повернувшись ко мне уже с бокалом, сказала:

– Мяу!..

Мне от выпитого стало уютно и хорошо, и я, рассмеявшись, поцеловал ее в носик.

Она допила вино, и я сказал:

– Пойдем, киса.

Бармену стоило больших трудов сдерживать свое удивление по поводу перемен в нашем волосяном статусе, но и он в конце концов расхохотался, после того как она на прощанье и ему сказала «Мяу». На радостях он забыл сдать мне сдачу.

Мяуча и смеясь, мы в обнимку вышли из бара и поспешили ко мне домой.

Утром она ушла.

С усами на лице.

Я дал ей денег и спросил:

– Мы еще встретимся?

Она просунула голову в щель между дверью и косяком, мяукнула вместо ответа и помахала мне лапкой, то есть ладошкой.

А вечером, ближе к ночи, я опять зашел в свой любимый ночной клуб. Попить пива. И посмотреть на ту, что мяукала мне всю ночь.

Музыка. Сигаретный дым. Сумасшедший мелькающий свет. И опять она посреди танцевальной площадки: в ритме, в себе, вся как цветок на сильном ветру, хлещущем ее со всех сторон и… с усами.

Я сперва подумал, что мне мерещится.

Пригляделся, нет – с усами!

Помахал ей рукой, а она мне. И даже, как мне показалось, мяукнула. Может, показалось, а может, и нет.

Так и текло время: она танцевала, я пил пиво.

Когда она на какое-то время сошла с площадки, я разыскал ее – хотел поговорить, повспоминать, подержать за руку и посмотреть на усики.

Но не успел я сказать и полслова, как опять почувствовал на своем плече знакомую уже тяжелую и серьезную руку, а потом услышал:

– Погоди, друг.

Обернулся.

Все тот же костюм и все тот же взгляд глаза в глаза.

– С ней можно общаться только через меня.

– Почему? – спросил я автоматически.

Прежде ответа – жесткая улыбка тонких губ:

– А потому, что она денег стоит. Хочешь общаться – плати.

Почему-то от этих слов на душе у меня стало как-то нехорошо.

Я посмотрел на нее: лицо равнодушное, сосет какой-то розовый коктейль через соломинку и подрагивает всем телом в такт музыке.

Я заплатил.

– Идем! – бросил я ей через плечо и, не оглядываясь, пошел из зала, наталкиваясь на веселых плясунов.

На улице закурил. Минут через пять выскользнула она.

Встала в сторонке и стала что-то чертить на асфальте носком тапочки.

Меня это разозлило.

– Сотри усы! – рявкнул я.

Она мельком глянула на меня и показала кукиш.

От такой дерзости я прямо онемел. Передо мной стоял настоящий зверек, а не девчонка!

Плюнул я, махнул ей рукой и поплелся домой. Она – в метре сзади.

Настроение у меня вконец испортилось.

Я даже стал спрашивать себя, на кой черт она мне сдалась.

Оглянулся: она опять стояла напротив большой витрины того кафе, где был бильярд.

Она задумчиво смотрела сквозь стекло.

Я остановился, посмотрел на нее, и так мне стало ее жалко, что даже в груди защемило.

Я подошел и обнял ее.

Она ткнулась мне в плечо. И вдруг спросила:

– А почему ты покупаешь женщин? Ты что, не способен просто познакомиться и увлечь девушку? Почему тебе надо нас покупать?

Она отстранилась и серьезно посмотрела на меня.

Я опешил.

– Почему покупаю? Я не покупаю! Но ты же заплатил моему сутенеру.

– А ты что, его собственность?

– Наверное. Ну да ладно, пошли. Это я так…

И она, тряхнув головой, зашагала в сторону моего дома. А я за ней.

Странная какая-то…

Утром я встал пораньше.

Сварил кофе, два яйца всмятку. Сделал бутерброд. Все это сервировал на подносе и принес ей в постель.

Она проснулась и охнула:

– Что это? – Глазки ее засветились, губки зарозовели.

– Это завтрак.

– Почему?

Я не стал ей ничего объяснять. Думал, пусть поест спокойно.

– Ты ешь, киса, – и помог ей установить удобно поднос.

Когда она поела, я вытер ей губки салфеткой, а заодно стер остаток усов, и унес поднос на кухню.

Когда вернулся, она была еще в постели. Но уже сидела, поджав коленки к подбородку. В глазах было ожидание чего-то необычного, радостного.

– Киса, я вот что подумал: зачем мне платить за тебя кому-то? Давай я сам буду твоим собственником.

Она еще улыбалась.

– Так, давай дальше.

– А что дальше? Ты просто пошлешь того дядю и будешь со мной.

– В качестве кого? Жены?

От такого прямого вопроса в лоб я смутился.

– Ну, не жены, а так…

Глазки ее сразу потухли, губки обсохли.

– Понятно… – чуть слышно прошептала она.

Потом резко сдернула одеяло. Выскользнула из кровати и в одну секунду оделась.

У двери я ее перехватил.

– Ты чего?
– Ничего. Пойду. И послушай совет: если «так», то копи деньги. Причем большие. А захочешь без денег – тебя раздавят, как козявку. Мяу… – И она, оцарапнув коготками мою щеку до крови, захлопнула за собой дверь.

Снайпер

Познакомились мы в Юрмале.

Он проходил стажировку в архитектурном курортном управлении, а я там работала машинисткой.

Он как увидел меня, так больше и не отходил.

Через неделю предложил выйти за него замуж.

Мне он тоже понравился – высокий, стройный, темненький, – и не скажешь, что исконно русский.

А мои родители, коренные латышские крестьяне, были категорически против этого брака.

В воздухе веял ветер перемен. Уже во всю говорили о независимости Латвии, и брак единственной дочери с Сергеем – русским парнем – моих родителей не устраивал.

А я была готова ради него на все. Разругалась с родителями до проклятий. Собрала вещи и с ним – в Россию.

Думала, что моей ноги больше не будет на этой земле – в доме моих родителей.

Но все обернулось совсем не так, как нам с ним мечталось.

Через год у нас родился сын.

Тут пошли первые кооперативы.

Сергей тут же бросил свою государственную службу и стал заниматься строительством коттеджей.

Мы быстро богатели.

У нас появилась хорошая просторная квартира, две машины, дача, мы стали ездить на отдых за границу.

Но для того, чтобы все это у нас было, ему приходилось долго и много работать. Стал часто выпивать. И курить одну за одной, становясь все худее и темнее.

Но меня любил по-прежнему страстно и нежно. Я нигде не работала. Занималась исключительно домом.

Когда сынишке исполнилось шесть лет, мы его отдали в платную школу. Я его и провожала, и встречала.

Однажды утром, проводив сына, я зашла в парикмахерскую и только к обеду вернулась домой.

Сережа почему-то был дома. Правда вчера он пришел поздно и сильно выпивши. Но это, как он объяснял, было необходимо по работе.

Я заглянула в спальную. Он лежал на диване и спал.

Часа через два заглянула еще раз. Он лежал в той же позе. У меня почему-то сильно забилось сердце и появилась чувство тревоги. Я подошла ближе. Тронула его за плечо. Рука его распрямилась, и из ладони выпала таблетка. Я подняла ее. «Валидол».

И тут меня охватил страх.

Я стала его будить.

Но сколько ни трясла, сколько ни плакала, он не проснулся.

Приехали врачи, констатировали смерть от сердечной недостаточности.

Так я осталась одна с сыном в чужой стране.

Как только Сережу закопали, пришли его друзья по бизнесу и предъявили счета. Оказывается, у него было много долгов. Мне совали в лицо какие-то бумаги, подписанные им.

Куда идти, к кому обращаться? Не к кому.

Из богатой семьи мы с сыном быстро превратились в семью без машин, дачи, денег. Даже квартиру у нас отобрали, дав взамен однокомнатную в старом доме.

Я совсем загрустила.

Сын стал ходить в обыкновенную школу с переполненными классами.

Машинистки уже были не нужны, везде требовались программисты.

Через полгода мне совсем плохо стало. Продала все сережины подарки. Но соседка по новому дому оказалось неплохой женщиной, помогала чем могла. Она тоже растила одна сына. Правда уже взрослого. Он только что закончил десятый класс. Парень хороший. Все ходил вокруг меня и смотрел влюбленными глазами. Пытался говорить басом и называть меня по имени.

А я шутила над ним и называла его Алешенькой и мальчиком.

Он сердился.

Вскоре его забрали в армию.

Соседка загрустила и, когда я, помаявшись вдоволь и решившись съездить к себе на родину, попросила ее присмотреть за сынишкой, пока я езжу к родным, она с радостью согласилась:

– Езжай, Ирма, ни о чем не беспокойся. Я пригляжу, накормлю, напою. Мне, глядишь, и не так плохо с твоим-то будет. А то от Алеши писем давно нет. А тут война в Чечне.

И я уехала.

Думала на неделю, а получилось намного больше.

На родине отец с матерью увидеться со мной не захотели и даже не пустили на порог родного дома.

Я растерялась и не знала, что мне делать дальше.

От отчаяния позвонила школьной подруге.

Та меня узнала и почему-то сильно обрадовалась моему звонку. Пригласила к себе домой.

Я приехала.

Подруга сильно изменилась, но была мне очень рада.

Она жила на широкую ногу. Евроремонт, дорогая мебель, бриллианты.

Когда выпила, она рассказала откуда у нее деньги.

Оказывается, она работала по контракту снайпером в Чечне. Отстреливала российских офицеров. Там ей платили хорошие деньги.

Я сначала не поверила. Она – и снайпер?

– Жить нормально захочешь, чертом станешь, – ответила подруга на мой вопрос.

Она мне и рассказала, что в городе есть вербовочный пункт. Подписываешь контракт, и тебя отправляют на обучение в Пакистан, а уже потом в Чечню.

– Вот так. Три месяца в лагере, три месяца в Чечне, и обеспечена на всю жизнь. И не жалею, – закончила она, лихо опрокинув в рот рюмку коньяка.

Я тоже выпила.

Дальше пошли рассказы о фронтовой романтике и больших деньгах.

К утру она меня уговорила.

Выспавшись, мы с ней сходили в вербовочный пункт. Там я подписала контракт. Позвонила соседке, извинилась, сказала, что нашла хорошую работу, денежную. Попросила еще немножечко приглядеть за сыном. Она согласилась. Ей с моим сыном легче ждать возвращения своего сына из армии.

Полученный по контракту аванс я выслала им на прожитье, и через день по фальшивому паспорту вылетела в Арабские Эмираты, а оттуда – в Пакистан. Там узнала, что и подруге за меня прилично заплатили, и что она никогда не была ни в лагере, ни в Чечне, а занималась лишь вербовкой. Этим и жила. Теперь мне стала понятна ее неожиданная радость от нашей встречи.

Но все это я осознала лишь к концу своего обучения, когда готовилась моя отправка в Чечню.

И уже там, в Чечне, я поняла, что если не любишь свою винтовку, как саму себя или как своего ребенка, лучше не мечтай стать снайпером.

Только себя измучаешь и ничего не заработаешь. Хорошо я пришла в отряд со своей винтовкой.

Со своей «Моськой». («Моська» – винтовка 7,62 С. И. Мосина)

Мне ее в лагере отобрал мой инструктор, одну из сотни из-за хорошей кучности.

Правда, из заработанных потом денег пришлось прилично ему доплачивать за доводку.

В спусковой механизм был добавлен предупредитель и курок воткнули с накаткой.

Шейку ложа заменили на пистолетную.
Шомпол с винтовочки убрали, чтобы ствол не утяжелял.
Всей моей «Моське» сделали черную окисловочку, даже затвору, и она стала брюнеточкой.

Я беленькая, она черненькая.

Мне «чехи» («Чехи» – бандиты) и кличку дали из-за этого «Абба».

И мне легче при моей профессии быть просто Аббой, чем Ирмой.

А еще для своей «Моськи» я приобрела Цейсовскую трубу от двух до шести. Этот телескоп хорош для стрельбы и по неподвижной и по движущейся дели, а также для вечернего и ночного боя.

Под оптику сделала откат, чтобы глаз не повредить.

И стала работать.

Причем, надо сказать, не плохо.

Поэтому уже скоро контракт, по моим подсчетам, должен закончится.

Деньги я заработала большие и часть их уже переправила домой соседке.

Осталось самой уйти.
Еще немного подзаработать и – домой к сыну.
Стемнело.

Я свою «Моську» за спину и – к федералам.

У меня уже было приготовлена удобная лежаночка. С нее хорошо просматривался их блок-пост. С утра пораньше можно снять пару офицеров. За них хорошо платят.

Только я устроилась, прикопала «Моську», как на меня что-то сверху упало. И не успела я даже пискнуть, меня быстро и профессионально скрутили. Но расчет, очевидно, был на мужика, поэтому немного все же помяли.

Когда в палатке допрашивать стали, я поняла, что «Моську» не нашли. Поспешили ребята.

Тогда начала беженкой прикидываться.

Но ребята стреляные. Посмотрели на синяк на плече, на указательный пальчик с мозолями от курка и сразу поняли кого сняли – снайпер.

Точнее снайпершу.

А на нас, снайперов, никакие человеческие законы не распространяются. Ладно, если бы была местная. Может, еще бы выкупили. Меня же, по всем фронтовым законам, должны тут же хлопнуть без суда и следствия. Как и не было.

И точно. Даже не стали разбираться кто и откуда, где и как.

Бросили жребий, и малый, кому выпало, повел меня на щелчок.

Спасибо, хоть издеваться да насиловать не стали. Хотя перед смертью можно было бы мной и потешиться.

Повел меня солдатик в ложбину.

Попросила наручники снять.

Снял.

Я волосы распустила.

Попросила дать помолиться.

Дал.

Помолилась Иисусу.

И вдруг страшно стало: «Меня же сейчас убьют».

А я сама…

Но тех, кого я убивала, не знали, что в них стреляют.

А в меня должны сейчас выстрелить.

Я повернулась к нему лицом, а он уже прицелился.

Упала на колени и заплакала, уткнувшись в землю.

А когда подняла голову, увидела, как он поднял автомат вверх, дал короткую очередь, развернулся и ушел.

Я вначале не поверила. Но, сообразив, что чудо произошло, быстро скатилась вниз по ложбине и уже ползком – к своим. Местность я знала хорошо.

На базе мне не поверили.

И поэтому ни документов, ни коридоров выхода не давали.

Чтобы поверили, надо было шлепнуть пару федералов. Но без своей «Моськи» я была как без рук. Из чужих стрелять – себя губить. А мне почему-то теперь жить хотелось как никогда.

Наконец, смогла откопать свою родную винтовку.

Думала, поскорей сделаю дело, зашвырну «Моську» и – домой к сыну.

Поэтому пошла днем с группой.

Вернее не пошла, а повели.

В приказном порядке велели идти.

Решили взять комендатуру в селе, расположенном километрах в пятнадцати от базы.

Но теперь настроение у меня было не как прежде. Это и «чехи» чувствовали. Старший группы прямо прилип ко мне. Так и пас каждый мой шаг.

А я шла и все думала, почему же тот солдатик меня отпустил. Не влюбился же он в меня за эти минуты. А может у него сестра похожая или девушка любимая? Я слышала, что были такие случаи. Ну, и Бог с ним. Вернусь, помолюсь в костеле за его здоровье. Свечку поставлю перед святой девой Марией, чтобы уберегла моего спасителя в этой мясорубке.
Но что-то беспокоило мою память. Будто где-то я уже видела лицо этого русского парня. А вот где и когда, никак не могла вспомнить.
Бой начался неожиданно.

Как-то сразу.

Сначала вроде мы придавили федералов.

Но те быстро оправились от неожиданного нападения. И в ответ стрельба пошла без суеты. Поэтому у нас было на все про все минут пятнадцать-двадцать, а там уже прилетят «вертушки» с ракетами, и тогда группе «крышка».

И все бы хорошо, но пулемет на чердаке комендатуры не давал продвинуться вперед ни на метр.

А время убегало.

Вот тут-то и я понадобилась.

Поймала на шпильку прицела окно, откуда бил пулемет.

Перевела осторожно оптику на шестерку.

В щели между рамами четко проявилась голова федерала.

Выдох.

Щека. Приклад. Медленно, медленно потянула курок.

И в последнюю долю секунды в сознании вспыхнуло: «Да это же тот солдат, что меня отпустил. Но он же вылитый…»

И рука моя дрогнула.

Пуля, отщепив раму, ушла куда-то в темноту чердака.

– Ты что, сука, стрелять разучилась? – «чех» больно ткнул пистолетом в бок.

– Если сейчас его не снимешь, я тебя сниму, сучья мать, – зашипел он, как змея.

Да и правда, что это я.

Поправила оптику. Пригляделась – точно он, Алеша. Сосед мой прыщавый. Вот кто меня отпустил. Вот, значит, почему я осталась живой.

У меня сильно забилось сердце.

Как же так? За что Иисус послал мне такое испытание?

– Стреляй, сука! – привел меня в сознание «чех».

Пистолет его был уже у моего виска.

– Считаю до трех. Раз…

Я, прошептав «сейчас», выдохнула.

– Два…

Прижала плотнее приклад своей «Моськи» к плечу. Поймала на шпильку прицела голову сына соседки, вспомнила своего сына и решила: «Буду стрелять». Уже потянула курок, как вдруг он резко повернул голову в мою сторону и как-.будто заглянул мне в глаза, и я задержала выстрел.

– Три!
И что-то жаркое ударило мне в висок.
«Чех» плюнул на изуродованную выстрелом белокурую голову женщины и дал команду к отходу. А пулемет все бил и бил, не давая бандитам уйти. Наконец, затрещали «вертушки». Несколько ракетных ударов, и от группы боевиков ничего не осталось.

Когда собирали трупы бандитов, нашли и труп снайперши. Пулеметчик узнал ее. Осмотрел рану. Погладил волосы. И сам похоронил.

Не в общей канаве с убитыми «чехами».

А отдельно.
Под цветущей вишней.

Я вернусь

Удар был неожиданным и резким.

Волгу бросило вперед и влево. От удара она пошла юзом и, засвистев шинами, со звоном врезалась в бетонный столб.

Огромный, многотонный «Камаз», как будто не почувствовав столкновения с легковушкой, в крутом вираже нырнул за ближайший угол и скрылся с места аварии.

Шел третий час ночи.

У «Волги» смяло в гармошку правое заднею крыло, от удара в столб согнуло бампер и разнесло вдребезги правую фару.

Водитель Николай и пятеро девчонок пассажирок, к счастью, не пострадали. Но ехать дальше было нельзя.

Девчонки отвизжались, отшумелись и, поглаживая ушибленные места, высыпали из машины.

Николай обошел свою «Волгу», осмотрел повреждения. Достал сотовый телефон и позвонил Маме.

Минут через пятнадцать Мама подкатила на своей «Вольве» и сходу начала материться.

Сперва набросилась на Николая. Потом – на девчонок. Девчонки притихли и сжались в кучку.

Мама истерически стала названивать заказчикам. Ей ответили: уже опоздала… приехали другие девочки.

После этого Мама еще больше завелась.

Девчонок разогнала по домам, а Николаю заявила: возьмет с него штраф за то, что не довез девчонок по заказу.

– Но к вечеру завтра чтобы был с машиной. Иначе больше работать не будешь! – И, хлопнув дверкой своей иномарки, умчалась.

Николай остался один.

Облокотился на разбитую машину. Задумался: «Куда и кому позвонить?»

Вдруг кто-то тронул его за плечо.

Он вздрогнул и обернулся.

Перед ним была Анжела – одна из тех пяти девушек, а проще – проституток, которых он вез на заказ.

– Что, не смогла уехать? – спросил он, скользнув по ней взглядом.

– Нет. Просто хочу помочь тебе. У меня есть знакомый механик. Золотые руки. Ради меня он сделает все. Давай позвоню.

И она протянула руку за телефоном.

– Ты что? Кто поедет сюда среди ночи?

– Давай телефон. Увидим.

Он внимательно посмотрел в глаза Анжеле и протянул телефон.

Она позвонила.

И механик приехал. Не ворчал, не ругался. Осмотрел машину и отбуксировал ее к себе в гараж-мастерскую. Сказал, что к вечеру она будет как новая.

Николай слабо в это поверил. Но других вариантов не было.

На такси уехал домой.
Анжела осталась в гараже механика.
Николай жил один. Никогда не был женат. А после того, как стал водилой у проституток, понял, что никогда и не женится.

Дома встал под теплый душ.

«Анжела?..»

Она пришла к ним год назад. Тихая и молчаливая девочка. А сейчас она уже женщина с опытом и даже связями. Неужели ей тогда было только семнадцать?

Он вышел из ванной. Не обтираясь лег на кровать. Закурил сигарету.

Анжела?..

Почему она решила помочь ему? Черненькая. Стройненькая. С глазами, как угольки. Никогда они не разговаривали подолгу. Пару раз он ей смазывал йодом царапины. Да однажды по ее просьбе отвозил ее бабушку в больницу. Ветхая старушка. Почти ничего не слышала. Анжела жила у нее. Сказала, что у отца и у матери другие семьи. И она не мешает им. Она ухаживает за бабушкой, и та ей завещает квартиру.

Она поднакопит денег.

Бросит свою грязную работу и выйдет замуж.

Родит детей.

А с мужем будет заниматься любовью только тогда, когда это им обоим будет хотеться.

И она даже будет целовать своего мужа в губы. Сильно-сильно…

Николай забыл про тлеющую сигаретку.

И пепел упал ему на грудь. Он вздрогнул, ил тушил окурок. Завернулся в одеяло.

Нет. Этого она ему, конечно, не говорили. Не так они близки. Об этом, о добром муже, о поцелуях, они думают все. Мечтают. Рассказывают друг другу сказки о подругах-проститутках, накопивших состояния и вышедших замуж за принцев.

Он возил проституток уже два года и знал, что в итоге из этих девочек получается.

А Анжела…

Она была все жё не как все. Может, оттого, что ее еще мало били клиенты. А как бьют этих бедных девочек, Николай знал. У него в багажнике целая аптека первой помощи. Не всегда можно было обращаться в больницу или травмпункт, вот он и шины на переломы накладывал, и порезы зашивал, и уколы от столбняка и инфекций делал. Беспредельщиков полно. В начале попользуются, а потом начинают издеваться. Если девочка молчит, помучают немного, заплатят побольше и отпустят. А если не выдерживает и начинает сопротивляться, то тут уж бьют, как куклу. Иной раз идти не может – выносить приходится. А Мама при этом всегда только их и ругает: «Ты проститутка! Терпи. За твое тело заплатили. Не нравится – ищи другую работу». И ничего, девочки подлечатся, подмарафетятся и опять, глядишь, в его машине сидят, ждут звонка. Деньги. Всем нужны деньги.
За этими мыслями он и уснул.
Вечером машина была готова.

Взял механик много, но справедливо.

Увидев Николая вовремя в отремонтированной машине, Мама только хмыкнула, но ничего не сказала.

И пошла привычная будничная работа. Привез-отвез. Позвонил Маме. Мама приехала, собрала деньги. Поделилась с девочками. И дальше.

Звонок.

Заказ.

Привез. Отвез.

Неделя заканчивалась без особых приключений.

Анжела появилась в конце недели.

Оказывается, у нее в ту ночь, когда произошла авария, умерла бабушка. И все эти дни она занималась похоронами.

Похудела. Носик заострился. Глаза, кажется, стали еще глубже и темнее.

Кивнула Николаю. И села в сторонке от девчонок, задумчивая.

Вскоре Мама скомандовала: «Подъем!»

Вызвали на дачу за городом.

Район этот Николай знал хорошо. Там в основном отдыхали в шикарных дачах люди очень богатые, нефтяные короли и газовые магнаты.

Нужно было троих девочек. Но велели привезти штук шесть для выбора.

Такое часто бывает.

Нужна одна или две. А вызывают до десяти. Выстроят их в один ряд. И выбирают, как лошадей, по зубам. Приятного мало, но клиент всегда прав.

Поэтому повезли шестерых.

Выбрали трех. Среди них и Анжелу.

Девчонок отпустили поздно ночью.

Они вышли злые, голодные.

Использовали на всю катушку, а к столу даже не подпустили. Дали баллон минеральной на всех.

Пока ехали в город, две тараторили, как сороки, обсуждая своих сегодняшних партнеров, издеваясь и смеясь над их пороками.

Анжела сидела, отвернувшись к окну, и курила.

Николай вначале развез по домам ее подружек, а уж затем Анжелу.

Ему хотелось с ней поговорить, остаться наедине.

Он предложил.

Она согласилась.

И они поехали к нему домой.

Вначале он ее накормил.

Она поела. Сполоснулась под душем и ушла в спальную комнату.

Когда Николай убрал все со стола и пришел к ней, она уже спала.
Он не стал ее тревожить. Прилег рядом. Покурил. И, выключив свет, заснул.
Утром между ними случилось то, что нельзя было назвать просто сексом.

Это была какая-то новая, еще ни разу не испытанная им близость. Совершенно новое ощущение от женского тела и сладких до умопомрачения поцелуев. Это новое ощущение не только полностью опустошило его тело, но сделало душу чистой, легкой и светлой.

После ее ухода он долго лежал на спине и, потрясенный произошедшим, прислушивался к себе.

Ладони продолжали гладить ее нежную бархатную кожу. Губы тонули в ее губах. А грудь, казалось, до сих пор чувствовала прикосновение ее нежных розовых сосков. Сотый раз он прогонял в памяти тот момент, когда она, изогнувшись, застонала, заметалась и вдруг резко обмякла, как бы отключилась на какое-то время. Кулачки ее разжались, и он увидел маленькие ранки от острых ноготочков на мокрых, дрожащих, как листики, ладошках. Он стал нежно целовать ладошки и осторожно кончиком языка старался успокоить эти маленькие пульсирующие ранки.

Прошло несколько дней.

Они еще ни о чем не говорили. Но уже в воздухе между ними витала одна и та же мысль: «Все! Пора эту жизнь заканчивать».

Мама что-то почувствовала. И стала приглядываться к ним.

Надо было решаться.

Анжела готова была хоть сейчас все бросить и уйти с ним, куда позовет. Николай пока не решался.

Надо было вначале уладить все с Мамой. За ней стояли серьезные люди.
Наконец он сообщил Маме, что будет уходить. Мама сказала: «Хорошо. Но найди замену».
После него должна была уйти Анжела.

Но…
Но человек предполагает, а Господь располагает.
Это был последний день работы Николая. Замену он нашел. Мама дала «добро».

Вечер был тихий. Заказов не было.

Вдруг звонок.

Николай видел, как засуетилась Мама, разговаривая по телефону. Глаза заметались по девчонкам.

– Хорошо, Олег. Конечно, Олег. Через пять секунд будет. Когда я тебя подводила?! Через пять секунд будет…

Девчонки, услышав, как елейно говорит Мама и какое имя произносит, сразу напряглись и поджали ноги.

Если это тот Олег – лучше не надо.

Когда Мама сказала, кто и откуда позвонил, всем стало ясно – звонил тот.

– Девочки, надо ехать. Причем быстро! Сами понимаете, в случае чего там и меня не пожалеют. Давайте решайте. Кто?

Все уставились в пол.

Одна Анжела курила и смотрела спокойно на Маму. Та взглянула на нее и сказала:

– Ты поедешь!

Анжела пожала плечами и пошла к двери.

Николай покрутил ключами.

Вопросительно взглянул на Маму. Она вскинула голову, зло ответила на его взгляд.

– Иди, работай! – И когда он уже выходил за дверь, добавила: – Голубки…

Олега в мире проституток знали хорошо. Он не столько с ними баловался, сколько калечил. Прокусывал уши, ломал пальцы или просто избивал до полусмерти.

Был он блатным авторитетом. Беспредельщиком. Контролировал водочный рынок. Бригада у него была из молодых, но ранних. Крови за ними было много.

В машине Анжела курила одну за одной.

У Николая появилась мысль: «Может, плюнуть на все и уехать с ней прямо сейчас?»

Посмотрел в зеркало заднего вида. Умная Мама ехала следом.

«Ладно, – решил. – Может, обойдется».

Подъехали к точке.

Это было открытое кафе на берегу озера.

Громкая музыка. Шум пьяной толпы. Запах шашлыков.

Анжела с Мамой пошла под легкий навес.

Николай видел, как обернулся сидящий в компании парней грузный мужчина в белом пиджаке. Кивнул Маме. И та ушла. Анжела осталась позади белого пиджака.

На Анжелу долго никто не обращал внимания. За столом усиленно выпивали и закусывали. Потом белый пиджак поднялся, и Николай понял, что это был тот самый Олег, по кличке «Вялый».

Вялый прошел мимо Анжелы к кустам. Там помочился. Обернулся к Анжеле.

– Ты чего, сука, стоишь? Иди сюда!

Анжела подошла.

– На колени!

Анжела обернулась на кафе.

Там все смотрели на развивающуюся сцену. Даже музыку приглушили.

– У тебя чего, со слухом плохо? – спросил Вялый и ударил Анжелу по лицу.

Она упала.

Николай рывком выбрался из машины.

Анжела поднялась, подобрала сумочку и опустилась на колени перед Вялым.

– Ну, чего ждешь, работай!

Анжела стала отворачиваться.

– Ты чего, падаль! Не нравится, что ли?!

– Не нравится, – ответила Анжела.

Вялый обернулся к кафе.

– Братва, она говорить умеет, – и, не глядя, опять ударил ее по лицу.

В кафе дружно заржали.

Анжела опять упала.

Николай наклонился в машину и достал из-под сиденья кастет, надел его на пальцы и пошел к Вялому.

Анжела опять уже стояла на коленях. По ее лицу текла кровь. Она стала рыться у себя в сумочке. Но не успела ничего оттуда достать. Вялый со всего размаху ногой, обутой в полуботинок на толстой свиной подошве, ударил ее в грудь. Анжелу даже подбросило от удара, она отлетела в сторону. Николай подбежал к ней, наклонился. Глаза ее были закрыты, изо рта текла кровь. Она не шевелилась.

– Ну что, готова? – услышал Николай над собой. Он повернул голову.

Над ним стоял Вялый.

Пьяный. Наглый. Самодовольный.

На его жирном лице сияла улыбка.

– Что, готова? Тогда забирай и привези новую, вдруг я опять в кустах захочу, – и Вялый повернулся уйти.

Николай поднялся и зацепил Вялого за рукав.

– Погоди, урод.

– Что?.. – обернулся Вялый.

– Ничего, – ответил Николай и снизу, вкладывая в удар всю ненависть и злость, обрушил кулак с кастетом в подбородок Вялого.

Что-то хрустнуло. Брызнула кровь, и Вялый, захрипев, рухнул на землю.

Николай отшвырнул кастет. Подхватил Анжелу и бросился к машине.

Дружки в кафе не сразу «въехали», что произошло. Никто и не ожидал, что кто-то поднимет руку на самого Вялого. Спохватились поздно.

Николай уже успел добежать до машины, втолкнуть Анжелу на заднее сиденье и впрыгнуть за руль.

Машина завелась с полоборота.

В него начали стрелять.

Благо, кругом были лес и кусты. Через минуту его уже не было видно.

Николай понимал, что сейчас заведут «БМВ» и «Мерседесы» и помчатся за ним. Но он уйдет. Уйдет.

По городу он мчался темными закоулками. Заскочил домой, захватил из тайника пистолет и деньги, и снова – в машину.

Когда выехал за город и убедился, что от погони избавился, остановился.

Осмотрел Анжелу.

Она уже пришла в сознание. И тихо постанывала.

У нее было разбито лицо.

Николай разорвал на ней кофточку. Стал прощупывать ребра. Анжела закричала. Стало ясно: у нее сломаны ребра. Николай осторожно, но плотно перебинтовал ей грудь. Сделал два укола: один – обезболивающий, другой – чтобы она уснула, и поехал дальше.

Куда?

Пожалуй, вначале он и сам не знал, куда.

Одно он понимал, что теперь в живых ни его, ни Анжелу бригада Вялого не оставит. И никто им не поможет. Это уж точно.

Но у него был пистолет.

Да и деньги есть. Денег было много. Несколько лет копил.

Ехал всю ночь.

Просто ехал подальше от того зла, в котором жил последние годы.

Анжела спала.

В дороге немного успокоился. Постепенно это стало казаться не таким страшным.

Николай уже стал задавать себе вопросы: «Может, Мама их откупит? Может, и у Вялого ничего серьезного? Да, Анжеле нужна помощь».

Добравшись утром до очередного районного города, Николай остановился и зашел на междугородный переговорный пункт.

Позвонил своему приятелю, который тоже работал у Мамы.

Услышав Николая, тот перепугался и шепотом поведал, что их все ищут – и блатные, и менты. Маму придушили прямо там, у озера. Девок всех изуродовали. Блатные как с цепи сорвались.

Все встало на свои места.

А когда Николай попросил приятеля приглядеть за квартирой, тот удивился:

– За какой? И твою квартиру, и бабы твоей сожгли еще ночью. – И посоветовал: – Лучше исчезни. Они, если вас найдут, по кусочкам рвать будут.

И еще попросил больше ему не звонить – забыто.

Все стало яснее ясного. Иллюзии закончились.

Куда теперь?

Вышел он из переговорного пункта и понял: есть только один выход. Пристрелить вначале Анжелу, а потом себя. Иного пути нет. Он знал, что, если их поймают, а их обязательно поймают, умирать они будут долго и мучительно. Ловит их Вялый. А Вялый есть Вялый, пощады не знает…

Из города Николай свернул на проселочную дорогу. Миновал село с белой церковью и заехал в лесочек. Достал пистолет и деньги. Подержал в руках толстую пачку денег и, широко размахнувшись, зашвырнул ее в кусты. «Зачем они теперь? Мертвым деньги не нужны…»

Вынул обойму из пистолета. Пересчитал зачем-то патроны. И вставил обойму назад.

Открыл заднюю дверку машины. Склонился к Анжеле. Погладил ее по волосам. Она от прикосновения зашевелилась и застонала. Николай приставил дуло пистолета ей к виску, закрыл глаза, и… тут зазвенел колокол, потом другой и еще…

Николай вздрогнул. «Что это?»

Открыл глаза.

Солнце. Лес. И над всем этим колокольный звон. Чистый, переливчатый, призывный.

Шел он от ближнего села, которое он только что проехал. И тут его как током прострелило: «Что я делаю?!»

Николай опустил пистолет.

Постоял в раздумье, слушая колокольный звон. Затем нырнул в кусты, куда до этого забросил деньги. Нашел пачку.

Вернулся в машину.

Достал из бардачка автомобильный атлас дорог. Долго водил по нему пальцем.

Теперь он знал, куда ему ехать.

Несколько лет назад, когда работал на бортовом «Камазе», вез он трансформаторы в соседнюю область для женского монастыря. Хотелось побыстрее вернуться, и поэтому гнал всю ночь. К рассвету он был где-то в тех краях. Рядом. Но никак не мог найти монастырь.

Измотался. Приткнул «Камаз» у какого-то разлива и закемарил. Проснулся от колокольного звона. Вылез из кабины и увидел совсем рядом несколько луковичек церквей. Оттуда шел звон.

В монастыре встретила его мать-настоятельница приветливо. Разгрузил он «Камаз». Накормили его. Когда настоятельница узнала, что он крещеный, повела показывать монастырь и свое хозяйство. Тогда он был поражен чистотой, спокойствием и мудростью жизни этих женщин.

Возвращаясь назад, он долго еще вспоминал все, что видел и слышал. И даже мечтал побывать там еще раз. Но автохозяйство, где он работал, развалилось.

Он перешел водилой к Маме. Потом уже совсем и забыл, что есть на Руси такие монастыри.

А теперь колокольный звон отрезвил его.

Вернул ему память.
Гнал он свою машину к монастырю и думал: «Упаду в ноги матери-настоятельнице, попрошу взять к себе Анжелу. Спрятать. Там ее никто никогда не найдет».
К монастырю подъехали глубокой ночью.

Он не заметил как очнулась Анжела. И поэтому, когда остановился у ворот монастыря и услышал: «Куда мы приехали?», вздрогнул.

Он ей все объяснил. Она выслушала и сказала устало:

– Делай, как знаешь…

Николай вышел из машины. Подергал ворота, калитку. Все было заперто.

Постучал. Залаяла собака. Через какое-то время из-за ворот спросили:

– Кто там?

– Это я, водитель Николай. Я вам трансформаторы привозил. Мне мать-настоятельницу надо.

– Господь с тобой, парень, ночь на дворе! Все спят. Приходи утром.

– Подождите! Я не могу утром. У меня времени нет. Вы скажите ей, что это водитель Николай приехал, я вам трансформаторы привозил. Мне ее срочно надо. Я вас очень прошу… – И вдруг добавил: – Ради Христа…

За воротами затихли. Но вскоре защелкали замки. Загорелся фонарь у ворот. Открылась калитка. За ней стояла мать-настоятельница. Посмотрела она внимательно на Николая и сказала:

– Заходи, Николай, с Богом.

Сделал он шаг и упал на колени перед этой женщиной. Обнял ее ноги и зарыдал, затрясся всем телом.

Анжелу перенесли в один из домов монастыря. Ей занялись послушницы: умыли, перевязали, уложили в постель. А Николай до утра проговорил с матерью-настоятельницей. Рассказал все, как есть, и про себя, и про Анжелу и что с ними произошло.

Молча выслушала его мать-настоятельница. Потом надела на него крестик, дала в руки иконку. Перекрестила и сказала:

– Езжай с ангелом. Ни о чем не беспокойся – выходим и спрячем твою девушку.

Поцеловал Николай ей руку и незаметно оставил пакет с деньгами под стулом, на котором сидел.

Поцеловал Анжелу.
Ни слова ему не сказала на прощанье Анжела, только слезы… слезы… слезы…
Гнал он теперь свою машину на юг, под Ростов. Там у него в одной из воинских частей служил начальником штаба одноклассник. От него в свое время он узнал, что там вербуют контрактников на Кавказ. Работа опасная. Но сейчас именно эта работа была нужна ему.

Школьного друга Николай нашел быстро. Тот помог ему оформить контракт на службу во взвод полковой разведки. Через две недели Николай уже шел на свою первую операцию.

Потом много было подобных операций. И много передумал Николай в этой мясорубке.
Но Анжелу он не забывал ни на минуту. И всякий раз, засыпая, шептал ей: «Я вернусь… Я вернусь за тобой, Анжела…»

Content

Дэс Владимир Новости наших дней (сборник)

Владимир Дэс Новости наших дней (сборник)

Новости наших дней

Общаг

Плевок

Поездка

Предложение

Снайпер

Я вернусь