Мануэль Гонзалес

Любовь и чума

I. Два посланника

В один из июльских дней 1171 года Константинополь, этот волшебный край любви, роскоши и неги, был весь озарен блеском полуденного солнца. Величественные здания, ярко-красные павильоны и мраморные бассейны, рельефно выделяющиеся среди изумрудной зелени сикоморов и мирт, образовывали чудесную панораму. Город принял с раннего утра самый праздничный вид.

Мануил Комнин, бесстрашный и умный император Византии, пожелал встретить пышным и торжественным празднеством приезд новых посланников, отправленных к нему Венецианской республикой. Балконы были убраны фиолетовым, алым и ярко-синим бархатом и живыми цветами, а церковные купола с их яркой позолотой придавали картине еще больше блеска. Массы народа — греков, мусульман и евреев — шли густыми толпами по тесным переулкам и извилистым улицам. Молодежь между тем успела захватить места близ ипподрома, где развевался флаг, возвещавший публике, что здесь можно увидеть конские бега и другие заманчивые зрелища. Не сумевшие пробраться за ограду наводнили просторные крытые галереи базара Феодосия, выстроенного торговцами. Другие, пройдя через «Ворота грешников», разместились вдоль берега Серайского залива и на тенистых террасах, спускавшихся уступами до светлых вод Босфора.

Виду зрителей на этих террасах предстала греческая флотилия, которая совершала весьма искусные маневры, изображая морское сражение под личным руководством своего адмирала. Толпа любовалась картиной проворно перебрасываемых с корабля на корабль металлических шаров с начинкой из нефти и продукта, похожего на известь. Последний собирается в значительном количестве на берегах Босфора и является важным компонентом состава для разрушительных огнестрельных орудий, известного под названием греческого огня.

Только моряки венецианской флотилии, стоявшей возле цепи, заграждающей вход в залив, казалось, не придавали никакого значения происходящему на море и смотрели, бесстрастно растянувшись на палубах, на инсценировку сражения, задаваясь простым и логичным вопросом: зачем было ломать эту бесполезную комедию?

Морское представление было также оставлено без всякого внимания и другими гостями праздника — пожилыми мужчинами и женщинами всех возрастов. Они сосредоточились всецело на убранстве балконов и домов, на ярких драпировках, на блестящих костюмах византийских вельмож и изливались в шумных восклицаниях восторга по поводу великолепия, которым отличался в этот памятный день Бланкервальский дворец, служивший резиденцией семейству императора.

Над дворцом развевался среди прочих флагов знаменитый Лабарум, воскрешавший в толпе воспоминания о многих блестящих победах, но с течением времени потерявший свое былое значение. Все входы охранялись императорской гвардией, состоящей из датчан и англосаксов[1], и небольшим отрядом из Бессмертных, под личным предводительством одного центуриона. Деморализованные, трусливые потомки прежних героев Греции присвоили себе все воинские звания, под которыми доблестные и бесстрашные римляне грозили в свое время завоевать весь мир.

Как ни восхитительна была гвардия, все же именно ипподром завладел сильнее всего прочего вниманием большинства. Толпа следила с жадным, тревожным интересом за ходом состязаний, и, когда гладиатор одерживал победу или лихая лошадь достигала барьера на секунду раньше своих славных соперниц, зрители рукоплескали им с неистовым восторгом.

Но по мере того как центральные улицы покрывались все новым прибывавшим народом, предместья становились безмолвны и безлюдны. В Галате встречались еще кое-где обыватели, но и они, по-видимому, тоже спешили в город и даже в самой Пере, блестящей резиденции иностранных посланников, царили глубокая тишина и безмолвие.

Солнце клонилось к западу, и зной начал спадать. В одной из многочисленных и прелестных беседок, разбросанных в садах, окружающих Перу, сидел, облокотившись небрежно на подушку, молодой венецианец необычайно яркой и красивой наружности. Его простой костюм, исполненный изысканности, непринужденность позы и изящные формы его стройного стана и прекрасной руки, поддерживавшей голову, убедили бы каждого, что он принадлежал к высшим сословиям общества. Да и на самом деле молодой человек был одним из посланников Венецианской республики — благородным патрицием Валериано Сиани.

Вечерняя изумрудная зелень, залитая ярким пламенем догоравшей зари, была прекрасна. Неподвижный воздух — прозрачен, чист и пропитан насквозь ароматом цветов. Ярко-синее небо с медленно загоравшимися, блестящими звездами выглядело великолепно, как и луна, выплывавшая из-за кристальных вод спокойного Босфора. Однако посланник, очевидно, не обращал на них никакого внимания. Его мысли носились под другим небосклоном, в его воображении рисовались не менее волшебные картины каналов и лагун и величавых зданий его родной Венеции. Его доброжелательное и прекрасное лицо становилось все мрачнее. На нем была видна печать какой-то неведомой, тревожной заботы.

Но молодой патриций оставался недолго под гнетом этих мыслей: не прошло и получаса, как в аллее послышались поспешные шаги, и в беседку вошел его друг и товарищ, Орио Молипиери, такой же, как и он, полноправный посланник, отправленный республикой к Мануилу Комнину. Союз честной привязанности, соединявшей с детства молодых политиков, и их общие строгие отношения к чести не могли скрыть многих резких различий между ними, которые имелись как в материальной стороне жизни, так и в нравственной. Выражаясь яснее, скажем: в теории их взгляды были похожи, но на практике они применяли их по-разному.

Валериано Сиани был, выражаясь терминами современного общества, человеком рассудительным, хладнокровно-бесстрашным во времена опасности. Молипиери же, напротив, быль человеком действия, внезапных и смелых предприятий, бесстрашие которого граничило с дерзостью, а дерзость восходила до степени безумия.

Такие же различия обнаруживались во внешних достоинствах, которыми природа наделила так щедро благородных патрициев. Валериано Сиани был безупречным типом золотой молодежи той дальней эпохи, особенно внимательной ко всему, видимому человеческим глазом. Деликатный, уступчивый, изысканно одетый, с манерами, исполненными непринужденной грации, он привлекал к себе все симпатии общества.

Манеры Молипиери были резче, отрывистее, но греки утверждали, что недочет в изысканности компенсируется с избытком его статной фигурой, красивым, энергичным, беззаботным лицом и веселой отвагой, которая проглядывала в каждом его движении. А в те времена греки, постоянно общавшиеся с людьми из разных стран, разбросанных по всему миру, отличались умением производить оценку телесной красоты. Добавим, что все известные куртизанки столицы домогались, как милости, присутствия Молипиери на их ночных пирах, обставленных безумной, лукулловскою роскошью. Короче говоря, молодой человек имел в Константинополе блистательный успех. Но в данную минуту Орио не присутствовал на оживленном зрелище торжественного празднества: он заметил с утра, что товарищ его встревожен и расстроен и провел целый день, не выходя из Перы.

— Не печалься, Сиани! — сказал он своим звучным и приятным голосом, усевшись на подушках шелкового дивана и посылая в воздух прозрачные струи благовонного дыма. — Придется подождать только несколько дней, и ты снова увидишь нашу благословенную и прекрасную Венецию и свою прелестную Джиованну.

Сиани посмотрел на него с печальной улыбкой.

— Я был бы рад принять этот благой совет, — отвечал он другу, — но для меня прошла бесповоротно блаженная пора, когда и я смотрел сквозь розовый туман на людей и на жизнь!

— Чего же ты боишься? — перебил его Орио. — Прием, устроенный нам Мануилом Комнином, непритворно радушен. Этот блестящий праздник он организовал и в честь нашего приезда!

— Ты, конечно, слышал, что под самыми нежными, ароматными цветами таятся очень часто ядовитые змеи. А я знаю из достоверных источников, что в Византии в моде отравленные чаши, на дне которых кроются агония и смерть.

— Увы! — воскликнул Орио. — Признаюсь со стыдом, что я выпил немало этих опасных чаш и нашел в них не яд, а одно упоение. Я сорвал много роз в этом городе неги, любви и наслаждения, но под ними таились не змеи, а прелестные восточные красавицы.

— Греки хитрые люди и тонкие политики! — проговорил Сиани. — Они толкают нас в объятия своих женщин умышленно с целью усыпить нашу бдительность и обмануть сенат. И присмотрись, Молипиери: они уже прошли полпути к исполнению задуманного плана! Вспомни хорошенько: по приезде сюда мы еще сознавали свою самостоятельность и предложили им решительно и смело выбрать одно из двух: заключить прочный мир или вступить немедленно в открытую войну! Но они положительно отказались от боя, наговорили нам три короба любезностей и продолжили ту же подпольную борьбу.

— Все это так, конечно, — перебил Молипиери, — но нельзя не сознаться, что они подписали без всяких оговорок пять параграфов, заключающих почти всю суть трактата, предъявленного нами от имени республики.

— И это тоже была своего рода хитрость! — возразил Валериано. — Мы прибыли сюда в качестве победителей с сильным флотом и войском. Они отлично поняли, что одно наше слово способно превратить этот богатый город в груду камней и пепла. Но не прошло недели, и сенат, убаюканный вкрадчивыми речами этого императора, недостойного власти, отозвал необдуманно тридцать судов из флота и отборную часть бывшего с нами войска. Чем же оплатит Комнин доверие республики? Он выжидает время осенней непогоды, когда наши суда потеряют возможность стоять в открытом море. Когда это случится, он обратится к нам с просьбой решить вопрос о войне или мире. Но ведь мы не подпишем условий, несовместимых с достоинством республики: мы вступим, скрепя сердце, в неравную борьбу, ну — и будем разбиты! Может легко случиться, что у нас не останется ни одного корабля, способного добраться к своему назначению и известить Венецию о нашем поражении.

— Нет, клянусь святым Марком! — воскликнул Молипиери. — Пусть настанет день битвы: я беспощадно накажу лицемеров. Эти греки действительно самый гнусный народ! Я заметил за ними даже наклонность к шулерству. Признаюсь откровенно: с тех пор как я вглядывался в это низкое племя, я стал лучшего мнения о натуре евреев. Эти добрые люди снабжают меня золотом, которое выцеживают с вопиющей наглостью из моего кармана эти низкие греки. Я был бы очень счастлив, если б Господь вернул этим бедным созданиям хоть половину денег, которые я брал у них в разные времена!

— Выслушай меня, Орио! — перебил вдруг Сиани. — Я пришел к убеждению, что как ты, так и я, поступили как школьники, согласившись принять эту сложную миссию, предложенную нам по выбору сената!

— Да, сенат, разумеется, потерял бы немногое от моего отказа. Но ты — другое дело! В тебе соединились все достоинства опытного и тонкого политика, и никто бы не выполнил с таким редким умением невероятно трудную роль посла и представителя Венецианской республики.

— Я принял эту роль, потому что стремился к отличиям и к славе! — сказал Валериано. — Мне улыбалась мысль что, выполнив с честью поручение республики, я вернусь в Венецию в качестве победителя кичливого Комнина. Тогда, пользуясь правом получить от сената блестящую награду, я бы убедил его смягчить строгость закона, который, как ты знаешь, запрещает патрициям брачный союз с плебеями. Я повел бы к венцу Джиованну ди Понте, мою обворожительную, дорогую невесту. Но все эти заветные, золотые мечты развеялись, как дым, при взгляде на действительность. Я перестал надеяться: Джиованна погибла для меня навсегда! Будь прокляты все греки вместе со своим двуличным, надменным императором!

— Послушай, Валериано! — воскликнул Молипиери, задетый за живое невыразимой грустью, которая звучала в словах его товарища. — Я отправлюсь немедленно к Мануилу Комнину и заставлю его во что бы то ни стало подписать остальные параграфы трактата, не внося в них решительно никаких изменений!

Произнося эти слова, Орио вскочил с места: глаза его сверкали безумной отвагой. Сиани удержал его движением руки.

— Известно ли тебе, что сделает Комнин, когда ты неожиданно предстанешь перед ним с угрозой в глазах? — спросил Валериано.

— Клянусь пресвятым Марком! Он прикажет позвать своего логофета[2], чтобы выполнить в трактате обычную формальность, и приложит к нему гербовую печать Византийской империи.

— Ты недооцениваешь ум императора! — отозвался Сиани. — Он не так опрометчив, как ты предполагаешь. Тебе стоит войти, а он уже догадается, что ты пришел к нему за решительным ответом. Он устроит тебе превосходный прием и изъявит согласие исполнить твои требования. Между тем его слуги предложат вам драгоценные кубки с превосходным вином. Неприметные струйки ароматного пара из золотых курильниц начнут мало-помалу туманить твои мысли. Тогда вдали раздастся мелодичное пение, и на сцене появится целый рой молодых и прелестных созданий в прозрачных белых платьях. Ты проснешься поутру в Бланкервальском дворце, посмотришь на трактат, возвратишься и скажешь:

«Сиани! Император не подписал трактата, но виноват в этом случае исключительно я сам: вино было прелестное, я заснул, как убитый. А когда я проснулся, он уже был на охоте».

— Ты в этом убежден? — перебил его Орио.

— Без всякого сомнения! Попробуй и увидишь!

— Возможно, ты прав! Я ведь часто попадаюсь на удочку, но во всех других случаях ты судишь слишком строго Мануила Комнина: в нем много замечательных и блестящих качеств.

— Да, блестящих масок, под которыми кроется глубокая порочность.

— Он щедр, это во-первых! — возразил Молипиери. — А такая черта в его положении может засчитаться как степень добродетели!

— Да, нечего сказать, — отозвался Сиани, — хороша добродетель!

— А как он обходителен, красноречив, приветлив!

— И как тверд в своем правиле: никогда не держать никаких обещаний! — договорил Сиани.

— Я этого не знаю, — возразил Молипиери, — но я слышал не раз весьма лестные отзывы о его беспристрастии. И в нем очень развито религиозное чувство; он уже в нашу бытность вручил крупную сумму патриарху Зосиму на украшение церкви.

— Да, его справедливость подтверждается даже его царским престолом, который он похитил у законных властителей, а его благочестие — тем открытым цинизмом, с которым он относится к самым священным узам.

— Нет, ты просто предубежден против него, а потому и видишь в императоре только одно дурное: Комнин слишком могуществен, чтобы прибегать к подпольным, неблаговидным действиям.

— Если бы ты спустился в темные глубины его мыслей и целей, то стал бы говорить совершенно иное.

— Мне не раз приходилось следить за императором вне блеска его сана, на домашних пирах, откуда изгонялся даже призрак притворства. Он держал себя просто, как радушный хозяин и веселый товарищ!

Валериано пожал презрительно плечами.

— Мне приходилось видеть его во время пышных оргий, — продолжал Орио, — в критический момент, когда лица бледнеют под силой усталости, и цветы, истощившие все свои ароматы, опускают болезненно увядшие головки, он один из всех вставал свежий, цветущий, с блестящими глазами и, освещенный пламенем догорающих свеч, предлагал с тайной гордостью соучастникам пира осушить исполинскую и тяжелую чашу, сверкавшую бриллиантами, которую сам выпивал всегда залпом! Он был великолепен в подобную минуту!

— Я и не сомневаюсь, что он производил блистательный эффект среди этого хаоса наклоненных голов, отягощенных хмелем, опрокинутых кубков, угасающих свеч и вообще безобразия закончившейся оргии.

— Дело в том, что я видел его прекрасным и великим не только лишь на пирах: три дня тому назад мы купались в заливе и увидели девочку, которую течение уносило стремительно по направлению к морю. Комнин догнал ее и спас от смерти!

— Да, ребенок действительно обязан ему жизнью! — согласился Сиани. — Но на следующий день три купеческих судна потерпели крушение на водах Пропонтиды. И, прими во внимание, суда те принадлежали Алеппскому султану, к которому Комнин относился всегда с полнейшим дружелюбием. Что ж сделал этот доблестный, великий император? Когда эти несчастные, покрытые увечьями, истомленные люди напрягали все силы, чтобы добраться до берега, он дал тайный приказ убить их незаметно одного за другим, для того чтобы воспользоваться оставшеюся добычей!

— Это низко и дурно, — заметил Молипиери, — и все же я надеюсь, что будущность внесет большие перемены в твои взгляды на личность Мануила Комнина!

— Эта будущность, Орио, настанет для нас завтра! — отозвался Сиани.

Почти в ту же минуту в конце длинной аллеи появился слуга, направлявшийся к месту, где сидели посланники.

— Кто-то идет сюда! — заметил Валериано.

— Это Азан Иоаннис, твой преданный далмат[3]! — пояснил Молипиери. — Вот золотой слуга! Я готов поручиться, что твоя подозрительность, как говорят о ней болтливые люди, никогда не коснулась этого человека!

— Может быть! — отвечал хладнокровно Сиани.

— Как же так: «может быть»? — вскипятился Орио. — Этот ответ доказывает, что ты до сих пор еще не убедился в преданности этого человека, который отказался от выгодного места при семействе ди Понте, чтобы ехать за тобой и лежать по ночам у дверей твоей спальной, как верная собака! Если он не сумел внушить тебе доверия, то другие подавно осуждены подвергнуться досадной участи!

— Мой ответ озадачит тебя своей оригинальностью, — отозвался Сиани, — меня страшит в Азане исключительно его странная, чрезмерная преданность!

Пока друзья обменивались этими словами, заслуживший похвалы Орио далмат шел размеренным шагом по тенистой аллее. Ему было лет тридцать, он был ловок и строен и имел лицо, напоминавшее своей прозрачной нежностью и правильностью лицо красивой девушки, а его голубые глаза были окружены мягкой, едва приметной тенью. Его черные волосы ниспадали на плечи целой массой кудрей. Под бледными губами блестели очень острые, как у волка, зубы, а в уши были продеты два золотых кольца. Вообще же и наружность, и приемы далмата носили отпечаток глубокой меланхолии, граничившей с болезненностью. Никакой возможности близко наблюдать за личностью Азана не было, и самый проницательный и наметанный глаз не сумел бы проникнуть во внутреннюю жизнь этого человека, скрывавшего под маской вечной невозмутимости и печали, и радости, и страсти, и стремления своей странной натуры.

Но за ним тем не менее признавали три качества, доказанные фактами: замечательный ум, большую исполнительность и рабскую покорность своему господину. Азан очень нередко подвергался насмешкам и глумлению товарищей, но до каких размеров они бы ни достигали, он отвечал на них презрительным молчанием.

Судя по этим данным, можно было подумать, и едва ли ошибочно, что далмат отказался от прав на свою жизнь и принес ее в жертву какой-то крайне важной и таинственной цели.

Приблизившись к беседке, где сидели посланники, Азан отвесил почтительный поклон и остановился в молчании.

— Ты пришел доложить о каком-нибудь деле? — спросил его Сиани.

— Да, синьор! — отвечал с покорностью далмат. — Венецианский священник и несколько торговцев прибыли одновременно с толпою вашей прислуги, возвратившейся с праздника, и все без исключения спрашивают милости дозволить им явиться.

— Теперь вовсе не время для таких аудиенций! — проговорил Молипиери.

— В таком случае я так и скажу им, — ответил тихо далмат и, поклонившись опять молодым людям, направился было назад.

— Азан! — крикнул Сиани повелительным голосом.

Далмат остановился.

— По какому же делу пришли эти торговцы?

— Они пришли к вам с жалобой!

— Везде только и слышатся, что жалобы, да жалобы! — проговорил задумчиво и печально Сиани. — Проведи их сюда! — прибавил он, обращаясь к Азану.

II. Открытие государственной тайны

Прошло немного времени, и в глубине аллеи показались священник, несколько человек, принадлежавших, видимо, к торговому сословию, и целая орава работников посольства.

Волнение, выражавшееся в лихорадочной поступи и в жестах просителей, было еще сильнее заметно по сравнению со спокойным и бесстрастным лицом провожавшего их в щегольском костюме Азана Иоанниса. Как лица, так и руки людей носили еще свежие кровавые следы рукопашного боя, одежда их превратилась в лохмотья. Священник, очевидно, пострадал больше прочих: он еле передвигал ноги, и то еще при помощи посторонней поддержки.

Молодые посланники узнали в нем монаха Бенедетти, прибывшего сюда с венецианским флотом в скромном звании сборщика добровольных пожертвований.

Сиани поспешил усадить его в кресло и, окинув взглядом изорванный костюм своего мажордома, носивший явный след кровопролитной свалки, он спросил недовольным и отрывистым голосом:

— Объясните, мэтр Пьетро, что могло вас привести в такой вид!

— Синьор! — отвечал спокойно Пьетро. — Мы попали в засаду и, если вы позволите, то я вам расскажу все подробности дела.

— Да, но только с условием не растягивать их! — вмешался Молипиери.

— Вот вам сущая правда! — продолжал мажордом. — Несколько дней назад, когда мы толковали о сегодняшних бегах, Азан заметил, что знакомый ему молодой мусульманин, прозванный Измаилом, приобрел не очень давно в Бланкервальских конюшнях чистокровную лошадь. Он также сказал, что прекрасное и гордое животное победит в беге всех других рысаков и выиграет приз, конечно, при условии, чтобы им управлял такой лихой наездник, каким был Измаил. Говоря откровенно, мы никак не могли отрешиться от мысли выиграть этот приз, сложили воедино наши скудные средства, ну и купили лошадь.

— Но, — перебил его нетерпеливо Орио, — этот рассказ нисколько не объясняет дела!

— Простите, синьор Молипиери, — отвечал мажордом, — он служит предисловием к настоящим событиям. Сегодня поутру, согласно заключенному между нами условию, Измаил взял коня и выехал на бега. Но, пройдя только треть расстояния до цели, упрямое животное, я говорю о лошади, внезапно заартачилось и не двигалось с места. Напрасно Измаил напрягал свои силы, стараясь победить его сопротивление и взывая неистово о помощи к Аллаху и его пресвятому пророку, конь стоял неподвижно: он как будто прирос копытами к арене. Эта глупая сцена обратила на нас все внимание публики. Толпа рукоплескала оглушительным образом и огласила воздух насмешливыми криками: «Это Троянский конь, очистите дорогу Троянскому коню!»

Мы поспешили укрыться от этого скандала, захватив с собой несчастного наездника. Но Измаил не мог, по его уверению, возвратить наши деньги, не заявив об этом своим старшим товарищам: он просил нас пройти до Ломбардского рынка, где они находились и где мы их застали за покупкой товаров у этого известного, почтенного торговца.

При этих словах Пьетро указал на рослого мужчину симпатичной наружности и сделал ему знак, выражающий просьбу подтвердить справедливость своих последних слов.

Тогда торговец Капра протиснулся вперед и сказал, поклонившись почтительно посланникам:

— Да, эти господа, как доложил вам Пьетро, пришли ко мне на склад для закупки парчи и других ценных тканей.

Они уже отобрали значительную партию, нам оставалось только условиться в цене. К несчастью, ваши слуги пришли именно в этот критический момент, и так как они прибыли в значительном количестве, то мои покупатели разлетелись, как стая испуганных ворон, захватив при этом и мой несчастный товар. Я хотел их догнать и представить с поличным нашим местным властям, но я заметил с ужасом, что толпа любопытных, окружившая склад, начала в нем хозяйничать и грабить мой товар. Одним словом, я остался без средств и должен доживать безотрадную старость в борьбе с горькой нуждой, если вы, монсиньоры, откажетесь принять меня под ваше покровительство.

— Очень жалею, что вам пришлось пострадать! Но как же вы-то, отче, попали в эту свалку? — спросил мягко Сиани, обратившись к священнику.

— На все Божья воля! — отвечал Бенедетти. — Я гулял преспокойно по берегу залива, невдалеке от места, где толпа любовалась военными маневрами, и увидел нечаянно, что между мусульманами и вашей прислугой завязалась борьба. Я подошел к ним с целью склонить их к миру; я видел, как один плечистый мусульманин ударил изо всей силы болезненного юношу и рискнул постыдить его за подобное варварство. «Молчи, наглый монах! — отвечал мусульманин. — Если хочешь стыдить, то стыди сам себя за то, что проповедуешь языческую веру!» И с этими словами он ударил меня кулаком по лицу и разорвал мое платье на мелкие клочки.

Прекрасное лицо Валериано Сиани побледнело от гнева.

— Вы находились там и могли допустить такое поругание? — отнесся он к прислуге.

— Не браните, пожалуйста, этих бедных людей! — вмешался Бенедетти. — Им стоило самим немалого труда держаться под ударами целой толпы фанатиков!

Молипиери, сидевший до этой минуты в пассивной роли слушателя, заметно оживился при последних словах старика Бенедетти.

— Итак, — сказал он громким и решительным голосом, обращаясь к присутствующим, все вы сходитесь во мнении, что это столкновение произошло единственно по вине мусульман, и греки положительно не играли в нем роли?

— Мы уверены в том, — вставил поспешно Пьетро, — что на вид все эти люди были мусульмане, но в душе мы уверены, что эти негодяи были без исключения такие же христиане, как и все мы, синьор Орио.

Загадочные взоры Азана Иоанниса сверкнули моментально зловещим огнем, но он не произнес ни единого слова.

— На чем же вы основываете такое заключение? — спросил с живостью Орио, не ждавший, очевидно, подобного исхода.

— Да на том, синьор Молипиери, что многие из них потеряли при свалке свои чалмы и фески, и мы тогда увидали, что головы их не были обриты, по обычаю мусульман, а покрыты, напротив, густыми волосами и вдобавок причесаны по моде христиан.

— Так вы, значит, уверены, что мусульмане были ни при чем в этой стычке — и ею руководили исключительно греки? — спросил громко Сиани, обращаясь к присутствующим с видом спокойной власти.

— Безусловно, уверены! — сказала хором вся группа жалобщиков.

— Куда же в таком случае смотрели моряки венецианской флотилии? — воскликнул Молипиери с запальчивой угрозой.

— Синьор, — произнес почтительно далмат, — они сами торопятся доложить вам о ходе всего этого дела. Потрудитесь взглянуть: сюда уже направляются несколько офицеров. Не пройдет и секунды, как они разъяснят это недоразумение.

Молипиери вздохнул с видимым облегчением.

— А? Вы явились кстати! — приветствовал он первого из молодых людей, окруживших беседку, как и предполагал Азан.

— Напротив, синьор, тот не приходит кстати, кто приносит с собой одни дурные вести! — возразил офицер непринужденным тоном.

— Наши люди подверглись тяжелым оскорблениям, а вы видели это и не тронулись с места! — заметил строго Орио.

— Да, синьор, мы видели эту гнусную сцену, но она, к сожалению, совпала с той минутой, когда на нашем флоте случился пожар.

— Пожар у вас на флоте? — воскликнули, бледнея, молодые посланники.

— Да! — отвечал моряк. — Маневры греков были в полном разгаре, и их шары, направленные или слишком неловкой, или, наоборот, слишком ловкой рукой угодили в галеру, составляющую центр всего нашего флота. Опасность миновала благодаря усилиям нашего экипажа, но она грозила нам неизбежной гибелью!

Офицер смолк, и среди присутствующих на несколько минут воцарилось тяжелое молчание. Наконец Сиани выпрямился и обратился к священнику.

— Отец мой! Вы нуждаетесь в спокойствии, и потому прошу вас отправиться в приготовленную для вас комнату! — сказал он Бенедетти. — А вы, друзья мои, — добавил он приветливо, обратившись к торговцам, — отправляйтесь домой, и, если подозрение, что нынешняя стычка была вызвана греками, подтвердится расследованием, я сумею заставить оказать правосудие невинным и виновным.

Торговцы удалились. Азан сопровождал их до выхода из Перы. Пропустив их на улицу, он обратился к ним и сказал с благодушной, дружелюбной улыбкой:

— Откиньте теперь все заботы о будущем! Вам нечего бояться при поддержке такой влиятельной особы, как наш высокородный господин и посланник, Валериано Сиани!

Но как только калитка закрылась за торговцами, далмат захохотал нервным, злорадным хохотом, отрывистым и резким, как крики хищной птицы.

История столкновения между венецианскими и греческими подданными входила, разумеется, по внешним признакам, в категорию уличных простонародных свалок. Но Сиани и Орио взглянули на все это с другой точки зрения и глубоко задумались. Перед ними возник крайне важный вопрос: как соединить действия, явно противоречившие друг другу, а именно заставить Мануила Комнина произвести строгий суд над виновными греками и сохранить всецело инструкции республики, возбранявшие всякие настойчивые требования.

Посланники сидели уже довольно долго в молчаливом раздумье, когда Орио встал стремительно с дивана.

— Друг! — произнес он отрывисто. — Я не могу дышать в этой зеленой клетке! Этот воздух, пропитанный острыми ароматами, раздражил мои нервы.

— В таком случае отправимся куда-нибудь! — отозвался Сиани.

— Пойдем к морю! — сказал Молипиери. — Мне нужен его влажный и живительный воздух.

Они вышли из сада и пошли тихим шагом вдоль опустевшей улицы. Когда они достигли берега Босфора, Сиани остановился и устремил выразительный взор на лицо Молипиери.

— Выслушай меня, Орио! — начал он тихим, но решительным голосом. — Сегодняшняя сцена доказала нам ясно, что и мы, несмотря на наше положение, ничем не защищены от засад и насилия и должны вести себя крайне осторожно.

— Богом клянусь тебе, Сиани, я только что хотел обратиться к тебе с таким же предупреждением.

— Прибереги его для самого себя! — отвечал Валериано задумчиво. — У меня больше шансов избежать западни, и это обусловливается моим образом жизни. Ты же — другое дело! Ты посещаешь оргии, а там в большом ходу отравы и кинжалы. Тебя, наконец, могут зарезать совершенно случайно, когда ты пробираешься, как вор, в глухую полночь к мусульманским гаремам, на свидание с какой-нибудь восточной красавицей.

— Я знаю, Валериано, что часто тревожу тебя моими сумасбродствами, — сказал растроганно Орио, — но с нынешней минуты я даю тебе слово ночевать всегда в Пере. Я постараюсь пить и любить только днем!

В то время как они безжалостно раздавливали на мелкие куски попадавшиеся им под ноги раковинки, сверкавшие при лунном свете, как драгоценные камни, из-за группы мастиковых деревьев вышел какой-то нубиец в короткой полотняной тунике.

Остановившись с видом нерешительности перед молодыми людьми, он окинул их испытующим взглядом. Затем, вынув из складок своего красного шелкового кушака небольшую записку, он подал ее Сиани.

— От кого? — спросил последний.

— От молодой, благородной девушки, синьор, имя которой вы увидите в конце этой записки.

— Да разве женщины удостаивали меня когда-нибудь своими посланиями? — отозвался Валериано с улыбкой. — Раб, ты ошибаешься. — И он добавил, указывая на Орио:

— Тебя послали, вероятно, к этому молодому господину.

Орио выхватил записку из рук своего друга и распечатал ее в полной уверенности, что она может предназначаться только ему. Вот что прочел он:

«Следуйте смело за посланным мною нубийцем.

Зоя».

Он страстно прижал бумажку к губам, между тем как слуга обратился снова к Сиани.

— Синьор, сказал он — припоминая данные мне инструкции, я вижу, что моя госпожа послала меня именно к вам, а не к этому патрицию.

Сиани покачал отрицательно головой.

— Верный раб, — заговорил Орио, опуская золотую монету в руку нубийца, — скажи мне по секрету: твоя молодая госпожа, которую ты называешь прекрасной и благородной и имя которой Зоя — не очаровательная ли дочь великого логофета?

— Вы угадали, синьор, — ответил нубиец, бросая вокруг беспокойный взгляд, как бы опасаясь, что слова его могут долететь до чьих-либо нескромных ушей.

— В таком случае я могу заверить тебя, мой прекрасный посол, что это приглашение адресовано именно мне, а не к моему другу. Я давно уже люблю втайне эту прелестную гречанку, а женский глаз проницателен. Зоя, вероятно, проникла в тайну моего сердца и удостаивает, наконец, свиданием, от которого, как она знает, зависит счастье всей моей жизни.

— Орио, — сказал тихо Сиани, — вспомни о своем обещании, данном мне, и заметь, что солнце уже давно скрылось за горизонтом.

— Боже меня сохрани забыть об этом! Я дал тебе слово не заводить новых интрижек. Но не требует ли даже простая вежливость, чтобы я довел до конца начатое уже ранее?

— Орио, — сказал Сиани, — если ты никак не можешь удержаться от глупых увлечений, то я должен принять другие меры.

Сказав это, молодой патриций отвернулся от Молипиери и взглянул на черное лицо нубийца.

— Кого же из нас ждет твоя госпожа? — спросил он после минутной паузы.

— Вас, синьор, — ответил посол.

— Так иди же вперед, я последую за тобою.

— Погоди, — сказал Орио, схватив руку друга, — мне сейчас пришло в голову, что это свидание может иметь дурные последствия. И поэтому я прошу позволения идти вместе с тобой. Кроме того, — прибавил он с улыбкой, — если окажется, что ждали меня, а не тебя, то я буду готов явиться при первом же сигнале.

— Будь по-твоему! — ответил Сиани. — Идем вместе!

После множества поворотов они достигли тенистой рощи, посредине которой находился прекрасный цветник. Нубиец ввел дипломатов в грот, сложенный из кремней и раковин, в глубине которого стояла мраморная наяда, оплетенная вьющимися растениями. На холме, напротив грота, возвышался красный павильон, стены которого закрывались густой сетью листьев жимолости.

Нубиец попросил молодых людей подождать немного, а сам вошел в павильон. Минут через пять он вернулся и, схватив Сиани за край плаща, подвел его к небольшой мраморной лестнице и указал на полуотворенную дверь наверху.

Сиани медленно поднялся по ступеням и вошел в павильон, освещенный большой серебряной лампой. Но венецианец был ослеплен не столько разливаемым ею светом, сколько красотой молодой гречанки, встретившей его на пороге двери.

Костюм ее состоял из длинной полотняной туники, перехваченной в талии шелковым с золотыми блестками кушаком, долмана с узкими, вышитыми серебром рукавами, полосатых газовых шаровар и красных сафьяновых туфель с густым золотым шитьем.

Волосы ее были убраны по примеру Аспазии и Вероники, в виде диадемы. Она носила красную бархатную шапочку, сиявшую драгоценными каменьями, и прозрачную кружевную вуаль, спускавшуюся широкими складками почти до земли.

Сиани встречался с Зоей не раз в обширных садах Бланкервальского дворца, но никогда еще ее красота не ослепляла его так сильно, как в этот вечер.

Молодая гречанка взяла его за руку и усадила на мягкую софу, а затем погасила лампу, так что павильон освещался только серебристым светом луны, проникавшим сквозь шторы.

— Благодарю вас, Сиани, что вы не отказались последовать за моим рабом, — произнесла Зоя, опускаясь на софу рядом с молодым человеком.

— Вы приказали мне явиться, и я повиновался! — ответил вежливо молодой патриций.

— Я пригласила вас, — сказала гречанка, — чтобы сообщить вам тайну, которая до того велика, что я даже не уверена, открыть ли вам ее…

— Говорите без всяких опасений, вас слушает друг!

— Итак, мой друг, если вы позволяете, мне называть вас так. Обещайте не судить меня слишком строго, что бы вы ни услышали… Я нарочно погасила лампу, чтобы вы не видели, как я буду краснеть от стыда.

— Я не понимаю вас, Зоя! — отозвался венецианец, сжимая ее руку.

— Сиани, — сказала она взволнованным голосом, — вы обладаете благородной душой, и я жалею, что Бог не сделал вас моим братом… я тогда имела бы право любить вас.

— Зоя, я еще не знаю, что вы хотите открыть мне… Но если вам нужно отомстить кому-нибудь за оскорбление, то обопритесь смело на мою руку, как на руку брата. Поверьте, что вам не придется раскаяться в этом.

Зоя сжала слегка руку молодого человека.

— Благодарю вас снова, мой друг, за ваше великодушие, — сказала она. — Но я не хочу просить вас о поддержке, а, напротив, сама хочу спасти вас!

— Спасти меня?! — воскликнул Валериано с изумлением.

— Да… венецианский флот окружен со всех сторон греческими кораблями и его намереваются поджечь. А сегодня решено арестовать по окончании пира вас и всех ваших соотечественников и заключить как государственных преступников в подземелье Бланкервальского дворца.

— Возможно ли, чтобы кто-то осмелился попирать таким образом человеческие права? — воскликнул с недоверием молодой человек.

— Я подслушала нечаянно в саду, как Комнин составлял с моим отцом этот заговор и как оба поклялись привести его в исполнение сегодня же, до наступления утра.

— В самом деле?! Ну, это им не удастся. Благодаря вам, мы примем меры и разрушим их замыслы.

— Не надейтесь на это! — возразила гречанка. — Ваше спасение зависит только лишь от меня. Но, спасая вас, я должна погибнуть сама, если вы не увезете меня с собой… Сиани, — продолжала девушка с волнением, — скажите одно слово и я оставлю все, оставлю отца и родину, чтобы последовать за вами… потому… потому… что я люблю вас…

Красавица замолкла и отвернулась в смущении от патриция, ошеломленного этим признанием.

— Увы, бедное дитя, я не могу принять вашей жертвы! — произнес Сиани, устремив на нее свои выразительные, прекрасные глаза.

— Не можете? Но почему же?

— Потому что в Венеции у меня есть невеста, которая любит меня и любима мною, — ответил Валериано чуть слышным голосом.

Лицо Зои покрылось почти мертвенной бледностью. После небольшой паузы она заговорила тем же молящим тоном:

— Хорошо! Оставайтесь верны своей невесте, но позвольте мне все-таки спасти вас и следовать за вами… я готова быть вашей служанкой, вашей рабой, если вы прикажете, — прибавила она горячо.

— Рабой! Неужели же вы думаете, что я соглашусь на подобную низость, хотя бы даже для того, чтобы спасти себя от гибели? Не имея возможности назвать вас невестой, я отказываюсь и от вашей преданности.

— Я отдала бы все свои сокровища тому, кто помог бы вам бежать. Но, к сожалению, я знаю, что никто не решится на это… Повторяю еще раз, что я одна могу предотвратить катастрофу — одумайтесь же, Сиани, пока еще не поздно!

— Вы мало меня знаете, — возразил Сиани, — если думаете, что я способен пользоваться вашей преданностью из боязни подвергнуться ударам врага… нет, Зоя, что бы ни угрожало мне, какова ни была бы опасность, я встречу ее так же смело, как встречал всегда! Что же касается вас, благородная девушка, — продолжал Валериано, — то верьте, что я ценю по достоинству ваш поступок и сожалею о невозможности заплатить за него ничем другим, кроме чувства благодарности и уважения.

Гречанка встала. Она была очень бледна, все тело ее дрожало, как в лихорадке, но она силой воли старалась побороть душившие ее слезы.

— Итак, вы отказываетесь от моей помощи? — спросила она после минутной нерешительности.

— Я должен отказаться!

— Прощайте же в таком случае навсегда. Но знайте, что я буду любить вас вечно, — сказала она, протягивая ему руку.

— А я никогда не забуду вас, что бы со мною ни случилось, Зоя, — ответил с чувством молодой человек.

Зоя медленно вышла из павильона и исчезла в тени густых деревьев.

Сиани заметил, что Орио все еще дожидается его в гроте, и подбежал к другу.

— Предчувствие не обмануло меня! — воскликнул он. — И мы погибли, Орио!

— Я слышал все. Что же ты намерен делать теперь, чересчур добродетельный друг?

— Я намерен приказать, чтобы все было втайне приготовлено к отплытию в час пополуночи.

— Это должен устроить Азан. Он незаменим в подобный критический момент.

— Не будет ли благоразумнее, если мы сами займемся приготовлениями к отъезду?

— Это значило бы возбудить подозрения. Ведь нас ожидают в Бланкервальском дворце. Возьми мою руку, Сиани, и отправимся на ужин к императору.

III. Тайна далмата

Сиани и Орио, оставившие виллу великого логофета с намерением идти прямо к императору, передумали дорогой и решились зайти сперва в Перу, чтобы распорядиться приготовлениями к отплытию.

Иоаннис пришел в крайнее негодование, узнав о гнусном замысле Комнина против его господина и Орио. Он не без труда уговорил дипломатов надеть кольчуги, которые, несмотря на свою легкость и гибкость, могли противостоять самому острому кинжалу. Когда же верный слуга убедился, что молодые господа его теперь защищены на случай внезапного нападения, он принялся с помощью своих товарищей укладывать все драгоценности, бумаги и прочее имущество посланников. Если бы кто увидел его исполняющим так ревностно свои обязанности, не усомнился бы, что все будет готово к отъезду ранее часа. В довершении всего он придумал даже сигнал, чтобы предупредить Сиани, уходившего в Бланкерваль, о минуте отъезда. Было условлено, что он зажжет несколько факелов и поместит их на самых высоких деревьях террасы.

— Как только вы увидите эти огоньки, — говорил Иоаннис, — то сразу же спускайтесь в сад и идите подземным ходом, начинающимся в коралловом гроте. Он доведет вас до «Водяных дверей», которые я отопру вам с помощью этого ключа, хотя они и скрыты от глаз кустами роз.

— А каким же образом очутился этот ключ в твоих руках? — спросил Сиани, устремив на Иоанниса пытливый и проницательный взгляд.

Далмат заметно смутился и опустил глаза, а бледные щеки его покрылись ярким румянцем.

— Я получил его от одной из молодых рабынь дворца, с которой я виделся несколько раз в этом уединенном месте, — ответил он с некоторым колебанием.

Орио рассмеялся самым чистосердечным смехом, услышав это признание далмата.

Сиани стало жаль слугу, который, казалось, готов был, как говорится, сгореть со стыда. Отдав еще кое-какие приказания, он пошел со своим другом по направлению к дворцу.

Переправившись в лодке через залив и миновав «Ворота грешников», они пошли вдоль массивных стен города, сложенных наполовину из песчаника и извести, наполовину из кирпичей и цемента. Древность их ясно указывала, что над ними трудился не один архитектор. И в самом деле, кладка их началась при Константине Великом и окончилась только в царствование Феодосия. Молодые люди насчитали начиная со старой Византии около двадцати четырех ворот для вылазок, из которых девятнадцать выходили к морю. Большая часть этих ворот была еще открыта, хотя час, в который они запирались, давно уже пробил, и горожан свободно пропускали часовые, беспечно игравшие в кости, сидя перед дверьми сторожек, высеченных в стене. Понятно, что они требовали за пропуск небольшое вознаграждение.

Молодые люди приняли эту благоприятную для них подробность к сведению и, пройдя мимо часовых, остановились на несколько секунд перед городским рвом, через который была перекинута длинная и узкая доска, носившая название «Опасный мост», так как на нем разыгралось уже не одно трагическое происшествие. Говорили, но только, разумеется, под видом величайшей тайны, что его часто обливали маслом или усыпали сушеным горохом. Поэтому люди, обвиненные в каком-нибудь преступлении и вызванные явиться перед судом его величества, непременно соскальзывали каким-то непонятным образом с этого моста и летели в протекавший под ним быстрый и глубокий поток, впадавший в «Золотой рог»[4], где и находили на другое утро их трупы.

Но эти предания казались посланникам совершенно безосновательными — тем более когда они увидели, что власти позаботились на этот раз украсить обе стороны моста двумя рядами больших серебряных ящиков превосходной работы, в которых красовались цветущие померанцевые и миртовые деревья. Больше же всего их ободрил вид беспечно пировавших и веселившихся воинов, служивших охраной дворца.

Тут были собраны варяги и Бессмертные, составлявшие столичную стражу, и неверные в чалмах. По обеим же сторонам дворца, вдоль рва, расположились дружины язычников — гуннов и скифов. Последние были очень не представительны с приплюснутыми носами, необыкновенно раздутыми ноздрями, широкими скулами, косыми, тусклыми глазами, которые были ближе к ушам, чем к носу. К этому нужно еще добавить, что они были очень малы ростом, но обладали геркулесовой силой. Держали они себя вовсе не неприязненно, да и инструкции были даны им не строгие, судя по тому, что они забавлялись метанием громадных камышей, проявляя при этом свою удивительную ловкость.

В обращении и позах варягов, этих выходцев из Англосаксонии, завербованных Комнином, которые были степеннее и лучше дисциплинированы, тоже не было заметно ничего, что могло бы дать повод думать, что они состоят в заговоре против венецианцев.

Вместо тяжелой амуниции на них была парадная форма: серебряная бляха с изображением какого-то мифологического существа, легкая кираса[5] из того же металла, длинный кафтан красного цвета и сандалии, скрепленные крест-накрест ремнями и серебряной застежкой с вычеканенным портретом императора.

Каждый из них опирался на обоюдоострую секиру с длинной рукояткой из ясеня или вяза с медной инкрустацией. За плечами у каждого висел маленький серебряный щиток восьмиугольной формы, служивший скорее украшением, чем орудием защиты, так как копье скифа могло бы пробить его насквозь с расстояния даже более ста шагов.

Сиани и Орио прошли через ряды стражи, отдававшей им честь секирами, и вошли во дворец.

Они были встречены ожидавшим их герольдом[6], который и доложил громко об их прибытии, когда они входили в зал пиршества.

Их приняли так радушно, изъявления дружества, которыми осыпали их патриарх Зосим, аколут[7], великий протаспафер[8] и остальные знатные сановники, казались такими искренними, что и малейшая тень подозрения должна была поневоле исчезнуть.

Оба посланника в одно и то же время спрашивали себя мысленно: не ошибочно ли истолковала Зоя подслушанный ею разговор или не преувеличила ли она опасность, которая будто бы грозила им? Дипломаты еще больше утвердились в своем мнении, когда заметили, что им были оставлены места возле императора, что служило доказательством особенного его расположения. И когда Комнин увидел их, то немедленно приказал своему оруженосцу, стоявшему за ним с золотым жезлом в руках, пригласить их к столу.

Черные невольники, евнухи и немые, стали разносить кушанья на серебряных блюдах, золотые вазы с цветами и чудные испанские и итальянские вина.

Сиани очень сожалел, что его разлучили с Орио, так как знал его бесхарактерность, знал, что когда тот бывает предоставлен самому себе за стаканом, то хватит непременно через край и не потерпит, чтобы его кубок стоял перед ним полным или пустым.

Сиани старался удержать друга в границах благоразумия различными знаками. А Комнин старался всеми силами не позволять этим знакам быть замеченными.

Время проходило с обычной быстротой. Сиани был уверен, что сигнальные огни давно уже зажжены в Пере, и придумывал, под каким бы предлогом выйти из дворца, чтобы не возбудить подозрений. Беззаботный Орио между тем уселся как можно удобнее на софе и весело беседовал с императором, прихлебывая то херес, то хиосское вино. Казалось, что он присутствовал на царском пире, единственно для того, чтобы разрешить трудный вопрос: которому из этих двух вин следует отдать предпочтение?

В эту минуту невольник подал себастократору письмо, которое последний почтительно вручил императору. Мануил встал с тревожным, недовольным видом. Переговорив о чем-то шепотом с начальником варягов, он сделал Орио приветливый знак рукой, улыбнулся ему и вслед за невольником вышел из залы.

— Орио, — сказал Сиани, как только тяжелая портьера опустилась за императором, — пора убраться отсюда, не медля ни минуты.

— Уже? — отозвался Орио, ловко опорожняя свой кубок. — Удивительно, как скоро летит время!

— Я раз двадцать показывал тебе знаками, чтобы ты встал, но ты преспокойно продолжаешь потягивать вино.

— Да, я и не замечал ничего… Когда я пью, то замечаю только дно кубка.

— А в эту минуту сигнальные огни в Пере, может быть, уже погашены.

— Ты так думаешь? — спросил Орио. — Пойдем же в соседнюю залу, откуда видна наша терраса. Если мы опоздали по моей вине, то ты успеешь еще проклясть меня.

— Идем, — сказал Сиани, вставая.

— Подожди немного, дай же допить кубок.

— Ты опять за то же?

— Вот что, Сиани! Ты угостил меня когда-то латинской цитатой, а теперь пришла моя очередь, о чем и предупреждаю тебя.

Проговорив это, Молипиери взял кубок и опустошил его.

— Отправимся, однако, с Божьей помощью, — сказал Сиани, увлекая Орио из зала.

Последуем за императором, чтобы узнать причину его внезапного удаления из залы пиршества.

Мануил торопливо спустился по мраморной лестнице, прошел оружейную палату, где были собраны варяги, отворил небольшую железную дверь, которая с визгом повернулась на своих ржавых петлях, и очутился в низкой комнате. Здесь его ждал какой-то человек, тщательно закутанный в широкий плащ и державшийся в тени.

Сопровождавший императора невольник нагнул факел, чтобы оживить пламя, и вставил его в бронзовое кольцо, вделанное в стену. Затем он вышел, стараясь не поворачиваться к Комнину спиной.

Незнакомец бросился ничком на пол, увидев императора, и пробыл в этой смиренной позе, пока Мануил не приказал ему встать.

— Иоаннис, — произнес император сурово, — я, кажется, запретил тебе показываться мне на глаза. Мы с тобой в расчете: чего ж тебе надо?

— Увы! — простонал далмат, опускаясь на колени. — Чем мог я заслужить гнев вашего величества?

— Объясняться я с тобой не намерен, — ответил Мануил, — скажу тебе только одно: помни, что я презираю шпионов и предателей и положительно не нуждаюсь в твоих услугах.

— Цезарь! Выслушайте меня и не оставьте вашей милостью! — пробормотал Иоаннис, сложив руки с видом мольбы.

— Черт возьми! — воскликнул Комнин с возрастающим гневом. — Мне хотелось бы отправить тебя скованного по рукам и ногам в ваш венецианский сенат, чтобы тебя повесили где-нибудь повыше в награду за измену твоему отечеству.

— Соблаговолите, ваше величество, отказаться от этой фантазии, — возразил Азан с возмутительной наглостью, — я не венецианец, а далмат.

— Так говори же, далмат или венецианец, чего тебе от меня надо? Неужели ты ненасытен? Неужели я давал тебе мало золота за твои подлые проделки?

Иоаннис распахнул свой плащ, отвязал от кушака кожаный мешок и положил его к ногам императора.

— Тут все золото, — сказал он, которое ваше величество приказали мне выдать. Умоляю вас принять его обратно.

— Уж не добиваешься ли ты славы и почестей?

— Нет, ни того, ни другого.

— Чего ж ты хочешь?

— Отомстить за себя, — отвечал хрипло далмат.

— Кому?

— Валериано Сиани.

— Ему? — изумился Комнин. — Что же может быть общего между таким негодяем, как ты, и благородным патрицием Сиани, посланником Венецианской республики?

Иоаннис стремительно вскочил, отряхнул с себя пыль и поднял голову. Зеленые глаза его сверкали в полумраке, а тонкие бледные губы нервно дергались. Это был уже не раб, смиренно распростертый перед своим повелителем, а наглый далмат, отважный авантюрист, пренебрегавший своей жизнью, который осмеливался диктовать условия императору в его собственном дворце.

Комнин стоял несколько минут, окаменевший перед ним, до такой степени удивило его это внезапное, неожиданное превращение кроткого ягненка в кровожадного тигра с железными когтями. Императору стало даже крайне неуютно оттого, что его обманули таким образом.

— Ты такой негодяй, — произнес он, наконец, — что я даже затрудняюсь придумать тебе достойное наказание. Приказать моим невольникам высечь тебя, как собаку? Велеть ли повесить, как изменника, на зубцах башни? Или не будет ли лучше, если тебя затопчут ногами как ядовитую змею?

— Я не могу давать советов своему властелину, — отозвался с дерзким видом Иоаннис, — но я считаю тем не менее долгом сказать вам, что очень неблагоразумно сечь человека, знающего все ваши тайны. Зачем вешать сообщника, который перед смертью может рассказать многое? Зачем давить ногами змею, укус которой влечет за собою смерть? Кроме того, позволю себе заметить следующее: я знаю, что вы еще нуждаетесь в моих услугах, и пришел с целью предложить вам их.

Комнин злобно расхохотался.

— Не тревожься, раб! — воскликнул он. — Если мне поможет Бог, то я через несколько часов уже не буду больше нуждаться ни в тебе, ни в твоих собратьях по ремеслу.

— Может быть, — отозвался насмешливо Азан.

— Что ты хочешь сказать этим?

— Да, например, то, что лотосы Бланкервальского сада так же нескромны, как и мрачные воды наших венецианских каналов.

— Я опять-таки не понимаю тебя.

— Вчера вечером вы прогуливались с великим логофетом в саду.

— А тебе известно даже это?

— Вы говорили своему спутнику: завтра, в этот самый час венецианские купцы, посланники и матросы будут все в нашей власти.

— Берегись! — проговорил Комнин, грозя далмату своим массивным кулаком. — Есть не только яды, которые сильны настолько, что разрывают содержащие их сосуды, но и тайны до того ужасные, что убивают владеющего ими!

— Примите к сведению, — продолжал Иоаннис совершенно спокойно, — что венецианцы предупреждены обо всем. Они ускользнут все от первого до последнего, один за другим, из ваших сетей.

— От первого до последнего? — повторил Мануил с каким-то демоническим смехом. — Значит, ты лгал мне раньше? Ну, тебе не придется же выйти отсюда живому!

— Это не помешает моему предсказанию сбыться… Я уже имел честь доложить вашему величеству, что я не венецианец, а далмат.

— Клянусь тебе, что никто не ускользнет от меня! — воскликнул император громким голосом. — Я готов дать сейчас же приказ об аресте венецианцев, которые пируют теперь в моем дворце… Готов задушить их собственными руками.

Комнин приложил к губам хрустальный свисток, на резкий звук которого прибежал невольник.

— Привести сюда Сиани и Молипиери, венецианских посланников, и запереть все выходы дворца! — приказал император.

Невольник поспешил удалиться.

Иоаннис посмотрел ему вслед с загадочной улыбкой, затем он пошел отворить узкое окно, откуда, несмотря на ночной мрак, можно было видеть все галатское предместье, контуры которого резко отделялись от голубого неба.

— Цезарь, — сказал он, указывая в окно, — видите ли вы это темное здание, возвышающееся по ту сторону залива?

— Да, это дворец венецианских посланников, — ответил Мануил нетерпеливо. — Что дальше, говори?

— На террасе этого дворца сейчас вспыхнут красноватые огоньки.

— А что Же означают эти огоньки?

— Что все готово к отъезду.

— Ну, пока еще ничего не вспыхнуло, я могу быть уверенным, что венецианцы попались! — воскликнул Мануил.

— Но они пока не в ваших руках, — отозвался далмат.

— Если ты сомневаешься, то можешь удостовериться собственными глазами, — сказал император, схватив его за одежду.

— Поздно, ваше величество, — заметил далмат, цепляясь за оконную решетку. — Соблаговолите взглянуть — огни зажигаются.

Оба, волнуемые совершенно противоположными чувствами, смотрели на то, как терраса освещалась мало-помалу пылающими факелами.

Мануил Комнин зарычал, словно попавшийся в плен лев, и потрясал своими сильными руками железную решетку.

Далмат же между тем любовался с дикой радостью освещенными верхушками деревьев, казавшимися издали охваченными со всех сторон пламенем.

В это время вернулся невольник и доложил дрожащим голосом Комнину, что Сиани и Молипиери скрылись из дворца в неизвестном направлении.

Император произнес страшное проклятие, вытолкал ногой простершегося перед ним невольника и запер дверь.

Скрестив руки на своей широкой груди, он приблизился медленными шагами к Иоаннису и посмотрел на него долгим, испытующим взглядом, как бы желая проникнуть в глубины его души.

Далмат выдержал это испытание с невозмутимым хладнокровием.

— Тебе, разумеется, известно, куда они скрылись? — спросил коротко император.

— Да, — ответил Азан. — Они ждут меня в настоящую минуту с величайшим нетерпением.

— Так что в случае, если я задержу тебя…

— То они отправятся без меня.

— Ну а если я прикажу содрать с тебя живого кожу — неужели ты не выскажешь мне и тогда своей тайны? — вспылил император.

— Признаюсь, — произнес спокойно далмат, — что эта процедура пользовалась бы несомненным успехом при других обстоятельствах. Но со мной она будет совершенно излишней, так как венецианцы отплывут через двадцать минут, а я сомневаюсь, чтобы вам удалось в такой короткий срок развязать мне язык.

— Шутки в сторону! Можешь ли ты и хочешь ли выдать их мне?

— Могу и хочу: именно это и привело меня к вам.

— Сколько же ты требуешь за эту измену?

— Ничего. Я буду совершенно доволен, если мне представится возможность отомстить Сиани, не задевая интересов вашего величества.

— Объяснись.

— Вы недавно задали мне вопрос: что может быть общего между таким негодяем, как я, и благородным Сиани? — произнес Азан решительным тоном. — Так знайте же, что этот патриций любит ту же женщину, которую люблю я… Да, патриций Сиани, имя которого красуется в золотой книге, вздумал соперничать с бедным незаконнорожденным далматом, который был поднят прохожими На каком-то перекрестке и который провел свои детские годы в нужде и лишениях, питаясь только милостыней. Чтобы завладеть этой женщиной, на которой ему нельзя жениться, потому что она плебейка, патриций Сиани поступил в посольство в надежде одержать такую блистательную победу над греками и выполнить свою миссию с такою честью, что сенат, увидя его, покрытого славой, разрешит ему брак, запрещенный законом. Опасаясь, что мечта Валериано может осуществиться, я решился поставить преграду его честолюбию и не допустить, чтобы он завоевал себе славу, которой так домогается. Я стал его рабом, и с тех пор он находится в моей власти. Я работал без устали над его гибелью, не покидая его ни на одно мгновение, и узнал даже все его тайные мысли. Я ежечасно устилал его путь сетями, в которых он путался уже не раз. Все то, что создавалось им, я разрушал с терпением непримиримой ненависти. До сих пор старания мои были успешны, но мне мало этого: я хочу окончательной его гибели. И так как он принадлежит мне, то я и продаю его вам, ваше величество!

— Говори же, на каком условии?

— Вблизи Константинополя находится превосходная больница для пораженных чумой.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Мануил, смотря пристально на зловещее лицо Азана.

— То, что надо не далее как сегодня же завлечь туда солдат и моряков венецианской флотилии.

— Вероятно, для того, чтобы ни один из них не вернулся в Венецию, не так ли?

Далмат не ответил, но смело взглянул в лицо Мануила, между тем как губы его искривились злой улыбкой. Комнин усмехнулся: он понял смысл улыбки.

— Ты прав, Азан, — сказал он, — я ошибся. Ты хочешь сказать, что их всех потом следует отправить, пропитанных этим ужасным ядом, обратно в Венецию.

— Я еще не вполне закончил свою мысль.

— Говори же скорее: я спешу завершить это дело.

— Через час, когда во всем городе поднимется тревога, я овладею с одобрения цезаря двумя купеческими кораблями, которые прибыли вместе с флотилией и принадлежат венецианцу Бартоломео ди Понте. Я уведу их дня на три в одну малоизвестную бухту, а затем, пользуясь темнотой ночи, прокрадусь в больницу чумных и произнесу магическое слово: «Освобождение…». На этот возглас мне, разумеется, ответят тысячи дружеских голосов. Солдаты, матросы и юнги соберут свои последние силы и кинутся на приготовленные мной корабли. С этим драгоценным грузом я поплыву на всех парусах в Адриатическое море… и вернусь торжественно в Венецию в качестве освободителя моих братьев.

— Славно придумано! — воскликнул Мануил.

— Но это еще не все, — продолжал невозмутимо далмат. — Представьте себе мысленно следующую сцену: гавань переполнена нетерпеливой толпой людей, сбивающих друг друга с ног… Вот молодая девушка встречает своего брата… Они обмениваются крепкими рукопожатиями, горячими поцелуями, матросы смешиваются с горожанами, на всех лицах написана радость свидания… Все оспаривают один у другого честь приютить под своим кровом прибывших. Но смерть не дремлет: в одно прекрасное утро по всем улицам Венеции пронесется страшный вопль: «Чума!»

— О, ты великий политик, далмат! — воскликнул Мануил, глаза которого засверкали, подобно глазам бенгальского тигра.

Далмат не обратил внимания на это восклицание, и лицо его оставалось бесстрастным.

— Если сделать это, — продолжал он, — то Венеция будет лишена всякой возможности начать войну, потому что у нее не останется ни кораблей, ни матросов. Комнин же, перед которым так храбрились венецианцы, станет между тем могущественным, грозным императором с той минуты, как он возьмет в союзницы чуму.

— И ты берешься выполнить эту задачу, демон?

— Клянусь, что выполню!

— Следовательно, торг наш заключен?

— Я не всегда говорю, что делаю, цезарь. Но зато всегда делаю то, что говорю, — заметил Азан.

— Идем же, коли так, — сказал император и дал знак следовать за собой.

Далмат повиновался, но, дойдя до порога, он вдруг остановился и взглянул на Комнина.

— Наши молодые посланники, — сказал он, — чрезвычайно смелые и отважные люди, в особенности когда они защищены кольчугами. Что вы сделаете, если они вздумают оказать отчаянное сопротивление?

— Не опасайся ничего, Иоаннис. Мы сладим с ними шутя.

— Пощадите их, цезарь. Я еще должен признаться вашему величеству, что их кольчуги не крепче полотняных сорочек, так как в день нашего отъезда из Венеции, я постарался прокалить их кольца.

— Благодарю за откровенность. Но тут дело ведь не в азарте охоты, а в том, чтобы выбрать из капканов попавшуюся дичь… Идем же.

Азан последовал за императором, который, взяв с собой двести человек варягов, отправился к «Водяным дверям».

Сиани, Орио и остальные венецианцы, которых посланники сочли нужным взять с собой, поняли при виде этой толпы вооруженных людей, что их намерение бежать стало известным. А потому, покинув незаметно подземный ход, они разбрелись по длинным галереям и обширным залам Бланкервальского дворца.

IV. Как полезно было быть вооруженным на пирах Мануила Комнина

Между тем император велел позвать великого логофета, великого протоспафера, своего адмирала и еще нескольких других офицеров.

Первым явился логофет Никетас и распростерся перед великолепным императором. Он надеялся вызвать своим усердием улыбку на лице цезаря, но последний устремил на него такой угрожающий взгляд, что бедный старик задрожал всем телом.

— Разве я оскорбил своего божественного императора? — осмелился спросить он, заслоняя дрожащими руками глаза, словно боясь ослепнуть от сияния, исходившего от священнейшей особы цезаря.

— Мы составили с тобой план, который нужно было привести в исполнение нынешней ночью, — отозвался император. — Как могла эта тайна, которую я доверил одному тебе, стать известной венецианцам?

— Венецианцам? — повторил с ужасом Никетас.

— Да, им! — повторил с угрозой Комнин. — Берегись, если ты окажешься изменником: несдобровать тебе!

Старик хотел было начать свое оправдание, но прибытие товарищей помешало ему. Мануил приказал собравшимся арестовать посланников Сиани и Молипиери вместе со всеми их соотечественниками, имевшими неосторожность присутствовать на царском пиру, и овладеть флотилией и товарами, сложенными на Ломбардском базаре.

В то самое время, когда протоспафер и адмирал выходили из Бланкервальского дворца, чтобы исполнить данное им поручение, посланники, понявшие, что побег невозможен, поспешили пробраться тайком в залу, из которой они увидели сигнальные огни. В них теплилась слабая надежда, что их отсутствие не было еще никем замечено.

Но едва они вошли в залу, как зловещий скрип и стук запираемых за ними дверей доказал, что посланники стали жертвами хитрых греков и пленниками императора Мануила.

Вслед за тем до их ушей донесся из сада какой-то смешанный гул: звон оружия, громкие проклятия и крики негодования… Посланники с отчаянием прислушивались к этому шуму, проклиная своего властелина, который не допустил их умереть славной смертью, сражаясь бок о бок со своими братьями.

Но шум вскоре затих, и ничего не стало слышно, кроме тяжелых, мерных шагов часовых.

Обойдя залу, друзья убедились, что все выходы заперты и что не остается никакой надежды на спасение. Впрочем, Орио не унывал и, беспечно расположившись на одном из диванов, заметил весело:

— Ну, что бы ни случилось, а все же мы славно поужинали.

— О Комнин! Комнин! — бормотал Сиани, простирая сжатые кулаки к небу, как бы призывая Бога в свидетели своего обета. — Я доберусь до причины такого поступка.

— И какое же внимание оказывается нам, — продолжал Орио. — Нас угостили превосходным ужином, да сверх того еще удерживают на ночь! Это, впрочем, понятно: здешние улицы ведь крайне небезопасны, в особенности ночью, потому что греки — страшные бездельники…

— Ты видишь, Орио, — перебил Сиани, не обращая внимания на остроты своего друга, — что предчувствие не обмануло меня: Зоя недаром предупреждала нас об опасности.

— Зоя обворожительное существо, — проговорил Молипиери с полузакрытыми глазами. — Если б она обратилась ко мне, мы бы не попались в эту западню.

— А в это время, может быть, убивают наших матросов, топят наши корабли! О, я готов пожертвовать десятью годами жизни за один час свободы!

— Больше всего мне жаль доброго Иоанниса, который ожидает нас, не догадываясь о случившемся с нами.

— Перестань говорить вздор, Орио! — перебил с нетерпением Сиани. — Ты слишком легкомысленно относишься к тому, что случилось. Знаешь ли ты, что мы погибли, обесчещены навеки и будем заклеймены на страницах венецианской истории?.. Нужно признаться, что мы заслужили это вполне.

— Ты так думаешь?! — воскликнул Орио, вскочив на ноги. — Если ты прав, так загладим же наше преступление против отечества своей кровью: пронзим друг друга мечами!

— Это было бы новой подлостью, — возразил спокойно Сиани.

— В таком случае что же мы будем делать? Неужели мы допустим, чтобы палачи изрезали нас здесь на куски? — сказал Орио, начиная терять терпение.

— Да придут ли они сюда?

— А ты воображаешь, что они дадут нам превратиться в подобие египетских мумий?.. Хочешь, я сейчас позову кого-нибудь сюда?

В порыве исступления он схватил могучими руками стол из черного дерева и расшиб его, как стекло.

— Что ты делаешь? — закричал Сиани, стараясь успокоить потерявшего над собой контроль друга.

— Оставь меня, я задыхаюсь здесь… Я ведь, как ты знаешь, привык после ужина гулять на свежем воздухе.

— Но если тебя увидят таким взбешенным, то покончат с тобой по причине собственной же безопасности…

— Тем лучше! Я разгорячен до такой степени, что маленькое кровопускание будет мне очень полезно.

Орио продолжал ломать и бить столы и скамейки. Не находя более ничего, на чем мог бы выместить гнев, он кинулся к двери и разбил бы ее вдребезги, если б она внезапно не отворилась перед ним, как по мановению волшебного жезла.

Встречая вместо сопротивления, достойного его геркулесовской силы, одну пустоту, Орио двинулся вперед и очутился посреди двухсот Бессмертных, стоявших в галерее прямо напротив двери, из которой он выбежал.

Эта неожиданная встреча так ошеломила посланника, что весь гнев его мгновенно испарился, и он искренно рассмеялся, забывая, что видит перед собой своих тюремщиков.

Но Сиани, смотревший на все с более разумной точки зрения, чем Орио, обратился к центуриону с вопросом: в силу какого права осмелились посягнуть на их свободу?

Ряды солдат раздвинулись, давая пропуск аколуту Кризанхиру, сопровождаемому двадцатью варягами и герольдом. Отдав секирой честь посланникам, он приказал герольду выступить вперед.

Последний обнажил голову, развернул длинный пергаментный сверток и громко прочел следующее:

«По указу августейшего Мануила Комнина, императора святейшей Римской империи, оба посланника Венецианской республики, благородные синьоры Сиани и Молипиери, объявлены государственными пленниками, и всем центурионам и проч. и проч. отдан приказ подвергнуть их аресту».

Сиани и Орио выслушали указ с притворным спокойствием, но когда начальник варягов вежливо попросил их вручить ему оружие, они оба, побуждаемые одним и тем же чувством, обнажили мечи и встали в оборонительную позу.

— Благородные синьоры, — проговорил аколут самым убедительным тоном. — Заклинаю вас именем императора вручить мне ваше оружие.

— Возьмите его, если сможете, — ответили венецианцы в один голос.

Кризанхир указал на стоявших за ним дружинников.

— Вы видите, — сказал он, что всякое сопротивление бесполезно.

— О, да что нам за дело до вашего конвоя? — отозвался Орио. — Поймите же вы, что мы не заблудившиеся дети, которых можно безнаказанно убить, не опасаясь, что придется отдать за них отчет.

— Исполняйте вашу обязанность, храбрый начальник, — добавил Сиани. — Если мы будем убиты, то Венеция сумеет отомстить за нас.

— К тому же я ведь предлагаю вам взять этот меч, который вы требуете, — сказал насмешливо Орио. — Неужели вы не осмеливаетесь принять его, потому что он подается вам не так вежливо, как бы следовало?

— Повторяю в последний раз: отдайте ваше оружие! — закричал Кризанхир, задетый за живое насмешкой Молипиери.

Вместо ответа молодые люди отступили к двери, которая находилась на другом конце комнаты и вела в залу пиршества. Затем, размахивая мечами в воздухе, они приняли такой угрожающий вид, что начальник варягов невольно побледнел.

Считая лишним доводить дело до крайности, он сделал центуриону Бессмертных какой-то знак, после которого четверым дружинникам было приказано обезоружить посланников.

— Ну, Валериано, — сказал Орио, — благодаря далмату, снабдившему нас кольчугами, мы никого не испугаемся.

— О, этот далмат чрезвычайно предусмотрительный малый! — отозвался иронично Сиани.

— Скажи лучше, что это наш добрый гений, — возразил Орио, засучивая рукав левой руки.

Двое из Бессмертных, которые напали на посланников, далеко не оправдали своего названия: мечи молодых людей нанесли им такие раны, которые неминуемо должны были повлечь за собой смерть.

Еще двоих, на которых лежала обязанность не только исполнить приказания начальника, но и отомстить за товарищей, постигла та же участь. Обливаясь кровью, они вернулись в свои ряды.

Некоторое время никто из Бессмертных не решался броситься на противников, но потом выступило сразу человек десять.

Сиани схватил за неимением щита обломок скамейки и смело стал ожидать неприятеля.

Орио же, вооруженный одним только мечом, имел такой решительный вид, а глаза его сверкали таким зловещим огнем, что ближайший из варягов, видимо, не осмеливался нападать на него.

— Вперед! — скомандовал аколут, выведенный из терпения робостью своих подчиненных.

Ободренный голосом Кризанхира, варяг, испугавшийся было грозной позы Орио, взмахнул секирой и приготовился нанести молодому человеку тяжелый удар.

Но быстрее молнии заблестел меч Орио, и пораженный насмерть варяг с глухим стоном повалился на землю.

Громкий крик негодования пронесся между воинами, и они, не дожидаясь приказаний начальника, стремительно бросились вперед и обступили посланников.

У последних не было никакой возможности ни отступать дальше, ни проложить себе путь сквозь хорошо вооруженную толпу.

Думая, что настал их последний час, друзья обменялись прощальными взглядами и приготовились биться до последней капли крови.

Но в то самое мгновение, когда смерть уже носилась над молодыми людьми, дверь, находившаяся за ними, тихо отворилась, и на пороге ее показался высокий мужчина, который поднял руки и простер их над головой посланников в знак своего покровительства. Это был Мануил Комнин.

При виде императора варяги с испугом отступили назад.

Настала минута торжественного молчания. Воины с волнением смотрели на величественное лицо своего властителя, ожидая его приказаний.

Между тем молодые посланники, пользуясь наступившей тишиной, старались собраться с силами для новой борьбы.

Окинув быстрым взглядом всю эту растерянную толпу, Мануил спросил Кризанхира о причине беспорядка, представшего его глазам.

— Осмелюсь доложить вашему величеству, — ответил начальник варягов, — что вследствие ваших приказаний я обратился к синьорам Сиани и Молипиери с просьбой отдать мне их мечи, но они отказались исполнить это требование, и я счел своей обязанностью…

— То есть вы зашли слишком далеко, — перебил Комнин, кидая строгий взгляд на аколута.

Услышав эти слова, посланники вздохнули свободнее и опустили мечи.

— Плохие слуги те, которые служат уж слишком усердно. Они часто портят дело, — продолжал Мануил. — Уходите все отсюда и ждите в оружейной зале новых распоряжений.

Дружина удалилась молча, унося с собой раненых. Кризанхир хотел последовать за воинами, но император остановил его.

— Избавьте меня от оружия, которое тяготит меня, — сказал Комнин, отстегивая кушак, к которому был подвешен его боевой меч. — Возьмите также и это, — добавил он, подавая Кризанхиру кинжал с рукояткой, осыпанной бриллиантами.

Начальник варягов взял кинжал с нерешительностью, зная, что император не расставался с ним даже во время сна.

— Теперь, — продолжал Мануил, — вы можете идти. Но помните, — прибавил он строго, — что сильно поплатится тот, кто дерзнет переступить порог этой комнаты, даже если он услышит что-нибудь особенное. Идите!

Кризанхир, стоявший до сих пор на коленях, встал и, выйдя из залы, запер за собой дверь.

Между тем венецианцы смотрели на происходившую сцену не без любопытства. Опираясь на мечи, они безмолвно ожидали той минуты, когда император обратится к ним.

Комнин начал задумчиво ходить по зале, сохраняя такой спокойный вид, как будто он все еще был окружен своей стражей. Длинная пурпурная одежда его, не сдерживаемая больше кушаком, ниспадала широкими складками на пол, а через открытый ворот шелковой сорочки была видна его богатырская грудь. Быть может, сорочка была расстегнута с намерением показать посланникам, что на нем нет кольчуги.

Обойдя несколько раз залу, он, наконец, остановился и взглянул на венецианцев.

— Мне кажется, — сказал он, — что теперь и вы могли бы положить в сторону оружие, которое может служить вам только помехой.

— О нет! — ответил Орио. — Могу заверить ваше величество, что оно вовсе не обременяет нас.

— Орио прав! — подхватил Сиани. — В прежние дни, когда гость считался особой неприкосновенной, меч и кольчуга были действительно напрасной обузой. Но времена переменчивы. Теперь благородный и святой обычай гостеприимства предан забвению. И если вас пригласит на пир не только простой смертный, но даже властитель Византии, то недостаточно явиться с одним лишь аппетитом, нужно захватить с собой и оружие.

— А что толку от оружия? — спросил Комнин холодно. — Оно, конечно, хороший товарищ для труса, но для храбреца вещь совершенно лишняя… Храбрость — самое лучшее оружие, что сейчас и было доказано вами, синьор Сиани. Будь вы трусом, то не решились бы бороться с дружиной Бессмертных, имея в руках только эту стальную игрушку, которая чересчур уж ломка. Дайте мне ее, и я покажу вам, как она ненадежна.

Взяв меч Сиани, Мануил крепко сжал острие в зубах и надавил рукой эфес. Клинок издал странный звук и разлетелся вдребезги.

Молодые люди переглянулись с недоумением, между тем как император продолжал невозмутимо:

— Что же касается ваших кольчуг, то я не желал бы употребить их даже для ловли птиц, которые легко могут прорвать их клювом.

— Да это просто насмешка — отзываться так об этой чудной кольчуге, которую я привез из Толедо! — воскликнул Орио, краснея от гнева. — Возьмите мой меч, — продолжал он самоуверенно, расстегивая свою перевязь, — и попробуйте проколоть меня. Клянусь вам, что этот опыт доставит мне истинное удовольствие.

— Нет, — возразил Комнин, отводя рукой меч, который предлагал ему Орио. — Я не выполню вашей просьбы, но докажу иначе справедливость сказанного.

Проговорив эти слова, он взялся обеими руками за кольчугу и без особенного усилия разодрал ее сверху донизу. Венецианцы остолбенели от изумления.

— Вот вам и чудная кольчуга! — заметил с улыбкой император. — Но дело не в ней, — добавил он, садясь на софу посреди груды подушек, разбросанных Орио, — а в том, что я хочу, мои храбрые синьоры, предложить вам мир, но на таких условиях, которые не были бы обременительными ни для кого из нас. Потрудитесь же сесть и выслушать меня.

Это вежливое приглашение смутило немного Молипиери. Он украдкой осмотрел залу, надеясь увидеть между рассеянными по полу обломками уцелевшую скамейку. Но, не найдя ничего подобного, он решился вывернуться из затруднения хитростью.

— Да разрешит нам цезарь выслушать его с должным уважением, то есть стоя, — проговорил он почтительно.

Сиани улыбнулся. Но Комнин понял эти слова иначе, подумав, что они вызваны чрезмерной вежливостью Орио.

— Я понимаю, господа, — сказал он, вставая в свою очередь и беря молодых людей за руки, — что политическая мера, которую мне пришлось принять против Венецианской республики, немало повредит вашей репутации.

— Очень может быть, что и повредит, — ответил Молипиери.

— Сенат непременно обвинит вас, хоть и не справедливо, в неосторожности и беспечности, — продолжал Мануил.

— А вас в предательстве, — перебил Орио. — Не пугайте же нас: наша роль все же получше вашей.

— Венеция, — добавил император, как будто не расслышав замечания Орио, — безжалостна к тем из своих детей, которым не благоприятствует счастье. Своих увенчанных лаврами полководцев она встречает восторженными криками и трубными звуками. Но для побежденных у нее есть тайные судилища и…

— И чтобы избавить моего друга и меня от плачевной участи, готовящейся нам в Венеции, — отозвался Сиани, — вы решились, следуя повелениями своего доброго сердца, удержать нас пленниками в Бланкервальском дворце?

— Будьте уверены, что мы глубоко тронуты вашей отеческой заботой, — добавил Молипиери с насмешливой улыбкой.

— Отрекитесь от вашей неблагодарной родины, — говорил Комнин, — и я осыплю вас богатством и почестями. Если Венеция конфискует ваше имущество, я возвращу вам вдесятеро больше потерянного. Трое храбрых людей, умных, смелых и действующих заодно, могут легко нести такую тяжесть, которую не поднять десятерым другим… Да, мы трое могли бы выполнить громадную задачу, которую я один не в состоянии совершить, несмотря на всю свою силу. Мы осуществили бы святую идею, которая вела неустрашимых рыцарей в Палестину и, может быть, даже соединили бы нашу церковь с Римской… Ты, Сиани, — продолжал он, — был бы моим первым министром и советником, а тебе, Орио, пылкому, отважному Орио, я доверил бы мои дружины и моих неустрашимых англосаксов. Став друзьями, мы можем совершить такие чудеса и такие подвиги, что весь мир содрогнется от ужаса и будет у наших ног.

Император смолк на минуту и посмотрел на посланников, как бы желая угадать по их лицам, какое действие произвело сделанное им предложение.

Сиани молча отвернулся, а Орио проговорил насмешливо:

— Почему вы не назначите меня немедленно начальником своих евнухов, если уж вам пришла охота осыпать меня милостями?

— Берегитесь! — возразил император. — Венецианский сенат не погладит вас по головке.

— Сенат хотя и строг, — заметил Сиани, — но справедлив, и мы сумеем оправдать себя в его мнении!

— Это не так легко, как вы воображаете: разбитому кораблю все ветры опасны.

— Может быть, — произнес с грустью Сиани, — но, несмотря на это, если мне суждено возвратиться в Венецию, то лучше вступить в нее в качестве побежденного, чем с именем предателя.

— Успех оправдывает все! Политика — это такое море, в котором тонет только тот, кто не умеет плавать, — сказал ему Комнин.

— Не забудьте, однако, ваше величество, — возразил Валериано, — что пригревший на груди змею, известную под именем измены, будет рано или поздно ею ужален.

— Ваше последнее слово, господа? — спросил император после непродолжительной паузы, не обратив внимания на замечание Сиани.

— Мое последнее слово то, что я предпочитаю честь быть пленником цезаря бесчестью называться его первым министром, и вручаю ему мой меч! — ответил Валериано спокойно и решительно.

— Не ждите другого ответа и от меня, ваше величество, — добавил Молипиери.

— Прекрасно, синьоры! Но я не принимаю ни вашего последнего слова, ни вашего оружия, — проговорил Мануил. — Утро мудренее вечера, и завтра мы увидимся.

Произнеся эти слова, Комнин завернулся в свою мантию и вышел из залы, не позабыв запереть ее дверь на замок.

V. Добрый отец и плохой министр

Дворец великого логофета принял крайне унылый вид после последнего свидания его владельца с императором.

Угроза Мануила Комнина страшно поразила министра, и он тоскливо спрашивал себя: кто был тот тайный враг, который подготовил эту катастрофу? Хотя совесть логофета была вполне чиста, он все же провел ночь чрезвычайно тревожно, даже сон его был заполнен различными кровавыми видениями. Грозные слова императора все еще звучали в ушах его, и при малейшем шорохе он начинал дрожать и холодеть от ужаса.

День близился к концу, а двери и окна дворца все еще оставались наглухо закрыты, и слугам было строжайше запрещено выходить на улицу под каким бы то ни было предлогом.

Удалившись в одну из самых дальних комнат дворца и опустив на морщинистые руки свою седую голову, великий логофет сидел в глубокой задумчивости перед столом, на котором среди ваз с плодами красовалась громадная серебряная лампа.

Вся поза почтенного старика изображала глубокое, безысходное горе. Немилость, в которую он впал, помимо воли, ужасала его и заставляла трепетать при мысли о будущем. Предавшись самым безотрадным мыслям, старик припоминал до мельчайших подробностей свой последний разговор с Комнином и спрашивал себя: что делать? Бежать ли ему к Мануилу и, упав на колени, просить пощадить его старость? Или же, захватив свою дочь и сокровища, покинуть Константинополь и искать спасения за пределами родины? Но прошел день, прошел вечер, а он все еще не получил ответа на эти вопросы.

Между тем пока Никетас сидел, выражая своей фигурой крайнее отчаяние, молодая Зоя находилась в своей молельне, вознося горячие молитвы к Пресвятой Деве о спасении дорогого ее Сиани, об аресте которого она узнала еще утром.

Девушка плакала о своей бедной первой любви, отвергнутой тем, для кого она была вполне готова отдать душу и жизнь. Она молилась, чтобы Бог не наказал его за то, что он, хотя и невольно, подверг отца ее неминуемой гибели!

Никетас поднял голову, и вся кровь прилила к его сердцу: кто-то постучался у парадного входа, и этот стук отозвался в глубине его сердца. Убавив свет в лампе и завернувшись в свою длинную шелковую одежду, логофет спустился в людскую, где в тот день никто не смел пошевельнуться без его приказания. Взяв с собою двух негров, он пошел открыть окошко, проделанное в двери. Никетас взглянул в него и отскочил назад при виде человека, стучавшегося в его дом в столь позднюю пору. Им овладело чувство, которое испытывает приговоренный к смерти при виде палача.

У подъезда стоял Кризанхир, начальник варяжской стражи. Рассудив после минутного колебания, что если его пришли арестовать, то все выходы уже заняты, великий логофет вынул из-за пояса ключ, надетый на серебряное кольцо, и решился скрепя сердце открыть дверь аколуту. Удостоверившись, что Кризанхир один и что в его руках нет подобия приказа, старый министр вздохнул с видимым облегчением, и лицо его прояснилось. Запирая снова дверь, он уже благодарил Бога, что опасения его не оправдались, когда начальник стражи тихо дотронулся до его плеча и проговорил:

— Проведите меня сейчас же в какую-нибудь комнату, в которой мы могли бы поговорить, не рискуя нашей безопасностью. Речь идет о вашей жизни.

Великий логофет зашатался, так что был вынужден прислониться к стене.

— О моей жизни? — повторил он, окинув Кризанхира каким-то диким взглядом.

— Да, — сказал аколут, толкая старика. — Пойдем же скорее: нам нельзя терять времени!

Иоанн Никетас побрел машинально в ту комнату, из которой только что вышел.

Войдя в нее, начальник стражи запер тихонько дверь и сел с несчастным стариком, который опустился в бессилии на диван.

— Старый друг, — начал Кризанхир. — Император объявил мне, что он намерен конфисковать ваши имения в свою пользу и отрубить вам голову.

Министр испустил крик дикого отчаяния и зарылся головой в подушки.

— Он обвиняет вас, что вы продали врагам тайну, которую император доверил вам.

— А я между тем совершенно не виноват в этом!

— Я хотел было замолвить за вас слово, но император перебил меня, повторив свою странную угрозу.

— Благодарю, что предупредили вовремя, — сказал великий логофет, вскакивая и начиная отпирать ящики с драгоценностями.

— Что же вы хотите предпринять? — спросил Кризанхир.

— Что хочу предпринять? — повторил старик, даже не оборачиваясь. — Я спешу собрать свои драгоценные вещи и убраться отсюда как можно скорее!

— Не увлекайтесь, друг мой, обманчивой надеждой! — возразил спокойно аколут. — Император предусмотрителен. Он окружил ваш дворец шпионами, которым отдан приказ схватить вас, живого или мертвого, при первой же попытке к побегу.

— Так, значит, я погиб? — воскликнул великий логофет.

— Да. И могу заверить вас, что я даже не дам ни одного безанта за вас и вашу голову.

— Как это горько!

— Да, и в особенности для человека ваших лет, который привык дорожить своей жизнью.

— О, я с удовольствием поменялся бы участью с последним рыбаком!

— Верю вам, бедный друг! Но это невозможно… У вас осталось только одно средство к спасению.

— Какое? — произнес министр, внезапно обернувшись. — Почему же вы молчите, если есть путь к спасению моей жизни?

— Это ужасное средство! — ответил аколут, понизив голос. — Но клин… вышибают клином!

— Ну говорите же, что мне следует делать!

— Убить императора этой же ночью!

— Вы… Вы смеете мне делать такое предложение! — произнес старик, с ужасом подаваясь назад.

— Но я ведь уже намекал вам однажды на существование заговора против Комнина. Он может быть приведен в исполнение не сегодня, так завтра. В наших силах лишь ускорить развязку.

— Да, в самом деле, — сказал министр задумчиво. — Если это убийство уже дело решенное, то откладывать его незачем.

— Я же вам говорю, что это можно сделать хоть нынешней же ночью. Начальнику стражи нетрудно уничтожить все препятствия к выполнению замысла.

— Великодушный друг! — воскликнул логофет, бросаясь в объятия аколута. — Я вам обязан жизнью.

— Теперь нам остается только потолковать об условиях.

— Говорите! Я согласен заранее на всякие…

— Ну… я желаю жениться на вашей прекрасной дочери.

— Как? Вы на моей дочери?! — изумился старик.

— Вы знаете, Логофет, что я люблю ее давно, — продолжал Кризанхир. Но когда я признался вам в своем чувстве к ней, то вы ответили мне с презрением, что неравенство состояний и лет делают этот брак невозможным.

— Теперь я жалею об этом отказе! Но если Зоя откажется исполнить мою волю?

— Тогда я отступлю от вас! — ответил Кризанхир.

— Как? Вырвав меня из бездонного омута собственными руками, вы хотите столкнуть меня снова в него?

— Я сделаю это без малейшего угрызения совести, если вы через час не дадите мне письменного обещания в руки! — сказал аколут, направляясь к двери.

— Не спешите! — проговорил торопливо старик, схватив его за плащ. — Дайте мне хотя бы поговорить с моей бедной Зоей!

Он вышел из комнаты и, заперев Кризанхира для большей безопасности, направился по узкому коридору в комнаты своей дочери.

— Дитя мое! — воскликнул старик, войдя внезапно к ней. — Предвиденное мною несчастье обрушилось на нас и, может быть, завтра у тебя уже не будет отца!

Девушка испустила раздирающий душу вопль и упала к ногам бедного старика в порыве страшной скорби и жгучего раскаяния.

Министр поднял и обнял ее ласково.

— Да, у тебя не будет более отца! Богатство, которое я приобрел трудом, будет отнято у тебя… И тебе негде будет преклонить даже голову… Не дай же мне лечь в могилу с этой ужасной мыслью, которая отравит мне последние минуты. Разреши мне избрать для тебя покровителя, который бы защитил тебя, когда меня не станет!

— Я вас не понимаю, — сказала тихо Зоя, обратив на него печальные глаза.

— Я хочу сказать, дочь моя, что так как Кризанхир любит тебя давно, то ты должна решиться выйти за него замуж.

— Отец! — воскликнула Зоя. — Неужели вы серьезно хотите, чтобы я стала женой человека, к которому я чувствую презрение и ненависть?

— Так ты категорически отказываешь мне в последнем утешении?

— Да, легче умереть, чем выйти за него!

Никетас зашатался при таком неожиданном ответе своей дочери.

— Но если я скажу, что ты спасешь мне жизнь, согласившись на этот брак? — спросил он ее вдруг после минутной паузы.

— Объяснитесь, я слушаю, — произнесла девушка таким холодным тоном, что по телу министра пробежал озноб.

— Так знай же, — продолжал он, — что начальник варягов стоит во главе заговора. Привести его в исполнение или нет зависит от него. Но он хочет прежде узнать, согласна ли ты стать его женой. Если да, то завтра поутру Мануила Комнина не будет уже на свете. Ты видишь теперь, что моя жизнь зависит от твоего решения.

— Заклинаю вас, отец, не требовать от меня жертвы, которой, как я чувствую, я не в силах принести, — отозвалась молодая девушка, заливаясь слезами.

— Так ты в таком случае хочешь моей гибели? — воскликнул великий логофет.

— О нет, батюшка! Нет!.. Вы правы: мне стоит сказать только слово, чтобы спасти вам жизнь… И я обязана выполнить это, тем более что я сама поставила вас в такое положение!

— Ты? — повторил министр с глубоким удивлением. — Теперь уж моя очередь не понимать тебя.

— Я должна, наконец, признаться вам во всем, рискуя вызвать гнев ваш и, быть может, проклятие. Это я подслушала в саду тайну императора и передала ее посланнику Сиани.

— Так это сделала ты? — произнес Никетас с пылким негодованием. — Что же могло побудить тебя выдать нашу тайну этому чужестранцу?

— Я люблю его, батюшка! — прошептала она.

— Несчастная! — воскликнул, бледнея, логофет.

— Понятно ли вам теперь, что я не могу отдать своей руки начальнику варягов? — продолжала она. — Понятно ли вам, что я могу спасти вас, признавшись императору, что тайна выдана мною!

— Ты должна отказаться от этого намерения, — возразил Никетас. — Император поступит с тобой беспощадно!

— Я не дорожу жизнью, только бы спасти вас.

— Кроме того, я уверен: Мануил не поверит тебе. Он подумает, что ты его обманываешь, чтобы отвести его гнев от моей головы. Поверь, что только один Кризанхир в состоянии исправить это сложное дело… Да и пора покончить, наконец, с императором: кровожадность и алчность его выше всех выражений, он поднимает руку только с целью наносить удары счастью других. Вчера, например, он вопреки всем правам человека приказал арестовать венецианских посланников. Кто знает, что ему придет в голову завтра? Моя жизнь и имущество подверглись опасности лишь из-за пустого и не доказанного подозрения, а ведь я служил императору честно и верно целых пятнадцать лет. Сегодня он избрал своей жертвой меня, а завтра изберет кого-нибудь другого. Это еще не все: по милости его Венеция в силу прав своих пошлет на нас своих могущественных союзников, которые обратят в груду развалин наши церкви и дворцы и разграбят все наше кровное достояние. Но если аколут выполнит сегодня задуманное, то отечество наше избавится от гибели. Посланники будут отосланы обратно, осыпанные почестями. Торговля разовьется, и наше благосостояние еще больше увеличится под охраной прочного мира.

— Вы говорите, что их освободят? — спросила быстро Зоя.

— Да, мы исполним это, так как того требует справедливость и честь!

— Он будет освобожден! — проговорила девушка. — Он будет цел и невредим. Пусть он будет обязан этим блаженством мне! — добавила она после минутной, но невыразимо тяжелой душевной борьбы.

— Зоя! — проговорил боязливо старик, не зная, каким будет ответ дочери. — Меня ждет аколут. Что мне сказать ему?

Зоя полузакрыла свои чудные глаза и приложила руку к сердцу, как бы желая уменьшить его биение.

— Скажите ему, что я готова повиноваться вам, — ответила она.

Тронутый и обрадованный этой неожиданностью, министр кинулся к дочери и сжал ее в объятиях.

— Зоя, Бог наградит тебя за твою благородную и тяжелую жертву! — воскликнул он с признательностью.

— Да услышит Он ваше желание, отец! — ответила девушка, с трудом сдерживая слезы.

Но великий логофет не слышал этих слов: он бросился бежать с утешительной новостью так же быстро, как вор с драгоценной добычей.

VI. Кинжал императора попал в дурные руки

После двухчасовой беседы с аколутом старый Никетас, закутанный в широкую мантию, проскользнул в Бланкервальский дворец. Его проводили в подземную темницу к венецианским посланникам.

Сиани, сидевший на койке, покрытой соломой и бараньими шкурами, был погружен в глубокое раздумье, меж тем как Орио спал на другой глубоким сном. В это время дверь заскрипела, и в нее вошел кто-то, прикрепив к стене факел. Незнакомец подошел к Сиани и протянул ему холодную и дрожащую руку.

— Вы узнаете меня, конечно, монсиньор? — произнес он тихо, открыв свое лицо.

Валериано узнал в ночном посетителе великого логофета.

— Вы стали жертвой предательства Комнина, — продолжал последний, — и я пришел ободрить вас.

Сиани недоверчиво посмотрел на старика, который поспешил добавить так же тихо:

— Через час вам и всем вашим соотечественникам, арестованным по приказу императора, будет возвращена свобода. Все ваши испорченные корабли будут снова отремонтированы, конечно, за наш счет. Товары вам возвратят без всяких оговорок. Только от вас будет зависеть, останетесь ли вы в Константинополе на прежних правах или вернетесь в Венецию.

— Знаете что? — отозвался Сиани. — Вы напоминаете мне Мефистофеля, предлагая так великодушно и свободу, и честь, и славу… Уж не потребуете ли вы мою душу взамен предлагаемых благ?

— Я говорил с вами без всякой задней мысли.

— Серьезно? Да вы просто поражаете меня неожиданностями!

— Через час Комнин не будет императором.

Сиани побледнел.

— Вот список заговорщиков, — продолжал министр. — Вы видите, что их довольно много, и все они вдобавок принадлежат к числу влиятельных людей.

Молодой венецианец просмотрел быстро список, в котором фигурировали имена знаменитейших сановников двора.

— И вы уверены в успехе заговора? — спросил патриций.

— Дворцовая стража на нашей стороне, — ответил Никетас. — Все евнухи подкуплены… А вот вам и доказательство, — заключил старик, вынув из-под плаща драгоценный кинжал, который Мануил клал на ночь под подушку.

— Вы хотите убить его? — прошептал венецианец, глядя ему в лицо.

Логофет ответил утвердительным знаком, на который Сиани отозвался улыбкой.

— Будьте же осторожны! — заметил он с иронией. — Комнин силен и храбр и, пожалуй, не даст убить себя, как кроткого ягненка… Было бы даже смешно, если б вам удалось убить всем известного и ловкого убийцу! Это бы рассмешило самого сатану!

— Один из невольников всыпал в питье императора порошок, который погрузит его в самый глубокий сон.

— Но ведь убийце императора грозит опасность: найдутся ли у вас такие смелые и надежные исполнители дела?

— Двадцать человек добиваются чести отправить на тот свет изменника Комнина. Но наш мудрый совет решил предоставить это достойное дело вам или Орио, приняв во внимание, что вы лично смертельно оскорблены Комнином.

— Но да это ведь низость! — воскликнул Сиани, оттолкнув старика.

— Что тут происходит? — спросил проснувшийся Орио, протирая глаза.

— Великий логофет пришел предложить нам честь убить императора, — ответил Валериано.

— Да разве ты считаешь нас палачами, презренный? — крикнул Орио, соскакивая с койки. — Тебя, вот кого следует убить без разговоров.

Взбешенный Молипиери схватил его за горло.

— О, сжальтесь, — прохрипел, задыхаясь, старик, стараясь вырваться из рук венецианца.

Сиани заступился за него и оттащил товарища.

— Благородные синьоры, — бормотал Никетас, оправляя одежду. — Мы предвидели ваш протест… И я не осмеливаюсь настаивать. Надеюсь, что по истечении часа вы и все ваши соотечественники будете уже свободны, а все мои обещания будут свято исполнены. Теперь же позвольте мне удалиться отсюда, так как заговорщики ждут только вашего ответа, чтобы приступить к делу.

Он низко поклонился и хотел уже уйти, когда Сиани вдруг остановил его.

— Я обдумал вопрос, — сказал он логофету, — и пришел к заключению, что ваше предложение не так оскорбительно, каким я счел его под влиянием нахлынувших чувств.

— Благородный венецианец, ваши слова радуют меня до глубины души! — отозвался старик, сжимая крепко руку молодого патриция.

— Император действительно покушался отнять у меня мою честь и мое состояние. И чем больше я вдумываюсь, тем сильнее сожалею, что отверг предложение отомстить ему за оскорбление.

— Но время еще не ушло, — перебил Никетас, играя бессознательно кинжалом императора. — Вам стоит сказать слово…

— Жребий брошен, и я изъявляю согласие! — воскликнул Валериано, беря оружие.

Изумление Орио было невыразимо.

— Ну нет, ты не способен на такую низость! — проговорил он тихо.

— Тебе-то что за дело?

— Почему же рука твоя не поднялась на Комнина в то время, когда он стоял между нами один и безоружный?

— Это легко понять. Если б мы убили его тогда, то потеряли бы все. Сегодня же смерть императора предоставляет нам всевозможные выгоды.

Сиани поспешил уйти в сопровождении великого логофета, оставив Орио в одиночестве.

Миновав длинную подземную галерею, они вошли в узкий длинный коридорчик, который вел в оружейную залу. Вся стража, находившаяся в этой зале, спала крепким тяжелым сном, так что Сиани со своим проводником прошли незамеченными до передней Комнина, где люди тоже спали.

Никетас отворил потайную дверь, но не был в состоянии перешагнуть порог, потому что колени его подгибались.

— Здесь! — произнес он голосом, дрожащим от волнения. — Идите, не бойтесь ничего, благородный Сиани!

По губам посланника скользнула улыбка глубокого презрения, и он твердым шагом вошел в спальню Комнина, притворив за собою дверь.

Ослепительный свет лампы, стоявшей на мраморном с бронзовыми украшениями столе, озарял ярко ложе спавшего императора.

Валериано взял ее и пошел к алькову[9] все такими же ровными и твердыми шагами, звук которых не мог заглушить даже толстый и пушистый ковер. Он, видимо, не нуждался для исполнения замысла ни в ночной темноте, ни в ночной тишине.

Остановившись перед постелью спящего, он поднес к нему лампу и коснулся слегка рукой его лба. Комнин вздрогнул при этом тихом прикосновении и стал сильно метаться, как будто бы желая сбросить с себя свинцовую, непосильную тяжесть, сковавшую его члены. Но усилия императора были долго бесплодны, и только после энергичной борьбы он начал мало-помалу приходить опять в чувство. Открыв глаза, Комнин увидел перед собою посланника, стоявшего неподвижно, как статуя.

— Измена! — вскрикнул он, протянув быстро руку к подушке, под которой всегда лежал кинжал.

— Не ищите кинжала, — проговорил Сиани, — он у меня в руках!.. Вот он! — добавил тихо молодой человек, показав его изумленному императору.

— Ну, храбрый Сиани, ты поступил очень благоразумно, воспользовавшись моим сном, чтобы отнять у меня опасное оружие, — проскрежетал Комнин, сжимая кулаки. — Клянусь, что иначе я пригвоздил бы тебя к этой двери, в которую решился ты войти.

— Не я отнял его у вашего величества, — ответил спокойно Валериано. — В мою подземную темницу пришел человек и, подавая мне этот кинжал, сказал: «Убейте Цезаря и вы будете свободны!» Я взял тогда кинжал и явился сюда.

— Но ты не предвидел, конечно, — отозвался насмешливо Комнин, — что я могу задушить тебя своими руками так же легко, как медведь душит лапой собаку?

Венецианец недоверчиво покачал головой:

— Если бы медведь был усыплен таким наркотическим веществом, которое подсыпали вам сегодня в питье, то, несомненно, и он не сладил бы с собакой.

— Ложь! — воскликнул Комнин и, соскочив с постели, бросился на посланника. Но силы неожиданно изменили ему, колени подломились, и он в изнеможении свалился на подушки с глухим рычанием зверя, попавшего в засаду.

— Выслушайте меня, — сказал тихо Сиани, взяв руку императора.

Мануил поднял голову и кинул на патриция взгляд немого отчаяния.

— Я хочу возвратить вам добровольно кинжал, — продолжал Сиани.

— Уж не сон ли все это?!.. — воскликнул император, принимая оружие. — Так ты пришел не с тем, чтобы убить меня?

— Я взял ваш кинжал из рук заговорщиков исключительно с целью возвратить его вам и сказать: вот как мстит Валериано Сиани!

— Благодарю тебя!.. Ты честный человек… Будь же великодушен и скажи мне имена заговорщиков.

— Это не моя тайна: я исполнил свой долг и ухожу в темницу.

— Неужели ты считаешь меня неблагодарным? Неужели ты думаешь, что во мне нет ни капли совести?.. О нет, спасителю цезаря должна быть оказана великая благодарность: я дарую свободу как тебе, так и Орио!

— Теперь я в свою очередь благодарю Комнина!

— Но смотри, чтобы к восходу солнца никто из заговорщиков не видел вас больше в наших стенах… Иначе вам никогда не вернуться в Венецию.

VII. Необыкновенно сильный грек

Последние лучи заходящего солнца отражались на зеркальной поверхности Риальто. Гондольеры расположились группами на белых плитах, окаймлявших канал, играя в кости и ожидая желающих воспользоваться их услугами, а некоторые спали спокойно под мостом.

Когда пробили часы на башне Святого Марка, один из игравших встал и скорыми шагами подошел к товарищу, который, растянувшись лениво на земле, пил с жадностью из фляги вино.

— Доминико! — сказал он, толкнув его ногой. — Скоро ли ты перестанешь подкреплять свои силы? Мне кажется, что если б вода лагун вследствие чуда превратилась в вино, то ты взялся бы осушить ее в одиночку… Вставай, пора идти!

— Неужели пора, мой дорогой Орселли? — проворчал Доминико.

— Да мы ведь обещали старому синдику Бартоломео ди Понте вычерпать воду из его гондолы, которая течет. Возьми же свой черпак и пойдем поскорее.

— Какой ты бессердечный! — произнес Доминико, решаясь прекратить на минуту свое любимое занятие. — Не забывай, пожалуйста, что рыбная ловля была нынче трудна, а жар невыносимый!

— Ну так пей да спи, ленивое животное! — воскликнул Орселли с презрением. — Ты, право, не достоин греться под этим солнцем.

— Вот поэтому-то я и улегся в тени, — проговорил Доминико, заливаясь неудержимым смехом.

Орселли взял свой черпак и удалился, пожимая плечами.

Доминико преспокойно продолжал пить, когда товарищи его вдруг бросили игру, завидев приближающуюся гондолу, на которой виднелись сундук и несколько тюков.

— Причаливай здесь, Заккариас! — раздалось из гондолы.

Пока Заккариас, соскочив на землю, привязывал канат, гондольеры торопливо выгрузили багаж, спрашивая, куда они должны нести его.

— Положите его туда, откуда взяли, — ответил Заккариас.

— Да разве ты не знаешь, проклятый язычник, — начал Доминико, — кому принадлежит право таскать багаж, прибывающий по воде? Мы составляем часть уважаемой всеми корпорации гондольеров и не потерпим, чтобы дерзкий иностранец…

Доминико замолк, заметив выходившего из гондолы синьора.

— Этот человек — мой слуга, — произнес последний, окидывая всех высокомерным взглядом. — Он настолько силен, что не нуждается в помощи чужих рук: уходите же, иначе…

Заккариас действительно был настоящим геркулесом.

— Силен ваш слуга или нет, — перебил Доминико, — но он не помешает нам воспользоваться данными нам правами, мы стоим за них твердо.

Незнакомец подошел к своему слуге и шепнул ему:

— Не благоразумнее ли будет удовлетворить эту наглую чернь?

Но Заккариас, очевидно, не обратил внимания на это замечание своего господина и сказал Доминико:

— Мое право — сила. Пользуйтесь же вашим, и я воспользуюсь своим.

Гондольеры испустили крики негодования и бешеного гнева. Иностранец побледнел и дотронулся до плеча слуги серебряным жезлом, бывшим в его руках.

— Не бойтесь за меня, благородный Кризанхир, — проговорил насмешливо Заккариас и воскликнул, обращаясь к толпе. — Нельзя ли обойтись без угроз и без дерзостей? Если кто-нибудь из вас, тунеядцев, будет в силах поднять этот сундук, то пусть несет его за мной до гостиницы «Золотое дерево»!

Двое из рыбаков вошли снова в гондолу, из которой незадолго перед тем выгнал их Заккариас. Но напрасно пытались они поднять указанный сундук: тот был так тяжел, что казался привинченным ко дну гондолы.

Кризанхир обменялся со своим слугой веселой улыбкой.

— Сюда, Доминико! — крикнул один из гондольеров, выбившись совершенно из сил.

Доминико поставил на землю свой громадный кувшин с вином и поспешил на подмогу к товарищам.

— Куда следует отнести этот сундук? — спросил он заплетающимся от вина языком.

— Подними его прежде, а потом я отвечу тебе на твой вопрос, — ответил иностранец.

Гондольер улыбнулся презрительной улыбкой и взялся за сундук, но поднял его только наполовину и снова опустил.

— Ну тут, должно быть, собраны все сокровища святого Марка! — воскликнул он.

— Я отвечу тебе, хвастуну, только то, что сундук не тяжелее каждого из моих кулаков, — сказал ему Заккариас, обнажая свои мускулистые руки.

— Интересно знать, сколько правды в словах твоих, презренный болтун! — произнес Доминико, выскочив из гондолы.

Засучив рукава своей толстой туники, он стал в оборонительную позу, а слуга Кризанхира последовал за ним, ворча с негодованием:

— Любопытство вообще очень большой порок, а в особенности для гондольера, и я сейчас докажу тебе это на деле!

Толпа окружила немедленно бойцов, молясь всем святым за успех Доминико.

— Я жду! — проговорил насмешливо последний.

— Я не злоупотреблю твоим долготерпением, — ответил Заккариас, нанося ему в бок сильный удар.

Доминико упал, но тотчас же вскочил и стал в прежнюю позу.

— Так я, значит, могу возобновить урок и довести его сейчас же до конца, — заметил Заккариас, осыпая противника тяжелыми ударами.

— Я начинаю думать, — лепетал Доминико, — что ты не относишься к разряду хвастунов, какими оказываются почти все иностранцы, ненавидящие Венецию.

— Ты проявляешь себя с хорошей стороны, отдавая мне в этом должную справедливость, — отозвался Заккариас. — Да будет тебе известно, что я могу убить моментально быка, а ослов убиваю без всяких усилий.

Он схватил венецианца, поднял его высоко над своей головой и бросил так, словно это был мяч.

Гондольеры с восторгом захлопали в ладоши, не заботясь, по-видимому, об увечьях, полученных побежденным товарищем.

— Я сейчас дал тебе доказательство своей дружбы, — сказал Заккариас, помогая противнику приподняться с земли. — Я не всем демонстрирую свое искусство в битве.

— Благодарю за честь! — ответил Доминико, потирая плечо и пытаясь улыбнуться.

— Между нами не будет больше вражды, товарищ!

— Не будет, мой учитель. Можете быть уверены, что я не попрошу у вас повторения урока… Я вдобавок пожертвую пять свечей Пресвятой Деве, поскольку понимаю, что без Ее заступничества у меня были бы переломаны кости.

Он пошел по направлению к церкви Санто-Мариа-дель-Орто и исчез из виду, а Заккариас, не желавший, чтобы гондольеры знали, где он намерен остановиться, принялся уже снова отвязывать гондолу, чтобы пристать в другом месте.

В это время какой-то молодой человек протиснулся к нему сквозь толпу гондольеров и шепнул ему на ухо:

— Добро пожаловать в Венецию, властелин жизни!

Геркулес обернулся и вздрогнул, увидев пред собой Иоанниса.

— Опять ты!.. Везде ты! — крикнул он запальчиво.

— Конечно, опять я! — пробормотал далмат со странной улыбкой. — Но не бойтесь, я буду нем, как невольники в Бланкервальском дворце или как рыба в воде!

Кризанхир вытащил торопливо из-за пояса один из тех маленьких миланских стилетов, острие которых убивает мгновенно. Он хотел отнять у ловкого шпиона возможность сообщить глазевшим гондольерам настоящее имя мнимого Заккариаса или сделать какой-нибудь тайный донос. Но победитель Доминико вернул уже изменившее ему на время хладнокровие, удержал аколута и подошел к далмату, который отступил. Взглянув на его бледное красивое лицо и на кошачьи сверкавшие глаза, он спросил лаконично:

— Какой новой низостью хочешь ты удружить мне?

— Я могу вам помочь осуществить план, который привел вас в Венецию с риском поплатиться жизнью и свободой, — ответил ему хладнокровно далмат.

— Так ты знаешь, что побудило меня прибыть сюда инкогнито?

— Знаю, но ваш план, по-моему, лишь мечта. Осуществить его может только один человек.

— Если ты не хитришь со мной, Иоаннис, если этот единственный человек действительно желает оказать мне услугу, то я дам ему серебряный жезл и возведу его в протобасты, а тебя назову великим дрюнгером моего флота, — сказал мнимый Заккариас, который был не в силах скрыть свое волнение. — Но когда же могу я увидеть эту сильную влиятельную личность?

— Завтра, так как я сообщу ему сегодня же эту новость, — шепнул тихо далмат.

Через два часа Иоаннис, одетый в изящный костюм из черного бархата, остановился перед ярко освещенными окнами дома, широкий мраморный фасад которого был украшен изящными изваяниями. Четыре кариатиды поддерживали балкон с красивыми колоннами, но в целом фасад представлял собой смесь трех архитектурных стилей, вовсе не согласовавшихся между собой. Этот дом принадлежал богатому негоцианту[10] Бартоломео ди Понте, пользовавшемуся особенным почетом корпорации гондольеров и бывшему прежде синдиком[11]. Залы были украшены флорентийским мрамором, а окна драпированы великолепной шелковой материей, привезенной из Персии.

Все богатства Востока были собраны здесь, но всей этой роскоши недоставало вкуса, точно так же, как и саду, окружавшему этот богатый дом и состоявшему из редких иноземных деревьев.

На улице собралась громадная толпа, чтобы поглазеть на съезжавшихся к негоцианту гостей, так как он давал вечер по случаю дня рождения своей дочери Джиованны, первой красавицы во всей Венеции. Подходящий к дому далмат чуть не был сшиблен с ног одним из ротозеев, спешившим приютиться у садовой решетки.

— Э, разиня! — воскликнул невольно Иоаннис.

Но незнакомец не ответил ему. Азану показалось, что он уже видел блестящие глаза этого молодого человека, старавшегося скрыть нижнюю часть лица. Он хотел подойти к нему, но ловкий незнакомец проскользнул уже в калитку и исчез в тени сада. Сердце далмата сильно забилось, и он проговорил с очевидным волнением:

— Я это предвидел! Это он, без сомнения! Но его безрассудство не имеет названия, если он осмеливается прокрасться, хотя бы даже под прикрытием ночи, к мстительному купцу, разоренному им: горе, горе ему! Я сам позабочусь предупредить господина ди Понте, что волк залез в овчарню.

Азан присоединился к входившим в дом гостям, представлявшим собой странную смесь негоциантов, иностранцев, простых граждан и евреев. Последние постарались войти в город раньше, чем запрутся ворота, чтобы не платить пеню за пропуск. В передней эти достопочтенные торговцы сложили очень бережно свои шапки из красного сукна с черными нашивками, без которых они не ходили по городу.

Пользуясь привилегией не подчиняться законам, запрещающим роскошь, эти богатые плебеи надели в честь радушного амфитриона дорогие костюмы из разноцветного шелка и золотой или серебряной парчи и щеголяли поясами, покрытыми эмалью и драгоценными каменьями. Даже самый незначительный торговец прятал свои красные руки в тонкие лайковые перчатки, и все были надушены розовыми или лимонными эссенциями, введенными в употребление знаменитым Аспрано.

В момент появления Иоанниса в зале Бартоломео ди Понте ходил посреди гостей с лучезарным лицом. Он протягивал руку одним, улыбался другим и наблюдал, чтобы не обнаружилось где-нибудь недостатка в освежительных напитках и дорогих яствах.

Это был человек лет пятидесяти, приземистый, дородный и напоминавший отчасти африканца смуглым цветом лица и черными, как смоль, густыми волосами. Под такими же черными, пушистыми бровями искрились маленькие желтоватые, замечательно бойкие глазки, свидетельствовавшие о его глубоком честолюбии.

Когда он сталкивался с человеком благородного происхождения, толстые губы его складывались в надменную усмешку. Нужно заметить, что он был готов пожертвовать за титул половиной богатства, приобретенного умом, неусыпным трудом и некоторым умением пользоваться обстоятельствами. В глубине души он страшно негодовал на судьбу за то, что родился плебеем, и старался уверить патрициев в своем пренебрежении к ним, чтобы вознаградить себя хоть чем-нибудь за тайные страдания. Червь зависти точил его сердце, и он постоянно мечтал об одной из тех народных смут, которые вспыхивали так часто в раздробленной и опустошенной Италии.

Этот званый вечер он устроил тоже с какой-то тайной целью, а день рождения дочери служил только предлогом. Когда пронеслась весть, что Мануил Комнин задержал корабли, нагруженные венецианским товаром, в городе распространилась весть о банкротстве Бартоломео ди Понте. Состоянию его был действительно нанесен ощутимый удар, но негоциант не обнаружил своей внутренней тревоги ни словом, ни движением. Он боялся больше всего насмешек надменных патрициев и имел в этот вечер похвальное намерение уколоть синьоров своею роскошью и их бедностью. Он считал себя вправе сделать это, тем более что пострадал по милости необдуманных действий посланников республики, Валериано Сиани и Орио Молипиери. К тому же Сиани осмелился полюбить его дочь, его очаровательную и милую Джиованну. Им овладевало негодование при мысли, что он когда-то сам поощрял это чувство и ликовал, мечтая о союзе с таким знатным семейством.

Бартоломео невольно побледнел, увидев Иоанниса. Человек этот первый сообщил ему весть о громадном уроне, причиненном приказанием Комнина, но он тем не менее все-таки улыбался, сжимая его руку.

Азан увлек Бартоломео за собой в амбразуру окна и сказал ему тихо:

— Вы превосходно скрываете отчаяние под маской беззаботности.

— Молчи, Иоаннис, молчи! — проговорил тревожно гордый негоциант.

— Ба! — произнес насмешливо далмат. — Для вас еще не все потеряно. Вы один из счастливейших отцов во всей Венеции, так как дочь ваша — жемчужина среди венецианских женщин. А разве гости ваши скупятся доставлять вам все упоения лести? Пусть они сегодня еще раз полюбуются этими прекрасными картинами, вазами, статуями, серебряными лампами и шкатулками с золотой инкрустацией! Как знать, завтра, может быть, все эти драгоценности будут уже продаваться с аукционного торга для удовлетворения всех ваших кредиторов… Вас выгонят отсюда эти льстивые гости, и вашей Джиованне придется торговать цветами под балконом своего дома.

— Замолчи, негодяй! — вскрикнул Бартоломео. — Или ты пришел с целью нанести мне оскорбление, смеяться над моим несчастным положением? Ты сильно ошибаешься: я спасу свою дочь от такого исхода, даже если мне для этого пришлось бы поджечь дворец нашего дожа… Не смей, зловещий ворон, задевать Джиованну! Я готов стерпеть любые насмешки в свой адрес на виду у этой толпы, подстерегающей каждое мое слово… Но я не позволю тебе оскорблять мою дочь!

Он сжал руку далмата, как в железных тисках, сохраняя по-прежнему спокойную улыбку. Но Азана было трудно унять: он продолжал все с тем же хладнокровием:

— Вы ужасно неосторожны, Бартоломео: кричите на всю залу, что способны, пожалуй, поджечь и дворец дожа[12]… Я вижу, вам хотелось бы убить меня немедленно из-за боязни, что я разоблачу позорную тайну вашего разорения перед вашими лживыми и коварными друзьями. Да, я могу погубить вас… Однако здесь так жарко. Дайте мне что-нибудь, чтобы утолить мою жажду!

Гордый негоциант побледнел как смерть, но пошел налить бокал вина для бывшего слуги.

— Азан, — прошептал он, — погляди: на нас смотрят с открытым удивлением… Я покорился твоему требованию, а теперь уж ты покорись моему: иди, всему есть мера, даже и самой подлости.

Иоаннис приветливо улыбнулся ему.

— Вы серьезно считаете меня своим врагом, Бартоломео? — проговорил он мягко. — Вы страшно заблуждаетесь! Я люблю вас настолько же, насколько ненавижу всех ваших бездельников. Вы были для меня хорошим господином, и я знаю, что вы трудились не менее любого из поденщиков. Из-за чего же мне враждовать с вами и радоваться вашему случайному несчастью? И не бесчестно ли было бы вынуждать Джиованну, жемчужину Венеции, снизойти до слуги своего отца, когда рука ее была уже давно обещана патрицию?

Бартоломео ди Понте взглянул на говорившего с безмолвным изумлением, спрашивая себя, не сошел ли далмат совершенно с ума?

— Вы удивляетесь, что не видите в моих руках шутовской погремушки, — продолжал Азан с той же невозмутимостью. — Сознаю, что отвага моя граничит с сумасбродством. Ну а что, если бы это ничтожное создание, на которое вы смотрите так грозно и презрительно, сказало бы вам вдруг: господин Бартоломео, я, ничтожная тварь, могу вернуть тебе все твои корабли со всем находившимся на них ценным товаром, корабли, конфискованные Мануилом Комнином!

— Но это невозможно!.. Перестанешь ли ты, наконец, издеваться?

— Замолчи! Я верну тебе все твои корабли вместе со всем их грузом только с тем условием, чтобы ты дал мне слово исполнить без протеста мою первую же просьбу.

— Нужно бы сперва узнать, какого рода будет эта первая просьба, — заметил ди Понте, кусая губы.

В это самое время синьорина Джиованна прошла мимо отца, ведя под руку какую-то пожилую даму, которой годы и здоровье не позволяли более присутствовать на празднике. Бартоломео и Азан обменялись вызывающими взглядами, когда красавица исчезла из их вида; они поняли друг друга. Бартоломео осмыслил внезапно тяжесть жертвы, к которой его обязывал Азан, а далмат подумал, что смерть покажется ему благодеянием, если Джиованна будет принадлежать не ему, но другому.

VIII. Не всегда можно верить послам

Джиованна выглядела настоящей королевой в своем платье и бриллиантовом ожерелье. Чудная красота ее могла бы привести в восхищение даже самого тонкого ценителя прекрасного: у нее был широкий чистый лоб, густые светло-русые волосы, составлявшие резкую противоположность тонким и темным бровям, маленький ротик с чудными пунцовыми губками, как будто нарисованными кистью художника, и большие черные глаза, смотревшие на всех с детским простодушием и беспечностью. Добавим ко всему ослепительно белый цвет прелестного личика, и портрет Джиованны будет окончен.

— Бартоломео, — заговорил Азан глухим голосом. — Она слишком хороша, для того чтобы забыть ее или отказаться от обладания ею, когда держишь в руках участь ее отца.

— Да! — вздохнул хозяин. — Я согласен на все, чтобы вернуть свои корабли и остаться богатейшим негоциантом Венеции, соперником патрициев и врагом сената. Джиованна не должна терять ничего из принадлежащего ей в настоящее время.

— Знай же, господин, что я могу возвратить тебе твои корабли. Для этого достаточно изменить сенату в пользу Комнина и возвести в дожи плебея Бартоломео ди Понте, или обогатить тебя, выдав с твоей помощью республике Комнина!

Сердце Бартоломео шевельнулось и замерло, и он с большим трудом устоял на ногах.

— Неужели император Мануил будет в Венеции? — спросил он, задыхаясь от сильного волнения.

— Не увлекайся, мой бывший господин! Здесь не место для разговора о серьезных предметах. Займись пока гостями да проследи за тем, чтобы твоя Джиованна не была унижена любовью патриция, которому нельзя вести ее к венцу!

— Что ты хочешь сказать? — спросил все более и более изумлявшийся негоциант.

— Валериано Сиани поджидает в саду твою непорочную Джиованну, — отвечал Азан. — Этот никчемный посланник забыл свои обязанности из-за любовных мечтаний. Он сгорает от желания видеть твою дочь и надеется, что ему удастся это сделать.

— Как?! Неужели у него хватило наглой смелости прокрасться в мой дом? — пробормотал глухо Бартоломео. — Не считает ли он меня простаком? О, да я обойдусь с ним, как обошелся бы с вором. Я с огромным наслаждением унижу перед всеми этого беззастенчивого патриция-изменника, который был причиной моего разорения!

— Перед всеми — сказали вы? — проговорил далмат. — Вы, конечно, не в своем уме! Неужели вы хотите подобным скандалом запятнать навсегда репутацию Джиованны? Терпение, господин Бартоломео! Улыбайтесь, заставьте музыкантов играть, а молодежь плясать!.. Пусть все думают, что у вас хорошо на душе… Ну а теперь расстанемся.

Ди Понте последовал совету Иоанниса, объявив, что пора начать увеселения. Почти следом за этим в зал вошла труппа танцоров. Последних сопровождали три девочки замечательной красоты, одетые в прозрачные газовые туники, с шарфами из индийской кисеи, вышитыми золотом. Волосы их были убраны живыми цветами, а цитры[13], надетые через плечо на шелковом шнурке, были увиты лентами самых ярких цветов. Когда водворилась тишина, все три девочки подошли к прекрасной Джиованне и запели под аккомпанемент цитр народную песню, каждый куплет которой заключал в себе пожелание счастья дочери негоцианта. Припев ее был следующий: «Да будет святая Екатерина вашей заступницей. Да хранит вас Пресвятая Дева под своим покровом! Да будет святой Антоний вашим ангелом-хранителем».

Песня соответствовала душевному настрою молодой красавицы и, видимо, растрогала ее.

— Благодарю вас за истинно прекрасную песню, — проговорила она, обращаясь к певицам. — Идите за мной, я хочу подарить вам всем что-нибудь на память обо мне.

Певицы последовали за Джиованною, и последней показалось, будто одна из них сделала ей какой-то таинственный знак. Но, обратив на девочку взгляд, полный удивления, она встретила на лице ее спокойную улыбку.

Проводив певиц в свою комнату, девушка выбрала из ящичка с драгоценностями три перстня, которые и подарила им. Эта неожиданная щедрость красавицы привела их в восторг. Почтительно поцеловав руку Джиованны, они вышли из комнаты, повторяя ей искренние пожелания счастья.

Переступив порог, младшая из певиц уронила свой перстень и бросилась искать его.

— Да вот он, Беатриче, — сказала Джиованна, показывая на подкатившийся к ее ногам перстень.

— Вижу, но мне нужен был предлог, чтобы остаться с вами, — ответила девочка, поглядывая на дверь с тревогой.

— Что ж тебе надо, милая? — спросила Джиованна.

— Не сердитесь, синьорина! — сказала Беатриче, сложив с любовью руки. — Я, право, не хочу ничем оскорбить вас… Но он так несчастен.

— Несчастен! — повторила красавица с замиранием сердца. — О, как ты говоришь? Я и не ожидала, чтобы ты, в твои годы, с таким невинным личиком, могла бы взять на себя поручение, которого я не могу одобрить, — добавила она, повысив голос.

— О, что я взялась исполнить! Вы рассердились на меня? Не будете больше любить меня?! Возьмите же обратно прекрасный подарок… Я не стою его… Возьмите и позвольте мне уйти сейчас от вас! Мне совестно того, что я сказала вам.

Джиованна пожала ласково руки девочки.

— Не плачь, Беатриче! Я ведь только расспрашиваю тебя, неразумная девочка, но вовсе не браню, — сказала она.

— А я так испугалась! — отозвалась малютка. — Но вы должны простить меня: я сирота, воспитанная родными моего молочного брата.

— А как зовут твоего молочного брата?

— Валериано Сиани, прекрасная синьорина!

— Валериано! — воскликнула радостно Джиованна. — О, ты видела его, между тем как я… Я позабыта им!.. А верила любви его!.. Да разве он, патриций, может на самом деле любить дочь негоцианта? Ах, как же я была глупа и легковерна!

Но Беатриче успела успокоиться и проговорила спокойно и серьезно.

— Вы не имеете права обвинять моего молочного брата, синьорина: Валериано дожидается вас в саду, не смея войти в дом, так как он не приглашен. Не забудьте, что он рискует своею жизнью из-за свидания с вами!

— Не смею тебе верить, — сказала Джиованна, сияя от восторга, — но не могу и думать, чтобы ты меня обманывала. Ты так молода и взгляд у тебя такой прямой и ясный… Но все же мне хотелось бы получить от тебя доказательство того, что ты говоришь правду.

— Вот вам и доказательство, — сказала Беатриче, подавая Джиованне сломанную золотую серьгу, украшенную крупной жемчужиной. — Вы сами отдали эту вещь Сиани накануне его отъезда в Византию. Ну а теперь я уйду!

Видя, что Джиованна желает расспросить ее еще подробнее, девочка убежала, не закончив фразы.

Оставшись одна, прекрасная венецианка не стала колебаться: отворив потайную дверь, скрытую занавесью, она сошла с сильно бьющимся сердцем в сад, в котором царила полная тишина. Не видя никого, Джиованна потеряла как-то сразу надежду встретить Сиани. Она впала в какое-то лихорадочное состояние, и ей стало казаться, что ей просто приснилась вся эта сцена с Беатриче. Пройдя неровными шагами финиковую аллею, она дошла до мраморной чаши, омочила свой пылающий лоб холодной водой и села на небольшую дерновую скамью, скрытую под высокими тенистыми деревьями. Желая привести в ясность расстроенные мысли, она от утомления закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти заветный и дорогой ей образ, который постоянно являлся ей во сне. Но как ни погружалась девушка в свои сладкие думы, а в ушах ее звучало помимо воли пропетое ей незадолго веселое аллегро, и по устам ее проскользнула улыбка.

Но она тем не менее жестоко ошиблась, если воображала, что находится одна среди цветов и зелени неподвижного сада. Валериано Сиани ждал ее с нетерпением, он уже не заботился о том, что кто-нибудь мог заметить, как он пробирался в сад, но ломал только голову над вопросами: придет ли Джиованна на зов? Не забыла ли она свои прежние чувства? Хватит ли у нее мужества вынести гнев отца?.. Все эти вопросы вызывали в уме его страшные мучения.

Окружавший его мрак казался еще более непроглядным оттого, что дом сиял огнями, а Сиани приютился за густым боскетом во избежание какой-нибудь неожиданной встречи.

В это время мимо него пролетел один из тех ярких светлячков, которых так много в жарких странах. За ним мелькнул другой, а потом они начали слетаться уже тысячами, сверкая точно звездочки в глубокой темноте.

Сиани невольно залюбовался этими красивыми созданиями, считая появление их в таком большом количестве добрым предзнаменованием. Эта мысль ободрила его больную душу.

«Если небо мне покровительствует, то с какой стати мне бояться людей?» — подумал он и пошел смело вслед за летящими светлячками, направлявшимися к той дерновой скамье, на которой сидела в раздумье Джиованна. Часть из них образовала вокруг ее головки яркую диадему и осветила грустное прелестное лицо молодой девушки.

Увидев это милое дорогое создание, Валериано прижал внезапно руку к сердцу, подавил крик восторга и сказал с упоением:

— Джиованна, дорогая моя, наконец-то я тебя вижу!

Девушка встрепенулась.

— Кто ты, пришедший с целью узнать мою тайну? — спросила она слабым и взволнованным голосом.

Сиани поспешил выступить из кустарника, впиваясь в нее взглядом.

— Это я, Валериано, — отвечал он ей шепотом. — Я тот, кому Бартоломео ди Понте запретил вход к себе! Меня привело желание узнать, помнишь ли ты меня, моя очаровательная, дорогая невеста?

— Как, я вижу тебя? — сказала она с чувством глубокого блаженства. — Я вижу человека, с которым моя мысль не расстается даже в то время, когда сон скрывает от меня действительность? И ты не позабыл меня? Не изменил обету твоей любви ко мне?

Сиани отвечал ей красноречивым взором.

— Но как же ты осмелился пробраться в этот сад? — продолжала она. — Ведь отец давно стал твоим злейшим врагом. Он тебя ненавидит и притом обвиняет тебя в своих несчастьях. Он сказал недавно, что предпочел бы видеть меня в могиле, чем женою посланника, обманутого льстивой речью Комнина… Наконец, и закон запрещает наш брак! Сама судьба, как видишь, против нашей любви! Нам следует расстаться и проститься навеки.

Рыдания заглушили слова молодой девушки.

— Один только Господь может мне запретить любить тебя, Джиованна, — ответил Валериано с пылким воодушевлением. — Я проклинаю мое происхождение, как преграду, стоящую между мною и тобой, я желал бы быть плебеем, чтобы повести тебя свободно к алтарю. Для тебя я хочу быть только Валериано, но никак не Сиани, потому что отец твой ненавидит Сиани. Я не откажусь от тебя и любви твоей, хотя бы мне пришлось покинуть с тобой родину и стать наемником греков или римлян.

Джиованна упивалась этими словами, словно райскими звуками.

— Скажи же, милый мой, как ты пришел сюда? — прошептала она, стараясь успокоить взволнованные чувства.

— Какая разница? Главное, что я здесь, и мы видим друг друга! Для любящего нет ничего невозможного.

— Но ты рискуешь жизнью, — заметила она.

— Я не боюсь ни шпаг, ни кинжалов, возлюбленная! Но я дрожу при мысли о разлуке с тобой, о твоем охлаждении! Я готов вынести все, покориться всему, чтобы только сохранить твою любовь ко мне.

— Молчи! — перебила с улыбкой Джиованна. — Я не вправе терпеть, чтобы ты подвергался за меня унижениям. Оставь меня, Сиани! Я никогда не изменю тебе и буду вполне счастлива глубоким убеждением, что ты любишь меня! Тебя удивляет мое сопротивление желаниям отца, но не думай, однако, чтобы другой мог когда-нибудь…

Голос ее прервался.

— Сиани! Ненаглядный! — продолжала она, поборов свою слабость. — Мне нужна только вера в тебя и в твое чувство… Я в силах перенести испытания разлуки, но не снесу сомнения!

— А если отец вздумает в порыве слепой ненависти отдать тебя другому?..

— Я отвечу ему, что я не могу вырвать любви к тебе из сердца и выйти за другого! Но успокойся, милый, отец любит меня!

— Говори все, что хочешь, но я не разделяю твоего безотчетного доверия к нему!.. Где б я ни находился, как бы я ни был далек отсюда, я везде тебя вижу, везде слышу. Но я упрям и не способен отступить перед препятствиями, я борюсь с ними мужественно. Поклянись мне, Джиованна, что мы еще увидимся! Поклянись, что ты будешь моей женой перед Богом и людьми, несмотря на препятствия и на вражду отца твоего!

— Поверь мне, Валериано, я искренно желала бы, чтобы наша жизнь прошла так же, как прошел настоящий благословенный час… А между тем тебе нужно уйти немедленно. Поселись где-нибудь в окрестностях Венеции и проходи иногда мимо балкона дома, где я буду сидеть, поджидая тебя. Следуй за мной тогда, когда я пойду в церковь и встречайся со мной на прогулках по каналу… Я буду тогда думать, что между нами нет разлук и преград и помирюсь с судьбой и ее испытаниями!

Молодой человек обнял девушку и прикоснулся губами к ее чудным кудрям.

— Уходи же теперь поскорее, Валериано! — сказала она.

В это время в саду послышался звук цитры, и Джиованна встала торопливо со скамьи.

— Что это? — произнес удивленный Сиани. — Это как будто звук порвавшейся струны…

— Это дурное предзнаменование! — прошептала побледневшая девушка.

Песок захрустел под грузными шагами.

— Уходи, Валериано… скройся куда-нибудь! Этот звук — знак, поданный Беатриче!

Сиани нагнулся, прополз за чашу и скрылся под мастиковым деревом.

— Джиованна! — произнес нетерпеливый голос.

Девушка гордо выпрямилась.

— Это отец! — шепнули ее бледные губы.

К ней действительно приближались два человека.

— Что тебя побудило удалиться из залы? Тебя ищут повсюду… Ты одна или нет? — спросил Бартоломео.

— Одна, папа, — ответила девушка с очевидным смущением.

— Ты не слышала здесь чьих-нибудь шагов? Азан Иоаннис боится, как бы кто-нибудь из этих благородных и нахальных патрициев не позволил себе…

— Эта боязнь доказывает, что он верный слуга, папа!

— Азан нам больше не слуга, — возразил Бартоломео с заметным смущением. — Но он оказал мне громадную услугу в качестве человека вполне свободного, и я не могу отказать ему ни в чем.

— Это странно! — заметила изумленная Джиованна. — Но я не имею права расспрашивать отца… Благодарю, Азан, за вашу заботу, но могу вас заверить, что я не подвергаюсь в этом саду Никакой опасности.

— Вы сильно ошибаетесь, — возразил сухо далмат. — Мне сообщили, что сюда пробрался какой-то человек, вероятно, вор с целью поживиться тем, что не принадлежит ему. Я даже хотел было окружить весь сад караульными, чтобы негодяй не мог ускользнуть из наших рук. Но меня остановило опасение встревожить ваш покой, прекрасная Джиованна!

Молодая девушка побледнела и опустила глаза, чтобы избегнуть пристальных взглядов Азана.

— Откуда нам знать, — продолжал последний, — а вдруг нам попался бы даже и не вор, а развратный патриций, который, не задумываясь, готов оскорбить дочь плебея ди Понте. Многие негодяи из числа богачей уже не раз хотели унизить в лице почтенного Бартоломео купцов и народ.

— Ты бредишь, Азан, — возразил ди Понте, — кто же решится?..

— Кто? Если хотите, я назову вам человек сто! Возьмем, например, Орио Молипиери, этого повесу и волокиту, который прогремел по всей Венеции своими похождениями. Он хвастается, что жена дожа так же доступна для него, как и простая невольница. О, этот господин очень ловок, надо отдать ему в этом должное!

Между тем пока далмат произносил эти слова, бледный и трепетавший от гнева Сиани стоял на том же месте и сжимал судорожно ствол дерева. Несколько раз молодой патриций порывался было броситься к Азану, чтобы заставить того ответить за свои слова, но голос благоразумия вынуждал Сиани не обнаруживать своего присутствия. Однако молодая девушка была менее терпелива.

— Мне нечего заступаться за синьора Молипиери, — возразила она, — но прошу помнить, что он друг Валериано Сиани, который пользуется уважением всех лучших граждан Венеции.

— Сиани! — повторил с гневом Бартоломео. — Молчи, Джиованна, не произноси лучше этого имени!

Джиованна вздрогнула.

— Почему? — спросила она быстро.

— Потому что я презираю предателей, — заявил Бартоломео. — Ты, конечно, не знакома с политикой и потому можешь смотреть на вещи не так, как следовало бы. Но я — другое дело, я знаком с ней, и поэтому могу смело сказать: Сиани виновен перед отечеством, Сиани изменник. Он более опасен для человечества, чем Молипиери. Орио человек ветреный, но он по крайней мере поступает открыто во всем и не утаивает сделанных им сумасбродств, тогда как синьор Валериано имеет совсем иной характер. Он, правда, человек очень умный, но в то же время и чрезвычайно хитрый, который не прочь из корыстных целей втереться в доверие к пылким, но неопытным девушкам.

Терпение Сиани истощалось с каждой минутой все более и более. Молодому человеку стоило громадных усилий, чтобы не потребовать у Бартоломео ответить за его клевету. Кровь стучала в висках, в глазах его темнело, но честь Джиованны заставляла Валериано перенести молча все оскорбления.

— Но вспомните, батюшка, что вы сами же позволяли мне любить Валериано, — проговорила с упреком молодая девушка. — А теперь говорите так дурно о нем.

Она отступила на несколько шагов и сжала своими холодными пальцами горячую руку Сиани. Бартоломео расхохотался.

— А ты верила, что он любит тебя, бедняжка? — сказал старик. — Знай же, что его прельщала не твоя чудная красота, а твое богатство!.. Этот дом нравился ему, потому что благородные Сиани давным-давно уже промотали свои поместья, ведя жизнь не по средствам. Да и, кроме того, высокий пост посланника требует в свою очередь немаленьких расходов. Поверь, что ему хотелось только завладеть моими кораблями и сокровищами, но не твоей любовью.

Ветви мастикового дерева слегка хрустнули: Сиани рванулся было вперед в порыве нетерпения. Но испуганная Джиованна остановила его.

— Вы клевещете на него! — воскликнула она, быстро подходя к отцу. — Вы подозреваете и обвиняете Сиани без всякого основания и решаетесь судить, даже не выслушав его предварительно!

— Мне нечего выслушивать, — возразил сухо ди Понте. — Факты остаются фактами. Разве тебе неизвестно, что делал этот благородный патриций в Константинополе? Он обманул доверие сената… Сенат смотрит на его промахи сквозь пальцы, из уважения к его имени… Но пусть он поостережется: подобные проступки не пройдут ему даром. Сиани не исполнил своей обязанности: он вел себя не как искусный и благородный посланник, а как человек, выскочивший из дома умалишенных. Или не он же просто продал Мануилу Комнину нашу честь и наши корабли. Что касается меня, то я верю больше последнему, — добавил Бартоломео.

Положение Джиованны было невыносимо.

— Это ложь… Это клевета… Он невинен! — пролепетала она в порыве негодования и отчаяния.

— Клевета! А, ты виделась с ним! — воскликнул гневно Бартоломео. — Он приходил в мой дом?.. Так он дерзнул надеяться, что я прощу его?.. Где он теперь?.. О, если б он мог явиться передо мной!..

— То вы повторили бы ему в глаза ваше обвинение в бесчестности, папа? Но я сказала бы: не оправдывайтесь, Валериано. Я верю вам безгранично.

— Так ты любишь этого негодяя до такой степени, что не побоишься встать открыто на его сторону? — кипятился Бартоломео. — Но я не думаю, однако, чтобы этот гордый патриций сохранил уверенность в себе при виде Азана Иоанниса.

— Не знаю, сохранит ли он ее или нет, но нахожу излишним для Сиани оправдываться перед людьми, суд которых так пристрастен и неумолим, — возразила с пылкостью Джиованна. — Если Валериано любит меня, то должен молчать, до тех пор пока ваш гнев не утихнет, и вы не убедитесь в том, что обвинили его несправедливо.

— О, он, разумеется, последует твоему совету и никогда не решится прийти ко мне, чтобы не быть уличенным в обмане…

Треск сучьев не позволил Бартоломео окончить свои оскорбительные слова. Он поднял голову и увидел перед собой Сиани, взбешенного донельзя и бледного как мрамор.

— Вы заблуждаетесь, господин ди Понте, я всегда готов явиться, когда сознаю, что не сделал ничего предосудительного, — проговорил молодой человек резким тоном.

Изумленный появлением Валериано, старик, казалось, остолбенел и секунды две или три стоял молча.

— Вы! Это вы в моем саду? — воскликнул наконец негоциант. — Какая дерзость!

— Вы так думаете?

— Разумеется! Как же назвать присутствие в этом саду человека, изменившего интересам родины и желающего посягнуть на честь девушки, которая по неопытности готова верить всяким лживым словам?

— Вы выражаетесь резко, господин ди Понте, но я не сержусь на это. Только, ради бога, не оскорбляйте своей дочери!

— Моей дочери! — повторил насмешливо негоциант. — Вы, значит, хотите, благородный рыцарь, выступить в роли ее покровителя против ее же отца? Что ж, это делает честь вашему героизму, синьор Сиани. Но позвольте спросить: неужели вы такого жалкого мнения о моем уме, что воображаете, будто я могу поверить этой гнусной комедии?

— Комедия? — сказал с грустью патриций. — Я не понимаю этого слова, тем более что вы же сами позволили мне признаться Джиованне в моей любви.

— Все так и было! Но вы уверяли меня, что сенат нарушит для вас закон, воспрещающий союз между патрициями и плебеями. Кроме того, я тогда был одним из богатейших купцов, между тем как в настоящее время я разорен и разорен по милости вашей слабости или же бесчестности.

— Опять ложь! — воскликнул Сиани в отчаянии. — О, зачем я не убил этого гнусного Азана, когда он находился в моей власти?.. Тогда бы некому было клеветать на меня.

— Наконец-то патриций решился сбросить свою маску, — произнес Азан.

— Довольно этих объяснений! — перебил ди Понте. — Я вовсе не желаю служить посмешищем для кого бы то ни было… Неужели вы, синьор Сиани, еще надеетесь, что сенат согласится после вашего пребывания в Константинополе…

— Что нам за дело до сената! Мы оставим Венецию! — сказал Валериано.

— Великолепно! — проговорил насмешливо купец. — Вы, значит, предполагаете рыскать по свету с дамою своего сердца, по примеру паладинов Карла Великого и без гроша в кармане?

— Вы ошибаетесь, господин Бартоломео. Хотя я и не имею такого богатства, какое было у моих предков, но и у меня осталось, однако, столько средств, что смогу окружить Джиованну если не роскошью, то всем необходимым.

— Не тешьте себя надеждами, монсиньор, у вас нет больше ничего! — вмешался Азан, стоявший до этого в стороне. — Сенат наложил арест на все ваше имущество, и в данный момент дверь вашего палаццо заперта по распоряжению Совета десяти. Так что теперь вам остается жить под открытым небом, любуясь мерцанием звезд.

Сиани опустил голову: слова далмата поразили его как удар грома. Еще минуту назад он мог рассчитывать на счастье, но теперь мечты о будущем разбились, и все его надежды рассеялись как дым.

Несколько минут Валериано стоял, не двигаясь и не говоря ни слова. Глубокая грусть светилась в его выразительных, прекрасных глазах, он, видимо, переносил невыносимую нравственную борьбу. Но мало-помалу он пересилил овладевшее им волнение и посмотрел на окружающих.

— Да будет на все воля Божья, — произнес тихо Сиани. — Я покоряюсь ей и буду ждать приговора республики, хотя и считаю себя невиновным.

— А я, — воскликнул Бартоломео, — поступлю еще лучше. С этой минуты я прошу вас не переступать моего порога и запрещаю вам рассчитывать как на руку моей дочери, так и на ее приданое. Уходите отсюда.

Крупные слезы засверкали в прекрасных глазах Джиованны, и она почти без чувств склонилась к ногам отца.

— Батюшка, батюшка, вы разбиваете мое сердце! — проговорила чуть слышно молодая девушка голосом, в котором звучало беспредельное отчаяние.

Бартоломео пожал плечами.

— Уж не околдовал ли тебя этот щеголь? — спросил ди Понте. — Он, должно быть, недаром жил в стране составителей ядов и чернокнижников и узнал, надо полагать, такое магическое слово, которое выводит дочерей из повиновения отцам… Черт возьми, если б я не был плебеем, то уж давно бы выгнал шпагой этого изменника!

— Выгнали бы меня?! — повторил вспыльчиво Сиани. — А за что, позвольте узнать?

— За то, что вы негодяй!

По лицу патриция пробежал румянец справедливого и благородного гнева, но он подавил это чувство из опасения потерять навсегда страстно любимую им Джиованну.

— Я уважал и любил вас, как отца, господин ди Понте, — проговорил молодой патриций с усилием, — но вы поступаете со мной хуже, чем с самой презренной тварью… Клянусь Богом, что я не заслужил таких оскорблений!

— Скажите лучше, что вы не заслужили такого снисхождения, синьор, — перебил Бартоломео. — Вы прокрались в мой дом вопреки моей воли, а я настолько добр, что позволяю вам выйти из него беспрепятственно. Кто другой поступил бы так на моем месте?.. Но довольно толковать! Азан, потрудитесь проводить светлейшего Сиани… А вы, Джиованна, — обратился он к девушке, — идите к гостям, которые, вероятно, удивлены нашим долгим отсутствием, но только без слез. Никто не должен знать о том, что происходило здесь. Дело идет о нашей чести, дорогая дочь, и если этот патриций любит вас серьезно, то он, разумеется, не пожелает набросить тень на вашу репутацию.

— Пусть будет по-вашему, господин Бартоломео, — сказал грустно Сиани. — Но вы, Джиованна, знайте, что я еще пристыжу своих врагов и что никакие пытки не заставят меня отказаться от вас!

Молодая девушка, огорченная до глубины души, сжала руку патриция, не имея сил произнести ни одного слова. В течение целой минуты она стояла с неподвижностью статуи, следя глазами, полными слез, за удаляющимся от нее Сиани, казалось, уносившим с собой все ее светлые упования и надежды на безмятежное счастье.

IX. Гнездо бедных

Время шло. Всегда веселая, всегда шумная царица Адриатики, очаровательная Венеция, казалось, преобразилась и приуныла. На улицах время от времени встречались небольшие группы людей, говоривших о чем-то между собой с большим воодушевлением, в котором всякий заметил бы скрытую тревогу. Причиной этого необычного волнения были зловещие слухи, ходившие по всем закоулкам города и особенно усердно распространяемые нищими и другими бродягами. Общее беспокойство еще более увеличилось, когда сенат прибег к некоторым весьма крутым мерам. Из среды черни пропало без вести несколько молодых людей, отличавшихся молодостью, красотой и силой. Сходки были строго воспрещены, и ночной дозор усилен. После десяти часов никто не смел выходить на улицу, не имея пропускного билета, подписанного прокуратором, и факела.

Все были обязаны сдать свое оружие в арсенал. Кроме того, собиралось войско, так как республика намеревалась объявить войну Мануилу Комнину.

На одной из отмелей лагуны, неподалеку от Чиоджиа, покачивался под порывами ветра старый домик, выстроенный на сваях, из корабельных ребер и поломанных мачт. Наружные стены его были украшены ползучими растениями, веслами, сетями и другими рыболовными снарядами.

Через несколько дней после пира, данного королем венецианских купцов — Бартоломео, в этой хижине можно было видеть страдавшую параличом старуху, распростертую на постели изо мха и листьев.

— О Пресвятая Богородица, как я страдаю! — стонала больная, окидывая хижину блуждающим взглядом. — А он все не идет… Страшно мне за него, милая!.. Что мне делать, если он не вернется нынешней ночью?.. Соседка Франческа говорила мне, что повсюду творится что-то недоброе и странное: пропали несколько гондольеров. Куда делись они? Кто этот безбожник, отнимающий наших кормильцев?

Слова эти были обращены к сидевшей тут же Беатриче, молочной сестре Сиани.

— Матушка, — отозвалась девочка. — Орселли ле Торо слишком смел и силен, чтобы какой-нибудь бродяга решился напасть на него.

— Ах, Беатриче, разве ты не знаешь, что десять трусов сильнее одного Роланда и десять карликов справятся с одним великаном? — сокрушалась старая Нунциата. — Бедный Орселли! Он не только прекрасен и добр, но и трудолюбив. Но ему одному все же не прокормить семью: я же больна, ты проводишь все свое время возле моей постели, а остальные дети еще малы и не могут заработать себе кусок хлеба.

— Матушка, мы можем продать перстень синьорины Джиованны! Она такая добрая, а отец ее считается чуть не Крезом.

— Нет, нет, — возразила Нунциата. — Не приучай себя жить милостыней. Орселли не оставит нас… Нам только остается молиться Пресвятой Деве: только к ее милосердию можем мы прибегнуть в час нужды, не краснея и не стыдясь.

При этих словах больная устремила умоляющий взгляд на украшенную цветами статую Мадонны, которая стояла в небольшой нише и освещалась теплившеюся пред нею бронзовой лампадкой.

— Пресвятая Богородица! — шептала Нунциата. — Ты покровительствуешь всем неимущим и угнетенным болезнями. Не оставь и нас… Не допусти, Мадонна, чтобы погиб мой сын!..

Старуха остановилась.

— Смотри, Беатриче, — проговорила она с испугом. — Не обманывает ли меня мое слабое зрение? Мне показалось, что Богородица взглянула на нас!

— Нет, матушка, это тебе так показалось, — возразила девочка. — Разве такое возможно?

— Конечно, глупенькая! — перебила Нунциата. — Для нее возможно все. И повторяю тебе, что я хорошо видела, как Пресвятая Дева кивнула головой… Твой брат придет сегодня… О, мы тогда уж будем беречь его!

— Не беспокойтесь! Он убережет себя и сам, — воскликнул тот, о ком с заботой говорила больная. Гондольер Орселли стремительно вошел в хижину.

Нунциата улыбнулась и бросила взгляд признательности на лик Пресвятой Девы.

Трое детей, спавшие до сих пор, чтобы забыть мучивший их голод, выскочили из угла и окружили старшего брата с признаками величайшей радости. Один кинулся к нему на шею, другой ухватил его за руку, а самый маленький вцепился в его плащ.

Орселли тихо отстранил от себя нетерпеливых детей.

— О, бедность, бедность, как страшна ты! — проговорил глухо гондольер. — И люди, и море безжалостны к нуждающимся. Что будет с вами? Невод мой почти пуст, а между тем нужда растет все больше и больше, и в народе носится слух о новых податях… Бедная Беатриче, — прибавил Орселли с грустной улыбкой. — И тебе также придется платить за право петь на улицах!

— Да, это тяжело! — согласилась со вздохом Нунциата. — Но делать нечего! Мы можем еще обратиться в тяжелую минуту к Сиани.

— Сиани?! — проговорил гондольер с грустью. — И ты рассчитываешь на его помощь?!

— Разумеется! — возразила с одушевлением мать. — Кто же может отнестись так сочувственно к чужому положению, как не благородный и честный Валериано?

— Ты говоришь правду, но знаешь ли ты о новом несчастье?

— Нет! Разве что-нибудь случилось?

— Да, — отвечал мрачно Орселли. — Сиани разорены: имущество их конфисковано, и, может быть, не сегодня, так завтра сам благородный Валериано придет сюда с просьбой дать ему кусок хлеба и приютить его на ночь.

Гондольер смолк, и в комнате на минуту воцарилась полнейшая тишина.

— Но что же могло вызвать такое несчастье? — спросила едва слышно больная.

— Неудача, которую потерпел Валериано в Константинополе, — отвечал нехотя Орселли. — Он подвергся преследованию Совета десяти. Кроме всех других несправедливых подозрений, его обвиняют в измене Венецианской республике.

— В измене?! — произнесла с ужасом Нунциата. — Но это ведь немыслимо. Разве возможно допустить, чтобы такой честный человек и такой горячий патриот, как Валериано Сиани, мог пойти на подобную низость?

— Он вел себя благородно, — сказал гондольер, — но обстоятельства сложились таким образом, что все говорит против него и…

Плач детей не дал ему закончить. Малютки были голодны; из глаз их падали крупные слезы, но они сидели на прежнем месте, не смея подойти к брату, который избегал их взглядов.

— Неужели же нужно воровать, чтобы накормить эту голодную ватагу? — проговорил Орселли голосом, похожим на шепот. — Молчите и не надоедайте мне! — прикрикнул он на детей, но тотчас же смолк и облокотился на стол, подавленный наплывом самых безотрадных мыслей.

Нунциата протянула сыну свою исхудалую руку.

— Не горюй, мой дорогой, — сказала она с нежностью. — Нищета еще не так ужасна, только бы Господь дал здоровья и сил для борьбы с нею. Но оставим это. Я сильно боялась за тебя. Весь квартал в тревоге. Не случилось ли еще новых несчастий?

— Как же! Еще десять рыбаков исчезли в Зуечче. Женщины кричат и плачут, вероятно, о том, что никому не пришло в голову похитить и их…

— Будь осторожен, Орселли! — заметила старуха, указывая на Беатриче. — Разве можно шутить так при девушках?

— О, матушка, мне вовсе не до шуток! — возразил Орселли. Но мне очень хотелось бы отвлечься… Нелегко же мне видеть, что у вас нет даже хорошей постели, не говоря уже о том, что не на что послать за доктором и купить вам лекарств… А между тем вы были всегда примерной матерью, трудившейся без отдыха, чтобы только прокормить своих бедных детей… Да будь вы богаты, тогда и болезнь-то не коснулась бы вас…

— Не ропщи, дорогой мой! Разве Бог не наградил тебя смелостью и сильными руками?

— Руки-то у меня есть! — возразил гондольер. — Но разве они принесут пользу, если для них не будет дела или придется платить новый налог? Я весь в долгах, и если наши кредиторы не побоятся Бога, то вытолкают вас отсюда всех, а меня посадят в тюрьму. Вы умрете со спокойной совестью, но все же умрете. Дети будут томиться от голода, и их, может быть, отправят в какой-нибудь приют. Беатриче же, наша нежная голубка, слишком хороша, чтобы избежать сетей богатых и знатных жителей Венеции и иссохнуть в четырех стенах, — заключил он, взглянув на сидевшую вблизи сестру.

— Молчи, Орселли, молчи! — воскликнула девушка, покраснев до ушей.

— Зачем мне молчать?.. Можно ли поверить, что ты не была бы счастлива, если б сделалась фавориткой какого-нибудь патриция, который надел бы на тебя ошейник со своим именем, как это делают с любимой собакой?

— Орселли, ты сходишь с ума!.. Неужели же ты считаешь меня способной…

— Ты женщина, — перебил гондольер сурово, — и, разумеется, не сможешь бороться, как мужчина, со всеми невзгодами, порождаемыми бедностью.

— Не сердись на меня, — вмешалась старуха, — но я уверена, что ты несправедлив к Беатриче: она добрая и честная девушка.

— Не спорю, матушка, но все-таки скажу: нищета ужасна, и немногие из людей могут устоять против искушения окружить себя благами, даруемыми фортуной.

— Я хочу есть, мама, — пролепетал маленький белокурый мальчик, которого Беатриче старалась убаюкать.

— Слышали, матушка? — спросил молодой человек, ударив кулаком об стену, так что ребенок испугался и замолчал. — Я не тунеядец и не пьяница, а должен выслушивать подобные жалобы… Как же тут не проклянешь день, в который родился на свет?!

— А заодно — и мать, родившую тебя, — проговорила Нунциата печально.

— О, я этого не говорил и не думал, матушка, — прошептал смущенный донельзя Орселли. — Но этот детский плач раздирает мне душу. Если я вдруг исчезну, как мои товарищи, что будет тогда с вами?.. Ведь вы станете пищей для рыб Адриатики?!

Он горько рассмеялся.

Старуха бессильно опустила голову, но Беатриче подошла к гондольеру и проговорила серьезно:

— Дорогой брат, тебя называют Орселли ле Торо[14], и ты вполне оправдываешь это имя как по своей силе, так и по упрямству. Притом я уж, кажется, говорила тебе, что сильно надеюсь на помощь великодушной Джиованны ди Понте. Да и кроме нее немало добрых людей в Венеции… Тебе наверняка известно, что отец Джиованны считается надежным покровителем всех бедных гондольеров Венеции.

— Это так, — возразил нетерпеливо Орселли, — но и его не пощадило несчастье. Ты разве не слышала, что Мануил Комнин, этот воплощенный демон, захватил у него восемь кораблей с товарами? Может быть, Бартоломео совершенно разорен, хотя он и продолжает давать роскошные пиры.

— Это ничего не значит, брат мой: синьорина не оставит нас. Она очень добра и, кроме того, знает, что я молочная сестра дорогого ей Валериано Сиани.

— Напрасно ты так доверяешь богачам, милая Беатриче, — перебил гондольер. — Они почти все бездушные эгоисты… Но посмотри, как бледнеет матушка… А дети жмутся друг к другу и тихо плачут… О нет, я не могу больше выносить это зрелище! Пойду искать помощи у рыбаков Сант-Блеза, несмотря на запрещение выходить по ночам. Если же ничего нет и у них, то делать нечего: придется побеспокоить просьбой сенат и дожа… Дож называется нашим отцом и покровителем и, следовательно, он не должен отказать в помощи нам.

— Не ходи, брат! — сказала девочка, загородив ему дорогу. — Лучше я пойду к синьорине Джиованне.

— Ты должна оставаться с детьми, да и мать нуждается в тебе, — перебил Орселли сердито. — Я не могу быть сиделкой… Мои грубые руки не привыкли обращаться с больными.

С этими словами гондольер вытащил из-под кучи мха тесак и спрятал его в рукав своей голубой туники.

— Как! Ты берешь с собой оружие?! — воскликнула Беатриче с испугом. — Но разве ты забыл, что это запрещено под страхом смертной казни… Нет, Орселли, я не позволю тебе идти на верную гибель!

— Чем же прикажешь защищаться в случае нападения? — произнес молодой человек. — Не мешай же брату взять лучшего друга, который не изменял ему никогда…

— Но тебя казнят, если увидят тесак, — твердила девушка, вырывая оружие у брата, который противился усилиям сестры.

Во время этой борьбы тесак вывернулся из рук гондольера и поранил слегка руки Беатриче. Увидев кровь, Орселли побледнел.

— Прости меня, Беатриче, — произнес он с волнением. — Ты права… Я повинуюсь тебе и не возьму оружия.

Он собирался уже выйти из комнаты, как в это время дверь отворилась, и на ее пороге показались две женщины, закутанные в длинные накидки из зеленой шерстяной материи. Молодой человек почтительно снял свою шапку. Когда одна из посетительниц откинула с лица капюшон, ему показалось, что он видит перед собой одну из тех богинь, статуи которых наполняли залы дворца венецианского дожа. Беатриче захлопала в ладоши и воскликнула радостно:

— Я так и знала, что это синьорина Джиованна… Ну, теперь ты не уйдешь, Орселли!.. О, синьора, как нам благодарить вас за ваш приход!.. Этот упрямец хотел рискнуть своей жизнью…

Беатриче плакала, смеялась и прыгала в одно и то же время, между тем как прекрасная Джиованна всматривалась с ужасом в нищенскую обстановку этой хижины. Дети робко смотрели на посетительницу, словно считали ее каким-то сверхъестественным существом. Маленькая певица подвела их к Джиованне ди Понте.

— О маленькие трусы! — сказала она. — Неужели вы боитесь синьорины? Вы должны полюбить ее. Она такая сострадательная к бедным и никогда не приходит с пустыми руками — помните это, лакомки!

Беатриче снова рассмеялась.

— Однако вы ужасно бледны и как будто похудели, мой добрый ангел, — продолжала она, обращаясь к синьорине. — Ну, Орселли, что же ты стоишь, как пень! Сними с синьоры накидку… Разве ты не видишь, что она вся промокла под дождем. Берегите свои ножки, синьора: в полу громадные щели…

Орселли, смутившийся от неожиданного появления дам, немного оправился и снял своими неуклюжими руками накидки с Джиованны и ее служанки, после чего Беатриче подвела первую к своей больной матери.

— О синьорина, как благодарить вас! — проговорила с чувством Нунциата. — Вы оставили прекрасный дом во время дождя и бури, чтобы посетить нашу хижину… Боже мой, тут нет даже и скамейки, на которую вы могли бы присесть, — добавила она, обводя глазами бедную обстановку лачуги.

Гондольер притащил старый ящик, в котором укладывали детей, и гостьи сели на него. Джиованна знаком приказала служанке открыть принесенную ей большую корзину, и дети, сгоравшие от любопытства, столпились вокруг девушки.

— Нунциата, — произнесла с волнением Джиованна, — я узнала, что вы больны и нуждаетесь в поддержке. Валериано Сиани не может больше помогать своей кормилице, и потому прошу вас позволить мне заступить его место.

— О, если молитвы бедной больной угодны Богу, то вы будете счастливы, — воскликнула Нунциата, растроганная до глубины души мелодичным голосом и благородными словами молодой гостьи.

Джиованна глубоко вздохнула и, вынув из корзины серебряный кувшин с превосходным вином, подала его Нунциате. Затем она обняла и поцеловала детей, не обратив внимания на их неряшливую наружность, и начала с помощью Беатриче раздавать им пироги, пряники и фрукты. Подобного праздника никогда еще не было у бедных малюток. Они не помнили себя от радости и осыпали Джиованну целым потоком благодарностей.

Между тем девушка шепотом спросила Беатриче, не видела ли та Сиани.

— Нет, синьорина, — ответила маленькая певица грустно.

Орселли, не сводивший глаз с девушки и слышавший этот тихий разговор, приблизился к молодой гостье.

— Теперь, когда вы, синьорина, взяли под ваше покровительство Нунциату и детей, — сказал гондольер, — я отправлюсь не на работу, а на поиски всем нам дорогого Валериано… Я буду предан вам так же, как и ему… Поверьте мне: я умею быть признательным за добро и готов для вас решиться на все, даже на убийство дожа. И уж будьте уверены, я без колебаний пожертвую собственной жизнью по первому же вашему приказанию.

— Благодарю, добрый Орселли! — сказала Джиованна. — Я не забуду никогда этих слов. А теперь дайте мне мою мантию, — добавила она, вставая, — Мне пора уходить: отец будет беспокоиться, если узнает, что меня нет дома.

— Но буря усилилась, — заметил почтительно гондольер, приотворивший дверь.

Действительно, ветер яростно завывал вокруг хижины и грозил ежеминутно опрокинуть ее.

— Это не беда! — ответила молодая девушка.

— О, да вы храбрее любого рыбака, несмотря на вашу молодость, красоту и богатство! — сказала восторженно Беатриче.

— Я провожу вас, синьорина, — заявил Орселли.

— Нет, не стоит этого делать… Идем, Франческа, — добавила она, обращаясь к своей служанке.

— Но вас может оскорбить кто-нибудь, синьорина, — возразил нерешительно гондольер.

— На этот раз ты прав, Орселли, и я не буду удерживать тебя, — воскликнула Беатриче. — Нельзя же нам уступать синьорине в смелости.

Гондольер помог Джиованне одеться.

— Закройтесь получше капюшоном, синьорина, — заметил он. — Впрочем, я надеюсь, что шпионы и бродяги предпочтут сидеть во время бури дома, чем шнырять по улицам.

Не успел Орселли произнести это, как за окном послышались торопливые шаги нескольких человек, и дверь задрожала под сильными ударами.

X. Какое дурное влияние оказывало кипрское вино на капитана Орио

Всех охватила тревога ввиду предстоящей опасности, но Беатриче первая опомнилась от испуга и воскликнула:

— Это, вероятно, Валериано Сиани!

Она побежала отворить дверь и отскочила назад, увидев капитана объездной команды в красной епанче[15], накинутой сверх панциря, и в каске с изображением льва.

— Именем дожа и сената требую, чтобы никто не выходил отсюда! — проговорил он властно, протягивая вперед руку, обтянутую замшевой перчаткой.

Сзади него стояла толпа вооруженных моряков и кандиотских наемников. Беатриче снова первая собралась с духом.

— Пожалуйте, господин капитан, — сказала она смело. — Но предупреждаю вас, что здесь нет ни сокровищ, ни врагов республики.

— Это мы еще проверим, хорошенькая говорунья, — сказал капитан с улыбкой. — Прошу только не шуметь. Распоряжениям сената следует покоряться беспрекословно… Все ли вы верны и преданны республике?

— Без всякого сомнения, синьор, — отозвался Орселли, подходя к капитану. — Но зачем вы являетесь с обыском к бедняку, который никогда не воровал, не ходил по миру и не оскорблял никого?

— Ты владеешь очень бойким языком, парень, — сказал капитан насмешливо, — но мне кажется, что ты скоро прикусишь его… Я люблю смелых людей, и потому советовал бы тебе лучше служить в войсках республики, чем воевать с рыбами. Не тебя ли зовут Орселли ле Торо?

— Да, меня, — ответил гондольер угрюмо.

— В таком случае ты действительно оправдываешь свое имя! — засмеялся капитан. — Ты силен не меньше, чем Мануил Комнин, копьем и щитом которого не может владеть даже граф Раймонд, прозванный Антиохским Геркулесом. Теперь нам остается только узнать, так же ли ты храбр. Комнин убил однажды на моих глазах сорок варваров и сорок взял в плен.

— Вы пришли сюда, чтобы рассказать мне о подвигах греческого императора, господин капитан? — спросил Орселли с нетерпением. — Или по другому делу?

— Какой ты любопытный, товарищ! — проговорил капитан весело. — Но я не буду мучить тебя и объясню тебе причину, заставившую меня забраться в эту трущобу: нам надо, видишь ли, набрать силачей, подобных тебе, чтобы управлять нашими галерами, если не хватит сарацинских невольников, и поколотить Комнина, наводящего ужас на весь мир… Согласен ли ты посвятить свою жизнь интересам республики? Впрочем, согласен или нет — все равно ты обязан покориться приказанию сената… Ну, поцелуй же мать и отправляйся с нами!

— Отправиться с вами? — повторил изумленный гондольер.

— Ну да! Хочешь или нет, а собирайся, парень! Я объявил тебе волю сената. Повинуйся же ей беспрекословно.

Услышав это, Нунциата испустила отчаянный вопль.

— Орселли, дорогой мой Орселли, не покидай меня! — воскликнула она в отчаянии.

Лицо гондольера стало мрачнее ночи.

— А кто будет кормить больную мать и детей, господин капитан? — спросил он отрывисто.

— Ба! — возразил офицер, вынужденный прислониться к стене, так как он, должно быть, прикладывался в этот день уж чересчур усердно к бутылке. — Для бедных есть богадельня.

— А для пьяниц — приют! — перебил Орселли резко.

— Понятное дело, дружище, — согласился капитан, не принимая этот намек на свой счет. — Но довольно болтать: твои родные найдут себе пропитание у ворот монастыря… Порви же все связывающие тебя узы. Греческий патриарх Феодосий, преемник скупого Зосима, говорил мне не раз, что трусы часто отговариваются семейными привязанностями, чтобы только отказаться от службы.

Орселли скрестил руки на груди и устремил на капитана угрожающий взгляд.

— Не хотите ли вы обвинить и меня в трусости, синьор Орио Молипиери? — спросил гондольер глухим голосом.

Услышав это имя, Джиованна вздрогнула и, выступив на шаг вперед, посмотрела с любопытством на закадычного друга Валериано Сиани. Капитан улыбался.

— А тебе зачем знать это? — сказал он. — Замечание патриарха Феодосия относится ко всем, кто не решается идти на войну.

Глаза Орселли налились кровью.

— Да будет вам известно, господин капитан, что я не боюсь ни норманнов, ни гуннов, ни турок, ни греков… Ни даже вас! — загремел он. — Когда мое семейство будет обеспечено и сенат позовет добровольцев защищать отечество, я тотчас же брошу гондолы и невод, чтобы поступить на галеры республики. Но сейчас, поймите, я не могу оставить в этом ужасном положении свою мать и семейство. Я знаю, что Мануил Комнин оскорбил нашего посланника Эндрико Дондоло, а потом взял в плен вас и Валериано Сиани. Но что же мне делать? Не отвечать же мне за ваши промахи?!

— Можете кричать, когда с вас начнут сдирать кожу, — сказал Орио с неестественной веселостью. — Ну, идем же! Ты обязательно станешь капитаном, если и не прославишься. У тебя и сила необыкновенная, и вид чрезвычайно воинственный. Разграбим какой-нибудь греческий городок и позволим тебе отослать часть добычи Нунциате… Сознайся, что спасение республики не должно же зависеть от слепого случая да от капризов граждан.

— Все это прекрасно, синьор, — возразил гондольер, но не по вашей ли вине приходится республике начинать войну? Не вы ли забыли о деле, которое было поручено вам, проводя время в пирах и ухаживании за греческими куртизанками? Нет, господин Молипиери, не вам учить нас, как должно поступать по отношению к Венеции.

— А! Ты начинаешь говорить тоном наставника? Ты не подумал, что мне не очень-то весело ходить из дома в дом и собирать солдат, заглаживая, таким образом, свои ошибки… О, с какой радостью полетел бы я на поле битвы, искать встречи с августейшим императором, победившим меня за кубком?!

Между тем, пока Орселли и Орио обменивались словами, отряд патриция стоял, не понимая, что заставляло их начальника говорить так долго с гондольером, тогда как в других местах он исполнял свою обязанность, не допуская никаких рассуждений.

Но Беатриче, пристально смотревшая на капитана, поняла, что тот находился в состоянии полнейшего опьянения. Это было видно по его глазами, то мутным, то сверкавшим, как раскаленные уголья. Тем не менее девушка решилась подойти к нему, надеясь смягчить сердце Орио.

— Синьор Молипиери, — начала она ласково. — Вы не слишком снисходительны к нам.

— Напротив, милая крошка, я очень снисходителен к хорошеньким девушкам, — отвечал Орио, стараясь сохранить равновесие.

— Вам жаль женщин, и вы не хотите видеть их несчастными?

— Любезнее меня нет ни одного человека ни в Венеции, ни в Константинополе, — воскликнул Орио, — и я разрублю пополам того, кто дерзнет сказать, что у тебя некрасивые глаза.

Беатриче покраснела и отступила шага на два от капитана.

— Ну а что же будет с нами, если вы уведете Орселли, капитан, — продолжала она. — Разве вы не знаете, что нам придется тогда просить милостыню?

Молипиери старался твердо стоять на ногах и, опираясь на рукоять секиры, проговорил убедительным тоном:

— Клянусь, что ни один сенатор не откажется отдать тебе свое сердце, моя красоточка!

По лицу Беатриче пробежало облако. Гондольер же, напротив, как будто оживился и устремил мрачный взгляд на лицо Молипиери. Нунциата же приподнялась на постели и обратилась к дочери:

— Не трать попусту слов, милая Беатриче, — сказала она, — разве ты не видишь, что этот патриций не в силах понять твоих слов?

— Не в силах понять?! — повторил с сильным негодованием Орио. — Ого! Старуха, как видно, желает поругаться… Черт побери! Этот молодец умнее матери: он, по крайней мере, молчит. Но успокойтесь: если я возьму брата, то разумеется не оставлю без внимания и сестру. Нельзя же позволять жемчужине валяться в грязи… Ради твоих прелестных глаз, Беатриче, я буду покровительствовать твоему брату… В доказательство же моих миролюбивых намерений и в залог вечной дружбы я сейчас расцелую тебя на виду у всех.

Он расхохотался и простер к ней объятия.

Девочка отскочила с испугом, но все же мысленно признала, что капитан прекрасен, как Адонис. Она невольно увлекалась его мелодичным голосом и любовалась великолепными глазами, взгляд которых проникал в ее душу.

— Я поцелую вас, синьор Орио, но только в том случае, если вы не возьмете Орселли, — сказала певица полушутливым тоном.

Вместо ответа патриций принял самодовольный вид и направился неровными шагами к смущенной Беатриче.

Орселли, не говоривший ни слова, посмотрел на капитана мрачно и презрительно, возмущаясь его дерзостью.

— Позвольте мне дать вам хороший совет, синьор Орио, — проговорил гондольер глухим голосом. — Не трогайте девушку, если не желаете получить за это должное возмездие.

— Возмездие! Так ты угрожаешь мне? — воскликнул Орио, подняв руку, как бы с намерением ударить гондольера. — На колени, несчастный! Проси прощения!

Беатриче вздрогнула, она знала хорошо характер брата и понимала, что тот, не задумываясь, бросится на пьяного Орио. Ей было жаль молодого патриция, и сердце ее забилось под влиянием нового, никогда еще не испытанного ей чувства. Она схватила руку Орселли и прошептала с мольбой в голосе:

— Не бей его, милый брат! Ты видишь, что он не сознает, что делает…

— Неужели же я должен встать на колени по приказанию этого нахала?

— Нет, нет!.. Я унижусь перед ним за тебя… Буду умолять его, образумлю его… Он ведь сумасшедший, а сумасшедших надо жалеть.

— Сумасшедших, но не пьяных! — возразил гондольер сурово.

— Пьяных? — повторил Молипиери, расслышавший это замечание со свойственной нетрезвым людям чуткостью. — А! Ты считаешь меня пьяным?.. Это, право, забавно! Но я докажу…

— Берегись, синьор Орио! Иначе я переломлю тебя, как тростинку…

— Как тростинку?! Черт побери: да ты, видно, не знаешь, что тростинку можно только согнуть, но не переломить, — воскликнул патриций. — Ты выбрал дурное сравнение… Никому не трогаться с места! — добавил он, обращаясь к солдатам. — Я справлюсь один с этим быком и утащу девчонку, как какое-нибудь перышко.

Он пошел было вперед, но должен был на минуту остановиться, потому что опьянение его усиливалось все более и более. Орселли отвернулся с видом отвращения.

— Я выну среднюю половицу, — сказал он Беатриче, — и этот хвастун полетит в воду…

— Не делай этого! — горячо возразила Беатриче. — Разве ты не видишь, сколько тут солдат… Если ты сделаешь это, ты погибнешь. Нет, Орселли, я постараюсь сама уладить все к лучшему.

Говоря эти слова, она отвернулась от брата и кинулась на колени перед молодым патрицием:

— Умоляю вас, синьор, пощадить этих детей, — воскликнула Беатриче. — Неужели вы решитесь отнять у них единственного кормильца?.. Грудь Орселли служила нам до сих пор щитом, сердце его билось только для нас, руки его зарабатывали нам насущный хлеб… О синьор Орио, неужели вы не любите никого?

Приятный и кроткий голос девушки произвел на капитана какое-то странное чарующее действие. Он смотрел на нее с удивлением, смешанным с восторгом, и гнев его начал уступать место другим, более мягким чувствам.

— Вставайте! — проговорил он с нетерпением. — Я не хочу, чтобы передо мной унижалась женщина… Приказываю вам встать… Слышите?.. Как она хороша!.. Боже мой, как дивно хороша эта дочь лагуны!.. О да, я любил, — продолжал он, сжимая рукой горячий лоб. — Я любил много раз в жизни… Но можно ли любить слишком много?.. Ах, я хочу пить… Красавица, дайте мне стакан холодной воды!.. Как ваше имя?.. Отчего ваш брат смотрит на меня так угрюмо?.. Встаньте же! Прошу вас!

— Я встану, если вы дадите слово пощадить нас, — ответила Беатриче сквозь слезы, протягивая к нему руки.

— Это невозможно! — произнес Молипиери. — Я присягал сенату… Я должен быть неумолимым, как мраморный Юпитер… Слышишь: неумолимым?.. Не плачь, моя красавица!.. Повторяю тебе, что я не могу ослушаться сената… Ну поцелуй же меня, или я…

Он нагнулся, чтобы обнять, Беатриче, которая, как очарованная, была не в силах ни пошевельнуться, ни остановить его словом. Казалось, что она даже ждала его поцелуя, несмотря на свой испуг и негодование.

— Назад! — произнес Орселли, схватив со стены тяжелое весло и подняв его над головой Орио.

Громкий крик вырвался из груди Беатриче. Почти не помня себя и словно повинуясь чьей-то неизвестной воле, она быстро поднялась с колен и загородила собой Орио.

Ввиду явной опасности капитан опомнился.

— Ко мне! — крикнул он. — И множество солдат бросилось на гондольера, ошеломленного поступком сестры. Не прошло и минуты, как Орселли был уже связан и не мог причинить вред кому бы то ни было.

Убедившись, что гондольер не может напасть на него, Молипиери обратился опять к Беатриче.

— Успокойтесь, милая крошка, — сказал он с веселым тоном, — вы спасли мне жизнь, а потому можете быть уверены, что я не причиню вашему брату никакого вреда…

Говоря эти слова, Молипиери обхватил стройный стан дрожавшей Беатриче и стал покрывать поцелуями ее нежную шею на глазах Орселли, старавшегося разорвать веревки, чтобы кинуться на патриция.

— Моя кроткая голубка, — продолжал Орио. — Пока мои солдаты позаботятся об Орселли, я поведу тебя в свое палаццо, где предоставлю в твое распоряжение гнездышко, вполне достойное такой хорошенькой птички.

Маленькая певица сделала над собой усилие, чтобы разбить странное оцепенение, вызванное в ней голосом и взглядом молодого патриция. Вырвавшись от него, она бросилась опрометью к матери и проговорила, заливаясь слезами:

— Успокойся, матушка, я не оставлю тебя и детей!

Орио приказал двум морякам схватить девушку, но она судорожно вцепилась в далматику Джиованны.

— Помогите мне, синьора, — воскликнула бедная Беатриче. — Ради Бога, спасите меня от них!

Все это время Джиованна сидела, погрузившись в думы, и смотрела с безмолвным ужасом на происходившее вокруг нее. Впервые в жизни присутствовала она при такой отвратительной сцене.

Крик Беатриче вывел девушку из оцепенения, глаза ее сверкнули и, не отдавая себе отчета в том, что делает, она быстро подошла к Орио.

— Стыдитесь, монсиньор! — произнесла с негодованием Джиованна. — Неужели вы так мало цените свое звание и имя, что готовы втоптать их в грязь?

— В грязь?! — повторил капитан.

— Да! — повторила надменно дочь ди Понте. — Поступать так с бедным семейством, как поступаете вы, может только или человек очень порочный, или бандит!

— Черт побери, кто вы, осмеливающаяся говорить так дерзко? — воскликнул молодой патриций, раздраженный донельзя, подступив на шаг к Джиованне.

— Вы желаете знать, кто я? — произнесла девушка, откидывая капюшон. — Извольте: я — дочь Бартоломео ди Понте.

Капитан остолбенел.

В течение минуты он стоял, молча и не двигаясь с места.

— Клянусь святым Марком, странная встреча! — произнес, наконец, патриций.

— Ваша правда, встреча очень странная, если передо мной действительно Орио Молипиери. Но нет, это верно, не он! Тот синьор, о котором я говорю, друг Валериано Сиани, и, конечно, не унизит себя, обижая больную женщину и ее несчастных детей.

Услышав эти слова, поручик отряда по имени Лоредано подошел к Джиованне и положил на ее плечо свою сильную руку.

— Потише, синьорина, я не позволю вам оскорблять так своего начальника! — произнес он тоном, в котором звучала угроза.

— Оставьте ее, Лоредано! — воскликнул повелительно Орио, стараясь принять вид, полный достоинства, чтобы скрыть овладевшее им смущение.

— Однако же, капитан! — начал было поручик.

— Молчите! — повторил грозно Молипиери. — Эта особа должна быть священна для нас!

Не смея возражать начальнику, Лоредано пожал плечами и отступил назад, а Джиованна продолжала, обращаясь к Орио:

— Я пришла сюда, монсиньор, с целью облегчить тяжелое положение кормилицы вашего друга Валериано Сиани. Но вы, как видно, пожаловали с другим намерением и увеличиваете горе бедной женщины. Что же, продолжайте начатое! На вашей стороне сила, и никто не в состоянии противиться вашему произволу. Вы даже можете, если угодно, оскорбить в моем лице Сиани, хотя это, разумеется, и не останется безнаказанным. Мой отец не замедлит обратиться к сенату с просьбой воздать вам должное за подобные поступки.

— Ну и пусть его жалуется: мне-то какое до этого дело! — воскликнул Орио, задетый за живое высокомерием Джиованны.

— Если вам нет дела до Бартоломео, — возразила девушка, — то ваш друг потребует от вас отчета в оскорблении его невесты, и я от его имени бросаю вам перчатку.

С этими словами девушка сняла ее с руки и бросила к ногам молодого патриция.

Солдаты зароптали, но капитан нагнулся и поднял перчатку.

— Благодарю, синьорина, — сказал весело Орио. — Я сохраню ее на память о вас. А засим честь имею объявить, что из уважения к вам — но никак не из страха — я оставляю в покое прекрасную птичку и прикажу солдатам проводить вас до дому господина ди Понте.

— Последнее вовсе не нужно, — гордо возразила Джиованна. — Дочери Бартоломео нечего бояться венецианской черни, которая любит и уважает старого торговца, презираемого гордыми патрициями. Ваши солдаты внушают мне гораздо меньше доверия, синьор Орио… Уведите же вашего новобранца, связанного по рукам и по ногам, но знайте, что я никогда не забуду, как патриций попирает все человеческие права и не стыдится унижать свое звание, прибегая к насилию.

Молипиери не ответил ни слова. Смущенный донельзя, он повернулся к воинам и приказал им увести Орселли. Затем он выпрямил свой стан и проговорил как будто в виде извинения:

— Гм! Женщины ничего не понимают в государственных делах… Будем же исполнять наш долг!

По удалении отряда, с которым отправился и Молипиери, плач и рыдания огласили хижину. Не имея сил видеть отчаяние бедной Нунциаты, Джиованна почти тотчас же отправилась домой и увела с собой Беатриче.

— Ты должна оставить свою мать и детей на несколько часов, — сказала ей Джиованна. Тебе необходимо рассказать моему отцу все, что произошло в хижине. Он имеет громадное влияние на простолюдинов и заставит их заступиться за вас. Мы посмотрим, кому будет отдано предпочтение: неумолимым ли сенаторам или Бартоломео ди Понте!

XI. Спасение утопающей

Когда женщины вышли из хижины, буря усилилась до невероятной степени. Ветер глухо гудел в высоте, небо было покрыто почти сплошь тяжелыми свинцовыми тучами, и между ними поминутно сверкала молния, сопровождаемая страшными раскатами грома. Ночной мрак плотно окутывал все предметы, и только изредка серебристый луч луны, пробиваясь сквозь пелену туч, освещал зеленоватое море, яростно бившееся о берег. Но хотя погода была отвратительная, девушки шли, не обращая на нее внимания.

Таким образом, они добрались почти до острова Святого Серволо, на большой лагуне, и двинулись по направлению к Лидо. Но здесь их заставило остановиться следующее зрелище: многочисленные барки летели по волнам с быстротой птицы, и со всех сторон приближалось множество людей обоего пола и различного возраста. Все они несли корзины, крюки и сети.

— Куда вы идете? — окликнула удивленная Джиованна нескольких человек.

— За добычей, синьорина! — отвечали они, ускоряя шаги.

— О синьорина, эта ночь будет очень прибыльна для бедных рыбаков! — заметила Беатриче.

— Прибыльна!.. При такой буре?.. Я тебя не понимаю!

— Жаль, что здесь нет брата: он тоже попользовался бы береговым правом… Но я присоединюсь к другим, синьорина: просто грешно не брать то, что посылается нам случаем… Тут, наверное, найдется что-нибудь на долю матушки и моих маленьких братьев.

— Что ты хочешь делать? Неужели же ты побежишь с этими сорванцами? — воскликнула изумленная Джиованна.

— Да, синьорина, не следует упускать того, что дается нам свыше.

— Но что же это за береговое право? — спросила молодая девушка. — Объясни, в чем оно заключается?

— О, вам не понять этого, — проговорила со вздохом девушка. — Но умоляю вас, дорогая синьорина, не задерживайте меня больше!

— Однако ты шла, чтобы подать жалобу моему отцу… — начала было Джиованна строгим тоном, но сильный порыв бури заглушил ее голос. Поднялся какой-то рев и свист, и в тот же миг засверкала яркая молния. Джиованна и ее спутница услышали крики народа, столпившегося на берегу и готового к своему опасному промыслу.

Вдруг громадное светлое пятно появилось на небе и осветило бушевавшее море.

— Пресвятая Дева! — воскликнула Джиованна. — Беатриче, видишь ли, там плывет какой-то корабль?

— Нет, это только баркас, на котором нет людей, — возразила певица.

— Ты так думаешь? — проговорила молодая девушка, смотря с ужасом на грозные волны.

— Конечно, — ответила Беатриче, — я не вижу никого на палубе.

— Но если ты ошибаешься? Если на этом судне есть люди?

— В таком случае нам надо пожалеть их, синьорина, и помолиться об их душе.

— Этого недостаточно, надо спасти их! Надо, чтобы рыбаки поспешили к ним на помощь!

— Не думаю, чтобы они так поступили, — ответила Беатриче со странной улыбкой. — При такой буре самый опытный и отважный моряк не решится подвергать себя прихоти волн разбушевавшегося моря.

— Но неужели же они допустят умереть без покаяния своих ближних?

— Что же делать! Все мы должны умереть рано или поздно, — проговорила задумчиво Беатриче. — Голод ли сведет в могилу или волны поглотят нас — не все ли это равно?

Джиованна не отвечала. Все ее внимание было приковано к замеченному в море несчастному судну. Гонимое сильным ветром, оно летело с быстротой стрелы по направлению к берегу, и громадные валы то подбрасывали его вверх, как легкое перо, то погружали в страшную бездну. Прошло несколько тяжелых минут. Наконец сильный напор волн ударил судно о риф — и море покрылось обломками. Джиованна вскрикнула: между обломками она ясно разглядела человеческую фигуру, которую несло к перешейку, где прибой волн был не так силен. Она кинулась опрометью к группе рыбаков и проговорила скороговоркой:

— Спасите этого человека, пока еще не поздно!

— Вы сошли с ума, синьорина?! — отозвался один из рыбаков, отталкивая ее. — Зачем вы пришли сюда? Идите своей дорогой и не мешайте беднякам доставать себе пропитание.

Но видя, что она настаивает на своем, рыбак схватил девушку за руку и закричал:

— Уйдите, иначе, клянусь честью Доминика, вам будет худо!

Беатриче подбежала, едва переводя дух.

— Молчи, проклятый пьяница! — воскликнула она. — Разве ты не видишь, что говоришь с дочерью нашего доброго покровителя Бартоломео ди Понте?

Услышав имя негоцианта, рыбаки почтительно сняли шапки и окинули Джиованну взглядами удивления, смешанного с любопытством, а Доминико пробормотал со смущением:

— Простите меня, синьорина, но вам нельзя оставаться здесь в это время: ваш почтенный отец первый осудит вас, если вы накличете беду на наши головы.

Джиованна вздрогнула: до слуха ее донесся пронзительный крик.

— Слышали? — спросила она с отчаянием.

— Конечно, — отвечал с улыбкой Доминико, следуя за своими товарищами. — Это разбилась галера из Кипра: и на всех нас хватит вдоволь прекрасного вина и прекрасных материй.

Но Джиованна последовала за ним.

— Помогите же утопающим! — воскликнула она. — Я наполню ваши шапки монетами… Отправляйтесь! Я помолюсь за вас Пресвятой Деве, и она окажет вам свое покровительство.

Но никто не слушал ее; все бросились ловить плывшие мимо берега ящики, доски и всякого рода обломки.

Один только Доминико навострил уши, когда девушка упомянула о деньгах, и спросил своего товарища Антонио, не хочет ли он помочь ему исполнить желание синьорины.

— Нет, — возразил Антонио. — Мы погибнем, если будем сопротивляться воле Божьей из-за нескольких монет.

— Вы видите, синьорина, — обратился Доминико к молодой девушке, — что вы будете напрасно просить товарищей. Мы все уверены, что погибают только те, кто согрешил перед Господом, и что спасать их — значит противиться воле Его. Никто не послушается вас, и вы поступите благоразумнее, если поспешите вернуться к своему отцу.

Но едва гондольер успел произнести эти слова, как из толпы раздался голос, говоривший:

— Синьорина, из любви к вам я попытаюсь спасти утопающего!

Наступила минута всеобщей тишины и молчания, но она была вскоре прервана громкими криками гондольеров и других присутствующих:

— Это изменник! Не дайте ему нарушать право морского промысла, — загремели дикие голоса. — Убейте его баграми!.. Где он? Где он?.. Убейте изменника!

Голос незнакомца проник Джиованне в самое сердце.

— О! — воскликнул Доминико, расталкивая товарищей, обступивших с криками угрозы молодого человека, одетого в изорванный рыбачий костюм. — Это сумасшедший, которого мы встретили на улице Фреззариа… Он бредит не только от горячки, но и от голода… Да простит мне мой ангел-хранитель, если я скажу, что благотворительность не ведет ни к чему хорошему!.. Этот молодец вовлечет всех в беду.

Между тем тот, которого гондольер называл сумасшедшим, подошел, не обращая внимания на угрозы, к берегу и, посмотрев секунды две или три на море, бросился в пучину.

— Слава Богу! — сказала Джиованна, растроганная поступком храбреца. — Слава Ему за то, что нашелся хоть один человек, исполнивший мою просьбу. Я уверена, что его благородное самопожертвование увенчается успехом… если кто-нибудь поможет ему!

Говоря это, она бросила к ногам рыбаков кошелек, полный золота. Но ни одна рука не протянулась за ним. Куда Джиованна ни оборачивалась, везде встречала она только свирепые, угрожающие взгляды.

— Пойдемте отсюда, синьорина! — приставала к ней испуганная Беатриче.

Но Джиованна продолжала стоять на прежнем месте, стараясь рассмотреть сквозь мрак то место, куда бросился незнакомец. Между тем Доминико переглянулся с товарищами, и все факелы погасли моментально, как бы по волшебству, и на берегу воцарилась мертвая тишина. Прошло много времени. Буря продолжала неистовствовать по-прежнему, море волновалось так же, но незнакомец не возвращался.

— Пресвятая Богородица, несчастный погиб. И это я обрекла его на верную смерть, — воскликнула в отчаянии Джиованна, как бы очнувшись от сна.

— Да, он погиб, как должны погибнуть все безумные, которые повинуются более красоте женщины, нежели Богу, — проговорил Доминико. — Вы напрасно забыли, синьорина, что сам Бог дал нам береговое право.

Джиованна поняла, наконец, хотя и не совсем, смысл этого слова. Она вспомнила, что ее кормилица рассказывала когда-то об этом ужасном, возмутительном праве прибрежных жителей — грабить корабли, разбившиеся о скалы. По милости этого права самые добрые, гостеприимные люди превращались на время в диких зверей. Вместо того чтобы спешить на помощь к погибающим во время бури и жертвовать собой ради спасения ближних, они молили об их гибели и смотрели на остатки разбитого корабля как на свое имущество. Счастлив был тот, кто отделывался только потерей кошелька. Большая же часть находила смерть под ударами багра.

Приютить у себя потерпевшего кораблекрушение считалось непростительным грехом, потому что неграмотные и суеверные рыбаки думали, что бури посылаются собственно для пользы прибрежных жителей. Могла ли Джиованна, несмотря на все свое негодование, восставать против такого заблуждения, укоренившегося среди этих людей? Конечно, нет! Она вздохнула и не ответила ни слова на замечание Доминико.

— Доминико прав! — произнесла Беатриче. — Нельзя противиться воле Божьей, и вы сами можете убедиться в этом, синьорина, поскольку послушавшийся вас человек на дне.

Но певица ошибалась: незнакомец был жив и отчаянно боролся с волнами, рассекая их с удивительной ловкостью и смелостью. Хотя смерть грозила ему ежеминутно, он не робел и подвигался вперед с изумительной настойчивостью.

Отплыв уже довольно далеко от берега, он увидел, наконец, белую фигуру, цеплявшуюся за корабельную доску — это была женщина.

Подплыть к ней и схватить ее было очень трудно, потому что волны относили ее назад. Но, наконец, смельчаку удалось после многих нечеловеческих усилий приблизиться к погибающей. Несчастная женщина окоченела от холода и была почти без чувств. Схватив ее за пояс, незнакомец поплыл по направлению к берегу. Но добраться до него было почти невозможно: не говоря уже о силе ветра и волн, несчастная женщина так крепко уцепилась за своего спасителя, что чуть было не утащила его на дно разъяренного моря. Чувствуя совершенный упадок сил, незнакомец порывался несколько раз бросить несчастную женщину и предоставить ее на произвол судьбы, но каждый раз, когда он хотел сделать это, ему становилось совестно за свое малодушие, и он продолжал плыть далее с твердым намерением или завершить начатое, или найти смерть среди бурной стихии.

Нет сомнения, что благородное самопожертвование незнакомца не принесло бы пользы и даже могло бы быть для него гибельным, если бы буря не начала понемногу стихать: пловец изнемог, в ушах его звучал какой-то странный звон, глаза смотрели дико, и он начал поминутно погружаться под воду. Но в тот момент, когда смельчак уже прощался мысленно с жизнью, само море, как бы сжалившись над ним и над женщиной, явилось на выручку к утопающим. Огромная волна подняла несчастных и выбросила их на берег невдалеке от места, где находилась Джиованна.

Девушка, следившая все время с замирающим сердцем за подвигом пловца, кинулась опрометью вперед. Но, подбежав к нему, она отшатнулась назад с восклицанием испуга и изумления: перед ней стоял тот, кого она любила так горячо и страстно. Свет луны, скользившей между тучами, падал на пловца и давал возможность разглядеть его прекрасное, хотя и изнуренное горем лицо. В течение долгого времени Джиованна стояла как вкопанная, не имея сил проговорить хоть что-нибудь, и смотрела с каким-то страстным обожанием на Валериано. Итак, вот кто был тот незнакомец, который из желания угодить Джиованне кинулся без колебания в бушующие волны.

Патриций, совершенно разбитый неравной борьбой с грозной стихией, не заметил присутствия девушки. Он наклонился над спасенной им женщиной, лежавшей на мокрой земле, и старался привести ее в чувство.

Он вынул из кармана флакон с крепким снадобьем, влил немного в рот незнакомки и начал потом тереть ей виски, стараясь в то же время согреть бедняжку. Наконец его усилия увенчались успехом: спустя немного времени, незнакомка сделала движение, и из ее груди вырвался слабый вздох.

Услышав его, молодой человек приподнялся, и глаза его вспыхнули, как искры.

— Она жива! — воскликнул он радостно. — Она жива, я спас ее! О, это чудо, настоящее чудо!

Джиованна, стоявшая поодаль, продолжала любоваться им.

«Он не только храбр, но и великодушен», — подумала молодая девушка, растроганная до глубины души неподдельной радостью Валериано.

Но что почувствовала она, когда незнакомка, открыв глаза и увидев склонившегося над ней Сиани, проговорила с выражением беспредельной радости:

— Это сон… Галлюцинация! Пресвятая Дева, благодарю тебя за твое милосердие!.. Я умираю… Ты ввела меня в рай и послала ко мне Валериано.

Сердце Джиованны замерло. Сиани же, удивленный такими словами, наклонился еще ниже к спасенной, чтобы рассмотреть ее лицо, несмотря на окружающий его мрак.

«Она сумасшедшая, — решила мысленно венецианка. — Она помешалась от испуга… Возможно ли, чтобы она знала Сиани?»

Но овладевшее ей смущение увеличилось еще более, когда женщина обвила свои белые и холодные руки вокруг шеи своего спасителя.

— Я думала, что умру вдали от вас, Сиани, — произнесла она со странным воодушевлением. — Но судьба решила иначе, и я увидела вас опять. Скажите мне: не сон ли это и неужели я еще жива?

— Да, вы живы, Зоя, — воскликнул молодой патриций, узнав, наконец, в спасенной дочь великого логофета. — Вы живы: Господь помиловал и сохранил вас!

— Сохранил меня, — повторила машинально гречанка, мысли которой по причине перенесенного ею кошмара стали путаться. — Но что же случилось со мной?

— Вы чуть было не утонули, — проговорил Сиани мягким и ласковым тоном.

Зоя не отвечала. Глаза ее блуждали по сторонам и, наконец, остановились на молодом человеке.

— Да, да, я помню все, — сказала она глухим голосом. — Я была на корабле, а потом… Потом… О, какая ужасная ночь, какая сильная буря! Вы видите, как они приближаются! Они растут, они хотят схватить меня!

— Кто? — спросил удивленный Сиани.

— Волны! Я вижу их, они близко, о, какой страшный холод!..

Девушка остановилась и устремила вдаль взгляд, полный ужаса.

— Спасите меня, — вскрикнула она в сильном волнении. — Я не хочу такой смерти! Я боюсь ее, я боюсь этого водяного савана… Помогите! Помогите!

Патриций, взволнованный в высшей степени, хотел было успокоить девушку, но язык отказывался повиноваться ему.

Впрочем, в чувствах спасенной вскоре произошла резкая перемена, и ужас уступил место полному спокойствию.

— Что это? — продолжала тихим голосом Зоя. — Сон ли я вижу или действительно руку, которая хочет спасти меня?

— Бедняжка! — проговорил Валериано. — Вы не ошиблись: это была моя рука! Мне удалось спасти вас, но галера ваша погибла… Но что будет с вами теперь? Я остался без средств и не могу приютить вас даже на короткое время. Скажите мне, по какой причине вы, подвергаясь опасностям, прибыли сюда?

Гречанка не отвечала и, облокотившись на руку, видимо, старалась привести в порядок расстроенные мысли. Мало-помалу взор ее прояснился, и она взглянула на благородные черты Сиани с немым восхищением, смешанным с грустью.

— Вы спрашиваете, что заставило меня приехать в Венецию? — произнесла девушка с грустной улыбкой. — А вы не знаете этого, вы не догадываетесь, что я приехала исключительно ради вас…

Эти слова поразили стоявшую поблизости Джиованну, как ударом кинжала.

«Так они знают друг друга», — подумала она, ревниво всматриваясь в безупречную красоту молодой гречанки.

— Ради меня?! — повторил с изумлением молодой человек. — Вы приехали ради меня?

— Да, Валериано, — отвечала гречанка, — Вы не хотели остаться со мной, и я приехала сюда, чтобы повидаться с вами и предостеречь вас от большого несчастья… Но вы молчите, вы даже не хотите смотреть на бедную Зою, дочь старого Никетаса!

— Вы ошибаетесь, дорогое дитя, — возразил с живостью Сиани. — Я только задумался на минуту, вспомнив опасность, которой вы подвергались у этих берегов.

— Да, — проговорила она горячо. — Я рискнула всем, чтобы увидеть вас и сказать: берегитесь, мой друг! Мануил Комнин преследует вас: он тайно оставил Бланкервальский дворец и отправился в Венецию, между тем как все считают его опасно больным… О, я чувствую, что смерть близка, но она не пугает меня теперь… Я исполнила свой долг и готова умереть на ваших руках, Валериано.

— Благородная душа! — проговорил Сиани с чувством. — Вы решили оказать мне услугу ценой своей жизни… Чем я могу вознаградить такое самоотвержение и такую преданность? Известно ли вам, что посланник Венецианской республики Валериано Сиани заподозрен в государственной измене? Показаниям прокуратора или проведитора поверят скорее, чем моим. Палаццо мой опечатан, имущество конфисковано, а я должен скрываться под этими лохмотьями?..

Но гречанка, казалось, не слышала этих слов.

— Ну а видели вы эту прекрасную Джиованну, которую любите так страстно? — спросила Зоя после минутной паузы.

— Видел, но ее отец запретил мне переступать порог их дома. Я также покинут и одинок, как и вы, Зоя, — ответил со вздохом Сиани.

— Вы ошибаетесь, синьор! — воскликнула Джиованна, приближаясь к нему. — Вы спасли эту женщину из любви ко мне… Я видела все и молилась за вас, когда вы боролись так мужественно с бурей и волнами… Я беру к себе эту молодую гречанку: не для того же Бог дозволил вам спасти ее, чтобы после бросить ее на произвол судьбы. Сделаем вдвоем доброе дело, и правосудный Бог вознаградит нас за это.

— О синьорина! — произнес Сиани, целуя ее руки. — Могли я не исполнить вашей мольбы?.. Я начинаю верить теперь, что Пресвятая Дева посылает вас в час нужды ко всем неимущим и страждущим.

Зоя приподнялась на локте и посмотрела с любопытством на прекрасное лицо Джиованны, озаренное слабым светом луны.

— Кто эта синьорина? — спросила гречанка, обратившись к патрицию. — Это она? Не правда ли?

Но молодой человек не слышал ее вопроса: его страстный взгляд приковался к Джиованне и подтвердил лучше всяких слов догадку молодой гречанки. Жгучая ревность сжала сердце последней, как железные тиски, но она постаралась подавить это чувство и проговорила как можно спокойнее:

— Благодарю вас, синьорина, за вашу доброту. Я теперь понимаю, почему синьор Сиани посвятил вам все свои мысли и чувства: вы прекрасны, как ангел, и добры, как он. О, вы лучше меня, — добавила она с завистью.

— Вы льстите мне, — ответила с улыбкой Джиованна, — Я вовсе не заслуживаю такого отзыва, но оставим это. Из ваших слов я поняла, что вы любите Валериано так же горячо, как люблю его я, а потому будьте моею сестрой. Станем друзьями и будем сообща оберегать его жизнь и честь!

— Стать друзьями? — повторила Зоя. — О нет, я не хочу обманывать вас, синьорина: я чувствую, что буду ненавидеть вас вечно за вашу красоту, за доброту, за любовь, которую вы внушили Сиани… Предоставьте же меня, как вы выразились, произволу судьбы.

— Оставить вас, когда я, хотя и невольно, причиняю вам столько страданий?!.. Нет, благородная Зоя! Я не сделаю этого, я не оставлю вас в таком положении. Я сумею окружить вас всеми возможными удобствами и надеюсь, что со временем вы перестанете ненавидеть меня. Но только, ради Бога, не думайте о смерти!

С этими словами Джиованна протянула гречанке руку. Зоя сомневалась, принять ли ее, улыбаясь какой-то загадочной улыбкой. Вдруг она оттолкнула руку и горячо воскликнула:

— Нет, синьорина, я не смею прикоснуться к вашей руке… Ваш жених проклянет меня и будет вспоминать обо мне только с ужасом, а я не хочу быть проклятой им. Но довольно слов: я забыла предупредить вас, что вы не должны прикасаться ко мне.

— Почему же? — спросил быстро Сиани, молча слушавший разговор соперниц.

— И вы спрашиваете?! Разве вы не знаете, что я приехала сюда с Кипра…

— Что же из этого?

— А то, что я, может быть, погубила вас: на Кипре в настоящее время свирепствует чума.

Джиованна и Сиани вздрогнули и машинально подались назад.

Почти в ту же минуту мимо их проскользнул какой-то человек и кинулся опрометью к толпе гондольеров и рыбаков, занятых ловлей вещей и тюков, принадлежавших пассажирам разбитого корабля.

XII. Дурные последствия, вытекающие иногда из берегового права

Молодые люди осмотрелись вокруг, и ужас их увеличился. По всему берегу мелькали факелы и сновали люди, похожие на демонов, собравшихся для выполнения нечеловеческого дела.

Тут были и седобородые старики, вытаскивавшие на своих худых плечах громадные тюки, и женщины, походившие на ведьм — безобразные, оборванные, растрепанные, с жадностью собиравшие все, что только попадало им под руку. Были, наконец, и дети, прыгавшие вокруг старших, как маленькие подземные духи. Страшное зрелище представляла эта голодная ватага, бросавшаяся на безжизненные трупы, плывшие около берега, и срывавшая с них золотые украшения и платья. Некоторые рыбаки тут же разбивали горлышко бутылок, чтобы поскорее насладиться прекрасным вином. Самые кокетливые из женщин закутывались в промокшие материи, а дети забавлялись выловленным оружием.

Между тем человек, проскользнувший, как тень, мимо Сиани и Джиованны и который был не кто иной, как Доминико, подбежал к товарищам.

— Я говорил вам, что этот сумасшедший накличет на нас беду! — воскликнул гондольер, едва переводя дыхание.

— Что такое, — спросили несколько голосов. — Разве что-нибудь случилось?

— Да, — отвечал с проклятием Доминико. — Он спас какую-то иностранку, а та притащила с собой чуму.

— Чуму?! — завопили взбешенные хищники. — Чуму?

— Именно! Я сам слышал, как она говорила об этом недавно, — сказал Доминико торжественным тоном.

— Черт возьми! — воскликнул один из рыбаков. — Неужели же мы позволим им издеваться над нами.

— Смерть ей! — заревело множество голосов.

И вся толпа, как один человек, кинулась к тому месту, где находилась Зоя.

Увидев разъяренную ватагу, приближавшуюся с громкими криками, молодой патриций вздрогнул: он понял намерение этих людей. Но, не теряя мужества, он заслонил собой Джиованну и Зою и спросил, стараясь казаться спокойным, подбежавших рыбаков, что им нужно.

— Нам нужна иностранка, которую ты спас, — отвечали они, бросая угрожающие взгляды на бледное и гордое лицо Сиани.

— Зачем вам она? — спросил молодой человек.

— Не твое дело! — заревели несколько негодяев. — Иностранка принесла с собой чуму и должна поплатиться за это.

— Как! — воскликнул с негодованием Валериано. — Вы хотите убить ее? Но неужели у вас поднимется рука на невинную женщину?

Этот вопрос, очевидно, смутил толпу. Люди остановились, и на всех лицах выразилось недоумение и нерешительность.

— Не можем же мы, однако, подвергать опасности ради какой-то иностранки жизнь дорогих нам жен и детей, — произнес кто-то в толпе.

— Но эта женщина, которую вы хотите убить, не сделала вам ничего дурного, — возразил пылко Сиани. — Она даже не больна. А если вы боитесь заразы, то лучше откажитесь от вещей, на которые вы набросились, как коршуны.

Это замечание поразило толпу, внутренне сознававшую, что молодой человек говорит правду.

— Если опасаетесь чумы, — продолжал Сиани, — то бросьте обратно в море все эти материи, ящики, тюки… Или сожгите их. И вообще делайте то, что сделаю я.

Говоря это, патриций вырвал у стоявшего возле него рыбака факел и направился твердым шагом к тюкам. Но этот необдуманный поступок испортил дело: страсти разыгрались, и алчность пробудилась мгновенно. Не успел Сиани сделать пяти шагов, как множество грабителей окружили его, а Доминико положил на его плечо широкую, грубую руку и спросил нахально:

— Кто вы и по какому праву позволяете себе читать нам наставления?.. Товарищи, кто из вас знает его?

— Я полагаю, что это греческий шпион, — сказал один гондольер.

Вслед за этим из толпы раздалось несколько голосов.

— Он хочет учить нас!

— Он нарушил береговое право!

— Он пренебрегает нами!

— В море его! В море! И его, и сообщницу!

Вся толпа заволновалась и бросилась к патрицию, размахивая над его головой баграми и веслами.

При виде этого Джиованна и Зоя, смотревшие с ужасом на все происходившее перед ними, но молчавшие из боязни поколебать мужество Сиани, громко вскрикнули и закрыли глаза.

В самом деле, положение, в котором находился патриций, было самое критическое.

Он был один против этой разъяренной толпы, и у него не было даже оружия.

Лицо его было бледным, но он стоял гордо перед грабителями, и ни один мускул не выдавал его волнения.

— Что вы хотите делать, безумные люди! — говорил он им. — Зачем вы хотите лишить жизни меня и слабую беспомощную женщину? Вы обвиняете меня в том, что я спас эту молодую гречанку и защищаю ее от вас. Но знаете ли вы, что она прибыла сюда с Кипра с единственной целью предупредить сенат о составленном в Греции заговоре против нашей дорогой Венеции? Нет, друзья мои, не казнить надо эту благородную девушку, а преклонить перед нею колени и благодарить ее за то, что желает счастья дорогой нам родине. Что же касается опасности, пугающей вас, то она существует только в этих вещах, которые вы поспешили присвоить себе и которые я советую вам сжечь немедленно.

Он рванулся было вперед, надеясь пробраться сквозь толпу, но его снова остановили.

— Это ложь! Ложь! — кричал Доминико. — Не слушайте этого проповедника! Гречанка принесла нам смерть и должна умереть! Это будет ей справедливым наказанием! Она сама созналась в своем преступлении… А скажи-ка нам, — прибавил гондольер, — кто ты такой, позволяющий себе говорить с нами таким повелительным тоном?

Сиани не отвечал.

Беатриче, видевшая с ужасом опасное положение своего молочного брата и слышавшая рыдания Джиованны и Зои, смело подошла к Доминико.

— Ты очень любопытен сегодня, — сказала она с притворным смехом. — Но если ты действительно друг бедного Орселли, то заклинаю тебя объявить твоим товарищам, что этот мужественный пловец не кто иной, как благородный патриций Валериано Сиани.

— Сиани! — воскликнули все с изумлением.

— В самом деле? — произнес Доминико. — Так это и есть тот венецианский посланник, который дал себя провести лукавому Комнину?! Это тот самый патриций, который вернулся из Греции здоровым и невредимым, оставив вместо себя галеры и сокровища купцов?

— В море посланника, изменившего нам! — раздалось в толпе множество голосов.

— Негодяй!

— Трус!.. И он еще смеет заступаться за эту дочь Босфора?

— Вероятно, эта Венера пленила сердце прекрасного синьора, — проговорил со смехом Доминико. — Между тем как золото Мануила подкупило его совесть. В воду их, товарищи! Может быть, гречанка скажет нам, за сколько он продал Венецию. В воду! В воду!

Восемь сильных рук схватили Сиани, лицо которого исказилось от душившего его гнева.

— Да! да! Смерть изменнику! — раздался чей-то голос, при звуке которого по всему телу Джиованны пробежала дрожь: он принадлежал Азану.

— Смерть предателю! — продолжал Иоаннис, подходя ближе. — Он обещал Комнину продать ему вашу независимость, разорить вас и погубить свое отечество… Он не знает жалости к народу, в котором вырос сам… Он забыл, что мать его была рождена в Венеции, и, не задумываясь, изменил родине.

Валериано дрожал всем телом от негодования и сознания своего бессилия.

— О подлецы! сумасшедшие! — бормотал он. — Так вот их признательность за мое намерение спасти их!

— О, что ты наделала Беатриче! — сказала с упреком Джиованна, обращаясь к певице. — Ты погубила Сиани.

Но не успела девушка произнести эти слова, как она заметила невдалеке от группы рыбаков своего отца, бесстрастно следившего за разыгрывавшейся перед ним сценой.

Он поспешил к берегу, как только узнал о крушении галеры, чтобы купить за дешевую цену промокшие товары и вместе с тем принять благословения рыбаков, как должную ему дань.

— Да, мы действительно ужасно неблагодарны, синьор, — сказал насмешливо далмат, услышавший восклицание патриция. — Мы очень неблагодарны, но что же нам делать! Уж не прикажете ли вы пасть к вашим ногам и молиться на вас как на изображение святых апостолов?.. То есть ты будешь дурачить нас, а мы должны слушаться тебя беспрекословно, не так ли?.. Нет, мы посбавим с тебя спеси, будь ты хоть сам венецианский дож.

— В море его! В море клятвопреступника! — твердила толпа.

Храбрая Беатриче кинулась между Азаном и Сиани.

— Если я накликала беду, то и исправлю ее сама, — вскричала она.

— Не верьте, добрые люди, ни Доминико, ни Азану! Синьор Сиани честный венецианец. Он молочный брат Орселли ле Торо, которого вы все любите. Если он и попался в ловушку хитрого Комнина, то поплатился за это всем своим имуществом, которое уже конфисковано сенатом… Синьор истинный патриот: он любит народ, и если Валериано заклинает вас сжечь все эти ящики и товары, то только ради вашей же пользы, чтобы чума не распространилась через них по всей Венеции.

На лицах грабителей отразилась борьба между жадностью и страхом. Они смотрели с ужасом на драгоценные товары, но все же не могли оторвать от них своих крючковатых пальцев.

— Доминико, умоляю тебя именем моего брата, будь милосердным! — продолжала Беатриче, схватив его руку. — Защити синьора Сиани, если ты не хочешь, чтобы все наше семейство поклялось тебе в вечной вражде!

Самолюбие Доминико было сильно польщено. Он вырос в собственных глазах при мысли, что может покровительствовать патрицию. Выпустив руку маленькой певицы, он прошептал:

— Постараюсь, моя красавица, и докажу, что мое красноречие так же способно произвести чудеса, как и твой серебристый голос.

Джиованна между тем подошла к отцу, который при виде ее нахмурился и уже готов был разразиться упреками за то, что она решилась выйти так поздно из дому.

Но девушка опередила его и, обняв его, сказала, едва сдерживая слезы:

— Дорогой отец, сжальтесь над вашей дочерью!.. Я объясню вам после, по какому странному стечению обстоятельств я очутилась здесь… Простите мне, папа, и употребите свое влияние над этой чернью, чтобы спасти Валериано! Ваш голос имеет значение: вы знаете, как смягчать эти каменные сердца… Вас послушаются все… Сжальтесь же!

Бартоломео ди Понте тихо оттолкнул дочь и проговорил с какой-то странной и неопределенной улыбкой:

— Я отругаю тебя после, непокорная. Но ты все же будешь благодарна мне!

И он, скороговоркой обменявшись несколькими словами с далматом, обратился к толпе:

— Подождите, добрые люди! — произнес громко Бартоломео. — Мы должны поступать справедливо и дать этому патрицию возможность оправдаться в том, в чем его обвиняют. Если он докажет свою правоту, если окажется, что он не хитрит, то мы пощадим его. В противном же случае да будет на все воля Божья!

— Чего вам надо от меня? — спросил Сиани, окидывая смелым взглядом негоцианта и разъяренную толпу. — Если жизни, то она принадлежит вам уже давно, так как я поклялся посвятить ее Венеции и сдержу эту клятву.

Ропот умолк.

— Мы не разбойники, — проговорил купец. — Я верю, что ты подал нам хороший совет, и желаю от всего сердца, чтобы ему последовали. Ты был прав, говоря, что следует сжечь все вывезенное из зачумленной местности. Бери же все эти вещи, которые выброшены на наш берег бурей, и сожги их; мы же готовы помочь тебе в этом.

Толпа снова зароптала, один только далмат продолжал хранить упорное молчание.

— Вы настоящий патриот, господин Бартоломео! — воскликнул с увлечением Сиани.

— Мы устроим славный костер из всего этого хлама, — продолжал купец, — но ты должен положить на него эту иностранку: она опасна для Венеции не менее зачумленных тюков и ящиков, если прибыла вместе с ними. Тогда мы поверим тебе, что она не твоя любовница, мы освободим тебя и скажем: синьор Сиани оказал великую услугу отечеству и загладил этим все свои ошибки, сделанные им в бытность его посланником.

Услышав эти слова, толпа захлопала в ладоши, испуская радостные крики, а Сиани побледнел и сказал в ответ:

— Горе вам, морским разбойникам, если вы продолжаете безумствовать!.. Валериано Сиани не настолько низок, чтобы спасти себя ценой жизни женщины!

— Слышите, друзья мои! — обратился Бартоломео вторично к толпе. — Наш вероломный Сиани отказывается исполнить наше желание. Значит, он признает себя виновным, а эта женщина — его любовница! Теперь нечего сомневаться в этом. Она пожаловала в Венецию, чтобы повидаться с ним, и везла ему эти сокровища, цену его измены, которые правосудный Бог рассеял по морю. Да, Бог выдал нам шпионку Комнина и сокровища изменника, и мы согрешим против Него, если поверим опасности, которой угрожают нам этот патриций и его сообщница.

Пока негоциант говорил это, прекрасная невеста Валериано стояла, не двигаясь с места. Она с ужасом смотрела на своего отца, спрашивая себя мысленно: что означало такое бессердечие и неужели Бартоломео стал покорным орудием ненависти далмата против Сиани?

В это время Зоя собрала все свои силы и подползла к ногам патриция.

— Оставьте меня и позаботьтесь лучше о своей жизни: вам все равно не спасти жизнь Зои! — прошептала гречанка, устремив умоляющий взгляд на дорогое ей лицо.

— Пощадите его, — обратилась она к Бартоломео. — Его жизнь нужна Венеции! Никто лучше его не защитит вашу родину против козней Комнина и греков… Что касается меня, то я готова и даже должна умереть, чтобы не погубить всех вас… Я уже чувствую в теле зародыш этой страшной болезни, которой вы так боитесь; меня пронизывает предсмертный холод и…

— Не верьте ей, она лжет! — перебил порывисто Валериано.

— Я не лгу, — сказала Зоя. — Вы можете видеть это по моему лицу. Синьор Сиани хочет спасти меня, потому что он добр и ему трудно видеть страдания женщины. Сожгите же меня, чтобы спасти ваших жен и детей от бича Божия.

Толпа притихла. Все слушали с напряженным вниманием этот спор двух великодушных людей и ими уже начало овладевать более человеческое чувство.

— Берите же ее! — проговорил Сиани, с горькой иронией указывая на Зою. — Берите, изверги, свою жертву, она беззащитна!

Все вздрогнули и отскочили назад при этом предложении.

— А! Вы боитесь дотронуться до меня? — произнесла гречанка. — Ну, в таком случае я соберусь с силами и дотащусь сама до места вечного покоя. Но обещайте мне, что вы не взыщете с синьора Сиани за то, что он заступился за меня.

Беатриче и несколько женщин из толпы заплакали при этих словах.

— А! — воскликнул Бартоломео, взглянув на дочь, которая смотрела на него как безумная. — Сиани хотел пожертвовать Венецией ради твоей красоты, хитрая гречанка! Пусть же ослепление любви послужит ему извинением! Если он любит тебя искренно, если ты была его любовницей во время его пребывания в твоей стране и признаешься в этом, то мы не тронем его!

Зоя вспыхнула и затрепетала.

— Не лгите, Зоя, если не желаете, чтобы я проклинал вас как своего злейшего врага! — проговорил Сиани.

Бедная девушка не знала, что делать. Она окинула говорившего тоскливым взглядом, попросила мысленно Бога вдохновить ее и обратилась к Бартоломео с мольбой:

— Не вынуждайте меня делать унизительные признания, которые бросят тень не только на меня, но и на моего отца! Не забудьте, что у вас самого прекрасная и великодушная дочь!

Купец был, видимо, тронут этой мольбой, но жажда мести вытесняла из его сердца все другие чувства.

— Если хочешь спасти своего возлюбленного, то скажи всю правду, — возразил он, стараясь принять тон строгого судьи.

Зоя опустила голову, чтобы не видеть сверкающих глаз Валериано, который проговорил глухо:

— О, лучше бы Бог заставил ее умолкнуть навеки, чем допустить произнести ложь!

Глубокое молчание наступило на берегу. Одна только буря да шум волн нарушали ее.

Все присутствующие, пораженные происходившей перед ними сценой, стояли, затаив дыхание, и ждали с любопытством, что скажет гречанка.

— Что ж, — начала она, наконец, как бы побуждаемая какой-то невидимой силой. — Вы подвергаете меня ужаснейшей из пыток, от которой избавляют даже самого закоренелого преступника. Вам не могли внушить сострадания ни моя молодость, ни мое одиночество, ни мое отчаяние. Поэтому я решаюсь признаться в своем проступке, который состоит в том, что не Валериано добивался моей любви, а я полюбила его невольно, при первой же встрече. Его взгляд, его голос, гордая осанка и львиное мужество привлекали меня к нему сильнее всякого приворотного зелья, которыми снабжают некоторых мужчин наши Фессалийские ворожеи. Его прекрасное лицо преследовало меня всюду. Я видела его не только наяву, но и во сне. Но не будем вспоминать прошлое: оно здесь неуместно. Я полюбила Сиани, я посвятила ему все свои чувства и мысли и поклялась оберегать его от всех опасностей. Узнав однажды случайно о заговоре, составленном греками против венецианцев, я открыла его Сиани и навлекла этим поступком на своего отца гнев императора… Хотя синьор Сиани и старается опровергнуть мои слова, я все же скажу вам, рискуя заслужить его негодование и презрение. Покинутая им Ариадна захотела увидеться еще раз со своим возлюбленным.

Крик отчаяния сорвался с побледневших губ Джиованны, на которую признание гречанки произвело потрясающее впечатление. А патриций, подавленный горем, отвернулся от Зои, между тем как толпа снова обступила ее, считая, в своем диком суеверии, что смерть девушки является единственным средством отвести от Венеции чуму. Казалось, ничто уже не могло спасти от ярости этих людей дочь великого логофета. Со всех сторон неслись крики, проклятия и угрозы, направленные против нее.

— Папа, — сказала Джиованна, дрожа как в лихорадке и схватив руку ди Понте. — Неужели ваше мягкое сердце вдруг ожесточилось?.. Неужели вы стали палачом?

Купец покраснел.

— Не слишком ли великодушно относишься ты к своей сопернице? — проговорил он резко, стараясь скрыть свое смущение. — Мне кажется, что другая бы была рада тому, что происходит теперь. Но довольно об этом: надо признаться, что синьор Сиани имеет вкус, и выбор его неплох: Азан сообщил мне, что эта гречанка, эта прекрасная Зоя — дочь Никетаса, великого логофета Византийской империи.

— Но время не терпит, батюшка! — перебила Джиованна. — Неужели же вы не заступитесь за бедную Зою?

— О нет! Я не могу сделать этого, — ответил купец. — Я силен только тогда, когда служу интересам народа. Но идти наперекор ему не в моей власти.

Между тем несколько человек деятельно хлопотали о сооружении костра. Они быстро собрали остатки разбитой галеры с помощью багров, так как теперь боялись прикоснуться к ним руками, натащили дров, добавили хвороста и веток. Когда все было готово, Зоя, походившая более на привидение, чем на живое существо, бледная, слабая, озаренная луной, с трудом взошла на костер.

Беатриче взяла руку своего молочного брата и прошептала ему:

— Валериано, уходите… Оставьте это ужасное зрелище… Вам не спасти осужденную. Скройтесь в нашей бедной лачуге, пока эти изверги не удовлетворят своей жажды крови и не забудут о вас… Уходите же: синьорина Джиованна умоляет вас об этом!

Сиани тревожно взглянул на любимую им девушку и увидел знак, которым она убеждала его последовать совету маленькой певицы. Он глубоко вздохнул и удалился, не смея даже оглянуться назад.

«О! — подумал он. — Любовь сделала меня трусом… Я бегу от смерти».

В это время Бартоломео, заметивший, что грабителям жаль расстаться с прекрасной добычей, проговорил:

— Я не хочу, чтобы вы остались с пустыми руками, а потому заплачу вам за все, что будет сейчас сожжено. Приходите завтра за деньгами на рынок Де ла Фераззиа.

Слова его были встречены самыми бурными проявлениями радости. Рыбаки с громкими криками подбрасывали в воздух свои шапки, а женщины и дети спешили поцеловать край плаща ди Понте.

— Да благословит Господь нашего благодетеля! — слышалось отовсюду.

Доминико предложил даже донести купца до дому на руках, но Бартоломео скромно отказался от этой чести. Он задрожал, когда гондольер подал ему факел, чтобы поджечь костер, на котором тихо и спокойно лежала прекрасная гречанка. Видя, что купец побледнел, Азан взял у него факел и бросил его на костер. Доски мигом вспыхнули, но в это время буря поднялась с удвоенной силой, засверкала молния, раздался оглушительный удар грома, за которым последовал проливной дождь, и испуганная толпа разбежалась во все стороны.

Первым убежал Бартоломео, увлекая за собою трепещущую Джиованну, державшуюся на ногах только усилием воли.

Один лишь Азан остался у костра с целью поддержать огонь, который ежеминутно гас под сильным дождем. Но усилия далмата были бесплодны. И он, разжигаемый ненавистью к Сиани, решился, наконец, убить кинжалом женщину, которая выказывала патрицию такую героическую преданность. Он начал было взбираться на костер, как вдруг появились перед ним двое мужчин, подкравшихся незаметно благодаря буре и темноте. Они были в армянских костюмах и черных масках.

— Мир Азану Иоаннису, верному рабу Цезаря! — сказал один из армян.

— Мир Азану Иоаннису, неподкупному слуге сената! — добавил другой.

Далмат вздрогнул, как только может вздрогнуть убийца, пойманный на месте преступления, но сохранил свое самообладание и встал в оборонительную позу. Но армяне не испугались этого: они схватили Азана за руки, вырвали у него кинжал, и тот, который приветствовал злодея первым, заметил спокойно:

— Не забудь, Азан, что один только Цезарь имеет власть над жизнью дочери своего министра.

— Сенат не простит тебе убийства подданной Мануила Комнина, — шепнул другой.

— Кто вы такие? — спросил оторопевший далмат. — Шпионы сената или палачи Комнина?

— Мы твои ангелы-хранители, — ответил высокий армянин, — и пришли помешать твоему преступлению.

— Нам дано тайное поручение, — подхватил другой. — Ты должен помочь нам в его выполнении.

— Чем же могу я быть вам полезен? — осведомился Азан с беспокойством: внезапное появление незнакомцев лишило его обычной смелости, так как и он был далеко не свободен от суеверия.

— Прежде всего, сними с костра дочь логофета! — приказал армянин.

— Эта добыча принадлежит нам, — добавил его товарищ голосом, который показался Азану могильным.

— Вы сумасшедшие! — воскликнул последний. — Ведь эта проклятая гречанка прибыла с Кипра, который зачумлен от края до края. Я не выдам ее даже дожу или цезарю.

Азан намеревался озадачить таинственных незнакомцев, но это не удалось: оба остались неподвижными, как статуи, и твердили только одно:

— Сними ее с костра, Азан!

— Нет, нет! — возражал он. — Это значило бы погубить и вас, и себя… Лучше убейте меня моим же кинжалом.

Высокий армянин испустил глубокий вздох и, кинув вопросительный взгляд на товарища, проговорил печально:

— Если этот упрямец не принимает наших советов, житель Луны, то нам остается только развернуть перед ним саван, который мы приготовили для прекрасной Зои!

Волосы далмата поднялись дыбом от этих слов. Ужас его усилился еще больше, когда товарищ армянина разостлал по земле большой темный ковер, усеянный серебряными блестками. Название «житель Луны», которое присваивается в славянских странах вампирам, высасывающим кровь из мертвецов, чтобы обновить свои силы, воскресило в памяти Азана все суеверные предания, слышанные в детстве. На его лбу выступил холодный пот. Он пришел мысленно к заключению, что только сверхъестественные существа и могут не бояться чумы, которая наводит ужас на людей, и что ему придется поплатиться своей собственной кровью за непослушание им.

Эта мысль возвратила ему бодрость. Он вскарабкался на костер, схватил Зою, лежавшую без чувств, и спустился с ней к своим странным «ангелам-хранителям».

— Заверни ее в этот саван, Азан, — сказал первый армянин, указывая на ковер, — и в награду за твою покорность, жители Луны будут предохранять тебя от чумы и долго еще не повторят своего посещения.

Иоаннис стал заворачивать Зою в ковер, меж тем как незнакомцы тревожно оглядывались, как будто бы опасаясь быть застигнутыми врасплох.

— Иди, — сказал первый далмату, — но предупреждаю, что не снести тебе своей головы, если ты крикнешь или даже оглянешься.

Последнее замечание подтвердило подозрения Иоанниса, и он был донельзя доволен, что отделался так дешево от жителей Луны. Азан утешался мыслью, что вампиры, наверное, покончат с Зоей, потому что скорее можно было ждать пощады от морских разбойников и от чумы, чем от них.

Как только далмат скрылся из глаз, армяне сорвали маски и разразились громким неудержимым хохотом.

— О, какой же он трусишка, дорогой мой Аксих! — воскликнул тот, который был повыше ростом. — Однако и мы сыграли с ним великолепную шутку!

— Да, надо признаться, что этот ужасный Азан отчаянный трус, — ответил Аксих. — Он не боится ни Бога, ни дьявола, он готов продать Совет десяти цезарю и цезаря — Совету десяти, не чувствуя при этом ни малейшего угрызения совести… Но он боится вампиров!

— Он далмат, дружище, и кормилица, вероятно, рассказывала ему не раз о тех злых духах, которые принимают на себя образ молодых людей, ухаживают за ними и в конце концов увозят их, чтобы высасывать из них кровь.

— Счастливы мы, что нам некого бояться, кроме Бога и нашего повелителя, — проговорил весело Аксих. — По крайней мере мы не побежим, как этот презренный. Но довольно слов: нам нельзя терять ни минуты. Вперед же, храбрый Кризанхир. Пора отправляться в путь.

Аколут (а это был он) вздрогнул и окинул беспокойным взглядом всю местность. Но его опасения оказались напрасны: вблизи не было ни одного человека.

— Вы ужасно неосторожны, Аксих, — заметил с досадой Кризанхир. — В Венеции нельзя произносить моего имени даже вне стен города, потому что здесь шпионы на каждом шагу.

— Вы чересчур осторожны, благородный варяг, — возразил с улыбкой Аксих. — Вам всюду мерещатся шпионы, даже там, где их нет. Я, право, не знаю, чего вы опасаетесь. По крайней мере я, рожденный невольником турок, так же мало боюсь шпионов, как и вампиров. Но пойдемте же, а то мы придем не вовремя в дом у Львиного Рва.

Говоря это, Аксих взвалил на свои плечи бесчувственную гречанку и пошел молча вперед, сопровождаемый Кризанхиром, который следовал за ним, опустив голову, поднимая ее, только для того, чтобы иногда бросить взгляд на рослую фигуру своего спутника.

XIII. Львиный Ров

Квартал прокаженных в Венеции имел самый отвратительный вид. Старые дома с их красными стенами, испещренными черными и зелеными пятнами, с решетчатыми окнами, загороженными террасами и широкими печными трубами производили то же неприятное впечатление, как и их несчастные обитатели. Тяжелые, некрасивые гондолы с грязными суконными шатрами слегка покачивались на мутной, стоячей воде канала под старым, висящим на цепях мостом.

В одном из темных, узких переулков этого квартала стоял высокий дом с дверью, усеянной ржавыми гвоздями и украшенной железным молоточком. Окна его походили на бойницу, из стен вываливались местами кирпичи, этажи были выстроены как попало: один чересчур выдавался вперед, другой же словно проваливался внутрь. И на всем этом лежал отпечаток неряшества и грязи. Каждый, кто увидел бы этот неуклюжий и мрачный дом, подумал бы невольно, что тот населен разбойниками, шулерами, развратными женщинами и другими подобными им субъектами. Вот в этом-то доме у одного шпиона, служившего Мануилу Комнину и известного всей Венеции под именем укротителя львов Андрокла, и поселились Заккариас и Кризанхир. Все жители смотрели на него с ужасом, но и с любопытством, когда тот спокойно проходил по городу, ведя на цепи огромного льва, повиновавшегося ему, как собака. Прекрасное животное прыгало через голову этого человека при одном знаке с его стороны, и покорно садилось на задние лапы, как только Андрокл бросал на него взгляд. Когда Андроклу приходилось уходить без льва, последний, проводив хозяина печальным взором, становился скучным и как будто тосковал из-за его отсутствия. Многие называли таинственного укротителя чернокнижником, но он, очевидно, оказывал какие-нибудь важные услуги сенату, потому что все обвинения и доносы, направленные против его личности, оставались без всяких последствий.

Дом, в котором жил Андрокл, наводил ужас не только на честных граждан Венеции, но даже и на бродяг, которые прозвали это безобразное здание домом у Львиного Рва и обегали его по возможности, поэтому Андрокл мог прятать в нем какие угодно сокровища, не опасаясь ограбления.

Мнимые армяне стукнули несколько раз молоточком в дверь этого дома и услышали громкое, сердитое рычание, которое могло бы испугать даже самого храброго кондотьера[16]. Но Аксих только улыбнулся и заметил спутнику:

— Господин Заккариас спустил с цепи льва и сделал хорошо. Иначе бедное животное наделало бы ему хлопот, радуясь встрече со мною.

— Признаюсь, — отозвался Кризанхир, не решаясь войти в отворенную дверь, — что не очень-то добиваюсь свидания с глазу на глаз с твоим четвероногим! Мне кажется, что довольно опасно доверяться его ласкам.

— Конечно, это опасно для тех, кто не привык жить со львами, — сказал Аксих, — но для меня лев — истинный друг.

Кризанхир хотел было что-то сказать, но вышедший к ним невольник остановил его на полуслове, пригласив знаком следовать за ним.

Через секунду или две аколут и его спутник очутились в небольшой и низенькой зале, где их ожидал Заккариас, небрежно развалившийся на подушках.

Лев бросился к своему господину, но, заметив, что тот нахмурился, лег на пол, испуская какие-то странные звуки, которыми он выражал свое горе.

Лев был особенной, редкой породы, с необычайно большой головой, глазами, блестевшими, как золото, густой, рыжеватой гривой и красивым хвостом.

Войдя в комнату, Аксих поклонился Заккариасу. Он положил почтительно к его ногам свою нелегкую ношу и стал ожидать, что тот ему скажет, посматривая в то же время на своего льва с такой нежной улыбкой, что она совершенно преобразила грубое лицо с плоским носом, выдающимися скулами и широкими ушами, выдававшими его азиатское происхождение.

— Что это ты принес мне, мой верный Аксих? — спросил мнимый Заккариас. — Уж не добыча ли это для льва? Может быть, ты кормишь его христианским мясом?

— Нет, цезарь, — ответил смиренно Аксих. — Тот, которого наивные венецианцы называют Андроклом, никогда не делал лишних жестокостей. Не знаю, жива или нет особа, завернутая в этот ковер, но она виновна в измене против тебя, и мы исполнили только свою обязанность, выдав ее тебе.

С этими словами укротитель львов развернул ковер, и глазам изумленного Заккариаса предстала во всей своей ослепительной красоте дочь великого логофета. Страх смерти не исказил ее лица: оно было бледно, но сохранило по-прежнему свое идеально прекрасное выражение.

— Зоя! — воскликнул Заккариас. — А! Она, вероятно, прибыла в Венецию, чтобы убедиться в успехе своей измены.

— Любовь лишает женщин рассудка, — заметил Аксих глубокомысленно.

— По моему мнению, — подхватил Кризанхир, — она думала, что не будет здесь подвластна императору и что возлюбленный ее примет ее под свою защиту. Но разве Венеция не представляет для цезаря громадную клетку, в которой он не может действовать согласно своему усмотрению?

— Ты заблуждаешься, любезный Кризанхир, — возразил Заккариас со злобной улыбкой. — Если я окружен преданными слугами, готовыми исполнить малейшее мое приказание, то я могу судить и наказывать у Львиного Рва так же хорошо, как и в Бланкервальском дворце. Расправляться с изменниками можно и не надевая царской мантии и пурпуровых сандалий… Горе этой женщине, если она имела намерение стать шпионкой сената и предать своего господина.

Он провел несколько раз рукой по гриве льва и стал терпеливо ждать, когда Зоя придет в себя.

Прошло некоторое время. Наконец, гречанка начала мало-помалу приходить в сознание и пошевелилась: легкий вздох вырвался из ее побелевших сомкнутых губ, и она открыла глаза. В течение нескольких минут взгляд девушки был мутен и бродил по комнате, как бы инстинктивно отыскивая того, кем мысль ее была занята постоянно.

Видно было, что она старается что-то припомнить, но страдания, вынесенные ею в ту ужасную ночь, были так велики, что отчасти повлияли на рассудок. Девушка долго не могла понять, что происходит с ней и где она находится. Увидев, наконец, окружавших ее людей, смотревших на нее с видом строгих судей, она вздрогнула, но не произнесла ни одного слова.

— Ободритесь, прекрасная Зоя, — сказал мягко Заккариас. — Вы нашли в Венеции соотечественников и друзей.

Молодая девушка тотчас же узнала голос говорившего, несмотря на то что он был переодет. Эта неожиданная встреча совершенно ошеломила ее, но в то же время и подействовала на нее как электрический разряд. Она живо вскочила на ноги, поклонилась, соблюдая все формальности этикета византийского двора и, скрестив руки на груди, произнесла:

— Мир августейшему императору Мануилу Комнину!

— Тише! — сказал Заккариас. — Ты забываешь, Зоя, что мы находимся не в Бланкервальском дворце, а в квартале прокаженных в Венеции, где не следует ни льстить мне, ни падать передо мной, — все это может выдать меня. Я оставляю за собою только право спросить дочь моего министра: приказ ли отца привел ее в Венецию или что-либо другое?

Зоя покраснела и опустила глаза, встретив сверкающий взгляд мнимого Заккариаса.

— Ваш жених, храбрый Кризанхир, чрезвычайно удивлен вашим путешествием, — продолжал Комнин, — даже и меня удивило оно. И я уже не раз задавал себе вопрос, с каких пор дочери византийских вельмож, привыкшие к уединению в своих покоях, начали рыскать по горам и морям, как странствующие принцессы, следующие за своими прекрасными рыцарями?

Зоя подняла голову.

— Я отказалась от брака, который мне предлагали, — произнесла она спокойно. — И, опасаясь, что у меня не хватит сил противиться настойчивым просьбам отца, оставила его дом… и бежала из Константинополя. Я хочу сохранить свою свободу, — добавила она со странной энергией.

— Ну, вас нельзя, однако, назвать образцом дочерней покорности, — заметил с улыбкой Заккариас. — Но все же мы поручим нашему верному начальнику варягов возвратить вас в Константинополь.

— Никогда! — возразила с жаром гречанка. — Я лучше соглашусь умереть, чем оставить Венецию.

Заккариас казался пораженным таким смелым ответом.

— Вы правы, — сказал он. — Какое право имеет бедный греческий странник распоряжаться в стране венецианских дожей?

— Вы очень смелы, монсиньор. Но все-таки вам лучше бы было не подвергаться опасности попасть в плен, — продолжала Зоя, ожесточаясь все более и более. — Вы доставили столько тревог венецианскому сенату, что он, конечно, не задумается заковать вас в цепи и потребовать в качестве выкупа ваши лучшие провинции.

— Вы, должно быть, брали уроки политики у вашего отца… Сказать ли вам, что я оградил себя от подобной опасности некоторыми предосторожностями? К тому же я рассчитываю на верность моих спутников Аксиха и Кризанхира столько же, сколько и на вашу, Зоя. Но почему вы выбрали убежищем этот город, который поклялся мне в непримиримой ненависти? Мне было бы очень приятно, если б вы объяснили, с какой целью вы приехали именно сюда, а не в другое место?

Этот вопрос встревожил девушку донельзя, хотя голос Заккариаса был мягче, чем обыкновенно.

— Я сделала это, потому что Венеция не может быть подвергнута ни осаде, ни нападениям разбойников, опустошающих острова архипелага и берега Сицилии и Италии, — ответила гречанка. — Сарацины и пираты не осмелятся совершить насилие над женщинами, находящимися под защитой галер республики.

Заккариас рассмеялся.

— О, не эти соображения руководили вами, моя прекрасная Зоя, — произнес он ласково. — Откройте-ка мне свое сердце… Свое чистое, голубиное сердце!.. Ну сделайте же над собой маленькое усилие и будьте откровенны! Неужели вам как женщине слишком тяжело исполнить это требование?

— Я, право, не понимаю, монсиньор, что вам угодно знать… — начала было Зоя.

— Испуганное выражение ваших больших глаз не может обмануть такого опытного человека, как я, дитя мое, — перебил ее Заккариас. — Разве я не знаю, что только стрела насмешника-купидона подталкивает женщин выходить на широкую дорогу безрассудств. Признайтесь же, что и вас поразила эта стрела, Зоя. Примите к сведению, что это единственная причина, которая может послужить вам оправданием в том, что вы пошли наперекор воле отца, отказавшись выйти за нашего храброго Кризанхира.

Начальник варягов выпрямился и начал поглаживать свою бороду с видом самодовольства.

— Вы ошибаетесь, монсиньор, — ответила молодая девушка, вспыхнув до ушей. — Я жила в совершенном уединении у отца, почти не видела мужчин и думаю только о том, как бы удалиться в монастырь…

— Чтобы мечтать о любви, молясь Богу, — перебил Заккариас. — Нет, Зоя, вы не обманете меня этим самоотречением… Но почему вы не доверяете мне? Разве ваш отец не один из вернейших моих слуг?.. Раскройте же свою тайну старому другу!

Зоя чувствовала инстинктивно, что стоит на весьма скользкой почве. Она недоумевала, чем могло быть вызвано участие, выказываемое ей императором. А между тем комедия была сыграна так искусно, Заккариас выполнял свою роль так великолепно, что девушка начала невольно проникаться доверием к нему. К тому же она рассудила, что ей нечего бояться императора в Венеции, где тайная полиция сената бодрствовала днем и ночью.

— Вы так же добры, как и неустрашимы, монсиньор, когда дело не касается политики, — сказала она. — Да, вы не ошиблись, меня действительно привело сюда желание увидеть человека, которого я люблю!

— И, вероятно, венецианца? — проговорил Заккариас, кусая губы. — А принадлежит ли он к числу тех, на которых мы можем оказать влияние ради твоей пользы, дитя мое? При первой моей просьбе Кризанхир, конечно, откажется от брака, который так страшит тебя, и если в моих силах помочь тебе, то ты будешь счастлива.

Молодая девушка, смущенная и взволнованная, безмолвно опустилась на колени и почтительно поцеловала его руку.

— Да увенчаются успехом все ваши начинания, цезарь! Да хранит вас Бог от всех опасностей! — воскликнула она. — Но могу ли я быть с вами до конца откровенной? Я знаю, что ваш гнев ужасен и боюсь вызвать его.

— Чего тебе бояться, бедное дитя? Твоя лучезарная красота обезоружит даже самого дикого гунна или скифа моей стражи… Говори смелее.

— Так вы простите мне, если я признаюсь вам, что люблю одного из ваших врагов, синьора Валериано Сиани? — произнесла она нерешительным голосом.

Заккариас засмеялся.

— Не может быть, чтобы ты любила Сиани, — сказал он. — Ты просто потешаешься над нами. Нет сомнения, что он очень храбр и прекрасен. Но ты любишь не его, иначе ты бы не допустила, чтобы твой возлюбленный попал в мою западню. Разве ты не похожа на тех женщин, которые жертвуют своими родными и даже отечеством, чтобы спасти друга сердца?

— Вы ошибаетесь, — возразила Зоя, — я предупредила Сиани об опасности, которая угрожала ему, и он вышел бы целым и невредимым из Бланкервальского дворца, если б не измена далмата Азана.

Девушка остановилась в страшном испуге. Глаза Заккариаса, пристально устремленные на нее, засверкали недобрым огнем.

— Таким образом, ты изменила цезарю по своей простоте сердечной? — заметил он кротко, сдерживаясь до поры до времени.

— Вы сами изменили себе, — ответила она, — так как освободили в порыве милосердия Валериано Сиани, — ответила Зоя необдуманно.

Заккариас встал и сразу преобразился, подобно тем богам, которые сбрасывали с себя смертную оболочку. Лицо его приняло необыкновенно грозное выражение, и жилы на лбу напряглись невероятно под влиянием неприятного воспоминания, растревоженного этой девушкой.

— Ты напрасно напомнила мне ту ночь, в которую я имел глупость поддаться малодушию, — проговорил он резко. — Мой пленник, мой враг осмелился проникнуть в мою спальню — в спальню всемогущего императора, между тем как стража и телохранители были погружены в наркотический сон. Ты не знаешь, возможно, что этот смельчак действовал по указанию твоего отца?

— Моего отца?! — повторила с ужасом Зоя.

— Именно! Никетас усыпил и обезоружил меня и моих телохранителей и дал венецианцу мой собственный кинжал, для того чтобы умертвить меня. О, эта ночь не изгладится из моей памяти до конца моей жизни, — проскрежетал Комнин. — Я как сейчас помню тот момент, когда, очнувшись от наркотического сна, я увидел себя во власти врага. Я, конечно, не унизил себя мольбой и просьбами, я даже хотел было бороться с ним, но силы мои были парализованы одурманивающим веществом, и преступление совершилось бы, если бы посланник был менее великодушен! Он не захотел убивать безоружного и возвратил мне мой кинжал, опасаясь, конечно, что ему придется поплатиться своей душой за убийство. Но это опасение не удержало, однако, Никетаса, которого я осыпал милостями… — добавил Заккариас. — Твой отец честолюбив не в меру: ему захотелось оказаться на моем месте и покорять болгар, скифов и сарацин… Но, честно говоря, я нахожу его слишком слабым, чтобы он мог помериться силами с доблестным Саладином.

Проговорив эти слова, Мануил скрестил руки и начал ходить большими шагами по зале.

— Кто бы мог подумать, что Никетас завидует бремени империи, под тяжестью которого гнутся и мои сильные плечи? — продолжал Комнин. — Неужели этот старик вообразил, что его дряхлая рука в состоянии владеть тяжелым мечом? Что касается меня, то я считаю его годным только на то, чтобы поднести мне кубок с ядом…

— Верьте мне, цезарь, что я ничего не знала о посягательстве на вашу священную особу, — пролепетала взволнованная Зоя. — Но если отец действительно позволил себе в минуту слабости увлечься дурными советами ваших врагов, то умоляю вас пощадить его ради его преклонных лет! Никетас не может быть противником, достойным вашего гнева.

Заккариас остановился перед гречанкой и окинул ее суровым и презрительным взглядом.

— Ведь ты пожаловала в Венецию не за тем, чтобы умолять меня о помиловании отца? — заметил он. — Нет, ты мало заботилась о нем, когда покинула его ради любовной интриги… Интересно знать, что ты думала обо мне час тому назад. Ты считала меня, конечно, человеком, не имеющим ни капли здравого смысла, готового верить тебе на слово… Выслушай меня внимательно, Зоя, и пойми наконец, что Мануил способен провести даже хитрых венецианцев, но его не проведет никто… Я играл с тобой до этой минуты, как кошка с мышью. Неужели ты не поняла этого? Ты обольщаешь себя надеждой, что я не знаю, зачем ты последовала за мной, но ты ошибаешься! Свидание с Сиани лишь предлог… Ты принадлежишь к роду предателей. В Константинополе ты выдала мои тайны, а в Венеции хочешь выдать меня самого… Дочь стоит отца, и наказание будет для обоих одинаковое.

Волнение и бледность гречанки достигли высшей степени.

— Ради Бога, монсиньор! Не мучьте меня и скажите, что вы сделали с моим бедным отцом? — произнесла девушка, чувствуя, что силы начинают покидать ее.

— Что я сделал с ним? — повторил он с насмешливой улыбкой. — Я приказал вырвать ему язык и выколоть правый глаз.

Несчастная девушка испустила отчаянный вопль, а невольник, введший Кризанхира, лицо которого было скрыто густым черным покрывалом, задрожал всем телом.

— О монсиньор, монсиньор! Неужели вы поступили так жестоко с вашим дряхлым и слабым слугой? — проговорила гречанка.

— Ты думаешь, что это жестоко? — спросил Комнин. — Я считаю это наказание, напротив, чрезвычайно милостивым. Я не лишил преступника жизни, чтобы он имел время раскаяться в своем преступлении.

Зое стало невыразимо страшно, видя, что Заккариас смотрит на нее взглядом палача, готового схватить свою добычу. Она подползла к нему на коленах.

— Сжальтесь, монсиньор! — проговорила она. — Не судите, не выслушав моего оправдания… Вы видите очень хорошо, что я не лгу, понимаете, что я не шпионка. За это отвратительное ремесло берутся только из жадности, а я не ценю деньги… Я бросила отца, чтобы повидать Валериано Сиани, которому вы обязаны жизнью. Но он любит другую… Мне нужно теперь заслужить прощение Бога, и я умоляю вас сжалиться надо мной… Пощадите меня, как вы пощадили бы насекомое, скрытое в траве! Позвольте мне окружить заботами моего отца, мне все равно, где бы он ни был: изгнан ли на необитаемый остров Архипелага или заперт в подземных темницах Бланкервальского дворца.

— Заставьте замолчать эту несносную болтунью! Мне наскучило слушать вздор, — проговорил спокойно Заккариас.

Слуга вздрогнул и судорожно зарыдал.

XIV. Как Мануил Комнин был провозглашен императором

Заккариас снова расположился на подушках и занялся львом, который начал зевать во всю свою громадную пасть.

Кризанхир воспользовался наступившей паузой, чтобы приблизиться к Зое и шепнуть ей:

— Не противоречьте цезарю.

Гречанка вздрогнула и, заметив луч жалости и сострадания в глазах Кризанхира, крепко ухватилась за его грубую руку.

— Спасите меня, неужели же вы допустите пытки женщины, которую вы любили и на которой хотели жениться? — прошептали чуть слышно ее побелевшие губы.

Смущенный аколут постарался сохранить свой невозмутимый вид.

— Зоя, вы были неблагодарны и прогневали нашего общего повелителя, — сказал он строгим голосом.

— Но в Венеции нет же цезаря, — проговорила она с тоской, видя себя совершенно оставленной. — Вы ведь не робели бы перед турками или норманнами, отчего ж вы испытываете страх перед Мануилом? Если вы любите меня искренне, то это должно придать вам еще больше смелости и решимости… Вы можете повлиять на вашего товарища и просьбами, и угрозами, потому что держите в руках его жизнь.

Кризанхир, тронутый отчаянием молодой девушки, опустил голову.

— Вы опасная сирена, Зоя, — ответил он скрепя сердце. — Но не ждите, чтобы я поддался в данных обстоятельствах вашему обаянию… Если вы боитесь смерти, то пусть защитит вас монсиньор Сиани.

Зоя поняла, какой горький упрек скрывался под его насмешливыми словами.

— Я боюсь пытки, но не смерти, — возразила она. — Зачем говорите вы мне о Валериано, которого я хочу забыть?.. Вы еще желаете видеть меня своей женой?.. Я, может быть, кажусь вам теперь безобразной?.. Но знайте, что я готова повиноваться отцу, чтобы заглушить скорее безнадежную любовь, которая вызвала ваше презрение ко мне!

Начальник варягов начал колебаться под влиянием этих слов, произнесенных прерывающимся голосом. Он взглянул на Заккариаса, но тот притворился, что не замечает отчаянной попытки Зои.

— То есть вы соглашаетесь быть моей женой, между тем как сердце ваше всегда будет принадлежать венецианцу? — спросил Кризанхир с волнением.

— Нет, синьор, нет, — ответила она, во весь голос. — Я буду любить того, кто спасет меня от позорной казни.

— Непокорные дочери редко бывают хорошими женами, — вмешался Заккариас. — Не забудь, мой верный аколут, что она погубила отца своей безумною любовью. Никетас поступил бы с ней так же строго, как и я.

Слуга зашатался и прислонился к стене, чтобы не упасть.

Кризанхир не мог больше противиться умоляющим взглядам Зои. Ему казалось, что какая-то невидимая сила тянет его к ней, что эта девушка озаряет всю залу неземным сиянием и что вокруг него настанет вечный мрак, если она исчезнет. Кризанхир, вероятно, переценил свои силы, когда сказал, что не поддастся ее обаянию. При мысли, что одно слово Заккариаса может сделать его обладателем этой чудной красоты, им овладело невыразимо сладостное чувство.

— Повелитель, — начал он, обратившись с самым покорным видом к Заккариасу. — Не простите ли вы эту молодую девушку, если страх действительно изменил ее к лучшему… Если она говорит теперь искренне?

— Ну чего ты позволяешь делать из себя простофилю! — ответил Заккариас. — Не можешь же ты верить ее словам. Ты хорошо сознаешь, что она старается обмануть тебя… Видно, ее прекрасные глаза не на шутку заполонили твое сердце. Ты восхищаешься этой прелестницей и страстно желаешь назвать ее своей. Но если я поддамся на твои уговоры, то мы оба будем жертвами моей слабости. Ужас может вынудить у нее тысячу клятв, но сердце ее никогда не изменится! Она забудет этот спасительный урок и захочет отомстить за себя. Женщины непостоянны, как ветер, и изменчивы, как море.

Если бы эти слова, звучавшие язвительной насмешкой, были произнесены в Бланкервальском дворце, успех их был бы несомненным, так как Кризанхир был образцовым придворным. Но в настоящее время он представлял собою человека, которого было трудно переубедить.

Заккариас понял неудобство своего положения и пришел к заключению, что ему следует скрыть раздражение. Зоя же, заметившая, что аколут не убежден доводами Заккариаса, решилась между тем продолжать начатую борьбу.

— Не подозревайте меня в трусости, монсиньор, — сказала она, — если я делаю все возможное, чтобы избежать уродства, которому подвергают только богохульников да отцеубийц… Если цезарь неумолим, то убейте меня ударом кинжала: это единственная милость, которую я прошу у вас.

Сердце Кризанхира мучительно сжалось: ему представилось, что грубая рука палача уже заносит нож над этим дивным созданием, что сверкающие теперь жизнью глаза красавицы меркнут, а серебристый голос замирает в предсмертных хрипах. Он сделал нетерпеливое движение, как бы желая отогнать от себя мрачное видение и, подойдя к Заккариасу, бросился перед ним на колени.

— Повелитель, — сказал он, — я служил вам до сих пор верой и правдой, но, если вы вознаградите меня рукою этой девушки, моя грудь будет постоянно служить вам защитой против всех врагов.

Деспот почувствовал приступ ярости, когда ему стало очевидным, что победа клонится на сторону Зои. Но он не выдал своих чувств и проговорил с милостивой улыбкой:

— Я не могу отказать тебе ни в чем, мой храбрый варяг, и если ты желаешь, то я, пожалуй, помилую эту прекрасную грешницу. Но считаю нужным заметить, что рано или поздно ты раскаешься в своей ошибке, от которой я хотел удержать тебя… Аксих, не нужно калить железо, но пусть непреодолимая Зоя останется под охраной твоего льва во все время нашего пребывания в Венеции.

В эту минуту с улицы вдруг донесся протяжный свисток, заставивший Заккариаса взглянуть с беспокойством и недоверием на своих собеседников.

— Успокойтесь, — заметил бесстрастный Аксих. — Посетители дома у Львиного Рва сами боятся быть узнанными… Они знают, что я знаком с чернокнижием и верят в силу моих талисманов.

— О, мне известно это! Я слышал, что ты слывешь за великого колдуна и что даже сторонники Римского Папы приходят узнавать у тебя судьбу.

— Мне выгодно служить разным порокам и страстям, — сказал Аксих улыбаясь. — Я продаю не только приворотные корни, но и яды, удары кинжалом и наследства. Я помогаю мести и обманутого мужа, и покинутой своим обольстителем девушки. Мне все нипочем, и моя доктрина очень проста: все предназначено заранее судьбой, я только ее слепое орудие и считаю себя не виновнее ножа, проливающего кровь, или пузырька, заключающего в себе яд.

Новый нетерпеливый свист прервал речь укротителя.

— Твой посетитель начинает сердиться, — заметил Заккариас.

— Пусть себе ждет, — ответил Аксих. — Если я ему нужен, то он не уйдет от моих дверей, хотя бы его звала даже умирающая мать. Я знаю людей, презираю их, и мне доставляет даже удовольствие причинять им кое-какие неприятности. На самом деле это желание кажется мне естественным, если принять во внимание, что ежеминутно встречаешь негодяев, заботящихся только о том, чтобы причинять вред своему ближнему.

— Это так, — согласился Заккариас, — но меня все-таки очень интересует, почему сенат не карает тебя за твое темное ремесло.

Третий свисток, сильнее предыдущих, перебил Заккариаса.

— Вот и ответ, — сказал укротитель льва, свистнув в свою очередь. — Патриций Орио Молипиери предупреждает меня о своем посещении. Он, вероятно, пришел с тайным поручением от Совета.

— Как! Орио Молипиери бывает у тебя? — воскликнул мнимый Заккариас, по лицу которого пробежала тень недовольства. — Мне надо…

— Вы услышите все, — перебил Аксих, — если вам будет угодно скрыться с благородным Кризанхиром в мою молельню, то потрудитесь увести с собой и льва, а то он бывает иногда очень невежливым к чужим.

Греки последовали совету Аксиха. Последний же, проводив их глазами, пошел отпирать дверь нетерпеливому посетителю.

Укротитель сказал правду: это был действительно Орио Молипиери, взбешенный донельзя долгим ожиданием.

— Как ты смеешь, собака, заставлять христианина ждать так долго за твоей дверью — да еще в такую погоду! — воскликнул молодой патриций, влетая как ураган, в квартиру укротителя.

— Извините, синьор, я был занят, — ответил Аксих с притворной почтительностью.

— Занят, — повторил с гневом Молипиери, — чем же, интересно? Уж не поклонением ли своему ложному пророку, от которого ты, как говорят, отрекся только для виду?

При этих словах он остановился, увидев невдалеке молодую гречанку, которая закуталась с ног до головы в свое длинное покрывало.

— Э! — воскликнул он. — Да тут и одна из гурий Магометова рая. Черт возьми! Теперь я понимаю, почему ты не спешил впускать меня: я, очевидно, помешал нежному свиданию.

Укротитель изобразил живейшее негодование.

— Не забудьте синьор, что вы находитесь в святилище науки, где неуместны всякие шутки, — сказал он. — Предупреждаю, что я не подаю советов нескромным людям.

— О старый лицемер! — расхохотался Орио. — Так ты считаешь меня школьником, который боится розги. Но я верю в твою мудрость настолько же, насколько в твои седые волосы и бороду… О, если б ты знал, как бы мне хотелось вырвать эту противную бороду, придающую тебе вид римского сенатора! Впрочем, успокойся: я вовсе не хочу показаться грубияном… Но готов побиться об заклад, что эта борода скрывает такое же молодое лицо, как и мое… А известно тебе, Андрокл, — спросил он вдруг серьезно, — что сенат начинает догадываться о тайнах Львиного Рва?

— Оставьте все это в покое, прекрасный синьор, — ответил равнодушно укротитель, — и лучше объясните цель вашего посещения, так как мне некогда и мое время дорого мне.

— А, понимаю, ты спешишь на шабаш к своему повелителю — сатане! Прекрасно, счастливого пути, — перебил патриций. — Что же касается меня, то поверь, что я не завидую предстоящему тебе удовольствию… Ты хочешь знать, зачем я пришел в твою берлогу? Ну конечно, не за советом! Меня заверили, что ты можешь оказать республике весьма важную услугу.

— Я слушаю вас, синьор Орио. Все приказания сената будут исполнены мною самым добросовестным образом…

— Я слышал, — сказал Молипиери, — что ты принадлежал прежде к числу вернейших слуг Мануила Комнина, но что он в благодарность за это изгнал тебя из пределов своего государства. Правда ли это?

— Совершенная правда, — ответил укротитель с глубоким вздохом.

— В таком случае ты, вероятно, уже не чувствуешь к нему особенной привязанности, — спросил патриций, посмотрев на Аксиха долгим, испытующим взглядом.

— О! Я ненавижу его так же сильно, как должны ненавидеть его венецианские посланники, которые были обмануты им! — воскликнул мнимый Андрокл таким искренним тоном, что Заккариас и Кризанхир, подслушивавшие у дверей, невольно вздрогнули.

— Могу заверить тебя, что и я не из числа обожателей хитрого цезаря, — заметил Орио, самолюбие которого было немного задето словами укротителя.

— Хорошо, синьор, — сказал последний. — Итак, если б только представился случай насолить надменному Комнину…

— Случай этот есть, — перебил поспешно Орио. — Но мне нужно сперва узнать причину твоего изгнания, — добавил он, устремляя на Аксиха пристальный взгляд.

— А! Вам угодно знать мою историю, — сказал укротитель спокойно, — она не длинна. Я родился невольником в Турции. Во время сражения с греками я прельстился их серебряными доспехами и перебежал к ним. Тогда царствовал Иоанн Комнин. Он обладал отталкивающей наружностью, но был зато храбрым и милостивым императором. Сестра его, прекрасная и ученая Анна Комнин, составила заговор, чтобы убить его и возвести на престол своего мужа Никифора Бриенна, который уже пользовался заранее титулом цезаря. Я принадлежал к страже этого принца, привлекавшего к себе людей своей замечательной красотой, необыкновенным умом, а кроме того, и тем, что пользовался благосклонностью императрицы Ирины. Анне Комнин удалось подкупить часть Бессмертных, и заговорщики уже назначили ночь для выполнения своего плана. Но, когда они все собрались, Никифор, их предводитель, не явился. Напрасно Анна Комнин вне себя от гнева говорила, что природа ошиблась, сделав ее женщиной, а его мужчиной: ничто не помогало.

— Я не хотел доносить на цезаря, хлеб которого ел. Но я пригрозил ему открытием заговора, и этого было достаточно, чтобы остановить человека со слабым характером. Неудавшийся заговор вскоре открылся. Виновных арестовали, и они уже ожидали казни, но добрый император был не в состоянии мстить кому бы то ни было. Он простил заговорщиков, конфисковав только их имения, а затем в знак признательности за услугу он сделал меня первым после себя в государстве лицом и подарил мне дворец Анны Комнин.

— Ого! — проговорил Орио, глядя с любопытством на Аксиха. — Значит, турки умеют-таки устраивать дела.

Изгнанник улыбнулся.

— Вы плохо меня знаете, синьор Орио, — сказал он, — я не корыстолюбив и не хотел воспользоваться великодушием императора.

— В самом деле! — проговорил недоверчиво Молипиери. — Что же ты сделал, достойный Андрокл?

— Я, — отвечал укротитель с глубоким вздохом, — я сказал ему: «Ваше величество, никогда не следует прощать только наполовину. Анна — сестра ваша. Если вы забудете ее ненависть, то она поймет, что должна любить вас. Лучшее средство обезоружить заговорщиков — милосердие: без него и торжество не может быть полным».

— А что же ответил император на эту прекрасную речь? — спросил патриций, пожимая плечами.

— Что он был бы недостоин царствовать, если б не умел подавлять свое негодование и прощать врагам.

— Клянусь честью, вам обоим следовало бы жить во времена Сократа или Антонина! Ты дождался бы тогда непременно большего признания, — заметил Орио. — Теперь я не удивляюсь больше твоему изгнанию. Что же касается твоего императора, то выродившиеся греки, вероятно, не были тронуты его великодушием.

— Напротив, синьор, народ оценил его и назвал императора Иоанна Прекрасным, подразумевая, конечно, не лицо, а его прекрасное благородное сердце.

— Превосходно, новый Сократ! Очень рад, что добродетель хотя бы раз была награждена греками. Но нужно помнить, что это только исключение, чему может служить доказательством то, что великий сановник, с которым я имею честь говорить, вынужден зарабатывать себе на хлеб укрощением львов и представлениями на венецианских улицах.

— Все это произошло не по вине греков, а потому, что Мануил Комнин не похож на своего отца, — проговорил укротитель с горькой улыбкой. — Я оказал ему слишком большую услугу, чтобы он был благодарным.

— Значит, он поступает согласно общим правилам, — сказал Молипиери.

Изгнанник, казалось, не слышал этого замечания и продолжал тем же тоном:

— Пока был жив Иоанн, я был счастливейшим человеком в мире. Но счастье непрочно, и я испытал это на самом себе. Возвращаясь однажды из экспедиции в Антиохию, мы остановились охотиться на горе Таурос, в Киликии. Мой добрый повелитель был особенно весел, охота действовала на него опьяняющим образом. Вдруг в самый разгар ее выбежал необычайно разъяренный кабан и кинулся на императора. Иоанн, как я уже заметил, был очень храбрым человеком; он не испугался опасности, и с самоуверенной улыбкой смело всадил свой нож в сердце кабана. К несчастью, во время этой борьбы со страшным зверем, одна из отравленных стрел выпала из колчана и вонзилась в руку императора. Я знаком с искусством арабских врачей, но яд был один из самых сильных, и мое знание не принесло пользы.

Видя, что опухоль охватила всю руку, я осмелился предложить ему ампутацию… Голос мой дрожал, слезы текли ручьем. Император не согласился на мое предложение.

— Одной руки мало, чтобы править государством, мой друг, — ответил он.

Решившись исполнять свои обязанности до последней минуты, император продолжал принимать в своей палатке прошения офицеров, солдат и граждан. Когда же он почувствовал приближение смерти, то приказал мне созвать начальников армии.

— Я знаю, — сказал он им, — что наши принцы смотрят на государство как на свое наследство. Я получил от моего отца право верховной власти над вами, и вы ожидаете, конечно, что я передам это право своему старшему сыну. Но любовь моя к народу сильнее всякой другой привязанности, и если б ни один из моих сыновей не оказался достойным царствовать, то я нашел бы себе преемника и помимо них. Но благодаря Всевышнему, мои сыновья, Исаак и Мануил, оправдали мое доверие к ним. Если бы дело шло о простом наследстве, я не задумался бы отдать его старшему сыну, не нарушил бы существующего обычая. Но скипетр — не подарок, а бремя, и Господь приказывает мне вручить его более способному. Неустрашимость Мануила помогала ему одерживать победы над врагом. Осторожность его способствовала мне в критических обстоятельствах, а храбростью своей он избавлял меня от больших опасностей. Помните, что Иакова, Моисея и Давида предпочли их старшим братьям и что я действую исключительно ради пользы государства. Следуйте моему примеру!

— Эта благородная речь взволновала в высшей степени всех присутствующих.

— Да будет так! — воскликнули они, обливаясь слезами. — Отец наш! Мы готовы повиноваться твоей воле, и мы с удовольствием провозгласим нашим повелителем храброго Мануила.

— Тогда, — продолжал Аксих, — я облек Мануила в пурпур и украсил его голову царской диадемой. Молодой принц был смущен неожиданно доставшейся ему властью и плакал, как ребенок.

После смерти Иоанна я отправился в Константинополь, чтобы предупредить попытки Исаака предъявить свое право старшинства. Я подвергнул его заключению и приставил к нему строгий караул. Благодаря моей преданности император был провозглашен единодушно всем народом.

— И с этого дня Мануил Комнин начал, разумеется, посматривать на тебя подозрительно? — спросил Молипиери.

— Да, синьор, и эта подозрительность проявлялась при первом же случае. Моя искренняя преданность только усыпила на время его недоверие, но падение мое было неизбежно. Три года тому назад император вздумал жениться на дочери Раймонда, графа Триполийского. Но затем он вдруг резко передумал и женился вопреки моим многочисленным советам на Марии Австрийской, которая пленила его своей красотой. Граф, решившийся отомстить ему за нанесенное оскорбление, вооружил против него те же корабли, которые должны были провожать невесту в Константинополь, и эта флотилия начала опустошать острова Архипелага и берега Босфора. В это время я как-то провожал Мануила на ипподром и был встречен со стороны народа, солдат и партии Синих такими рукоплесканиями, какими следовало бы встречать одного императора. Он покровительствовал партии Зеленых. Скрывая овладевший им гнев, он старался заверить меня, что восторженные зрители желают видеть меня среди бойцов на арене, и заставил меня идти туда, когда выпустили голодного льва.

— Он на то и Комнин, чтобы доставлять своим друзьям возможность отличиться, — перебил Орио. — Впрочем, это доказательство дружбы было уж чересчур сильно.

— Я обманул ожидание Мануила, — продолжал Аксих. — Я в молодые годы часто охотился на львов в Курдистане, а потому остался победителем и на этот раз. Не обвиняйте меня в хвастовстве, синьор Молипиери. Лев, о котором я рассказываю, находится здесь. Это тот самый лев, которого я показываю венецианским зевакам. Если угодно, я покажу вам след раны, нанесенной ему мной между глаз. Император приказал мне покончить со страшным животным, которое было оглушено сильным ударом. Я отказался сделать это при неистовых рукоплесканиях тридцатитысячной толпы. Мануил, выведенный из себя моим непослушанием, велел заключить меня в подземные темницы Бланкервальского дворца. Между тем лев был отправлен в сады великого логофета Никетаса, где он и выздоровел каким-то чудом. Император не мог больше присутствовать на ипподроме, чтобы не слышать, как партия Синих отзывалась обо мне с величайшим восторгом. Результатом всего этого было то, что он сослал меня вместе с моим львом на остров Наксос, откуда мне удалось, однако, убежать. И таким образом я явился в Венецию — зарабатывать себе на кусок хлеба с помощью бедного льва, который привязан ко мне, как собака.

— Это довольно странная история, — заметил Орио, слушавший с большим вниманием. — И если она не вымышленная, то сенат может положиться на тебя в полной мере.

— Я буду служить ему с таким же рвением, как самый преданный ему патриций, — ответил укротитель с поклоном, стараясь скрыть насмешливую улыбку.

— Прекрасно, друг мой, — сказал Молипиери. — Пока же я советую тебе утешаться в своем несчастии мыслью о сиракузском тиране Дионисе, который стал простым школьным учителем. К тому же Совет вознаградит тебя хорошо, если ты поможешь ему избежать борьбы, в которой интересы республики могут подвергнуться разным случайностям. Согласен ли ты способствовать нам в нашем предприятии? Речь идет о том, чтобы отплатить Мануилу Комнину его же монетой, то есть хитростью и обманом. Нужно или сжечь греческий флот греческим же огнем, или восстановить против Мануила его войско именем нового императора… Назначай сам себе цену.

Холодный пот выступил на лбу Заккариаса. Он сильно упрекал себя за то, что подверг своего верного шпиона такому сильному искушению, и взглядывал исподлобья на лицо аколута, стоявшего с опущенной головой. Между тем Аксих, подумав немного, ответил посланнику сената твердым и решительным голосом:

— Я согласен, я вполне знаком с честолюбием византийских придворных, с трусостью и неблагодарностью народа, с непостоянством и алчностью всех греков. Вообще я могу добиться измены береговой стражи, благословений патриарха Феодосия, достать ключи от трех ворот города… И кроме всего этого возмутить дружины Бессмертных. Да, никто лучше меня не знает слабых сторон Константинополя, этого колосса, который только блестящее подобие древней Римской империи, и давно уже был бы уничтожен варварами, если бы не расточал вокруг себя такой щедрой рукой золото и серебро.

Мнимый Андрокл так вошел в свою, роль, что Заккариас спрашивал себя с ужасом: может ли он надеяться хоть сколько-нибудь на этого человека?

В это же время Орио заметил, что немой слуга указывает ему украдкой на закутанную женщину, которая присутствовала при этом разговоре с видом полного безучастия. Патриций хотел приблизиться к ней, но укротитель схватил его за руку и крикнул повелительно:

— Заккариас!

Мнимый Заккариас явился немедленно.

— Что угодно господину? — спросил он почтительно.

— Подай нам бутылку хиосского вина и два кубка, — распорядился Аксих. — Выпьем, синьор Орио, — продолжал он, когда Заккариас удалился, — выпьем и скрепим вином заключенный союз для блага Венеции.

— С удовольствием! — отозвался Молипиери. — Поверь, что я буду тебе хорошим собутыльником, мой славный приятель… Признаюсь, что Мануил был прекрасным товарищем по оружию и веселым собеседником, и я не желал бы его смерти, если б он не был врагом Венеции.

Заккариас вскоре вернулся и шепнул укротителю:

— Патриций не должен выйти отсюда живым: влей ему в вино того фессалийского яда, который убивает мгновенно самого сильного человека. Я не хочу, чтобы он мучился. Он был хорошим товарищем, и мы боролись с ним не хуже каких-нибудь атлетов в цирке.

XV. И немые могут объясняться знаками

Пока мнимый Заккариас отдавал это приказание, молодой патриций поглядывал с любопытством на молодую гречанку, сидевшую неподвижно на прежнем месте. Мнимый Андрокл заметил это и сказал с улыбкой:

— Не обращайте внимания на эту женщину, синьор Молипиери: это простая невольница, танцовщица, которой предстоит забавлять толпу на площади Святого Марка своей ловкостью и грацией. Венецианцам уж надоело смотреть на прыжки моего льва, и, между нами будет сказано, рев его уже не наводит больше ужаса не только на взрослых, но даже и на детей.

— Что поделаешь, добрый Андрокл, — проговорил Орио задумчиво. — Ко всему можно привыкнуть, и все может надоесть, исключая кипрское или хиосское вина.

Заккариас между тем наполнил кубки и поставил их перед молодым патрицием.

— Пейте, мои синьоры, — сказал он. — Вы не найдете лучшего вина, чтобы выпить за смерть императора Мануила.

— Нет! — воскликнул Орио, отталкивая с живостью кубок. — Я не буду пить за его смерть… Он враг святого Марка, и я готов встретиться с ним на поле битвы, но никогда я не присоединюсь к убийцам того, кто поступил так великодушно со мной и с моим другом Валериано Сиани!

При последнем слове взгляд Орио упал невольно на молчаливую танцовщицу, и ему показалось, что та вздрогнула. Между тем Заккариас вылил торопливо вино, которое он предлагал молодому патрицию и обратился к укротителю со словами:

— Господин, нужно подать кубок самого сладкого ликера благородному венецианцу, который не хочет показаться неблагодарным Мануилу Комнину. Дадим же ему ликера, усыпляющего память. Быть может, он забудет потом свою нерешительность.

Затем он добавил шепотом:

— Я налью ему наркотического зелья, которое убивает волю и сковывает члены, не уничтожая способности видеть и слышать.

Немного спустя к Орио приблизился немой невольник и налил в кубок вина из бутылки странной формы, которую Заккариас вынул из ящика, наполненного различными пузырьками и флаконами.

Между тем молодая гречанка, очевидно, придумывала способ приблизиться к посланнику сената. Но это было нелегко, потому что Заккариас следил за малейшими ее движениями.

— Андрокл, — сказал патриций, — согласись со мной, что скучно пить без общества женщин. Танцовщица должна быть непременно прекрасной, если хочет поразить представление венецианцев, потому, что мы строгие судьи красоты. Прошу тебя не заставлять эту женщину присутствовать при нашем веселье с видом египетской мумии. Позволь ей показать нам сейчас же свое искусство, а в случае же отказа с твоей стороны я подумаю, что ты подражаешь евнухам Бланкервальского дворца, ревниво оберегающим женщин от глаз посторонних.

— Всегда у вас женщины на первом плане, синьор Орио, — отозвался укротитель с легким замешательством. — Будь же по-вашему! Но сначала выпейте, а потом я постараюсь удовлетворить вашу просьбу… Заккариас, спроси капризную девушку, согласна ли она станцевать перед нами полет пчелы?

Грек подошел к Зое.

— В твоем сердце измена, и я напрасно сдался на просьбы Кризанхира, — шепнул он. — Ты хочешь предупредить Молипиери, но я запрещаю тебе говорить с ним, прими это к сведению.

И, показывая ей веревку, обвязанную вокруг своей талии, он добавил:

— Я сумею принудить тебя к молчанию.

Девушка задрожала всем телом, и лицо ее покрылось почти мертвенной бледностью.

— Я буду повиноваться вам, господин, — ответила она и откинула покрывало со своего бледного, дивно прекрасного лица, напоминавшего коринфских гетер, увековеченных резцами великих художников древности.

— За воскресшую Венеру! — воскликнул восторженный Орио, осушая одним духом кубок.

Гречанка кинулась к нему и крикнула, хотя веревка Заккариаса уже обвилась вокруг ее шеи.

— Не пейте, несчастный, пожалейте себя.

— Что ты говоришь, прекрасный мотылек? — спросил изумленный патриций.

— Разве вы не узнаете меня, или я уже не заслуживаю доверия?

— Зоя, дочь Никетаса, в Венеции! — проговорил Орио, едва веря своим глазам. — Вот действительно неожиданная встреча!.. Но что же делает этот дерзкий невольник?

Заккариас тащил за собой девушку, которая схватила кубок и бросила его на пол. Орио хотел было встать, чтобы защитить ее, но им овладела внезапно необыкновенная слабость, и он был принужден снова опуститься в кресло. Веревка между тем стягивалась все крепче и крепче вокруг шеи бедной Зои. Укротитель оставался равнодушным зрителем совершающегося преступления. Тогда немой слуга приблизился к убийце и положил свою морщинистую руку на его плечо. Побледневший Заккариас выпустил веревку.

— Синьор Орио, — проговорила Зоя. — Ты друг Сиани, и я не хочу, чтобы ты был обманут этими улыбающимися масками. Это все твои враги. Вглядись в них повнимательнее, и не пей больше ни капли этого вина!

Она видела с отчаянием, что патриций, мысли которого начали путаться, не понимает ее. Вся эта мрачная сцена казалась ему сном. Он забыл даже о своем поручении и мог только любоваться этой прекрасной девушкой, обворожившей его еще в Константинополе. Зоя напомнила ему блестящие празднества Бланкервальского дворца, веселые прогулки по островам Босфора, утонченность греческих нравов, и он страстно желал увидеть, чтобы она танцевала перед ним, словно послушная раба. Патриций не мог рассуждать здраво и отвечал девушке одними только любезностями.

— Каким чудом попала ты в Венецию, божественная гречанка? — спрашивал он с улыбкой. — Тебе захотелось увидеть моего бедного Валериано? Увы! Здесь не придется тебе покорить так легко это непокорное сердце. Брось же мечтать о любви Сиани. Он умер для тебя, но зато я, его брат, товарищ по оружию и поверенный его дум, я жив. Забудь же его, прекрасная Зоя, и сядь ко мне. Будем говорить о нем, если хочешь, так как я не принадлежу к числу эгоистов. Когда же я расцелую твой красивый лоб и скажу тебе сладостное «люблю», представь, что это говорит Сиани, ведь у нас с ним почти одинаковые голоса. Я готов любить всех хорошеньких девушек, подражая древним, которые отдавали всем богам равную честь. Поверь, что я не претендую быть единственным обладателем сердца прекрасной женщины…

— Бедный безумец! — произнесла с грустью Зоя, содрогавшаяся при виде такой беспечности. — Ты шутишь и смеешься, как дитя, играющее на краю бездны.

— Твое сравнение очень мило и вполне достойно ученицы мудрой Анны Комнин. Но ты напрасно думаешь, что кубок хиосского вина может лишить меня рассудка.

— Это так, но ты выпил не вино, а яд.

— Яд?! — повторил Орио, машинально стараясь подняться, хотя и не имея сил сделать это. — Яд?.. Что? Ты заговариваешь мне зубы? Ты хочешь, чтобы я забыл твое обещание танцевать… Но я помню его, ты должна подражать полету пчелы с той неподражаемой грацией, которая может зажечь кровь даже мертвого. Ты на самом деле пчела с легкими крыльями, золотым корсажем и стальным жалом, уязвляющим сердца!.. Ты говоришь, я выпил яд? Но с какой же стати будет потчевать меня ядом старый Андрокл? Мы только что заключили с ним союз, и я служу порукой того, что сенат осыплет его милостями. Нет, ты ошибаешься, Зоя… Я выпью еще кубок этого благородного хиосского и сожму тебя в объятиях, даже если бы ты и была страшнее фурии!

— Вы все такой же легкомысленный и неосторожный, каким были и прежде, синьор Орио, — сказала молодая девушка с состраданием. — Неужели вы не узнали человека, служившего вам сейчас виночерпием?

Патриций перенес свой блуждающий взгляд на Заккариаса и как будто старался что-то припомнить. Заккариас рассмеялся:

— Не затрудняйте себя, дорогой синьор, — проговорил он, — я выведу вас из вашего заблуждения.

Он быстро сорвал накладные волосы и бороду, и Молипиери увидел перед собой эту львиную физиономию, которая внушала туркам и арабам ужас, а грекам уважение.

— Измена! — воскликнул изумленный венецианец. — Мануил Комнин!.. Он… в Венеции! Он издевается над святым Марком, укрывшись в этом Львином Рву… О, подлый Андрокл! Я поверил твоей лжи, но, гром и молния, целый полк варягов не помешает мне защищаться и отмстить за себя!

Цезарь расхохотался.

— Зоя была права, назвав тебя сумасшедшим, так как ты унизился до роли шпиона. Дож Виталь Микели заставляет тебя исполнять всевозможные унизительные поручения — вероятно, в виде наказания за твою прежнюю оплошность? Но ты не способен быть даже шпионом. Шпионы не осушают кубков с подозрительным вином и не распинаются перед каждой встречной танцовщицей. Они запоминают лица, взгляды и звуки голоса, не доверяют улыбкам, заверениям в дружбе и клятвам. Что ты толкуешь о мщении? Неужели ты думаешь, что я опасаюсь твоих угроз? Нет, синьор Орио, если я позволил прекрасной Зое предостеречь тебя, если я не хотел видеть тебя умирающим у моих ног от яда, то это потому, что мной приняты все предосторожности. Я простил тебя, надменный венецианец, из уважения к Сиани!

— Бесчестный человек! — воскликнул Орио, напрасно пытаясь выйти из состояния оцепенения. — Так ты оскорбляешь меня, лишив предварительно силы. Но, черт побери, так может поступать один только трус… Но я верну свою силу, а теперь бросаю тебе в лицо перчатку, как самому бесчестному из рыцарей!

— Будь по-твоему! — ответил хладнокровно Заккариас. — Но прошу, однако, не называть трусом коронованного воина, решившегося проникнуть под охраной двух верных друзей во враждебно расположенный к нему город. Да, я не подражаю сумасбродным рыцарям Запада, которые отдают себя в полной мере на произвол судьбы. А ты, наивный шпион, терпящий неудачу во всех предприятиях, воображаешь, что я дам тебе возможность донести на меня? Если так, то можешь успокоиться: мало того, что я парализовал твою силу, — я еще намерен удержать тебя пленником в этом доме.

— Тысячи чертей, я разобью двери и проломлю стены этой проклятой берлоги! — кричал взбешенный Орио.

Заккариас пожал плечами.

— Что за вздорные люди, эти молодые патриции! — заметил он. — Впрочем, надо быть снисходительным к умалишенным. Я хочу, синьор Молипиери, — продолжал он насмешливо, — победить вас любезностью. Вы волокита не последней руки и любите заснуть под обаятельным взглядом молодой девушки, которая навевала бы вам прохладу своим опахалом — ну, я оставляю с вами прелестную Зою, достойную дочь нашего верного министра Никетаса.

Немой слуга сделал порывистое движение, но император продолжал спокойно, как бы не заметив этого:

— Вы любите также, чтобы вам прислуживали скромные слуги, и я дам вам немого слугу, который будет повиноваться вашему жесту и не выдаст ваших тайн. Наконец, я оставляю вам в качестве телохранителя льва Андрокла — можете спать спокойно под его защитой. Надеюсь, — заключил Заккариас, что вы будете теперь довольны Мануилом Комнином и признаете, что он не менее справедлив в квартале прокаженных в Венеции, чем в роскошном Бланкервальском дворце.

Но Молипиери был уже не в состоянии отвечать на насмешки. Все стало представляться ему в неестественном виде: Заккариас казался ему каким-то демоном-гигантом, а укротитель и немой двигались перед ним как привидения в полумраке. Одна только Зоя сияла еще в его глазах звездой надежды на спасение.

— Следуйте за мной, товарищи, — обратился император к Кризанхиру и Аксиху. — Когда мы вернемся сюда, здесь не будет больше врагов. Надеюсь, Кризанхир, что ты не возобновишь больше своего ходатайства за дочь логофета и не вздумаешь заступаться за шпиона, которого она хотела спасти ценой моей жизни.

Аколут испустил глубокий вздох и грустно взглянул на молодую гречанку. Уловив ее презрительную улыбку, он побледнел.

— Зачем вы раздражаете Мануила, Зоя? — спросил он шепотом.

— Если бы вы любили меня, если бы вы не были невольником, прикованным золотой цепью к тирану, вы помогли бы мне защитить этого молодого безумца, — ответила она с негодованием.

Не зная, что ответить на такой упрек, варяг опустил голову и удалился из комнаты.

Как только дверь затворилась за ним, немой вынул маленький пузырек и вылил его содержимое в кубок, который и поднес патрицию, делая знак, чтобы тот выпил его.

Орио колебался, а Зоя воскликнула:

— Берегитесь, синьор! Этот слуга исполняет, возможно, приказание своего господина.

Видя, что его отчаянные жесты возбуждают одно только недоверие, несчастный немой сорвал с себя черное покрывало, и глазам пленников представилось страшно изуродованное лицо. Вместо одного глаза виднелась только кровавая впадина, другой же глаз был устремлен на молодую девушку с выражением тревоги и горестного упрека.

— Бедняга! — произнес невольно Молипиери, отворачиваясь в сторону, чтобы не видеть лица невольника.

Но Зоя не могла, несмотря на весь свой ужас, отвести взор от этого несчастного. Казалось, она находила какое-то сходство в этих обезображенных чертах с хорошо знакомым ей лицом.

Губы немого конвульсивно подергивались, а взгляд его как будто говорил: «Неужели же ты больше не узнаешь меня?»

Затем, словно повинуясь какому-то голосу свыше, невольник подошел к трепещущей девушке и указал ей на широкий рубец, пересекавший одну из его бровей.

Зоя побледнела еще сильнее.

— Неужели это возможно! Неужели Комнин сказал правду?! — простонала она с выражением беспредельного горя.

Вместо ответа немой снова указал на красный рубец.

— О, я не могу поверить! Что за утонченная жестокость! — проговорила девушка. — Пресвятая Дева! Неужели подвергли моего отца такой пытке за то, что во мне была искра жалости? Нет, я не могла быть даже невольной причиной подобного зверства!.. Несчастный страдалец, сжальтесь надо мной! Скажите ради Бога, что я ошибаюсь, что вы не мой отец! Но, что я говорю, вы не можете сделать этого, вы немы, — прибавила она голосом, походившим на стон.

Старик открыл рот, и Зоя зашаталась: язык его был вырван. Она упала перед невольником на колени, пораженная ужасом, и обняла его ноги.

— Отец мой, — шептала гречанка, сжимая руки старика, — неужели это не сон? Неужели это в самом деле вы?.. Вы, который так любил и баловал меня. О, зачем не обходились вы со мною, как с чужой? Зачем внушили мне только любовь, но не боязнь к себе? Разве я осмелилась бы выдать ваши тайны, если бы я боялась вас… Но вы носили меня маленькую на руках, исполняли все мои капризы… Для меня одной в вашем голосе звучала бесконечная любовь — и я больше не услышу его никогда! Этих добрых глаз коснулось раскаленное железо… Передо мною закрыт рай — я отцеубийца!..

Крупная слеза сверкнула в уцелевшем глазу логофета и скатилась на руку молодой девушки.

Луч радости озарил лицо Зои, понявшей значение этой слезы. Отец дал ей понять, что он простил свою дочь и любит ее по-прежнему.

— Значит, Мануил Комнин изувечил вас вследствие того, что я открыла тайну? — спросила гречанка, приподнимаясь с колен и вытирая слезы, катившиеся градом.

Старец кивнул головой.

— И это чудовище безжалостно заставляет вас следовать за ним повсюду, потому что боится вашей мести? — спросила опять девушка.

Лицо логофета приняло вдруг свирепое выражение, и он знаком приказал дочери принудить Молипиери выпить содержимое кубка.

— Пейте, синьор Орио, — сказала Зоя, подходя к молодому человеку, которым, как казалось, овладело какое-то новое чувство. — Отец мой влил вам противоядие. Нам нужно жить, чтобы отблагодарить Комнина пыткой за пытку.

Венецианец повиновался, и этим крайне обрадовал старика. Затем последний начал объяснять знаками, что происходило при византийском дворе после побега посланников. Мануил, как и все недоверчивые деспоты, требовал от окружающих безусловного повиновения. Существование заговора сильно разозлило его. Сиани не сообщил ему имен виновных, и Кризанхир превратился из главы заговорщиков доносчиком на них, чтобы самому избежать гнева императора.

Никетас сумел дать своими знаками понять о страшной пытке, перенесенной им. Зоя следила за всеми подробностями. Она видела, как схватили спящего старика и потащили его в подземелье дворца, видела, как палач подходил к нему, как он грубой рукой откинул назад его голову и вырывал ему язык раскаленными щипцами. Доносчик присутствовал при этой возмутительной сцене и дрожал от страха, сознавая, что не старик заслуживал этой казни, а он сам. Император же приписал волнение прекрасного, надменного начальника варягов жалости к отцу любимой им девушки. Именно по просьбе Кризанхира логофету была дарована жизнь. Зоя поняла, что старик живет теперь только одной надеждой отомстить за себя и что физическая неспособность действовать делала его ум более изощренным и усиливала его ненависть.

Между тем патриций стал мало-помалу выходить из своего наркотического состояния и начал осознавать опасное положение, в котором он находился.

— Господин Никетас, — сказал он, схватив старика за руку — я хочу искупить свое легкомыслие, выдав отважного Комнина, связанного по рукам и ногам, сенату.

— Разумеется, так и следует сделать, — заметила гречанка, — но прежде всего нам надо самим выбраться из этой трущобы.

— Мы и выйдем, отсюда, несмотря ни на какие угрозы палача! — воскликнул Орио. — Я готов подражать Самсону, обрушившему храм на филистимлян.

При этих словах он вскочил и начал неистово трясти решетку окна.

Молодая девушка печально опустила голову.

— Вы забываете, что Мануил приставил к нам сторожа, — заметила она.

— Сторожа? — удивился Молипиери.

— Да. Берегитесь, синьор Орио, берегитесь! — закричала Зоя.

Все трое похолодели от испуга: из-за портьеры молельни показалась громадная голова льва, который пристально смотрел на них с видом существа, понимающего свою власть и силу. В его блестящих глазах можно было ясно прочесть: «Я не обращаю на вас внимания, потому что не чувствую еще голода, но я съем вас в свое время».

Овладев собой, Орио шепнул молодой девушке взволнованным голосом:

— Я попытаюсь защитить вас, только бы найти какое-нибудь оружие.

— Но это страшное животное не усмиришь никаким оружием.

— Однако Андрокл заставляет его слушаться при помощи одного только жезла, — заметил Орио с ободряющей улыбкой.

— Да, когда лев сыт, он слушается — и то единственно своего господина.

Зоя задрожала, а венецианец почти бессознательно притянул ее к себе, как бы решившись защищать девушку до последней возможности. Льву это, очевидно, не понравилось: он защелкал зубами и замахал хвостом, что доказывало его нетерпение и гнев. Потом он начал рваться с цепи и глухо рычать.

— Он разорвет цепь, — сказала молодая девушка, замирая от страха.

Молипиери оглядывался с отчаянием, отыскивая оружие. В это время Никетас, робко прижавшийся к стене, подал ему кинжал, вынутый им из-за складок одежды. Этот кинжал мог спасти жизнь и свободу, и Молипиери схватил его с радостью, какой он давно не испытывал. Лев не спускал глаз с молодого человека и внимательно следил за всеми его движениями. Патриций выпустил Зою и направился прямо к своему противнику с кинжалом в руках. Одним усилием лев сорвался с цепи, бросился на Молипиери, опрокинул его на землю и положил на него свою тяжелую лапу. Вся его поза говорила: «Это моя добыча. Пусть никто не тронет ее».

Но у женщин проявляется иногда в минуту опасности замечательная смелость. Молодая гречанка, которая несколько секунд до этого не помнила себя от ужаса, смело подошла ко льву и, встав подле него на колени, положила руку на его косматую голову.

Странное дело, вместо того чтобы разорвать гречанку, грозный зверь, оставив Молипиери, лег покорно у ее ног, как бы прося у девушки прощения за свою выходку.

Орио, поспешивший подняться на ноги, не верил своим глазам. Он спрашивал себя: не принадлежит ли дочь Никетаса к числу фессалийских волшебниц, одаренных всевозможными сверхъестественными свойствами? Как же иначе объяснить тот факт, что лев стал смирным при одном звуке ее голоса!

Но Зоя не разделяла его изумление. Она узнала в товарище Андрокла того самого льва, который был ранен на ипподроме любимцем Мануила и перенесен потом в сады ее отца.

Она ухаживала за львом, она вылечила его рану, сделала ручным, как собаку, — и лев выражал ей теперь свою признательность.

Зоя погладила его косматую гриву и встала, благодаря Всевышнему, Который помог ей избежать страшной смерти.

— Нам нечего бояться, — сказала она отцу и Орио. — Бедное животное узнало исцелившую его руку и из благодарности не причинит вреда ни мне, ни вам.

— Синьор Орио вы можете разломать оконную решетку, звать на помощь или выбить дверь, но не подходите ко мне: лев ревнив, — добавила она с улыбкой.

XVI. Своеобразная соколиная охота

Рынок Фреззариа в Венеции представлял крайне интересное зрелище для постороннего наблюдателя. Довольно узкая площадь была вся занята торговыми помещениями. Рядом с лавкой золотых дел мастера, славившегося тончайшими золотыми цепочками, была фруктовая лавка, в которой возвышались аппетитные пирамиды сочных персиков и груды прозрачного винограда. Продавцы рыбы, украшенные, как древние боги, виноградными листьями, приглашали покупателей заглянуть в их чаны, наполненные различными сортами рыб, раками и устрицами. Особенно привлекали взоры ивовые корзины с желтыми дынями и зелеными арбузами, обложенными свежими листьями.

Дальше можно было заметить греческих купцов, сортировавших обернутые мхом бутылки с кипрским, хиосским и самосским вином.

Было прелестное утро. По небу плыли легкие оранжевые и розовые облачка, город казался окутанным золотистой дымкой, и все приняло по случаю прекрасной погоды совершенно праздничный вид. Повсюду слышались веселые разговоры, смех и песни.

Только на одну хорошенькую Беатриче не распространялось это веселое настроение. Она была очень бледна и едва удерживала своими дрожащими руками корзину с лимонами, а грустные глаза ее были устремлены на маленькую часовню, в которой виднелась из-за решетки статуя Богородицы с Предвечным младенцем на руках, украшенная коронкой из фольги, серебряными цветами и стеклянными бусами.

У ног девушки громоздились большие букеты, а вокруг нее летала стая ручных птиц, удивлявшихся, очевидно, ее необыкновенной грусти, так как юная певица совсем не интересовалась ими в упомянутое утро. Голуби, сидевшие в клетках, расставленных возле нее, тоже напрасно старались привлечь внимание Беатриче: она сидела, словно изваяние, между тем как из глаз ее текли, не переставая, горючие слезы.

— Здравствуй, моя милая птичница! — закричал ей Доминико, приближаясь с корзиной, полной рыбы. — Почему не слышно сегодня твоего соловьиного голоса?

Беатриче не отвечала: она была очень погружена в свою молитву, в которой просила Богородицу о заступничестве.

— Или ты оглохла ночью от бури? — продолжал гондольер. — Ты должна бы быть веселой, потому что твои покровительницы подарили тебе столько цветов, что ты можешь выручить за них порядочную сумму.

Девушка встрепенулась, словно очнулась от глубокого сна.

— Я не пою больше, Доминико, мне теперь уж не до песен, — ответила со вздохом певица.

— Может быть, кто-нибудь из твоих близких нуждается в помощи врача? — спросил гондольер с беспокойством.

— Какую же пользу может принести врач бедным людям, которым не на что купить лекарств? Впрочем, на этот раз мы страдаем не от болезни и голода.

Гондольер окинул быстрым взглядом сновавшую взад и вперед толпу и прошептал:

— Ты скрываешь от меня какую-то тайну, Беатриче. Это нехорошо. Разве тебе неизвестно, что я друг твоего брата?

Маленькая птичница залилась слезами.

— Неужели я вызвал своими словами эти рыдания? — спросил изумленный гондольер.

— О нет, Доминико! Я плачу не от твоих слов.

— В таком случае объясни, ради Бога, что случилось? И где Орселли? Почему он не пришел сегодня с тобой? Его и ночью не было видно с товарищами… Уж не в море ли он? Не задержала ли его буря? Мы все удивлялись его отсутствию. Обычно он не замедляет явиться одним из первых, когда предвидится добыча… Скажи же мне, Беатриче, ты беспокоишься о своем брате, не правда ли?

— У меня нет больше брата, Доминико, — ответила девушка сквозь сдерживаемые слезы.

Гондольер взглянул на нее с испугом.

— Я не понимаю тебя, — проговорил он. — Право, не понимаю… Быть может, Орселли сражен желтой лихорадкой? Нет, ты тогда не ушла бы от него. Если б он был в опасности в море, то ты стала бы расспрашивать всех: не видел ли кто-нибудь его вчера… Почему же ты не откроешься мне, Беатриче? Ты же знаешь, что все гондольеры и рыбаки готовы пожертвовать за него жизнью.

— Знаю, мой добрый Доминико, но не в их власти помочь бедному Орселли.

По лицу Доминико пробежала тень беспокойства.

— Я хочу знать правду, Беатриче, — проговорил он настойчиво. — Ты не имеешь права скрывать ее от нас.

— Я не могу открыть тебе правду, Доминико. Не сердись на меня, — проговорила певица, вытирая слезы.

— Как так не можешь? Кто ж запрещает тебе говорить истину? — вспыхнул гондольер. — Не могла же бедная же Нунциата сделать такую глупость… Впрочем, если ты хочешь молчать, то я пойду к Нунциате и узнаю от нее все.

— О нет, нет! Зачем тревожить мать, — перебила быстро певица, заметив, что Доминико собирается убежать. — Если ты хочешь знать все, то лучше я скажу это сама.

И наклонившись к нему, она проговорила шепотом:

— Орселли погиб! Его увели от нас ночью.

Доминико недоверчиво покачал головой.

— Ты смеешься надо мной, Беатриче? Это нехорошо… Нельзя ли обойтись без сказок?

— Какие сказки! Разве ты не видишь, что я плачу, — возразила она печально.

Раздосадованный гондольер чуть было не швырнул свою корзину.

— Да можно ли поверить, чтобы его увели от вас силой? — проговорил он задумчиво. — У Орселли нет врагов: он слишком добр и честен, чтобы иметь их. Разбойники не возьмут его в плен, потому, что он не может дать за себя выкупа, а от негодяя или бандита, подкупленного каким-нибудь патрицием, влюбленным в твои глаза, он сумел бы отделаться без труда и сам.

Девушка закрыла лицо руками и прошептала прерывающимся голосом:

— Он не защищался.

— Не защищался?! Неужели же он не понадеялся на свою бычью силу?

— Было невозможно оказывать сопротивление, — прошептала чуть слышно Беатриче.

— Что за вздор говоришь ты, милая крошка? Какой же человек, обладающий здоровьем и силой…

— Молчи, Доминико, молчи… Ты поступил бы так же, как он… и ты не стал бы оказывать сопротивления…

— Ах, Беатриче, ты рассуждаешь как ребенок! Но я мужчина и говорю, что мы обязаны покоряться беспрекословно только Богу да Его представителю на земле и правосудию… Но расскажи мне все, что произошло, а иначе я подумаю, что Орселли совершил страшное преступление.

— Да разве брат мой способен быть преступником? — воскликнула Беатриче, взглянув с негодованием на Доминико.

— Никто и не думал об этом, — перебил гондольер, довольный действием своей хитрости. — Но бедность может вынудить ко всему. Меня удивляет только одно, а именно: отчего он не обратился за помощью к своим друзьям, вместо того чтобы обесчестить нашу корпорацию?

Беатриче была поражена словами Доминико так сильно, что даже перестала плакать и не нашлась, что ответить ему.

— Да, товарищи и не поверят, — продолжал он, — когда я расскажу…

— Даже тогда, когда вы расскажете им, что Орселли ле Торо был арестован синьором Орио Молипиери, капитаном объездной команды, по приказу сената! — закричала она, покраснев от негодования.

Гондольер отскочил назад, пораженный, в свою очередь, неожиданной вестью, и повесил голову, не замечая, что вокруг него и Беатриче уже начали собираться торговцы.

— Ну, доволен ли ты теперь, Доминико? — произнесла девушка с горькой улыбкой. — Я рассказала всю правду и могу этим совершенно погубить и его, и себя с матерью. Я не должна была открывать эту тайну: ты вырвал ее у меня… Ты все еще собираешься помочь нам?.. Что же ты молчишь? Подними голову, раскрой рот!.. Докажи, что ты храбрый человек и возврати мне моего брата!.. Ты ведь, кажется, хотел сделать это?

Доминико, пристыженный вызовом Беатриче, стоял неподвижно, словно изображая своей коренастой фигурой статую.

— В каком же преступлении обвинили Орселли? — спросил он наконец нерешительно.

— Его обвиняют не в преступлении, — возразила певица, — но он силен и смел. Его взяли, чтобы служить на галерах республики.

Толпа любопытных, привлеченных интересным разговором, увеличивалась с каждой минутой все больше и больше.

Доминико не отвечал.

— Ну что же, — приставала певица, — разве ты окаменел, что не говоришь ни слова?

— Да что же я могу сказать, — возразил смущенный гондольер, — это, конечно печальное известие. Но что мы можем поделать? Надо покориться. Не первому ему выпала горькая доля покинуть семейство на произвол судьбы.

— И это все, что ты скажешь, Доминико? — спросила маленькая птичница насмешливо.

— Разумеется! Разве мы можем бороться с тем, что превыше нашей силы, то есть с высокородными патрициями? — ответил он с улыбкой, оглядывая толпу.

В это самое время невдалеке послышался громкий и резкий голос.

— Дорогу, добрые люди! Дайте дорогу сборщику податей!

Толпа расступилась, и вслед за этим показался какой-то человек, одетый в черное, сопровождаемый двумя сбирами[17]. Он держал в руке белый жезл, а спутники его несли по соколу в колпаке.

Беатриче взглянула на этих людей, при виде которых все умолкли мгновенно, и вздрогнула, узнав в сборщике податей Азана Иоанниса.

Увидев далмата, Доминико смутился и долго не мог выговорить ни слова, но мало-помалу к нему вернулась его обычная смелость.

— Вы явились, вероятно, с целью подливать масла в огонь, синьор Иоаннис? — спросил он с наружной почтительностью.

— Что означают твои слова? — спросил далмат, устремив на Доминико свой зловещий, змеиный взгляд.

— Ничего, — ответил насмешливо гондольер, — я хотел только узнать: не пришли ли вы, по обыкновению, мучить и обирать нас?

— Берегись, — ответил Азан, — как бы твоя дерзость не обошлась тебе дорого!

— Дорого? Черт побери! Я, кажется, свободный гражданин Венецианской республики, и вы не можете запретить мне говорить что угодно. Берегитесь лучше вы, синьор Иоаннис! Народ раздражен и может причинить вам неприятности. Примите мой дружеский совет и избавьте нас от вашего милостивого присутствия. Мы не очень-то добиваемся чести видеть вас, благосклонный сборщик податей. Уходите же скорее, а иначе вы раскаетесь, что не послушались меня.

— Язык-то у тебя легок, да ум тяжел, — отозвался далмат, пожимая плечами. — Смотри, как бы ты не пострадал за свою дерзость! Я принял необходимые предосторожности и намерен исполнить свою обязанность до конца. С какой стати ты, спрашивается, кричишь, когда никто не трогает тебя? — добавил он насмешливо.

Лица торговцев принимали все более злобное и угрожающее выражение, но далмат не испугался их и, подойдя к Беатриче, фамильярно дотронулся своим жезлом до ее плеча.

— Что, моя маленькая птичница, — проговорил он, — или ты так сильно испугалась подати, что замолкла, между тем как этот грубый рыбак раскричался от этой же причины на всю площадь?.. Птички твои тоже молчат… Прекрасные глаза твои покраснели от слез. Сообщи мне причину твоей печали, и, быть может, я утешу тебя.

— О нет, один только дож может помочь мне, — прошептала она, не глядя на сборщика.

— Да, если ему позволят это сенат и Совет десяти, — ответил он насмешливо. — Я даже сомневаюсь, чтобы он согласился предоставить тебе сегодня аудиенцию, так как он очень занят важными делами.

— В таком случае он примет меня завтра.

— Не думаю, моя красоточка, и жалею, что ты отказываешься от моих услуг. А я действительно хотел бы тебе помочь чем-нибудь.

Услышав эти слова, Беатриче подняла голову и взглянула на зловещее лицо Иоанниса.

— А вернете ли вы мне моего брата? — спросила она.

— Твоего брата? О нет, моя крошка! Орселли не калека и не трус, а потому может и должен сражаться за Венецию, радуясь, что имеет возможность служить ей. Если бы все рыбаки последовали его примеру и договорились бы противиться распоряжениям сената, тогда Венеция скоро лишилась бы своей славы, своих богатств и сделалась бы добычей греческого императора. Разве ты желала бы этого, Беатриче?

— Конечно, нет, — возразила девушка. — Но тем не менее я просила бы освободить Орселли, потому что у нас большая семья, которой придется умереть с голоду, отняв у нее единственную поддержку. Синьор Азан, вы имеете силу, и я умоляю вас возвратить мне брата, — закончила она.

— Я уже, кажется, сказал тебе, что это невозможно! — возразил нетерпеливо далмат. — Но я имею сострадательное сердце и потому сделаю, что могу. Ты бедна, и, чтобы не увеличить вашей бедности, я, пожалуй, не возьму с тебя подати за продажу цветов, птиц и лимонов. Я даже готов отдать тебе последнее, что имею, если ты пропоешь мне только одну из тех песен, которыми восхищаются все, слышавшие их.

Девушка кинула на него взгляд, полный негодования.

— Как?! Вы предлагаете мне петь? Когда мой брат страдает и взывает к нам из глубины какой-нибудь подземной тюрьмы. О господин Азан, как же вы злы и бессердечны!

— Хорошо сказано, дитя мое! — воскликнул с восторгом Доминико — Ты вполне достойна называться сестрой Орселли ле Торо… Ты славная и честная девочка!

Толпа присоединилась к похвалам рыбака, и на Беатриче посыпались комплименты за ее смелость и ум.

Далмат побагровел от гнева, убедившись, что все присутствующие расположены к нему крайне враждебно. Хотя Иоаннис и не боялся ничего, но ему было досадно, что приходится выглядеть посмешищем глазах народа, получив отказ от ничтожной птичницы.

Злоба брала в нем верх над хитростью и осторожностью, и он снова прикоснулся жезлом к плечу девушки.

— Да, бунтовщица, — проговорил Иоаннис голосом, дрожавшим от бешенства. — Ты действительно достойная сестра Орселли ле Торо, и Доминико прав в этом отношении. Ты оскорбляешь сенат. В лице его офицеров и агентов, я должен бы приказать моим сбирам арестовать тебя и отправить к твоему брату, но я великодушен и отношусь снисходительно к твоему безумству.

Затем, обернувшись к толпе, он добавил:

— Знайте все, что я увеличиваю подать с торговли рыбой и другими продуктами по приказу светлейшего дожа, Виталя Микели. Мне предписано не слушать никаких просьб, презирать угрозы и сломить всякое сопротивление. Вы теперь предупреждены, и я советую вам повиноваться беспрекословно.

Беатриче заметила, что рыбаки и торговцы оробели, и задавала себе вопрос: неужели они испугались грозного вида далмата? Впрочем, вероятнее всего, что появление двадцати стрелков, остановившихся по другую сторону рынка, подействовало сильнее его аргументов и юпитеровской осанки.

Маленькая птичница, однако, была не расположена сложить так скоро оружие.

— Синьор Иоаннис, — сказала она, — вы напрасно выставляете дожа Виталя таким деспотом. Он никогда не был глух к страданиям народа, и некоторые даже удивлялись его милосердию… Нет, не он говорит вашими устами!

— Так ты, красавица, обвиняешь меня во лжи?

— Я никого не обвиняю. Но я уверена, что дож отказался бы наложить на нас новую подать, если б знал, как велика наша бедность.

— Ну а в ожидании этой счастливой перемены его образа мысли тебе все-таки придется платить подать.

— О нет! Могу заверить вас, что даже самому ловкому сбиру не найти в моем кармане ни одной монеты.

— Это ничего не значит, — возразил далмат, — твои цветы — те же деньги, и потому я возьму их.

— Мои цветы! — воскликнула с негодованием Беатриче. — Вы хотите отнять у меня цветы? И вы думаете, что позволю вам сделать это? О нет, господин Иоаннис, я готовила эти прекрасные букеты вовсе не для вашей милости.

Далмат сделал повелительный знак сбирам: но, видя, что те колеблются, так как были окружены громадной толпой, бросавшей грозные взгляды, он сам вырвал у певицы корзину с лимонами и бросил ее на землю, а затем начал топтать душистые цветы, приговаривая насмешливо:

— Какое счастье! Мы разгуливаем сегодня по цветочному ковру, подобно дожу, когда он венчался с Адриатикой.

Беатриче, у которой захватывало дух от негодования и горя, нагнулась, чтобы подобрать несколько роз, избежавших уничтожения. Но Иоаннис вырвал их у девушки и украсил ими свой черный берет.

Доминико побледнел от бешенства, но, опасаясь, что товарищи, которые были все без оружия, не поддержат его, решил сдержать свой гаев, чтобы выручить Беатриче.

— Так как нам противиться нельзя, то постараемся поскорее удовлетворить сборщика, — сказал он, обращаясь к присутствующим. Кто из вас, — продолжал он, — поможет мне заплатить подать за эту бедную девочку? Смотрите, я подаю вам пример!

Говоря это, гондольер вынул из кармана две монеты и бросил их в корзину, валявшуюся у ног Азана посреди затоптанных им цветов.

Нашлись люди, решившие последовать его примеру, но сборщик остановил их словами:

— Стойте, добрые люди! Не будьте так расточительны… Чем платить за других, лучше платите, что следует, за себя.

— О! О нас-то вы не заботьтесь! — отозвался Доминико, показывая ему свои сжатые кулаки. — Мы еще в силах отстоять свои корзины с рыбой. Мы не дадим себя в обиду, но Беатриче нужно помочь, потому что она содержит больную мать и детей.

— Она должна сама заплатить за право торговли, — сказал твердо далмат. — А иначе я возьму ее птиц и запрещу ей торговать на рынке. Мне даны самые строгие приказания, и я не имею права не исполнить их.

Наступила грозная тишина. Раздражение присутствующих достигло высшей степени, и сбиры уже посматривали с беспокойством на видневшиеся вдали стрелы и копья наемных кандиотов.

Далмату же, очевидно, доставляло удовольствие поддразнивать народ. Он схватил одну из клеток с голубями и проговорил громко:

— Я справедлив, как закон, и продаю эти клетки с их пернатыми обитателями тем, кто захочет купить их. Клетки по шесть кватрино! Пользуйтесь случаем!

Никто не ответил, и Иоаннис продолжил:

— Шесть кватрино за клетку!.. Нет покупателей? Я сбавлю цену… Четыре кватрино!.. Три кватрино!.. Никому не угодно купить голубей? Тем лучше для них: я выпущу птиц на волю.

Беатриче вздохнула свободнее: она знала, что голуби вернутся к ней, если выпустить их.

Так и случилось. Сборщик приказал сбирам отворить клетки — и птицы полетели прямо к своей хорошенькой госпоже.

— Спустить соколов! — распорядился взбешенный Азан.

Сбиры поспешили повиноваться. Испуганные криками возмущенных зрителей, голуби поднялись в воздух, преследуемые соколами, и началась возмутительная сцена, при виде которой Беатриче пришла в неописуемый ужас. Соколы стали кружиться в воздухе, и бедные голуби падали один за другим, сраженные острыми клювами хищников.

Иоаннис следил за этой охотой с восторгом негодяя, ликующего при мысли, что его поступок вызывает немало слез, и его бесило только безмолвие зрителей.

«Тысяча проклятий! Эту бесчувственную и трусливую чернь не расшевелишь ничем», — думал с досадой Азан.

Между тем, пока происходило все это, Доминико куда-то скрылся. Девушка ломала руки в отчаянии и шептала машинально:

— О, если бы был здесь мой брат! Этот негодяй не осмелился бы обижать нас… Но Орселли еще вернется и…

Зловещее лицо далмата, наклонившееся над нею, не дало ей закончить.

— А! — воскликнул Иоаннис, схватив руку певицы. — Так тебе известно, куда бежал твой брат? Ты угрожаешь нам его местью?

Изумленная Беатриче взглянула на далмата, и грудь ее вздохнула свободнее.

— Неужели это правда, неужели Орселли нашел возможность бежать? — воскликнула она в сильном волнении.

Далмат не сводил глаз с лица девушки.

— Напрасно ты притворяешься изумленной! Ведь ты сейчас проговорилась сама, — заметил он холодно. — Лучше признавайся честно, что ты знала о его побеге и что тебе известно, где он находится, — добавил он с угрозой. — Мне приказано разыскать его, и я сумею заставить тебя указать мне его местопребывание.

Беатриче рассмеялась.

— Вы сделали, однако, большой промах, несмотря на всю вашу хитрость, синьор Азан, — сказала она весело. — Я действительно не знала, что Орселли нашел средство вырваться из рук своих тюремщиков, а вы избавили меня от большого горя, сообщив мне эту приятную новость… Разве бы я плакала, если б знала, что мой брат свободен?.. Благодарю Тебя, Пресвятая Дева, за Твое Милосердие! Нунциата увидит снова своего сына!.. Мы все расцелуем его. Маленькие-то как будут рады ему… А обо мне уж и говорить нечего!

Азан позеленел, и губы его произнесли проклятие.

Но Беатриче не обратила на это внимания.

— Радуйтесь, друзья мои! — проговорила она, возвышая голос и обращаясь к толпе. — Орселли свободен и скоро придет к нам. Мы будем иметь в его лице заступника перед дожем Виталем Микели, который обязан брату благодарностью, потому что тот спас ему два раза жизнь во время бури. В случае же нужды Орселли ле Торо поднимет знамя гондольеров и сумеет добиться уничтожения подати.

XVII. На сцене появляется венецианец, похожий на древних римлян

Азан Иоаннис оставался бесстрастным.

— Не надейся обмануть меня притворством, — произнес он холодно. — Я приказываю тебе указать мне убежище мятежника.

— Я могу и не послушаться этого приказания, — воскликнула Беатриче. — Не надейся, чтобы я выдала когда бы то ни было своего брата! Я сейчас не знаю, где он скрывается, но если бы и знала, то все-таки не доверила эту тайну тебе — бывшему лакею Бартоломео ди Понте.

— Клянусь, что я подвергну тебя пытке, если ты будешь сопротивляться, — проревел взбешенный Иоаннис.

— А вы уж успели стать и палачом, синьор Азан! — воскликнула со смехом Беатриче. — Право, вы делаете быстрые успехи во всем, конечно, за исключением чести. У вас ежедневно прибавляются новые достоинства и преимущества. Вы устраиваете соколиные охоты не хуже любого принца. Вы имеете сбиров, чтобы пытать людей — чуть ли не детей, не оказывающих вам слепого повиновения… Это все делается, конечно, из подражания тиранам, на которых вы насмотрелись в Константинополе. Но свободному венецианскому народу могут и не понравиться такие милые привычки.

Толпа одобрила эти слова громкими рукоплесканиями, и Иоаннис понял, что ему пора продолжать путь, но в это время он увидел возвращающегося Доминико, на лице которого выражалась живейшая радость. Сборщик притворился, что не заметил этой радости, и повернулся к стоявшему поблизости продавцу овощей. Доминико подошел к маленькой торговке и шепнул ей:

— Далмат сказал правду — Орселли действительно убежал. — Он скрывается невдалеке отсюда и не даст тебя больше в обиду…

Но едва гондольер успел произнести последнее слово, как был схвачен сбирами и связан по рукам веревкой. В тот же миг над его ухом раздался насмешливый голос Азана.

— Кто укрывает у себя беглецов или не выдает их, обвиняется в мятеже и наказывается немедленно по закону, — произнес он. — Если ты, зная убежище Орселли, не укажешь его нам, то будешь отправлен на галеры вместо него. Если Беатриче откажется помочь нашему розыску, она будет продана в рабство, а на вырученные за нее деньги мы наймем человека, который мог бы лучше Орселли владеть оружием.

— Перестаньте говорить вздор, — перебила гордо Беатриче. — Разве свободная венецианка может стать невольницей? Нет, почтеннейший Азан, вы опять злоупотребляете именем дожа и именем сената. Венецианских жен и дочерей нельзя продавать, как скот или товар.

— А! Ты не веришь мне! — воскликнул далмат. — Ты, очевидно, забыла, что мятежники считаются смертельными врагами республики, которых следует уничтожать для ее же блага… Антонио, — обратился он к одному из сбиров, — прочтите декрет сената относительно непокорных граждан, к которому приложена печать нашего светлейшего дожа Виталя Микели.

Рыбаки и торговцы приготовились слушать.

Увы! Декрет в полной мере соответствовал строгим внушениям сборщика. Все повесили головы, а Азан проговорил торжествующим голосом:

— Ну, кто еще из вас осмелится противиться распоряжениям венецианского сената? Если найдется хоть один смельчак, то пусть он подойдет ко мне. Я поговорю с ним и заявлю о его неудовольствии прокуратору Энрико Дондоло, приславшему меня сюда.

Доминико взглянул вопросительно на своих товарищей, но никто из них не был готов поддержать его новый протест, так как каждый боялся наказания.

Между тем стрелки, о которых мы упомянули выше, стали приближаться к тому месту, где находилась толпа. Видно было по смущенным лицам торговцев и рыбаков, что они отказываются от неравной борьбы. Таинственная власть Совета десяти была очень велика. И люди посматривали подозрительно друг на друга, как бы опасаясь, что тот или другой из них окажется шпионом.

Иоаннис, считая победу одержанной, подошел снова к маленькой птичнице и дотронулся жезлом до ее лба: это означало, что с этого мгновения она поступает в полное распоряжение сената.

Яркий румянец гнева выступил на щеках Доминико.

— Беатриче, зови на помощь! — закричал он ей. — Я один не могу защитить тебя, а товарищи отступились от нас. Но сейчас придет другой защитник.

С этими словами он вырвался и в одно мгновение исчез из глаз далмата и молодой девушки. Доминико хотел во что бы ни стало спасти Беатриче и решил для этого сделать все от него зависящее.

Вскоре после этого на месте возмутительной сцены появилось новое лицо.

Около старого домика, выкрашенного красной краской, лежала негодная к употреблению гондола с изорванным навесом. Последний вдруг был откинут, и сборщик увидел исхудалое, избитое, окровавленное лицо со страшно сверкавшими глазами. Человек, прятавшийся в гондоле, одним прыжком оказался в мясной лавке, помещавшейся в красном домике, схватил большой нож и подбежал к сбирам с таким проворством, которого никак нельзя было ожидать от него, таким утомленным выглядел этот мужчина. Изумленный далмат стоял несколько минут, не говоря ни слова, но, впрочем, он вскоре оправился и крикнул сбирам:

— Арестовать этого убийцу!

Но сбиры не трогались с места, испуганные неожиданным появлением страшного незнакомца.

— Это Орселли ле Торо! — послышалось в толпе. — Это брат Беатриче, он не убийца!

— Он имеет право защищать свою сестру! — говорили другие.

— Пусть поговорит со сборщиком!

— Не бойтесь его! Это не разбойник, он честный гондольер!

— Выслушаем его! Выслушаем!

— Орселли силен, как дуб, и смел, как корсар!

— Сборщику нелегко будет справиться с ним!

— Он переломает копья стрелков!

— Заступимся за него!

Шум возрастал с каждым мгновением. Чем больше чернь кричала, темь сильнее она раздражалась и ожесточалась. Имя Орселли, доказывавшего своими поступками, что он не боится ни дожа, ни сената, ни сбиров, воодушевило всех, возбудило отвагу даже в самых робких и нерешительных. Людям казалось, что само Проведение ниспослало им предводителя и защитника.

Очутившись, наконец, лицом к лицу со своим врагом, Орселли сделал своим товарищам знак молчать и проговорил грустным голосом:

— Товарищи! Венеция не должна терзать сама себя и пить свою собственную кровь. Не начинайте бесплодной борьбы, единственным результатом которой будет только радость чужеземцев, поклявшихся способствовать всеми силами гибели республики. Не втаптывайте же в грязь знамя Венеции, не допускайте, чтобы вас убивали эти наемники, на содержание которых отдаются последние сокровища святого Марка! Берегите свои силы и энергию лучше на защиту нашего свободного города. Я вышел из своего убежища не для того, чтобы убивать и калечить слуг Совета десяти, а с целью предать им себя.

Но, заметив, что эти неожиданные увещевания произвели довольно дурное впечатление на торговцев и рыбаков, Орселли изменил тон и продолжил, обращаясь к сборщику:

— Вы видите, синьор Азан, что я мог бы одним словом заставить эту толпу броситься на вас. Вчера я, пожалуй, не оказался бы таким покорным, так как вы нарушили приказ благородного дожа Виталя. Но я одумался в тюрьме, и мне совестно теперь быть причиной бесполезной резни. Я не желаю отвечать за проливаемую кровь… Я говорю с вами, синьор Азан, так смиренно, потому что вижу в ваших руках белый жезл, который представляет для меня закон. Не хочу оскорблять вас, но мне кажется, что я имею право говорить о своей сестре. Если я выдаю добровольно себя, то вы должны освободить ее.

Иоаннис презрительно покачал головой.

— Я не могу изменить свой приговор, чтобы не подавать дурной пример, — отвечал Азан. — Твоя сестра ослушалась приказаний сената, и я осудил ее за это. О ней, следовательно, говорить нечего. Что же касается тебя, то ты можешь обратиться к дожу и сенату.

— Хорошо! — ответил со вздохом Орселли. — Не стану спорить с вами. Но позвольте мне сказать только несколько слов Беатриче, пока еще есть возможность. Вам нечего бояться меня: я вовсе не думаю и не желаю противиться! Стрелки утащат меня снова в тюрьму. Но я надеюсь, что сестре позволят обнять в последний раз старую Нунциату и детей, прежде чем ее продадут в рабство… Я хотел бы дать ей хороший совет, как утешить бедную мать и маленьких братьев.

Эта мольба не тронула далмата, но он боялся разозлить отказом вспыльчивого Орселли и позволил ему поговорить с Беатриче, отступив на несколько шагов, чтобы его не заподозрили в желании подслушать их разговор.

Беатриче была очень бледна и взволнованна. Она рассчитывала на помощь брата, и сердце ее преисполнилось невыразимой радости, когда Орселли явился так неожиданно. Но после того как юная певица увидела, что тот не только не защищает ее, но, наоборот, как будто робеет, ей показалось, что все происходящее ни более ни менее как странное сновидение или галлюцинация. Молча и неподвижно сидела девушка, потеряв всякую способность мыслить и соображать, а когда брат схватил ее за руку, она задрожала, точно к ней прикоснулась змея.

Гондольер устремил на нее взгляд невыразимой нежности.

— Дорогая моя! — произнес наконец Орсели. — Думали ли мы, что над нами разразится такое несчастье? Над тобой, такой молодой, доброй и веселой, сжалились бы даже морские разбойники. Тебя любили все за веселость и приветливость, и вот ты превратилась в игрушку человека, потерявшего давно стыд и честь! Пресвятая Дева, какое горе для бедной матери! До сих пор я исполнял все твои желания и капризы, повиновался одному твоему взгляду, одной твоей улыбке, а теперь тебе самой придется повиноваться грубым приказаниям человека, который купит тебя, как какой-нибудь товар… Скажи же мне теперь, Беатриче: понимаешь ли ты весь ужас рабства?

Хорошенькая певица повисла на шее брата и, казалось, никакая сила не была в состоянии оторвать ее от Орселли. Смелость и энергия, с которыми девушка говорила с Азаном, исчезли, и она оказалась вдруг слабым и робким ребенком, который плакал навзрыд, не стыдясь своих слез.

— О милый брат! — лепетала певица, задыхаясь от слез. — Я не хочу оставлять Венецию, не хочу покидать мать… Не хочу, чтобы дети ожидали меня напрасно… Наша старая, убогая хижина — это мой рай, а самый великолепный дом, в котором я буду жить, не имея собственной воли, покажется мне адом… Но ты силен и храбр! Ты не дашь меня в обиду… Ты спасешь меня? Не правда ли, Орселли!

— Да, я спасу тебя от позора, — отозвался гондольер каким-то странным голосом. — Ты не будешь невольницей… Да, ты права: мы были счастливы в нашей бедности, и нам грешно было жаловаться… Мы пользовались свободой, имели добрых товарищей… Солнце светило нам так ярко, а теперь… О, я думал, что стены венецианского дворца обрушатся на несправедливых судей, которые приказали связать меня и бросить в мрачное подземелье!.. Сборщик воображает, что я не могу вырвать тебя из ловушки, что я равнодушно допущу продажу моей сестры в неволю, но он сильно ошибается, если мерит меня своей меркой.

Пока гондольер говорил эти слова, Беатриче слушала их с каким-то странным благоговением, и исчезнувшая было надежда начала воскресать в ее сердце. Ласковый голос Орселли звучал в ушах молодой девушки как чудная музыка, проникал ей в душу и как будто возвещал ей избавление от страданий и слез.

Голос Азана напомнил о действительности.

— Ну что же, скоро ли вы кончите нежничать? — спросил грубо сборщик, подходя к ним.

Гондольер вздрогнул, взглянул на небо, на безмолвную толпу, на бесстрастных сбиров, на приближавшихся медленным шагом наемников, и шепнул сестре:

— Помолись Богу!

— За наших врагов, Орселли? — спросила она, удивляясь резкой перемене в голосе брата.

— Нет, сестра, не за врагов, а за меня, — ответил гондольер торжественным тоном.

— За тебя, доброго и великодушного… за тебя, который никогда не причинял никому зла?

— Все равно, — повторил нетерпеливо молодой человек. — Молись, чтобы Создатель простил мне зло, которое я сделаю… Чтобы не пала на мою голову кровь, которую я пролью.

— Как, ты хочешь убить этого человека? — воскликнула девушка, указывая на Азана Иоанниса.

— Может быть, но помолись же за меня Богу! — повторил с усилием Орселли, между тем как по его исхудалым, загорелым щекам текли крупные слезы.

— А как ты думаешь, Беатриче, — спросил он, напрасно стараясь подавить овладевшее им волнение, — примет ли Джиованна ди Понте под свое покровительство наших маленьких братьев, если с тобой вдруг случится несчастье?

— Я думаю, что она не оставила бы их… Она так добра, так любит нас!.. Да к тому же наша мать — кормилица Валериано Сиани! — добавила она с горькой усмешкой.

— Ну а что ты предпочла бы: неволю или смерть? — продолжал гондольер, внимательно вглядываясь в прекрасное лицо Беатриче. — Не предпочла ли бы ты лучше умереть, чем быть разлученной навек с близкими тебе людьми и принадлежать господину, капризы которого будут для тебя законом?

— О да, милый брат! — ответила девушка, с живостью целуя его. — Я не поколебалась бы выбрать смерть вместо неволи.

— О, если так, то умри! — крикнул он вдруг, как помешанный, поднимая свой нож. — Это единственное средство, которое осталось мне, чтобы защитить твою честь и свободу! — прибавил он, вонзив нож в сердце сестры.

Смертельно раненная, обливаясь кровью, Беатриче зашаталась и упала на землю, как колос, срезанный серпом, на глазах пораженных ужасом зрителей.

Все произошло так неожиданно, так быстро, что никто из присутствующих не успел предотвратить катастрофу.

Совершив преступление, молодой убийца направился неровными шагами к далмату, оцепеневшему от страха при виде глаз гондольера, сверкавших огнем безумия и ярости.

— Азан Иоаннис, — произнес глухим голосом Орсели. — Пролитая кровь требует возмездия, а она пролилась по твоей вине. Теперь, когда моя сестра, моя бедная Беатриче, уже избавлена от твоих козней, я уже не боюсь тебя и сделаю, что надо. Я не отступлю ни на шаг перед твоими стрелками, и даже имя дожа не защитит тебя. Ты вырвал мое сердце, но зато принадлежишь теперь мне.

Пока гондольер произносил эти слова, Беатриче испустила дух при громких криках толпы, не сводя с брата взгляда, в котором выражались любовь и прощение.

Орселли не успел исполнить свою угрозу, потому что был тотчас же окружен сбирами и сборщиком, позвавшим на помощь стрелков. Но гондольер одним порывистым движением повалил сбиров и кинулся на далмата: он изломал его жезл, заставил его встать на колени и вынудил коснуться лицом крови Беатриче.

Но сильное волнение потрясло Орселли до такой степени, что ярость его сменилась моментально полнейшим изнеможением.

Колени его подогнулись, и он, выпустив из рук Азана, грохнулся на землю, около убитой сестры.

Лицо девушки напомнило Орселли о его преступлении.

В течение нескольких минут он смотрел пристально на труп и, наконец, разразился диким смехом, похожим на хохот помешанного.

Объятая ужасом толпа расступилась перед прибежавшими стрелками, но те не осмелились, однако, целиться в убийцу. Казалось, что Бог, сжалившись над ним, лишил Орселли рассудка, чтобы избавить от мук совести и человеческого суда.

— Он сошел с ума, — сказал Азан, делая наемникам знак отойти в сторону. — Мы не имеем права трогать этого несчастного, так как он уж наказан свыше.

Невозможно было смотреть без содрогания на гондольера, обагренного кровью и все еще державшего в руках нож.

— Голубушка моя, дорогая моя сестра, встань! — кричал он с отчаянием, сжимая в объятиях уже холодный труп. — Почему ты молчишь, Почему не отвечаешь мне… мне, твоему другу и брату? Разве ты забыла прошлое, забыла, как ты сидела у меня на коленях?.. Да, ты была единственной моей радостью, единственной надеждой… Для тебя лишь одной работал я, как вол… только ради тебя был я добр к другим… Скажи, что ты прощаешь меня!.. Но Боже, Боже, ты не будешь, ты не можешь говорить со мной, не взглянешь больше на меня своими кроткими голубыми глазами!.. Дорогая сестра, милая моя Беатриче, встань же хоть еще раз и взгляни на брата!

Но, видя, что девушка остается молчаливой и неподвижной, гондольер продолжал:

— Или ты забыла, что Нунциата с детьми ожидает тебя?.. Кто будет любить малышей и заботиться о них?.. Им одним будет страшно ночью, они захотят есть… Будут звать тебя, а ты не придешь!.. О, я знаю: ты страдаешь, ты не можешь прийти к ним!

Орселли схватил ее на руки, дико озираясь по сторонам.

— Беатриче, — проговорил он тихо. — Разве тебе нравится мучить меня? Я уверен, что ты не умерла… Тебе хочется испугать меня, чтобы удивить, когда я возвращусь домой… Ты спрячешься за дверью и будешь ожидать меня… Потом ты подбежишь ко мне, закроешь своею ручкой мои глаза и поцелуешь меня… О, я вижу тебя, вижу… вижу! — твердил он хриплым голосом. — Но что это за красные пятна?.. Откуда взялась эта кровь… Ведь это кровь!.. Кто же ранил тебя… Кто?..

Никто не отвечал ему, все стояли, опустив головы. Некоторое время он ждал ответа от Беатриче и, наконец, рассудок его как будто прояснился.

— О, это… Я сделал это, — воскликнул он, катаясь по земле, — Я убил свою сестру… Убил мою хорошенькую, мою кроткую Беатриче!

Доминико и несколько других рыбаков старались поднять его, чтобы увести с рынка, но он отбивался от них с неестественной силой, не желая расставаться с трупом сестры. Наконец Доминико, возмущенный донельзя этой ужасной сценой, обратился к товарищам:

— Не пора ли пойти просить правосудия у нашего милостивого дожа Виталя Микели? — спросил он.

Все присутствующие подняли молча руки в знак согласия на его предложение.

Сбиры и стрелки не решились остановить безоружную чернь и поспешили пропустить ее.

— Подумаешь! — произнес Азан, окидывая равнодушным взглядом труп девочки. — Сенат не может сделать мне ничего за это происшествие. Кто ж мог предвидеть, что этот сумасшедший плебей накинется на сестру, а не на меня? Я не виноват во всем этом! — закончил далмат, оставляя рынок.

XVIII. Несчастный нищий и странный торговец

Во дворе дома ди Понте шумел фонтан в обрамлении розового гранита, высеченного в арабском стиле, к которому был подвешен на цепочке железный кубок. Водоем этот был устроен для нищих. Следуя раз заведенному обычаю, они приходили сюда каждое утро и каждый вечер за порцией, которую выдавал им богатый купец.

На другое утро после описанного в предыдущей главе происшествия, Джиованна ди Понте, возвращаясь с Франческой из церкви, услышала необыкновенный шум и крики, раздававшиеся во дворе. Заинтересованная этим, девушка остановилась, для того чтобы узнать, в чем дело.

Толпа нищих окружила с бранью и угрозами какого-то молодого человека, опустившегося в сильнейшем изнеможении на ступени фонтана и старавшегося закрыть свое лицо изорванным плащом. Он поднес ко рту железный кубок, но последний был вырван из его рук толстяком с красным лицом и маленькими, заплывшими жиром глазами.

— Клянусь именем Панкрацио, что ты явился сюда совершенно напрасно! — кричал гневно толстяк. — Разве ты принадлежишь к числу клиентов синьора ди Понте?.. Убирайся, негодяй, и не приходи сюда никогда претендовать на нашу порцию!.. Молился ли ты, подобно мне, десять лет изо дня в день за благородных хозяев этого дома? Считал ли ты своей священной обязанностью присутствовать ежедневно при раздаче милостыни великодушного Бартоломео?

— Клянусь именем Корпозеко, — пищал другой нищий, длинный и худой, как жердь, — что бессовестно вырывать кусок хлеба у нас, бедных, голодных и страждущих!.. Ты не знаком нам, и мы не можем отвечать за тебя.

Молодой человек, готовый лишиться чувств от истощения, не отвечал.

— Я, — басил Панкрацио, — делаю честь кухне нашего благодетеля. Видите мои руки, грудь и ноги? Ведь я так толст, что едва хожу. А кому обязан я своей дородностью, если не добрейшему негоцианту, который осыпает нас милостями? Мы должны быть признательными, и я не позволю каждому встречному и поперечному бродяге злоупотреблять добротой нашего покровителя.

— Да, ты прав, — заметил Корпозеко, показывая незнакомцу костлявый кулак. — Мы не позволим никому лишать нас наших привилегий! Мы хотим одни пользоваться милостью Бартоломео ди Понте и не допустим чужаков втираться к нему в доверие… Будь у меня сила, я вышвырнул бы его отсюда, как больную собаку. Я прошу милостыню только потому, что не могу ни работать, ни стать предводителем разбойников. Ноги мои так худы, что едва поддерживают меня, а руки мои слабы, как у ребенка и…

Слова его были прерваны взрывом громкого смеха. То смеялась Франческа, которая протиснулась к фонтану и приказала двум африканским невольникам принести немедленно кружку вина, рыбы и арбузов.

— Ай да Франческа! — воскликнул Панкрацио. — Пресвятая Дева дала ей и доброе сердце, и прекрасную внешность. Мне хотелось бы быть золотых дел мастером, вдовым, бездетным, чтобы жениться на ней и покрыть ее бриллиантами. Очень досадно, что я женат уже в третий раз и Бог наградил меня тремя мальчиками и четырьмя девочками!

— Да это славная, богобоязненная девушка, — проговорил Корпозеко. — Она весела и резва, как жаворонок. Я желал бы быть молодым и прекрасным гондольером, чтобы петь ей про любовь и катать ее по морю, как принцессу, но, к несчастью, я слаб и хвор.

Невольники между тем исполнили приказание Франчески. Видя, что она намерена поднести незнакомцу вина, Панкрацио завладел кружкой с изумительной быстротой и ловкостью, которых невозможно было ожидать от такого грузного человека. Выпив громадный глоток, он передал Корпозеко кружку со словами:

— Каждому по глоточку!

В то же время остальные нищие набросились на принесенную рыбу и плоды и начали уничтожать все это, не оставляя ничего молчаливому молодому человеку, умиравшему с голода.

При виде такой наглости Франческа вспыхнула и обратилась к нищим.

— Как вам не стыдно воровать часть, предназначенную этому несчастному? — сказала она с негодованием. — Разве вы не знаете, что этот бедняк — гость моего господина, потому что пришел сюда усталым и истощенным от голода? Ведь здесь пристанище не для вас одних, а для всех страждущих?! Не будьте наглы, а иначе синьор Бартоломео прикажет прогнать вас палками, как только я доведу до его сведения о ваших поступках.

— Полно говорить вздор, несравненная Франческа! — возразил Панкрацио. — Никогда Бартоломео ди Понте не прикажет прогнать нас, потому что тогда некому будет расточать ему похвалы по всему городу. Но я прощаю тебе твои угрозы, потому что знаю, как женщины любят незнакомцев.

— Берегись! — добавил Корпозеко. — Берегись, как бы не посыпался по твоей милости град проклятий на твоего господина, когда он выйдет прогуляться на площадь Святого Марка! Мы знаем лучше тебя, кто достоин или недостоин милостыни… Прикажи же африканцам вытолкать этого бродягу, а иначе мы сделаем это сами.

Горничная онемела от гнева.

Между тем Джиованна, появившаяся незаметно для нищих, вошла вдруг в толпу. Они почтительно расступились перед нею, не переставая, однако, ворчать.

— Так вы не боитесь действовать против заповедей Господа Бога, именем Которого вы просите еду? — проговорила молодая девушка с негодованием. — Так у вас нет жалости к другим, между тем как вы требуете ее для себя? Так вы считаете только себя вправе просить милостыню… Хотите одни пользоваться нашим состраданием?

— Нет, синьорина, нет! — отозвался толстый Панкрацио. — Но если человек вынужден жить милостью благодетелей, то ему очень грустно видеть, что его кусок хлеба отдается чужаку, пришедшему неизвестно откуда.

— Значит, вы относитесь к нему так недоброжелательно только лишь из жадности?

— Он молод и может работать, — заметил Корпозеко угрюмо. — Это просто лентяй. Зачем же поощрять лень?

— А на каком основании говорите вы это? — спросила Джиованна с презрением. — Как же можно обвинять человека в чем бы то ни было, не зная его? Разве расспрашивают о причинах бедности, прежде чем оказать поддержку? Разве можно оскорблять погибающего, вместо того чтобы протянуть ему руку помощи? Надо поставить человека на ноги, а потом уж и спрашивать, отчего он упал. Иисус Христос спас нас всех ценой Своей крови, не делая различия между виновными и невиновными. Кто из вас может утверждать, что не заслужил испытаний, ниспосланных ему Господом Богом? Неужели же вы все образцы кротости, храбрости и трудолюбия? Вы говорили недавно, что молитесь постоянно за нас. Но неужели вы думаете, что мы облегчаем по мере возможности ваши страдания только при том условии, что вы будете молиться за нас и хвалить по всему городу? Если вы думали таким образом, то разуверьтесь в этом и дайте моим невольникам хороший пример, стараясь помочь этому несчастному, который изнемог от голода.

Говоря это, девушка отдала Франческа знаком приказание раздать роптавшим нищим предназначенные им деньги. Служанка не могла удержаться, чтобы не заметить Панкрацио и Корпозеко:

— Вы еще счастливы, что отделались так дешево. Синьорина уж слишком добра! Если б вы имели дело со мной, то ушли бы отсюда с пустыми руками, карманами и желудками!

— Вы все шутите, драгоценная Франческа, — ответил Панкрацио с ухмылкой. — Но я не могу обижаться на вас, потому что вы заботитесь о нас, как мать о своих детях…

— Да, — заметил Корпозеко с горькой улыбкой. — Служанке приказано заботиться о нас, а сама синьорина заботится о молодом человеке, пришедшем Бог знает откуда.

— Молчите, змеиные языки! — вскричала Франческа. — Да ниспошлет на вас Господь все те болезни, на которые вы жалуетесь сейчас совершенно напрасно! Это было бы справедливым наказанием за вашу неблагодарность. Собаки и те лучше вас: они не накидываются на тех, кто дает им подачку.

Корпозеко, взбешенный последним замечанием служанки, выпрямил свой длинный худой стан и произнес визгливым голосом:

— Вы говорите, что я не стою и собаки — пусть будет так!.. Но я презираю женщин, которые болтают как попугаи, сами не зная что, и не связываюсь с ними. Несмотря на вашу брань, я все же буду ходить по городу с гордо поднятой головой, так как все знают меня как честного и совестливого нищего, — добавил он, взглянув мельком на незнакомца.

Франческа пожала плечами и молча отвернулась, между тем как Джиованна приказала невольникам подойти к молодому человеку.

— Отнесите этого несчастного в сад, на ступени фонтана! — продолжала она. — Франческа, сделай все возможное, чтобы возвратить его к жизни и восстановить его силы… Идите же. Я скоро догоню вас.

Служанка и невольники поспешили исполнить приказание Джиованны, а нищие разошлись в разные стороны.

Девушку волновали какие-то странные предчувствия. Ночная сцена на берегу во время бури сильно подействовала на ее сердце и ум: она любила теперь уж не слепой любовью, а отдавала себе строгий отчет в своих чувствах. Джиованне казалось, что несчастье, постигшее гордого Сиани, приблизило его к ней.

Он стал теперь ей равным: пропасть, разделявшая их до сих пор, исчезла; дочь негоцианта была почти готова радоваться приговору сената относительно Валериано. Наконец-то она могла считать любимого принадлежащим ей. Сиани не будет больше мечтать о славе и почестях, он отдастся всецело любви, и будет думать только о ней, о ней, дочери простого купца, которая задалась мыслью вознаградить его за обманутое честолюбие. Но что же случилось с ним после ужасной ночи, в которую она встретилась с Валериано на берегу бушевавшего моря? Увидит ли она его, и когда произойдет это свидание?

Задавая себе такие вопросы, молодая девушка прошла в сад. Увидев возле фонтана невольников и служанку, хлопотавших вокруг незнакомца, она отогнала преследовавшую ее мысль и прибавила шагу, направляясь к ним. Но каково же было ее удивление, когда она узнала в бледном молодом человеке, слабо улыбавшемся Франческа, дорогого ей Валериано?

Смертельная бледность разлилась по лицу Джиованны, и сердце ее страшно заныло.

Тревожно осмотревшись вокруг, она приложила палец к губам и прошептала:

— Валериано! Вы здесь! О, как же вы неосторожны!

При виде любимой девушки луч счастья сверкнул в глазах Сиани, и он посмотрел на нее с такой любовью, что она забыла мгновенно и свои опасения, и свое горе. Франческа удалила невольников, а сама пошла к садовой калитке выполнять обязанности часового.

Джиованна долго стояла как прикованная к месту, и прекрасные глаза ее смотрели с тревогой на гордое, хотя и бледное лицо патриция.

Девушке казалось, что перед ней находится дух, принявший образ Сиани, который вот-вот улетучится, если только она пошевельнется или произнесет хоть слово.

Но Сиани скоро вывел ее из заблуждения. На щеках патриция вспыхнул яркий румянец, и прежняя его слабость уступила место лихорадочной живости. Он схватил руку девушки и покрыл ее горячими и страстными поцелуями.

— Я хотел увидеть вас еще раз, Джиованна, — сказал молодой человек, — так как согласился жить единственно из любви к вам.

— А вам разве приходила мысль о смерти, Валериано? — спросила она с нежным упреком.

— О, если б не вы, то что еще могло бы привязать меня к этой бесцельной и печальной жизни?! — произнес Сиани. — Меня не лишили свободы, но я покинут всеми. Меня никто не хочет знать, и даже лучшие из друзей отвернулись от патриция, заподозренного в измене сенатом… Да, Джиованна, я отверженный… Я изгнан из дома своих предков, лишен всех прав гражданства и не смею просить ни у кого поддержки. Даже дож Виталь Микели, мой дядя, который любил меня, как сына, отказался от моих услуг. Я не могу теперь даже стать в ряды бойцов за благо родины!

— Господи Иисусе Христе! Что же вы сделали такое, Валериано? Чем восстановили вы всех против себя до такой степени?

— Ничем, клянусь Богом! Прежде я выигрывал сражения, возбудил во многих зависть, когда согласился ехать послом в Византию. А потом я сделал громадную ошибку, не убив Мануила Комнина, чем мог избавить республику от многих опасностей. Теперь враги ставят мне в вину этот поступок. Они хотят довести меня до отчаяния в надежде, что я сделаю какой-нибудь необдуманный шаг, который поможет им сжить меня со света. Но они сильно ошибаются: я не доставлю им этого удовольствия. Я не считаю, что соотечественники вправе наказать меня за то только, что я отказался убить безоружного. Никогда потомок знаменитых Сиани не согласится быть убийцей… А тем более тот, который любит вас, Джиованна!

— О Валериано! — проговорила молодая девушка. — Мне кажется, что люди забывают обо всем, когда дело касается их интересов. Но что нам за дело до всего этого?! Чем больше стараются унизить вас, чем больше заставляют вас страдать, тем сильнее я привязываюсь к вам. Пусть все ваши друзья оставят вас, я буду вас любить и останусь верна!

Молодой человек сжал руку благородной девушки.

— Ах, Джиованна, я чувствую, что не в силах бороться с судьбой. Поблагодарю Бога за то, что Он послал мне в утешение вашу безграничную преданность! — проговорил Сиани с чувством. — Я мучился невыносимо, встретив одну неблагодарность со стороны тех, от кого менее всего мог ожидать ее. Надменные патриции не могут простить мне безуспешность моего посольства. Купцы, кораблями которых овладел Мануил, обвиняют меня в своем разорении. Народ проклинает меня, потому что на него наложили новую подать и насильно уводят из семей самых молодых и здоровых мужчин, чтобы воевать с Комнином… Словом, я — низвергнутый с пьедестала кумир, над которым потешаются даже дети, швыряя в него камнями… Вся жизнь человека основывается на словах Бренна, предводителя галлов, разбитых римским императором Камиллом: «Горе побежденным». Склоняющиеся перед силой презирают слабость… Вы сейчас видели этому пример: нищие, которые нуждаются во всем, оказались безжалостными ко мне, потому что я падал на их глазах от истощения сил.

— Простите этих необразованных людей, Валериано! — произнесла тихо Джиованна. — Разве у вас нет других судей, более беспристрастных и справедливых?

— Да, Джиованна, есть, но и они заблуждаются. Одна только женщина способна облегчить душевные страдания. Она великодушно протягивает руку погибающему и спасает его. Если она и поддается иногда обаянию победителя, то не оскорбляет побежденного… Поверьте, что я не приблизился бы в таком ужасном положении к дому господина ди Понте, если б не надеялся встретить здесь вас.

— Умоляю вас, Валериано, никогда не сомневаться во мне… Я хотела бы забыть вас, но не могу: я постоянно вижу вас перед собой, слышу ваш милый голос. Когда клевещут на вас при мне, я страдаю невыразимо… Если я узнаю, что вы заключены в темницу, то я не перенесу этого… Если же вы решитесь бежать, мысль моя полетит вслед за вами…

— Но скажите же мне, — перебил Сиани, сжимая руки благородной девушки с беспредельной радостью, — хватит ли у вас смелости оставить своего отца, этого алчного купца, который разделяет ненависть венецианцев ко мне, чтобы следовать за мной, искателем приключений?

Джиованна вздрогнула и взглянула с недоумением на молодого человека, отважившегося сделать ей подобное предложение. Но Сиани не заметил этого и продолжал с увлечением:

— Если бы вы решились разделить со мной скитальческую жизнь, я отомстил бы всем неблагодарным, потому что стал бы служить Венеции, не подчиняясь никому, и сражался бы с ее врагами. В настоящее время, когда Византийская империя представляет собой ни более ни менее, как пурпурный лоскут, из которого каждый смельчак может выкроить себе герцогскую мантию, я мог бы сделать многое и, пожалуй, даже возвел бы вас на трон. Ваш отец простил бы нас, потому что его честолюбие было бы удовлетворено вполне.

— Зачем вы стараетесь обольщать меня мечтами, которым не суждено никогда сбыться, Валериано! И зачем мне все это? Я не честолюбива и не желала бы ничего, кроме возможности жить с вами вдали от всего света, не привлекая ничьих взглядов и не возбуждая ни в ком зависти.

— Такая спокойная жизнь невозможна для нас, Джиованна, потому что нашей любви угрожают со всех сторон. Ваша красота, ваш характер воспламенили не одно мое сердце, и мои соперники радуются теперь моему падению. Но в Венеции мне нельзя бороться с ними, а как же я уеду отсюда без вас… Как я могу оставить вас одну, когда знаю, что мои враги будут добиваться вашей руки, и Бартоломео ди Понте заставит вас избрать одного из них?

— Отец мой не прибегнет к насилию, чтобы заставить меня выйти замуж за кого бы то ни было! — возразила с убеждением Джиованна. — Он любит меня искренне и не захочет сделать меня несчастной на всю жизнь.

— Он горд, Джиованна, а гордость может заставить его сделать такой поступок, который погубит все. Если он смотрит на свою дочь, как на орудие для достижения своих честолюбивых целей, он воспользуется этим орудием, хотя бы оно и могло сломаться в его руках.

— Вы не справедливы к нему, — сказала Джиованна с печальной улыбкой. — Но не унывайте, Валериано. Я клянусь вам именем Господа нашего Иисуса Христа, что останусь вам верной до гроба и сумею противостоять всем угрозам и просьбам…

При этих словах дверь быстро отворилась, и в комнату вбежала взволнованная Франческа.

— Расставайтесь скорее! — сказала она молодым людям. — Только что пришел Азан Иоаннис в сопровождении трех разносчиков. Он желает видеть немедленно нашего господина… Я не ожидаю ничего хорошего от посещения такой зловещей птицы.

— Я ухожу, Джиованна, и уношу с собой вашу клятву, — сказал Сиани, вставая и протягивая ей руку.

— Да, да, идите, Валериано! — проговорила торопливо девушка. — Если мой отец увидит вас здесь, то обвинит меня в непослушании…

В это самое время Бартоломео ди Понте ходил большими шагами в заметном волнении по одной из обширных зал своего роскошного дома, наполненной всевозможными произведениями искусства и образцами предметов торговли, расставленными с самой тщательной заботой. Тут было собрано все, что придумала любовь к роскоши и что служило выражением нравов и различных ступеней развития народов.

Бартоломео останавливался время от времени, чтобы бросить тоскливый взгляд на большой канал, который вел к морю и по которому в былое время носились его богатые корабли, нагруженные сокровищами.

— Итак, я потерял все! — шептал с тоской негоциант, сжимая руками пылающую голову. — Итак, я напрасно трудился в течение стольких лет, как последний из поденщиков! Ценой бессонных ночей, ценой бесчисленных забот я сумел, несмотря на свое плебейское происхождение, создать себе блестящее положение, приобрести богатство и стать популярным не менее любого из патрициев, победивших сарацин и стоящих во главе Венецианской республики. Целая армия приказчиков и матросов повиновалась моей воле. Я приобрел себе земли, корабли, дома и замок… И вот теперь все исчезло как сон, по милости Мануила Комнина, вздумавшего ограбить публично венецианских купцов…

Стук отворившейся двери прервал, наконец, нить печальных мыслей, терзавших купца.

Бартоломео поднял глаза и увидел своего негра Абу-Кассима.

— Господин, — сказал почтительно негр. — Трое иностранцев желают вас видеть и просят позволения войти к вам.

— Трое иностранцев! Боже мой, и теперь-то нет мне ни минуты покоя! — воскликнул нетерпеливо ди Понте. — А кто они такие, Кассим?

— Должно быть, купцы с архипелага или из Сирии, господин! — отвечал невольник. — Один из них принес тюк! — добавил он.

— О, скажи им, Абу-Кассим… скажи, что я болен, что не покупаю ничего в настоящее время по случаю войны… Говори, что придет тебе в голову. И да унесет их черт вместе с их тюком!

— Однако их привел сюда Азан Иоаннис, господин! — заметил осторожно негр…

Но прежде чем купец успел ответить, в комнату вошел сам далмат, сопровождаемый тремя разносчиками, из которых один сгибался под тяжестью большого тюка.

Бартоломео нахмурился и подошел к непрошенным посетителям.

— Как вы осмелились войти сюда без моего позволения? — спросил он резко. — Зачем вы явились ко мне? Я не делаю покупок в настоящее время, и не буду ничего покупать!

— Напрасно, Бартоломео! — произнес мягко Азан. — Откуда вам знать, может быть, господин Заккариас предложит вам такую выгодную сделку, что счастье улыбнется вашему дому опять?

Говоря это, он сделал знак торговцу развязать тюк и выложить все находившееся в нем.

Заккариас исполнил приказание и стал вынимать один за другим куски красной шелковой материи, прошитые золотыми нитями отрезы парчи, украшенные рубинами и изумрудами, драгоценные ящички, кольца и кинжалы изящнейшей работы.

Но ди Понте смотрел на все эти предметы с убийственным равнодушием.

— Вы пренебрегаете моими сокровищами?! — заметил Заккариас с тонкой улыбкой. — Вы правы: все это ничто в сравнении с той бесценной жемчужиной, которую я хочу предложить вам… Не угодно ли полюбоваться редкостью, синьор Бартоломео! — добавил он, кивнув головой на Абу-Кассима, стоявшего неподвижно в дверях залы, как статуя из черного дерева.

Купец, изумленный такими загадочными словами, приказал негру выйти из комнаты.

— Сперва я покажу вам раковину, заключающую в себе эту драгоценность! — сказал странный торговец, взяв купца за руку и подводя его к окну, из которого были видны город, большой канал, лагуны и море, сверкавшее на солнце, как расплавленное серебро.

— Вот раковина! — произнес Заккариас, указывая на море. — А вот и жемчужина, — добавил он, протянув руку по направлению к городу.

При этих словах глаза его, блестевшие отвагой и неукротимой энергией, устремились на изумленного Бартоломео, как бы желая прочесть самые сокровенные его мысли.

— Как вы думаете, господин ди Понте, — спросил Заккариас, — стоят ли эта раковина и эта жемчужина потерянных вами кораблей?

— Разумеется, стоят. Но корабли принадлежали мне, — отвечал ди Понте, изумление которого все возрастало, — между тем как Венеция…

— Будет вашей через двадцать четыре часа, если только вы пожелаете этого.

Честолюбивый негоциант задрожал, но тут же пожал плечами и обратился к далмату:

— Почему ты не предупредил меня, что привел в мой дом сумасшедшего? — спросил он сурово.

— Потому, — отвечал далмат, — что этот торговец имеет все возможности, чтобы сдержать свои обещания, какими бы невероятными они ни казались. Но выслушайте его лучше до конца, господин Бартоломео!

Любопытство купца было возбуждено в высшей степени.

Заккариас продолжал:

— Управляет делами мира сего один только случай. Кто надеется единственно на свой ум и свою ловкость, ошибается постоянно. Все усилия самых опытных моряков победить бурю оказываются бесплодны. Доктора, пытающиеся излечить больных чумой, не могут помочь себе в самой пустой болезни. Астролог, предсказывающий королям смерть, не предвидит своей собственной. Да не служите ли и вы сами подтверждением этих истин?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Бартоломео, скрывая свое беспокойство под маской презрения.

— Месяца два тому назад, — продолжал странный торговец, — вы были одним из богатейших купцов Венеции. Народ видел в вас своего покровителя, вы обладали настоящим флотом, который бороздил все моря и разносил ваше имя по всем частям света. Если б в то время какой-нибудь человек сказал вам, что ваши сокровища исчезнут, как по мановению волшебного жезла, что ваше могущество и величие улетучатся, как прекрасное сновидение, что бы вы подумали? Если бы он добавил, что через несколько дней знаменитый и великодушный ди Понте не только будет разорен, не только дойдет до крайней бедности, но и будет опозорен, брошен в тюрьму, а потом выставлен на площади Святого Марка и заклеймен рукой палача, как это принято делать с несостоятельными должниками, то что бы вы ответили на это, Бартоломео? Вы бы засмеялись и сказали бы, что предсказатель сошел с ума, а между тем слова его были бы истиной.

Купец не отвечал, испуганный ужасной перспективой, открывшейся перед ним. Лицо его покрылось мертвенной бледностью, а глаза смотрели дико и неопределенно вдаль.

— Между тем, — заговорил снова Заккариас, — осмелитесь ли вы утверждать теперь, что пророк был бы достоин наказания?

— Нет, нет! — пробормотал глухо Бартоломео, опуская голову на грудь.

За этим восклицанием последовало гробовое молчание. Казалось, Заккариас хотел дать купцу время обдумать хорошенько весь ужас его положения. Он посмотрел торжествующим взглядом на своих спутников — Кризанхира и укротителя львов — и затем дотронулся рукой до плеча разорившегося негоцианта.

— Ну что же, господин ди Понте, — сказал Заккариас с усмешкой, — будете ли вы считать меня сумасшедшим, если я спрошу вас, что согласны ли вы променять ожидающий вас позор на предлагаемое мною вам сокровище? Согласитесь ли вы стать венецианским дожем, низвергнув для этого дожа Виталя Микели?

Блуждающий взгляд Бартоломео упал на говорившего. Несчастный плебей не знал, как понять такое странное предложение. Он не знал, смеются ли над ним или загоняют его в ловушку. Купец даже решил, что стал жертвой каких-нибудь злых духов, вызванных его постоянной думой об ожидающей его грустной участи. Не открывалась ли под его ногами пропасть, чтобы поглотить его вместе с этими демонами-искусителями? Наконец, он повернулся к далмату и спросил его взволнованным голосом:

— Иоаннис, должен ли я выслушивать еще этих волшебников, которые, вероятно, потешаются над моим легковерием? Скажи мне хоть что-нибудь! Мне нужно услышать твой голос, чтобы убедиться в действительности всего слышанного мной!

Далмат подошел.

— Разве вы забыли, многоуважаемый господин Бартоломео, — сказал он с улыбкой, — что я дал обещание найти вам спасителя? Так вот, я сдержал мое слово: этот разносчик может спасти вас, конечно, при известных условиях.

— Я считал тебя честолюбивым, Бартоломео, — заговорил снова Заккариас. — Но теперь мне кажется, что я ошибся. Честолюбивый человек гибок и ядовит, как змея. Он не знает слез, не ослепляется богатством и не унывает при первой же неудаче. В минуту своего падения он не теряет мужества и надеется, что взойдет опять на вершину. Он пользуется даже своими врагами, забывает друзей, губит их, если те не нужны ему больше. Нет, почтеннейший ди Понте, ты не честолюбив, если впадаешь в отчаяние из-за потери нескольких кораблей и не веришь в возможность заменить патриция Виталя Микели другим лицом!

— Да кто вы такой?! — воскликнул ди Понте, начиная терять голову в лабиринте всевозможных предположений.

— Кто я? — переспросил странный торговец с насмешливой улыбкой. — Я — человек, предлагающий тебе могущество и готовый возвратить тебе твои корабли, если только ты будешь повиноваться мне слепо и продашь свою душу!

При этих словах Заккариас взглянул на купца и громко рассмеялся, заметив на лице его выражение суеверного ужаса. Бартоломео вообразил, что перед ним стоит в человеческом образе сам сатана и предлагает ему свою адскую сделку.

— Уж не потерял ли я рассудок? — произнес он печально.

— Оставьте вашу робость, забудьте прошлое и думайте только о будущем! — продолжал искуситель. — Вы любовались недавно Венецией, сияющей красотой и богатством. Но если б вы могли заглянуть в сердце народа, то ужаснулись бы, увидев, сколько накопилось в нем желчи и вражды против надменных патрициев. Неудовольствие растет все сильнее и сильнее, и, хотя в данный момент все выглядит внешне спокойно, это спокойствие только кажущееся. Пройдет несколько дней или, вернее, несколько часов, и буря разразится: быть может, венецианский дож и члены сената, которые сегодня верят в непоколебимость своего могущества, проснутся не далее как завтра от яростных криков взбунтовавшейся черни.

— Может быть. Но патриции перебьют половину мятежников — и все будет по-старому! — заметил Бартоломео.

— Не думаю! — возразил Заккариас. — Подавить мятеж всего венецианского народа будет довольно трудно: усмирять чернь, когда она взбунтуется, не легче, чем противиться пожару, охватившему весь город и уничтожающему все, что попадается ему на пути.

— Это так, — согласился купец. — Но где же доказательство, что этот страшный пожар вспыхнет сейчас, а не в другое время?

Заккариас вытащил из кармана своей туники большой синий пергамент и подал его ди Понте.

— Прочтите этот рапорт Азана Иоанниса, который служит одновременно шпионом и сенату, и мне, — сказал он, — и вы увидите, что все начальники корпораций поклялись не слушаться больше приказаний дожа Виталя. Одни только купцы медлят и не знают, на что им решиться. А потому, чтобы заставить и их перейти на сторону народа, нам нужно имя человека, к которому они относились бы с полным доверием и который пользовался бы таким уважением, что все голоса были бы на его стороне, когда дойдет, наконец, дело до выбора дожа из среды граждан… Одним словом, нам нужно ваше имя!

— Но вы предлагаете мне смерть! — проговорил негоциант, взволнованный донельзя словами незнакомца.

— Смерть лучше нищеты и позора! — возразил сухо Заккариас. — Но довольно болтать: я вижу, что тебе недостает решимости, Бартоломео, и потому не буду больше настаивать… Удивляюсь только, зачем ты лелеял так долго мечту подняться выше патрициев, став для этого любимцем народа, когда ты ни более ни менее, как тщеславный павлин, гордящийся своими перьями? У тебя даже нет той смелости и предприимчивости, какая есть у людей, стремящихся к власти!

Бартоломео взглянул сурово на незнакомца и ответил:

— Если у меня нет решимости, зато есть достаточно гордости, чтобы не позволить никому оскорблять себя, господин Заккариас! Я колеблюсь не из трусости. Но дело идет теперь ведь не о защите отечества, а об измене ему. Ваши обещания не могут ослепить меня, и я не гонюсь за блестящими призраками. Я прежде всего венецианец, хотя и враг сената. И я не согласен продать Венецию, в которой я родился, страдал, боролся, разбогател… Слышите, вы? Я не согласен продать ее за все сокровища мира!

— А кто же просит вас продавать ее? — спросил Заккариас холодно, внутренне обеспокоенный плохим оборотом, который принимал разговор. — Вам в течение всей жизни приходилось унижаться перед патрициями, и я даю вам теперь средство отомстить им за себя — вот и все! Но если вы не желаете пользоваться им, то я не буду навязываться и отыщу другого богатого купца, у которого было бы поменьше щепетильности, чем у вас.

Он повернул было к двери, но Бартоломео остановил его за руку и произнес умоляющим тоном:

— Подождите еще мгновение, Заккариас! О, если б вы убедили меня, что за вашим предложением не скрывается ловушка, что мне не предстоит играть роль Искариота, продавшего Христа, что я не буду проклят народом, который доверяет мне слепо… Дайте же верные гарантии, и я подпишу наш договор своей кровью!

Разносчик притворился, что подозрения Бартоломео удивляют его в высшей степени.

— Теперь вы хотите в свою очередь оскорбить меня недоверчивостью? — заметил он. — Я не понимаю ваших загадочных вопросов. Потрудитесь объясниться.

— Скажите мне: останется ли Венеция свободной? — спросил купец тихим и нерешительным тоном.

Мнимый торговец пожал плечами.

— Кто ж осмелится наложить на Венецию цепи, когда дожем ее будет могучий и богатый Бартоломео ди Понте? — отозвался он с чуть заметной усмешкой. — Ну, теперь-то вы успокоились, купец? Согласны ли вы подписать договор?

Но купец по-прежнему продолжал смотреть на Заккариаса с недоверием.

— А на чью помощь будет надеяться моя прекрасная родина, если на нее нападут сарацины, норманны или крестоносцы? — спросил негоциант.

— На помощь восточного императора, — ответил разносчик. — А чтобы новый дож не сомневался в искренности императора, последний пришлет ему целый гарнизон для защиты Венеции в случае нужды. Он даже объявит себя официально покровителем республики!

— Понимаю! — проговорил со вздохом ди Понте. — Я должен вытаскивать для него из огня каштаны. Нет, господин Заккариас, не старайтесь больше убедить меня, что я смогу стать дожем Венеции. Я понимаю, что не могу быть для нее не кем иным, как тюремщиком.

Заккариас прикусил губу, поняв, что он сделал промах своей поспешностью и что итальянская проницательность превосходит византийскую хитрость. Но он не смутился и постарался исправить ошибку.

— Вы впадаете в крайности и видите все в черном цвете! — возразил он, стараясь казаться беспечным. — Вы не приняли во внимание, что каждому дожу необходимо иметь сильного союзника, потому что чернь непостоянна, как море, и готова завтра же разбить то, чему она поклонялась сегодня… Кроме того, Венеция не сможет отбиться одна от варваров, когда не станет патрициев, которые будут сосланы куда-нибудь или приглашены в Константинополь.

— До этого дня она оборонялась всегда от врагов покровительством святого Марка — саблей своих сыновей, — заметил печально ди Понте.

— Так что же, синьор, да или нет? — спросил нетерпеливо Заккариас. — Мне некогда!

— Дайте мне подумать, прежде чем я скажу последнее слово! — ответил купец, посмотрев искоса на странного разносчика.

— Подумать?! А ты все еще продолжаешь бояться?!.. Ну, так и быть, сделаю еще одно усилие, чтобы победить твое упорство… Я знаю, что ты любишь свою дочь Джиованну больше себя. Судьба ее интересует тебя больше богатства и собственной жизни, — не так ли?.. Ну, так я уже подумал о ее будущем и даже подыскал для нее жениха, достойного дочери дожа.

Услышав имя своей дочери, купец взглянул пытливо на говорившего.

— А можете ли вы сообщить мне имя жениха? — спросил он с тревогой.

— Имя его — Азан Иоаннис! — ответил спокойно разносчик, указывая на стоявшего молча далмата.

Ди Понте вспыхнул.

— Как, вы хотите, чтобы я отдал свою дочь за моего же слугу? — воскликнул он с гневом.

— Нет, не за слугу, а за великого дрюнжера императорского флота, за отважного далмата, который указал, собственно, на тебя как на самого достойного быть дожем и который будет назван протобастом тотчас же после своей свадьбы.

— А чем гарантируется это обещание? — осведомился купец, начиная увлекаться планами мнимого Заккариаса.

— Моей клятвой.

— Клятвой разносчика?! — проговорил презрительно Бартоломео.

— Нет! — прошептал Иоаннис, приблизившись к ди Понте. — Не разносчика, а императора: перед тобой Мануил Комнин.

Купец отступил на несколько шагов, широко раскрыв глаза и едва веря ушам. Но скоро завертелись в голове его различные сумасбродные мысли: для него казалось странным, что он, простой гражданин республики, удостоился доверия этого грозного и могущественного императора, от которого зависели жизнь и счастье стольких миллионов людей.

В его памяти промелькнул вдруг весь ряд цезарей, и славных, и преступных, перед которыми склонялись народы, как перед божеством, — и им овладело чувство невольного благоговения. Мануил Комнин соблаговолил говорить с ним с такой фамильярностью, предложил ему стать своим сообщником, обещал возвратить потерянное богатство и поставить во главе республики. Да сверх всего этого император прочит своего любимца в супруги его дочери. О, какая честь! Какое искушение! И вот негоциант уже перестал думать о Венеции и готов был примириться с мыслью об ее подчинении восточному императору!

— Время уходит, — заметил, наконец, Мануил холодно. — Один час промедления может повлечь за собой дурные последствия… Говори же, Бартоломео: хочешь ли ты примкнуть к нам или нет?

— Я принимаю все условия цезаря, — ответил ди — Понте, опускаясь на колени, — и умоляю простить мне мою нерешительность: я буду одним из ваших самых преданных и признательных рабов.

— А считаешь ли ты меня теперь достойным быть покровителем Венеции?

— Кто же может равняться силой и мужеством с победителем турок, болгар и скифов? — отозвался купец, оставаясь коленопреклоненным.

— Между нами еще не все кончено, — вмешался Иоаннис, положив руку на плечо Бартоломео. — Как ни рад я, что заручился согласием отца прекрасной Джиованны, но я желал бы увериться и в ее согласии быть моей женой.

— Дочь моя привыкла повиноваться мне, — ответил ди Понте.

— Сегодня она должна советоваться только со своим сердцем и повиноваться исключительно своим чувствам: я желаю этого!

— Будь по-вашему! Я прикажу Абу-Кассиму призвать ее сюда.

— Нет, — возразил торопливо Азан, — не делайте этого. Ваше присутствие стеснит ее, и мы не узнаем тогда истины. Позвольте нам лучше пройти в сад, где она должна находиться сейчас, судя потому, что двое невольников охраняют вход?

— Идите, мой друг. Но будьте осторожны с ней…

— Я люблю ее уже давно, Бартоломео, и, для того чтобы достигнуть цели, к которой я теперь так близок, я переносил унижения, подвергался опасностям и нажил себе множество врагов. Джиованна была слишком богата для меня. Но теперь обстоятельства изменились: моя возлюбленная стала бедна, а мое богатство начало расти, и я хочу, чтобы она была обязана всем мне и любила бы меня за это.

По губам купца скользнула недоверчивая улыбка.

— Она будет вашей женой, Иоаннис, — сказал он, — будет верна своим обязанностям, не увидится никогда больше с Сиани, который был вашим соперником. Но за любовь ее к вам я не могу ручаться: один только Бог властен над сердцем человека. Идите!

— Мы увидимся скоро, господин ди Понте, — сказал Заккариас. — Не забудьте, что ваше имя написано на этом пергаменте и что с этого часа мне принадлежат ваша жизнь и ваше благополучие. Вы обязаны повиноваться мне, и я рассчитываю на вашу верность.

Он вышел из залы в сопровождении Кризанхира и Аксиха вслед за далматом. Когда дверь затворилась за ними, Бартоломео спросил себя снова: не видел ли он только что сон? Ему было трудно поверить, чтобы этот разносчик без всяких знаков отличия был действительно император Комнин. Но он припомнил его взгляд, голос, слова, которым не мог противостоять, и повторил несколько раз.

— Я буду дожем венецианским!.. Займу герцогский трон!.. Замещу благородного Виталя Микели!

Но потом лицо его омрачилось, и он добавил шепотом:

— Да, но Виталь не был подданным восточного цезаря!

И две крупные слезы скатились медленно по бледным щекам ди Понте.

XIX. Джиованна

У Джиованны было в саду любимое место, где она царствовала полновластно. Это был настоящий рай, усаженный различными деревьями, поражавшими странными формами своих цветов, окруженный пушистой изгородью из миртов и роз и населенный множеством птиц, распевавших беззаботно вокруг своей госпожи.

Посредине этого прелестного места возвышалась белая мраморная ротонда, наполовину скрытая зарослями кустарника. Это прелестное здание поддерживали грациозные колонны. Ротонда служила убежищем от нестерпимого зноя, а вместе с тем и купальней, так как в нем помещался большой бассейн, в который спускались по ступенькам. По стенам вились лианы, стлались по потолку и спускались снова вниз, образуя между колоннами подобие кружева, расцвеченного всеми цветами радуги, за которое цеплялись желтые, красные и зеленые птицы.

Солнечные лучи врывались в ротонду, отражались в чистой прозрачной воде бассейна и освещали прекрасное лицо Джиованны, сидевшей задумчиво на верхней ступеньке в кисейном покрывале.

Мысли девушки были заняты Валериано, который оставил ее несколько минут назад. Джиованна думала, что молодой патриций уже ушел, но он и не думал уходить и, скрытый тенью кустов, любовался ею, которая была для него дороже всех сокровищ вселенной.

Джиованна казалась в эту минуту еще обольстительнее, тем более что она, не подозревая, что за ней наблюдают, предалась всецело своим чувствам: лицо ее выражало попеременно то сомнение, то надежду, то боязнь. Она улыбалась при воспоминании о счастливых минутах и хмурилась, когда думала, что ей не скоро придется увидать Сиани. Между тем Джиованна была предметом наблюдений не одного Валериано: мнимые разносчики и далмат, подкравшиеся незаметно к ротонде, тоже остановились как вкопанные и смотрели на бедную девушку глазами, в которых выражались восторг и удивление.

После продолжительного молчания, во время которого Заккариас казался погруженным в какое-то восторженное состояние, Азан дотронулся тихо до его плеча и кинул на него взгляд, выражавший ясно:

— Ну, обманул ли я вас?

Заккариас ответил не сразу: он не мог оторвать взгляда от молодой красавицы.

— Иоаннис, — ответил он наконец шепотом. — В Бланкервальском дворце было и есть множество женщин, превосходивших красотой эту девушку, но я никогда не чувствовал при виде их такого волнения, какое овладело мной в эту минуту.

— А знаете ли, почему вы испытываете это чувство, синьор Заккариас? — заметил далмат с улыбкой. — Потому что вы не видели раньше настоящих женщин, а только — рабынь, готовых исполнить малейший ваш каприз. Все те прелестные создания, которых приводили к вам ваши услужливые придворные, были не что иное, как мраморные статуи. Они двигались, говорили, глаза их блистали, но разум и воля были мертвы в них. По одному вашему знаку они преклонялись перед вами, но сердца их оставались безучастным к вам. Отсутствие всякого чувства, всякого желания и свободы лишали ваших Венер того таинственного обаяния, в котором состоит все могущество женщины. Вглядитесь хорошенько в Джиованну ди Понте: она вольна распоряжаться своим сердцем, и она свободна в своих чувствах. Сколько ума и доброты выражается в ее глазах! Под этими чудными формами скрывается возвышенная душа, не скованная в своих движениях… Если красота ее производит на вас такое глубокое впечатление — это потому еще, что вы встретили в первый раз женщину, которая горда и неприступна и не покорится никому без любви, даже если бы ее благосклонности добивался сам император Византии!

— Да, ты прав, Иоаннис! Велика прелесть свободной женщины, но не для меня, потому что я не привык обуздывать свои желания. Следуя обыкновенно примеру Александра Македонского, я рассекаю гордиев узел, вместо того чтобы мучиться, распутывая его… Пора, однако, подойти к Джиованне и заговорить с ней.

Иоаннис тихо раздвинул кусты и вошел в сопровождении мнимых разносчиков в ротонду.

Заметив этих людей, из которых она знала только одного Иоанниса, Джиованна живо приподнялась, ожидая, что далмат объяснит причину такого неожиданного посещения.

— Синьорина, — начал Азан, — простите, что мы осмелились явиться к вам непрошеными гостями, но меня послал к вам ваш отец.

Девушка взглянула на него с явным недоумением, и он, поклонившись с ловкостью византийского придворного, поспешил объяснить:

— Синьорина, мои товарищи — друзья Бартоломео ди Понте…

— Друзья, которых я никогда не видела?

— Может быть, вы и не видели их раньше, но они все же доказали ему свою преданность… Я просил их присутствовать при разговоре с вами.

— О чем же мне говорить с вами?! — произнесла Джиованна презрительно. — И к чему такая торжественность? Разве вы не были прежде нашим слугой? Вы, должно быть, хотите просить о какой-нибудь милости, как бывало прежде, когда вы делали какую-нибудь ошибку, за которую следовало вас наказать. Я заступалась за вас не раз, и отец всегда прощал вам по моей просьбе, если вы разбивали даже драгоценную вазу или портили прекрасную материю.

Заккариас улыбнулся, в то время как лицо Азана вспыхнуло при таком наивном воспоминании девушки. Но он постарался подавить свой гнев и проговорил взволнованным голосом:

— Я действительно хочу просить у вас милости… От вас зависит сделать меня навек счастливым или несчастным.

— Бедный Азан! Что же случилось, говорите! Я слушаю вас!

Джиованна была так прекрасна и спокойна, что далмат лишился на мгновение своей самоуверенности и не нашелся, что ответить. Глаза его устремились на нее с выражением не то смущения, не то дерзости, так что девушка невольно покраснела и поправила покрывало, которое съехало с плеч. Иоаннис понял, что необходимо высказаться скорее, как бы трудно это ни было, и проговорил, схватив руку смущенной дочери негоцианта:

— Синьорина, забудьте прошлое. Смотрите на меня, как на человека, который может поднять вас высоко над всеми патрициями, и скажите мне: согласны вы выйти замуж за этого человека или нет?

— Выйти за вас замуж, Азан?! — произнесла Джиованна со смехом, думая, что далмату вздумалось шутить так грубо. — И мой отец позволил вам сделать мне это странное предложение?!

Но вместе с тем в голове ее мелькнула мысль, что дело идет о каком-нибудь пари: какая же могла быть другая причина такой дерзости?

— Вы ошибаетесь, синьорина, — возразил Азан. — Я говорю истину, и товарищи мои могут подтвердить это.

— Да, — прибавил Заккариас. — Ваш почтенный батюшка сам позволил господину Иоаннису явиться сюда и поговорить с вами.

Но император раскаялся тут же в этих неосторожных словах, когда увидел, сколь ужасное действие произвели они на молодую девушку.

Джиованна побледнела, как смерть, бросила вокруг себя взгляд отчаяния, как будто уж было все потеряно для нее и, прислонившись к колонне, испустила жалобный стон.

Ее горе и видимое отвращение к Азану увеличили еще больше его страсть. Он принадлежал к тем развращенным натурам, которые хохочут над слезами других, которые ищут препятствий и презирают верность и покорность. Женщина, которую он любил, должна была стать его добычей, несмотря ни на что. Ему нравились лишь поцелуи, сорванные насильно, а не добровольные. Азан улыбнулся при мысли, что покорит сердце этой девушки, вырвет из него образ ненавистного ему соперника и заставит эти прекрасные глаза смотреть на него с нежностью. Он не верил в постоянство женщины, и гнусная игра ее чувствами доставляла далмату непередаваемое удовольствие.

Между тем Джиованна, немного опомнившись, проговорила вполголоса:

— Как могла прийти в голову моему отцу такая безумная мысль?.. Это или сумасшествие, или низость! Но отец и горд, и умен… Нет, этого быть не может: этот негодяй солгал!

И, обратившись к Иоаннису, сказала по возможности твердым голосом:

— Вы выполнили данное вам поручение и можете удалиться: слушать вас мне незачем.

Далмат предвидел взрыва гнева, а потому спокойствие Джиованны сильно его озадачило. Но он притворился, однако, что не понял ее и сказал:

— Синьорина, я понимаю, что вы не доверяете мне: я ожидал это и потому не обижаюсь на вас. Потрудитесь расспросить моих товарищей. Они подтвердят вам, что я просил вашего отца не насиловать ваши чувства. Мне нужно ваше добровольное согласие, и я далек от подлого намерения завладеть вашей рукой против вашей собственной воли. Примите, впрочем, к сведению, что не существует больше Азана Иоанниса, служившего в вашем доме: прошлое его погребено под званием сановника византийского двора…

— Точно так скрывают иногда грязный пол под дорогим ковром! — перебила Джиованна с горечью.

Иоаннис задрожал при этом оскорбительном замечании. Но он решился оставаться бесчувственным к уколам Джиованны, поэтому сказал с безмятежной улыбкой:

— Я считал, да считаю и теперь, что вы настолько великодушны и рассудительны, что не будете осуждать меня за неравное с вами происхождение.

— Вы ошибаетесь, Азан! Я считаю унижением считать, что меня оскорбил несчастный, который ел столько времени хлеб моего отца. Но вы вынудили меня напомнить, что вам следует отнестись с уважением к его дочери… Я не осуждаю вас за низкое происхождение или за то, что вы были бедны и служили нам. Я ненавижу вас за ложь, дерзость и зверство. Разве я не видела, как вы ползали перед моим отцом, а потом подговорили невольников взбунтоваться против него, чтобы донести на них, получить за это награду и подвергнуть их же строгому наказанию? Да я видела не только это, но и то, как вы покидали своего господина в минуту опасности, гнали ударами кнута от нашего порога нищих, молились лицемерно в церкви, а спустя минуту злоупотребляли именем Спасителя, давая ложную клятву во имя Его… Вот за все это презираю я вас, Иоаннис!.. Поверьте, что я соглашусь скорее умереть, чем принять ваше чудовищное предложение — назваться вашей женой.

Заккариас не мог отказать в уважении молодой девушке, щеки которой вспыхнули от негодования. Но Азан приготовился нанести решительный удар.

— Удаляюсь с отчаяньем в душе, синьорина, — произнес он с притворной грустью. — Вы уверены, что знаете меня хорошо, и я не смею предпринять ни малейшей попытки разубедить вас в этом. Мне только жаль, что вы продиктовали приговор как мне, так и вашему почтенному батюшке. Синьорина гонит нас, — обратился далмат к товарищам. — Пойдемте же просить Бога помиловать ее за то, что она осудила на смерть Бартоломео ди Понте!

Сказав эти слова, он направился твердым шагом прочь из сада, оставив молодую девушку, пораженную ужасом.

— Азан, — воскликнула она, — зачем вы мучите меня!.. Может быть, я обошлась с вами слишком невежливо… Но будьте же снисходительны к женщине, которая не всегда может сдержать своего гнева!

Далмат повернулся медленно к ней, между тем как Заккариас спросил шепотом аколута:

— Видел ли ты когда-нибудь создание, более привлекательное, чем эта горюющая девушка?

— Нет, монсиньор, — ответил Кризанхир. — Но эта патетическая сцена напоминает мне, что обворожительная Зоя отнеслась так же холодно к моей любви, как эта дочь купца к безумной страсти нашего друга Азана!

— Заметил ли ты, какой силой воли подавила она свое презрение и отвращение, когда была произнесена угроза ее отцу?.. Да, эта Джиованна далеко не прекрасная кукла, взгляды, улыбки и слова которой заучены. Это настоящая женщина, как сказал Азан, и счастлив тот, кого она полюбит!

Видя, что далмат приближается снова к Джиованне, Сиани почувствовал такую бешеную ревность, в причине которой не мог даже дать себе отчета, что не будь тут мнимых разносчиков, жизнь его соперника висела бы на волоске.

Прекрасная девушка села возле одной из колонн, обвитой розами, которые падали на ее чудные волосы и плечи, сообщая ей свой тонкий аромат и оттеняя еще резче ее бесподобную красоту.

— Признайтесь, Азан, — начала она робко, — что вы хотели испугать меня, что моему отцу не предстоит никакой опасности?

— Напротив, синьора, — возразил далмат. — Такова истина, и если вы желаете убедиться в ней, то взгляните на это.

С этими словами он вынул из кармана синий пергамент и указал в нем на имя Бартоломео ди Понте.

— Молите Бога, — прибавил он торжественно, — чтобы этот документ не попал в руки дожа или сенаторов. Патриции не любят господина ди Понте и, конечно, обрадуются возможности покончить с ним без дальних околичностей.

Несчастная девушка не ответила на эти слова.

Имя отца, находившееся в списке заговорщиков, поразило ее, как ударом грома, и Джиованна смотрела на Азана каким-то странным, почти диким взглядом.

— Но ведь этот документ не в руках сенаторов, — воскликнула внезапно девушка, схватив руку далмата. — Он у вас, вы можете его разорвать! Вы, конечно, и сделаете это: неужели вы захотите погубить моего отца?

Язвительная усмешка скривила губы Азана Иоанниса.

— Разумеется, нет! — отвечал он спокойно. — Я далек от мысли губить господина ди Понте, но обстоятельства сложились так неблагоприятно для него, что уничтожение этого документа принесет ему не много пользы. Я забыл сказать вам, что сенат уже поручил самым ловким из своих шпионов подкрасться к недовольным и завоевать их доверие, чтобы выдать потом изменников Совету десяти.

— Но если вы знали это, Азан, почему же вы не предупредили об этом отца?

— Я не могу ручаться, что доносчик не успел еще сделать свое дело, несмотря на всевозможные предосторожности со стороны заговорщиков.

— Так вы знаете доносчика? — спросила Джиованна, устремляя на далмата пытливый взгляд.

— Да, знаю. Его зовут Азаном Иоаннисом, — произнес шпион тихо.

— Как, и вы осмеливаетесь признаваться мне в такой двуличности в доме моего отца, которого избрали своей жертвой? — воскликнула с негодованием девушка, уничтожая далмата глазами, полными презрения. — Вы воспользовались его отчаянием, чтобы заставить сделать необдуманный шаг, а затем передать его в руки судей? О, эта низость достойна такого негодяя, как вы, Азан!

Далмат затрепетал.

— Мне не хотелось бы слышать подобные обвинения из ваших уст, синьорина, — проговорил он. — Если б я был действительно таким порочным человеком, каким вы считаете меня, то сказал ли бы я вам правду?.. Нет, Джиованна, вы слишком поспешны в заключениях о характере человека. Я не так низок, чтобы рыть яму под ногами своего прежнего господина! Бартоломео ваш отец, Джиованна, а я люблю вас… Люблю уже давно, именно с тех пор, когда я сводил концы с концами и был слугою… Одного звука вашего голоса было достаточно, чтобы усмирять кипевшую во мне злобу и заставлять меня мириться с бедностью и унижениями. Я тяготился рабством, но я переносил его с готовностью, потому что оно позволяло мне жить возле вас, прислушиваться к шелесту вашего платья. Вы могли бы сделать тогда из меня и героя, и изменника: чтобы приобрести вашу любовь, я был готов на любую жертву, которую вы потребовали бы от меня. Подумайте теперь: могу ли я быть предателем вашего отца?.. Но не в моих силах изменить стечение обстоятельств, которые бросают меня самого из стороны в сторону. Я на стороне народа, который желает видеть своим начальником Бартоломео ди Понте. И вот мне удалось заручиться ради блага недовольных поддержкой восточного цезаря, перед именем которого бледнеют сенаторы Венеции. Моя роль в этой политической интриге, — продолжал далмат, — не так предосудительна, синьорина, как, может быть, вы думаете. Я принял ее не из корыстных или честолюбивых целей, а единственно потому, что почести, которыми осыпает Мануил своих приверженцев, позволяли мне рассчитывать на возможность стать равным вам и получить когда-нибудь эту нежную ручку. И потом, если не брать даже в расчет мое собственное счастье, я должен был добиваться почестей, так как не видел другой возможности спасти вашего отца от ссылки, конфискации имущества и даже смерти: сенат присудил бы ему, наверное, одно из строжайших наказаний, если б убедился в его популярности… О Джиованна, измените же, наконец, ваше дурное мнение о моей личности: я его не заслуживаю! Не я предлагаю вам брак, мысль о котором внушает вам такой непреодолимый ужас. Я согласен любить вас по-прежнему, то есть издали, и ни один взгляд, ни одна жалоба не выдадут вам моего горя. Но греческий император обещал Бартоломео содействовать его избранию в дожи, если ваш отец даст ему залог верности, а этим залогом и является наш брак, Джиованна! Вы отказываетесь, и разрушаются все наши планы. Мануил не простит, разумеется, этого, и отомстит Бартоломео за нарушенное слово. Он заставит меня, свое орудие, представить в сенат этот роковой документ, который станет смертным приговором господина ди Понте, подписанным исключительно вами.

В течение всей речи Азана молодая девушка сидела, не говоря ни слова, но, когда тот закончил, она приподнялась и проговорила мягким и тихим голосом.

— Вы заключили, однако, очень выгодный торг с византийским двором, Азан, а я и не подозревала до сих пор, что и вы привязаны не меньше нас, легкомысленных женщин, к благам мира сего.

Иоаннис был тонким знатоком женского сердца, и потому крайне удивился внезапному повороту мыслей Джиованны.

— Какое же место занимает великий дрюнжер греческого флота во время официальных церемоний в Бланкервальском дворце? — продолжала она.

— Он следует за протобастом, синьорина, — ответил далмат.

— А пользуется ли жена этого сановника равными с ним почестями? — спросила молодая девушка.

— Да, с ней обходятся, как с королевой. Наши патриции не могут даже представить себе все великолепие и роскошь византийского двора: при нем сохранились еще в целости обычаи азиатских империй, в которых сатрапы воздавали своему повелителю честь, одинаковую с Богом.

— Но эти сатрапы часто и убивали своего земного Бога… Впрочем, это не касается нас… Вы правы, Азан, говоря, что нельзя упрекать за прошлое, как бы оно ни было низко. Кто же посмеет признать в таком сановнике восточной империи смиренного слугу простого венецианского купца?

— В таком случае вы позволите надеяться, синьорина, что и вы простите адмиралу Мануила Комнина все то, чем он заслужил ваш гнев в качестве прежнего слуги Азана?

— Для меня не существует больше Азана! — перебила девушка. — Вы стали вельможей и, разумеется, будете теперь поступать в соответствии с новым званием. Прежде вы поступали не совсем честно, и — говоря откровенно — мне это очень не нравилось. Но в настоящее время я уверена, что вы стали другим человеком. Если прежде вам приходилось терпеть различные унижения и трепетать перед всеми, когда вы были слугой, то, едва став начальником, вы будете, разумеется, гордым и непреклонным. Если вы прежде трусили, когда бывали поставлены в необходимость рисковать жизнью для своего господина, то, я убеждена, вы дадите теперь всем своим подчиненным пример мужества и…

— А! Наконец-то вы стали судить обо мне иначе! — воскликнул обрадованный далмат. — Да, вы правы: во мне изменилось действительно все, за исключением моей глубокой и беспредельной любви к вам, Джиованна! Но что я говорю? На что мне почести, на что мне слава, если я обманут во всех своих надеждах, если я отвергнут той, для которой я не пожалел бы жизни?

Говоря это, Иоаннис взглянул на нее с мольбой, как бы надеясь поколебать ее решение.

Джиованна была ужасно бледна. Но она пыталась через силу улыбнуться, чтобы скрыть от Азана состояние своей души:

— О, вы плохо изучили характер женщин, если не заметили, что все они поддаются желанию властвовать над всем, что окружает их! — проговорила Джиованна то ли нежным, то ли грустным тоном. — Признаться ли вам, что все обаяние Сиани для меня заключалось лишь в том, что он принадлежит к древнему и знаменитому роду? Меня прельщала единственная надежда, что он может открыть мне доступ в новый мир, на который я любуюсь сейчас только издали?

Иоаннис был в восторге от этих слов, но боялся верить им.

«Джиованна ли это говорит? — спрашивал он себя мысленно. — Неужели сердце ее покорялось одному тщеславию?»

Он посмотрел на нее с недоверием, ожидая встретить на ее лице выражение насмешки.

— Нет! — произнес далмат внезапно. — Вы не из тех женщин, которые руководствуются при выборе мужа расчетом. Вы соглашаетесь забыть мои ошибки, потому что надеетесь избавить меня совершенно от них. Вы не отвергаете моего предложения, чтобы спасти отца… Но это все равно для меня! Я принимаю вашу жертву, Джиованна, в полной уверенности, что настанет день, когда вы сможете гордиться своим мужем.

— Моим мужем! — повторила она разбитым голосом, между тем как Иоаннис схватил ее дрожащую руку и покрыл страстными поцелуями.

В ту же минуту кусты зашевелились, и глаза удивленной девушки увидели сквозь листья искаженное гневом лицо патриция, следившего диким, почти безумным взглядом за всем происходившим. Джиованна вздрогнула. Она сообразила мигом, что ревность может заставить молодого человека забыть всякую осторожность и помешать ее замыслу.

— Идите к моему отцу, — сказала она Азану, — и скажите ему, что я сдержу слово, которое он дал за меня. Уходите же: я должна и хочу остаться одна.

Иоаннис встал.

— Повинуюсь, синьорина, — сказал он. — Я готов всегда исполнять ваши приказания так же слепо, как и в то время, когда я был слугой Бартоломео ди Понте.

Затем, отвесив почтительный поклон, Азан ушел в сопровождении разносчиков, которые раскланялись с Джиованной со свойственной грекам вежливостью.

— Монсиньор, — обратился далмат к Заккариасу, когда они отошли на некоторое расстояние. — Я думаю, вы поняли, как велико очарование женщины, свободной в своем выборе?

— Да, отозвался Заккариас. — Это прелестная, птичка, а ты, мой любезный Азан, отличный птицелов!

И, наклонившись к уху далмата, он добавил насмешливо:

— Меня в особенности очаровали ее ум и находчивость: она чудесно одурачила хитрого Иоанниса. Если до этой комедии она презирала его, но в настоящую минуту чувствует к нему, по всей вероятности, полное отвращение.

Если б Заккариас вздумал повернуть назад, к ротонде, подозрения его оправдались бы в полной мере: Валериано не замедлил подойти к молодой девушке. Лицо его носило следы страшных душевным мук, которые он перенес во время разговора Джиованны с Азаном Иоаннисом.

— Джиованна, — начал он. — Если бы я не слышал сам, как вы обещали свою руку этому далмату, то не поверил бы никогда, чтобы женщина могла измениться так скоро и так легко. Я верил в вашу искренность, как в свою собственную. Я был готов оправдывать вас в глазах у целого света, но, разумеется, не в ваших собственных. Будьте же счастливы с Азаном Иоаннисом, который предлагает вам роскошь и почести. А Сиани не может предложить вам ничего, кроме нищеты и жизни в изгнании… Боже праведный, мог ли я вообразить что-нибудь подобное? Я любил вас беспредельной любовью, я поклонялся вам, как божеству. Я никогда не сомневался в вас, Джиованна! И в самом деле, можно ли было допустить мысль, чтобы эти чудные, ясные глаза лгали, чтобы этот прекрасный рот произносил то, чему не сочувствовало сердце, так часто бившееся на моей груди?.. Но не бойтесь! Я не разрушу ваше счастье!

Волнение теснило грудь патриция. Он замолчал, и крупные слезы покатились по его бледным, исхудалым щекам.

Девушка, ошеломленная градом жалоб и упреков, также не могла сдержать рыданий.

— Валериано! — воскликнула она, кидаясь на шею Сиани. — Неужели ты не понял значения происходившего сейчас? Неужели не понял, что это была хитрость, комедия?! Не верь ушам и глазам: они тебя обманывают. Если у меня на лице и была улыбка, зато в душе был ад! Но отвечай, Сиани: могла я раздражать это чудовище, от которого зависит жизнь моего отца или нет?!

Изумленный и обрадованный такими словами, патриций упал на колени и покрыл руки возлюбленной страстными поцелуями.

— Ты несправедлив, Валериано, — продолжала она с волнением. — Для того чтобы спасти отца, я могла, конечно, надеть маску. Но мог ли ты подумать, что я так пуста и легкомысленна, что забуду те дорогие, те счастливые часы, которые мы проводили на этом самом месте, Сиани!

— Прости меня, — умолял патриций. — Я виноват, но я думал, что ты разлюбила меня, что ты не хочешь больше мечтать о безграничной преданности отверженного всеми.

— Дорогой мой, могу ли я сделать это! — воскликнула Джиованна. — В состоянии ли я изменить свое сердце, вслушиваться с упоением в звуки другого голоса, трепетать от взгляда или страдать от упреков или ревности другого?.. Ах, Валериано, разве я отказалась бы разделить с тобой бедность и изгнание, если б не нужно было покинуть для этого отца? Но ты слышал, что говорил Азан. Он смотрит на Бартоломео ди Понте, как на свою добычу… Помоги мне спасти отца, не оставляй нас, дорогой! Далмат признался, что он играет двойную роль перед сенатом: не можешь ли ты уличить его в этом? Сенат простил бы тебя, и наше счастье было бы достижимо.

— Это так! — согласился молодой человек. — Но разве ты не берешь во внимание то, что у нас нет никаких улик в двуличности далмата? И притом патриции могут и не поверить словам того, кого подозревают в измене. Но допустим, что мне поверят, — что же будет тогда? Азан погибнет, без сомнения. Но в то же время он может отомстить всем нам, увлекши в своем падении и твоего отца.

— О, мой бедный отец! — проговорила молодая девушка, дрожа всем телом. — Я уверена, что ему было нелегко обещать мою руку этому извергу. Он сам ненавидит его, насколько мне известно… Но он увлекся мыслью о славе. Да, Валериано, что ни говори, а только тебе и по силам отвести его от пропасти, на краю которой он находится в настоящее время по милости Азана, сумевшего прельстить его блестящими надеждами. Мне, к несчастью, не снять повязки с глаз отца: он припишет мои попытки разубедить его в искренности далмата ничему другому, как моей привязанности к тебе. Ты видишь теперь, Сиани, — добавила, рыдая, девушка, — что я нахожусь в каком-то лабиринте, из которого мне невозможно выбраться. Ты вот предлагал мне бежать с тобой. Но предложишь ли ты это снова?.. Могу ли я платить отцу такой неблагодарностью за всю его нежность, за все его заботы, оставив его умирать ради своей эгоистичной любви?

— Нет, Джиованна, это было бы низостью! — ответил печально Сиани. — Ты не можешь оставлять отца в такой критический момент на произвол судьбы. Но тем не менее не надо унывать и следует поискать способ, чтобы вырваться из сетей Азана.

Легкий румянец выступил на личике Джиованны.

— Так ты все-таки надеешься воспрепятствовать этому браку? — воскликнула она, схватив с надеждой руку Сиани. — Неужели это правда? Неужели мы можем еще надеяться на лучшее? Ободри меня, Валериано, а иначе я разорву свои оковы в тот самый день, как положат их на меня. Клянусь тебе, что Азан Иоаннис не обнимет меня живой.

— Зачем ты говоришь о смерти? — воскликнул Сиани, побледнев при мысли о такой возможности. — Зачем приходить в отчаяние прежде времени? Дож Виталь Микели мой дядя. Я пойду к нему… Ворвусь насильно, если не пустят меня добровольно, и, раскрыв заговор его верного шпиона против нашего дорогого отечества, испрошу у него помилования твоему отцу.

С последними словами патриций прижал Джиованну к своей груди, и оба забыли на время весь мир и свое горе.

XX. Как догаресса[18] учила своего мужа делать золото

Пробило пять часов на громадной кирпичной башне Де ла Пиазета, когда дож Виталь Микели, одетый во все черное, вошел в свой дворец с такой поспешностью, что всякий подумал бы: не убегает ли он от каких-нибудь злодеев? Его добродушное лицо с большими проницательными глазами и слегка горбатым носом носило печать истинного величия. Этот человек был одним из тех великих мира сего, которые сжимают и во сне рукоять своего кинжала и прохаживаются посреди своих гостей не иначе как имея под платьем стальную кольчугу даже в дни щедрости, когда они разбрасывают горстями золото и серебро.

Дож Микели пользовался большим почетом у всех приверженцев старины: он вел свой род от трибунов, стоявших прежде во главе республики. В народе их очень уважали.

В эпоху, когда происходили эти события, патриции вели свое происхождение от официальных должностей, которые они занимали, и сохраняли характер магистратуры.

Сенат венецианский был тоже не чем иным, как старинным трибуналом, составленным из сорока человек; назывался он Советом сорока. Комиссия десяти в те времена не была еще собранием шпионов, которых боялись все начиная от самого дожа и кончая последним гондольером. Республика придерживалась простых, первоначальных форм гражданства и управлялась дожем, которому, однако, не часто жилось спокойно, потому что венецианцы были очень своевольны.

В 1069 году, например, все венецианские жители собрались возле Лидо и кричали: «Мы хотим Сильвио!» Этих слов оказалось достаточно, чтобы возвести Доминико Сильвио на трон дожей. Выбор происходил обычно в церкви, на площади или близ лагуны.

Провозглашенный народом дож становился всемогущим. Он назначал сановников, собирал Совет сорока или народ по своему усмотрению налагал подати, вел войны.

Виталь Микели, которого современные историки называли иногда Михиели, чувствовал, что почва под ним неверная. Дворец его, переполненный прежде придворными, опустел в эти дни. Поднимаясь по лестнице, дож припомнил невольно день своего избрания. Он вспомнил, как народ провозгласил его своим дожем, как он, сопровождаемый цветом венецианских вельмож, в числе которых были его племянник Валериано и патриций Молипиери, отправился в собор Святого Марка, чтобы помолиться и поблагодарить Бога за его милости.

В его памяти воскрес тот миг, когда на него надели корону венецианского герцога, и глубокий вздох вырвался из его груди.

Дож остановился на минуту, взволнованный этими воспоминаниями, и пробормотал:

— Мне кажется, что с этого самого славного дня во всей моей жизни протекло столетие… О, корона не держится на моей голове, венецианцы хотят отнять ее у меня, а я не в состоянии отдать ее, чтобы снова стать простым гражданином, спокойным в своей безызвестности… Я хочу дойти до цели… Я чувствую себя справедливым судьей и хорошим солдатом, в чем же могут упрекнуть меня? Разве я виноват, что разные невзгоды обрушились на венецианцев?

Он направился дальше и вошел в мрачную галерею, едва освещенную слабым лучом света, проникавшим сквозь разрисованные стекла окон. Погруженный в мрачные мысли, почтенный дож не заметил, что в одном из углов галереи стоял гигантского роста человек с длинной, разделенной надвое бородой, с курчавыми волосами, украшенными кораллами, одетый в изорванную донельзя пеструю одежду и походивший на каменного тритона.

Виталь Микели прошел мимо этой чудовищной фигуры, не обратив на нее внимания, и направился к комнате, в которой дожа обыкновенно ждала его жена Лукреция, славившаяся своими капризами, любовью к роскоши, а также великодушием и смелостью.

Эта комната с позолоченным потолком была убрана золотыми и серебряными статуэтками, античными бронзовыми вазами и другими предметами роскоши. Около одной из стен, обитых дорогими обоями, стояла великолепная резная кровать из черного дерева.

Посредине стоял сундук, нагруженный шелковыми материями, парчой, драгоценными головными уборами, жемчугом, бриллиантами и тончайшей восточной кисеей.

Перед сундуком стояли три женщины, перебирая все эти прекрасные вещи, которые были способны удовлетворить даже самый прихотливый и утонченный вкус.

Это были догаресса Лукреция и ее дочери. Все они поражали своими черными глазами, золотистыми волосами и ослепительной белизной лиц и плеч. Мать казалась старшей сестрой своих дочерей по своей свежести, живости и грации. Эти прекрасные существа, беспечные, наивные и живые, казались созданными единственно для того чтобы блистать весь век нарядами и красотой во дворце.

Все они так были погружены в свое занятие, что даже не заметили дожа.

Войдя в комнату, Виталь несколько минут смотрел угрюмо на жену и детей.

— О женщины, женщины, как вы беззаботны и легкомысленны! — произнес он печально. — Вам нет дела до завтрашнего дня, вас не пугает то, что горизонт покрывается тучами. Уже буря приближается, а для женщин достаточно браслета или ожерелья, чтобы заставить их забыть всякую опасность.

— А! Это вы, отец! — воскликнула с улыбкой младшая из дочерей, Августина. — Вы всегда готовы бранить нас за то, что мы отдыхаем несколько минут от наших постоянных забот… Пусть занимаются политикой важные сенаторы, а нам больше пристало выбирать украшения, которые могли бы сделать нас привлекательнее в ваших глазах.

— Дайте нам лучше совет и не упрекайте нас, — подхватила старшая. — Я не могу решиться купить что-нибудь, не посоветовавшись с вами. Будьте же снисходительны к капризам вашей Порчии, иначе она перестанет любить вас… Как нравится вам этот браслет?

Но дож не улыбнулся, как ожидали дочери. Он, напротив, стал еще угрюмее и проговорил нетерпеливо:

— Так ваши мысли заняты только выбором браслета?.. Можно, право, подумать, что жизнь есть бесконечный праздник, а вы сотворены, для того чтобы нравиться мужчинам и возбуждать зависть других женщин!

— Признаюсь, что мне доставляет удовольствие и то и другое, — сказала Августина.

— А я нахожу, — прибавила Порчиа, — что дочери дожа обязаны думать о том, как бы их не затмевали плебейки вроде Джиованны ди Понте, которая кичится своим богатством и своей грубой красотой.

— О, безмозглые куклы! — воскликнул гневно Виталь. — Вы заботитесь о пустяках, а не думаете о том, что греческий флот уже вышел в Зараский порт?

— Ну и что! — удивилась Августина. — Разве у нас мало трехъярусных галер и других кораблей? Разве мы не опытнее в мореходстве этих восточных разбойников?

— Это так! Но, кроме этого, существует и другая опасность: в Венеции не сегодня, так завтра вспыхнет мятеж.

— Это невозможно! — возразила Порчиа. — Ведь ваши кандиотские наемники не разучились еще смотреть в оба и владеть своими длинными копьями!

— Смейтесь, шутите, покупайте парчовые платья, выбирайте браслеты и мечтайте о пирах! Какое вам дело до того, что милостивый Мануил Комнин возвращает нам всех венецианских пленников?

— Но это же радостная новость, Виталь, — произнесла с ясной улыбкой догаресса. — Я не понимаю, почему она так пугает вас?

— Лукреция, милая Лукреция! Видели ли вы когда-либо, чтобы я дрожал во дни войны или мятежа!

— Нет! Неустрашимее вас я не знаю никого. Поэтому я и начинаю беспокоиться серьезно, видя вас таким огорченным и встревоженным.

Дож окинул жену и дочерей грустным взглядом и прошептал:

— Я боюсь не за себя, а за вас, дорогих моему сердцу!

— За нас?! — повторили сестры с удивлением и недоверчивостью.

— Да, — ответил Виталь. — Не страшен мне греческий флот, хотя наши галеры и отосланы в экспедицию. Не страшен и мятеж, несмотря на то что уж обезоружены несколько отрядов наших стрелков, так как мы всегда можем победить видимых врагов…

— Какой же таинственной опасности страшитесь вы, Виталь? — спросила догаресса, между тем как дочери устремили на отца недоумевающие взгляды.

— Не знаю, следует ли говорить вам правду? — сказал дож нерешительно. — Не лучше ли оставить вас в неведении?.. Нет, впрочем, неожиданность может поразить вас хуже…

— Говорите, говорите! — настаивала догаресса, которой овладело сильнейшее беспокойство. — Я не забываю, что я жена дожа. Может быть, я показалась вам сейчас очень легкомысленной, но вам не в чем будет упрекнуть меня, когда я узнаю, что моему мужу и детям угрожает серьезная опасность.

— Да заступится за нас святой Марк!.. К Венеции приближается чума. Ее везут с собой пленники, которых возвращает нам так великодушно Мануил Комнин.

— Чума?! — повторили женщины, задрожав от ужаса. — Пресвятая Дева, спаси нас!

— Нет ли какой возможности предотвратить хоть от наших детей эту кару? — спросила внезапно Лукреция, прижимая к груди дочерей, как бы желая защитить их. — Мне кажется, что можно отправить их на материк… Я же останусь, разумеется, с вами. О, у меня не будет недостатка в мужестве, если только буду знать, что наши девочки находятся вне ударов чумы.

— Это невозможно! — ответил дож. — Патриции будут заподозрены народом в измене, если вышлют свои семейства из города. Наши жены и дочери обязаны подавать пример гражданам, и потому должны оставаться в Венеции.

Сестры встали на колени и молили Бога избавить их родной город от страшной болезни. К догарессе первой вернулось ее хладнокровие.

— Никогда не следует унывать! — сказала она. — Будем придумывать средства избежать беды, вместо того чтобы предаваться бесполезному отчаянию.

— Предаваться несбыточным надеждам тоже не следует, — произнес Виталь, — нам остается только приготовиться к смерти и умолять Бога пощадить детей… О, дорогие дети, с каким удовольствием искупил бы я вашу жизнь своей кровью! Я уже исполнил свое предназначение, но вы, прекрасные молодые создания, жаждущие счастья, не должны преждевременно ложиться в могилу.

Слезы заструились по его щекам.

— Виталь, мужчина должен действовать, а не плакать! — проговорила Лукреция. — Я не понимаю вас… Отряд стрелков может проводить ночью наших дочерей в Лидо, откуда перевезет их на материк какой-нибудь рыбак. Если не хватит оружия, то можно взять из арсенала.

— Арсенал опустошен сегодня утром шайкой гондольера Доминико.

Лукреция затрепетала.

— Но разве нельзя купить оружие? — спросила она. — Дайте жидам побольше золота, и они достанут оружие даже из-под земли.

— Это так! Но откуда же я возьму золото? — возразил Виталь. — Когда казна наша пуста!

Догаресса остолбенела при этом неожиданном известии. Августина и Порчиа тщетно прижимались к ней и целовали ее руки: бедная женщина растерялась от горя и не отвечала на их ласки.

— Если бы кто-нибудь из моих недоброжелателей увидел, что я плачу, то постыдился бы называть меня неумолимым деспотом! — заговорил снова дож. — Не одно семейство бедняков прокляло меня за мои строгие меры, которыми я надеялся спасти республику… Лукреция, жена дожа, должна быть готова погибнуть вместе с ним! В Венеции не так уж трудно слететь с герцогского трона в кровяную лужу!

Смертельная бледность покрыла лицо догарессы, и она проговорила с беспредельной тоской:

— Господи, наказывай нас одних, но пощади наших детей!

— Бессилие считается здесь преступлением, — продолжал Виталь. — При каждой общей беде, при каждой новой невзгоде венецианский народ обвиняет в своей слепой ярости дожа за то, что тот не может бороться с обстоятельствами. Вспомните, какая участь постигла моих предшественников? Пятеро из них должны были отречься от трона, девять были свергнуты, пятеро задушены, а еще пятерых сослали с выколотыми глазами. Вся же вина их состояла только в том, что они не могли предотвратить голод, чуму или поражение армии… Злоба своевольных венецианских плебеев не знает границ, и они вымещают ее постоянно ни на ком другом, как только на своем, ни в чем не повинном доже.

— Папа, вы должны бежать, пока не разразилась новая буря над вашей головой! — воскликнула Августина, обнимая отца.

— Нет, не бежать надо, а бороться изо всех сил! — проговорила гордая Порчиа. — Сестра думает только о вашем спасении, а я думаю и о вашей славе.

Наступило глубокое молчание, прерываемое только рыданиями догарессы, обнявшей своего мужа, на лице которого изображалось сильное уныние. Но Лукреция не принадлежала к тем пассивным натурам, которые склоняются покорно под ударами рока, не делая никакой попытки уклониться от них. Эта женщина умела наслаждаться жизнью, но и не падала духом в трудную минуту.

Когда дож, высвободившись из ее объятий, спросил:

— Отошлете ли вы теперь купца, который предложил вам эти драгоценности?

Она ответила решительно:

— Нет! Я позову его сюда немедленно, чтобы вы могли покончить с ним торг!

Виталь поглядел на жену с удивлением, но она подошла торопливо к входу в галерею и крикнула:

— Эй, Панкрацио, иди сюда!

Вслед за этим раздались тяжелые, мерные шаги, и в комнату вошел уже известный читателю нищий, драпировавшийся с гордостью в изорванный плащ.

Дож посмотрел на него с непритворным изумлением.

— В своем ли вы уме, Лукреция?! — воскликнул он. — Неужели вы хотите покупать что-нибудь у этого человека?

— Могу уверить вас, что наш милый Панкрацио пришел совершенно кстати! — ответила женщина с улыбкой. — Не мешайте же мне делать то, что я нахожу нужным… Дорогие мои, — обратилась она к дочерям, — принесите сюда все наши ценные украшения.

Когда девушки вышли, она приблизилась к нищему, созерцавшему с видом бесконечного удивления ее дивную красоту, и проговорила просто:

— Унеси этот сундук со всем, что заключается в нем: нам нужны теперь не бриллианты и не парча, а оружие.

— Оружие?! — воскликнул со звонким смехом Панкрацио. — Да разве ваша светлость хочет сесть на лошадь и отправиться на войну?.. Оружие нужно вам? Но где ж прикажете взять его? Не у меня же ключи от арсенала!

Дож не сводил глаз с нищего, который скрывал под маской добродушия и веселости самые зверские инстинкты и бездну всевозможных пороков.

Панкрацио смутился под этим пристальным взглядом и приготовился, очевидно, к отступлению.

— Бездельник! — произнес презрительно Виталь. — Ты знаешь не хуже меня, что в арсенале не осталось ни одного меча.

— Я, монсиньор, не слышал об этом, — воскликнул нищий, делая вид, что очень удивлен такими словами, — но вы, вероятно, забыли, что я не занимаюсь общественными делами: тому, кто обременен многочисленным семейством, некогда собирать новости.

— Тем хуже для тебя, Панкрацио, ведь ты не сможешь скрыться в толпе, когда будешь участвовать в каком-нибудь дурном деле. Я видел тебя сам в окружении отъявленнейших негодяев, ограбивших арсенал, и хорошо запомнил твое лицо.

— О, ваша светлость была обманута сходством, из-за которого я страдал уж не раз! — возразил нищий смиренно. — Я имею несчастие походить точь-в-точь на своего брата, который занимается ловлей раков и заслуживает быть повешенным за все свои гнусные проделки. Если он еще пользуется жизнью и свободой, то, конечно, обязан этим моим за него молитвам.

— Да, это сходство поразительно в высшей степени и опасно для тебя, — проговорил холодно дож. — Берегись, как бы тебя однажды не повесили по ошибке! Нет, любезный Панкрацио, ты можешь обманывать легковерных. Но что касается меня, то ты не проведешь дожа своим смирением! Я сам слышал, как один из твоих товарищей, длинный и невероятно худой, сказал тебе, подавая связку копий: Панкрацио, тут достаточно оружия, чтобы убить хоть тридцать дожей!.. На что ты ответил ему смехом…

— Царь ты мой небесный! — воскликнул с негодованием нищий. — Как может ваша светлость ни с того ни с сего осуждать неповинного ни в чем бедняка, думающего день и ночь только лишь о том, как бы прокормить своих детей? Поверьте, что мой славный друг Корпозеко только шутил… Ему и в голову не приходила никогда мысль убивать дожа. Наши желания очень ограниченны: ему хотелось бы растолстеть, а мне похудеть — вот и все!

— Перестань дурачить нас! — перебил строго дож. — Отвечай мне без уверток, был ты в числе грабителей, опустошивших арсенал, или нет?

Вопрос был поставлен так прямо, что Панкрацио смутился, несмотря на все свое нахальство, и невольно покосился на дверь.

— Выслушайте меня, монсиньор, — проговорил он, наконец. — Я по природе своей враг всякого шума и насилия. Да кроме того, Бог наградил меня такой дородностью, которая положительно препятствует мне принимать участие в каких бы то ни было буйствах. Могу заверить вас, что если бы я присутствовал при грабеже, о котором вы говорите, то плакал бы горькими слезами над заблуждением народа и молился бы за него.

— Право, подумаешь, что ты невинный ягненок! — воскликнул гневно Виталь. — Но довольно об этом. Из твоих слов я заключаю, что ты молишься только за одних негодяев, но не за честных людей… Сказать ли тебе, зачем ты присутствовал при грабеже и поощрял своих товарищей, если не делом, то словом? — прибавил он.

Панкрацио побагровел, и по его гигантскому телу пробежала заметная дрожь от осознания, что отрицать свое присутствие в толпе грабителей было невозможно.

— Очень хотелось бы узнать мнение вашей светлости, — ответил он с покорностью, которой далеко не соответствовал его хитрый взгляд.

— Ты вовсе не старался укротить бешенство народа, но пользовался им. Мне известно, что оружие продано евреям в гетто.

— В моей ли власти было помешать этому богопротивному торгу? — заметил нищий, вздохнув сокрушенно.

— Конечно, не в твоей. Ведь ты сам был, по обыкновению, посредником между покупателями и продавцами!

— Это ужасная клевета! — воскликнул Панкрацио, простирая к небу свои громадные руки. — Позвольте мне доказать мою невиновность… Пусть судят меня, пусть подвергнут меня мучительной пытке, если я действительно помогал продать евреям оружие!.. Позовите свидетелей!.. Клянусь всеми святыми, что я честный нищий и обвинен несправедливо… Ваша светлость, умоляю вас о правосудии! Я не позволю бросить тень позора на моих детей… О, милые дети, если б вы знали, что дож подозревает меня в грабеже и измене, то вы отказались бы принять из моих рук хлеб, который я добываю вам ежедневно с таким трудом!

Но Виталь Микели ни чуть не был разубежден этой наглой комедией.

— Ты просишь, чтобы тебя подвергли пытке? — сказал он сухо. — С большим удовольствием! В этой милости я не откажу тебе!

Нищий побледнел.

— Воля ваша, монсиньор, — отозвался он, — но вы увидите, что я перенесу молча все мучения… Бедное семейство мое тоже не пропадет: все поспешат наперебой обеспечить его существование, когда узнают, что вы убили меня.

— Я прикажу обыскать все углы гетто! — воскликнул дож, удивленный цинизмом Панкрацио.

Последний усмехнулся и ответил:

— Евреи хитрее вашей светлости, они не оставят своих сокровищ на виду! Ничего вам не поделать с ними, если б даже я подтвердил вам, что оружие куплено ими!

— Бессовестный подлец! — закричал дож вне себя. — Ты смеешь издеваться над своим господином?

Он поднял руку, чтобы ударить негодяя, который смотрел ему бесстрашно в лицо.

— Угрозы неуместны тут! — сказала Лукреция, удерживая руку мужа.

Панкрацио между тем наполовину прикрыл глаза и принял позу человека, молящегося за своих судей.

Догаресса обратилась к нему и спросила спокойно:

— Хочешь ли ты продать нам оружие?

— А кто заплатит за него, ваша светлость? — спросил нищий, открыв глаза. — Сокровищница пуста…

— Откуда ты знаешь это?

— О Господи, я стоял возле дверей, когда его светлости угодно было сообщать вам эту новость!

В это время вернулись молодые девушки с большим ящиком из сандалового дерева, который и поставили на стол. Догаресса открыла его и показала нищему заключавшиеся в нем драгоценности.

— Как ты думаешь, — спросила она. — Могут ли эти вещи быть обращены в золото? И нельзя ли купить на них железо?

Глаза нищего загорелись огнем жадности.

— Да, синьора, — ответил он. — На сокровища нет определенной цены, и потому я предпочитаю их деньгам, так как легче…

Он остановился, поняв свою неосторожность, но потом продолжал:

— Одним словом, ваша светлость, я весь к вашим услугам, если вы дадите десять таких ящиков обитателям гетто, с которыми я живу по соседству…

— Называй их уж прямо своими сообщниками, гадкий ростовщик! — перебил раздраженный дож. — Ты думаешь, я не знаю, что ты вовсе не нищий, хотя и увешиваешь себя грязным тряпьем.

Панкрацио притворился, что не слышал замечания дожа, и продолжал:

— Да, синьора, взамен десятка ящиков, подобных этому, евреи найдут вам все оружие, украденное из арсенала.

— Ну тогда торг можно считать законченным, Панкрацио, — сказала Лукреция холодно. — Скажи своим соседям, чтобы они готовились обменять свою добычу на мои ящики с драгоценностями, которые будут доставлены им не позже трех часов нынешнего дня.

— Что вы хотите сказать, душа моя! — спросил Виталь, не веря своим ушам.

— Я хочу сказать, что поняла только теперь цену этих вещей: вместо того чтобы служить кокетству и тщеславию, они спасут Венецию.

Дож был сильно тронут благородным поступком своей жены.

— О Лукреция! — проговорил он. — Вы ответили мне великодушием за мои упреки!

— Я уверена, — продолжала она, — что все жены и дочери патрициев поспешат последовать нашему примеру… А когда Венеция вернет благодаря нашей жертве свое спокойствие и прежнее благосостояние; когда дож и сенаторы снова созовут на свои блестящие пиры гостей, тогда мы явимся с гордостью без малейшего украшения, в самых простых платьях, которые уж не возбудят ничьей зависти.

— Вы будете по праву гордиться, — сказал Виталь. — Народ и патриции скажут, указывая на возродившуюся Венецию: «Мы обязаны спасением республики Лукреции Микели! То, что не мог сделать никто из нас, то сделала женщина!»

— Вы знаете, что мы неравнодушны к лести и потому хотите вознаградить нас ею заранее за одно наше доброе намерение! — произнесла с улыбкой догаресса. — Нечего, однако ж, терять попусту время. Надо действовать… Панкрацио, торг заключен между нами?!

— Конечно, заключен, синьора, несмотря на вопиющую несправедливость дожа относительно меня. Побегу теперь в гетто, пока еще не заперты ворота.

— А я отправлюсь между тем к женам и дочерям патрициев, чтобы призвать их делать пожертвования. Ты же, Панкрацио, прикажи мимоходом моим слугам приготовить мне гондолу.

XXI. Мятеж

Сенаторы, созванные дожем, пришли во дворец с твердым намерением защищать его до последней возможности. Вместо того чтобы собраться торжественно в зале заседаний, они начали совещаться на «Лестнице великанов», получившей свое название от двух громадных статуй, Нептуна и Марса, стоявших по бокам ее.

На верхней ступени этой мраморной лестницы, которая вела во вторую галерею, сидел на троне Виталь Микели. Радостная улыбка пробегала по его лицу при появлении каждого нового сенатора: он боялся в течение нескольких часов, что патриции оставят его на произвол народной ярости.

На лицах всех вельмож, поседевших на службе республике, выражалось беспокойство и вместе с тем непоколебимая энергия. Видно было, что они приготовились мужественно встретить приближавшуюся грозу.

— Многоуважаемые синьоры, — начал дож торжественно. — Из трех бед, угрожающих нам теперь, самая ужасная — мятеж, который разъединяет нас и парализует наши силы, которые нужны, чтобы победить Комнина и его страшную союзницу, чуму, прибывающую к нам на его галерах из Кипра и Чио. Поддаваясь какому-то таинственному, демоническому влиянию, народ переносит свою ненависть с противника республики на ее защитников: он хочет уничтожить Совет сорока, который трудился столько лет над упрочением ее славы и могущества.

— Превратим этот дворец в крепость! — перебил Орио Молипиери. — Наполним его верными солдатами и заставам тогда всех крикунов изменить свое мнение!

— Синьор Орио прав, — сказал Леонардо Лоредано. — Мятежники разобьются о мраморные стены дворца. Интерес самого народа обязывает нас защищаться до последней капли крови. Разве мы не знаем, что Венеция погибнет в тот же день, в который капризная и легкомысленная чернь сделается полновластной госпожой?

— Пусть народ изберет себе нового дожа, если хочет, — добавил Агостино Барбариго. — Но нельзя допустить, чтобы он управлял собою сам.

— Если бедная Венеция стала одним из богатейших и могущественнейших государств Италии, — заметил дож, — то не должна ли она благодарить за это трибунов, у которых нет другой цели, кроме ее благосостояния?

— Да, ваша светлость, — ответил с воодушевлением Молипиери, — вы правы! Народу нечего доверять: он готов всегда жертвовать собственным интересом ради обуревающих его страстей, не раздумывая о последствиях!

Дож приподнялся и, протянув руку, произнес:

— Итак, заклинаю вас именем вашей родины дать торжественный обет, что вы окажете сопротивление мятежникам, не согласитесь ни на какие уступки безрассудному народу и сохраните неприкосновенной вашу власть, которой мы пользовались всегда для блага республики.

— Клянемся! — воскликнули все единодушно.

— Не забудьте же этой клятвы! — сказал Виталь мрачно. — Меня скоро не будет, чтобы напомнить вам ее.

По рядам присутствующих пронесся ропот удивления.

— Что вы говорите, монсиньор! — спросил Орио. — Неужели вы намерены отречься от трона в минуту опасности? Это значило бы поощрять мятеж.

— Дож не может оставить нас теперь без ущерба своей чести! — воскликнул Лоредано.

— Вы не поняли меня, — отозвался Виталь печально. — Восторжествует ли мятеж, или удастся подавить его, народ в любом случае будет искать человека, на котором захочет выместить свой гнев, обвинив его во всех общественных бедах. Этой очистительной жертвой станет, как это не раз бывало, дож, избранный и провозглашенный тем же народом.

Сенаторы переглянулись с невольным ужасом.

— И вы думаете, что мы выдадим вас бешеной черни? — проговорил Орио. — Разве вы считаете нас трусами иди предателями, дож?

— О нет! — возразил Виталь. — Но я приготовился уж к этой жертве… Я вычеркнул себя из списка живых заранее, синьор Орио, — вы слышите теперь умирающего, который требует, чтобы вы повиновались его последней воле. Обязываю вас жертвовать решительно всем состоянием, жизнью и привязанностью ко мне: без этого не спасти вам Венеции. Не беда, что Виталь Микели станет жертвой народной ярости, не беда, если он будет сброшен с трона. Лишь бы только остался неприкосновенным сенат, который один может поддержать силу и величие дорогой нам родины!

— Мы защитим вас, монсиньор, против вашей воли, — возразил Молипиери, тронутый героизмом дожа. — Мы станем за вас грудью, ляжем все до единого на ступенях этой лестницы…

— Берегите вашу преданность республике, — перебил его Виталь Микели. — Быть может, мятежники и не решатся ворваться в этот дворец, который вмещает и сенат, и трибунал, и тюрьму. Впрочем, я поручил нашему верному Азану Иоаннису охранять с двумя сотнями стрелков ворота, ведущие с площади во внутренний двор, так что с этой стороны бояться, во всяком случае, нечего.

При последних словах почтенного дожа вблизи дворца послышались неистовые крики. Сенаторы обменялись тревожными взглядами и по знаку Молипиери Лоредано и Конторини поспешили в наружную галерею, где им представилось зрелище, от которого застыла кровь в их жилах.

Вся площадь, от пристани и вплоть до самого дворца, кипела народом, а гладкая поверхность моря была покрыта бесчисленными гондолами, в которых плыли рыбаки. На всех лицах выражалось неукротимое бешенство и повсюду раздавались крики: «Мы требуем правосудия! Смерть тирану! Смерть дожу!» Крики эти повторялись все чаще и чаще и перешли наконец в яростное рычание, и вся толпа, воодушевленная ненавистью и желанием мести, походила на стаю голодных волков, чующих близкую добычу. Дворец был окружен со всех сторон и ускользнуть из него не было возможности.

Безобразные, растрепанные, грязные женщины с пеной на губах и сверкающими глазами радовались, что скоро им выдадут на растерзание дожа. Мужчины были вооружены чем попало: колами, веслами, копьями и мечами. Бешенство черни достигло высшей степени. План Мануила Комнина удался как нельзя лучше, и Бартоломео мог ликовать, уверенный, что результатом этого возмущения будет его формальное избрание на герцогский трон.

Сенаторы прислушивались с замиранием сердца к грозным восклицаниям бунтовщиков и к треску ворот, которые были осаждены несколькими десятками людей, старавшихся разбить их посредством огромного бревна.

Орио услышал, как один из осаждавших, в котором он узнал Доминико, кричал изо всех сил:

— Проклятый дож, ты прячешься за этими воротами! Но мы разобьем их, разобьем, и тогда я вырву твою бороду и раздавлю тебя, как червяка!

В ответ на эти слова, народ заревел снова:

— Мы требуем, правосудия! Смерть Виталю Микели! Смерть дожу!

Но вдруг удары в ворота прекратились, и Орио заметил, но без удивления, как к Доминико подошел какой-то человек и приказал ему замолчать. Доминико повиновался. Обратившись с тем же приказанием к толпе и восстановив таким образом тишину, незнакомец вскарабкался на бревно и заговорил:

— Граждане Венеции, верите ли вы мне? Хотите ли вы, чтобы я в качестве вашего защитника представил ваши жалобы Совету сорока и потребовал бы правосудия?

— Нет, синьор Бартоломео! — закричал Доминико. — Мы не жалуемся, а требуем… К чему умолять врагов, когда у нас есть сила?!

— Зачем же употреблять силу, если можно обойтись и без нее? — возразил Бартоломео. — Я попрошу, чтобы пустили меня одного во дворец, и заставлю надменных сенаторов выслушать меня.

— Не сомневаюсь, что вас впустят туда, — сказал Доминико, — но что же выйдет из этого? Вас только задержат как заложника в надежде усмирить нас?! А как вы думаете, подействует ли это средство?

Народный оратор задрожал и начал оглядываться, как бы отыскивая себе друзей, которые могли бы поддержать его в час опасности, но встретил только презрительный и злорадный взгляд Заккариаса.

— Перестань разыгрывать роль трибуна, — прошептал Комнин, подойдя к негоцианту. — Эта роль тебе не по силам. С народом может говорить и управлять им только смелейший из смелых, а не такой нерешительный и робкий человек, как ты. Возьми лучше секиру и попробуй разрубить в щепки ворота дворца… Видишь, как это делается?

С этими словами он размахнулся своей секирой с изумительной силой и всадил ее в ворота до самой рукоятки.

Окружающие испустили крики восторга, а Бартоломео почувствовал, что вся его популярность должна улетучиться перед этим доказательством силы и отваги грека. Но тем не менее купец обратился еще раз к народу и произнес самоуверенно:

— Я обязан удержать вас от излишней поспешности и необдуманных поступков. К чему ломать ворота, когда я могу заставить отпереть их другим способом?

Молипиери спрашивал себя: не лишился ли старик рассудка от тщеславия и гордости, когда Бартоломео добавил:

— Несите лучше дрова и хворост и сложите костер возле дворца, вровень с наружными галереями.

Затем, спрыгнув на землю, купец подошел к воротам и воскликнул громким голосом:

— Азан Иоаннис, если ты не хочешь, чтобы выкурили тебя, как лисицу из норы, то выходи к нам, пока не загорелись еще стены. Иначе не будет пощады ни тебе, ни твоим стрелкам.

Испуганный таким странным предложением, Орио сошел торопливо во внутренний двор и завернул в крытый ход, но не успел он пройти и полпути, как увидел, что стрелки спешат отпереть ворота но приказу далмата. Молодой патриций бросился на Азана.

— Изменник! — воскликнул он, сверкая мечом. — Ты хочешь выдать дожа и сенаторов?

Иоаннис разразился громким смехом и стал в оборонительную позу.

— Почему же ваш дож легковернее ребенка? — сказал он цинично.

— Негодяй, я убью тебя, как собаку! — загремел взбешенный Орио. — Тебе не придется воспользоваться плодами своей измены!

— О, вы уж чересчур заносчивы, — ответил дерзко Азан. — Это просто несносно… Эй, стрелки, избавьте меня от этого противного хвастуна! Расправьтесь с ним поделикатнее, и я предоставлю в ваше распоряжение все, что есть на нем и при нем.

На крик далмата из толпы выступили два человека и подбежали к патрицию. Последний приготовился защищаться, но незнакомцы схватили его и в одно мгновение обезоружили.

Тщетно пытаясь отбиться от этих людей, молодой человек узнал в них Заккариаса и Кризанхира, и сердце его облилось кровью при мысли, что Бартоломео ди Понте стал покорным орудием восточного цезаря.

— Бартоломео! — закричал он с негодованием. — Ты заключил торг с врагом своей родины… Ты подлый предатель! Добрые люди, — продолжал он, обращаясь к народу, — выслушайте меня! Я ведь тоже дитя лагун и не желаю зла ни вам, ни Венеции! Поверьте же мне, если я скажу, что ваши начальники и ораторы обманывают вас и дают вам в руки нож, который должен погубить Венецию… Берегитесь, друзья! Я узнал обезоруживших меня и не сомневаюсь, что они хотят довести вас до неминуемой катастрофы.

— Заткните рот этому болтуну! — приказал Бартоломео, которому было не по себе.

— Но выслушайте же меня! — кричал с отчаянием Молипиери. — На меня наложили руки не венецианцы, а греки… Сказать ли вам, кто осмелился обезоружить одного из членов Совета сорока? Вы называете меня лжецом… Называйте как хотите, но только знайте, что его зовут…

Но патрицию не дали произнести ужасное имя: Иоаннис накинул на шею Орио шелковый аркан и затянул его.

Лицо патриция посинело и, замахав руками в воздухе, он тяжело повалился на землю.

— Собаке — собачья смерть! — заметил спокойно далмат, глядя с видом победителя на свою жертву. — Ну, товарищи, — продолжал он, обращаясь к толпе, — теперь город в нашей власти! Идем к дожу и повесим его на одном из окон дворца!

Азан был совершенно доволен в эту минуту. Он достиг, наконец, цели, указанной ему ненавистью и честолюбием вырвавшегося на волю раба. Ему удалось подчинить своим желаниям бывшего господина. Он вынудил прекрасную Джиованну дать согласие на брак с ним, а теперь он мог распоряжаться даже жизнью дожа и сенаторов. Ничто не могло остановить далмата на избранном пути, и он был твердо уверен, что никто не помешает ему погубить ненавистного ему Виталя Микели. На его лице промелькнула самодовольная улыбка, когда он увидел, что Доминико растерялся, узнав в нем бывшего сборщика податей, которого считал самым преданным слугой сената.

Вдруг на площади произошло необычайное движение, и толпа расступилась перед кем-то с выражением живейшего горя и участия. Азан, удивленный, что никто не следует за ним во двор дворца, оглянулся и страшно побледнел, узнав в незнакомце брата несчастной Беатриче, появление которого произвело на народ такое сильное впечатление.

Рыбак, выделявшийся изо всей толпы своим огромным ростом, шел неровной походкой: то чрезвычайно медленно, то быстро, то шатался, как пьяный, бросая вокруг себя дикие, бессмысленные взгляды. Внезапно он остановился и расхохотался тихим и безумным смехом.

— Где же дож? Друзья мои, скажите мне, где находится дож? — спросил Орселли.

Но, не дождавшись ответа, он закричал, прижимая к груди окровавленный нож.

— Бог гнева, где ты?.. Что же ты не отвечаешь мне, бог мести?.. Где тот человек, который убил ребенка?.. Верите ли вы, что можно убить ребенка, у которого сияет в глазах небо, а в сердце обитает кротость?..

Он судорожно зарыдал. Через несколько минут рыбак гордо поднял голову и проговорил:

— Народ страдает. Беатриче принадлежала к народу: она страдала, и Бог взял ее к себе. Но мой ангел-хранитель пришел ко мне во сне и сказал: «Радуйся, Орселли: твоя сестра воскреснет!»… Я верю ему, верю, верю! — твердил несчастный, оживляясь понемногу. — Он не обманул меня… Кто скажет обратное? Кто захочет убедить меня, что ангел говорил неправду, что моя сестра умерла навеки, и я не увижу ее больше?

При этих словах он окинул окружающих таким страшным взглядом, что все отскочили от него с ужасом.

В это время неподалеку показались Панкрацио и Корпозеко, несшие носилки, на которых лежало тело хорошенькой птичницы, завернутое в красную шерстяную материю. Бледное личико Беатриче не сохранило следов предсмертной агонии. На нем застыла улыбка, и казалось, что девушка спала и видела прекрасный сон, от которого вот-вот очнется, чтобы рассказать его присутствующим. Нищие, на которых Орселли возложил обязанность стеречь тело сестры, были тоже, несмотря на свою грубую натуру, поражены этим величием смерти и сочувствовали от души отчаянию гондольера. Последним овладела всецело мысль, что он должен отомстить дожу за смерть Беатриче, и он повторял шепотом:

— Где же убийца? Где он?

Но когда Орселли приблизился к дворцу и увидел перед собой Азана, глаза его сверкнули зловещим огнем, и он остановился. Далмат побледнел. От ужаса он хотел бежать, но перед ним была только одна дорога — во внутренний двор дворца, где находились сенаторы, которым он изменил. Торжествующая улыбка его сменилась выражением крайнего отчаяния, когда он убедился в невозможности спастись от страшного врага.

Орселли между тем наклонился над носилками, всматриваясь в спокойное лицо своей любимицы. Затем он протянул руку к далмату и спросил его с недоверием в голосе:

— Ты ли это требовал на рынке Фреззариа подать с бедной птичницы?.. Где же твои сбиры?

Азан не отвечал.

— Ты ли это охотишься так хорошо с соколами? Где же твои соколы? — продолжал гондольер тихим и мягким голосом.

Но Азан не отвечал. Он стоял неподвижно на прежнем месте, опустив голову.

— Ты ли, — продолжал спрашивать безумец, — продаешь молодых девушек в рабство, когда у тебя не хватает денег, чтобы дополнить требуемую сенатом сумму?.. Где же твой серебряный жезл?

Азан дрожал всем телом, и язык не повиновался ему. Орселли подошел к нему ближе.

— Ты очень невежлив, Иоаннис, — сказал он. — Почему ты не отвечаешь мне? Почему не оправдываешься?

Далмат подумал, что можно вывернуться из этого, крайне затруднительного положения смелостью, и ответил:

— Я не понимаю, что вы хотите сказать, и не знаю вас даже.

Орселли отвечал горьким и презрительных хохотом.

— Трус! — воскликнул он и продолжал, обращаясь к толпе: — Этот негодяй не узнает меня, но я не забыл лица Иуды-предателя… Я не забуду его и в аду, в который отправлюсь по его милости, а вы, мои товарищи по бедности и скорби, не знаете ли вы все, что Азан Иоаннис — сборщик податей, вербовщик солдат и продавец девушек — не кто иной, как шпион сената и дожа Виталя Микели?

Бартоломео ди Понте, следуя совету Заккариаса, проклинавшего неожиданное вмешательство умалишенного, дотронулся до плеча Орселли и сказал:

— Несчастный, пойми же, что ты ошибаешься!.. Или ты хочешь помешать народу добиться своих прав?.. Неужели ты не можешь сообразить, что Азан не открыл бы нам ворота дворца, если бы был слугой сената?

— Я ошибаюсь?! — закричал гондольер. — Да, он отпер нам ворота, которые обязан был защищать… Сенат и дож доверяли ему, а он изменил им… Ну, тем лучше! Я имею по крайней мере неотъемлемое право презирать его…

Он простер руки к небу и продолжал глухим голосом:

— Ты всегда был низким трусом, Азан Иоаннис. Но теперь стал еще презреннее, ты стал предателем. Хвала Всевышнему! Измучив народ, ты продал дожа. Хвала Всевышнему!.. Раздавите, товарищи, эту гадину!.. Хотите ли показать вашим детям изменника? Если так, то покажите им этого негодяя, который дрожит и бледнеет перед вами, и скажите: «Вот человек, который, не задумавшись, предал своего господина!»

С этими словами Орселли дотронулся пальцем до лба.

— Нужно заставить этого человека замолчать или он испортит все! — прошептал Заккариас, подойдя к ди Понте. — Это сумасшедший! Скажите же народу, что он сумасшедший!

Бартоломео пожал плечами и, возвысив голос, произнес тоном глубокого сострадания:

— Добрые граждане венецианские, этот бедный гондольер помешался от горя! Не теряйте же времени, слушая его бред!

— Да, это сумасшедший! — повторил машинально далмат, едва помнивший себя от овладевшего им ужаса.

Орселли наклонился снова над носилками и схватил холодную, как лед, руку мертвой сестры.

— Слышишь ли, моя дорогая, — воскликнул он жалобно, — меня называют лжецом и сумасшедшим? Воскресни же скорее… Или ты не хочешь заступиться за своего брата, убившего тебя, чтобы спасти твою честь и свободу?.. А! Они не хотят, чтобы народ верил мне?.. Но, может быть, он поверит тебе?!.. Покажи же ему свою кровавую рану, раскрой свои охладевшие уста и скажи во всеуслышание: «Вот тот, кто осудил меня на смерть! Вот Азан Иоаннис, сборщик податей!»

— Орселли говорит правду, — сказали Доминико и носильщики. — Мы сами были свидетелями этой трагедии, и все готовы подтвердить справедливость этих слов.

Далмат сделал еще одну отчаянную попытку спастись от гнева народа: он подошел, шатаясь, к носилкам, взял другую руку убитой и проговорил:

— Помолись за меня, невинная страдалица!

— Ах, как хорошо ты делаешь, Азан, что умоляешь свою жертву! — проскрежетал Орселли, поняв инстинктивно хитрость далмата. — О, если б она была жива, то заступилась бы за тебя перед твоими судьями, но мертвые молчат… Зачем убил ты ее? Она была так прекрасна и добра, что никто не мог противостоять ее просьбам… Скажи: зачем ты убил ее?.. А! Ты молчишь, ты не знаешь, что сказать в оправдание?! Хорошо же, молись в таком случае: твои минуты сочтены!

Поняв, что для него все кончено, что ему не остается надежды на спасение, Азан взглянул на Бартоломео и произнес с мольбой:

— Отступаясь от меня, вы совершаете клятвопреступление!.. Бартоломео ди Понте, разве не было у нас с вами уговора, разве вы не поклялись мне, что я не потеряю ничего, если отворю вам ворота дворца?.. Я сдержал свое слово, сдержите же и вы свое: это будет вам нетрудно, потому что вы любимы народом и имеете над ним власть.

— А, ты ищешь помилования за свою измену? — воскликнул Орселли. — Ты думаешь, что это избавит тебя от суда Божьего и людского?

— Он осмеливается требовать помилования, как награды за подлость! — заметил Доминико.

— Он хвастается этой подлостью, — подхватил Панкрацио. — Но я не думаю, чтобы он согласился стать нашим сообщником из одного лишь сочувствия к нам.

Азан взглянул с мольбой на Бартоломео.

— Я не хочу быть клятвопреступником, — проговорил последний робко. — Далмат действительно был и есть нашим сообщником: он отпер нам ворота, охрана которых была поручена ему!

— А что обещали вы ему взамен этой услуги? — спросил Панкрацио.

— Сто золотых безантов! — пробормотал ди Понте.

— Ну, так отдайте обещанное, — сказал нищий. — Народ не должен оставаться в долгу у шпиона и предателя.

— Я понимаю тебя, Панкрацио! — воскликнул Корпозеко. — Мы наполним рот этого услужливого Иоанниса золотом, серебром и медью и задушим его, так сказать, нашими благодеяниями… Орселли, будешь ли ты доволен нами, если мы сделаем это?

Но гондольер уж не думал больше о негодяе: он делал почти невероятные усилия над своим расстроенным мозгом, чтобы понять цель этого народного возмущения.

Множество гондольеров кинулось на Азана и, несмотря на отчаянное сопротивление злодея, ему скрутили руки и привязали его к тем самым воротам, которые он отворил мятежникам.

После этого Панкрацио и Корпозеко сняли свои шапки и, бросив их на землю, воскликнули в один голос:

— Отдайте долг изменнику!

Не успели нищие произнести этих слов, как в шапки полился дождь различных монет, которые скоро наполнили их до краев. Когда сбор был кончен, Панкрацио всыпал с помощью Корпозеко деньги в рот далмата. Негодяй хотел закричать, но не смог; глаза его широко раскрылись и налились кровью, а лицо посинело. Он поднял руки к небу, как бы призывая проклятие на своих мучителей, и затем голова его опустилась на грудь, между тем как тело повисло безжизненно на поддерживавших его веревках.

— Скажите же мне теперь, где дож? — спросил Орселли.

— Убийца! Он ждет вас на Лестнице великанов! — раздался в ответ презрительный голос Орио, которого кто-то освободил от аркана и привел в чувство.

Гондольер прошел в ворота, а за ним последовали сперва нищие с носилками, а потом и вся масса народа.

Миновав крытый ход и приблизившись к Лестнице великанов, толпа остановилась, увидев красные мантии сенаторов, внушавших ей когда-то уважение и боязнь.

Между тем Виталь Микели, приподнявшись, спросил спокойно:

— Чего желает от меня венецианский народ?

Наступила могильная тишина. Никто не смел ответить на вопрос дожа.

В это время Орселли, схватив на руки труп сестры, взошел на лестницу и, не обращая внимания на стоявших по обеим сторонам ее сенаторов, закричал диким голосом:

— Убийца, взгляни на этот труп!.. Да, ты убийца своего народа! Мы не хотим больше терпеть твое самоволие! Мы хотим свободы, и потому пришли к тебе сюда, в твой дворец!

— Разве ты не поклялся мне в повиновении, гражданин! — спросил строго и спокойно дож.

Орселли сжал одной рукой свой лоб, стараясь припомнить что-то.

— Да, — ответил он, наконец. — Я дал тебе клятву в верности. Но ты, Виталь Микели, в свою очередь поклялся управлять нами по справедливости… А где она? Разве справедливо отнимать у бедного семейства последние гроши? Разве справедливо налагать на нас такие подати, которых мы не в состоянии уплатить, если не хотим умереть с голоду? Разве справедливо продавать в неволю тех, кто не может платить этих податей? Разве справедливо, — продолжал он с бешенством, — доводить до такого отчаяния венецианского гражданина, в котором он в состоянии убить свою любимую сестру?

Виталь Микели презрительно оттолкнул мятежника со словами:

— Назад, дерзкий, назад!.. Только сумасшедший и может обвинять дожа в убийстве ребенка!..

Орселли прижал к себе труп и проскрежетал:

— Да, великодушный дож, ты виновник этого преступления! Вооруженная Венеция требует у тебя отчета в этом убийстве, и Бог накажет тебя за него… Ты запятнал трон, злоупотребив доверием тех людей, которые дали тебе его… Ты недостоин занимать его больше… Приказываю тебе именем всего народа выйти из этого дворца и сложить свой сан!

— Никогда! — ответил дож с негодованием. — Зачем убил ты, безумный, свою сестру, вместо того чтобы потребовать у меня правосудия? Ты поступил подобно дикому лесному зверю… Это ты убиваешь свою родину, как убил и бедную Беатриче, отказываясь защищать Венецию, разжигая бунт, препятствуя нам принять необходимые меры для удаления угрожающей нам опасности. Ты предаешь республику в жертву грекам и чуме… Негодяй!.. Пусть же народ судит нас обоих! Пусть осудит дожа, желающего спасти республику, и возвеличит гондольера, старающегося погубить ее!

Торжественная тишина не прерывалась; народ не знал, что ему делать. Но Орселли, окончательно выведенный из себя сопротивлением дожа, схватил его вдруг за ворот и, стащив на пол, положил на трон труп Беатриче.

— Пусть жертва займет твое место! — произнес он мрачно. — Не угодно ли тебе, дожу венецианскому, поклониться плебейке, которую ты убил вместо того, чтобы защитить?! — продолжал он, вынуждая Виталя Микели преклониться перед мертвой, ангельское лицо которой выражало полное прощение. — Поцелуй руку этой венецианки, которой ты должен был быть покровителем и отцом! Она была нашей радостью… Кровь ее оставит никогда не смываемое пятно на герцогском троне.

В это время Заккариас подошел к Бартоломео ди Понте и сказал ему повелительно:

— Пора тебе, мне кажется, говорить и действовать. Чего медлишь? Для того ли разжег ты огонь, чтобы тот погас мгновенно? Ты надеешься, что этот сумасшедший убьет дожа?! Нет, ты сам должен отправить его к праотцам: если ты не удивишь народ каким-нибудь необыкновенным поступком, не подашь ему примера смелости и решительности, то и не надейся достигнуть верховной власти над ним. Будь храбрым, и все преклонятся пред тобой!..

— О, я не способен на кровопролитие и насилие! — пробормотал Бартоломео.

— Малодушный! — воскликнул Заккариас. — Ты на каждом шагу ведешь себя как торгаш: ты готов заплатить за преступление, но сделать его самому тебе не позволяет совесть… Горе тебе, если ты повернешь назад!

Между тем Виталь Микели поднялся на ноги и обратился к народу с вопросом, произнесенным тоном бесконечного презрения:

— Довольны ли вы теперь? Вы унизили, обесчестили своего дожа, но он все-таки не отказывается еще спасти погибающую Венецию… Доведите же до конца ваше дело! Убейте же меня, убийцы венецианской республики! Я заранее прощаю вас!..

Орселли, в глазах которого блеснул луч сознания, отскочил назад.

— Беатриче отомщена! — пробормотал он. — Дож уж поплатился за зло, сделанное нам. Надо воздать ему по справедливости: вспомним его победы и раны, полученные им на поле битвы! Да не тронет никого больше венецианская рука…

Но Заккариас, потерявший всякое терпение, перебил его:

— Так как вокруг меня находятся одни трусы, не решающиеся поднять руку, или сумасшедшие, изменяющие народу, то я берусь выполнить их задачу… Озеро крови пусть отделит патрициев от плебеев!

Он выхватил нож из рук гондольера, оттолкнул его, Доминико, нищих и Бартоломео и приблизился к дожу.

— Согласен ли ты отречься от герцогского трона в пользу Бартоломео ди Понте? — спросил он.

— Нет, — ответил гордо Виталь Микели. — Я хочу умереть венецианским дожем.

— Твоя воля! — прошипел грек со зверской улыбкой. — Но знай, что ты умираешь от руки Мануила Комнина!

Говоря эти слова, он поднял нож и вонзил его в грудь благородного Виталя.

Дож упал беззвучно на труп птичницы, лежавшей по соседству с тронным креслом.

Толпа заколыхалась, охваченная паническим ужасом, и поспешила рассеяться во все стороны. Только несколько человек стояли неподвижно, не зная, что предпринять в эту критическую минуту. Кто-то из сенаторов хотел было задержать убийцу, но ловкий Заккариас ускользнул из дворца, воспользовавшись всеобщим смятением. Он торжествовал, потому что вызвал в Венеции полную анархию.

В руки сенаторов попал один Бартоломео ди Понте, которого и заперли в подземную темницу. Дорого поплатился негоциант за свое честолюбие, которому не соответствовал его слабый, нерешительный характер.

XXII. Чума

В то самое время, когда разыгрывалась в герцогском дворце кровавая драма, на берегу лагуны, неподалеку от хижины, в которой старая Нунциата оплакивала свою Беатриче, лежали четыре человека, по-видимому, матросы.

Люди эти находились в сильно возбужденном состоянии, вероятно, от большого количества выпитого ими вина, о чем свидетельствовали разбросанные вокруг пустые бутылки. Их грязная, изорванная одежда и зверские лица указывали на склонность этих людей к кочевой жизни, грабежу и насилию. С первого же взгляда на них можно было понять, что им чуждо всякое человеческое чувство, чуждо даже различие между добром и злом, и они проводят почти бессознательно день за днем, думая только об удовлетворении своих животных инстинктов. С них стекала ручьями вода, и они сушились теперь на солнце, как собаки, только что выкупавшиеся в реке.

Эти четверо принадлежали к числу венецианских моряков, которых Мануил Комнин продержал некоторое время в больнице для зачумленных в Константинополе и выпустил потом на волю. Цель императора была, как уж известно читателю, распространить таким образом страшную болезнь, которая должна была опустошить всю венецианскую землю.

Моряки приняли на себя отвратительную обязанность подбирать и зарывать зачумленных при том условии, что им будет позволено забирать себе в пользование одежду и другие вещи умерших. Они пренебрегали чумой и беззаботно грабили на острове Кипр дома, в которых побывала страшная гостья.

Магистрат был очень рад, что нашлись в это трудное время такие энергичные люди, которые брались очищать город от заразных трупов. Могильщикам же жилось между тем очень недурно, с их точки зрения. Никто им не мешал предаваться пьянству и разным бесчинствам, никто не оспаривал у них добычу, взятую у мертвых.

Могильщики, как правило, не имеют привычки предаваться грустным размышлениям. И они сообщали друг другу свои впечатления с возмутительным цинизмом.

— Поверите ли, друзья, — говорил самый отчаянный из них, потягиваясь с наслаждением под жгучими лучами южного солнца, — что я не могу вспомнить без смеха последнего покойника. Нужно заметить, что это был вовсе не покойник.

— Очень простительно быть рассеянным, когда имеешь столько дел! — заметил другой, тщедушный малый.

— Я не бываю рассеянным, Пиетро, — возразил, первый с самодовольной улыбкой. — Я еще вовремя заметил свою ошибку и сказал об этом красивому молодому человеку, который приказал мне поднять мнимого мертвеца. Молодой господин улыбнулся, как улыбаются вежливые люди, не любящие возражений, и доказал мне помощью трех золотых безантов, что я не ошибся.

— Ну и ты, Антонио, ответил, разумеется, вежливостью за вежливость?

— Разве я выказывал себя когда-нибудь дурным человеком, Пиетро!.. Понятно, что я поднял живого покойника и старательно спрятал его в своей телеге под дюжиной настоящих покойников.

— А понравилась ли ему, то есть покойнику, такая трогательная заботливость, Пиетро?

— Он бился у меня в руках, как рыба в сетях, от радости, а может быть, и от страха. К несчастью, я не сообразил, что ему будет не очень-то удобно дышать в дружеских объятиях товарищей по путешествию. Именно по этой причине он оказался по прибытии к месту назначения таким же спокойным и молчаливым, как и все его спутники. Разумеется, я счел нужным зарыть их всех вместе.

— А неизвестно ли тебе, почему молодой господин так спешил отдать последний долг этому упрямому мертвецу?

— Потому что тот мертвец был его дядей: как же не воспользоваться прекрасным случаем, чтобы вступить скорее во владение наследством?

Слушатели залились веселым смехом, который, однако, прекратился мгновенно, когда они услышали за собой чьи-то шаги. Оглянувшись назад, моряки узнали в подходившем к хижине Нунциаты Валериано Сиани, который расстался с ними в Константинополе.

Не желая быть свидетелем беспорядков, происходивших в городе, патриций решил найти убежище в доме своей старой кормилицы. До его слуха долетели последние слова могильщиков. Он остановился и обратился, к Антонио, сыну известного читателям Панкрацио.

— Кто позволил вам выйти из Зараской гавани? — спросил он его.

— Греческий флот высадил нас всех на острове Чиоджиа, синьор Валериано, — ответил со смущением матрос. — Мы с товарищами не могли противостоять искушению увидеть снова родину. Нам снова захотелось подышать воздухом красавицы Венеции и полюбоваться лагунами.

Антонио говорил смиренным тоном, составлявшим резкую противоположность с его зверским лицом.

— Несчастные! — воскликнул Валериано. — Неужели вы не подумали, что ваше дыхание навевает заразу, что ваши прикосновения несут смерть, что каждый из вас может отравить воздух на улицах и распространить в них отчаяние и погибель?

— Так что же? Мы зароем всех, как делали это в Кипре, Чио и Заре! — проговорил спокойно Пиетро. — Мы ведь не боимся дотрагиваться до тех, кого покидают даже жены, матери, дети и лучшие друзья. Поверьте, что у нас не дрожат ни руки, ни сердца при исполнении нашей обязанности.

— Да, синьор Сиани, — подхватил Антонио, — мы видели, как трусили перед чумою люди, которые побывали в двадцати сражениях и шли всегда первыми навстречу неприятелю, но это малодушие не передалось нам.

— И вы не обезопасили себя от заражения? — спросил Валериано.

— Нет, — ответил беззаботно Антонио. — И двое из нас лежат уже при смерти!

— Как, и вы их оставили и веселитесь здесь как ни в чем не бывало?

— Почему же? Мы перенесли их в эту лачугу, — сказал Пиетро, указывая на хижину Нунциаты, — там ухаживают за ними и молятся за них две молодые прекрасные девушки. Молодой патриций вздрогнул, щеки его покрылись ярким румянцем гнева, и он подошел еще ближе к матросам, смотревшим на него с полной невозмутимостью.

— Презренные! — воскликнул он с живым негодованием. — Поймите, наконец, что ваша жизнь не имеет никакой цены, когда дело касается спасения Венеции! Приказываю вам возвратиться немедленно на ваши галеры, иначе я поступлю с вами без всякой пощады, как с хищными зверями.

Могильщики расхохотались.

— Клянусь именем Панкрацио, моего отца, — воскликнул Антонио, — что вы, синьор Сиани, находитесь в сильном заблуждении, если воображаете, что у венецианцев нет памяти. Не вам ли одному обязана республика грозящей ей войною и этой эпидемией?

Сиани побледнел.

— Может быть, я и заслужил такой упрек, — возразил он быстро, — но уж, конечно, не от таких негодяев, как вы. Впрочем, если я совершил невольно некоторые ошибки, то я постараюсь и загладить их… Идите же, вынесите из этого дома ваших товарищей, и если они выздоравливают, то возьмите их с собой в Чиоджиа. Если же они умерли — бросьте их в море.

— Если они умерли?! — повторил со смехом Антонио. — А вы сомневаетесь в этом? Вы думаете, что мы лжем?! Нет, синьор Сиани, в участи их сомневаться нечего, она решена… Но вот идет одна из хорошеньких сиделок. Она, вероятно, сообщит нам подробные сведения о том, как дьявол забрал в свои когти грешные души наших товарищей.

— Бедная девушка! Она и не подозревает, какой опасности подвергается! — сокрушался Пиетро.

Патриций обернулся к хижине и испустил крик ужаса, увидев выходившую сиделку.

Это была Джиованна ди Понте. Бледная и печальная, остановилась девушка на пороге хижины, где она провела много грустных часов, ухаживая за зачумленными, одно дыхание которых приносило смерть.

Оправившись от испуга, Валериано бросился в порыве безумного отчаяния на Антонио.

— Бездельник! — воскликнул с бешенством молодой человек. — Признайся, что ты солгал! Не может быть, чтобы ваши товарищи, которых вы поместили к Нунциате, были зачумлены?!

Сын Панкрацио пожал плечами, засучил рукав, и, указывая на кисть руки, проговорил со злой усмешкой:

— Выслушайте меня внимательно, синьор Сиани! Когда вы увидите у меня на этом месте багровое пятно вроде кровяного подтека, с желтыми точками, окруженное фиолетовыми пупырышками, то можете сказать смело: «Вот печать чумы! Антонио не жилец на этом свете!..» Ну, взгляните же теперь на кисти рук наших товарищей, и вы увидите этот роковой знак. Тут не может быть никакой ошибки. Мы видели так много больных чумой, что узнаем их с первого же взгляда не хуже любого доктора.

Сиани слушал с замирающим сердцем эти объяснения и пристально смотрел на прекрасную девушку, лицо которой озарилось печальной улыбкой, когда она увидела своего возлюбленного. За мгновение перед тем ее охватило крайнее уныние, вызванное происходившей перед ней печальной сценой. Но вид Сиани возвратил Джиованне утраченную бодрость, вдохнул в нее новую энергию. Но ее скоро снова крайне удивило восклицание Валериано:

— Джиованна, беги из этого дома: в нем царствует смерть!

— Зачем ты волнуешься, Валериано! — спросила она спокойно, приближаясь к нему. — Как же покину я бедную Нунциату? Что будет с нею без меня, после того как Беатриче убита, а Орселли наказан за свое преступление безумием?

— Бог с нею — с Нунциатой! — сказал Сиани, которому в эту минуту не было дела ни до кого в мире, кроме Джиованны. — Не входи больше в это проклятое жилище!.. Разве ты не видела там двух умирающих?

— Видела, — ответила просто Джиованна, — и считала своей обязанностью помочь этим несчастным, изнуренным голодом…

— Они умерли не от голода, а от чумы! — перебил с отчаянием Сиани.

— От чумы?! — повторила молодая, девушка, страшно изменившись в лице.

— Да, Джиованна! Их убила чума, которая передается другим при одном прикосновении, которая, быть, может, пожирает уже и тебя!

— Но не будет ли бессовестно, если я окажусь трусливее этих грубых людей, не бросивших своих товарищей до последней минуты? — произнесла она, поднимая на патриция свои большие глаза, в которых отражалось все величие ее души.

— Я не хочу, чтобы ты стала добычей такой ужасной смерти, — сказал Сиани. — Я готов вырвать тебя силой из этого дома, в котором все пропитано болезнью.

— Но я пришла к Нунциате в сопровождении Зои и ее отца, немого Никетаса. Неужели я должна оставить и их?

— Пусть погибает вся вселенная, только бы ты осталась жива, Джиованна! — ответил Сиани. — Ты должна знать, что все остальные люди не имеют для меня никакого значения, что в тебе одной заключается вся цель моей жизни, все мое счастье и блаженство! Разве я могу быть равнодушным зрителем твоих страданий, слышать твои стоны, видеть, как ты будешь постепенно превращаться в безобразный труп, испытывая адские муки, и в то же время стоять перед тобой с сознанием своего бессилия помочь тебе? Нет, это невозможно!.. Сжалься надо мной, уступи моим просьбам!.. Наконец, если ты не послушаешься меня и не последуешь за мною добровольно, я заставлю тебя силой сделать это.

Девушка хотела было что-то сказать, но появление новых лиц остановило ее на полуслове. Это были Заккариас, Кризанхир и Аксих, сопровождаемый своим верным львом, глаза которого сверкали и искрились каким-то странным фосфорическим блеском.

Заккариас подошел торопливо к Джиованне и поклонился ей по всем правилам утонченной вежливости.

— Синьорина, — сказал он, — ваш отец поручил мне отыскать вас и проводить до дому, так как не улицах теперь неспокойно, а ваша Франческа плохая защитница.

Джиованна узнала в говорившем и его спутниках мнимых разносчиков, которые были свидетелями сватовства Азана, и сочла это предложение ловушкой.

— Синьор Сиани, благоразумно ли будет с моей стороны доверяться этому незнакомцу? — спросила она, обращаясь к патрицию.

— Право, не знаю, — ответил он, окинув греков высокомерным взглядом. — Изо всех этих подозрительных личностей я знаю только фигляра Андрокла.

— Ты обладаешь весьма дурной памятью, Валериано Сиани, — проговорил с улыбкой Заккариас, — если забыл человека, которого предлагали тебе убить… Вглядись лучше в мои черты! — добавил он, срывая капюшон, скрывавший наполовину его лицо.

Молодой человек отшатнулся.

— Пресвятая Дева, возможно ли это! — воскликнул он невольно. — Неужели я вижу перед собой Комнина?

Заккариас усмехнулся.

— А вы не ожидали этой встречи, благородный Сиани! — спросил он, устремив на патриция свой орлиный взгляд.

— Конечно, кто же мог бы подумать о таком безрассудстве?

— Безрассудство?! — повторил весело Мануил. — Так вы находите, что я поступил неосмотрительно, посетив вашу родину?

— Разумеется! — возразил быстро патриций. — Вы попались как зверь в капкан охотника. Я знаю теперь, кто вы, и спасу Венецию, выдав вас, кому следует.

Легкая улыбка пробежала по лицу императора.

— Безрассудный! — проговорил он. — Знайте, что судьба республики находится в полной мере в моих руках: я ознаменовал свое прибытие сюда междоусобными раздорами и чумой, и я бы мог стать не далее как сегодня повелителем Венеции. Но Венеция победила меня, послав мне встречу с прекраснейшей из своих дочерей. Честолюбие мое угасло с того мгновения, как я встретил Джиованну ди Понте. Я чувствую теперь только одно страшное, непреодолимое желание — быть любимым этим прелестным существом. Я оставляю Венецию без малейшего сожаления. Я не хочу больше проливать кровь из-за приобретения лишнего куска земли… Да и в самом деле, на что он мне, мне, императору Востока?.. Я хочу лишь одного: любви очаровательной Джиованны ди Понте. Отдайте ее мне, и я оставлю навсегда Венецию и не буду вмешиваться в ее судьбу. Я говорю на этот раз совершенно искренне и требую такого же искреннего ответа… Джиованна, — продолжал с волнением Мануил, обращаясь к изумленной девушке. — Я люблю вас так, как еще не любил никого раньше, и, если вы ответите мне взаимностью, я увезу вас отсюда в Константинополь и возведу вас на византийский трон. Скажите же мне, согласны ли вы исполнить эту просьбу, согласны ли стать женою Комнина?

Молодые люди молчали, изумленные и испуганные таким неожиданным признанием цезаря.

Сиани опомнился первым.

— Император Мануил Комнин, — проговорил он, — забывает, что здесь не Бланкервальский дворец, где воля его считается законом. Здесь — Венеция, которая вовсе не расположена поощрять его прихоти. Достаточно одного слова дожа и…

— Синьор Валериано, вы не дождетесь от трупа никаких слов! — перебил с усмешкой Мануил.

— Что вы хотите сказать? — воскликнул патриций. — Виталь Микели…

— Умер и от весьма опасной болезни, а именно от удара ножом! — ответил спокойно Комнин.

Молодой человек опустил голову, ошеломленный такой новостью, но через минуту он поднял ее и взглянул на императора.

— Если в Венеции нет более дожа, — сказал он с грустью, — то у нее остается еще Совет сорока.

— Вы ошибаетесь: этого Совета тоже больше нет.

— Что вы говорите?!

— Истину! Венеция осталась без правителей и находится во власти народа, опьяневшего от резни и излишеств. Теперь вы видите, Сиани, что угрозы ваши имеют не больше веса, чем мыльный пузырь, и что мне бояться некого. Оставь же мысль противиться моим желаниям, я сильнее тебя, и Джиованне ди Понте не избежать повиновения мне.

Лев расположился между тем перед хижиной Нунциаты. Из двери, остававшейся полуоткрытой, незаметно вышел старик, лицо которого было закрыто черным покрывалом. Он прокрался ко льву и опустился возле него на колени, поглаживая рукой косматую гриву грозного животного. Казалось, что он шепчет что-то царю зверей и что последний понимает его, так как поднимал несколько раз голову, чтобы устремить зловещий взгляд на величественное лицо Мануила.

Матросы окружили с видимым любопытством восточного цезаря, услышав его имя, и обдумывали, какую выгоду можно было извлечь им из этого важного открытия.

— Примите мой совет, Сиани, — продолжал Мануил торжественным тоном. — Не начинайте борьбы, которая должна неминуемо кончиться вашей гибелью! Не становитесь карликом, вступающим в бой с гигантом! На этот раз ваш соперник уже не трусливый и зазнавшийся раб вроде Азана Иоанниса, а человек, который видел до сих пор все свои желания удовлетворенными. Пока не встретилась мне Джиованна, я не знал настоящей, всепоглощающей любви, не дающей места другим чувствам, заставляющей человека сосредоточить все мысли и желания на одном предмете. Откажитесь же от Джиованны. Разве вам по силам оспорить ее у меня? И притом нас семеро против одного, так как мне стоит только дать горсть золота этим четырем матросам, чтобы привлечь их на мою сторону.

Громкий хохот могильщиков подтвердил предположение Комнина об их готовности браться из-за денег за любое дурное дело.

— Ну! — добавил последний. — Признаете ли вы себя побежденным или нет еще?

— Нет, цезарь, не признаю! — ответил молодой человек, стараясь казаться хладнокровным.

Мануил пожал плечами.

— Отчаяние лишило вас, должно быть, рассудка, — заметил он.

— Вы заблуждаетесь, цезарь! Чего вы желаете так страстно? Любви Джиованны, не так ли? Но можете ли вы стереть из ее сердца воспоминания о прошлом и ее благородную, бескорыстную любовь ко мне? Нет, вы не в силах сделать этого — тут ни при чем все ваше могущество!

— Что из этого? Пусть она думает о прошлом сколько хочет! — воскликнул Мануил с нетерпением. — Она все равно будет моей.

— Вы сильно ошибаетесь, цезарь, воображая, что Джиованна согласится принадлежать кому бы то ни было.

— Что это значит? — спросил Мануил, сдвинув брови.

— Что вы не знаете характера венецианских женщин и судите о них по тем женщинам Востока, которые любят блеск и удовольствия. Венецианка свободна от мелочей и не любит подчиняться нелюбимому ею человеку.

— Успокойтесь, Сиани, у меня есть средства, чтобы усмирять непокорных!

— Может быть, цезарь. Но уверяю вас, что Джиованна скорее предпочтет смерть, чем отдастся вам!

Говоря эти слова, молодой человек приблизился к своей невесте и подал ей стилет. Молодая девушка, смотревшая с ужасом на грозного Комнина, схватила оружие и сжала его в руке.

Император смотрел с величайшим изумлением то на Сиани, то на молодую девушку. В нем происходила, очевидно, борьба между его природным великодушием и упорным желанием овладеть Джиованной.

— Нет, Сиани, — сказал Мануил задумчиво. — Вы слишком самоуверенны в суждениях о женщинах. Не может быть, чтобы дочь венецианского купца отказалась от короны из любви к изгнаннику, который не может предложить ей ничего, кроме обесчещенного имени и бедности.

Патриций побледнел как смерть.

— Джиованна, моя возлюбленная, следуй за мной! — воскликнул он, протягивая к ней руки. — Докажи, этому надменному цезарю, что ты выше подобных предположений, что ты не способна продать свое сердце.

Джиованна не ответила. С ней произошла внезапно странная перемена. Лицо ее приобрело желтоватый оттенок, ей овладела лихорадочная дрожь, и она прижала руки ко лбу, как бы желая унять мучительную боль.

— Джиованна! — произнес Сиани тоном страстной мольбы.

— Валериано! — отозвалась она тоскливо, чувствуя, что силы ее исчезают и ноги отказываются служить ей.

Девушка хотела пойти, но была вынуждена остановиться, чтобы не упасть.

Глаза ее приняли внезапно выражение беспредельной тоски и ужаса при виде появившегося на своей руке красновато-желтого пятна, обведенного фиолетовым кругом.

Несчастная девушка вздрогнула всем телом, поняв, что ожидает ее: это пятно говорило красноречивее слов, что она заразилась.

Впрочем, волнение Джиованны было вызвано не столько мыслью о том, что болезнь вскоре сведет ее в могилу, сколько опасением передать заразу тому, кто был для нее дороже жизни. Нужно было удалить его во что бы то ни стало, не открывая страшной истины, хотя бы для этого пришлось подвергнуться его презрению. Эта задача была нелегка, но девушка вооружилась всем своим мужеством и приступила к ее выполнению.

— Нет, Валериано, — произнесла она, стараясь придать твердость своему голосу, — нет, я не пойду за тобой: я люблю тебя, но не хочу отказываться от счастливого будущего, которое ожидает меня в Византии…

Мануил Комнин понял, что женщина не может противостоять такому сильному искушению, как почести и слава. Надо слишком ненавидеть себя, чтобы отказаться от подобного предложения.

Сиани не верил своим ушам. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел диким взглядом на бледное лицо Джиованны, спрашивая мысленно, не видит ли он перед собой насмешливого демона в образе любимой, вызванного каким-нибудь колдовством со стороны присутствующих греков. Неужели же это говорила та, которую он любил так пламенно и в которую верил так безусловно?

— Джиованна, ты, околдована, ты говоришь против убеждения, против собственного сердца! — воскликнул он в сильном волнении. — Нет, я знаю тебя, я знаю, что ты не способна на подобную низость.

Говоря это, молодой человек подошел было к Джиованне с распростертыми объятиями, но она отскочила от него с видом такого ужаса, что Сиани остановился как пораженный молнией.

— Уходи, Валериано! — воскликнула вне себя несчастная девушка. — Уходи… отсюда! Считай меня бесчестной, называй как хочешь, я сознаю, что заслуживаю твое презрение, твою ненависть, но решение мое непоколебимо… оставь же меня, я не хочу более видеть твое лицо: оно терзает меня!

— Ну, что скажете, почтеннейший Сиани! — произнес Мануил с торжествующим видом. — Не говорил ли я, что вы напрасно хотите бороться со мной? Уходите же отсюда: ваши надежды улетучились как дым.

Прежде такая насмешка задела бы самолюбие патриция, но в настоящую минуту он не обратил на нее внимания: невыразимое горе сделало его нечувствительным ко всему.

Между тем Никетас, не пропустивший ни одного слова из этого разговора Сиани и Мануила, смотрел с удивлением на страшную бледность, покрывавшую щеки Джиованны. Волнение девушки, возраставшее с каждой минутой все более и более, поразило логофета. Не имея сил противиться любопытству, он приблизился к ней и увидел багровое пятно, которое было признаком приближавшейся смерти. Злая радость промелькнула на лице старика; он дотронулся до плеча молодой девушки и показал ей украдкой на императора, как бы приглашая ее довершить свою жертву, бросившись в объятия Комнина.

Джиованна вздрогнула, поняв желание Никетаса, но мысль о Сиани придала ей мужество: она бросилась к Мануилу и протянула ему руку, стараясь не встречаться с глазами Валериано.

Обрадованный таким поступком Джиованны, император схватил ее руку, и хотел удалиться, но логофет преградил ему путь.

Изумленный такой дерзостью, Мануил раскрыл рот, чтобы спросить о причине ее, но старик предупредил его, отбросив покрывало и указав на свой выколотый глаз.

— Как, это ты, Никетас! — воскликнул император гневно.

Но не успело это восклицание слететь с губ Мануила, как дверь хижины Нунциаты отворилась, и из нее вышла прекрасная девушка с бледным и печальным лицом. Это была Зоя.

Убежав с отцом из дома у Львиного Рва, молодая девушка вспомнила о предложении Джиованны и отправилась к ней с просьбой оказать ей помощь. Чуждая зависти, Джиованна встретила соперницу с непритворным радушием и предложила ей жить в доме ди Понте, как в своем собственном.

Тронутая таким великодушием, гречанка забыла прежнюю ненависть к невесте Валериано и полюбила ее, как только могут любить женщины, рожденные под солнцем Юга.

В описываемый день Джиованна предложила гречанке проведать бедную Нунциату, и они отправились к ней в сопровождении логофета.

Но, придя в хижину девушки, они застали там незнакомых матросов, мучившихся в предсмертной агонии. Руководясь чувством сострадания, Джиованна и Зоя, не зная, какая болезнь мучила матросов, поспешили оказать им посильную помощь.

При виде императора, которому Никетас преграждал дорогу, девушка задрожала всем телом и остановилась как вкопанная.

— Кто внушил тебе мысль показаться мне на глаза в ту самую минуту, когда я забыл и о твоем существовании? — проговорил Мануил, сдвигая брови.

Старик ответил только ироничной улыбкой на этот вопрос и продолжал стоять в прежней позе.

— Назад, подлый раб! — закричал цезарь, замахиваясь на него ножом, которым он убил Виталя. — Дай мне дорогу, и я прощу тебе твою дерзость. Я счастлив сегодня и не желал бы заслужить ничьих проклятий.

На обезображенном лице логофета выразилась дикая радость. Он схватил руку Джиованны и показал Мануилу зловещее пятно.

Император отшатнулся с ужасом.

— Боже праведный, — воскликнул он с волнением. — Неужели это правда, неужели чума подкосит эту чудную венецианскую розу в самом ее расцвете?

Никто не ответил на эти слова.

Взгляды всех обратились на цезаря. Но он, вместо того чтобы поддаться унынию при сознании опасности, выпрямился во весь рост и проговорил с улыбкой:

— Бедный Никетас! Так ты вообразил, что я умру от чумы как какой-нибудь слабый плебей? Но разве ты забыл, что я встречался со смертью на полях кровопролитных битв, и она не осмеливалась приближаться ко мне? Неужели ты не помнишь, как злоумышленники старались не раз отравить меня, но все их усилия были бесплодны, все действие их яда ограничивалось только минутным головокружением да бессонницей. Не ты ли сам подговорил благородного Сиани убить меня и не парализовал ли Бог его руку?.. Нет, почтеннейший Никетас, я не боялся битв, не боюсь и чумы…

Старик задрожал.

— Берегитесь! — шепнула ему Зоя, приблизившись к нему. — Если император пренебрегает до такой степени смертью, то у него непременно есть талисман, который предохраняет его от гибели, и тогда ваша месть бессильна!

Мануил окинул отца и дочь насмешливым и презрительным взглядом.

— Ты дурно поступил, Никетас, забыв прошлое, — продолжал Комнин. — Тебе не следовало искушать судьбу. Если бы ты не явился сюда, то мог бы наслаждаться жизнью еще много лет, но теперь ты погиб. Уезжая из Венеции, я принесу ей две очистительные жертвы в лице отца и дочери, радующихся теперь моему отчаянию.

Но эта угроза, казалось, не смутила логофета и Зою. Они отошли от Комнина и приблизились ко льву, при виде которого губы цезаря искривились злой усмешкой. Он обернулся к Аксиху и, указывая на отца с дочерью, проговорил холодно:

— Отдай их льву.

Укротитель улыбнулся и подошел молча к своему любимцу.

— О, как ты великодушен, Мануил! — воскликнула гречанка, посмотрев насмешливо на властелина Византии и наклоняясь к животному, чтобы погладить его косматую голову.

Лев весело поднялся с земли.

— Гассан! — приказал зверю Аксих, указывая на Никетаса. — Взять его!

Все присутствующие вздрогнули, ожидая, что лев кинется на старика и растерзает его, но лев спокойно стоял в той же позе.

— Гассан! — повторил укротитель сердито. — Что же ты перестал слушаться моего голоса?

— Не трать по пустякам слова! — перебила гречанка. — Не заставляй льва, если ты не хочешь сам попасть на его зубы.

Говоря это, она продолжала гладить льва, указывая ему на Аксиха. Гассан глухо зарычал и взглянул на своего господина с такой угрозой, что тот затрепетал всем телом.

— Пресвятая Богородица! — воскликнул он. — Что это за чудо: лев перестал узнавать меня и повинуется воле этой женщины!..

— Хотелось бы мне знать, гордый цезарь, так же ли мало боишься ты разъяренного льва, как яда, кинжала и чумы, — произнесла Зоя вызывающим тоном.

Комнин вздрогнул, но не сказал ни слова.

— В этом можно, впрочем, сейчас убедиться, — продолжала она. — Отчего не воспользоваться удобным случаем испытать степень отваги победителя Антиохского Геркулеса. Вперед, Гассан, бери нашего врага! — крикнула она льву, придав своему голосу выражение ненависти и злобы.

Между тем Мануил Комнин успел уже вернуть свое хладнокровие и ожидал с непоколебимой верой в свою силу, которая выручала его столько раз из опасностей, приближения страшного противника.

После нового поощрения со стороны Зои лев бешено зарычал и бросился на императора.

Последний стоял твердо, как дуб, и даже не пошатнулся от толчка, который опрокинул бы десяток силачей, защищаясь левой рукой, исцарапанной в кровь когтями животного. Он ловко прицелился ножом и выколол льву глаз.

Гассан взревел от боли и покатился по земле, но затем он вскочил, бросился снова на Комнина и запустил в плечо свои острые зубы. Горячее дыхание уже жгло лицо императора, но ловким движением увернулся он от страшной пасти и выколол зверю его последний глаз.

Обливаясь кровью, ослепленный, лев упал на землю, испустив такой жалобный вой, что ужас овладел всеми присутствующими.

Хотя и сильно помятый, Мануил встал, спокойный и невозмутимый как всегда.

— Бедный Гассан! — проговорил насмешливо Мануил. — Напрасно повиновался ты капризам прекрасной Зои. В наказание за это я не убью тебя, чтобы ты, лишенный зрения, был посмешищем детей. Что же касается тебя, Никетас, и твоей дочери, я дарю вам жизнь за вашу смелость и дам вам спокойное убежище… Добрые товарищи, — продолжал он, обращаясь к матросам и бросая им горсть золота. — За хижиной Орселли есть гондола, в которой вы должны перевезти этого старика и его дочь на ваши галеры, с которых вы ушли… Кризанхир, назначаю тебя начальником этой экспедиции, так как мне известно, что ты любишь эту девушку, заставившую тебя забыть о своей обязанности в отношении меня, твоего законного повелителя.

Слова эти были произнесены таким саркастическим тоном, что аколут посинел от ужаса, поняв, что император знает о его участии в заговоре, который не состоялся благодаря благородному поступку Валериано Сиани. Он поклонился молча, зная, что всякое оправдание будет бесполезно: Мануил Комнин не изменял никогда своих решений.

Между тем Антонио, Пиетро и два других матроса делили между собой золото, брошенное им Комнином, громко прославляя его неустрашимость, силу и великодушие.

Мануил подошел к молодому патрицию, присутствовавшему при этой сцене с равнодушием человека, которому нет больше ни до чего дела. Он забыл в эту минуту и родину, и свое горькое положение, и с немым отчаянием смотрел на свою возлюбленную Джиованну, эту венецианскую жемчужину, метавшуюся в мучительной агонии на горячем песке.

Смерть наступала. Лицо Джиованны чернело все сильнее и сильнее, но угасавший взгляд ее не сходил с лица Сиани. Казалось, что, прежде чем переселиться в вечность, молодая девушка старалась запомнить дорогое ей лицо, чтобы унести с собой воспоминания о прежних счастливых невозвратимых днях.

Комнина тронуло это безмолвное страдание.

— Сиани, — сказал он мягко. — Ваша Джиованна умирает, но пусть вам послужит утешением в горе мысль, что она любила вас до последнего мгновения. Она приняла мое предложение, только для того, чтобы избавить своего возлюбленного от смерти… Прощайте! Я нашел в вас великодушного врага, и двери Бланкервальского дворца будут открыты для вас всегда. А теперь на прощание позвольте дать вам последний совет: не приближайтесь к своей возлюбленной: дыхание ее смертельно.

— О, смерть не страшна мне! — воскликнул Сиани, выйдя, наконец, из своего оцепенения. — Пусть придет она, я встречу ее с радостью!.. Джиованна, моя дорогая Джиованна, я не оставлю тебя, я отправлюсь вместе с тобой!

Говоря эти слова, он, как безумный, бросился на грудь умирающей и прильнул губами к воспаленным ее губам.

Между тем Никетас и Зоя удалились в сопровождении матросов и Кризанхира, который уже придумывал план мести Мануилу, если чума пощадит его.

— Я выполнил свою задачу, — проговорил император задумчиво. — Я оставляю в Венеции чуму и междоусобный раздор. Я ослабил своего врага и уверен, что он долго не забудет этого и не будет мечтать о том, чтобы поколебать мое могущество… Итак, оказалось, что гордая красавица Адриатики не сумела защититься даже от одного человека.

— Еще бы! — подхватил Аксих. — Ведь этот человек храбрее и предприимчивее целой армии.

— Мне кажется, что ты не забыл ремесло придворного во время своего пребывания в доме у Львиного Рва, — заметил с улыбкой Комнин и пошел по направлению к Лидо, чтобы взойти на ожидавший его корабль, который должен был отвезти его обратно в Константинополь.

На следующий день после этого патриций Орио Молипиери предложил сенаторам, собравшимся в его паллацо, сжечь все галеры, на которых находились зачумленные.

Когда этот страшный проект был одобрен всеми, молодой патриций привел его в исполнение без всяких отлагательств. Он лично отправился к зачумленным кораблям и на глазах многочисленной толпы уничтожил их с помощью греческого огня.

Во время этого аутодафе один молодой венецианец пробрался на один из зачумленных кораблей и бросился в пламя. Это был несчастный Орселли, решивший искать смерти, чтобы избавиться от угрызений совести, терзавшей его невыносимо со дня смерти хорошенькой Беатриче.

По возвращении из Зары Орио Молипиери в благодарность за спасение родины от ужасной эпидемии был единодушно провозглашен всем народом венецианским дожем.

Первым делом молодого дожа было освобождение купца Бартоломео, а затем он похоронил со всевозможной пышностью своего друга Валериано Сиани и его прекрасную невесту Джиованну ди Понте.

Примечания

1

После покорения Англии Вильгельмом Завоевателем множество англосаксов, лишенных своих владений, должны были искать средства к существованию вне своего отечества. Во времена Мануила дружина сохранила лишь название, служили в ней преимущественно греки.

2

Логофет — высокопоставленный чиновник в византийском государственном аппарате, руководитель какого-либо ведомства (казны, почты и др.).

3

Далмат (устар.) — уроженец Далмации, части современной Хорватии.

4

Золотой рог — гавань в Константинополе.

5

Кираса — латы или броня, защищающие грудь и спину или одну грудь.

6

Герольд — лицо при придворных церемониалах, объявляющее о важных событиях.

7

Аколут — главный начальник варяжской дружины назывался аколутом, то есть спутником, потому что должен был всегда и везде сопутствовать императору.

8

Протаспафер — главный предводитель византийских войск.

9

Альков — ниша в стене, часто служащая спальней или местом для бесед.

10

Негоциант (устар.) — купец, ведущий торговлю с иностранцами.

11

Синдик — блюститель закона.

12

Дож — глава республики в средневековой Венеции.

13

Цитра — струнный щипковый инструмент.

14

Орсели ле Торо — Орсели-бык.

15

Епанча — длинный широкий плащ.

16

Кондотьер — предводитель наемной дружины.

17

Сбир — страж порядка, полицейский.

18

Догаресса — супруга дожа.

Content

Мануэль Гонзалес
Любовь и чума

I. Два посланника

II. Открытие государственной тайны

III. Тайна далмата

IV. Как полезно было быть вооруженным на пирах Мануила Комнина

V. Добрый отец и плохой министр

VI. Кинжал императора попал в дурные руки

VII. Необыкновенно сильный грек

VIII. Не всегда можно верить послам

IX. Гнездо бедных

X. Какое дурное влияние оказывало кипрское вино на капитана Орио

XI. Спасение утопающей

XII. Дурные последствия, вытекающие иногда из берегового права

XIII. Львиный Ров

XIV. Как Мануил Комнин был провозглашен императором

XV. И немые могут объясняться знаками

XVI. Своеобразная соколиная охота

XVII. На сцене появляется венецианец, похожий на древних римлян

XVIII. Несчастный нищий и странный торговец

XIX. Джиованна

XX. Как догаресса учила своего мужа делать золото

XXI. Мятеж

XXII. Чума

Примечания