Татьяна Корсакова

Ты, я и Париж

Часть 1

Увидеть Париж…

«Любопытство сгубило кошку». Так говорят. Яна тоже сгубило любопытство. Или любопытство ни при чем? А впрочем, что уж теперь?..

Он всегда был крепким малым, за все свои тридцать два года ни разу не болел ничем серьезнее простуды. Он думал, так будет всегда. А месяц назад началось это…

Когда подружка Алина жаловалась на головную боль, Ян сочувствовал: делал ей расслабляющий массаж, мотался в круглосуточную аптеку за таблетками, терпеливо выслушивал стоны и жалобы, но до конца весь масштаб проблемы не понимал. Ну, болит голова, ну, подумаешь! Поболит и перестанет, не велика печаль!

Оказалось, что велика. Оказалось, что головная боль — это очень серьезно и очень неприятно. Особенно когда это ТВОЯ головная боль.

Началось все с похмелья. Накануне они знатно отметили тридцатилетие Шурика, лучшего друга и делового партнера по совместительству. В вопросах развлечений Шурик не ведал компромиссов и если уж расслаблялся, то по полной программе. А тут тридцатник, круглая дата — сам бог велел!

Расслабились они с Шуриком так знатно, что наутро Ян не помнил почти ничего из случившегося минувшей ночью. Последним более-менее ясным воспоминанием была стриптизерша, зависшая на шесте в такой диковинной позе, которую Ян даже на трезвую голову не решился бы повторить. А дальше полный провал: выплясывающий джигу под его бедным телом диван, раскачивающаяся люстра и адская головная боль. Люстра походила на его собственную, из чего Ян сделал вывод, что верный Шурик не бросил беспамятного друга в ночном клубе, а доставил домой. Это радовало, вселяло оптимизм и укрепляло веру в непоколебимость настоящей мужской дружбы. Вот только головная боль…

Черт! Разве может быть так больно?! Ощущение такое, словно черепушку набили ржавыми гвоздями и обрезками арматуры, а бедным Яновым мозгам совсем не осталось места. Ему даже думать было больно! И глазами двигать! А уж про то, чтобы встать с дивана, и речи не шло.

Он решил, что это похмелье, законная плата за хорошо проведенный вечер, что нужно просто подождать, и все само собой рассосется. Ну, может, само и не рассосется, но если процесс чуть-чуть ускорить, то уж точно.

В холодильнике нашелся кефир, предусмотрительно запасенный еще со вчерашнего дня. Ян выпил его залпом, недовольно поморщился от новой волны боли, вернулся на диван. Все, теперь осталось только ждать, когда рассосется.

Не рассосалось. Через два часа ожиданий стало только хуже, и Ян не выдержал, проявил душевную слабость. Убежденный противник всякой там «химии», он вдруг поймал себя на мысли, что мечтает о таблеточке аспирина. Американцы считают аспирин панацеей от всех бед. А вдруг и его маленькой беде таблетка поможет?

Хорошо, что Алина хранила свои неприкосновенные запасы лекарств в его квартире, доползти до ближайшей аптеки Ян бы, пожалуй, не смог. Он торопливо перетряхнул аптечку, отбросил в сторону пузырек с валерьянкой, с вожделением наркомана в ломке выудил аспирин, вытряхнул на ладонь сначала одну таблетку, а потом после недолгих раздумий и вторую.

Аспирин был горьким и мерзким на вкус — «химия»! — но Ян заглотил его одним махом, даже водой запивать не стал. Все, теперь уж точно должно полегчать. А чтобы ускорить процесс, надо лечь, закрыть глаза и попытаться уснуть. Нет лучшего лекаря, чем хороший глубокий сон. Яну удалось уснуть — ничего удивительного после бурно проведенной ночи, — но проснулся он все с той же головной болью…

Вечером пришла Алина, не без злорадства понаблюдала за его мучениями, приготовила ванну, сварила крепкий кофе, заставила выпить еще одну таблетку аспирина.

Ян лежал в горячей, благоухающей тропическими фруктами воде и пытался убедить себя, что жизнь — прекрасная штука. У него есть любимая работа, денежная и, что немаловажно, интересная, лучший друг Шурик, готовый прийти на помощь по первому же зову, и подружка Алина, не задающая лишних вопросов, готовящая замечательный кофе и прекрасно разбирающаяся в обезболивающих препаратах…

К ночи Яна немного отпустило, он даже попробовал поработать. Но стоило только посмотреть на монитор компьютера, как головная боль тут же напоминала о себе весьма ощутимым уколом в висок. О работе пришлось забыть. И о том, что он настоящий мачо, тоже пришлось забыть: даже невинная попытка поцеловать Алину отдавалась в голове набатным звоном. В общем, из-за какой-то ерунды жизнь дала трещину…

Ян даже представить себе не мог, как все обернется. Не мог подумать, что банальная головная боль может пустить под откос всю его налаженную и привычную жизнь. На следующий день похмелье прошло, а боль никуда не делась. И через день, и через неделю… А через месяц Ян научился приспосабливаться. Теперь он не хуже, а то и лучше Алины разбирался в обезболивающих. Эмпирическим путем пришел к выводу, что чашка крепкого кофе может заглушить боль на тридцать минут, а пятьдесят граммов коньяку — аж на два часа, но потом, когда эти благословенные два часа пройдут, станет еще хуже. Теперь он знал, что лучше встать до шести утра, а не валяться в постели до восьми, потому что в противном случае весь день придется маяться от приступов мигрени.

Теперь он знал, что то, что с ним стряслось, называется мигренью. Слово красивое, а суть мерзейшая. Ян даже дошел до того, что предпринял попытку проконсультироваться по поводу своей хвори в Интернете, но оказалось, что врачи-консультанты заочно выносить вердикт отказываются, требуют выслать результаты обследований. А откуда взять эти результаты, если он в больнице не был с восемнадцати лет и боится этих самых обследований как черт ладана?! Зато народ в Сети обитал понятливый и сердобольный. Яна завалили советами. Кое-что, самое безобидное, он попробовал воплотить в жизнь. Поставил кровать изголовьем на восток, чтобы не мешать потоку «правильных» энергий. Подушку набил хмелем и лавандой, полдня потратил на поиски этого зелья. По совету бывалых прикупил чудесный и жутко дорогой китайский эликсир, «возвращающий здоровье и приумножающий мужскую силу». Мужскую силу эликсир, пожалуй, и в самом деле приумножил, да что толку, если силушку эту применить на практике не было никакой возможности из-за адской головной боли?! Получалось не лечение, а сплошное мучение, когда глаз видит, да зуб неймет.

Алина сначала к его «минутной слабости» относилась с пониманием, сочувствовала, по голове гладила, ждала, когда «все пройдет». А оно все не проходило, и боевая подруга захандрила, однажды даже отважилась упрекнуть Яна в сознательном уклонении от супружеского долга. Яна это тогда не то чтобы очень обидело, но насторожило, впервые заставило задуматься об искренности и глубине чувств. Всего на каких-то пару месяцев вышел из строя, и вот, пожалуйста, — обвинения и необоснованные упреки.

Если с неразберихой в личной жизни еще можно было как-то мириться, тешить себя надеждой, что все наладится и станет как прежде, то бизнес подобных проволочек не терпел. Вернее, терпел, конечно, но до поры до времени, и нужно было во что бы то ни стало взять себя в руки и разрубить этот гордиев узел, пока не поздно.

На выручку, как всегда, пришел верный друг Шурик.

— Немиров, и долго ты собираешься маяться ерундой?

В тот день выдался один из немногих «светлых промежутков», когда голова почти не болела, а на горизонте брезжила робкая надежда, что все само собой рассосется. Они сидели в маленьком чешском ресторанчике, Шурик баловался «Бехеровкой», а Ян — о, позор! — потягивал молочный коктейль.

— Коктейль — это не ерунда, это вкусно и полезно, — попытался отшутиться он.

— Я не о коктейле, я о твоей мигрени.

— А что моя мигрень?

— С ней надо что-то срочно делать.

— Я и делаю.

— Спишь ногами на восток?! — ехидно поинтересовался Шурик.

— Головой, — уточнил Ян.

— Ara, головой на восток! А еще пьешь варево из крокодильего помета.

— Если ты намекаешь на китайский эликсир, то там нет никакого крокодильего помета, там исключительно растительные компоненты.

— Да бог с ними, с компонентами, — Шурик вдруг нахмурился. — Немиров, тебе пора всерьез взяться за свое здоровье.

— У тебя есть предложение? — Ян допил коктейль, грохнул бокалом о стол.

— Есть, и не одно.

— Излагай.

— Для начала надо обследоваться.

— Зачем?

— Чтобы узнать, что у тебя болит.

— Я знаю, что у меня болит. У меня болит голова.

— А отчего она у тебя болит, ты знаешь?

— От переутомления и хронических стрессов.

— Немиров, кого ты пытаешься обмануть? — Шурик неодобрительно покачал головой, поправил сползшие на нос очки, сказал: — Значит, так, я уже обо всем договорился.

— О чем ты договорился? — насторожился Ян.

— Завтра идем делать тебе ядерно-магнитный резонанс.

— Какой-какой резонанс? — Слово «резонанс» еще с уроков физики вызывало в душе Яна активный протест.

— Это такое обследование. Ну, типа просветят твою башку и сразу все увидят, — пояснил друг.

— Что именно увидят?

— Да все! Сосуды, мозги, если они у тебя, конечно, есть. Что-то я последнее время в этом очень сильно сомневаюсь.

— А еще что? — Ян почувствовал неприятный холодок в животе.

— Ну, проблемы там всякие. Я ж не врач.

— Какие проблемы? Опухоль? — Слово сорвалось с губ, свинцовым шаром покатилось по столешнице, брякнулось о гранитный пол и рассыпалось на сотни мелких шариков.

Вот он и сказал то, о чем думал все эти дни и месяцы, то, чего подспудно боялся и из-за чего не хотел обследоваться. У молодого мужика голова не болит ни с того ни с сего. Должны быть причины…

— Ну почему сразу опухоль?! — замахал руками Шурик. — Что, других болезней мало?!

— Да, есть еще СПИД. — Холодок в животе усилился.

— Вот за что я тебя, Немиров, люблю, так это за неисправимый оптимизм! — Друг плеснул себе еще «Бехеровки». Пара капель упала на кипенно-белую скатерть, оставляя на ней некрасивые бурые кляксы. — Кстати, ты еще забыл упомянуть чуму и лихорадку Эбола. Ладно, Ян, не паникуй раньше времени, завтра в десять я за тобой заеду.

* * *

Шурик явился ровно в десять утра. Еще один тревожный признак — друг никогда не отличался пунктуальностью и умудрялся опаздывать даже на деловые переговоры, а тут такая точность.

— Готов? — Он, не здороваясь, протиснулся мимо Яна.

— А надо было как-то по-особенному готовиться? — Неожиданно для себя Ян испугался, что назначенное обследование может сорваться из-за того, что он не выполнил каких-либо подготовительных манипуляций. В конце концов, ночь не спал, настраивался на предстоящую экзекуцию, а тут Шурик со своим «готов»…

— Да нет, там главное требование, чтобы тело весило не больше центнера.

— Чье тело?

— Твое! Чье ж еще?! — Шурик окинул его оценивающим взглядом, спросил: — Ты сколько весишь, Немиров?

— Килограммов восемьдесят вешу.

— Ну, тогда никаких проблем!

Хорошо другу говорить — никаких проблем. Ян шкурой чувствовал, что проблемы будут. Вот как только он посмотрит правде в лицо, согласится на обследование с жутковатым названием ЯМРТ, так и начнутся настоящие проблемы. Вернее, проблемы уже есть, но пока они безымянные, можно считать, что все это понарошку и вовсе даже не с ним происходит. В голове мелькнула упадническая мыслишка — а не послать ли все к черту? И Шурика, и его ЯМРТ! Несколько секунд Ян рассматривал этот вариант очень серьезно и пристально, но потом отмел как неконструктивный. Во-первых, от Шурика так просто не отцепишься, а во-вторых, Ян — мужик, а не тварь дрожащая, что ему какое-то там обследование?..

— Это оно? — Ян с затаенным ужасом рассматривал махину, занимающую едва ли не половину просторной комнаты.

— Это магнитно-резонансный томограф. — Врач, с виду молодой и не слишком опытный, устало улыбнулся, видать, надоело отвечать на глупые вопросы.

— И мне туда? — Ян кивнул на махину.

— Да.

— Надолго?

— Минут на двадцать.

Ян поежился:

— Что-то холодновато тут у вас.

— Это кондиционер, аппаратура требует специального температурного режима.

Вот оно как: это чудо техники, похожее на сильно модернизированный саркофаг, требует особого режима, а ему, Яну, нужно всего лишь нырнуть в его хромированное чрево…

— Вас укроют пледом, — врач по-своему расценил его заминку, — холодно не будет.

— А результаты когда? — От мысли, что его перед загрузкой в махину завернут в плед, стало совсем худо.

— Почти сразу же. Подождете полчасика — и будут вам результаты. Ну, прошу вас, господин Немиров!

Изнутри махина не понравилась Яну еще больше, чем снаружи. Вдруг оказалось, что клаустрофобия — это реальная проблема, а не выдумки психиатров. Особенно когда у тебя нет возможности пошевелиться, а в уши льется размеренное пощелкивание, похожее на звук метронома. Внутри махины время, казалось, текло по-другому. Ян сначала пробовал считать про себя, но постоянно сбивался из-за чертового метронома. В конце концов он махнул рукой на это неблагодарное занятие и решил просто расслабиться. Не с первой и не со второй попытки, но у него получилось, и к концу обследования он чувствовал себя почти нормально. Легкая дрожь в пальцах не в счет.

Когда Ян наконец выбрался из «саркофага», оказалось, что Шурик ушел.

— Ваш друг просил передать, что отлучился по неотложным делам. — Молоденькая медсестра улыбалась Яну дежурной вежливой улыбкой.

Надо же, отлучился по неотложным делам! Дезертир несчастный! А Яну что теперь делать одному? Он вытер взмокшие ладони о брюки. Ну и хрен с Шуриком! Он как-нибудь сам разберется с этим чертовым обследованием. Подумаешь, сложность — выслушать диагноз! Даже любопытно узнать, что у него там в черепушке.

Ян бродил по гулкому больничному коридору, то и дело поглядывая на часы. Врач сказал, что подождать нужно всего полчасика, а прошло уже сорок пять минут. Что же они там так долго? Что такое интересное обнаружилось у него в мозгах? Ему вдруг нестерпимо захотелось курить. Два года не хотелось, а теперь вот — пожалуйста. И Шурик, как назло, слинял по неотложным делам…

Из врачебного кабинета выпорхнула все та же молоденькая медсестра. Ян рванул ей навстречу.

— Ну, как там? — Ему очень хотелось, чтобы голос звучал не слишком заинтересованно и без заискивающих ноток. В конце концов, он взрослый мужик, уважаемый бизнесмен, грех ему волноваться, словно желторотому мальчишке.

Медсестра улыбнулась все той же вежливо-профессиональной улыбкой, сказала:

— Еще пару минут, пожалуйста. Доктора совещаются.

Сердце оборвалось и ухнуло куда-то вниз. Доктора совещаются! Это что ж они так долго совещаются?! И вообще, если это банальное обследование, как утверждал Шурик, то зачем вообще совещаться?! Выдали результаты — и все дела…

Медсестра обошла его по большой дуге, словно прокаженного, звонко зацокала каблучками по выложенному каменными плитами полу, а Ян остался стоять перед приоткрытой дверью. Из помещения доносились мужские голоса. Голоса о чем-то спорили. Ян воровато оглянулся — в коридоре не было ни единой живой души, — прижался взмокшей от пота спиной к стене, аккурат возле двери. Голоса стали громче.

— …Ну и что, что клиника нетипичная? А ты не смотри на клинику, ты смотри на томограмму. Видишь?

— Вижу. И что теперь? К нейрохирургу?

— Можно, конечно, и к нейрохирургу, только он не поможет, опухоль неоперабельная, уж больно локализация неудачная. Мужик-то хоть пожил?

— Какое там пожил?! Тридцатник только-только разменял.

— Да, жалко парня, смертный приговор в тридцать лет.

— Как думаешь, сколько ему осталось?

— Да кто ж знает? Месяц-другой максимум…

Коридор закачался и «поплыл», чтобы не упасть, пришлось ухватиться руками за стену. Вот и приехали… Вот тебе и банальная головная боль… Месяц-другой — это все, что оставила ему чертова опухоль… Это его лимит… А ему только тридцать, и планов на жизнь громадье: подписать договор с финнами, прыгнуть с парашютом, Алину свозить в Париж… Ничего не будет, потому что у опухоли неудачная локализация, и жить осталось пару месяцев…

Ян оттолкнулся от стены, пошатнулся, точно пьяный, побрел по коридору. Любопытство сгубило кошку, так любила говаривать его бабушка. Его тоже сгубило любопытство. Не будь он таким нетерпеливым, не сунь свой нос куда не следует, возможно, прожил бы оставшиеся месяцы в блаженном неведении, с мыслью, что его лечат от мигрени. Ведь не сказали бы ему прямо в лоб, что у него опухоль мозга, попытались бы смягчить удар, завуалировать жестокую правду, и не было бы сейчас так больно и страшно, и умер бы он почти счастливым…

Машина не желала слушаться: сначала не хотела открываться, потом заводиться. Может, чувствовала, что этот хозяин у нее ненадолго, вот и бунтовала? Ян врубил радио на полную мощность, просто затем, чтобы избавиться от роящихся в голове мыслей, тронулся с места.

Куда теперь?

А никуда! Спешить некуда, да и незачем. За него уже все решили…

Или все-таки в какую-нибудь крутую клинику на повторное обследование?

Пустое! Сказано же — опухоль неоперабельная. Неоперабельная — это значит не поддающаяся лечению. Так зачем гробить последние месяцы жизни на обследования и больницы?

Тогда, может, в церковь? Вымолить индульгенцию, подать прошение о помиловании? Только ведь вряд ли станут рассматривать индульгенцию от него, махрового атеиста, когда в очереди за чудом полно истинно верующих.

Машина тронулась с места. Плохо, что автомобиль — это не лошадь. Была бы лошадью, он бы отпустил поводья, все равно ведь податься некуда. А так приходится делать выбор самому, маленький выбор — куда поехать?..

* * *

…А ведь закатное небо — это красиво! Тучи, подсвеченные изнутри розовым. Солнечный диск, не агрессивно-яркий, а устало-красный. И само небо — фиолетовое, как на детских рисунках. А на фоне всего этого великолепия — черным силуэтом старый мост, громадина из железа и бетона, издалека ажурная, почти невесомая, а вблизи массивная, уродливо урбанистическая. На перилах моста — черная птица…

Ян тряхнул головой, всмотрелся. Нет, это не черная птица, это красна девица. Он усмехнулся новорожденному каламбуру. Последние пару часов Ян почти все время улыбался: идея напиться оказалась очень удачной. Теперь было почти не больно и совсем не страшно. Теперь можно рассмотреть и оценить такие поразительные вещи, как закатное небо и старый мост, и готовящуюся взлететь девушку-птицу на перилах. Интересно, она и в самом деле думает, что у нее получится? Солнце — очень капризный любовник, оно опалило крылышки не одной самоуверенной пташке…

Ян заглушил мотор, вышел из авто. Теперь, после того как он влил в себя приличную дозу коньяка, машина слушалась его беспрекословно, заводилась с пол-оборота, лихо вписывалась в любой, даже самый крутой, поворот. Ян проверял — с крутыми поворотами. Когда точно знаешь, сколько тебе отмерено, легко быть смелым и безрассудным. И мысль, что на ближайшие пару месяцев ты неуязвим, больше не кажется такой уж иррациональной. Это что-то вроде негласного договора со смертью. Ты ей — свою молодую жизнь, она тебе два месяца неуязвимости и безнаказанности. Неплохой, в общем-то, обмен, почти справедливый.

На мосту было прохладно, наверное, из-за ветра. Почему-то на всех мостах дует ветер — такая вот природная аномалия. А еще смотреть с моста на воду страшно, речка кажется бездонной и живой, особенно на закате. Вода черная и вязкая, как смола. Если девочка-пташка ошибется в своих расчетах и сиганет не вверх, а вниз, реке будет чем поживиться. Ян ускорил шаг, чтобы не пропустить момент взлета.

Вблизи девушка еще больше походила на птицу, большую, нахохлившуюся черную птицу. Черная кофта, черная юбка до колен, смешные полосатые гольфы, грязные кеды, огромная холщовая торба через плечо, растрепанные волосы, тонкие руки, плетями висящие вдоль тщедушного тела. У перил почти пустая бутылка дешевого виски, надо понимать, топливо для взлета. Дислокация девочки-пташки была очень неудачной, подуй ветер чуть посильнее — и ее просто снесет с моста. Может, она того и добивается, как парапланерист ловит попутный поток? Тогда нужно снять торбу, торба — это балласт.

Ян облокотился о перила, прямо рядом с грязными кедами и торчащими из них декадентскими полосатыми гольфами, сказал, глядя на затухающий небосклон:

— Сумочку бы лучше снять.

Девочка-пташка покачнулась от неожиданности, посмотрела на него сверху вниз, спросила сварливо:

— Зачем?

— Чтобы не мешала.

— Она мне не мешает.

— А, ну тогда извини.

Они немного помолчали. Ян вглядывался в невидимую линию горизонта, девчонка маялась на перилах. Она не выдержала первой:

— Что ты тут стал?!

— Жду. — Он совсем не обиделся, разве можно обижаться на девочек-пташек?

— Чего ждешь? — В ее голосе послышалось любопытство.

— Жду, когда ты прыгнешь.

— Куда прыгну?

Ян задумчиво поскреб подбородок.

— Ну, это как получится. Если законы физики на тебя не действуют, то вверх, а если действуют, то, стало быть, вниз.

Он достал из кармана пиджака сигареты. Когда до часа «X» осталось каких-то пару месяцев, можно не мелочиться и со спокойной совестью пускаться во все тяжкие. Сигарета показалась упоительно уместной.

— То есть ты пришел сюда понаблюдать, как я буду падать с моста? — спросила девчонка.

— Я так и думал, тебе не хватает веры в собственные силы. — Он выпустил идеально ровное колечко дыма.

— Почему?

— Потому что ты собираешься падать, а не взлетать.

Она нервно захихикала.

— Я что, по-твоему, птица, чтобы летать?

— Ты пташка. Пташки тоже иногда летают.

— Я не пташка! — Девчонка соскользнула с перил, не спрыгнула, а именно соскользнула, стекла, как ртуть. Или это просто воображение расшалилось?

Она была невысокой, по плечо Яну. В тусклом свете фонаря ее лицо напоминало маску, но, даже находясь в изрядном подпитии, Ян понимал, что скудное освещение тут ни при чем. Это все из-за макияжа, очень специфического, надо сказать, макияжа. Бледные щеки, густо подведенные глаза, накрашенные черной помадой губы — девочка была похожа на восставшую из гроба. Ян невольно попятился. Незнакомка усмехнулась, в сумерках блеснули белые зубы. Он уже приготовился увидеть вампирские клыки, но их не было — девчонка оказалась самой обычной, просто безобразно накрашенной.

— А кто ты? — спросил Ян, любуясь игрой света и теней на кукольно-неестественном личике.

— Я Клементина. — Девчонка выхватила у него сигарету, жадно затянулась. — Для друзей просто Тина.

— Клементина — это псевдоним? — Ян не стал отбирать у несчастной сигарету, закурил новую.

— Клементина — это мое имя! — Девчонка приготовилась к обороне, наверное, с таким именем ей частенько приходилось обороняться. — Я нездешняя.

— Ну, это я уже понял, — сказал Ян примирительно. — Ты с Марса.

Она растерянно хлопнула ресницами, а потом звонко расхохоталась.

— А ты шутник.

— Да, я шутник, — он согласно кивнул. — Так ты передумала с моста сигать?

— А ты не собираешься меня отговаривать?

— Нет, нужно уважать чужое решение.

Девчонка саркастически хмыкнула, перегнулась через перила, долго всматривалась в черноту внизу, потом сказала очень серьезно:

— Еще успеется.

— Да, свести счеты с жизнью никогда не поздно, — Ян говорил это очень даже авторитетно: всего полдня назад он сам всесторонне обдумывал подобный вариант и пришел точно к такому же выводу. Два месяца — это, конечно, не несколько десятков лет, но при разумном подходе и за столь короткий срок можно многое успеть. Как только решение было принято, самоубийство заняло в его жизненных приоритетах отнюдь не лидирующую позицию. — Выпить есть?

Клементина — для друзей просто Тина — покосилась на полупустую бутылку виски, спросила:

— Сгодится?

— Мне сгодится все, что способно гореть. — Он поднял с земли бутылку, сделал жадный глоток.

— Виски — дерьмо, — сказала она и застенчиво улыбнулась.

— Тогда зачем пила?

— Для смелости.

— Для смелости лучше коньяк. Поехали?

— Куда?

— Прокатимся!

Тина-Клементина отобрала у него бутылку, с гусарской удалью допила остатки виски, швырнула бутылку в воду. Где-то далеко внизу послышался всплеск — на сей раз реке придется обойтись малой жертвой, девочка-пташка отменила взлет.

— Поехали! — Она решительно поправила торбу.

— Я не маньяк, — на всякий случай предупредил Ян.

— Сама вижу, что не маньяк. Ты хороший.

— Это почему?

— Ты со мной поговорил, со мной уже давно никто не говорил. Поехали кататься! — Она потянула его за рукав пиджака.

— Подожди.

Ян достал из кармана мобильный, поднес к глазам. Пятнадцать непринятых вызовов. Алина, Шурик, деловые партнеры — люди из прошлой жизни, той жизни, в которой он считал себя бессмертным.

Телефон с тихим бульканьем упал в воду. Все, теперь его ничто не держит, впереди целый месяц, а если повезет, два месяца свободы…

* * *

Мужик был самый обычный, из породы бизнесменов средней руки или удачливых менеджеров преуспевающих компаний. Дорогой костюм, дорогой мобильный, крутая тачка и вселенская тоска в глазах. Тина презирала таких всей душой и с этим ни за что не стала бы общаться, если бы не запах. От мужика хорошо пахло: сигаретами, коньяком, дорогим одеколоном. По большому счету, это тоже атрибуты заурядных людей, да и комбинация не нова, но было и еще кое-что. Чистейший, выкристаллизованный запах обреченности и фатализма. Во всяком случае, Тина именно так это воспринимала, через обоняние. Этот запах был сродни ферромонам, он интриговал и притягивал, словно магнитом. Это именно он заставил Тину оторвать взгляд от голодной речной глади и посмотреть на незнакомца.

Старше ее лет на восемь-десять — в сгустившихся сумерках трудно определить точнее, — но еще достаточно молодой, чтобы не казаться битым жизнью волком. Правильные черты лица, волосы, зачесанные назад, гораздо более длинные, чем принято у клерков средней руки. Значит, незнакомец обладает определенной степенью свободы, если может позволить себе отойти от стандарта — это уже хорошо, это маленький шажок прочь от заурядности. Руки красивые, музыкальные. Такими бы руками не бутылку дешевого виски сжимать, а гриф скрипки или гитары, на худой конец. И курит с удовольствием, так, словно годами мечтал об одной-единственной затяжке. Может, сигарета особенная? Тине захотелось попробовать. Незнакомец не стал возражать, расстался с сигаретой без видимого сожаления. Тина затянулась — ничего из ряда вон выходящего, сигарета как сигарета.

А еще незнакомец пригласил ее в путешествие. Вообще-то, «покататься» и «путешествие» — это не совсем синонимы, но Тина воспринимала их именно так. Прогулка в машине с пьяным фаталистом за рулем — очень интересное путешествие получится. А самое главное — неизвестно, чем оно закончится. Может, судьба сама все расставит по местам, и не придется больше никогда взбираться на узкие перила моста и с содроганием всматриваться в бездонную черноту. Интересно, он чувствует, что от нее пахнет так же, как от него, — отчаянием и обреченностью?..

— А как тебя зовут? — Теперь, когда он пригласил ее в путешествие, не хотелось думать об этом мужчине как о незнакомце.

— Ян.

— Это псевдоним? — Она позволила себе маленькую месть.

— Это имя. — Он не расслышал ее сарказма или не обратил на него внимания. Фаталисты такие невнимательные.

— Куда мы поедем?

— Куда глаза глядят.

Куда глаза глядят — это хорошо, это незаурядно. Тина поудобнее приладила на плече сумку, сказала:

— Ну, так пошли уже. Холодно.

На мосту и в самом деле было холодно. Удивительно, что раньше она этого не замечала. Зато в салоне машины оказалось тепло. Тина уселась на пассажирское сиденье, понаблюдала, как Ян возится с ключами зажигания.

— Пристегиваться не будешь? — спросила, когда машина уже тронулась с места.

— Нет.

— А я, пожалуй, пристегнусь. — Не то чтобы Тина боялась — после того как она битых полчаса простояла на перилах моста, девушка, кажется, больше ничего на свете не боялась, — просто вдруг захотелось, чтобы путешествие не закончилось, едва начавшись.

Ян кивнул, принимая ее решение без лишних комментариев. Это хорошо.

Детская привычка — оценивать все с позиции «хорошо» или «плохо». Дед всегда за это ругал, говорил, что помимо черного и белого есть еще полутона. А Тина полутонов не видела — только белое или только черное, только хорошее или только плохое. Повзрослев, она поняла, что половина ее проблем из-за этой негибкости, нежелания приспособиться, но понимание проблемы, к сожалению, не устранило саму проблему, Тина продолжала жить в черно-белом мире. Ян был скорее «белым», чем «черным». Это радовало, «черных» людей в ее жизни и так предостаточно.

Да что далеко ходить?! Она ведь и сама черная, причем и в буквальном, и в фигуральном смысле. Выбранная ею философия не приемлет ярких цветов. Черное — ее фаворит. Готы — мрачный народ, загадочная субкультура. И Тина сознательно стала частью этой субкультуры, чтобы не видеть полутонов. Пилат говорил, что она неправильная, не стопроцентная, что она просто удачно мимикрирует под гота. Пилату виднее, он умный и мудрый. Готика — это его философия, его жизнь. Были…

Даже странно, что он пустил в эту жизнь неправильную Тину, знал о ее неправильности и не прогнал. Пилат хороший, внешне черный, а душой белый. Как плохо, что Пилат тоже был, и больше никогда нельзя будет присесть рядом, заглянуть в пронзительные черные глаза и увидеть в них свое будущее. Приходится действовать наугад, впервые довериться «черно-белому» человеку, чужаку…

…Они катались до самой ночи, гоняли по опустевшим автотрассам на немыслимой скорости. На такой скорости, что даже у привычной ко многому Тины захватывало дух. А Ян не боялся, кажется, он считал себя неуязвимым. Ей бы так…

В половине первого закончился бензин, машина заглохла прямо посреди шоссе. Они два часа просидели на обочине, прижавшись друг к другу, кутаясь в старый, пропахший бензином плед, уничтожая остатки сигарет и глядя на звезды. За городом звезды были необыкновенными. Казалось, что именно здесь, над пустынной автострадой, они настоящие, а городские звезды — это всего лишь их жалкие клоны. Тина немного подумала и поделилась своим открытием с Яном. Он согласился, посмотрел на нее долгим, задумчивым взглядом и молча кивнул, совсем как Пилат.

Их выручил сердобольный дальнобойщик: отлил бензина, немного, чтобы только-только хватило доехать да ближайшей заправки. А Ян потом сказал, что это очень необычно, потому что дальнобойщики — стреляные воробьи и никогда не останавливаются ночью в пустынном месте. Видимо, им попался неправильный дальнобойщик, с атрофированным инстинктом самосохранения, такой же, как они сами.

Ночевать остановились в мотеле. Тина всегда считала, что мотели — это пошло, убого и аморально, что мотель — это пристанище неудачливых коммивояжеров и отчаявшихся любовников. Эту мысль она тоже озвучила, а Ян в ответ только улыбнулся и сказал:

— Пташка, мы не вояжеры и не любовники.

— А кто мы? — Ответ на этот вопрос вдруг показался ей ужасно важным.

Ян задумался.

— Мы попутчики. Слово «попутчики» есть в твоем списке непристойностей?

— Нет.

— Тогда вперед!

Оказалось, что мотель — это очень популярное место, оказалось, что предоставить им могут только один номер на двоих. Один номер на двоих — подумаешь! Тина так и сказала, и Ян молча кивнул, соглашаясь.

Комнатка была маленькой и неуютной. Из мебели только скрипучая двуспальная кровать, колченогий стул и обшарпанные прикроватные тумбочки. Тина осторожно присела на самый край кровати, отвернула уголок покрывала, критическим взглядом окинула постельное белье. Оно было серым от частых стирок, но, кажется, свежим и чистым. Это хорошо. Ян сел рядом, спросил, не глядя в ее сторону:

— Кто первый в душ?

Тина украдкой покосилась на его четко очерченный профиль, сказала:

— Иди сначала ты, я за пять минут не управлюсь, макияж и все такое.

Ян встал, кровать жалобно скрипнула.

— А зачем тебе столько штукатурки? — спросил он уже в дверях комнаты.

— Решил прочесть нотацию? — огрызнулась Тина беззлобно. Беззлобно, потому что понимала — они всего лишь попутчики, и по большому счету Яну плевать на ее страсть к белой пудре, черному лаку и кроваво-красной помаде. Также, как и ей самой плевать на его деловой костюм и накрахмаленную сорочку. Они временные компаньоны, которых судьба свела на продуваемом всеми ветрами старом мосту.

— Да нет, просто интересуюсь, — донеслось уже из ванной.

— Это способ самовыражения! — крикнула Тина, но ее слова потонули в шуме льющейся воды. Она обиженно фыркнула, рухнула на кровать, проворчала, глядя в потолок: — Не больно-то и хотелось.

Ян вернулся минут через десять, аккуратно повесил на единственный стул пиджак и рубашку, прилег рядом с Тиной. С влажных волос на покрывало тут же натекла маленькая лужица.

— Горячей воды нет, — сообщил он с непонятной радостью, — только холодная, и то под плохим напором.

— Ерунда! — Тина взяла с тумбочки сумку.

Она так часто странствовала, что привыкла таскать с собой все самое необходимое, просто так, на всякий случай. Пилат за эту страсть к смене места называл ее перелетной пташкой. Ян тоже назвал ее пташкой там, на мосту. Еще одно сходство…

Душ был старый, с зеленоватыми разводами плесени в углу. Становиться босиком на резиновый коврик было страшно, неизвестно, сколько народу по нему топталось, но выбора не было, и Тина рискнула. Ян не обманывал насчет горячей воды — ее в самом деле не оказалось, да и холодная лилась тонкой струйкой. Может, это оттого, что сейчас ночь? Тина смыла косметику. Это было нелегко, учитывая отсутствие под рукой необходимых средств, пришлось долго тереть лицо мылом, по цвету и запаху очень напоминающим хозяйственное. Зато у нее был флакон шампуня, дежурная зубная щетка и паста, а еще крем для лица.

Нырять под ощутимо прохладные струи не хотелось, но жизненный опыт учил — если есть возможность помыться, не стоит ею пренебрегать, потому что неизвестно, когда в следующий раз удастся дорваться до благ цивилизации. Однажды Тина ходила с ребятами в горы. Экспедиция была не слишком опасная, всего-то третий класс сложности, зато в плане бытовых неудобств тянула на шестой. Умываться талой водой на пронизывающем ветру, спать в спальнике, по неделе не иметь возможности не то что помыться, а даже вымыть голову. Когда Тина спустилась с гор, то чувствовала себя настоящим пещерным человеком. Она целый день провалялась в ванне и дала себе зарок, что больше никогда не станет путешествовать по диким местам. Бог с ними — с красотами девственной природы! Комфорт, пусть даже и минимальный, гораздо предпочтительнее.

После холодного душа организм взбодрился, остатки сна куда-то улетучились. Ничего удивительного: ей, давно ведущей ночной образ жизни, не привыкать. А вот завтра придется тяжело. Но и будет ли это завтра? У нее никаких планов на жизнь. По большому счету, у нее и жизни-то особой нет. Сегодняшняя ночь — это скорее приятный эпизод, отсрочка. А потом крутись — не крутись, а придется принимать решение. А она не готова к решениям. Пилат говорил, что Тина просто еще не нашла себя, а она думала, что причиной всему — бесхарактерность. Нет, это отец так считал, а отец никогда не ошибался в оценках. «Клементина, ты — пустое место, ты ничего собой не представляешь. Ты даже бунтуешь по-детски…»

Тина горько усмехнулась, завернулась в гостиничный халат, вышла из душа.

Ян лежал поперек кровати, все еще одетый.

— С легким паром, — сказал он и приподнялся на локте, наверное, чтобы рассмотреть ее получше. — Это ты? — спросил после долгой паузы.

— Это я. — Тина села рядом, принялась расчесывать влажные волосы. Ничего особенного в том, что он удивился: неподготовленного человека метаморфозы, происходящие с ее лицом после удаления макияжа, запросто могли шокировать.

— Так тебе лучше.

— Как?

— Без боевой раскраски.

— Это не боевая раскраска, это часть философии.

— Какой философии?

— Тебе в самом деле интересно или ты из вежливости? — Тина отложила расческу, внимательно посмотрела на Яна.

— Мне интересно. Можно сказать, я впервые в жизни общаюсь с настоящей готической девушкой.

— Готическая девушка, — она усмехнулась. — Звучит красиво, намного красивее, чем готка.

— Ты тоже красивая. — Он подкатился поближе, коснулся кончиков Тининых волос.

— А ты, оказывается, кое-что понимаешь в субкультурах. — Тине вдруг захотелось отодвинуться на более безопасное расстояние, но она не стала. Она смелая и независимая. Что бы ни говорил отец, она умеет принимать решения. Этот мужчина с дразнящим запахом фатализма ей нравится, она сама его выбрала.

— Я ничего не понимаю в субкультурах, я даже не слишком хорошо понимаю, что обозначает это загадочное слово «субкультура», — Ян придвинулся еще ближе, запах усилился, — но я живу не на Луне и знаю, что существуют такие, как ты.

— И ты не имеешь ничего против?

— По большому счету, мне все равно. Было, до встречи с тобой. — Он рассеянно погладил ее по голове. Так хозяин гладит кошку, не особо задумываясь, что делает.

— Мне тоже нет дела до таких, как ты, — сказала Тина с вызовом. — Раньше не было дела.

— А сейчас? — У него были черные глаза, чуть раскосые, чуть азиатские. Азиатские глаза и высокие скулы, а еще совсем неазиатское имя Ян. Похоже, его родители тоже были шутниками.

— А сейчас мне есть дело только до тебя одного…

Отец учил быть честной, давно, когда еще не потерял надежду, что ее можно чему-нибудь научить. Отец потерял надежду, а Тина запомнила, что при любых обстоятельствах нужно быть честной и искренней. Обстоятельства сложились так, что Ян ей нравился. И даже то, что он «черно-белый», не имело решающего значения. Завтра может не наступить, а сегодня свело ее с Яном. Может, не просто так свело…

* * *

Без своего ужасного макияжа она была совсем другой. Глаза без подводки стали вдруг более выразительными, рот без помады более чувственным. Даже чуть опущенные уголки губ, даже синие тени на скулах, не то от усталости, не то от недосыпа, даже хмурая складочка на переносице не могли испортить это лицо. Девочка-пташка оказалась настоящей красавицей.

Ян думал, что эротические переживания остались в прошлой жизни, но оказалось, что он перетащил их в нынешнюю. Это здорово, это еще один бонус. Тина что-то говорила о субкультурах, а он пересчитывал пуговки на ее бархатной блузке. Пуговок оказалось тринадцать. Может быть, в готической субкультуре это число символизировало что-то особенное, но для Яна это означало лишь одно — чтобы добраться до Тины, нужно расстегнуть ровно тринадцать пуговок. Можно, конечно, и не расстегивать или расстегивать, но не все, чтобы было быстрее, но его чувство прекрасного протестовало против такого подхода. Пуговка за пуговкой, не спеша, по очереди открыть все тринадцать маленьких замочков от сердца девочки-пташки с удивительным именем Клементина.

А потом она сказала, что ей есть дело только до него одного, и Ян тут же забыл о своих намерениях. Ему вдруг показалось, что на подбор ключиков его может не хватить, и нужно торопиться, брать прямо сейчас все, что предлагает ему провидение…

Пуговицы черными жемчужинами просыпались на грязный пол, все тринадцать. Девочка-пташка дугой выгнула спину и оказалась близко-близко. Так близко, что Ян мог слышать, как бьется ее сердце, мог видеть свое отражение в ее расширившихся зрачках. Новая жизнь обещала быть очень интересной, если он возьмет в нее Клементину. Стоит поговорить с ней… потом… когда к нему вернется способность говорить…

… — Черт, у меня нет нитки и иголки! — Вместо того, чтобы последовать его примеру и, лежа в расслабленной позе, бездумно смотреть в потолок, эта дурочка ползала под кроватью, собирая рассыпавшиеся пуговицы. — Ты испортил такую замечательную вещь! — В ее голосе не слышалось злости, лишь легкое огорчение и чисто женское желание поворчать из-за пустяка. Ян улыбнулся. — Знаешь, где я ее купила? — Из-под кровати вынырнула растрепанная голова.

— Где? — спросил он, просто чтобы поддержать беседу, порванную кофточку ему было совсем не жаль.

— На распродаже театрального реквизита, вот где!

Ян не выдержал, расхохотался. Да уж, ценное приобретение, ничего не скажешь!

— А что ты смеешься?! — В голосе Тины послышался намек на обиду.

— Я не смеюсь. — Ян перестал улыбаться. — Пташка, давай я завтра куплю тебе новую кофточку?

— Я не хочу новую. К моей юбке идет только эта.

— А еще она изумительно идет к гольфам и кедам.

— Тебе не нравятся гольфы и кеды?

— Нет, боже упаси! Я же прекрасно понимаю, что это неотъемлемый атрибут субкультуры.

Теперь расхохоталась она, плюхнулась на кровать рядом с Яном, заглянула в глаза, сказала неожиданно серьезно:

— Ты хороший.

— Я нехороший.

На закате жизни ему не хотелось записываться добровольцем в хилую когорту хороших. Хотелось для разнообразия побыть плохим. Интуиция и жизненный опыт подсказывали, что плохим живется интереснее.

Тина немного подумала, потом согласно кивнула. Умная девочка — оставляет ему право выбора. Вот это по-настоящему хорошо. Ян прикрыл глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. Голова почти не болела, далекие отголоски не в счет. Он знал, что это временное явление, скорее всего это просто затишье перед бурей, и завтра мигрень атакует с утроенной силой, но это завтра, а сегодня ему хорошо. Кажется, первый день из отмеренных ему шестидесяти прожит не зря. Ян похлопал ладонью по покрывалу:

— Пташка, давай спать.

— Я не хочу спать, у меня еще уйма дел, — сказала Тина сварливо: — Одну пуговицу так и не нашла. Хорошо, что я запасливая и у меня есть с собой еще кое-какие шмотки, а то пришлось бы ходить оборванкой.

Ян хотел было сказать, что в своем готическом прикиде она и выглядит как раз как оборванка, но удержался. Во-первых, новая жизненная философия предполагала терпимость к ближним, а во-вторых, ему не было никакого дела до того, как выглядит Тина в одежде, достаточно было просто знать, что под маской Коломбины прячется хорошенькая барышня, пусть немножко чокнутая, но милая.

— …У тебя есть какие-нибудь планы? — Голос Тины Ян расслышал уже сквозь сон.

— Есть.

— Какие?

— Увидеть Париж и умереть…

Уснул он под аккомпанемент тихого женского смеха…

Наступивший день принес жесточайшую головную боль. А что он хотел после такой бурной ночи? Выпивка, езда по ночной автостраде, случайный секс со случайной женщиной. Ян приоткрыл один глаз — случайная женщина спала рядом, полностью одетая. Правда, на сей раз вместо бархатной кофточки на ней был черный атласный корсет на шнуровке и полупрозрачная бордовая блузка. В комбинации с полосатыми гетрами и кедами комплектик смотрелся просто убийственно.

Мама дорогая, что ж это на него вчера нашло?! Раньше даже в пьяном бреду он бы не позарился на такую «красоту». Впрочем, раньше он считал себя бессмертным, а бессмертные на многие вещи смотрят под другим углом.

Мысль, что жизнь неумолимо близится к финалу, не порадовала, где-то в желудке вдруг заворочался колючий ком, Яна затошнило. Его вырвало, едва он успел переступить порог ванной. Минут через пять, после умывания холодной водой, в голове просветлело, даже колючий ком из желудка исчез. Ян сел на бортик душевой кабины, сжал виски руками. Нет, он не готов к правде. Вчерашняя бесшабашность была всего лишь иллюзией, следствием алкогольной интоксикации. Новый день принес осознание неотвратимости, страх и безысходность. Эх, лучше бы было ничего не знать, лечиться от мигрени, кочевать из клиники в клинику и умереть в счастливом неведении.

Да, умереть в счастливом неведении, так и не увидев Париж, не прыгнув с парашютом, не побывав по-настоящему свободным ни одного дня, не имея права выбора. Хотя про выбор — это он загнул. Выбор у него небогат — всего-то решить, как прожить оставшиеся дни. Что-то сродни шекспировскому «быть или не быть». Конечно, «быть» ему нравилось намного больше, но и в «не быть» можно найти свои плюсы, если подойти к вопросу творчески.

Вот, к примеру, живет человек, живет, строит планы на будущее, а ему бац — кирпич на голову или пуля в сердце, или апоплексический удар — и нет никаких планов, и выбора тоже никакого нет. А скажи этому человеку заранее: «Дорогой друг, жить тебе осталось ровно два месяца», он бы, может быть, за эти два месяца горы свернул, все свои планы реализовал и ушел в мир иной с чувством исполненного долга.

Ян невесело усмехнулся — не получается у него качественного самообмана. Бесплодные мудрствования получаются, а самообман нет. Видать, не тот склад ума. Ему всегда были больше по сердцу действия, а не размышления. Вот и надо действовать, прямо сейчас, чтобы на упаднические мысли не оставалось ни времени, ни сил. Ян встал, вернулся обратно в комнату.

Девочка-пташка спала, распластавшись поперек кровати. Бархатная кофточка и двенадцать похожих на черные жемчужины пуговок лежали на тумбочке. Значит, тринадцатую так и не нашла. Стараясь не шуметь, Ян оделся, бросил прощальный взгляд на Тину. Девчонка проснется, а его нет. Может, хоть записку какую написать?

А зачем? Разве они друг другу что-то должны объяснять? Случайные связи тем и хороши, что не нужно ничего объяснять и обязательств никаких нет, и угрызений совести. Удобная вещь — случайные связи, надо бы взять на вооружение. Все, пора ехать!

Он уже знал, куда направится. В Париж — город художников, бунтарей и влюбленных. Банально — хотеть в Париж, намного креативнее — стремиться на Тибет или в Японию, на худой конец. А Ян всю свою сознательную жизнь мечтал именно о Париже. Наверное, это из-за бабушки. Бабушка в молодости была балериной Большого театра, танцевала «крайнего лебедя в третьем ряду» — так она любила говорить. Однажды с гастролями бабушка побывала в Париже и заболела им на всю оставшуюся жизнь. И сама заболела, и внука заразила, потому что вместо сказок на ночь Ян слушал рассказы о чудесном городе.

Ян вырос, выучился, основал свой бизнес, преуспел. И все эти годы, взбираясь на вершину, он мечтал, как однажды придет в старую квартирку на Арбате, обнимет бабушку за худенькие плечи и скажет: «Бабуля, собирайся, мы летим в Париж!» Но увы, сначала не было денег, потом появились деньги, но исчезло свободное время, а потом бабушка умерла… И как-то сразу вдруг оказалось, что и карьера, и деньги — это не главное, потому что в старенькой квартирке на Арбате его больше никто не встретит объятьями, не напоит крепчайшим кофе, не расскажет очередную сказку «про Париж». Он не успел. Не успел в тот раз, но обязательно успеет в этот. Надо только заскочить домой, забрать документы и деньги, может быть, оставить записку Шурику и Алине. Что-нибудь типа «Улетел в Париж, вернусь не скоро».

* * *

Тина проспала. Всю ночь караулила, боялась проморгать, даже раздеваться не стала, а на рассвете уснула. Какая досада!

А Ян ушел… Она знала, что он уйдет, почувствовала еще ночью. Как-то вдруг поняла, что пташка перелетная — это не она, а он. Что, как только наступит новый день, он улетит. Ей хотелось улететь вместе с ним. А почему бы и нет?! У нее нет никаких планов на жизнь, ее больше ничто не держит на одном месте, и, самое главное, ей нравится Ян.

Сначала он понравился ей из-за ауры свободы и фатализма. Потом из-за того, что был чем-то неуловимо похож на Пилата. А потом ей понравился тихий перестук падающих на пол пуговиц. Было в этом звуке что-то медитативное, сродни пощелкиванию четок в руках буддистского монаха. Тина поняла, что утром Ян уйдет, когда на пол упала последняя пуговица. А ей не хотелось его отпускать, хотелось побыть рядом, понаблюдать, понять, почему он такой особенный.

Тина решила, что не станет спать, шестым чувством понимала, что, если не будет спать, Ян не сможет уйти без нее, не сможет сказать ей в лицо ни к чему не обязывающее «пока». Надо только поймать момент — в таких вещах всегда очень важно правильно выбрать момент — и попроситься с ним. Она попросится, и он возьмет ее с собой. Не потому, что она ему нужна, а потому что ему все равно, и намного проще согласиться, чем искать причину для отказа. И не важно, куда он направится, ей тоже все равно, главное — двигаться, не стоять на месте, убегать…

Она проспала… Она поняла это еще до того, как открыла глаза. Поняла по тому, что исчезло ощущение легкости и свободы, а в душу вернулся вчерашний пронизывающий ветер, тот самый ветер, которым она заразилась на старом мосту. Тина рывком села, ни на что не надеясь, позвала:

— Ян! Ян, ты где?

Нигде! Решил осуществить вчерашнюю идею, отправился «посмотреть на Париж»…

* * *

Ян не стал надолго задерживаться в квартире: не потому, что спешил, а потому, что квартира вдруг показалась ему чужой. Точно и не он покупал ее два года назад, делал ремонт, под чутким руководством Алины выбирал и расставлял мебель. Ян сегодняшний никогда не купил бы этот ужасный диван с россыпью разномастных плюшевых подушек, и стены в карамельно-приторный цвет не покрасил бы ни за что на свете, и выбросил бы уродливый торшер в стиле «модерн», а заодно и куст герани, посаженный Алиной «для привлечения хороших энергий». Ян сегодняшний не раздумывая избавился бы от большей части вещей, пустивших корни в его доме благодаря хозяйской «политике невмешательства», и с легким сердцем населил бы квартиру новыми «жильцами»: домашним кинотеатром, громоздким и излишне технократичным, зато с великолепными акустическими характеристиками, креслом-качалкой из старой квартиры на Арбате, непрезентабельным, но очень уютным. А на стены вместо модных и совершенно непонятных картин одного из последователей Кандинского повесил бы заурядные, но милые глазу и сердцу фотоколлажи. Эх, если бы ему было отмерено не пара месяцев, а хотя бы пара лет, он бы все переделал, а так чего уж теперь?..

Ян побросал в дорожную сумку все самое необходимое, забрал из сейфа паспорт, деньги и кредитные карточки, позвонил в аэропорт, заказал билет до Парижа. Все, дело сделано, можно уходить. Он присел на диван, отпихнув плюшевую подушку в форме сердечка, подумал секунду-другую, вернулся в спальню, черкнул записку Алине и Шурику. Мудрить не стал, написал просто: «Не волнуйтесь, улетел в Париж. Когда вернусь, не знаю», подумал немного и приписал длинный перечень инструкций для Шурика. Париж Парижем, а бросать любимую фирму без присмотра не хотелось. Конечно, Шурик бы и сам прекрасно справился, но с инструкцией как-то спокойнее. Стоило бы написать несколько нежных слов Алине, но после минувшей безумной ночи, проведенной с девочкой-пташкой, в голову ничего путного не шло. Тривиальное «прости-прощай» утонченная Алина не оценит, а упражняться в эпистолярном жанре не было ни сил, ни времени. Да и желания — чего греха таить? — тоже не было. Как-то у них разладилось с Алиной в последнее время…

Ян отложил ручку, пристроил записку-инструкцию на журнальном столике в гостиной, забрал из спальни фотографию бабушки, сунул в сумку и, не оборачиваясь, вышел из квартиры.

В аэропорту он оказался задолго до начала регистрации, чтобы хоть как-то скоротать время, уселся с чашкой кофе за единственным свободным столиком в кафе, предусмотрительно отгородившись от окружающей суеты наугад купленной газетой. Время текло медленно, газета мало того что оказалась неинтересной, с сильным уклоном в желтизну, так вдобавок ко всему еще и плохо защищала от внешнего мира: Ян уже минут пять кожей чувствовал, что за ним кто-то наблюдает. А потом во внешнем мире произошло какое-то движение, газета колыхнулась, над головой Яна послышался смутно знакомый сердитый голос:

— Вот ты где! — На соседний стул плюхнулась Тина.

Ян отложил газету, посмотрел на девчонку со смесью удивления и любопытства. Интересно, каким ветром занесло сюда эту готическую пташку?

— Уф, жарко! — Тина заграбастала газету и принялась ею обмахиваться. — Мог бы и попрощаться, — сказала она почти равнодушно.

— Ты спала. — Ян рассеянно подумал, что девчонка нашла для газеты единственно правильное применение.

— Нужно было разбудить.

— Зачем?

Она перестала обмахиваться, перегнулась через стол, заглянула ему в глаза, сказала очень серьезно:

— Затем, что в Париж в одиночку не летают.

— А откуда ты знаешь про Париж? — Теперь Ян удивился намного больше, чем когда увидел Тину в аэропорту.

— Ты сам мне сказал, — она не сводила с него напряженного взгляда, — сегодня ночью.

— Я?!

— Ты!

Вообще-то, Ян не помнил, чтобы посвящал Тину в свои планы, но она говорила с такой наивной убежденностью.

— И что теперь? Ты приехала, чтобы попрощаться? — Невежливо разговаривать в таком резком тоне с молоденькими девицами, бабушка не одобрила бы, но у Яна не осталось выбора, ему не нужны дискуссии и выяснение отношений.

— Я хочу с тобой. — Зря он волновался, что ее смутит его тон — девчонка оказалась наглой и невосприимчивой к таким мелочам.

— В Париж?

— В Париж!

— Зачем?

— Давно собиралась погулять по Елисейским Полям.

— А если без меня? — Ян нетерпеливо посмотрел на наручные часы.

— С тобой будет интереснее, — она просительно улыбнулась: — Возьми меня с собой. Пожалуйста.

Вот тебе и случайная знакомая! Ян поморщился. Все, пора прекращать этот балаган. В конце концов, случайный секс — еще не повод для знакомства, а у него слишком мало времени, чтобы тратить его на дипломатию.

— Клементина, — он постарался, чтобы голос звучал как можно строже, — жаль тебя разочаровывать, но мне не нужна спутница, я собираюсь лететь один. Так что извини! — Он положил на стол перед девчонкой стодолларовую купюру, утешительный приз, так сказать. Пусть сходит еще на какую-нибудь распродажу, прикупит себе парочку прикольных шмоток.

— Это мне? — Тина недоверчиво посмотрела на деньги.

— Только не подумай, что я хочу тебя обидеть, считай это компенсацией за испорченную кофточку. — Краем глаза Ян заметил, что их дуэт привлекает к себе повышенное внимание. Пассажиры, так же как и он коротающие время в кафе, поглядывали на Тину со смесью удивления и неодобрения. Похоже, им тоже не импонировала ее манера одеваться.

— Оставь себе! — Девчонка встала из-за стола так стремительно, что недопитый кофе выплеснулся Яну на рубашку. — Я думала, что ты другой, а ты такой же, как все…

Под ее разочарованным взглядом Яну вдруг стало очень обидно, что он такой же, как все, захотелось оправдаться.

— Тебе нельзя лететь со мной! — крикнул он ей вслед.

Она обернулась, презрительно дернула плечом, сказала:

— Поправочка! Мне не нужно лететь с тобой. Вали один в свой Париж! — Девочка-пташка бросила на него прощальный взгляд и направилась к выходу.

Ян наблюдал, как гневно развевается подол черной юбки, как безразмерная холщовая торба болтается из стороны в сторону, и чувствовал себя предателем. Словно вчера он пообещал этой дурехе, что возьмет ее с собой в Париж, а сегодня передумал. Бред! Он никому ничего не обещал! У него нет ни перед кем никаких обязательств! И вообще, последние дни жизни он собирается прожить так, как хочется ему, а не какой-то взбалмошной бродяжке. Ян посмотрел на расплывающийся по рубашке след от кофе, встал из-за стола. Нужно сходить в туалет, замыть пятно, пока еще не поздно.

За пределами кафе бурлила жизнь: аэропорт переваривал, пережевывал и выплевывал сотни, если не тысячи нервных, суетливых людишек. Аэропорт был похож на хорошо отлаженный огромный механизм, работающий без сбоев. Почти без сбоев, потому что откуда-то со стороны выхода доносился шум и крики. Ян обернулся и тихо застонал — причиной сбоя оказалась Клементина. Со своей позиции он мог видеть немногое: двух невозмутимого вида ментов, Тину, нервно размахивающую руками и тщетно пытающуюся высвободиться из цепких лап одного из стражей порядка, ну и зевак, конечно. Как же без них?

Разумнее всего было бы сделать вид, что происходящее его не касается, пройти себе спокойно мимо и забыть о девочке-пташке на веки вечные. Возможно, он бы так и поступил в прошлой жизни. А в этой, новой жизни Тина стала единственным человеком, который, пусть сам того не ведая, разделил с ним страх и отчаяние, смягчил самый первый и от этого самый страшный удар, и бросить ее сейчас было бы верхом подлости. Ян тяжело вздохнул, посмотрел на часы — до вылета оставалось еще достаточно времени, чтобы попытаться вызволить дуреху без риска опоздать на самолет.

— …Убери руки, козел! — Голос Тины звенел от возмущения. — Сам ты террорист!

— Тихо, гражданочка, не надо буянить. — Судя по миротворческим ноткам в голосе того милиционера, что постарше, он пытался урегулировать конфликт малой кровью.

— Не рыпайся, шалава! — Зато его молодой коллега был настроен куда агрессивнее, Ян успел заметить, как он со злостью сдернул с Тининого плеча торбу. — Я тебе сейчас покажу «козла», неформалка чертова!

В общих чертах причина конфликта была ясна: внешний вид Тины вызвал подозрения у стражей порядка, а поскольку время нынче неспокойное, неудивительно, что товарищи милиционеры проявили пристальный интерес к ее особе. Может, сказали что-то не то, может, обратились как-то не так, но скорее всего просто попались девчонке под горячую руку — вот и возгорелось из искры пламя. А ему теперь туши…

— Клементина, что происходит? — Голосу следовало придать одновременно строгости и миролюбия.

— Пошел к черту! — Негодяйка метнула в Яна острый, как стилет, взгляд, выдернула свою торбу из рук зазевавшегося мента и тут же ткнула его локтем в бок.

— Ах ты, паразитка! — взвыл тот и, если бы Ян не встал между ним и Тиной, девчонке пришлось бы худо.

— А вы кто такой? — вежливо поинтересовался мент постарше.

— Никто! — ответила за него Тина. — Он никто! Скажите ему, чтобы валил отсюда!

— Я ее знакомый, могу я быть чем-нибудь полезен? — Ян решил обращаться исключительно к старшему как к самому здравомыслящему из всей компании.

— Можете! — радостно откликнулся мент. — Скажите своей знакомой, что, если она не прекратит сопротивление властям, мы ее арестуем.

— Тина, ты слышала?

— Отвали!

— Уж больно несдержанная у вас знакомая, — мент неодобрительно покачал головой, — документики вот не желает показывать, на неприятности нарывается.

— Покажи товарищам документы. — Ян старался сдерживаться из последних сил, но чувствовал, что надолго его не хватит, — Тина, я кому сказал?!

Неожиданно она послушалась, порылась в торбе, извлекла на свет божий паспорт, игнорируя Яна, сунула его под нос старшему милиционеру. Тот долго и пристально изучал документ, потом поманил Яна в сторонку, сказал доверительным шепотом:

— С документиками у вашей знакомой все в порядке, но вот за оскорбление служителей закона, находящихся при исполнении… — он сделал многозначительную паузу.

— Понял вас, — Ян достал из бумажника деньги, и через пару мгновений паспорт Клементины перекочевал к нему.

— Вы бы присмотрели за своей гм… знакомой, — добавил мент на прощание, — не везде можно встретить такое понимание. Внешность у нее весьма специфическая, а сейчас в стране настороженность и все такое.

— Да, да, настороженность, — Ян рассеянно кивнул, — можно мне ее забрать?

— Да забирайте уж, а то она пол-аэропорта уже на уши поставила.

— Вот! — Ян швырнул девчонке паспорт.

— Мог и не трудиться, — фыркнула она, пряча документ в торбу, — я бы и сама справилась.

Усилием воли он подавил острое желание высказать все, что о ней думает, вместо этого кивнул на прощание и пошел прочь.

— Ну и вали в свой Париж! — послышалось вслед.

В голосе девочки-пташки помимо раздражения и обиды Яну почудилось еще что-то. Боль? Страх? Он не стал анализировать и оборачиваться не стал. Зачем? Он сам по себе, она сама по себе. И регистрацию скоро объявят, надо спешить…

* * *

У нее ничего не вышло. А ведь сначала казалось, что удача на ее стороне. Шансы, что Ян направится в аэропорт, были невелики — мало ли что он сказал во сне! — но Тина рискнула. По большому счету, выбор был невелик, да и других планов у нее все равно не имелось. Можно на время представить, что ее цель — найти Яна. Когда есть цель, жизнь не кажется совсем уж бессмысленной.

Тина собралась быстро, почти по-солдатски. Львиную долю времени занял макияж, но тут уж ничего не попишешь — субкультура и философия, надо соответствовать. На завтрак денег не было, на дорогу тоже, но ей повезло, попался еще один сердобольный дальнобойщик, согласился подвезти «за спасибо». А говорят, что добрые люди перевелись. Они не перевелись, они все ушли работать дальнобойщиками.

В аэропорту Яна не было, Тина обшарила все закутки, разве что в мужской туалет не заглянула. Значит, не собирался он ни в какой Париж или собирался, но в отдаленном светлом будущем, а она, дуреха, поняла все слишком буквально.

Тина уже собиралась уходить, когда ее вдруг осенило — надо посмотреть расписание рейсов до Парижа, может, она просто приехала очень рано, может, Ян по дороге в аэропорт заехал домой. Ну конечно! У него же не было при себе дорожной сумки, а в Париж с пустыми руками не летают.

Если верить расписанию, ждать ей оставалось недолго, всего каких-то пару часов. Не факт, что Ян появится, но ведь у нее все равно нет никаких планов.

Спустя час ничегонеделания Тина решила повторить обход. Ян нашелся в кафе. На смену дикой радости вдруг пришли обида и страх. С радостью и обидой все было более или менее ясно, а вот причину страха Тина понять не могла. Самое плохое, что ее могло ожидать, — это недоуменный взгляд и раздраженное «ах черт, это ты!» в ответ на ее «здрасьте». Ничего ужасного в этом не было, она это уже проходила, и ничего — выжила. Что еще? Ян откажется взять ее с собой? Ну, откажется — и откажется, невелика печаль. Это ж ему до смерти хочется увидеть Париж, а не ей…

Чтобы не растерять боевой запал, Тина не стала здороваться, сразу перешла к делу. И напоролась на отказ…

Яну хотелось побыть в Париже одному. Вот и пришел конец ее везению. С отказом она бы как-нибудь смирилась, не самая это глубокая душевная рана, но Ян попытался от нее откупиться — вот что обидно! И унизительно, точно она какая-нибудь продажная девка, точно ей нужны эти чертовы баксы! Зря она все это затеяла, зря приперлась в аэропорт! У них нет и не может быть ничего общего. Да что там общего?! Если разобраться, Яну изначально было на нее наплевать. Он же даже снять ее с моста не пытался, он хотел посмотреть, как она рухнет вниз. Извращенец чертов! А отец и на сей раз оказался прав. «Клементина, ты совершенно не умеешь разбираться в людях. Все твои так называемые друзья — выродки и дегенераты!» Отец и Пилата считал дегенератом…

Воспоминания о Пилате приглушили злость. Как она могла сравнивать Яна, этого самодовольного хлыща, с Пилатом?! Они непохожи, у них нет вообще ничего общего. Пилат никогда не попытался бы откупиться от нее деньгами, Пилату не было дела до денег. И ей нет дела! И до мужика, посмевшего отнестись к ней как к разовой вещи, тоже нет дела. Пусть летит в свой гребаный Париж один…

Менты задержали ее почти на выходе из аэропорта, два самодовольных урода, облеченных властью. Ментам не понравилось, как она выглядит. Можно подумать, что статью в Конституции, ту самую, которая о правах, уже отменили. Возможно, она бы так не взбеленилась, если бы один из ментов, молодой, самодовольный ублюдок, не обозвал ее сначала террористкой, а потом проституткой. Не важно, на что она обиделась больше, на «проститутку» или «террористку», важно другое — ее прилюдно оскорбили, и если она это стерпит, то перестанет себя уважать. Тина знала, что пререкаться со стражами правопорядка — себе дороже, у нее уже имелся горький опыт и неприятные воспоминания о грязном, пропахшем потом и блевотиной «обезьяннике», но сегодня был такой день, день несбывшихся ожиданий. Так что одной неприятностью больше, одной меньше!

А потом откуда ни возьмись появился Ян, урегулировал проблему с ментами, вернул ей документы и… ушел в тот самый момент, когда она снова начала надеяться.

Тина сидела на скамейке и решала нелегкую задачу. Единственное, что она знала наверняка, — это то, что нужно уезжать. Оставалось придумать, куда и каким транспортом. Еще очень хотелось есть, пустой желудок подвывал и корчился в голодных судорогах, а наличности — ноль.

— …Не ушла? — На скамейку рядом с Тиной плюхнулся запыхавшийся Ян. Помяни черта — он тут как тут. Вообще-то, уже началась регистрация, и совершенно непонятно, что он здесь делает.

— Не твое дело! — Тина демонстративно не смотрела в его сторону, пусть не думает, что она рада.

— Это хорошо, что не ушла.

— Почему? — Сохранить маску равнодушия не удалось, победило любопытство.

— Потому что я решил, что ты должна лететь со мной.

— Я тебе ничего не должна. — Желудок громко взвыл, и пришлось прижать к животу ладони, чтобы хоть как-то заглушить этот голодный вопль.

— Но ты же хотела в Париж.

— Это ты хотел в Париж.

— А ты хотела со мной.

— Я передумала.

— Я тоже.

— Что — тоже?

— Я подумал, что одному в Париже будет скучно.

— По-твоему, я похожа на клоуна? — Тина посмотрела на него в упор.

— Ты не похожа на клоуна, — Ян улыбнулся, — ты похожа на пташку. Пташка, полетели со мной в Париж!

— Регистрация на твой рейс уже заканчивается, — сказала она растерянно и отодвинулась подальше.

— Мы купим билеты на следующий рейс. У тебя ведь есть загранпаспорт и шенгенская виза.

— Откуда ты знаешь?

— Посмотрел.

Ну конечно, посмотрел, когда рылся в ее документах. Она бы на его месте тоже посмотрела…

— Ну, что ты скажешь?

Тина хотела сказать «нет», но сказала «да». Как-то само собой вырвалось, а слово — не воробей…

* * *

В самолете Тина почти сразу же уснула: положила голову Яну на плечо и отключилась, словно тот факт, что они болтаются где-то между небом и землей в хрупкой железной скорлупке, для нее ровным счетом ничего не значил. А может, и не значил. Есть такая порода людей, которые ни капли не боятся летать.

Ян, к сожалению, боялся. Умом понимал, что шанс попасть в авиакатастрофу мизерный, что гораздо больше народу гибнет на дорогах, но то умом, а сердце отказывалось слушать доводы разума. Стоило только Яну ступить на трап самолета, как оно испуганно замирало. Самое ужасное, что по делам фирмы летать Яну приходилось часто, и, чтобы успокоиться и заглушить страх, он банально напивался. Полбутылки водки хватало на два часа перелета. В масштабах Европы — это то, что надо, но однажды Яну довелось лететь в Штаты…

На том краю земли его снимали с борта в стельку пьяного, до сих пор вспоминать стыдно. Это еще хорошо, что в Штатах его встречали друзья, а не деловые партнеры. Друзья к его состоянию отнеслись с пониманием и сочувствием. Может, оттого, что «во хмелю» Ян был тихим и покладистым и особых хлопот окружающим не доставлял.

В голове мелькнула шальная мысль — а не напиться ли сейчас? Лететь до Парижа не так чтобы очень долго, но все же. Он бы, пожалуй, не устоял, заказал бы себе что-нибудь покрепче минералки, но, поразмыслив минуту-другую, передумал. Во-первых, из-за головной боли. Алкоголь, возможно, и приглушит ее на пару часов, но потом, уже на земле, станет только хуже. А он хочет увидеть Париж незамутненным взглядом, потому что первое впечатление самое важное. Во-вторых, как любила повторять бабушка, кому суждено утонуть, в огне не сгорит. Ему, Яну Немирову, суждено умереть от опухоли головного мозга. Так какие проблемы?!

Как ни странно, но эта не слишком оптимистичная мысль его успокоила, напомнила о том, что у него со смертью на целых два месяца подписан пакт о ненападении и бояться авиакатастрофы нет смысла. И еще, во хмелю он, может быть, и небуйный, но достаточно тяжелый. Вряд ли Тина дотащит его восьмидесятикилограммовую тушу до места назначения. Тем более что и нет никакого места назначения. Решение лететь в Париж было спонтанным. Они летят не в конкретное место, а «просто в Париж». Он не знает города и не владеет французским. Конечно, чисто гипотетически какой-нибудь отель они найдут в любом случае, но хотелось бы знать, где искать.

Ян задумчиво посмотрел на Тину. Та сладко посапывала во сне и выглядела безмятежной. Вот кому хорошо. Девочка-пташка, перекати-поле, никаких проблем, никаких обязательств, путешествуй сколько душе угодно.

А она и путешествовала, даже шенген открыла, чтобы было удобно мотаться из одной страны в другую. Вот какая продвинутая бродяжка. Бродяжка-космополит.

Хотя чему тут удивляться? Он не раз слышал о том, как люди умудрялись объехать пол-Европы, не имея в кармане ни гроша. А девчонка ведь идейная: готическая романтика, скромное очарование субкультур и все такое. Неудивительно, что она уже изрядно поколесила по миру. Вот и сейчас летит в Париж, и он, Ян, добровольно взял ее с собой. Ну, почти добровольно. Он так и не понял, что заставило его передумать, ведь твердо решил, что полетит один, а тут бац — и передумал, в паспорте ее порылся, шенгенскую визу нашел, билет на свой рейс сдал, а потом еще уговаривал это готическое недоразумение лететь с ним в Париж. Можно подумать, это ему надо, а не ей!

А может, так оно и есть? Может, решение оставаться в одиночестве было изначально неправильным? Одному неинтересно и скучно, и… страшно, и отвлечься от тягостных мыслей не удается. А вдвоем веселее: можно и отвлечься, и развлечься. Тина для этого подходит как никто другой. И не потому, что молода и легкомысленна, а потому, что она — случайный выбор, случайная попутчица. А ведь давно известно, что случайному попутчику можно рассказать и доверить все что угодно. Даже то, что не рассказал бы лучшему другу.

Оно ведь так и есть. Вот, к примеру, возьми он с собой в Париж Шурика, проблем бы было не избежать. Шурику пришлось бы объяснять, почему это вдруг трудоголик Ян Немиров бросил все и рванул во Францию. И про опухоль пришлось бы рассказывать, и про пакт о ненападении. Конечно, Шурик мировой мужик и верный товарищ, но как бы он себя повел, если бы узнал, что лучшему другу осталось жить всего ничего? Догадаться не трудно: уговоры, требование дообследоваться, не высказанное вслух, но очевидное сочувствие. Ян и сам поступил бы точно так же, не оставил бы товарища в беде, читай — не оставил бы в покое. И тогда все его планы на последние месяцы жизни накрылись бы медным тазом, и умирать пришлось бы не с чувством удовлетворения, а с сожалением о так и нереализованных мечтах.

Об Алине речь вообще не идет. Последнее время они отдалились, стали почти чужими друг другу. А зачем лететь в Париж с почти чужим человеком, если можно с совсем чужим, таким, который не станет изводить упреками и капризами, не будет задавать лишних вопросов?

По всему выходило, что лучше Клементины ему спутника и компаньона не найти. Конечно, не исключено, что девчонка тоже начнет качать права и прорываться в ближний круг, но в этом случае у него не будут связаны руки, можно просто выставить ее за дверь. Кстати, нужно как-нибудь с ней поговорить, рассказать о правилах их дальнейшего сосуществования, чтобы потом не возникало ненужных разговоров. Вот приземлятся они во французской стороне, и надо будет сразу же провести инструктаж, а пока можно и вздремнуть. Ян зевнул и закрыл глаза. Удивительно, но перелет его больше не страшил. То ли пакт о ненападении подействовал, то ли самовнушение.

Проснулся Ян уже на земле, оттого, что что-то острое больно толкало его под ребра. Он с неохотой разлепил глаза. «Что-то острое» оказалось Тининым локтем.

— Просыпайся, прилетели! — сообщила она, пристально изучая свою размалеванную мордашку в маленьком зеркальце.

Ян расстегнул ремни безопасности, с удовольствием, до хруста в суставах, потянулся.

— Куда дальше? — Тина захлопнула зеркальце.

— Не знаю.

— То есть как «не знаешь»?! — Похоже, она ему не поверила. — Ты же за чем-то летел в Париж!

— Летел, — Ян согласно кивнул.

— Ну?

— Что — ну?

— Ну вот — мы в Париже, а дальше что?

— Пройдем таможню.

— А после таможни? Какие у тебя планы, кроме того, чтобы просто увидеть Париж?

— Никаких.

— Просто так сюда прилетел?! Просто посмотреть?!

— Что-то вроде того.

Удивительно, но, кажется, его расплывчатый ответ Тину удовлетворил. Во всяком случае, больше никаких вопросов она задавать не стала, порылась в своей безразмерной торбе, достала какую-то яркую брошюру.

— Что это? — поинтересовался Ян.

— Путеводитель по Парижу.

— Откуда он у тебя?

— Купила в аэропорту. На последние деньги, между прочим.

— До того, как я согласился взять тебя с собой, или после?

— До.

— А если бы не взял?

Тина небрежно пожала плечами:

— Но ты же взял.

Она сказала это таким тоном, точно ее слова все объясняли. Непостижимая девица! Вот он бы ни за что не стал тратить последние деньги на путеводитель, который, вполне вероятно, никогда бы не пригодился.

— И что там? — Ян заглянул в брошюру.

— Я не слишком хорошо знаю Париж. — Тина водила покрытым черным лаком ногтем по плану города.

— То есть ты тут уже бывала? — удивился Ян.

— В прошлом году здесь проходил фестиваль готов, — сказала она, не отрываясь от своего занятия. — Мы тогда жили в одном маленьком частном отеле недалеко от Монмартра. Как называется отель, я помню, а вот название улицы забыла. Но, думаю, если увижу, то вспомню. Вот! — она радостно взвизгнула, чем вызвала неодобрительный взгляд стюардессы и раздраженный ропот соседей по салону. — Нашла! — Черный ноготь остановился на одной из многочисленных линий. — Вот эта улица!

— Вот эта улица, вот этот дом, вот эта девушка, что я влюблен, — пробормотал Ян и виновато улыбнулся соседке слева, поджарой, несмотря на почтенный возраст, даме в элегантном брючном костюме. Дама понимающе кивнула, на холеном лице, пережившем скорее всего не одну пластическую операцию, даже мелькнуло подобие ответной улыбки. В бок снова уткнулся локоть Тины:

— Ну, так ты согласен? Нам же надо будет где-то жить.

Вообще-то, Яна совсем не радовала перспектива остановиться в отеле, в котором обитала готическая братия. Воображение рисовало картинки, одна страшнее другой. Выкрашенные в черный цвет стены были еще не самым худшим вариантом. Почему-то именно в таких мрачных красках Яну представлялся интерьер отеля. Но, с другой стороны, Тина права — им надо где-то жить, и для начала, только на одну ночь, можно смириться с черными стенами. А потом он выберет отель попрезентабельнее.

— Там хоть не очень страшно? — спросил Ян осторожно.

— Там нормально. — Тина мечтательно улыбнулась. Похоже, от прошлогодней сходки у нее остались самые приятные воспоминания. Интересно, что творится на их тусовках? Надо будет как-нибудь спросить…

* * *

Отель Яна приятно удивил. Он уже настроился на то, что предстоящую ночь придется провести в условиях, близких к экстремальным, а тут…

Аккуратный трехэтажный домик, с виду такой буржуазный, что дальше некуда. Особенно Яна поразили ярко-желтые деревянные ставни и выставленные на подоконниках цветы. Тина секунду-другую полюбовалась отелем, а потом решительно толкнула дверь.

В небольшом холле царила тишина и прохлада, за дубовой стойкой никого не было.

— Эй! Есть кто живой?! — позвал Ян. Не то чтобы он считал, что все владельцы гостиниц в Париже знают русский, просто захотелось как-то обозначить их с Тиной присутствие.

На зов из одной из дверей вышла пышнотелая румяная тетенька в простом ситцевом платье и цветастом переднике, с выпачканными в чем-то белом руками. Ян присмотрелся и понял, что это мука. Тетенька вытерла руки о передник, близоруко сощурилась, и он подумал, что вот сейчас эта добропорядочная матрона наведет резкость, рассмотрит как следует Тину и даст им от ворот поворот. Потому как скорее всего девушка ошиблась адресом, наверняка ее готических братьев принимали в каком-то другом, не столь респектабельном заведении.

Едва Ян успел додумать эту неутешительную мысль, как Клементина активизировалась, отодвинула его в сторонку и затараторила что-то по-французски. Ян, ни бельмеса по-французски не понимающий, сумел разобрать лишь «бонжур» и «мадам Роза». Удивительно, но круглое, как луна, лицо тетушки тут же расплылось в улыбке. Выдав пулеметную очередь непонятной абракадабры, тетенька — о, чудо! — раскрыла Тине свои объятия. Ян, ошалевший от такого неожиданного оборота, тихо стоял в сторонке и наблюдал, как дамы обмениваются почти родственными поцелуями и какой-то загадочной, одним им понятной информацией. Да, признаться, не ожидал он, что Тина может оказаться такой полезной: знание французского и нужные связи на чужбине. А он-то опасался, что придется нянчиться с ней, как с малым ребенком, присматривать, защищать от агрессивно настроенной по отношению к неформалам публики. А оказалось, что нянчиться с девчонкой не нужно. Да и публика, судя по всему, к таким вот нестандартным относится терпимо, а если судить по этой луноликой матроне, так даже с симпатией. Европа. Цивилизованное общество…

Наконец дамы наговорились и вспомнили о нем.

— Ян, иди сюда! — Пальчиком, точно маленького мальчика, Тина поманила его к себе. — Познакомься, это мадам Роза, хозяйка отеля. Есть еще Пьер, ее супруг, но он сейчас занят, в одном из номеров потек кран, — сообщила она доверительным шепотом. — Ну, поздоровайся же!

Ян постарался улыбнуться как можно обаятельнее и, чувствуя себя дебилом-переростком, сказал:

— Здрасьте.

Мадам Роза радостно закивала и, кажется, вознамерилась заключить в свои объятия и его.

Он испуганно покосился на ее испачканные мукой руки и едва удержался, чтобы не отступить. Вежливость вежливостью, а чистить потом костюм не хотелось. К счастью, радушная хозяйка ограничилась лишь не по-женски крепким рукопожатием. Какое-то время она внимательно всматривалась в его лицо, а потом одобрительно кивнула, подмигнула Тине и что-то сказала. В ответ Тина звонко расхохоталась, и Ян почувствовал себя совсем уж некомфортно.

— Что она сказала? — спросил он, продолжая приветливо улыбаться мадам Розе.

— Ничего особенного. — Тина взяла его под руку. — Она сказала, что ты красавчик и что у меня с нашей прошлой встречи заметно улучшился вкус.

— Это она о твоей одежде?

— Это она о моих мужчинах.

Ян поморщился. Конечно, искренность и открытость — это очень хорошие качества, но все равно не слишком приятно осознавать себя одним из многих в списке. Интересно, а он очень длинный, этот список?..

— Ну, пойдем же! — Тина нетерпеливо дернула его за рукав. — Мадам Роза покажет нам нашу комнату.

— Мы будем жить в одном номере?

— Да, так получится намного дешевле. — Она отвернулась, что-то сказала хозяйке.

Ян усмехнулся. Ишь, какая рачительная ему досталась подружка! С одной стороны, это даже приятно, когда с самого начала нет никаких недомолвок, а с другой — в таком важном вопросе хотелось бы иметь право голоса…

Мадам Роза проводила их на третий этаж, гостеприимно распахнула одну из четырех имеющихся в коридоре дверей, опять подмигнула Тине и ретировалась.

Их номер оказался мансардой. Комнатка была небольшой, но уютной. Легкая мебель в стиле «Прованс», оливковые стены, веселые шторки на окне, выход на балкон. За одной из выкрашенных в тон стен дверей скрывался туалет, за второй — на удивление просторная, едва ли не в полкомнаты ванная. Ян восхищенно присвистнул, рассматривая монументальную чугунную ванну на львиных лапах. Ванна стояла посреди комнаты и в сочетании с распахнутым настежь окном являла собой апофеоз сибаритства.

— Это номер для новобрачных, — сообщила Тина. — В других номерах такой роскоши нет. И кстати, вид из окна тут просто замечательный.

— Я еще не успел рассмотреть вид из окна, — сказал он потрясенно, — но ванну я уже оценил.

— Номер в мансарде, конечно, не слишком комфортабельный, — Тина словно не услышала его комментария, — но он значительно дешевле. И потом, это же почти Монмартр, так что жизнь в мансарде мне кажется очень символичной. А тебе?

— И мне. — Вообще-то Ян еще не успел определиться, но мансарда и отель нравились ему однозначно. Единственное, что несколько разочаровало, — это кровати. Когда Тина сказала, что они будут жить в одной комнате, да еще и в номере для новобрачных, Ян тут же нафантазировал себе большую двуспальную кровать, такую же монументальную, как ванна. А кроватей оказалось две, и стояли они у противоположных стен. Вот тебе и номер для новобрачных!

— Пойдем на балкон! — Тина потянула его к балконной двери. Ян не стал сопротивляться.

Балкон был крошечным, одновременно разместиться на нем могло не более двух человек, зато вид с него открывался на самом деле удивительный: покатые крыши пряничных домиков, узкая улочка, кафешка напротив, изумрудные кроны старых деревьев.

— Ну как, нравится? — Тина не желала оставлять его в покое. Тина хотела, чтобы он непременно одобрил ее выбор.

— Да, здесь очень мило.

Ян вернулся в номер, плюхнулся на одну из кроватей, закрыл глаза, прислушался к себе. На душе лежал тяжеленный камень, а в черепной коробке ворочалась и тихо порыкивала боль. Что-то пока у него не слишком хорошо получается радоваться жизни. Мешает то боль, то камень. Надо с этим что-то делать, надо как-то настраиваться на позитивную волну. Для начала стоит выпить лекарство: избавить от боли оно скорее всего не сможет, но, возможно, поможет удержать цепного пса, его боль, на месте. А это уже полдела, потому что, когда мигрень разойдется не на шутку, французское небо покажется с овчинку.

Рядом присела Тина, посмотрела внимательно и настороженно одновременно, спросила:

— Что-то не так?

— Все в порядке. — Ян потрогал смолисто-черную прядь ее волос. — Не о чем переживать, Пташка.

— Номер стоит шестьдесят евро в сутки, но если тебе кажется, что это слишком дорого, то я могу…

— Не надо, — он нетерпеливо махнул рукой. — Меня все устраивает, не думай о деньгах.

— Если бы это были мои деньги, я бы о них не думала, — хмыкнула она.

— И о моих не думай. Не беспокойся, когда мой золотой запас иссякнет, я тебе сообщу.

— Сообщи чуть раньше, чем он иссякнет.

— Зачем?

— Ну, — она хитро улыбнулась, — нам же понадобятся деньги, чтобы вернуться.

Честно говоря, Яну не хотелось возвращаться. Он провел в Париже всего пару часов, но ему уже все ужасно нравилось. Вот только боль… он поморщился.

— Что? — встрепенулась Тина.

— Голова болит. — Нет смысла врать, что с ним все в полном порядке. Все равно ведь шила в мешке не утаишь.

— Это из-за перелета. У меня так тоже часто бывает. — Тина забралась с ногами на кровать, скомандовала: — Садись!

— Зачем? — Яну не хотелось садиться, ему хотелось лежать. В покое и тишине.

— Я сделаю тебе массаж.

— Лучше принеси мне воды, чтобы запить таблетку.

— Одно другому не помешает. — Она спрыгнула с кровати, скрылась в ванной, но уже через мгновение вернулась со стаканом воды.

— Из-под крана? — осторожно уточнил Ян, вставая.

— Ну ясен перец! Пей!

Он проглотил таблетку, запил водой, вопросительно посмотрел на Тину.

— Что дальше?

— Закрой глаза и расслабься. — Она решительно поддернула рукава блузки. — Ты не бойся, больно не будет.

Ян хотел сказать, что больнее уже некуда, но передумал, просто закрыл глаза, как было велено.

У нее оказались сильные руки, сильные и нежные одновременно. И эти руки знали, что делали. Тина напевала что-то легкомысленное, а Ян с удивлением чувствовал, что боль отступает. Он не знал, что можно делать массаж не только тела, но и головы. Думал, что голова — это такой орган, на который вообще трудно повлиять извне. А оказывается, все возможно. И не только возможно, но еще и чертовски приятно.

— Сколько тебе лет? — Голос Тины вывел его из блаженной расслабленности.

— Тридцать два. А что?

— У тебя остеохондроз. Слышишь, как хрустит?

Ну, было что-то такое, едва слышное похрустывание, и что?

— Это плохо. Мой дед говорил, что все проблемы от позвоночника.

Интересная мысль, под таким углом он вопрос как-то не рассматривал.

— У тебя, наверное, образ жизни сидячий.

— Вообще-то я два раза в неделю хожу в тренажерный зал. — Стало вдруг обидно, что эта малолетка записала его в старики. Остеохондроз — это ж стариковская болезнь, а он еще парень хоть куда. Был… до недавнего времени, до того как отважился узнать свой диагноз…

— Тренажеры — это не то. — Тина пробежалась пальцами по его позвоночнику, и в шее что-то угрожающе щелкнуло, Ян испуганно взвыл. — Больно? — спросила она удивленно. — Больно быть не должно.

— Да не больно, просто страшновато как-то. Ты там смотри шею мне не сверни. — Честно говоря, он уже пожалел, что доверился дилетантке. Пакт о ненападении — это хорошо, но мало ли что…

— Не сверну, — Тина обиженно фыркнула. — Не ты первый, не ты последний.

— Где массажу научилась? — спросил Ян, осторожно потирая загривок.

— Дед научил.

— Он у тебя костоправ?

— Не костоправ, а мануалыцик. К нему на прием за полгода записывались. Он даже безнадежных на ноги ставил.

— Так прямо и ставил? — Не то чтобы Ян хотел ее обидеть, просто было интересно узнать про ее уникального деда.

— Да, — сказала Тина убежденно. — Бывало, приезжали к деду на инвалидных колясках, а уходили на своих двоих.

— И он тебя всем премудростям обучил?

— Не всем, но многим.

— А почему не всем?

— Не успел, умер.

— Прости.

— Тебе-то что извиняться? — В ее голосе послышалась горечь. — Я оказалась не самой хорошей внучкой, а у деда было больное сердце…

Все понятно: у девчонки комплекс вины. Ян ее понимал, он и сам не был идеальным внуком. Жаль только, что осознал он это, уже когда бабушки не стало. Вот и Тина, похоже, опоздала. Что же это за несправедливость такая?! Все в жизни происходит несвоевременно.

— Ну, все! — Девушка последний раз пробежалась пальчиками по его шее, спрыгнула с кровати. — Я сейчас, только руки помою.

— Вообще-то я утром душ принимал, — Яну вдруг стало обидно, что ей так срочно захотелось вымыть руки, точно он пес какой шелудивый.

— Это не потому, что ты грязный. — Тина с сосредоточенным видом рассматривала свои пальцы.

— А почему?

— Дед говорил, что через руки идет обмен энергией и информацией между тем, кто лечит, и тем, кого лечат.

— То есть моя боль может стать твоей? — уточнил Ян.

— Не сразу, но вполне вероятно. Поэтому дед всегда мыл руки после сеанса. Даже после того, как лечил меня. Так что не обижайся, ничего личного, — она улыбнулась и упорхнула в ванную.

* * *

Тина сунула руки под прохладную струю воды, посмотрела на свое отражение. Правый глаз «потек», надо бы подправить, но это потом, а сейчас нужно успокоиться. Что вообще на нее нашло?! Рассказала о деде незнакомому человеку. Даже Пилату не рассказывала, а тут вдруг потянуло на откровения…

Их отношения с дедом всегда были непростыми, можно сказать, с самых первых дней, когда Тина начала осознавать себя самостоятельной личностью. Дед был тяжелым человеком: открытым и приветливым с чужими людьми, но замкнутым и неласковым с ней, родной внучкой.

Тина знала причину дедовой неприязни. Это из-за мамы. Мама умерла при родах. Родила Тину, а сама умерла…

Соседка баба Люба говорила, что дед не всегда был таким… таким, каким он стал с рождением внучки. Баба Люба рассказывала, что, когда Тинина мама забеременела, дед очень сильно разозлился, уговаривал ее сделать аборт, но мама отказалась, и он смирился, стал ждать внука. Даже кроватку своими руками сделал, руки у деда были золотые. Соседские кумушки его предупреждали, что готовить детское приданое заранее — это не к добру, но дед только отмахивался, говорил, что не верит в суеверия. А потом родилась Тина, а мама умерла в родах, и дед собственными руками изрубил кроватку в щепки. Баба Люба говорила, что кроватка была очень красивой, на резных ножках и с деревянными птичками в изголовье. В детстве маленькая Тина очень жалела, что дедушка зачем-то испортил такую кроватку. То, на чем она спала, и кроватью-то назвать было сложно, так, ломаная-переломаная рухлядь, которую принес кто-то из сердобольных соседей, чтобы «дите не спало на полу».

Все от тех же сердобольных соседей Тина узнала, что дед не хотел забирать ее из роддома. Да что там забирать! Он даже видеть ее не хотел. Оно и понятно: чтобы дать жизнь Тине, его единственной горячо любимой дочери пришлось умереть. Тину уже собирались оформлять в Дом малютки, когда дед вдруг передумал, пришел в роддом со стареньким детским одеяльцем, попросил, чтобы медсестра завернула в него «эту». Тина была «этой» целый месяц — дед не озаботился именем для внучки, — а когда в ЗАГСе потребовали срочно зарегистрировать ребенка, сунул бабе Любе документы, бутылку «беленькой» и сказал:

— Иди, запиши эту.

— Как назвал-то девочку? — баба Люба к тому моменту находилась уже в изрядном подпитии, но здорового женского любопытства не растеряла.

— Да никак.

— А кем же ее тогда записать?

— Кем хочешь, тем и запиши…

Баба Люба хоть и была горькой пьянчужкой, но считала себя женщиной интеллигентной и не чуждой прекрасному, поэтому на сон грядущий почитывала книжки, большей частью романтические. Героиню последнего прочтенного романа звали по-заграничному завораживающе — Клементина…

Дед на необычное имя внучки, кажется, не обратил никакого внимания, а вот соседи насудачились всласть. Книголюбке бабе Любе досталось по первое число за то, «что дитю несмышленому всю жизнь исковеркала таким мудреным именем». Деда тоже осуждали, но тайком, вполголоса, потому как уважали и жалели. И Тину тоже жалели. Во всяком случае, она помнила, как в далеком детстве добрые дяди и тети гладили ее по головке, угощали конфетами и называли бедной сироткой. Только дед ее упорно никак не называл. Если ему было что-нибудь от нее нужно, он просто говорил: — Эй, поди-ка сюда.

Так что ситуация получалась почти анекдотическая — в раннем детстве Тина охотно отзывалась на «эй» и не реагировала на собственное имя. Только оказавшись в яслях, она узнала, что ее зовут Клементина.

Детский сад запомнился Тине как самый светлый жизненный период. Там с ней разговаривали, играли и читали сказки. А еще в детском саду были игрушки, пусть старые и наполовину сломанные, но дома у Тины не имелось и таких. Дед не покупал ей ничего, кроме еды и одежды. Нет, ему не было жалко денег, он просто не придавал значения мелочам. Куклы, банты и красивые платья являлись мелочью, одежда — вынужденной необходимостью. Когда Тина вырастала из старых одежек, дед отводил ее в ближайший универмаг, клал на прилавок деньги и говорил продавщице:

— Подберите, пожалуйста, гардероб этой девочке.

Лет до десяти Тине «подбирали гардероб» чужие тетеньки, иногда сердобольные и жалостливые, но большей частью усталые и равнодушные. Пара платьев, колготы, теплый костюм, пальтишко на зиму и куртка на весну-осень. Ну и обувь, куда ж без нее? Дед не скупился, на «гардероб» денег не жалел, беда только в том, что «в ближайшем универмаге» красивых вещей отродясь не водилось, представленный ассортимент не отличался ни разнообразием, ни многоцветием. Унылые ряды одинаково уродливых платьев, кофт и ботинок — глазу не на чем остановиться.

А Тинины одноклассницы щеголяли в ярких курточках, нарядных платьицах и модных турецких джинсах. Вся эта красота продавалась всего в нескольких шагах от универмага, на городском рынке, но дед на рынок заглядывал исключительно за продуктами, а мимо вещевых рядов проходил с брезгливым равнодушием.

В одиннадцать лет Тина изъявила желание самостоятельно «выбирать себе гардероб». Дед молча выслушал ее пожелания, кивнул и… снова повел в «ближайший универмаг». Она пыталась возразить, объяснить, что рядом продаются вещи намного красивее и интереснее, но дед не стал слушать, он купил Тине уродливое драповое пальто в черно-белую клетку с искусственным меховым воротником. Вот тогда-то она и взбунтовалась в первый раз: когда дед ушел на работу, изрезала ненавистное пальто на мелкие лоскутки.

Дед ничего не сказал, не ругался и не кричал — он вообще никогда не повышал голос, — он аккуратно сложил черно-белые лоскутки в пакет и выбросил в мусоропровод. Вот и все, Тина тогда подумала, что у нее получилось. Зря надеялась, наступила зима, но дед, похоже, не собирался покупать ей новое пальто. До самой весны Тина проходила в тонюсенькой болоньевой курточке. В особо холодные дни, когда столбик термометра опускался до минус двадцати, она с тоской вспоминала изрезанное пальто и готова была душу продать за то, чтобы вернуть его обратно.

Воспалением легких Тина заболела в конце марта. Весна в тот памятный год выдалась вьюжной, ничем неотличимой от зимы. Девочка почувствовала себя плохо утром, а уже вечером металась в бреду. Больше месяца она провела в больнице, выкарабкивалась из болезни тяжело и медленно. Лечащий врач Алексей Иванович однажды сказал деду, что она просто не хочет выздоравливать. При этом он как-то по-особенному посмотрел на деда, а дед ничего не ответил, только покивал головой каким-то своим мыслям.

Тину выписали в конце апреля. Зима наконец сдалась, и на улице было почти по-летнему тепло. Тина шла вслед за дедом и смотрела на метаморфозы, произошедшие с окружающим миром, широко распахнутыми глазами. Она так увлеклась, что не сразу заметила, что путь их лежит в противоположном от дома направлении. Оказалось, что маленькое чудо случилось не только с природой, но и с дедом — он вдруг решил, что Тине нужно сменить гардероб, и повел ее не «в ближайший универмаг», а на рынок, к пестрым вещевым рядам.

— Выбирай, — сказал он, останавливаясь у полосатой желто-синей палатки с детской одеждой.

— Что? — спросила Тина, ошалевшая от свалившихся на ее голову перемен.

— Что хочешь, то и выбирай. — Дед перебросился несколькими словами с маленькой, верткой торговкой и отошел в сторонку, точно ему было неприятно оставаться рядом с палаткой.

— Ну что, милая, — тетенька-торговка улыбалась ей как родной, — давай выбирать тебе обновки!

И они выбрали! Это было совсем не похоже на «подбор гардероба в ближайшем универмаге». Тетенька-торговка смотрела на Тину не равнодушными рыбьими глазами, она лучилась энергией и желанием помочь. Тина перемерила добрую половину имевшихся в палатке одежек, пока они с тетенькой наконец не определились.

Это были настоящие сокровища! Тина смотрела на объемный пакет с упакованной одеждой с благоговением и трепетом. Это все теперь ее! И полосатый желто-зеленый свитер, и особенно актуальные в этом сезоне небесно-голубые турецкие джинсы, и бирюзовая курточка-ветровка. В пакете лежало еще много чудесных вещей, но эти три Тине нравились особенно.

Тетенька позвала деда, тот молча рассчитался, также молча забрал пакет с обновками и, не обращая внимания на Тину, направился к выходу из рынка. А она ощущала такое счастье, что готова была простить деду все что угодно. Впервые в жизни девочка почувствовала, что имеет вес в этом мире.

На следующий день в школу Тина шла с гордо поднятой головой. Ну еще бы, ведь на ней была не уродливая болоньевая куртка непонятного цвета, а модная ветровочка и розовые капроновые колготки — последний писк и лаковые туфельки, такие блестящие, что в них отражались небо и белые облака-барашки.

Мир не изменился в одночасье, и из забитой тихони она по мановению волшебной палочки не стала сказочной красавицей, но в глазах первой красавицы класса Кристины Тоневой вдруг зажегся огонек удивления и, кажется, зависти, а Мишка Соловьев, хулиган и наипервейший Тинин обидчик, впервые не дернул ее за косички и обозвал красиво Тинкой-паутинкой, а не привычно обидной тиной болотной. Мир не изменился, это она сама сделала первый робкий шажок к переменам…

* * *

— …Тина! Эй, Тина! Ты в порядке?! — Громкий стук в дверь вырвал ее из плена воспоминаний.

— Да, я сейчас! — Тина выключила воду, вышла из ванной.

Ян стоял в проеме балконной двери, в мягком свете закатного парижского солнца его голый торс, закаленный в горнилах тренажерных залов, выглядел весьма рельефно.

— Я уже думал, что ты решила не ограничиваться одним только мытьем рук, — сказал он ворчливо.

— Как твоя голова?

— Знаешь, — взгляд Яна вдруг сделался растерянно-удивленным, — прошла! — Он даже потрогал себя за голову, словно проверяя, на месте ли она.

— Я же говорила, что массаж творит чудеса. — От того, что ее маленькие таланты принесли свои плоды, на душе стало теплее, ледок от недавних воспоминаний начал таять.

— А могу я, — Ян смущенно улыбнулся, — могу я рассчитывать на твою помощь, если что?

— Если что, можешь, — Тина улыбнулась в ответ. — А могу я рассчитывать на ужин? Есть хочу — умираю.

— Куда пойдем? — Ян вернулся в комнату, потянулся за рубашкой.

— Ты собираешься выходить на прогулку по вечернему Парижу в деловом костюме? — она бросила выразительный взгляд на висящий на стуле пиджак. — Может, еще и галстук повяжешь?

— На себя посмотри, готическая пташка, — буркнул он и положил на кровать чемодан.

— А что со мной не так? — Тина расправила складки на юбке, подтянула сползший гольф. — Парижане очень терпимы к инакомыслящим.

— Ну, если уж они терпимы к твоему карнавальному наряду, то и мой деловой костюм переживут.

— Карнавальный наряд — как остроумно! — Тина подняла глаза к потолку. — А ты — синий чулок! Знаешь, что я тебе скажу?

— Ну, поделись жизненным опытом, — проворчал Ян, извлекая из чемодана джинсы. Увидев их, Тина едва не застонала. Ну что за спутник ей достался?! Даже джинсы у него аккуратненькие, точно только что из магазина. Никаких тебе потертостей, никаких вытянутых коленей. И цвет неинтересный — уныло синий. Разве можно чувствовать себя свободным человеком в таком консервативном прикиде?

— Ты не умеешь расслабляться, — сказала она убежденно.

— Это я не умею расслабляться?! — Не обращая внимания на то, что в комнате находится дама, Ян влез в джинсы, а снятые брюки — ну конечно, как же без этого?! — аккуратно повесил в шкаф. — Женщина, да ты сама не понимаешь, что говоришь!

— Кого ты хочешь обмануть? — Тина наблюдала, как он тщательно разглаживает складки на своих до боли идеальных джинсах. — Волосы не забудь расчесать, а то они у тебя слегка растрепались. Не комильфо.

— Не комильфо?! — Ян провел пятерней по волосам. — Ты о чем?

— Я о том, что ты весь такой правильный, такой аккуратный и лощеный, что у неподготовленного человека может случиться нервный срыв от твоего исключительно идеального вида.

— Зато от твоего вида нервный срыв может случиться даже у подготовленного человека, — парировал Ян, доставая из чемодана белую, как альпийский снег, тенниску. — Кстати, где тут утюг?

— Вот! Что и требовалось доказать! — усмехнулась Тина. — Да ты же ходячая реклама совершенного человека. На хрена тебе утюг? Тенниска же почти немятая!

— Вот именно — почти!

— А разве ты не знаешь, что «почти» — это соль земли? — Тина запнулась.

Так любил говорить Пилат. «Почти» — это соль земли. Не может быть чисто белого и чисто черного. Есть почти белое и почти черное. А если кто-то отваживается утверждать обратное, то он либо лгун, либо глупец.

— Мы будем продолжать наш спор до ночи или все же сходим поужинать? — Ян надел неглаженую тенниску, но чувствовалось, что этот шаг дался ему нелегко.

Тина тряхнула головой. Да что это на нее нашло?! Сама же все время проповедовала терпимость к чужим слабостям, а тут завелась из-за каких-то «идеальных джинсов». Да пусть он ходит в чем хочет, ей-то что?!

— Извини, — она виновато шаркнула ножкой, — ты выглядишь просто шикарно. — Ничего страшного ведь не случится, если она ради сохранения мира слегка покривит душой.

— Ты тоже. — Вот и Ян жертвует принципами ради добросердечных отношений, ведь очевидно, что в ее обществе ему некомфортно. Таким, как он, втиснутым в жесткие рамки условностей и предубеждений, трудно смириться с мыслью, что в мире существуют люди, отличающиеся от золотого стандарта. Но он хотя бы пытается перестроиться. Это хорошо, это дает робкую надежду, что она не пожалеет о своем опрометчивом решении. Они оба не пожалеют…

— Куда пойдем? — Ян с задумчиво-мечтательным видом смотрел в окно.

— Есть тут одно место. — Тина поправила сползающий чулок…

* * *

Тина привела его в маленькое кафе, с виду ничем не отличающееся от московских кофеен. Нет, пожалуй, кое-какое отличие все же было. Здесь пахло по-особенному: свежей выпечкой и свежесваренным кофе. Яну всегда казалось, что в Париже должно пахнуть именно так: кофе и сдобой, и еще чуть-чуть духами, обязательно горьковатыми, с нотками грусти и ностальгии. Надо будет купить Тине такие духи, чтобы реальность стопроцентно совпадала с фантазиями.

— Что будем заказывать? — Тина поставила свою торбу на один из свободных стульев, выжидающе посмотрела на Яна.

— А что здесь принято заказывать? — спросил он, разглядывая меню. Меню, ясное дело, было на французском, и он ни бельмеса не понимал.

— Все: супы, салаты, вторые блюда, десерты.

— Алкоголь?

— Ничего эксклюзивного, обычное столовое вино. Ну, что тебе заказать? Хочешь, чтобы я огласила весь список?

Ян еще раз заглянул в меню, понял, что на «оглашение всего списка» уйдет уйма времени, и, содрогаясь от собственного безрассудства, сказал:

— Полагаюсь на твой вкус.

Тина молча кивнула.

Когда принесли заказ, оказалось, что он зря опасался. Ужин был не просто съедобным, а очень даже вкусным. Особенно Яна впечатлил десерт — что-то вроде яблочного пирога с шариками ванильного мороженого.

— Что это было? — спросил он, доедая последний кусок.

— Это пирог «Татан». Вкусная штука, правда? — сказала Тина с набитым ртом. Она уписывала уже вторую порцию. И куда только все влезало? Нет, он не жадничал, просто было любопытно.

С ощущением сытости пришло и некоторое подобие душевного покоя. Ян откинулся на спинку стула, принялся исподтишка разглядывать посетителей кафе.

Надо же, настоящие парижане! Вообще-то, его больше интересовали парижанки, хотелось собственнолично убедиться, что они особенные существа: элегантные, сексуальные, с легким флером порока. Увы, результаты исследований его разочаровали: сидящие в кафе дамы ничем особенным не отличались от его соотечественниц, а кое в чем — чего уж там! — проигрывали. Даже неформальная Тина больше походила на парижанку, чем они.

— Что? — Тина поймала его раздосадованный взгляд. — Тебе не понравился десерт?

— Мне не понравились парижанки.

Она повертела головой, спросила удивленно:

— А где ты тут видишь парижанок?

— Ну, — Ян скосил взгляд влево, там за соседним столиком сидела молодая пара: оба упитанные, небрежно одетые.

— Это американские туристы, — Тина хитро улыбнулась.

— Откуда ты…

— Они выглядят как стопроцентные янки и, что гораздо важнее, разговаривают по-английски.

— Туристы, — разочарованно протянул Ян.

— Ну конечно, Париж — это же Мекка для туристов!

— А вон те две тетки? — Ян, теперь уже не особенно таясь, кивнул на сидящих за дальним столиком ширококостных блондинок с мужеподобными лицами.

— Думаю, они из какой-нибудь скандинавской страны, — Тина почесала переносицу.

— А официантка?

Девушка, обслуживавшая их столик, была молодой, весьма хорошенькой, но с такой вселенской тоской в глазах, что погасить ее не могла даже профессионально вежливая улыбка.

— Эмигрантка. Скорее всего из Восточной Европы. У нее акцент специфический, — Тина наконец расправилась с десертом и также, как Ян, откинулась на спинку стула. На ее размалеванной мордашке появилось выражение глубочайшего удовлетворения.

— Ты так хорошо знаешь французский, что на слух определяешь акцент?

— Моя школьная училка была фанаткой французского. Дед тоже владел им почти в совершенстве, он несколько лет работал врачом в Сенегале, там и выучил язык. Дед называл это пассивным обучением. Когда мне исполнилось три года, он просто стал разговаривать со мной по-французски. Сначала я ничего не понимала, а потом как-то само собой получилось. В школу я пришла уже с приличным знанием разговорного языка, но без всякой теоретической базы, но там меня уже поджидала Эмма Савельевна, — Тина смешно наморщила нос. — В общем, с грехом пополам теорию я тоже одолела.

— А потом? — спросил Ян.

— Что — потом?

— Где ты шлифовала свой французский?

— Ну, пару лет назад познакомилась с одним французом, он из наших.

Ян не стал уточнять, что значит «из наших». И без того ясно, что знакомец Тины был готом.

— Арман, мой приятель, он сын мадам Розы, — сочла нужным объяснить Тина.

А, вот оно что!

— Теперь понятно, почему нас так тепло приняли — личные связи. А я-то грешным делом решил, что парижане — образец терпимости и человеколюбия. — Как Ян ни старался, а скрыть сарказм не сумел. Вот не нравилось ему, что Тина водила дружбу с каким-то там французским готом.

— Возможно, парижане и терпимее наших соотечественников, но ненамного, — Тина зевнула. — Такие, как я, предпочитают жить в собственном мире. Знаешь, у нас даже своя радиостанция есть, — сообщила она с гордостью. — И даже магазины специализированные. Одежда там, косметика, литература, украшения. Вот это, например, — она вдруг задрала блузку, обнажая впалый живот и тыча черным ногтем в пирсингованный пупок, — я купила в Лондоне.

Ян подавил острое желание прочитать этой безбашенной девице лекцию о правилах поведения в обществе, перегнулся через столик, взглянул на Тинин живот. Интересно же, что такое особенное она купила в Лондоне. В пупке красовалась серебряная сережка в виде крошечной летучей мышки. Странно, что прошлой ночью он ее не заметил.

— Красиво, правда? — Тина одернула блузку.

— Я не рассмотрел в деталях, — Ян судорожно сглотнул. Неожиданно и живот, и пупок, и сережка в виде летучей мышки произвели на него очень сильное впечатление. Настолько сильное, что ладони мгновенно взмокли.

— Еще рассмотришь. — В ее голосе не было обещания, лишь простая констатация факта.

Интересно, она что, в самом деле не понимает, как действуют на мужиков такие вот заявления? Нет, не может она быть такой наивной. В неформалы наивных не берут. Значит, играет, забавляется, как кошка с мышкой. И тогда в отеле тоже забавлялась, когда говорила про номер для новобрачных. Ребенок, маленький порочный ребенок. Только вот мысли и желания она вызывает совсем недетские. Кстати, интересно, сколько ей лет? Надо будет как-нибудь спросить.

— Куда теперь? — Кажется, Тине уже надоело в кафе.

Ян задумался. Эйфелева башня — вот первое, что пришло в голову. Пожалуй, знакомство с Парижем надо начать именно с нее.

— Давай к Эйфелевой башне.

Тина едва заметно нахмурилась, точно своей предсказуемостью он ее разочаровал.

— Что-то не так? — раздражение в голосе скрыть не удалось, да он и не особо старался.

— Да нет. — Она отмахнулась от его раздражения небрежно, как истинная парижанка. — Я просто думаю, как лучше туда добраться.

На душе сразу полегчало: девочка просто выбирала маршрут, а он уже навыдумывал бог весть чего.

Башню они заметили издалека: на фоне вечернего неба сияющий огнями стройный силуэт было невозможно не заметить.

— Ну как тебе? — спросила Тина таким тоном, словно Эйфелева башня была ее личной собственностью.

— Впечатляет, — признался Ян.

— Есть места, с которых виды намного живописнее. Я тебе потом покажу. Кстати, ты фотоаппарат захватил?

— Нет.

— Плохо, надо бы купить. Снимки на долгую память и все такое.

Снимки на долгую память… Где-то в самом центре черепной коробки проснулась боль. У него не будет никакой «долгой памяти» и будущего не будет. Он прилетел во Францию, чтобы увидеть Париж… перед смертью. Так зачем ему фотоаппарат?

Эйфелева башня вдруг утратила свою кружевную легкость, яркие огни больше не обещали нескончаемого праздника, а откровенно издевались. Эти огни и этот город будут жить вечно, а его не станет всего через каких-то пару месяцев…

— Ну что ты встал как вкопанный?! — Тина тянула его дальше, к огням-призракам и несбыточной мечте. Почему эта маленькая гопница не хочет оставить его в покое? Что ей вообще от него нужно?!

— Подожди! — Ян резко остановился.

— Что? — Девчонка растерянно захлопала густо накрашенными ресницами.

— Пойдем обратно.

— Обратно?! Но мы же уже почти пришли! Я хотела, чтобы ты увидел, что вблизи эта громадина выглядит совсем по-другому.

— Не сейчас. — Ян повернулся спиной к призывно подмигивающим огням. — Я хочу домой.

— Что-то случилось? — Тина попыталась заглянуть ему в глаза, даже на цыпочки привстала от усердия.

— Ничего не случилось, — усилием воли Ян подавил желание оттолкнуть ее. Или ударить, сильно, наотмашь… — Я просто устал.

Она, кажется, прочла его мысли, едва заметно кивнула, отошла на несколько шагов, сказала враз обесцветившимся голосом:

— Хорошо, пойдем домой.

* * *

Ян изменился в одно мгновение. Только что смеялся, расспрашивал о городе — и вдруг раз — человека точно подменили. Напряженное лицо, сжатые кулаки, взгляд такой, что становится страшно. И запах, тот самый запах, который она почувствовала еще на старом мосту: отчаяние и обреченность. А еще страх и непонятная детская обида на себя, на город, на нее… Что она сделала не так? Заговорила о фотографиях? Ну и что? Все туристы ходят по Парижу с фотоаппаратами — это почти закон природы. Псих! Она связалась со странным неуравновешенным типом…

Всю дорогу до гостиницы Ян молчал, заговорил только у круглосуточного супермаркета.

— Купи что-нибудь из выпивки. — На ладонь Тине легла смятая купюра.

— Что именно?

— Все равно что, главное, чтобы градус был повыше.

— Собираешься напиться?

Он посмотрел на нее пустыми глазами:

— Собираюсь. Можешь напиться вместе со мной.

Тина покачала головой:

— Не хочу.

— Дело твое. — Он больше не смотрел в ее сторону, он стоял, сунув руки в карманы джинсов. На ярко освещенной парижской улочке он выглядел даже не чужеземцем, а инопланетянином.

В магазине Тина старалась не задерживаться, то и дело поглядывала в окно, боялась, что Ян не дождется ее и уйдет. Она выбрала бутылку шотландского виски, не самую дешевую, но и не слишком дорогую, расплатилась, пулей вылетела на улицу.

— Купила? — спросил Ян.

Тина заглянула ему в глаза и вдруг подумала, что для нее было бы лучше, если бы он ее не дождался. Как сказали бы дед и отец, она снова связалась не с тем человеком. В который уже раз…

* * *

…После той памятной весны их отношения с дедом стали налаживаться. Во всяком случае, Тине хотелось так думать. Нет, дед не стал ни мягче, ни добрее, но она все чаще ловила на себе его задумчивый взгляд. Казалось, дед что-то взвешивает, оценивает ее с каких-то только ему ведомых позиций. Тина не знала, к каким выводам он придет, но ей до слез хотелось, чтобы дед наконец просто стал ее замечать. А еще девочке очень хотелось заслужить его одобрение. Ей бы хватило взгляда, кивка, едва заметного движения неулыбчивых губ, чтобы понять, что дед ценит ее старания.

А она ведь старалась! Изо всех сил старалась. Круглая отличница в школе, хозяйка и мастерица дома. В неполных двенадцать лет Тина взвалила на свои плечи все домашние заботы. Под наблюдением бабы Любы научилась готовить, на уроках труда записывала в толстую тетрадь все, что могло пригодиться в дальнейшем, в школьном кружке научилась шить и вязать. На день рождения Тина связала деду свитер. Чтобы заработать денег на нитки, она почти три месяца присматривала по вечерам за соседскими детишками, неугомонными и жутко шкодливыми близнецами, а потом еще полгода украдкой, в свободное от уроков и домашних хлопот время, сверяя каждый свой шаг с инструкцией в модном журнале, вязала свитер. Она едва успела к дедову дню рождения. Чтобы довести дело до конца, ей даже пришлось пропустить два факультатива по французскому, и Эмма Савельевна очень ругалась и обзывала ее безответственной и легкомысленной особой. Зато она успела. Ранним утром, когда дед еще спал, прокралась в его комнату, прислушиваясь к взволнованному уханью своего сердца, положила свитер на прикроватную тумбочку рядом с дедовыми очками.

Тина надеялась, что дед увидит свитер и поймет наконец, как сильно она его любит, и скажет что-нибудь неожиданно приятное, что-нибудь такое, от чего за спиной вырастут крылья. Про крылья за спиной Тина вычитала в одном из любовных романов бабы Любы, и фраза ей страшно понравилась.

А дед ничего не сказал… Если бы свитер не перекочевал с прикроватной тумбочки в шкаф, Тина решила бы, что он просто не заметил подарок. Но свитер лежал в шкафу, на самой верхней полке, так далеко, что для того, чтобы до него добраться, Тине пришлось встать на табуретку. Дед не принял ее подарок — вот что это означало. Тина проплакала весь день, а к возвращению деда она уже приняла очень взрослое решение. Дед ее не любит и не полюбит никогда в жизни. Что бы она ни сделала, он останется равнодушен, значит, не нужно тратить нервы и силы на то, чтобы бороться за несбыточное. Каждый сам по себе! Надо привыкать жить с этой мыслью, тогда больше не будет разочарований и обид. Вот так, каждый сам по себе…

Так они и жили в маленьком мирке отчуждения и непонимания. Шли годы, но ничего не менялось в их сложных отношениях. Почти ничего. Когда Тине исполнилось четырнадцать, дед начал учить ее своему ремеслу. Он так и говорил — «ремесло», точно и в самом деле считал себя ремесленником.

Это были самые счастливые годы в Тининой жизни, она даже посмела надеяться, что у них с дедом может что-то наладиться. Она старалась как никогда раньше, она прилежно училась «ремеслу» и, кажется, делала успехи. А дед ее ни разу не похвалил: ни словом, ни взглядом. Когда внучку начинали хвалить другие люди, он хмурил густые брови и отворачивался, и тогда Тине приходилось до крови закусывать губы, чтобы не сказать ему что-нибудь резкое или, хуже того, не расплакаться. Силы она черпала только в одном — несмотря ни на что, дед продолжал ее учить.

Это случилось, когда Тине исполнилось шестнадцать. Первая любовь — чувство одновременно хрупкое и решительное, как мартовский подснежник. Кто бы мог подумать, что это может случиться с ней, отстраненной и рациональной до кончиков ногтей? Кто бы мог подумать, что она полюбит хулигана и двоечника Мишку Соловьева? Еще невероятнее было то, что Мишка полюбит ее.

После девятого класса они почти не виделись. Тина осталась в школе, а Мишке с его аттестатом не светило ничего, кроме ПТУ. Они встретились только спустя полгода на школьной новогодней дискотеке. Мишка, вытянувшийся и необыкновенно взрослый в своей черной кожаной куртке, пришел проведать одноклассников и увидел Тину.

Наверное, она тоже изменилась за эти полгода, потому что в глазах умудренного другой, взрослой, жизнью Мишки вдруг зажегся странный огонь. Весь вечер Тина чувствовала на себе его удивленно-задумчивый взгляд. Этот взгляд заставлял ее краснеть и ощущать окружающий мир размытым и нечетким, как некачественный фотоснимок. Она, умная и здравомыслящая, решила, что пора уходить, пока этот мир не заразил ее своей неправильностью.

На школьном крыльце ее ждал Мишка.

— Привет, Тинка-паутинка! — он произнес ее имя так, словно пробовал его на вкус.

— Привет. — Тина попыталась прошмыгнуть мимо, но Мишка поймал ее за шарф.

— Уже уходишь?

— Ухожу. — Она завороженно наблюдала, как он наматывает ее шарф на свой посиневший от холода кулак, как медленно и неуклонно сокращается расстояние, их разделяющее.

— Я тебя провожу. — Лицо его, сосредоточенное и такое взрослое, оказалось совсем близко. Тина даже сумела рассмотреть колючие щетинки на упрямом подбородке и снежинки, запутавшиеся в белесых ресницах. Щетинки и снежинки вдруг придали ей храбрости.

— Проводи! — голос почти не дрожал.

Они поцеловались в тот же вечер. Стоя в плохо освещенном подъезде, прижимаясь друг к другу холодными лбами, разглядывая собственные отражения в чужих расширившихся зрачках, они встретились озябшими губами и как-то сразу, одновременно поняли, что мир изменился и они изменились вместе с ним. Один-единственный робкий поцелуй сделал их взрослыми.

Первая любовь — как же это здорово! Теперь, когда у нее был Мишка, Тина поняла, что бабы-Любины романы не врут. Все в них правда: и замирающее от счастья сердце, и трепет от прикосновений, и дыхание одно на двоих.

Они встречались уже четвертый месяц, а Тине казалось, что прошел всего один день, так хорошо и радостно ей было с Мишкой. Ее Мишка вовсе не был тем равнодушным циником, каким хотел казаться. «Тинка-паутинка, это имидж. С волками жить — по-волчьи выть. Но ты не бойся, тебя я никогда не обижу».

Она и не боялась, потому что знала, что на самом деле Мишка хороший человек, просто чуть-чуть запутавшийся. Но это не беда, она ему поможет, кое-чему научит, кое-что внушит, расскажет, как ей видится добро и зло. И он изменится, поймет, что хорошее образование — это очень важно, что мир не ограничивается пределами старой заброшенной котельной, в которой обосновались его дружки-приятели. Что эти самые дружки, которых Мишка с непонятной гордостью называет братанами, на самом деле никакие не братаны, а пудовые гири, мешающие ему двигаться дальше и становиться лучше. Конечно, надо действовать неторопливо и осторожно, потому что Мишка упрям и вспыльчив и даже ей не позволит вмешиваться в свою «настоящую мужскую жизнь», но у нее обязательно все получится, потому что вода камень точит. Тина уже все распланировала и даже приступила к реализации кое-каких своих идей. У нее бы все обязательно получилось, если бы не дед. Дед разрушил ее мир и сломал ее саму.

Тина, с пеленок привыкшая к самостоятельности, даже подумать не могла, что в семнадцать лет это право у нее отнимут. Не то чтобы она держала в тайне свои отношения с Мишкой, просто с младых ногтей дед приучил ее к мысли, что ему нет до ее жизни никакого дела. Да и сама она уже давно смирилась, привыкла, что каждый сам по себе. Оказалось, что Тина ошибалась и плохо знала своего деда. Оказалось, что ему не все равно, с кем спит его внучка. Он так и сказал «спит», выплюнул это мерзкое слово прямо ей в лицо.

Был конец апреля, Тина вернулась домой глубокой ночью. Вернее, это по ее меркам половина одиннадцатого — глубокая ночь, а для большинства ее сверстников — детское время. Она бы вернулась раньше, но полчаса простояла с Мишкой в подъезде. Мишка не хотел ее отпускать, в перерывах между поцелуями тоже говорил про детское время. А еще про то, что они уже взрослые и встречаются чертовски долго, и вообще, ему уже мало одних только поцелуев. Нет, он ее не торопит и не заставляет, но, когда Тинка-паутинка решит, что им уже пора, он сделает так, чтобы она ни о чем не пожалела.

Она вырвалась из его жадных объятий только в половине одиннадцатого, голова шумела и кружилась от дерзких Мишкиных слов. Он ее не заставляет, но она ни о чем не пожалеет…

Дома ее ждал дед. Он сидел на кухне перед чашкой остывшего чая. Тина точно знала, что чай остыл, чашка не парила, а дед любил чай исключительно горячий, она однажды украдкой отхлебнула из его чашки и обожгла язык…

— Пришла? — Дед не смотрел в ее сторону.

— Пришла. — Остывший чай должен был ее насторожить, но Тина слишком погрузилась в свои мысли.

— Где ты была? — Чай остыл, а изо рта деда с каждым словом вырывались облачка пара. Или это ей только показалось?

— Гуляла. — Тина уже хотела уйти в свою комнату, когда голос деда ожег, точно плетью:

— С кем гуляла?

— Ни с кем. — Она не врала, она просто не собиралась впускать его в свою личную жизнь.

— Не лги мне, — дед говорил тихо, но от гнева, сконцентрированного в его голосе, казалось, вибрировали стены. — Тебя видели с этим ублюдком.

— Мишка не ублюдок! — Тина могла оставить незамеченными нападки на себя, но оскорблять любимого человека она не позволит никому, даже деду. Особенно деду!

— Он именно ублюдок! — Дед встал из-за стола, отошел к окну. — Не проходит и дня, чтобы его банда не сотворила в городе какое-нибудь непотребство.

— Он не такой, — Тине захотелось объяснить деду, что ее Мишка становится все лучше и что очень скоро наступит такой день, когда он наконец расстанется со своими братанами.

— Он якшается с выродками и дегенератами, — дед не хотел слушать.

— А еще он якшается со мной, — сказала Тина шепотом.

— Значит, ты такая же, как они.

Спорить дальше было бесполезно. Тина и не стала, просто ушла к себе. Всю ночь она не сомкнула глаз, слушала, как за стенкой ворочается и по-стариковски глухо кашляет дед. Уснула она только под утро, убаюканная мыслью, что это даже хорошо, что дед узнал про них с Мишкой. Пусть он не одобряет ее выбор, зато больше не придется прятаться…

Новый день начался необычно: Тину разбудил не трезвон будильника, а голос деда:

— Вставай! Собирайся!

Едва она открыла глаза, дед тут же вышел из комнаты, словно даже дышать одним с ней воздухом ему было невмоготу. Вылезать из теплой постели не хотелось, но Тина себя заставила. Уже умывшись и одевшись, девушка вспомнила, что сегодня воскресенье и в школу идти не нужно и спать можно было сколько душе угодно. Увы, у деда были свои планы на это славное воскресное утро.

— Готова?

Она молча кивнула в ответ.

— Тогда поехали.

— Куда?

Как водится, дед проигнорировал ее вопрос.

Они приехали в больницу, прошли по гулкому холлу, поднялись на третий этаж… в гинекологическое отделение. Их уже ждали: дородная дама с выбивающимися из-под белого колпака кокетливыми завитушками приветливо улыбнулась деду, окинула Тину внимательным взглядом.

— Вот, это моя… внучка, — сказал дед и нахмурился. — Анна Матвеевна, ты там сама… а я пока подожду в ординаторской.

— У вас внучка — настоящая красавица. — Тине на плечо легла мягкая ладонь. — Пойдем, дорогая, это не займет много времени…

— …Твой дед зря волновался, — сказала Анна Матвеевна, снимая стерильные перчатки. — Не злись на него, девочка, просто он за тебя очень переживает, а сейчас такое время, — она покачала головой, — на улицах полно подонков. Но ты молодец, не потеряла голову. Пойдем, я с радостью сообщу об этом твоему деду.

— Не трудитесь! Я сама ему сообщу! — впервые в жизни Тина разговаривала со взрослым человеком так грубо. Раньше в этом не было необходимости, раньше ее не окунали с головой в грязь, раньше ей не требовалось защищаться.

Анна Матвеевна ничего не сказала, лишь грустно улыбнулась. Тина этой улыбки не заметила, она уже бежала по гулкому коридору, прочь из этого мерзкого места.

И не успела — дверь ординаторской распахнулась.

— Ты куда? — Дед поймал ее за рукав.

— Пошел к черту! — больше она не станет ни перед кем отчитываться, теперь она точно сама по себе.

Дед дернулся как от пощечины, повторил, чеканя каждое слово:

— Я спрашиваю, куда ты собралась?

— А я отвечу! — Тина улыбнулась. — Я собралась на улицу. Туда, где порок и разврат. Туда, где стаями бродят ублюдки. И знаешь почему? — Кажется, впервые в жизни дед выглядел растерянным. — Потому что там нет тебя!

— Клементина!

— Ты знаешь, как меня зовут?! — она рассмеялась громко, истерично.

— Я твой дед… — Он выглядел жалко. Стоило однажды сказать ему правду, и от неприступного бастиона не осталось камня на камне.

— Дед?! — Тина перешла на шепот. — Ты мне никто! Слышишь?! Деды ведут себя не так. Вот, например, дед так презираемого тобою Мишки совсем другой. Мишка его любит и уважает и называет мировым мужиком. А знаешь почему? Потому что дед всегда с ним рядом: и помогает, и разговаривает, и вообще… — она перевела дух, — и каждый год он дарит Мишке подарки на день рождения, а на восемнадцатилетие обещает настоящий мотоцикл. Вот! А ты? Что ты сделал для меня хорошего?! — В глазах защипало, Тина потерла их кулаком, как в детстве, когда очень хотелось плакать, но молчаливое неодобрение деда не позволяло проронить ни слезинки. — До тринадцати лет я боялась своих дней рождения, потому что считала, что их обязательно нужно проводить на маминой могиле. Тебе интересно, что я думала тогда? Я думала, что лучше бы умерла я, а не она. Уверена, ты тоже так думал. — Она попятилась. — Ненавижу тебя! Ненавижу!

— Клементина! — дед хотел что-то сказать, но она не стала слушать, выбежала на улицу.

Полдня Тина просто бродила по городу. Слез не было, они выгорели вместе с ее душой в тот самый момент, когда тетенька-гинеколог с неискренней улыбкой сказала: «Твой дед очень опасается за твое физическое и моральное здоровье. Давай-ка, милая, раздевайся, посмотрим, как далеко ты зашла». Еще утром, всего каких-то пару часов назад, Тина была чистой влюбленной девочкой, но после этих слов, прозвучавших как приговор, она вдруг окончательно поняла, как оправдать надежды деда. Все эти семнадцать лет он ждал, когда же она перестанет быть хорошей девочкой, когда оступится и станет наконец такой, какой он хочет ее видеть: распутной, грязной, неуправляемой. Она оступилась, и он теперь сможет ненавидеть ее с чистой совестью, без всяких оговорок и «если».

К вечеру ноги сами принесли ее в старую котельную. Мишка был на месте, возился с разобранным радиоприемником.

— Привет, — Тина села на продавленный тюфяк.

— Что ты тут делаешь, Паутинка? — Мишкино удивление было понятно, раньше Тина наотрез отказывалась приходить в это не слишком симпатичное место.

— Вчера ты просил, чтобы я подумала. — Она сняла свитер, зябко поежилась. — Все, я подумала…

Тина прожила в старой котельной три дня. Мишка, счастливый и напуганный одновременно, принес ей теплых вещей и еды. Из-за нее он прогулял училище и даже послал к черту своих братанов, посмевших возмутиться, что в их норе обосновалась баба. Мишка заботился о ней и говорил всякие глупости о том, что они обязательно поженятся, потому что теперь, когда Тинка-паутинка «пострадала из-за любви к нему», он за нее в ответе и не даст ее в обиду никому, особенно этому старому козлу, ее деду.

Утром четвертого дня Мишка ушел за едой и не вернулся, а вечером в ее убежище явился дед. За те дни, что они не виделись, он постарел, из крепкого, поджарого мужчины вдруг превратился в дряхлого старика.

— Пойдем домой. — Он присел на деревянный ящик, служивший в котельной табуреткой.

— У меня нет дома. — Тина покачала головой.

— У тебя есть дом, пошли.

— А где Мишка?

На лице деда промелькнула и тут же исчезла гримаса отвращения.

— Этот… — он запнулся, — твой приятель в милиции, дает показания.

— Показания?! — Тина не верила своим ушам.

— Клементина, ты несовершеннолетняя. Он знал это и все равно…

— Что — все равно?! — Она резко встала, отошла к противоположной стене. — Переспал со мной?

— Да, — дед больше на нее не смотрел, сцепил узловатые пальцы в замок, рассматривал трещинки на штукатурке, — и ты должна меня понять…

— А я не желаю тебя понимать! Я хочу, чтобы ты забрал свое заявление и оставил нас в покое!

Он долго молчал, обдумывая ее слова, а потом сказал:

— Хорошо, я заберу заявление, но ты вернешься домой и перестанешь общаться с этим… со своим приятелем. Выбирай.

Теперь долго молчала Тина. Она знала своего деда и верила, что он, не задумываясь, осуществит свою угрозу. И тогда Мишку посадят, не посмотрят, что он тоже еще несовершеннолетний, не поверят ни единому ее слову. Она не хотела, чтобы из-за нее Мишка попал в колонию. Она хотела, чтобы он закончил учебу и получил на восемнадцатилетие заветный мотоцикл, и жил счастливо и без сожалений. Все это возможно, если она примет условия деда…

Тина решилась:

— Хорошо, я пойду с тобой.

— Домой. — Ей показалось, что голос деда дрогнул.

— Я пойду с тобой, куда скажешь, после того как ты заберешь заявление.

Они оба сдержали свои обещания. И неизвестно, кому было хуже: деду, переступившему через собственные принципы, или Тине, отрекшейся от своей самой первой любви.

Мишка не хотел ее понимать. Его, дурака, не страшила ни милиция, ни тюрьма. Он считал себя неуязвимым, но Тина знала: если она даст слабину, дед не простит и жестоко накажет. Поэтому ей пришлось быть сильной и сказать, глядя прямо в растерянные Мишкины глаза, что она его больше не любит. И не просто сказать, а сделать так, чтобы он поверил. Пришлось улыбаться мерзкой улыбкой и назвать его слабаком и тряпкой.

Мишка поверил, посмотрел разочарованно и брезгливо, процедил сквозь зубы:

— Ты еще пожалеешь.

Тине вдруг показалось, что на белесых ресницах дрогнула слезинка. Нет, только показалось. Мишка ушел, а она вернулась в то место, которое когда-то считала своим домом, к старику с затравленным и одновременно решительным взглядом, которого когда-то считала своим дедом…

Мишка ушел, а дворовая шпана, его братаны, решили отомстить за его поруганную честь. Тину подкараулили поздно вечером в подворотне и избили до полусмерти. Забили бы и до смерти, если бы их не спугнула баба Люба. Потерявшую сознание девушку отвезли в больницу, а на следующее утро у деда случился инфаркт…

Она выздоравливала быстрее. Несмотря на тяжелое сотрясение мозга, ушиб почки и переломы ребер, Тина встала на ноги раньше деда. Его коллеги говорили, что он сильно сдал за последнее время, но Тина, всматриваясь в погасшие дедовы глаза, понимала — он не сдал, он сдался. Всю жизнь вел никому не нужную, непонятную борьбу с самим собой, черпал силы в этой бессмысленной битве и вот, когда бой закончился, потерялся. Впервые в жизни Тине стало его жалко. Впервые в жизни она посмотрела на деда глазами повзрослевшего человека и поняла его. Простить не смогла, даже и не пыталась, но и понимание дорогого стоило.

Может быть — даже скорее всего — дед не любил ее, но он о ней заботился: не оставил в детдоме, кормил, одевал, учил. И изо дня в день, глядя на внучку, видел в ней убийцу своей дочери. Страшно. Маленький персональный ад. Сам себе судья, сам себе палач…

Дед умер на следующий день после выписки из больницы. Он умер, а Тина вдруг поняла, что теперь осталась совсем одна.

Она не плакала, когда увидела стеклянный, неживой дедов взгляд. Не плакала, когда сбежались соседи, когда тело забрали в морг, когда обычно резкая и нетерпимая Эмма Савельевна отпаивала ее обжигающе горячим чаем и называла «бедным ребенком». Тина заплакала только однажды, в канун похорон, когда увидела, что на деде надет тот самый связанный ею несколько лет назад свитер.

— Чудак человек, — баба Люба, трезвая и от этого неожиданно торжественная, погладила деда по пергаментной щеке. — Лето на улице, а он велел, чтобы его после смерти обязательно в этот пуловер обрядили. Даже слово с меня взял, — она всхлипнула, а Тина разревелась в голос.

Похороны она не запомнила: много людей, много слез, много слов, гулкий стук падающей на крышку гроба сырой земли, поминки для соседей и самых близких, ночь без сна, тихий скрип половиц в осиротевшей квартире, окно, распахнувшееся настежь невесть откуда взявшимся сквозняком. Тина не боялась. После того как она увидела свой свитер, страх и боль ушли, оставив вместо себя тихую печаль и горечь сожалений. Дед тоже сожалел, она точно это знала: по тоскливому поскрипыванию половиц, по беспокойно мечущимся на стене теням. Он не хотел уходить, не хотел оставлять ее одну.

— Не бойся, — сказала Тина в пустоту, — я справлюсь…

* * *

Ее собирались отдать в детский дом. Тетки из социальной службы с одинаково равнодушными лицами и бесцветными глазами одинаково разводили руками и говорили, что Тина несовершеннолетняя и что устройством ее дальнейшей судьбы теперь займется государство. Теток из социальной службы не волновало, что через семь месяцев Тине должно исполниться восемнадцать, что на носу выпускные экзамены и вообще она может прекрасно сама о себе позаботиться. Тетки действовали строго по инструкции…

В тот день Тина твердо решила, что убежит. Ее даже волоком не затащат в детдом. Не на ту нарвались!

У нее были деньги, много денег — дед никогда не скрывал от нее, где хранит сбережения — этого должно хватить, чтобы продержаться до совершеннолетия. Как и где она будет жить, Тина не думала. Сначала побег, а потом размышления.

…Ее опередили. Тина была уже на пороге, когда в квартиру без стука вошел мрачный лысый дядька в строгом костюме. Наверное, в социальной службе, зная ее строптивый нрав и нежелание ехать в детдом, подстраховались, выслали тяжелую артиллерию в лице этого громилы.

— Вас зовут Клементина? — спросил мужик неожиданно приятным баритоном.

— Я никуда не поеду! — Тина уселась на диван, сцепила пальцы в замок. — Так и передайте этим клушам из социальной службы!

— Я не из социальной службы. — Мужик подошел почти вплотную, теперь он возвышался над ней каменной глыбой.

— А откуда вы? — В душу прокрался страх. Тина хотела встать, но странный незнакомец вроде бы невзначай перекрыл ей путь к отступлению.

— Меня прислал один человек. — Он изо всех сил старался быть милым, даже улыбку из себя выдавил. Лучше бы не улыбался, потому что Тине от этой блеклой улыбки стало еще страшнее.

— Что за человек?

— К сожалению, я не могу пока назвать его имя, но после выполнения маленькой формальности вы все узнаете, уверяю вас, Клементина.

— Что за формальность? — Она уже очень серьезно подумывала, а не заорать ли во все горло. Кто-нибудь из соседей да услышит.

— Мы с вами съездим в больницу.

— Зачем?

— У вас возьмут кое-какие анализы.

— Никуда я с вами не поеду! — Тина вжалась в диван. — А если вы сделаете еще хоть один шаг, я закричу!

Мужик тяжко вздохнул, по его грубому, точно высеченному из камня, лицу промелькнула тень раздражения. Тина набрала в легкие побольше воздуха — приготовилась звать на помощь.

— Даже не думай, — сказал мужик строго, — тебе же будет хуже. Давай для начала просто поговорим.

Тина упрямо потрясла головой, но с воплями решила повременить.

— Меня послал твой отец.

— Отец?!

У нее не было отца. Однажды, когда Тина спросила у деда, где ее папа, тот сказал, что папа умер, и она почувствовала вину еще и за смерть отца. А теперь этот лысый здоровяк уверяет, будто послан ее отцом…

— Вернее, это твой покойный дед считал, что мой босс причастен к твоему рождению.

— А это не так? — спросила Тина осторожно. От удивления она моментально забыла про страх.

— Это вполне вероятно, — ответил мужик уклончиво, — но, чтобы не осталось никаких сомнений, ты должна пройти генетическую экспертизу. Знаешь, что это такое?

— Знаю, не маленькая. А что потом? Что будет со мной, если я окажусь дочкой вашего… босса?

— Он позаботится о тебе. У него нет родных детей, и сам факт твоего существования уже делает его счастливым.

— А если эта ваша экспертиза покажет, что я не его ребенок? Я отправлюсь в детдом?

Мужик покачал головой.

— Мой босс позаботится о тебе в любом случае, в память о твоей матери. Если ты окажешься его родной дочерью, он тебя удочерит. Если нет, оформит опекунство. Поверь мне, Клементина, опека такого человека дорогого стоит. В любом случае ты не проиграешь. Ну, поехали? — Он протянул Тине руку.

— Скажите, а почему этот человек, мой предполагаемый отец, не предпринял попыток отыскать меня раньше?

— Потому что он узнал о твоем существовании совсем недавно.

— Откуда?

— Из письма твоего деда. Ну, ты идешь?

Тина вложила свою руку в широкую ладонь лысого, сказала решительно:

— Ладно, черт с вами!

Мужик неожиданно одобрительно усмехнулся, пробормотал едва слышно:

— Порода уже чувствуется.

— Что?

— Ничего. — Усмешка слетела с каменного лица, точно ее никогда и не было. — Меня зовут Василий Игнатьевич Белый.

— Приятно познакомиться, — проворчала Тина и направилась к двери.

— Кстати, — послышалось ей вслед, — можешь называть меня дядей Васей.

— Но только в том случае, если я окажусь дочкой вашего босса? — ехидно уточнила Тина и толкнула дверь.

— В любом случае, Клементина.

На улице их ждала кавалькада из двух огромных джипов и роскошного «Мерседеса» с тонированными стеклами, а еще толпа удивленных соседей и просто зевак. Нечасто в их двор заезжали такие шикарные машины — вот и сбежались поглазеть. Это хорошо, что сбежались. Теперь ехать с этим дядей Васей не так страшно, есть свидетели.

— А куда это вы Клементинку увозите?! — Из толпы зевак выступила бдительная баба Люба. — Зачем это вам дите несмышленое понадобилось, ироды?! — Баба Люба была в изрядном подпитии, а в таком состоянии она становилась бесстрашной и очень подозрительной.

— Спокойно, мамаша! — дядя Вася ощерился в недоброй улыбке. — Все с ней будет хорошо. Съездим в одно место и вернемся.

— А вот я тебе, мордастый, не верю! — Баба Люба воинственно махнула рукой с зажатой в ней почти пустой бутылкой водки. — Сейчас этих, как их, киднепманов развелось! Не дам сиротку в обиду!

— Василий Игнатьевич, — шепотом осведомился коротко стриженный парень в черном костюме, — угомонить тетку?

Тина вдруг представила, как именно этот браток собирается «угомонить» бабу Любу, и требовательно дернула дядю Васю за рукав:

— Не трогайте ее!

Тот задумчиво потер гладковыбритый подбородок, посмотрел сначала на соседку, потом на Тину и спросил:

— Хочешь, она поедет с нами?

Тина кивнула. Конечно, защитник из бабы Любы еще тот, но вдвоем все-таки не так страшно.

— Эй, мать! — дядя Вася призывно помахал рукой.

— Это ты мне, что ли, мордастый? — уточнила баба Люба.

— Тебе, мать, тебе! Клементина хочет, чтобы ты с нами поехала.

— Это на чем же? На этих гробах на колесах?! — соседка плюнула в сторону джипов.

Дядя Вася призывно распахнул дверку «Мерседеса».

— Иди сюда, мать!

Баба Люба колебалась недолго, допила для смелости остатки водочки, потрусила к машине, кокетливо подмигнула дяде Васе и, подобрав подол не слишком чистой юбки, нырнула в салон.

— Эх, красотища-то какая! — послышалось из недр «Мерседеса». — Будет что перед смертью вспомнить! Клементинка, айда сюда!

Тина посмотрела на дядю Васю. Тот ободряюще улыбнулся, и она решилась!

Внутри «Мерседес» выглядел еще роскошнее, чем снаружи: белые кожаные сиденья, деревянные панели, мини-бар, который уже успела обнаружить расторопная баба Люба.

— Ой, бутылочки-то какие красивенькие, — запела она елейным голосом.

Из-за переднего сиденья выглянул дядя Вася.

— Мать, ни в чем себе не отказывай, — сказал он очень серьезно.

— Да ты что?! — не поверила своим ушам баба Люба. — Так вот я, пожалуй, вот эту возьму, с черненькой этикеточкой.

Дядя Вася бросил быстрый взгляд на бутылку с «черненькой этикеточкой» и одобрительно хмыкнул:

— Молодец, мать! «Джек Дэниэлс» — достойный выбор.

До больницы домчались за пять минут, похоже, в «Мерседесе» где-то были спрятаны крылья. Их уже ждали, и не кто-нибудь, а сам главврач. Тина поежилась, нездоровый ажиотаж вокруг ее персоны начинал раздражать.

Сама процедура заняла совсем немного времени, минут десять — и все готово.

— И что теперь? — спросила Тина, забираясь вслед за дядей Васей в кожано-деревянное нутро «Мерседеса».

— Будем ждать.

— Долго?

— Неделю. Может, чуть больше.

— Не знала, что в нашем захолустье делают такие анализы.

— А у вас и не делают, повезем в Москву.

Тина покосилась на дремлющую в обнимку с бутылкой бабу Любу, спросила шепотом:

— А мне что теперь делать?

— Тебе тоже ждать.

— Где?

— Пока здесь, дома.

— Не получится, — Тина тряхнула головой. — Меня сегодня должны в детдом оформлять.

— Я же сказал — детдом отменяется.

— Ну да, опекунство и все такое…

— За тобой пока присмотрят мои люди, — сказал дядя Вася после небольшой паузы.

— Эти головорезы на джипах? — Тина поежилась.

— Они не головорезы.

— И они будут жить в моей квартире?! Имейте в виду, я против!

— Хорошо, — неожиданно легко согласился дядя Вася, — они поживут во дворе, в машине.

— То есть как «в машине»? — удивилась Тина.

— Не бойся, девочка, им не привыкать.

— Ко мне давай соколиков своих, — встрепенулась баба Люба, — за умеренную плату приючу иродов.

— А где ты живешь, мать? — поинтересовался дядя Вася.

— Дык, на одной с Клементинкой площадке. Соседи мы.

— Спасибо, мать, — сказал он и полез за бумажником. — Вот тебе за хлопоты.

Таких денег баба Люба отродясь не видела — целых двести долларов. Она удивленно хрюкнула и поспешно спрятала купюры за пазуху, а потом расправила складки на юбке и сказала со сдержанным достоинством:

— Не за что, сынок. Ты только предупреди соколиков своих, чтоб не хулиганили и вели себя тихо.

— Всенепременно, мать.

Дядя Вася уехал ближе к вечеру, оставив Тине свиту из двух хмурых удальцов, набитый под завязку продуктами холодильник и пожелания вести себя хорошо и не высовываться. Она и не собиралась высовываться. Больно надо! Выпускные экзамены начнутся уже послезавтра…

Несмотря на насыщенный событиями день, почти всю ночь Тина не сомкнула глаз, бродила по квартире, подходила к двери, периодически поглядывала в глазок. Один из людей дяди Васи обосновался на лестнице и, кажется, не собирался идти спать. А еще в голову лезли бесконечные мысли, от которых болела голова, а сердце трепыхалось и подпрыгивало.

У нее есть отец. Ну, во всяком случае, такой вариант не исключен. Судя по тому, какие серьезные люди на него работают, отец — человек очень влиятельный. Интересно, это хорошо или плохо? А еще интересно, почему дед решил раскрыть тайну ее рождения только перед своей смертью.

Тайна рождения — звучит-то как романтично! Точно она не самая обычная девчонка, а как минимум наследная принцесса. А еще непонятно, почему дед не избавился от ненавистной обузы сразу. Позвонил бы ее папе — и все дела. Наверное, если бы он так поступил, все могло сложиться по-другому. Ему бы достался покой, а ей — нормальная семья. Дядя Вася сказал, что у ее предполагаемого отца нет детей. Можно представить, как бы он обрадовался, если бы узнал о ее существовании. Но дед решил все по-своему, и сейчас Тине остается только гадать, как бы все сложилось.

Она уснула с первыми рассветными лучами, кажется, только смежила веки, как в сон бесцеремонно ворвался громкий стук. Стучали не только громко, но еще и очень настойчиво: входная дверь содрогалась под мощными ударами.

— Клементина! Эй, ты спишь? Клементина, открывай! — Голос принадлежал одному из охранников. Не тому вредному мужику, что всю ночь караулил на лестнице, а тому, что помоложе и поприятнее.

Тина накинула поверх пижамы халат, распахнула дверь. На лестничной площадке было многолюдно: оба телохранителя, трезвая и от этого раздраженная баба Люба, сосед снизу и… Мишка. Мишку, взрослого и крутого, держал за шиворот один из охранников, легко и небрежно, как шкодливого котенка.

— Вот, к тебе рвался, — не здороваясь, сказал телохранитель. — Знаешь его?

— Конечно, знает! — встряла баба Люба. — Из-за этого бандюгана она в больницу загремела, а дед ее на том свете оказался, царствие ему небесное. — Соседка торопливо перекрестилась.

— Это правда? — охранник выжидающе посмотрел на Тину и на всякий случай посильнее тряхнул Мишку.

— Паутинка, поговорить надо, — прохрипел тот.

Тина отступила на шаг. Зачем он пришел? Она не хочет его видеть. Он ни разу не навестил ее в больнице, хотя прекрасно знал, чьими стараниями она туда попала. Он не зашел после смерти деда, а сейчас вот вспомнил о ее существовании, захотел поговорить. Самым правильным решением было бы попросить охранника спустить его с лестницы. Тина поколебалась, но потом сказала:

— Отпустите его, пусть заходит.

Охранник разжал пальцы, и потерявший опору Мишка едва не упал, зло зыркнул на обидчика, процедил что-то злое сквозь стиснутые зубы. Тот в ответ осклабился в недоброй улыбке, велел Тине:

— Дверь на замок не закрывай. Я тут покурю, на случай, если этот малахольный выпендриваться надумает. А ты, — он вперил взгляд в Мишку, — если хоть один волосок… — Мишка, смелый и крутой, вдруг трусливо втянул голову в плечи, — на запчасти разберу.

— Что это за волкодавы у тебя?! — В квартире Мишка приободрился, расправил плечи, в голос подпустил раздраженно-обиженных ноток. Глупый, не может понять, что ей все равно. Не понарошку все равно, а взаправду.

Когда Тина пришла в сознание в больничной палате, первая ее мысль была о Мишке. Где он? Он же любит ее несмотря ни на что и обязательно придет, как только узнает, что с ней стряслось. Она еще и сама толком не знала, что стряслось. Чувствовала только, что очень больно дышать и поясница болит, и голова кружится. Те, кто ее избивал, даже не скрывали своих лиц. Не потому, что такие смелые, а потому, что пришли не припугнуть, а убить, отомстить за честь братана.

Тина запомнила их всех, но молчала перед следователем. Побывав однажды у самой грани, боялась, что кошмар повторится. И только Мишка мог ее защитить, остановить своих дружков-садистов. А он не пришел…

— Что тебе нужно?

Мишка вдруг замялся, спросил заискивающе:

— Может, чаем напоишь, Паутинка?

— Нету. — Ей не хотелось поить его чаем. Ей и видеть-то его не очень хотелось.

— Тогда хоть воды налей. — Мишка опасливо покосился на неплотно прикрытую дверь.

Тина пожала плечами, направилась на кухню, он поплелся следом.

— У меня времени мало. — Она поставила на стол чашку с водой, сама отошла к окну. — Говори, зачем пришел?

— А ты изменилась, Паутинка. — Мишка рассматривал ее прищуренными глазами, нагло и бесцеремонно. Раньше она обязательно бы смутилась, но те времена прошли.

— Да, — Тина скрестила на груди руки, — раньше у меня не было сломано три ребра и не была отбита почка.

Мишка дернулся, как от удара, побледнел так, словно это он побывал в той переделке, заговорил, медленно подбирая слова:

— Я, собственно говоря, поэтому и пришел. Братаны волнуются…

— Что я сдам их милиции? — Тина нервно усмехнулась.

— А ты сдашь? — Он так и не притронулся к стакану с водой.

— Я думаю над этим, — сказала она зло.

— Они не виноваты, они просто…

— …Хотели меня проучить, — закончила она за него. — Они проучили, я надолго запомню их науку. Ты пришел их защищать?

— Они не виноваты! — упрямо повторил Мишка. — Паутинка, они же мои братаны!

— Братаны! — От этого ненавистного слова в душе всколыхнулась старая обида. — А что же ты не остановил своих братанов, когда они шли меня убивать?! Ты же знал!

По тому, как он напрягся, по виноватому взгляду стало ясно — Мишка знал.

— Ты сама виновата! Ты бросила меня, унизила! Они бы не поняли.

— Твои братаны? — уточнила Тина. — А тебе так важно, что они о тебе подумают?

— Они мои лучшие друзья.

— А я твоя девушка. Была. — Она как-то вдруг потеряла интерес к разговору. Если бы Мишка попросил прощения, пусть не за себя, пусть за тех уродов, она бы постаралась понять и простить. Но он не считал виноватыми ни себя, ни их. А как же любовь? Та, самая первая, хрупкая, как мартовский подснежник? И обещания беречь и защищать…

Дед оказался прав. Дед разбирался в людях намного лучше, чем Тина. А она… она выбрала не того друга.

— Уходи, нам больше не о чем разговаривать.

— Что мне им передать? — спросил он резко.

— Передай, что они скоты и подонки.

— Смелая, да?! — в Мишкиных глазах разгорался недобрый огонь. — А повторения не боишься? Думаешь, если под твоей дверью стоят эти волкодавы, то тебя уже и не достать?!

— Ты мне угрожаешь?

Как обидно! Первая любовь должна закончиться грустно или трагично, как в бабы-Любиных книжках, но никогда финал не должен быть таким мерзким.

— Просто предупреждаю. — Мишкин голос вдруг смягчился, стал даже ласковым: — Паутинка, я обещал им, что сумею тебя уломать. Если ты не перестанешь дурить, я ничего не смогу для тебя сделать.

— Уходи. — Тина устало потерла виски. — Уходи, пока я не позвала волкодавов…

— Ах ты… — Мишка шагнул ей навстречу. Наверное, он бы ее ударил, не испугался бы даже охранников, если бы в этот самый момент в кухню не ворвалась баба Люба.

— А ну, пошел вон, сучье отродье! Нечего мне девочку расстраивать! — взвизгнула она и перетянула Мишку кухонным полотенцем.

Тот взвыл от неожиданности, метнулся к двери, едва не врезался в одного из телохранителей.

— Все в порядке? — спросил охранник, переводя взгляд с подбоченившейся бабы Любы на Тину.

— Все нормально, соколик! — баба Люба кокетливо поправила выбившуюся из-под пестрой косынки седую прядь. — Я нашу Клементинку никому в обиду не дам.

— Да, все хорошо, — Тина вымученно улыбнулась, спрятала за спину дрожащие руки.

— Если хочешь, я этого сопляка…

— Не хочу! И вообще, шли бы вы все, мне к экзаменам готовиться надо…

* * *

Первый экзамен по химии Тина сдала на четверку. На медаль ей теперь не вытянуть, но, принимая во внимание, что из-за травмы она потеряла больше месяца, четверка — это тоже неплохой результат.

На экзамены она пошла одна. Не хватало еще, чтобы за ней всюду хвостом ходили два амбала. И так уже в школе шушукаются, а по району ползут слухи, один нелепее другого. Люди дяди Васи настаивать не стали. Да и что ее охранять среди бела дня? От школы до дома десять минут ходьбы, нечего бояться.

Вообще-то, Тина боялась, понимала, что Мишкины братаны ее в покое не оставят, поэтому и не выходила из дому по вечерам. А днем-то что?

Оказалось, что она ошибалась и вероломство этих отморозков недооценила. До дома оставалось уже совсем ничего, когда ей в ноги с громким ревом бросился конопатый малыш лет шести.

— Там… там, — малыш махнул рукой в сторону стройки, — плохие мальчики кошку хотят повесить, — он заревел еще громче, кулаками размазывая по грязной мордашке слезы.

Тина в нерешительности посмотрела на забор, огораживающий стройку.

— Они ее сейчас убью-у-у-ут! — взвыл малыш и повис на Тининой руке.

— Еще день, — сказала она сама себе и нырнула в пролом в заборе.

Мальчишка не соврал: откуда-то из глубины стройки доносился пронзительный кошачий вой. Тина ускорила шаг…

…Да, малыш не соврал: кошку, облезлую дворовую Мурку, действительно убивали. Только не «плохие мальчики», а Мишкины братаны. Их было четверо, тот же состав…

— А вот и наша недотрога, — Вадик Певцов, из-за огромной щербины между передними зубами прозванный Щербатым, лучший друг Мишки, радостно осклабился. — Допрыгалась, Паутинка!

Надо было бежать, уносить ноги с этой чертовой стройки, но Тина словно окаменела. «Еще день, — билась в голове одна-единственная мысль, — еще день…»

Щербатый обернулся к рыжему коротышке, держащему за хвост дико подвывающую и изворачивающуюся кошку:

— Рыжий, брось ты эту тварь! Смотри, кто к нам в гости пожаловал!

Рыжий с видимой неохотой разжал руку, и бедная зверюга без присущей кошкам грации шлепнулась на землю, жалобно мяукнула и, припадая на переднюю лапу, бросилась прочь. В этот момент Тина ей позавидовала — кошка осталась жива, как и она сама месяц назад. Хорошо, что малыш не пошел вслед за ней на стройку…

— Плетень, дай-ка мне свой ремень, — не сводя глаз с Тины, Щербатый протянул руку к третьему из четверки, долговязому и нескладному Ваньке Стешко, прозванному Плетнем из-за почти двухметрового роста и болезненной худобы. — Мы тебя, Паутинка, бить не будем, — сказал Щербатый ласково, — мы тебя повесим. Вон там, — он кивнул на зависший метрах в трех от земли ковш экскаватора. — Завтра строители придут, а тут мертвая кошечка, — он плотоядно улыбнулся и скомандовал: — Колокол, вали ее!

В тот же момент кто-то сильно толкнул Тину в спину, швырнул на землю. Колокол, последний из четверки, пока Щербатый заговаривал ей зубы, напал сзади…

«Теперь все, теперь уже точно все», — подумала она, безуспешно пытаясь вырваться из лап Колокола.

— Теперь тебе кранты! — точно прочтя ее мысли, процедил Щербатый. — Мы ж тебя предупреждали, паскуда. По-хорошему хотели договориться. Небось жалеешь теперь, что не послушалась?

На шее захлестнулась кожаная петля, Тина зажмурилась. Перед внутренним взором встал грязный, в комьях засохшей глины экскаваторный ковш…

Неожиданно давление на спину ослабло, и смрадное чесночное дыхание Колокола исчезло. Послышался вой, такой же жалобный и пронзительный, как тот, что издавала давешняя несчастная кошка. Тина открыла глаза — выл Щербатый, выл и баюкал сломанную руку. Рядом, подтянув ноги к животу, корчился бледный как смерть Плетень. Колокола и рыжего в поле зрения не было.

— Ну что же ты за оторва такая, а? — Чьи-то руки бережно обхватили Тину за плечи, поставили на ноги. — Как ты?

Она всхлипнула и снова осела на землю, снизу вверх глядя на своего телохранителя.

— Эх, и влетит же нам за тебя от Игнатыча, — сказал он с досадой.

— А он не узнает, — Тина попыталась улыбнуться. — Мы ему не скажем.

— Не скажет она! Ишь, защитница выискалась! — проворчал охранник. — Что это за отморозки такие?

Не отвлекаясь от разговора, он ловко врезал по уху попытавшему было сбежать Щербатому. Щербатый заскулил еще громче. С земли в унисон ему подвывал так и не рискнувший встать Плетень. Тина со смесью отвращения и страха посмотрела на своих недавних мучителей, тряхнула головой, сказала с неохотой:

— Так, знакомые.

— Хорошие у тебя знакомые.

— Их четверо было.

— С остальными Сергеич разберется. Ты пока иди домой, а я с этими молодчиками поболтаю.

Тина испуганно вцепилась в рукав его пиджака.

— Я сказал — иди домой, — повторил телохранитель.

— Вы их только…

— Не волнуйся. Я им просто объясню, как нужно вести себя с дамами. Как экзамен-то сдала?

— На четверку.

— Молодец. Поздравляю. Все, марш домой!

Домой Тина не шла, а бежала. Понимала, что с такими грозными защитниками ее больше никто не отважится тронуть, но все равно боялась так, что от страха дрожали коленки. Оказавшись в квартире, она первым делом заперла дверь на все замки, прижалась мокрой спиной к стене и расплакалась.

В дверь позвонили минут через сорок. К этому времени Тина уже успела взять себя в руки и даже немного успокоиться.

— Как дела? — Телохранитель Сергеич, тот, что постарше, окинул ее внимательным взглядом с ног до головы.

— Все в порядке, — буркнула Тина, впуская его в квартиру.

— Да я и вижу, что все в порядке. Почему нам сразу не сказала?

— Что «не сказала»?

— Что те ублюдочные со стройки уже нападали на тебя однажды?

— Откуда вы знаете? — В животе вдруг стало холодно и пусто.

— Так они же и рассказали, эти твои знакомые.

Тина попыталась представить, какими именно способами он выбивал признание из Мишкиных братанов, и нервно поежилась.

— Значит, так, Клементина, — телохранитель прошел на кухню, уселся за стол, — больше никакой самодеятельности. Теперь на прогулку будешь выходить только со мной или с Иваном.

— А на экзамены?

— И на экзамены, — сказал он жестко. — Эти четверо, конечно, тебя больше не тронут, но кто знает, сколько еще отморозков в вашем тихом городишке.

— Но…

— Никаких «но»! — прикрикнул он. — Это приказ.

Так она и жила еще целую неделю. Иван с Сергеичем, как и обещали, не отходили от нее ни на шаг и на следующий экзамен по русскому они явились теплой компанией, своим появлением взбаламутив всю школу.

Диктант Тина написала на пятерку — языки всегда давались ей легко, — и телохранители, к которым за неделю она уже успела привыкнуть, устроили ей праздник с тортом и кока-колой. На празднике в качестве почетного гостя присутствовала баба Люба, не трезвая, но и не слишком пьяная, так, в легком подпитии. Соседка провозглашала здравицы за Тину, а Ивана с Сергеичем называла ласково сынками. В общем, вечер прошел в теплой и дружеской обстановке, а утром следующего дня Тинина жизнь изменилась раз и навсегда.

Утром приехал дядя Вася. Он зашел в квартиру в сопровождении неприметного сухонького мужичка, одетого со щегольской небрежностью в белую льняную «тройку» и остроносые «чешуйчатые» туфли. Мужичок уставился на Тину пронзительным взглядом темно-карих, почти черных глаз. Взгляд этот так не вязался с общим легкомысленно-франтоватым видом, что Тина невольно поежилась.

— Здравствуй, Клементина, — первым заговорил дядя Вася.

— Здравствуйте, — она вежливо улыбнулась.

— А у нас для тебя хорошие новости, — дядя Вася сделал драматическую паузу. — Экспертиза все подтвердила.

— Что? — Она почувствовала, как от волнения запылали щеки.

Мужчина в «тройке» властным жестом отодвинул внушительного дядю Васю и сказал без тени улыбки:

— Экспертиза подтвердила, что ты моя дочь…

* * *

— …Эта сгодится? — Тина сунула в руки Яну бутылку.

Он скользнул равнодушным взглядом по этикетке, кивнул.

До отеля мадам Розы шли молча. Он откупорил бутылку и через каждый шаг отхлебывал прямо из горла мерзкое, отдающее сивушными маслами пойло. Девчонка шла чуть поодаль, краем глаза Ян видел, как она неодобрительно косится на бутылку. Плевать! Он твердо решил напиться этим вечером, и он напьется! Завтра голова будет раскалываться от адской боли, но это завтра. До этого еще нужно дожить…

На входе в отель они столкнулись с мадам Розой, которая, бросив быстрый взгляд на бутылку, что-то коротко сказала Тине.

— Что ей нужно? — проворчал Ян.

— Она говорит, что это плохой сорт виски, — Тина улыбнулась мадам Розе, — и что от него бывает очень тяжелое похмелье.

— Передай, что я благодарен за заботу.

Хозяйка выслушала Тину, покивала головой, снова что-то проговорила.

— А сейчас что не так?

— Все так. Она желает нам хорошо провести вечер.

Ян галантно поклонился мадам Розе, улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок, сказал:

— Можете не волноваться на этот счет, мне дорог каждый прожитый час. Вечер не пропадет бездарно.

Он не стал ждать, когда хозяйка ответит, а Тина переведет, направился вверх по лестнице.

В номере было тихо, только из распахнутой настежь балконной двери просачивались едва слышные звуки ночного города. Ян, не раздеваясь, рухнул на кровать, бутылку поставил на пол у изголовья. Тина прошмыгнула в ванную, откуда через минуту послышался звук льющейся воды.

Как невежливо! Оставила его одного, лишила своего общества. На кой черт, спрашивается, он взял с собой эту перелетную пташку?! Ян сделал большой глоток виски, закашлялся — мерзость! А все эта маленькая неблагодарная бродяжка. Он ведь дал ей достаточно денег, чтобы купить приличное виски, а она притащила это пойло. Наверняка специально, в отместку за то, что он лишил ее удовольствия пошататься по ночному Парижу. Женщины — вообще коварные существа, и эта ничем не лучше остальных. Ян опять потянулся за бутылкой. Следующий глоток уже не показался таким уж отвратительным — видать, уже привык. Человек ко всему привыкает, в любых условиях пытается выжить и приспособиться…

Бутылка опустела уже больше чем наполовину, а Тина все не выходила из ванной. Ян прислушался — кажется, вода больше не льется. Воображение, подстегнутое алкоголем, живо нарисовало чудесную картинку: ванна на львиных лапах, до краев наполненная горячей водой, а в ванне — Клементина, волосы мокрые, из пенной шапки соблазнительно выглядывают белые плечи и чуть-чуть грудь. Этого «чуть-чуть», намека на намек, Яну хватило, чтобы почувствовать себя живым. Мертвецы же ведь не мечтают о юных девах и не испытывают томления вполне определенного рода. Даже потенциальным мертвецам, заключившим со смертью пакт о ненападении, чужды подобные страсти, а ему вот, оказывается, еще не чужды. А Тина заперлась в ванной и не желает выходить. И плевать ей на то, что для него сейчас ценен каждый момент, особенно такой жизненный….

У нее есть еще пять минут. Ровно пять минут до полуночи. А когда часы пробьют двенадцать, карета превратится в тыкву, лошади в мышей, а он вышибет эту проклятую дверь.

Допитый залпом виски придал Яну сил и решительности, но не терпения. Он не стал ждать полуночи, встал с кровати, постучался в запертую дверь ванной. Ему никто не ответил.

— Эй, открой! — сказал он решительно. Решительность всегда действовала на женщин безотказно.

Увы, девочка-пташка оказалась неприятным исключением.

— Клементина, предупреждаю — я сейчас вышибу дверь! — дожидаться ответа Ян не стал, и тихое «входи» потонуло в его разъяренном реве.

…Дверь оказалась не заперта. К сожалению, Ян понял это слишком поздно, когда сила инерции уже швырнула его на чугунную ванну, кстати, пустую. Он чудом сохранил равновесие и не рухнул в ее лаково поблескивающее нутро, но успел больно врезаться коленом о бортик.

— Я же сказала, что открыто, — послышалось из глубины комнаты.

Ян поднял голову — Тина сидела на подоконнике у распахнутого настежь окна, подтянув к подбородку коленки. Ну конечно, где же еще сидеть девочке-пташке?! На ней был махровый гостиничный халат, судя по закатанным рукавам, изрядно ей большой. Лицо, отмытое от косметики, казалось юным и невинным. Удачная мистификация — невинные девицы не летают с незнакомым мужиком в чужую страну, и не опаивают его дешевым виски, и не провоцируют на идиотские поступки, и не обманывают его надежд…

— Я не услышал. — Ян, прихрамывая, подошел к окну.

Девчонка попыталась спрыгнуть с подоконника, но он не позволил, поймал за узкие лодыжки, сжал так, что она поморщилась.

— Ты пьян.

— Твоими стараниями, Пташка. — На ее левой щиколотке болталась цепочка с летучей мышкой, точно такой же, как в пупке.

— Я не заставляла тебя пить.

— А кто купил мне виски?

— А кто дал мне денег на выпивку?

— Могла бы и не покупать. — Его ладонь заскользила вверх, девчонка дернулась, предприняла еще одну безуспешную попытку спрыгнуть с подоконника. — Ты обещала показать мне свой пирсинг. Помнишь?

— Я передумала. — Тонкие пальцы с черными коготками больно вцепились ему в волосы.

— Обещания надо выполнять. — Узел на халате поддался на удивление легко, Ян затаил дыхание.

Серебряная летучая мышь с красными камушками вместо глаз показалась ему апофеозом красоты и изящества. И пупок, и живот, и все остальное…

Тина рывком запрокинула его голову, заглянула в глаза, сказала со смесью злости и нежности:

— Дурак! Какой же ты дурак!

…Ян курил на балконе и прислушивался к шепоту ночного города. Уже давно перевалило за полночь, и стрелки часов подбирались к четырем утра, и Тина уже крепко спала аккурат в самой ложбинке между сдвинутыми кроватями, а он все не шел в постель. И не потому, что не хотел спать — хотел и еще как! — просто отмеренного ему срока стало на один день меньше, и каждая минута бодрствования имела теперь для него особенную ценность. Теперь Ян понимал, что чувствует осужденный на смертную казнь. Он сам переживал все это, этап за этапом. И неверие — нет, со мной такого не может произойти, с кем угодно, Господи, только не со мной! И обиду — почему именно я?! И страх, липкий, одуряющий, превращающий цивилизованного человека в стремящееся любой ценой выжить животное. И протест — я этого не допущу, обведу судьбу вокруг пальца! Все это уже оказалось пережито и выстрадано за два прожитых дня. Наверное, впереди еще будет смирение, покорность неизбежному, а пока… а пока он на каком-то неклассифицируемом, промежуточном этапе, когда жизнь — яркая и удивительно осязаемая, и каждый ее момент воспринимается до боли остро и четко, и кажется, что так хорошо, как есть сейчас, никогда не было и не будет. А может, это и не этап вовсе, а во всем виноват Париж с его атмосферой вечного праздника и обнаженной романтики? Может быть, в этом городе все люди начинают чувствовать так остро, и его чудесное открытие — это никакой не эксклюзив, а всего лишь маленькая бусинка в ожерелье закономерностей? Определенно, во всем виноват Париж. Здесь даже мысли рождаются не привычно лаконичные, а приправленные легким флером поэзии. Ян загасил сигарету, вернулся в комнату, присел на край кровати. Тина тут же завозилась, недовольно заворчала, но не проснулась.

Вот кому хорошо. Вот у кого все впереди. Ему повезло, что она согласилась скрасить его парижскую жизнь. С ней так здорово. Славная девочка, чистая и открытая. А весь ее неформатный образ, дурацкий макияж, черный лак и одежда балаганной актрисульки — это шелуха. С возрастом это пройдет. Жаль, что он не увидит, какой она станет. Было бы интересно узнать, в какую бабочку трансформируется эта маленькая готическая гусеница.

Ян прилег на кровать, забросил за голову руки, хотел еще минуту-другую полюбоваться затейливым кружевом теней на потолке, но в ту же секунду провалился в глубокий сон.

Разбудил его запах свежесваренного кофе и сдобы. Ян открыл глаза. Тина сидела на кровати в полной боевой экипировке, размалеванная, как индеец, вышедший на тропу войны.

— Напомни-ка мне, дорогая, ты с вечера не умывалась или это свежая раскраска? — спросил он, зевая.

— Конечно, свежая! Ты что, кто ж ложится спать с накрашенным лицом?! — отозвалась она. — Кофе будешь?

— Буду, а откуда он? — Ян сел, в голове что-то мелко задребезжало. Он тут же напрягся, выжидая, во что выльется это дребезжание. Оказалось, вполне сносно — легкое головокружение и ломота в висках. После вчерашнего возлияния можно считать, что он еще легко отделался. Возможно, даже таблетку пить не придется.

— Мадам Роза готовит постояльцам завтраки. Ничего особенного: кофе и круассаны. Вставай, умывайся.

— Хочу кофе в постель! — потребовал Ян и грозно нахмурился.

— От круассанов в постели будут крошки, — подбоченилась Тина, но по хитрющей улыбке было видно — она подаст ему и кофе, и круассаны, и сама уляжется рядышком.

Вышло почти так, как он и предполагал, только жизнь внесла кое-какие коррективы: легкий завтрак плавно перетек в детскую возню, детская возня закончилась поцелуями, ну и так далее по списку. В общем, до ванной Ян добрался очень не скоро, а Тине пришлось заново рисовать себе лицо.

— Какие планы на сегодня? — поинтересовалась она, пряча в торбу косметичку.

— Пойдем к Эйфелевой башне. — Ян поймал настороженный взгляд девушки, сказал успокаивающе: — Не волнуйся, Пташка, вчерашний инцидент больше не повторится.

— С чего ты взял, что я волнуюсь? — она упрямо вздернула подбородок. — Меня, чтоб ты знал, приступом меланхолии не напугаешь. Ты еще не в курсе, как виртуозно я сама умею хандрить.

— Дань субкультуре, понимаю. — Ян привлек ее к себе, поцеловал в самый кончик густо напудренного носа.

— Не дань субкультуре, а особенности личности, — поправила Тина. — Ну, пойдем, что ли?

При свете дня Эйфелева башня Яна не то чтобы разочаровала, но впечатлила далеко не так сильно, как ночная ее ипостась, однако в удовольствии подняться на смотровую площадку он себе решил не отказывать. А вот Тина неожиданно заартачилась.

— Иди один.

— Почему? Ты не хочешь увидеть Париж с высоты птичьего полета?

— Я уже видела Париж с высоты птичьего полета.

— Но тогда меня не было рядом, пойдем, Пташка! — Он взял ее за руку.

— Я подожду тебя здесь, — она мягко, но решительно высвободилась. — Ты не волнуйся, я буду ждать сколько потребуется.

— Что-то не так? — Ян притянул ее к себе, заглянул в глаза.

Тина долго молчала, а потом сказала с вызовом:

— Можешь смеяться, но я боюсь высоты.

Он действительно рассмеялся.

— Пташка, не морочь мне голову! Ты не боишься высоты! Я своими собственными глазами видел, как ты стояла на перилах моста.

— Стояла, — она согласно кивнула, — но тогда были особые обстоятельства…

Ян помнил, какие это были особые обстоятельства, и жадный маслянистый блеск голодной реки тоже помнил. Хорошо, что сейчас Пташка боится. Раз боится, значит, та дурь, которая загнала ее на перила старого моста, уже выветрилась.

— Знаешь что, — он беззаботно улыбнулся, — я, пожалуй, тоже не пойду. Что я там не видел?!

— Ты не видел Париж с высоты птичьего полета, — она робко улыбнулась в ответ.

— А давай-ка рванем на Елисейские Поля! Триумфальную арку я тоже еще не видел.

Они бродили по городу до ночи. Гуляли по улицам, глазели на дома, магазины и отели, перекусывали в кафе, спускались в метро, чтобы выйти на поверхность уже на другом конце города, слушали уличных музыкантов, кормили в парке шустрых уток, а потом еще пару часов на «перекладных» добирались до отеля мадам Розы. Они вымотались и устали, как после тяжелой работы, и в то же время чувствовали себя счастливыми и свободными.

— Мне до смерти нравится Париж, — сказал Ян, затаскивая хихикающую Тину в ванну. — Мне нравится Париж и очень нравишься ты.

* * *

…Отец?! Этот мужчина, почти старик, — ее отец?! Он же ровесник ее деда!

— Что, девочка, я кажусь тебе слишком старым? — Прозорливость этого человека, ее отца, заставила Тину покраснеть. — Не смущайся, на правду обижаются только дураки, — он улыбнулся и сразу помолодел лет на двадцать. — Ну, давай знакомиться!

Она кивнула, робко улыбнулась в ответ и даже отважилась протянуть незнакомцу, своему отцу, руку.

— Меня зовут Клементина.

— Клементина — очень красивое имя. И ты тоже настоящая красавица, совсем как твоя мама. — Его рукопожатие было мягким, но крепким. — А меня зовут Яков Романович Щирый, но я буду рад, если ты станешь называть меня папой.

Он не спешил выпускать Тинину ладонь из своей руки, угольно-черные глаза внимательно изучали ее лицо. Их холодный блеск не смогла смягчить даже приветливая улыбка.

— Хорошо, — Тина осторожно высвободила свою руку. Яков Романович, ее отец, выжидающе приподнял одну бровь. — Хорошо, папа, — поправилась она.

Он удовлетворенно кивнул, обернулся к дяде Васе:

— Игнатыч, я бы хотел побыть наедине со своей дочерью.

— Как скажете. — Дядя Вася протянул ему черный кожаный портфель, ободряюще улыбнулся Тине и скрылся за дверью.

— Угостишь меня чаем? — спросил отец, когда они остались вдвоем.

— Да, конечно! — встрепенулась Тина.

— Обращайся ко мне на «ты». — Он, не снимая своих «чешуйчатых» туфель, прошел на кухню, уселся за стол, на то самое место, где раньше любил сидеть дед.

Тина поставила на огонь чайник, застыла у окна.

— Присядь, — отец кивнул на соседнюю табуретку.

Она послушно села напротив, внимательно посмотрела на разложенные на столе документы.

— Что это?

— Вот это, — отец ткнул пальцем в одну из бумажек, — результаты генетической экспертизы. Я привез их специально, чтобы у тебя не осталось никакого сомнения касательно нашего с тобой родства. Здесь все очень сложно, ты просто прочти заключение.

Тина взяла листок в руки, попыталась вникнуть в то, что там было написано. Несколько раз пробежав глазами заключение, она отложила документ.

— А здесь доказательства того, что нас с твоей мамой связывали теплые чувства.

Отец придвинул к ней бумажный конверт. Оттуда на стол высыпались фотографии. На каждой — женщина и мужчина. Вот они держатся за руки, вот радостно улыбаются, на одной фотографии даже целуются. Женщина, очень красивая, с глазами в пол-лица, с аристократическим носом и нервным вырезом ноздрей, с фигурой фотомодели и копной каштановых волос, — это ее мама, очень молодая и романтичная. А мужчина… отец почти не изменился за эти годы: все та же франтоватая небрежность в одежде, все тот же пронзительный взгляд. У ее родителей была очень большая разница в возрасте, лет двадцать, а то и больше, но оба они выглядели довольными жизнью и счастливыми. Если, конечно, можно доверять старым фотографиям.

— Вы долго встречались? — отважилась спросить Тина.

— Примерно полгода, — взгляд отца потеплел. — Твоя мама приехала в Москву поступать в театральный, — он улыбнулся. — Все красивые провинциалки мечтают поступить именно в театральный. Разумеется, она провалилась на первом же экзамене. Зато встретила меня. Я должен быть честен с тобой, это не была любовь с первого взгляда. Я был слишком стар для нее, она слишком наивна для меня. Мы оба прекрасно понимали, что наш союз непрочен и недолог, но нам было хорошо друг с другом. Я постарался, чтобы твоя мама не пожалела ни об одном дне, прожитом со мной. Я снял ей квартиру, устроил на хорошую работу, развлекал и оберегал ее, как умел. Однажды я даже поймал себя на мысли, что наш ни к чему не обязывающий роман может перерасти во что-то более серьезное, во всяком случае, я уже был к этому готов и готовил ее. А она исчезла… — отец надолго замолчал. — Она не взяла с собой ни одной вещи, подаренной мною, оставила даже драгоценности. Я решил, что у нее появился другой. Если бы я был моложе и глупее, я бы перевернул пол-Москвы, чтобы найти ее, но к тому моменту я уже достаточно долго пожил на свете, чтобы научиться философски относиться к ударам судьбы. Я просто постарался ее забыть, и мне это почти удалось.

— А фотографии? — спросила Тина.

— Про фотографии я тоже забыл, вспомнил лишь пару недель назад, когда узнал о твоем существовании.

— Почему она ушла?

— Девочка, ты задаешь вопрос, который я задавал себе сотни раз, — отец отхлебнул из своей чашки. — Теперь я жалею, что не пошел на поводу у чувств и не отыскал ее. Возможно, нам с тобой не пришлось бы впихивать семнадцать лет жизни в один короткий разговор. Сейчас я знаю, что тогда твою маму забрал твой дед. Приехать в столицу навестить любимую дочь-студентку и узнать, что она содержанка стареющего плейбоя, — такой удар немногие бы вынесли, но твой дед оказался крепким орешком. Он просто забрал блудную дочь домой. А потом выяснилось, что блудная дочь беременна, и поделать с этим уже ничего нельзя, остается только смириться. Наверное, твой дед бы смирился, если бы она не умерла во время родов… Я могу ошибаться, но мне кажется, что он не отдал тебя мне из-за ненависти. Человек так устроен — когда случается несчастье, ему проще найти виноватого, чем смириться. Твой дед ненавидел меня и покарал тем же оружием — лишил меня дочери.

Тина задумалась, раньше она никогда не рассматривала свои сложные отношения с дедом под таким углом. Впрочем, ничего удивительного, она ведь даже не догадывалась о существовании отца и не могла подумать, что дед может наказывать и еще кого-то кроме нее.

— У тебя есть ко мне еще какие-нибудь вопросы? — спросил отец. — Если есть, то задавай их сейчас, потому что позже я, возможно, не захочу на них отвечать честно.

— Почему он написал вам… тебе?

Отец пожал плечами.

— В письме твой дед не раскрывал мотивы своего поступка, просто сообщил твои паспортные данные и адрес и написал, что я, вероятно, являюсь твоим биологическим отцом.

Тина разочарованно вздохнула — дед остался верен себе до конца.

— Но я могу предположить, что таким образом он пытался позаботиться о тебе.

— Но вы… ты же мог отказаться от меня.

Губы отца растянулись в подобии улыбки.

— Клементина, мужчина может отказаться от родного ребенка в тридцать лет, когда он еще сам по сути своей эгоистичный ребенок, но в шестьдесят пять на такие вещи уже смотрят совсем с иной позиции. Твой дед был почти моим ровесником, и он знал, что делает. Все, на этом вопросы закончены? — Отец выразительно посмотрел на часы.

У Тины была еще сотня, если не тысяча, невысказанных вопросов, но каким-то шестым чувством она поняла, что отец не станет на них отвечать, поэтому просто отрицательно покачала головой.

— В таком случае собирайся. — Отец встал из-за стола. — На сборы у тебя есть ровно полчаса. Поторопись, дочка, у меня очень мало времени. Когда соберешься, позови Ивана, он поможет снести вещи, — последние слова были сказаны уже из-за порога.

А к чаю и варенью из райских яблок, которое она сама варила, он так и не притронулся. Почему-то этот факт Тину очень расстроил. Она плюхнулась на табуретку, уставилась на свои сжатые кулаки. На душе было тяжело и тоскливо. Может, оттого, что на прощание с прошлым ей скупой рукой отмерили каких-то тридцать минут, а может, оттого, что она до смерти боялась будущего. Где-то на окраине сознания бродила робкая мысль, что ее отец немногим отличается от ее деда…

Тина непременно бы расплакалась, если бы не баба Люба. Баба Люба вошла в квартиру по старой привычке без стука, заорала во все горло:

— Клементинка! Ты где?

— Я здесь. — Она вышла в прихожую.

— Ну что, горемычная, нашелся твой батяня?

— Нашелся.

— А что ж ты тогда смурная такая? Оттого, что батяня твой не шибко молодой? Так это даже лучше, старики они сердечнее. Да и мужик он еще хоть куда, такой фанаберистый, — баба Люба мечтательно улыбнулась. — И небедный, видать. Выгляни в окно, посмотри, на какой «монстре» он прикатил. Я такого чуда отродясь не видела, даже в романах своих не читала, а ты ж знаешь, Клементина, там все про красивую жизнь.

Тина подошла к окну — да, баба Люба не преувеличивала, когда говорила про «монстру». Отец приехал в огромном черном автомобиле, угловатом и с виду очень агрессивном. Машины сопровождения и даже «Мерседес» дяди Васи выглядел на его фоне игрушечными и совсем несерьезными.

— Когда уезжаешь-то? — послышалось за спиной.

— Через полчаса, — Тина не удержалась, всхлипнула.

— А что это ты носом хлюпаешь? — баба Люба обняла ее за плечи. — Девонька моя, да у тебя ж теперь при таком папаше жизнь начнется, как в моих романах. Одной на миллион такой шанс выпадает, а ты нюни распустила.

— Страшно, — прошептала Тина.

— Страшно ей! — неожиданно разозлилась баба Люба. — Страшно, моя хорошая, когда жить негде и жрать нечего. Вот где страшно! И вообще, ты мне про страхи не рассказывай. — Она погладила Тину по волосам, сказала потеплевшим голосом: — Ты, Клементинка, столько всего натерпелась, что хуже уже не будет. Что тебе сидеть в нашем городишке? На меня вот посмотри, видишь, во что превратилась? — баба Люба горько усмехнулась. — Вот то-то и оно. А когда-то была, как ты, — умница и красавица, и ухажеров тьма-тьмущая. Эх, да что тут говорить! Было да быльем поросло! А ты, дочка, не повторяй моих ошибок, бери от жизни все что можно. Нечего от подарков судьбы отказываться.

Они постояли еще немного, а потом баба Люба сказала, теперь уже деловито:

— Ну, давай я тебе собраться помогу. Что с собой возьмешь? В папенькину «монстру» много добра влезет.

— Он сказал, чтобы много не брала, что все купит, когда приедем на место.

— Вот умный человек! — Глаза бабы Любы зажглись хитрым блеском. — И то правда — что ж с собой старье всякое забирать?! Тогда, это, может… — она смущенно замолчала.

— Да, забирайте все, что вам хочется, — Тина правильно растолковала ее заминку.

— Что, все-все, что понравится, могу взять? — осторожно уточнила соседка. — И из мебели кое-что?

Тина кивнула. Что ей теперь эта мебель? В отцовскую «монстру» она все равно не войдет, а в пустующей квартире без хозяйского присмотра придет в негодность очень быстро. Так уж пусть лучше достанется бабе Любе, единственной из немногих, кто с самого начала относился к ней по-человечески.

— А телевизор? — Баба Люба с нежностью погладила почти новенький «Самсунг», последнее приобретение деда, погладила и тут же отдернула руку, точно испугавшись собственной наглости. — Не, Клементинка, телевизор — это вещь ценная, ты его лучше продай.

— Баба Люба, забирайте все, что захотите. Сами же говорили, что у меня теперь начнется новая жизнь. Так зачем же мне там старый телевизор?

— Ты моя хорошая! — От неожиданно свалившегося на ее голову счастья соседка аж прослезилась. — Добрая ты душа! Ты, главное, Клементинка, не волнуйся — я за вещичками присмотрю. Ничего, слышишь, ничего у бабы Любы не пропадет. Вот те крест! — Она размашисто перекрестилась, чмокнула Тину в щеку. В дверь постучались.

— Открыто! — опередив Тину, заорала соседка.

В квартиру заглянул Иван, спросил с порога:

— Ты скоро?

— Еще пять минут.

Тина метнулась в спальню, побросала в дорожную сумку свои одежки. Вещей у нее было немного, поэтому в сумке оказалось полно места. Подумав немного, девушка подошла к книжному шкафу, взяла в руки тяжеленный анатомический атлас. Именно он заменил ей детские книжки. Вместо зайчиков, колобков и прекрасных принцесс она часами рассматривала непонятные, а временами страшные картинки. На триста двадцатой странице даже сохранился ее детский «автограф» — размашистый каракуль на пол-листа. Тина с нежностью погладила пожелтевшие от времени страницы, захлопнула атлас, сунула его в сумку. Вот и все сборы, она готова к новой жизни.

В прихожей нетерпеливо пританцовывала баба Люба, в дверях, опершись широким плечом о косяк, стоял Иван.

— Готова? — спросили они хором.

— Готова. — Тина встряхнула сумку, посмотрела на бабу Любу, сказала упавшим до шепота голосом: — Ну, я пошла?

— Эх, Клементинка, — соседка часто-часто заморгала, прижала ее к груди. — Эх, горемычная! Как же я тут одна? Совсем сиротинушкой останусь. — Оборвав причитания, баба Люба отстранилась, сказала теперь уже деловито: — Ну, с богом, дочка! И смотри мне там…

Тина улыбнулась, баба Люба никогда не была мастерицей говорить красиво, но от ее непутевого напутствия на душе стало теплее.

— Спасибо! — Она поцеловала соседку в щеку.

— Иди уж! Батяня, наверное, заждался, — проворчала та, украдкой смахивая набежавшую слезу. — Нет, стой! Присядь-ка на дорожку.

Тина покорно уселась прямо на сумку.

— Да хватит вам уже шарлатанством заниматься! — подал голос Иван. — Тина, босс ждать не любит, — он мягко, но решительно поставил ее на ноги, сумку повесил себе на плечо. — Пойдем уж, долгие проводы — долгие слезы.

— Постой! — баба Люба что-то забормотала себе под нос, а потом торопливо перекрестила Тину. — Все, теперь ступай. Я на улицу не пойду, ты уж там сама…

Во дворе, как и в прошлый визит отцовских молодцов, собралась толпа зевак. Патриархи степенно восседали на скамейке, дворовые кумушки кучковались у подъезда, вполголоса о чем-то шушукаясь, ребятня, бесстрашная и любопытная, едва не лезла под колеса отцовской «монстры». Стоило только Тине выйти на улицу, как все, и патриархи, и кумушки, и ребятня, с жадным любопытством посмотрели в ее сторону.

— Ты теперь для них ожившая Золушка, — не то поддел, не то поддержал охранник. — Да не стой столбом, иди к машине.

— К которой?

— Вон, к «Хаммеру», — Иван кивнул в сторону «монстры». Вот, значит, как она называется.

Тина была в шаге от машины, когда задняя дверца распахнулась.

— Поторопись, дочка, — сказал ее отец с плохо скрываемым раздражением.

Тина замешкалась, обвела прощальным взглядом двор, дом, соседей, сделала глубокий вдох и нырнула в черное нутро машины.

* * *

Они ехали уже четыре часа. За все это время отец сказал ей едва ли пару слов. Как только «Хаммер» тронулся с места, мужчина тут же углубился в изучение каких-то документов, предоставив Тину самой себе. Она почти не расстроилась. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями, хоть как-то подготовиться к тому, что ее ждет. Конечно, разговор с отцом мог бы ее успокоить и приободрить, но в равной же мере мог и напугать. Все-таки они похожи: ее дед и ее отец.

Пейзаж за окном машины начал меняться. Пыльные городки и унылые полузаброшенные деревушки сменили дорогие коттеджи — не дома, а настоящие замки и дворцы. Кричащая роскошь, вычурная архитектура, заборы в два человеческих роста — альтернатива обшарпанным городским «хрущевкам» и древним, по самые окна вросшим в землю деревенским избушкам, вестники другой жизни. Неужели и ей отныне придется жить в одном из таких домов, за одним из таких заборов?

Отец отложил документы, глянул в окно, сказал:

— Скоро приедем.

— Я думала, вы… ты живешь в Москве, — отважилась заговорить Тина.

— В Москве? — отец удивленно приподнял брови. — Дочка, разве можно жить в Москве? В Москве можно только существовать. Нет, я предпочитаю дачу.

Дача, от этого теплого и по-домашнему уютного слова сжимавшие душу тиски слегка ослабли. Они будут жить за городом на даче! Никаких тебе архитектурных монстров, никаких высоченных заборов. Дача в понимании Тины — это добротный деревянный сруб, двор с твердой, укатанной землей, стрекот кузнечиков и запах нагретых солнцем полей. А еще разномастная домашняя живность, начиная от суетливых кур и заканчивая самодостаточной ленивой кошкой.

Машина тем временем свернула с оживленной трассы, проехала с полкилометра по идеально ровной, точно вчера заасфальтированной, дороге, замерла у железных ворот, которые почти в ту же секунду пришли в движение. Из маленькой кирпичной будки навстречу процессии выбежал охранник в камуфляже и замер по стойке «смирно». Тина прильнула к окну. Как все странно: вокруг никаких домов, а тут почти посреди чистого поля — ворота.

«Хаммер» коротко рыкнул охраннику и вполз в ворота. Дальше дорога шла между двух рядов старых лип, таких больших, что их кроны сплетались высоко вверху и превращали дорогу в зеленый тоннель. Аллея Тине понравилась — красиво, прямо как в бабы-Любиных книжках про заграничную любовь.

Липы расступились неожиданно, и Тина задохнулась от смеси удивления и восхищения. Дорога вела мимо изумрудно-зеленых лужаек, диковинно постриженных кустов, ярких цветочных клумб и аккуратных дворовых построек к белому двухэтажному дому, приземистому и изящному одновременно.

Дом не портили ни массивные колонны, ни чуть тяжеловесный фасад, ни ковер из плюща на стене одного из флигелей. От дома веяло стариной, спокойствием и респектабельной буржуазностью. Ничего общего с вульгарной роскошью виденных Тиной раньше новостроек.

— Приехали, — сказал отец и, не дожидаясь, когда водитель распахнет перед ним дверцу, ловко, совсем не по-стариковски, выпрыгнул из машины. — Дочка, ну давай же! — поторопил он, протягивая Тине руку.

Выбираться из «Хаммера» было страшно, к его уютному нутру она уже успела привыкнуть, а снаружи ждала неизвестность.

— Вот, теперь это твой дом! — Отец хозяйским жестом обвел поместье, по-другому все это великолепие и не назовешь.

— Очень красиво, — Тина робко улыбнулась. — А где дача?

— Дача?! — Он вдруг рассмеялся, а отсмеявшись, сказал: — Дочка, это и есть дача. Извини, если ввел тебя в заблуждение. Понимаю, это не совсем то, что ты рассчитывала увидеть, но не волнуйся, тут тоже есть много интересного. Анна Леопольдовна тебе потом все покажет.

— Анна Леопольдовна?

— Моя домоправительница. Очень строгая женщина. Признаюсь, я ее даже побаиваюсь.

Представить, что отец может бояться какой-то экономки, было сложно, Тина недоверчиво улыбнулась.

— Скоро сама увидишь. — Не дожидаясь ее, отец решительно пошагал к дому. Тина двинулась следом.

Навстречу им уже спешил, сильно припадая на левую ногу, немолодой мужчина в камуфляже.

— С возвращением, Яков Романович. — Мужчина бросил на Тину быстрый взгляд, точно кнутом ожег. У него было некрасивое, мрачное лицо: впалые щеки, заросшие сизой щетиной, длинный крючковатый нос, тонкие губы и пронзительный взгляд. Неприятный тип…

Не замедляя шаг, отец коротко кивнул:

— Спасибо, Антип. Все на месте?

— Ждут в гостиной.

— А Серафим?

— Он тоже. Полчаса как вернулся из города.

— Хорошо, — Тине показалось, что при упоминании загадочного Серафима отец едва заметно поморщился. — Как там Ласточка?

— Утром приезжал ветеринар, подтвердил вашу догадку. Сказал, что пару недель на ней лучше не выезжать. — У самого дома Антип обогнал их, предупредительно распахнул массивную дверь.

В просторном холле их уже ждала поджарая дама неопределенного возраста в элегантном брючном костюме.

— Яков Романович, ужин готов, — сообщила она не то с немецким, не то с прибалтийским акцентом и холодно, лишь одними губами улыбнулась Тине.

— Анна Леопольдовна, дайте нам тридцать минут, — неожиданно мягко сказал отец. — Мне нужно сделать несколько звонков, а ей, — он посмотрел на Тину, — переодеться к ужину. И покажите, пожалуйста, этой юной леди ее комнату.

— У юной леди есть имя? — домоправительница вопросительно приподняла брови.

— Клементина, — Тина вежливо улыбнулась. — Меня зовут Клементина.

Если Анна Леопольдовна и удивилась, то виду не подала. Впрочем, ей ли удивляться, у самой вон отчество какое затейливое.

— Следуйте за мной, Клементина.

Надо же — следуйте за мной! Прямо как в лучших домах Парижа…

— А мои вещи? — Тина оглянулась на закрытую дверь.

— Их принесут, не волнуйтесь, — Анна Леопольдовна уже поднималась вверх по мраморной лестнице.

Они шли так долго, что Тина подумала, что ни за что не сможет в одиночку отыскать дорогу обратно. Внутри дом был просто огромным.

— Ваша комната! — торжественным голосом сообщила домоправительница и распахнула тяжелую дубовую дверь.

Как Тина ни старалась вести себя по-взрослому сдержанно, но от изумленного вздоха удержаться не смогла. Комната, в которой ей предстояло жить, была ужасна. Она больше подходила стареющему ловеласу, чем молодой девушке: массивная мебель с кричаще-вульгарной позолотой, тяжелые бархатные портьеры на окнах, кровать с балдахином и россыпью расшитых золотом шелковых подушечек — апофеоз сибаритства и безвкусицы.

Анна Леопольдовна прошла в центр комнаты, внимательно посмотрела на ошалевшую от увиденного Тину, спросила:

— Ну как вам?

Наверное, нужно было заверить домоправительницу, что все великолепно и лучше быть уже не может, но Тина не стала врать, сказала правду:

— Ужасно.

— Что именно «ужасно»? — Анна Леопольдовна скрестила руки на груди.

— Все: эти шторы, эта позолота…

— Шторы можно заменить.

— А балдахин? Можно убрать балдахин?

— Можно, — Анна Леопольдовна сделала пометку в бог весть откуда взявшейся записной книжке. — Что еще вас не устраивает, Клементина?

Честно говоря, Тину не устраивала вся эта комната, но, чтобы ее изменить, в ней следовало бы сделать ремонт и полностью сменить мебель. Вряд ли стоящая напротив железная леди одобрит такие радикальные меры, но кое-какие коррективы все-таки стоит попытаться внести.

— Мне нужно будет где-то заниматься.

— Вы имеете в виду письменный стол? — уточнила Анна Леопольдовна.

— Да, здесь его нет.

— Я распоряжусь на этот счет.

— И еще шкаф.

— Зачем?

Как это — зачем? У нее, конечно, совсем немного одежды, но даже ее нужно где-то хранить.

— У вас есть замечательная гардеробная. — Анна Леопольдовна распахнула одну из двух закрытых дверей, и перед изумленной Тиной предстала еще одна комната с разнокалиберными полками, выдвижными ящиками и целой батареей вешалок. Размерами она немногим уступала новому Тининому жилищу, и, что особенно радовало, в ней не было никакой позолоты.

— Я, пожалуй, переберусь жить сюда, — пробормотала она себе под нос.

— Жить здесь будет не слишком комфортно, — послышался над ухом невозмутимый голос, — но если вы так решите, нужно будет распорядиться насчет новой кровати, старая сюда не встанет.

Тина обернулась, натолкнулась на вежливый взгляд домоправительницы, спросила:

— Вы издеваетесь?

— Клементина, — со сдержанным достоинством произнесла та, — в мои обязанности входит обеспечивать максимально комфортные условия обитателям этого дома, а не издеваться над ними. Если вам хочется жить в гардеробной, я постараюсь исполнить ваше желание.

— Я пошутила, — буркнула Тина.

— Ясно, — домоправительница невозмутимо кивнула, — если надумаете внести еще какие-нибудь коррективы в обустройство своей комнаты, просто дайте мне знать. — Она глянула на изящные часики, добавила: — До ужина осталось двадцать минут. Переодевайтесь, Клементина, я зайду за вами через четверть часа, чтобы проводить в обеденный зал.

Когда за домоправительницей, которую Тина уже мысленно окрестила домомучительницей, захлопнулась дверь, она с разбегу плюхнулась на кровать и испустила страдальческий стон.

Ужас! Сначала этот хромой дядька с глазами наемного киллера, теперь вот железная леди Леопольдовна. Мерзкие, старые сухари, чопорные и надутые! По сравнению с ними даже грозный дядя Вася выглядит рождественским Санта-Клаусом. Да, попала она! Новая жизнь еще даже не началась, а уже тошно. Тина со злостью запустила в дверь одной из расшитых золотом подушек. Дверь сию же секунду распахнулась, и она испугалась, что вернулась домомучительница, чтобы отругать «юную леди» за порчу имущества.

Оказалось, что это не домоправительница, а Антип — хрен редьки не слаще — принес ее сумку.

— Ваши вещи, — Антип поставил сумку аккурат в центр комнаты, зыркнул на Тину, прошелестел: — Еще какие-нибудь распоряжения будут?

— Нет, спасибо, — девушка затрясла головой, отчаянно желая, чтобы этот неприятный тип побыстрее оставил ее в покое.

Антип молча кивнул и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Тина спрыгнула с кровати, подошла к сумке. Интересно, что конкретно имел в виду отец, когда велел ей переодеться к ужину? Она должна переодеться во что-то особенное или просто сменить дорожную одежду? Ничего особенного у нее нет, а те одежки, которые на ней сейчас, очень даже приличные. Да и что с ними могло случиться за четыре часа, проведенных в стерильной отцовской «монстре»?! Нет, не станет она переодеваться, просто умоется с дороги.

Умывание не заняло много времени: Тина вымыла руки, плеснула в лицо прохладной воды, вытерлась пушистым полотенцем. Все, она готова!

Спустя несколько минут в дверь постучали. Домоправительница окинула Тину внимательным взглядом, сказала:

— Следуйте за мной, все уже собрались.

Тине очень хотелось узнать, кто это «все», но расспрашивать Анну Леопольдовну не решилась. В конце концов, ждать осталось немного, скоро сама все увидит.

Обеденный зал не зря назывался залом, своими размерами он почти не уступал их школьной столовой. Только, в отличие от столовой, пахло тут не в пример вкуснее. В Тинином животе громко заурчало. Домоправительница покосилась на нее с неодобрением и громко сообщила:

— Яков Романович, я ее привела!

От этих слов Тине вдруг стало обидно, точно она не взрослая девушка, а бычок на веревочке. Будто ее обязательно надо приводить-уводить.

— Клементина, иди сюда! — из-за стола встал отец. Он, в отличие от Тины, успел не только сделать несколько звонков, но и переодеться в жемчужно-серый костюм. Даже шейный платок сменил с красного на темно-синий.

Тина сделала несколько нерешительных шагов, исподтишка рассматривая собравшихся за столом людей.

Во главе стола было место отца. По правую руку от него сидел дядя Вася. При виде знакомого лица она слегка приободрилась.

По левую руку, опершись локтями о стол и подперев кулачком подбородок, восседала роскошная блондинка. Длинные платиновые локоны уложены небрежно и одновременно элегантно, лицо похоже на лица всех известных Тине супермоделей, вместе взятых: красивое, тщательно накрашенное и по-детски капризное. На блондинке было открытое вечернее платье, глядя на которое Тина начала понимать, что именно имел в виду отец, когда велел ей переодеться к ужину. В своих джинсах и футболке она вдруг почувствовала себя замарашкой, попавшей на бал.

Рядом с красоткой сидел парень. На вид ему было немногим больше, чем самой Тине. Идеально-правильные черты лица и светлые волосы указывали на кровное родство с блондинкой, и, в отличие от остальных присутствующих в зале мужчин, он был одет гораздо более неформально: в джинсы и белоснежную сорочку с расстегнутыми на вороте пуговицами. Парень поймал взгляд Тины и белозубо улыбнулся. Она робко улыбнулась в ответ.

Кто эти двое? Блондин запросто мог быть ее сводным братом, но дядя Вася говорил, что у отца нет больше родных детей. Может, приемный сын? Или племянник, или просто дальний родственник? А блондинка? Для дальней родственницы она держится слишком уж уверенно…

Рядом с дядей Васей сидел поджарый мужчина, еще довольно молодой, но уже почти полностью седой. Мужчина смотрел на нее с доброжелательным интересом и рассеянно постукивал длинными музыкальными пальцами по столешнице.

— Друзья мои, — отец вышел из-за стола, обнял деморализованную Тину за плечи, — позвольте представить вам мою дочь Клементину! К счастью, она не очень похожа на меня внешне, — он усмехнулся, — но, надеюсь, у нас с ней найдется много общего. Прошу любить и жаловать!

Над столом прошелестел тихий шепоток, блондинка даже вяло поаплодировала — от большущего прозрачного камня на ее безымянном пальце по залу разлетелись яркие блики.

— Ну, дочка, давай я познакомлю тебя со своими друзьями! — отец чуть сильнее сжал ее плечи. — Василия Игнатовича, моего наипервейшего помощника, ты уже знаешь, но скажу еще раз — к нему ты можешь смело обращаться с любыми проблемами. Игнатыч — человек, для которого нет ничего невозможного.

— Да полно вам меня нахваливать, Яков Романович, — дядя Вася иронично усмехнулся, посмотрел на Тину и сказал теперь уже совершенно серьезно: — Но если тебе, девочка, понадобится помощь, я всегда к твоим услугам.

Тина благодарно кивнула в ответ.

— А это Амалия, — отец подвел ее к блондинке. — Амалия — супруга моего старинного приятеля Александра Ставинского. В их загородном доме сейчас ремонт, Александр обосновался в московской квартире.

— Сам остался в Москве развлекаться, а меня отправил в ссылку, — хмыкнула блондинка и раздраженно повертела на пальце колечко.

— Амалия, ну что ты такое говоришь?! — вмешался в разговор молодой парень. — У тебя же аллергия, а в Москве сейчас жарища-духотища. Кстати, я Серафим, — он подмигнул Тине, — родной брат этой белокурой бестии. Вот решил воспользоваться гостеприимством Якова Романовича, чтобы Амалия совсем не захандрила.

— Очень приятно, — Тина смущенно улыбнулась. Значит, Серафим не родственник, а друг семьи. И Амалия, слава богу, тоже не родственница…

— А уж мне как приятно! — расплылся в улыбке Серафим. — Временами накатывает такая тоска, ты даже представить себе не можешь, а тут новое лицо, да к тому же такое хорошенькое. Присаживайся! — он похлопал по соседнему стулу. — Буду счастлив за тобой поухаживать.

Тина вопросительно посмотрела на отца. На его лице промелькнуло и тут же исчезло выражение досады, он кивнул, придержал стул, помогая ей сесть, сам прошел к своему месту во главе стола и уже оттуда продолжил:

— А вот этот мрачный тип, — он улыбнулся седовласому, — мой друг и деловой партнер Иван Матвеевич Серебряный.

При этих словах мужчина привстал, галантно поклонился Тине.

— Рад знакомству, Клементина. — Голос у него оказался очень приятный, совершенно не вяжущийся с холодным проницательным взглядом.

— Мне тоже очень приятно, — Тина вежливо улыбнулась.

Вообще-то, в происходящем было мало приятного: слишком уж стремительно и неожиданно началась ее новая жизнь. Всего за каких-то несколько часов она, круглая сирота, обрела семью: отец, великолепная Амалия, насмешливый Серафим, дядя Вася, этот Серебряный. И пусть кровные узы ее связывают только с отцом, но жить, или скорее уживаться, ей придется со всеми, даже с Антипом и домоправительницей — брр…

К огромному Тининому облегчению, когда официальная часть подошла к концу, про нее, как по мановению волшебной палочки, забыли все за исключением Серафима. Серафим оставлять ее в покое не собирался. Он острил, рассказывал смешные истории из своей студенческой жизни и между делом расспрашивал Тину о ее прошлом, причем делал это с такой бесцеремонной настойчивостью, что Тина начала понемногу раздражаться. А когда расспросы коснулись ее сердечных предпочтений, от неожиданности она даже выронила нож. Нож упал на тарелку с громким звоном, привлекший к ним с Серафимом внимание всех присутствующих.

— А ты у нас, кажется, девушка с прошлым, — шепнул Серафим и тут же добавил с хитрой улыбкой: — Чует мой нос аромат какой-то страшной тайны.

— Нет у меня никакой страшной тайны! — От чувства неловкости Тине захотелось провалиться сквозь землю.

— Серафим, оставь девочку в покое, — строго сказал отец, — дай ей спокойно поужинать.

— Так я вроде бы и не мешаю, — Серафим подхватил упавший нож, сдул с него невидимые пылинки, вернул Тине: — Вот, девочка, кушай.

— Серафим, не паясничай, — одернула брата Амалия. — Девочка, может быть, нож в руки в первый раз в жизни взяла, а тут ты со своими ужимками.

От этих слов Тине стало хуже некуда. А ведь ловко у Амалии получилось: вроде бы защитить пыталась и в то же время мимоходом оскорбила. С чего эта крашеная выдра взяла, что она не умеет пользоваться столовыми приборами?! Все она умеет! А неловкость эта исключительно из-за волнения.

Положение спас Серебряный, завел какой-то непонятный Тине, но, похоже, очень интересующий отца разговор, переключил внимание почтенной публики на себя. Даже Серафим — о, чудо! — оставил ее в покое, включился в общую беседу.

Тина прислушалась — разговор шел о лидере какой-то партии, который обещал что-то там лоббировать, но запросил за свои услуги такие деньги, что было бы гораздо дешевле создать свою собственную карманную партию, чем возиться с этим козлом, жаль только, что сроки поджимают. Политика! Ужас как неинтересно. Тина слушала вполуха и вяло ковыряла вилкой десерт.

— Эй, Клементина! — Похоже, Амалии тоже наскучили разговор мужчин, она перегнулась через Серафима, заговорщицки подмигнула Тине.

— Что? — буркнула та.

Амалию ее неприветливость ничуть не смутила:

— Чем завтра планируешь заняться? — спросила она.

Заняться? Она не знала, ей бы сегодня пережить.

— У меня предложение — давай устроим шопинг! Ты понимаешь, что такое шопинг?

Ну вот, опять! Да за кого ее тут принимают? За пришибленную дурочку?

— Я знаю, что такое шопинг, — процедила Тина.

— Хорошо, — Амалия сладко улыбнулась. — Тогда ты уж точно знаешь, что шопинг — это классная штука.

— У меня нет денег.

После этих слов Амалия посмотрела на Тину с таким удивлением, точно она сморозила какую-то глупость.

— Девочка, открою тебе страшную тайну, — Амалия перешла на заговорщицкий шепот, — твой отец — очень богатый человек.

— Ну и что?

— А то, что с сегодняшнего дня деньги для тебя не проблема.

— И что для меня проблема с сегодняшнего дня? — уточнила Тина.

— Теперь основная проблема, как их потратить, Клементина, — вмешался в разговор Серафим. — Я бы на твоем месте начал со шмоток, — он брезгливо покосился на ее футболку, и Тина скрипнула зубами от обиды.

— Отстань от нее, Серафим! — зашипела на брата Амалия. — Завтра мы все исправим. Правда, Тина?

— Да, я согласна. — Впервые за вечер Тина почувствовала к ней что-то вроде симпатии.

— Значит, встречаемся утром на крыльце, — Амалия на секунду задумалась. — Давай часиков в двенадцать.

Часиков в двенадцать?! Поздновато же здесь начинается утро.

— А я с вами, в качестве независимого эксперта, — подал голос Серафим.

— Обойдемся без эксперта, — отмахнулась Амалия. — Мужики во время шопинга только мешают. Правда, Тина?

Тина кивнула, уж больно ей не хотелось, чтобы завтра за ними хвостом ходил Серафим. Он же просто так ходить не сможет, он же обязательно станет вмешиваться и комментировать каждую покупку и, не приведи господь, еще начнет критиковать ее выбор. Нет уж, лучше без Серафима.

— Значит, в двенадцать на крыльце, — заключила Амалия и в ту же секунду потеряла к Тине всякий интерес.

А ужин тем временем тянулся и тянулся. Уставшая за день, Тина едва сдерживала зевоту. Наконец отец, Серебряный и дядя Вася переместились в бильярдную, предоставив оставшихся самим себе. В обеденный зал тут же вошла Анна Леопольдовна, что-то тихо сказала Амалии, и та, не прощаясь, вышла. Оставаться с Серафимом, который по каким-то непонятным причинам не пошел вместе с остальными мужчинами в бильярдную, Тине не хотелось, она торопливо встала из-за стола.

— Ты куда? — он поймал ее за руку, потянул обратно. — Вечер еще только начинается. Пойдем в кинозал, посмотрим какой-нибудь романтический фильмец. Ты любишь романтические фильмы, детка? — Он вроде бы и шутил, но глаза его при этом оставались серьезными, ощупывали Тину с головы до ног.

— Нет, — она высвободила свою руку из его цепких пальцев, — я не люблю романтические фильмы.

— Ну, тогда боевичок.

— И боевички не люблю! Я устала и хочу спать.

— Так давай я тебя провожу!

— Не надо меня провожать!

— Дом большой, ты заблудишься.

— Клементина не заблудится, — послышался за их спинами холодный голос Анны Леопольдовны. — Я провожу вас до вашей комнаты. — Домоправительница смотрела только на Тину и не обращала никакого внимания на досадливо морщащегося Серафима.

— Да, конечно! Спасибо вам большое! — Тина поспешно выбралась из-за стола, осторожно, стараясь не задеть ненароком, обошла Серафима.

— Еще увидимся, Клементина. — На его идеальном, до неприличия красивом лице появилась многозначительная улыбка.

Она не стала отвечать, вслед за Анной Леопольдовной вышла из обеденного зала.

На сей раз они шли каким-то другим путем, но Тина уже немного ориентировалась и понимала, что ее спальня находится в левом крыле здания. Интересно, кто там живет еще кроме нее? Может, спросить?

— Анна Леопольдовна?

— Слушаю вас, — домоправительница замедлила шаг.

— Скажите, как тут все устроено? — Тина замялась. — Ну, в смысле кто где живет.

— Центральная часть дома общая. На первом этаже кухня, гостиная, обеденный и бильярдный залы, зимний сад. На втором — каминный зал, библиотека и домашний кинотеатр, — принялась перечислять домоправительница. — Правое крыло занято под личные апартаменты Якова Романовича, а в левом — гостевые комнаты.

— Там живет еще кто-нибудь кроме меня? — спросила Тина. От мысли, что ей придется ночевать одной в почти пустом доме, по спине побежал холодок.

— Гости обычно останавливаются на первом этаже. Там четыре гостевых комнаты и отдельный штат прислуги.

— А кто живет на втором этаже?

— Второй этаж с сегодняшнего дня в вашем полном распоряжении, Клементина. — Холодок тут же трансформировался в липкий страх. — Вас что-то смущает? — Анна Леопольдовна остановилась, посмотрела озабоченно.

Тина кивнула — лучше сразу сказать правду, чем потом каждую ночь вздрагивать от малейшего шороха.

— Мне не нравится, что я остаюсь на ночь совсем одна. — Это прозвучало очень уж по-детски, и она испугалась, что домоправительница поднимет ее на смех.

— Эта проблема легко решаема, — Анна Леопольдовна улыбнулась, не одними уголками губ, как раньше, а широко, по-девичьи, и сразу помолодела лет на десять. — Я переселю одну из горничных на ваш этаж. Так даже лучше, она всегда будет под рукой.

— А можно двух горничных? — попросила осмелевшая Тина и тут же торопливо добавила: — Я не в том смысле, что мне нужны служанки, просто пусть они живут рядом.

— Хорошо, — домоправительница кивнула. — Сегодня же сделаю необходимые распоряжения. Ну, вот и ваша комната…

Комната изменилась. За то время, что Тина провела в обеденном зале, с кровати исчез балдахин и все до одной расшитые подушечки, а шторы и ковер теперь были молочно-белого цвета. Та же чудесная метаморфоза произошла и с цветом покрывала.

— Спасибо, — сказала Тина прочувствованно.

— Пожалуйста, — Анна Леопольдовна едва заметно кивнула, немного помолчала, а потом добавила: — Завтра из города приедет дизайнер, и вы сможете высказать ему все свои пожелания и заказать интерьер по собственному вкусу.

— Вы серьезно?! — Наконец-то в ее новой жизни нашлось место хоть чему-то хорошему.

Анна Леопольдовна ничего не ответила, лишь улыбнулась. А ведь не такая уж она и противная, с ней хотя бы можно договориться.

Настенные часы показывали половину одиннадцатого, Тина украдкой зевнула.

— Отдыхайте, — сказала домоправительница. — Завтра с утра я покажу вам дом. Кстати, в котором часу подавать завтрак?

— А что, завтрак обязательно нужно подавать? — удивилась Тина.

— В этом доме так заведено. — Анна Леопольдовна раскрыла блокнот. — Яков Романович и гости редко собираются на завтрак за одним столом.

— Почему?

— Слишком разные ритмы жизни. Яков Романович просыпается в шесть утра и завтракает исключительно чашечкой кофе. Амалия и Серафим раньше одиннадцати не встают. А вы? Какой у вас распорядок дня?

Вообще-то, у Тины еще не было никакого распорядка дня, но спать до одиннадцати она точно не собиралась.

— В половине девятого я уже буду на ногах.

— В таком случае завтрак доставят к девяти. — Анна Леопольдовна сделала пометку в блокноте.

— А может, я лучше спущусь на кухню? — предложила Тина.

Домоправительница посмотрела на нее с легким удивлением и сказала:

— Вообще-то, это совсем не обязательно, но если вы так хотите…

— Хочу, — заверила ее Тина. — Что я, барыня какая, чтобы мне завтрак в постель подавали?! Пусть только кто-нибудь из горничных покажет, где находится кухня.

— Я сама покажу, — вдруг сказала Анна Леопольдовна. — Зайду за вами к девяти утра, а сейчас отдыхайте.

— Одну секундочку! — Тина вспомнила, что кое о чем так и не спросила.

— Слушаю вас.

— А где живет Серафим?

Ей показалось, что по лицу экономки пробежала тень.

— До сегодняшнего дня он жил на этом этаже.

— А сейчас?

— А сейчас переселился в гостевой коттедж.

— Это из-за меня, да?

— Яков Романович решил, что вы должны быть под присмотром и защитой, а Серафим уже достаточно взрослый, чтобы жить самостоятельно. Тем более что гостевой коттедж расположен достаточно уединенно, а для молодого человека его образа жизни это немаловажно.

Тина не стала уточнять, почему это немаловажно. Заслуживающим внимания ей казался тот факт, что из-за нее Серафиму пришлось съехать с привычного места. Ведь на этаже полно свободных комнат, тогда почему отец принял такое решение?

— Ну, спокойной ночи, — Анна Леопольдовна нетерпеливо посмотрела на часы.

Тина проводила домоправительницу до дверей, защелкнула замок. Спать хотелось неимоверно, но прежде надо принять ванну. Дед говорил, что вода смывает накопленную за день негативную информацию, а она сегодня в этой информации едва не утонула.

Тина наполнила ванну, забралась в теплую воду, постаралась расслабиться. Расслабиться не получилось, в голове кружился рой вопросов, и главным из них был вопрос — как жить дальше? Новый дом и его обитатели не показались ей особенно дружелюбными. Конечно, она еще многого не знает и многого не видела, но ощущение такое, будто здесь каждый сам по себе. И она, похоже, тоже предоставлена сама себе. Отец признал ее своей дочерью, представил друзьям и домочадцам и словно забыл о ее существовании. А как же ей теперь? Это Амалия и Серафим чувствуют себя здесь как рыбы в воде, все творящиеся вокруг чудеса воспринимают как данность, но она-то так не привыкла. Семнадцать лет она жила совсем по-другому. На память пришли слова бабы Любы о том, что хуже, чем было, ей уже не станет. А может, так оно и есть? Надо просто немного потерпеть, пообвыкнуться, присмотреться…

* * *

Тина уснула в начале двенадцатого, кажется, только закрыла глаза, как в сон ворвался настойчивый стук. Она немного поворочалась, прогоняя стук прочь, потом резко села, затрясла головой. Стучали в дверь, а часы показывали без пяти девять. Проспала!

На пороге стояла Анна Леопольдовна, бодрая и свежая, в легком шелковом костюме. Она выразительно посмотрела на часы и только потом заговорила:

— Доброе утро, Клементина. Как спалось?

— Спасибо, хорошо, — Тина попыталась пригладить растрепавшиеся со сна волосы. — Дайте мне пять минут, и я буду…

— Я зайду за вами через четверть часа, — домоправительница уже собралась уходить, но Тина ее остановила:

— Прошу прощения, я не думала, что просплю.

— Вам совершенно незачем извиняться, — Анна Леопольдовна казалась удивленной. — Я просто зайду за вами через пятнадцать минут.

Чтобы собраться, Тине хватило и десяти минут. Умыться, почистить зубы, застелить постель, переодеться, причесаться — вот и вся недолга. Она уселась в кресло напротив двери, приготовилась ждать.

Сегодня ей предстоял очень насыщенный день: осмотреть дом с Анной Леопольдовной, встретиться с дизайнером, съездить в город с Амалией. Любопытно, сколько отсюда до Москвы и на чем они поедут? Тина в столице не бывала ни разу в жизни, поэтому предстоящая поездка волновала ее особенно. И одежда опять же… Отец сказал: «Остальное докупим в Москве». Не то чтобы ей нужно что-то особенное, но даже из вещей первой необходимости список получается очень длинный. Амалия сказала, что теперь она богата и не нужно волноваться о деньгах, но ведь это же не ее деньги. Как-то неудобно получается.

Стоп! А ведь она же не совсем бессребреница! Дед оставил ей приличную сумму. Этих денег должно хватить и на новую одежду, и на черный день. Конечно, гораздо приятнее думать, что в ее биографии больше не будет черных дней, что все теперь окажется светлым и безмятежным, но жизнь научила ее осторожности и здоровому скепсису. Как любила говаривать баба Люба, на Бога надейся, а сам не плошай.

Решено, часть денег она возьмет с собой в Москву, а остальную, большую часть, спрячет в каком-нибудь укромном месте, уже потом, когда освоится и изучит дом. А еще нужно будет обязательно поговорить с отцом по поводу учебы. Время идет, ей надо подавать документы. Они с дедом никогда не обсуждали этот вопрос, но как-то само собой разумелось, что Тина будет поступать в мединститут. Ближайший медицинский находился в областном центре, в ста пятидесяти километрах от их города, но сейчас, в свете случившихся в ее жизни перемен, наверное, придется вносить в эти планы коррективы. Теперь разумнее поступать в один из московских мединститутов, а столичный вуз, да еще такой престижный, это уже совсем другой уровень. Она, конечно, не дурочка, и училась всегда хорошо, но, кажется, без репетитора не обойтись, хотя бы по химии…

В дверь опять постучали, Тина выбралась из кресла, бросила быстрый взгляд на свое отражение в зеркале, распахнула дверь.

— Вы уже готовы? — поинтересовалась Анна Леопольдовна. Смотрела она при этом не на Тину, а куда-то поверх ее плеча.

— Я готова. Что-то не так? — Тина обвела комнату придирчивым взглядом. Вроде бы все в порядке, постель застелена, вещи на своих местах. Может, домоправительницу смущает вон та складочка на покрывале? Так это из-за спешки, больше такого не повторится.

— Это совершенно необязательно, — сказала Анна Леопольдовна.

— Что именно?

— Вы не должны прибираться в комнате, для этого существуют горничные.

— Так я вроде бы и не прибиралась, только кровать застелила.

— Это тоже входит в обязанности прислуги.

— Застилать за мной постель?!

— Застилать постель, ежедневно делать влажную уборку, стирать и гладить ваши вещи, следить за вашим гардеробом, — принялась перечислять Анна Леопольдовна.

— С ума сойти! А что же останется мне?

— Уверяю вас, Клементина, вам будет чем заняться.

— Не называйте меня Клементиной, пожалуйста, — попросила Тина. — Это слишком вычурно. Просто Тина, хорошо?

— Хорошо, — домоправительница кивнула. — Тина, вы готовы к завтраку?

— А в этом доме и к завтраку принято спускаться в вечерних платьях? — на всякий случай уточнила Тина, рассматривая свои джинсы.

— Нет, завтрак не предусматривает определенной формы одежды.

— Ну слава богу!

— Но ваш отец, — продолжила Анна Леопольдовна, — любит, когда домочадцы одеты элегантно.

— А джинсы и элегантность — это понятия несовместимые? — спросила Тина с вызовом.

— Думаю, если вы появитесь на кухне в таком виде, небеса на землю не упадут, — сказала домоправительница очень серьезно.

— Это хорошо, как-то не хочется становиться причиной вселенского катаклизма, — фыркнула Тина.

Интересно, Анна Леопольдовна и в самом деле одобрительно улыбнулась или ей это только показалось?..

Кухня была большой и очень уютной. Резные фасады темного дерева, ряды начищенных до зеркального блеска кастрюль, черпаков, поварешек и плошек. Мерно гудящее жерло вытяжки над огромной плитой. Окна с яркими занавесками, горшки герани на подоконнике, а за стеклами — настоящий яблоневый сад. Из приоткрытой двери тянуло утренней свежестью и запахом только что скошенной травы. Запах этот, перемешиваясь с ароматом свежеиспеченной сдобы, делал картинку совсем уж пасторальной. У плиты, на которой что-то скворчало и булькало, суетилась миниатюрная черноволосая женщина.

— Надежда Ефремовна, — позвала домоправительница, — вот мы и пришли.

По сравнению со вчерашним «я привела ее» сегодняшнее «вот мы и пришли» прозвучало почти по-родственному. Женщина стремительно обернулась, уставилась на Тину темно-карими блестящими глазами, покачала головой и сказала:

— А на папеньку-то ведь совсем не похожа.

— Надежда Ефремовна, что вы такое говорите?! — Анна Леопольдовна укоризненно покачала головой.

— Так правду и говорю! — женщина воинственно взмахнула поварешкой.

— Я на маму похожа, — вставила Тина. Почему-то эта перепалка ее совсем не расстроила, даже насмешила.

— Вот видите, Анна Леопольдовна, девочка на маму похожа. А мама у нее небось красавицей была. Наш-то Романович мужчина хоть и видный, но не писаный красавец, а тут, гляди ж ты, чисто куколка.

— Надежда Ефремовна! — на щеках домоправительницы выступили багровые пятна. Оказывается, и эту невозмутимую леди можно вывести из себя. — Что с нашим завтраком?

— А что с вашим завтраком?! Готов ваш завтрак! Когда это у меня были проблемы с завтраками? — проворчала повариха и тут же добавила вполне мирным тоном: — Детка, ты бекон будешь?

Тина весьма смутно представляла, что такое бекон, но на кухне пахло не только сдобой, а еще и жареным мясом, а мясо она любила в любом виде.

— Буду.

— Ну так обожди секундочку, сейчас на стол накрою. — Нина Ефремовна отложила поварешку, привстала на цыпочки и принялась доставать из навесного шкафчика посуду.

— Бекон с утра, — Анна Леопольдовна едва заметно поморщилась.

— А что тут такого? — не оборачиваясь, бросила повариха. — Это вы у нас постоянно на диете из воды да овсянки, а девочка растет, ей белки нужны.

Пока дамы вяло переругивались, Тина устроилась за широким дубовым столом, подперла кулаком щеку, принялась изучать пейзаж за окном. На этой кухне, так не похожей на кухню в ее собственном доме, она чувствовала себя на удивление комфортно.

На столе перед ней, как по мановению волшебной палочки, появилась тарелка с беконом и поджаренной до золотистой корочки картошкой.

— Я столько не съем, — Тина посмотрела просительно сначала на повариху, потом на домоправительницу.

— Ничего не знаю! Да тут и есть-то нечего! — заявила Надежда Ефремовна и бухнула перед Тиной салатницу, доверху заполненную нарезанными помидорами.

— Вам совсем не обязательно съедать все, — неожиданно встала на ее защиту Анна Леопольдовна.

— Знаете что?! Я на вашей территории команды не раздаю! — взвилась повариха. — Шли б вы, Леопольдовна, по своим делам, а мы тут с Тиной Яковлевной как-нибудь сами договоримся.

К величайшему удивлению Тины, домоправительница капитулировала почти без боя, посмотрела сначала на часы, потом на девушку и сказала:

— Я зайду за вами через полчаса, чтобы показать дом, — и уже с порога ехидно добавила: — Кстати, если вам вдруг удастся осилить всю порцию, у меня есть прекрасное средство от расстройства желудка.

— Это у кого от моей стряпни было расстройство желудка?! — Теперь бордовыми пятнами пошла уже Надежда Ефремовна, но Анна Леопольдовна не стала вступать в дебаты, удалилась с гордо поднятой головой.

— Нет, ну ты слышала, что сказала эта надутая гусыня?! — лишившись оппонента, повариха обратила свой взор на уписывающую бекон Тину. — Вкусно хоть?

Девушка кивнула.

Надежда Ефремовна успокоилась так же быстро, как и завелась, уселась напротив, сказала со смесью жалости и умиления:

— Ну так кушай и не слушай всяких там… советчиц. Если вдруг проголодаешься, сразу сюда приходи, а то с их дурацким этикетом можно от голода окочуриться.

— Спасибо, — сказала Тина, — я обязательно приду.

— Приходи, приходи, вон батянька твой не брезгует на моей кухне кофе попить. Ты сама-то кофе любишь?

Тина пожала плечами. Дед пил исключительно черный чай, ну и она, соответственно, тоже. Так что, положа руку на сердце, Тина понятия не имела, любит ли она кофе.

— Не знаешь? — Надежда Ефремовна озадаченно нахмурилась.

— Я его никогда не пила, — уточнила Тина. — То есть в школе нам давали какую-то бурду, но это же не настоящий кофе, правда?

— Детка, это вообще не кофе! Ты доедай пока, а я сейчас тебе сварю. — Повариха хитро подмигнула Тине, достала из шкафчика жестяную коробку и ручную мельницу. — Кофе должен быть свежесмолотым, а иначе это уже не кофе, а так, недоразумение какое-то! — Она насыпала горсть зерен в жерло кофемолки, крутнула ручку — по кухне тут же поплыл терпкий аромат.

Тина забросила в рот последний кусок бекона, сцепила руки на животе, принялась с интересом наблюдать за действиями Надежды Ефремовны. Расторопная повариха управилась очень быстро — уже через пять минут на столе дымилась изящная фарфоровая чашка. Тина осторожно подула на рыжую пенку, сделала маленький глоток. Да, этот кофе не имел ничего общего со своим школьным собратом. На вкус он был маслянистым, с легкой горчинкой.

— Ну как? — почему-то шепотом спросила Надежда Ефремовна.

Тина сделала еще один глоток — немного необычно, но вкусно, пожалуй, ей нравится. Жаль только, что чашка такая маленькая. Она, конечно, понимает — этикет и все такое, но здесь, на этой уютной кухне, в компании уютной Надежды Ефремовны думать об этикете не хотелось.

— А нельзя в следующий раз сделать порцию побольше? — спросила она.

— Побольше?! — повариха радостно всплеснула руками. — Вот что ни говори, а чувствуется порода! Папенька твой, Яков Романович, тоже не любит из мелких чашек пить. Я для него вот какую держу, — она поставила перед Тиной большую глиняную чашку, совершенно обычную, на рыночных развалах таких полным-полно. — А Леопольдовна, так та кофе попивает исключительно из кофейных чашек, вот таких. — Рядом с отцовской кружкой появилось что-то изящное и миниатюрное, размером немногим больше наперстка.

— Мне бы что-нибудь среднее, — попросила Тина.

— Есть у меня что-то среднее. — Надежда Ефремовна деловито порылась в шкафчиках и вернулась с симпатичной чашкой, пузатые бока которой были расписаны ярко-желтыми подсолнухами. — Это мне Романыч аж из самого Парижа привез, — сказала она с гордостью. — Красотища, да? Чувствуется, что Франция!

— Красиво, — Тина поставила чашку на ладонь. — Спасибо, мне очень нравится.

— Ну, вот и хорошо, что нравится. Как захочешь кофе, приходи. Я, почитай, целыми днями здесь. Ой, а про пирожки-то я забыла! Я ж пирожков с повидлом напекла!

После бекона и жареной картошки про пирожки было даже подумать страшно.

— Надежда Ефремовна, я не… — начала Тина, но договорить не успела — в кухню вошла Анна Леопольдовна.

— Я уже готова! — Тина поспешно выбралась из-за стола.

— Куда? А пирожки?! — повариха перекрыла ей путь к отступлению.

Тина умоляюще посмотрела на домоправительницу.

— Девушкам вредно мучное, — пришла та ей на помощь.

— Это смотря каким девушкам! Может, кому и вредно, а нашей девочке мои пирожки только на пользу, — проворчала Надежда Ефремовна обиженно.

— А можно я их с собой возьму? — нашлась Тина. — Перекушу ими, когда проголодаюсь.

— Когда проголодаешься, надо нормально покушать, а не перебиваться перекусами! — повариха неодобрительно покачала головой, высыпала пирожки в бумажный пакет, протянула Тине.

Таскать с собой пирожки во время экскурсии по дому не хотелось, но это всяко лучше, чем спорить с обидчивой Надеждой Ефремовной.

Анна Леопольдовна окинула пакет скептическим взглядом, спросила:

— Теперь мы можем идти?

— Да идите уж! Кто ж вас держит-то?! — буркнула повариха и сердито загремела кастрюлями.

На ознакомление с домом ушло не меньше часа. Больше всего Тину впечатлил каминный зал и зимний сад. В каминном зале пахло стариной. Не затхлостью и ветхостью, а именно стариной. Возможно, из-за гобеленов, Анна Леопольдовна сказала, что им больше трех сотен лет. Возможно, из-за средневековых рыцарских доспехов, начищенных до зеркального блеска, но все равно хранящих на себе печать времени в виде вмятин, сколов и трещинок. Даже мебель в каминном зале была особенной, не утонченно-изысканной, как в гостиной, не лаконично-модернистской, как в кинозале, а простой и бесхитростной. Два резных деревянных кресла с высокими спинками и добела вытертыми кожаными подлокотниками, большущий кованый сундук вместо столика, широкие скамьи вдоль стен. По-настоящему комфортно себя в этой комнате должны были чувствовать только сидящие в креслах, потому что представить, что кому-то могут понравиться жесткие скамьи, было трудно. Скорее всего скамьи, как гобелены и доспехи, нужны были для поддержания средневекового антуража.

Тина уселась в одно из кресел, поерзала, устраиваясь поудобнее. А что, неплохо! А когда зажжен камин, так, наверное, и вовсе замечательно, особенно долгими зимними вечерами. Можно сидеть, протянув ноги к огню, читать книгу и поглаживать довольно урчащую кошку. Интересно, в этом доме водятся кошки?

— Каминным залом в основном пользуется ваш отец. Он любит играть здесь в шахматы, — сочла нужным пояснить Анна Леопольдовна.

— А остальные?

— Амалия считает это место слишком мрачным и предпочитает ему либо гостиную, либо свой будуар, — голос Анны Леопольдовны звучал ровно, но Тина уловила в нем намек на сарказм. — А Серафим проводит свободное время в кинозале или бильярдной.

— А мне можно будет сюда приходить? — спросила Тина, пристраивая на коленях пакет с пирожками.

— Конечно, — Анна Леопольдовна удивленно приподняла брови, — это ведь ваш дом и вы вольны делать в нем все, что захотите. Единственное место, куда домочадцам ограничен доступ, это кабинет Якова Романовича. Ваш отец очень не любит, когда его отвлекают от дел.

Тина кивнула, ее покойный дед был точно таким же, он тоже не любил, когда его отвлекали от дел.

Зимний сад находился на первом этаже. От обычного сада его отделяла лишь стеклянная стена. Здесь было светло, красиво и как-то по-особенному уютно. Экзотические деревья в кадках, благоухающие цветы, кактусы всех форм и размеров. Большинство из них Тина видела впервые, некоторые показывали по телевизору в передачах, рассказывающих о дальних странах.

— По вечерам сад подсвечивается, — сказала Анна Леопольдовна. — Изумительное зрелище!

По тому, как она это сказала, Тина поняла, что оранжерея значит для нее также много, как каминный зал для отца, будуар для Амалии и бильярдная для Серафима.

— Зимой здесь, наверное, здорово. — Тина понюхала экзотического вида цветок.

— Да, — домоправительница глянула на часы, — но нам пора, через пятнадцать минут приедет дизайнер, я провожу его в вашу комнату.

Дизайнером оказалась молодая и очень энергичная женщина. Одета она была в демократичные джинсы и коротенький пиджачок, но выглядеть при этом умудрялась невероятно стильно. Дизайнер представилась Натальей, крепко, по-мужски пожала Тинину руку, бегло осмотрела комнату, заглянула в ванную и гардеробную, уселась на кровать, спросила:

— Ну, что желаем?

Тина растерялась. Она точно знала, чего не хочет, а вот с пожеланиями дело обстояло намного сложнее.

Наталья понимающе кивнула, достала из внушительных размеров портфеля не менее внушительный талмуд, протянула Тине.

— Вот здесь кое-какие фотографии, наброски. Просто выбери, что тебе ближе по стилю, а дальше я уж сама.

Тина пролистала талмуд и горестно вздохнула. Проблема лишь усложнилась — ей нравились практически все варианты. Дизайнер расценила ее смущение по-своему:

— Что, совсем ничего не нравится?

— Хуже, мне все нравится, — Тина отложила каталог.

— О, все б клиенты были такими, — Наталья широко улыбнулась.

— Мне бы что-нибудь не слишком блестящее и не слишком вычурное, — попросила Тина.

— Не слишком блестящее и не слишком вычурное? Пожелание предельно ясное. Давай договоримся так — на днях я к тебе снова подскачу, привезу предварительный макет. Лады?

Тина облегченно кивнула.

— Только дай-ка мне на всякий случай номер своего мобильного.

— Мобильного? — переспросила Тина растерянно.

— Чтобы быть на связи.

— А у меня нет.

— Нет?! — кажется, Наталья ей не поверила. Наверное, трудно представить, что у человека, живущего в таком доме, нет сотового телефона.

— Ладно, тогда я позвоню вашей домработнице.

— Домоправительнице, — машинально поправила Тина и тут же испугалась, что Наталья может расценить это заявление как проявление снобизма. — Я хотела сказать, что Анна Леопольдовна выполняет функции не столько экономки, сколько секретаря.

— Я поняла! — Наталья захлопнула талмуд, спрыгнула с кровати. — Значит, будем держать связь через домоправительницу. А вот это моя визитка, — она протянула Тине серебристую картонку. — Тут мои контактные телефоны на случай, если ты вдруг решишь внести какие-то коррективы.

Тина знала, что никаких корректив вносить не станет, но из вежливости кивнула. Когда она рассталась с дизайнером, часы показывали половину двенадцатого, до встречи с Амалией осталось совсем ничего.

Тина посмотрела на пакет с пирожками. Пирожки перед дорогой будут как нельзя кстати. Можно было бы спуститься на кухню, попросить Надежду Ефремовну, чтобы сварила свой замечательный кофе, но она не стала, побоялась новых разговоров и расспросов. На сегодня с нее более чем достаточно общения, а ведь день еще даже не перевалил за середину, и впереди ее ждет шопинг в обществе надменной Амалии. Нет уж, лучше она перекусит у себя, подальше от посторонних глаз.

Из дома Тина вышла без десяти двенадцать, побоялась опоздать и прослыть необязательной. Время показало, что она зря волновалась.

…На часах было уже без четверти час, Тина вдоволь налюбовалась домом, вдоль и поперек измерила шагами подъездную дорожку, а Амалия все не шла. Она появилась только в начале второго, когда Тина, отчаявшаяся и уставшая ждать, уже собиралась уходить.

— Привет! — Амалия улыбалась как ни в чем не бывало. — Давно ждешь?

— Больше часа.

— Всего-то? — Амалия заправила за ухо платиновую прядь, нацепила солнцезащитные очки.

— Мы договаривались встретиться в двенадцать. — Не то чтобы Тине хотелось поскандалить, но долгое ожидание изрядно подпортило настроение.

— А что ты злишься? — Амалия растянула алые губы в голливудской улыбке и стала похожа ни кинодиву шестидесятых. — Вчера был тяжелый день, я проспала. Потом пока приняла ванну, пока позавтракала, пока решила, что надеть, пока накрасилась…

Тина не выдержала, возмущенно хмыкнула. Похоже, у новой знакомой этих «пока» еще не один десяток.

— И не нужно фыркать. — Амалия посмотрела на нее поверх очков. — Милочка, быть женщиной — это тяжкий труд, имидж строится из мелочей. Кстати, появляться на людях два раза подряд в одних и тех же шмотках — это дурной тон. — Она окинула многозначительным взглядом Тинины джинсы. — Не веришь мне, спроси у Леопольдовны. Эта мымра знает про этикет все.

— Как-нибудь без лекций обойдусь, — буркнула Тина, пряча за резкостью смущение. Да, кажется, предстоящий поход по магазинам принесет ей еще немало неприятных сюрпризов. От такой язвы, как Амалия, понимания и сердечного отношения ждать не приходится.

— Ну, что же мы стоим?! — Амалия раздраженно притопнула ножкой. — Поехали, а то времени мало осталось. — Она достала из сумочки мобильник, пробежалась накрашенными коготками по кнопкам, бросила в трубку: — Гришка, сколько тебя ждать?!

Амалия еще не успела спрятать телефон, как на дорогу вырулила серебристая «Ауди», из машины выпрыгнул невысокий дяденька, предупредительно распахнул дверцу.

— Полезай назад, — скомандовала Амалия, усаживаясь на сиденье рядом с водителем.

— Здравствуйте, — Тина улыбнулась дяденьке, по возрасту гораздо больше тянувшего на Григория, чем на Гришку.

— Здравствуйте, хозяйка, — улыбнулся тот в ответ.

— Гришка, — из недр «Ауди» послышался раздраженный голос Амалии, — это я твоя хозяйка! Уяснил?

Улыбка на лице водителя мгновенно погасла, он бросил на Тину смущенный взгляд, уселся за руль. Тина забралась на заднее сиденье, спросила:

— А до Москвы далеко?

Амалия посмотрела на нее со смесью жалости и удивления:

— До Москвы час езды, а вот в городе можно не один час в пробках простоять. Гришка, что расселся?! Трогай!

* * *

Ужас! Тина даже представить себе не могла, какой это ужас — московский шопинг. Сначала она еще пыталась запоминать названия улиц и магазинов, но очень скоро поняла безнадежность этой затеи. Амалия не знала удержу: босоножки в одном бутике, платьице в другом, курточка в третьем. Одну вещь она могла примерять по полчаса — Тина специально засекала. Рекордом стала примерка туфель — сорок минут. Когда девушка-продавец принесла им семнадцатую по счету пару, Тина в полной мере осознала, какой это тяжкий труд — шопинг.

Кстати, себе она так ничего и не выбрала, одного взгляда на ценники хватило, чтобы понять — деньги, которые она с собой взяла, — это мелочь, которую даже не стоит доставать из кармана. Нет уж, пусть в бутиках резвится Амалия, а ей нужно на обычный вещевой рынок, там наряды ничуть не хуже и пара туфель не стоит, как подержанная иномарка.

— Тина, как тебе эти босоножки? — Амалия вытянула загорелую ногу, на которой красовалось что-то немыслимое, состоящее из переплетения тонюсеньких ремешков.

— В этом можно ходить? — Тина с сомнением посмотрела на высоченную шпильку.

— Конечно! — Амалия продефилировала туда-сюда по торговому залу, демонстрируя, как в этом можно ходить. Получалось у нее неплохо. — Единственное, что меня смущает, — сказала она задумчиво, — это цена.

О да, цена смущала и Тину — триста пятьдесят долларов за пару. С ума сойти!

— Дороговато, — она кивнула.

— Дороговато?! — от удивления Амалия закашлялась. — Да ты что?! Наоборот, они подозрительно мало стоят. Нет, хорошее дешевым не бывает, — она сбросила босоножки. — Пожалуй, я не стану их брать. Поехали на Кутузовский, говорят, там новый бутичок открылся.

Вот так, почти час примерок коту под хвост, Тина страдальчески вздохнула. Интересно, сколько еще магазинов в списке Амалии? Так ведь скоро все рынки закроются.

— Нам еще долго? — спросила она, усаживаясь вслед за Амалией в машину.

— Ты о чем? — Амалия достала из сумочки косметичку, принялась пудрить нос.

— Сколько еще магазинов вы планируете посетить?

— Не знаю. Пять-шесть, а что?

— Мне нужно заехать на рынок.

— Зачем?

Тина раздраженно дернула плечом:

— Знаешь, мне тоже нужна одежда.

— На рынке?! — Амалия захлопнула пудреницу, перегнулась через сиденье, чтобы рассмотреть ее получше. — Ты собираешься прибарахлиться на рынке?!

— У меня почти нет одежды.

— Это я уже заметила, — фыркнула Амалия, — ни одежды, ни вкуса. Ладно, поехали! Подберу тебе кое-что на первое время. Только на многое не рассчитывай, у меня осталось всего полторы тысячи долларов, а мне еще туфли покупать.

Тина отвернулась к окну. Всего полторы тысячи! Да за эти деньжищи она могла купить себе весь гардероб, а Амалия переживает, что может не хватить на туфли…

Для Тины выбрали бутик попроще, во всяком случае, ценники в нем не выглядели так устрашающе. Амалия осмотрела ее с ног до головы критическим взглядом, сказала:

— Так, тебе нужно что-нибудь приличное на вечер.

— А что будет вечером? — напряглась Тина. После такого суматошного дня вечер она планировала провести в своей комнате.

— Вечером будет ужин. Ты что, забыла? — Амалия неодобрительно покачала головой, как будто Тина только что попрала семейные устои. Затем потянула ее к стойке, на которой висели вечерние платья, выбрала огненно-красное с глубоким декольте и искусственной розой на поясе, велела: — Примерь!

— Это?! — Тина с опаской посмотрела на платье. — А оно не слишком… красное и короткое?

— В самый раз! — Амалия уже тащила ее к примерочной кабинке. — Красный цвет — фаворит сезона, вот, полюбуйся! — Она распахнула пиджак, демонстрируя красную шелковую блузку. — А мини из моды вообще никогда не выходит!

Платье обтягивало ее, точно вторая кожа, казалось, стоит только вздохнуть поглубже, и оно затрещит по швам. И длина была уж слишком «мини», Тину не покидало желание одернуть подол, натянуть его на голые коленки.

— Шик! — сказала Амалия, заглянув в примерочную кабинку.

— Оно мне мало, — попыталась возразить Тина.

— Глупости! Оно тебе в самый раз.

— И длина…

— А что длина? Нормальная длина. Так, теперь туфли.

Туфли были под стать платью: узкие, неудобные, на высоченном каблуке.

— Ну-ка, пройдись! — скомандовала Амалия.

— Не могу, — Тина протестующе замотала головой.

Она отродясь не ходила на таких каблуках. Это же не туфли, а орудие пыток.

— Можешь! — Амалия была непреклонна. — Дорогая, женщине твоего социального статуса не пристало ходить в бесформенных ботах. Шпилька и элегантность — это синонимы. Привыкай выглядеть достойно.

Тина попыталась: сделала робкий шажок, потом еще один.

— Ну вот, можешь, если захочешь, — прокомментировала ее несмелую попытку Амалия. Ты теперь хоть на женщину стала похожа, а то из-за твоего пионерского прикида не видны ни грудь, ни ноги.

— Зато теперь они слишком видны, — буркнула Тина.

Платье и туфли потянули на четыреста долларов, хотя, по мнению Тины, не стоили и десятой части от этой суммы. Утешало только одно — шопинг подошел наконец к концу, можно было ехать домой.

— Черт, забыли про косметику! — сказала Амалия, когда они уже выехали за МКАД, и осуждающе посмотрела на Тину.

— Тебе нужна косметика?

— Нет, это тебе нужна косметика. Не собираешься же ты выйти к столу без макияжа?

Вообще-то, Тина как раз собиралась, но озвучивать свои планы не стала.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — заключила Амалия и отвернулась.

Тина вздохнула с облегчением. К счастью, до самого дома Амалия молчала, и можно было спокойно наслаждаться тишиной. Заговорила она, уже выходя из машины:

— Ужин в восемь. У тебя час на сборы. Вот возьми, — она сунула Тине тушь и помаду. — И запомни, больше всего в женщинах твой отец ценит элегантность.

Тина молча кивнула, направилась к дому.

— Куда? — послышалось ей вслед. — А кто поможет мне донести покупки?

Тина уже открыла было рот, чтобы сказать, что в доме полным-полно прислуги, но вовремя прикусила язык. Во-первых, не стоит перенимать чужие барские замашки, во-вторых, с нее не убудет, а в-третьих, даже интересно, как живут жены олигархов.

Утолить любопытство Тине так и не удалось: дальше порога Амалия ее не пустила, забрала пакеты с покупками, улыбнулась и захлопнула дверь прямо перед Тининым носом. Очень мило! Прямо апофеоз хорошего тона. А плевать! Не очень-то и хотелось!

Тина вошла в свою комнату, бросила обновки на кровать, огляделась в поисках пакета с пирожками. Конечно, перекусывать перед ужином неправильно, но уж больно хотелось есть.

Пакета нигде не было, наверное, его забрала горничная, когда прибиралась в комнате. Плохо, надо будет ей сказать, чтобы не выбрасывала ничего без разрешения. Можно было бы спуститься на кухню и попросить у Надежды Ефремовны бутерброд, но что-то подсказывало, что одним только бутербродом дело не ограничится, а наедаться никак нельзя — впереди семейный ужин и нужно как-то влезть в узкое платье, будь оно неладно. Пообрывать бы руки тому модельеру, который выдумал такое безобразие. В голове мелькнула крамольная мысль — а не послать ли все к черту и не явиться ли к ужину в чем-нибудь из своей старой одежды, но Тина прогнала ее прочь. Одного раза вполне хватило, вчера в своем простецком наряде она весь вечер чувствовала себя белой вороной. Нет уж, раз в этом доме принято выходить к ужину при полном параде, значит, так тому и быть. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Вот только интересно, где она найдет еще одно вечернее платье? Ведь, если следовать логике Амалии, появляться в одном и том же наряде дважды — дурной тон.

На сборы ушло полчаса. Тина справилась бы и раньше, если бы не пришлось накладывать макияж. Вот в чем она была не сильна, так это в обращении с косметикой. Дед «боевую раскраску» не терпел, считал, что в семнадцать лет достаточно тех красок, что даны природой, и малейшую Тинину попытку ослушаться пресекал на корню. С тушью она худо-бедно разобралась, а вот с помадой пришлось повозиться. Помада была кроваво-красной, понятно, что в цвет платья, но Тине она не шла категорически — слишком ярко, слишком броско, чересчур по-взрослому. Тина придирчиво изучила свое отражение в зеркале. Да, именно по-взрослому. И платье, и макияж, и туфли делали ее старше лет на десять. Интересно, это и есть элегантность?..

Когда пришло время спускаться к ужину, она вдруг поняла, что боится. Люди, собравшиеся в обеденном зале, только формально могут считаться ее родственниками, а на самом деле они для нее чужие, так же, как и она для них. Семья в Тинином понимании была чем-то светлым и уютным, не придающим излишнего внимания таким мелочам, как форма одежды. Может, она ошибалась?

Дверь, ведущая в обеденный зал, оказалась тяжелой и неподатливой, на бронзовой ручке остались влажные следы от Тининых пальцев. Господи, хоть бы на сей раз все прошло хорошо и закончилось как можно быстрее! Даже на выпускных экзаменах она так не волновалась.

Тинино появление встретили гробовым молчанием. Разговоры стихли, как только она переступила порог. Вся семья была в сборе: отец, Амалия, Серафим, дядя Вася и даже мужчина с необычной фамилией Серебряный. И все они смотрели на Тину: отец со смесью негодования и удивления, Амалия со сладкой улыбкой, Серафим насмешливо, дядя Вася недоуменно, Серебряный просто с вежливым интересом. Неужели она опоздала? Но ведь на часах еще только без пяти минут восемь…

— Добрый вечер. — В наступившей тишине ее голос прозвучал неестественно громко.

Отец ничего не ответил, Амалия продолжала улыбаться, Серафим тоже ухмылялся и рассеянно поигрывал ножом, дядя Вася хмурился, и только Серебряный вежливо кивнул в ответ на приветствие.

Что дальше? Ощущение такое, словно ее появлению, мягко говоря, не рады. Может, в ее отсутствие что-то случилось? Почему все так на нее смотрят? В любом случае оставаться на пороге — глупо, надо двигаться к столу.

Каблуки были очень высокими, а паркет в обеденном зале очень скользким. Нужно идти осторожно, выверять каждый шаг. Господи, какой кошмар…

Когда Тина наконец добралась до своего места, она чувствовала себя как пробежавший всю дистанцию марафонец.

— По какому случаю вырядилась? — громким шепотом поинтересовался Серафим, так и норовя заглянуть в вырез ее платья.

Что значит — по какому случаю? Она вырядилась по случаю семейного ужина. Здесь же так принято…

Тина украдкой осмотрелась и залилась краской стыда. Сегодня все было не так, как вчера. Мужчины были одеты по-домашнему просто: отец и дядя Вася в рубашки и брюки, Серафим и Серебряный в тенниски и джинсы, а Амалия… Амалия казалась эталоном сдержанности и вкуса. Закрытое черное платье, скромная нитка жемчуга, волосы, стянутые в узел на затылке, макияж если и есть, то настолько искусный, что его и не заметишь.

А тут она — вся такая расфуфыренная, размалеванная, красная, как пожарная машина… От стыда захотелось провалиться сквозь землю или, на худой конец, спрятаться под стол.

— В этом доме ужин подают в половине восьмого, дочка, — голос отца звучал угрожающе спокойно.

— Но ты же сказала… — Она бросила беспомощный взгляд на Амалию.

— Я сказала — в половине восьмого, — улыбка Амалии стала еще шире. — Ты, наверное, невнимательно меня слушала.

— Да, наверное, я ошиблась. — Тина уткнулась в тарелку. Она совершенно точно помнила, что сказала Амалия, но понимала, что спорить бесполезно.

— Я еще недоговорил! — голос отца ожег, точно хлыстом. — Клементина, на кого ты похожа?!

Тина испуганно одернула платье.

— Как можно явиться к ужину в таком непристойном виде?! Это платье, — отец поморщился, — годится только для панели.

Амалия наклонилась к отцу, шепнула ему что-то на ухо, тот молча кивнул, сказал уже мягче:

— Дочка, я понимаю, что семнадцать лет ты была предоставлена самой себе и твоим воспитанием никто не занимался…

— Это неправда! — ее голос дрожал от обиды. — У меня был дед, и я не росла на улице! — Жизнь научила ее, что нужно защищаться, если не хочешь остаться аутсайдером, надо отвечать ударом на удар. — А ты, — она вперила взгляд в отца, — привез меня сюда и бросил! Ничего не показал, ничего не объяснил!

— Клементина! — в голосе отца зазвенел булат. — Мы обсудим это позже, не за ужином.

— Почему?! — Она уже не могла остановиться, копившееся все эти дни напряжение нашло наконец выход. — Ты же можешь себе позволить прилюдно сравнивать меня с проституткой!

— Ого, а у девочки есть коготки! — сказал Серафим восхищенно.

— Замолчи! — рявкнул отец. — Не смей вмешиваться, когда я разговариваю со своей дочерью. А ты, — он сейчас смотрел только на Тину, — будь любезна, выйди из-за стола. Вернешься, когда переоденешься в приличную одежду и умоешься.

Вот она — новая жизнь во всей красе! А баба Люба говорила, что хуже не будет…

Тина решительно встала, обвела присутствующих напряженным взглядом. Ее новая семья… Какая прелесть! Слезы были уже близко, закипали в горле, грозили вырваться наружу. Надо спешить…

Тина забыла про высокие каблуки и скользкий паркет. До двери оставалось совсем ничего, когда она упала. И не упала даже, а рухнула, больно ударилась боком и коленом, некрасиво, как в глупых комедиях, проехалась по зеркальному паркету. В довершение всех бед порвалось проклятое платье, разъехалось от подола до подмышки, задралось до самой талии.

— Ну что же ты так неосторожна, Клементина? — послышался над ухом голос Серафима. — Дай-ка я тебе помогу!

Она молча оттолкнула тянущиеся к ней руки, чтобы не разреветься в голос, до крови прикусила губу, держась за ушибленный бок, встала, выбежала из зала. Силы воли хватило, чтобы добраться до комнаты. Тина еще успела защелкнуть замок и только потом расплакалась. Заливаясь горючими слезами, она сбросила туфли, содрала ненавистное платье и принялась методично кромсать его на кусочки. Плотная ткань рвалась с трудом, но Тина очень старалась, вымещая на платье злость и обиду.

Слезы закончились, когда она добралась до розы. Тина даже не заметила, как они высохли и когда ушла злость. Осталась только пустота и глухая обида. А еще твердая уверенность, что все произошедшее было срежиссировано заранее. Амалия! Это все ее рук дело. Но за что? Что плохого она сделала этой стерве?..

Тина подошла к зеркалу, полюбовалась своим отражением — синяк на полбедра, опухшее от слез лицо с черными потеками туши. Надо умыться и переодеться, смыть с себя это мерзкое чувство, негативную информацию, как сказал бы дед. Разумеется, она не станет возвращаться обратно к людям, которые только по какому-то недоразумению считаются ее семьей. У нее нет семьи, она сама по себе. И вообще, возможно, детский дом — это не такой уж плохой вариант.

Решение сбежать родилось спонтанно. На тот момент оно показалось Тине очень разумным и очень аргументированным. Здесь она все равно никому не нужна, даже отцу. Он просто исполнил свой долг, приютил бедную сиротку. Приютить-то приютил, а вот что делать с ней дальше, не знает. Наверное, точно такое же происходило с ее дедом в далеком прошлом, семнадцать лет назад. Но тогда у Тины не было права голоса, а сейчас она взрослая, почти совершеннолетняя. Она вправе самостоятельно распоряжаться своей судьбой…

В дверь постучали. Девушка бросила взгляд на часы — девять вечера, ужин наверняка уже закончился.

— Тина! Эй, деточка, открывай! — послышался из-за двери голос Надежды Ефремовны. — У меня поднос тяжелый, открой быстрее!

Она немного поколебалась, а потом все-таки распахнула дверь.

— Что так долго-то? — спросила Надежда Ефремовна, ставя внушительных размеров поднос на журнальный столик. — Вот, я тебе покушать принесла.

— Это он вам велел? — Тина покосилась на поднос.

— Кто?

— Мой отец.

Повариха покачала головой, сказала:

— Заходила Леопольдовна, просила принести тебе ужин в комнату, сказала, что тебе нездоровится. А тебе и правда нездоровится? Может, врача вызвать?

— Не надо врача, уже все в порядке.

— А что лицо заплаканное?

— Ничего.

— То-то я и вижу, что ничего! — Надежда Ефремовна подбоченилась. — Леопольдовна нервничает — это же неслыханное дело! Яков Романович ходит мрачнее тучи, даже от вечерней чашки кофе отказался. Иван Матвеевич, гость евоный, уехал сразу после ужина, хотя горничные ему уже и гостевую комнату приготовили. И Серафимка куда-то на ночь глядя укатил. Наверное, в Москву, денежки сестричкины проматывать. И только Амалия, — повариха поморщилась, — ходит довольная, как кошка, которая мышку съела.

Тина усмехнулась: уж ей ли не знать, какую именно мышку съела эта драная кошка.

— Ай, да бог с ними! — Надежда Ефремовна махнула рукой. — Мне главное, чтобы дите голодным спать не легло. Кушай, пока не остыло.

Тина посмотрела на поднос. Волнение волнением, а есть по-прежнему хотелось очень сильно, тем более что для осуществления ее плана понадобятся силы и информация, а повариха, по всему видать, любит поговорить.

За информацией дело не стало. Пока Тина уплетала ужин, простодушная Надежда Ефремовна выболтала ей все «военные тайны». Главное, Тина выяснила, что при желании и определенном везении удрать из поместья вполне реально, и даже не нужно ломать голову, как пройти мимо поста с охраной. Можно воспользоваться другим путем, тем, через который проникает в дом приходящая прислуга. По словам Надежды Ефремовны, в глубине сада есть «черный ход», лазейка в заборе. Лазейка выводит прямо на дорогу, а там двести метров — и автобусная остановка. Последний рейс до райцентра уходит в половине одиннадцатого, Тина украдкой посмотрела на часы — было двадцать минут десятого, у нее еще есть час на сборы. Надо только спровадить Надежду Ефремовну. Она широко зевнула, виновато посмотрела на повариху.

— Ай, заговорила я тебя совсем, — засуетилась та, сгружая грязную посуду обратно на поднос. — Ложись отдыхай, и знаешь что? — она погладила Тину по голове. — На отца не серчай. Он человек хоть и резкий, но справедливый и отходчивый. С ним ласкою надо. Вон, посмотри, как Амалия его обхаживает. Даром что чужая ему, а хвостом вертит, что та лиса. И из мужа денежки тянет, и из Якова Романыча нашего. Вот и ты бы так, по-умному.

Тина кивнула. Иногда лучше согласиться, чем вступать в дискуссии. Особенно когда времени в обрез.

Когда за поварихой наконец захлопнулась дверь, она не стала мешкать: побросала в сумку одежду, влезла в джинсы и свитер. Все, она готова, можно двигать. Главное — добраться до «черного хода» незамеченной. Вот теперь Тина порадовалась, что живет практически в одиночестве, меньше риска встретить кого-нибудь из прислуги или домочадцев. А еще хорошо, что здесь есть свой отдельный выход.

Тина вышла на улицу, крадучись, обошла здание, оказалась в саду. Прежде чем нырнуть в быстро сгущающиеся сумерки, обернулась, пару секунд полюбовалась сияющим огнями зимним садом. Да, Анна Леопольдовна была права — зрелище завораживающее, жаль, что у нее нет времени, нужно еще отыскать «черный ход».

Сад оказался очень большим, намного больше, чем она себе представляла. Тина прошла метров пятьсот, прежде чем уткнулась в кирпичный забор. Так, дальше она станет держаться забора, только бы правильно выбрать направление. Справа доносился приглушенный гул машин, скорее всего шоссе именно там. Идти пришлось недолго, через пару десятков шагов она наткнулась на ту самую лазейку. Провал в кирпичной стене был небольшим, со стороны дома его маскировали заросли кустарника, и в темноте Тина едва его не проскочила.

Дальше, после того как девушка выбралась за пределы отцовских владений, дело пошло легче. Остановку она нашла без труда, рейсовый автобус, старый дребезжащий «ЛАЗ», пришел без опоздания. На вокзале в райцентре тоже повезло — поезд до ее родного города уходил через час. Ночь в дороге, и рано утром она будет уже на месте.

* * *

Из отмеренных Яну судьбой двух месяцев один уже подходил к концу. Положа руку на сердце, он не пожалел ни об одном из прожитых дней, как ни разу не пожалел о том, что взял с собой в Париж Тину. С ней не было никаких хлопот. Наоборот, с ней оказалось светло и празднично. Случались даже такие моменты, когда Ян думал, что без Тины поездка в Париж не имела бы никакого смысла. Что ему здесь делать одному?

А девчонка-то славная, солнечная и светлая, несмотря на весь свой готический антураж. Впрочем, с ее внешним видом уже произошли кое-какие метаморфозы. Нельзя сказать, что без участия Яна. От яркого макияжа он отучил ее еще в первую неделю, соврал, что у него аллергия на косметику, особенно на пудру и помаду. Она пыталась спорить, говорила, что на ночь смывает макияж и при особо тесном контакте ему ничего не угрожает, но Ян пошел на хитрость, заявил, что «особо тесных контактов» ему хочется не только в темное время суток, но и днем, и что заставлять его ждать, пока она умоется, крайне негуманно.

С одежками все тоже прошло более или менее безболезненно. В Париж пришел африканский зной, и Тина почти без колебаний сменила свою экипировку на легкие платья и босоножки. Чтобы совсем уж не ломать ее привычки, Ян нашел компромиссное решение — цвета остались прежними: черный и красный, но теперь, в отсутствие безумного макияжа, они приобрели совершенно другое звучание. Благородный черный и жизнеутверждающий красный — вот как они теперь воспринимались.

Обновленная Тина выглядела до умопомрачения молодой и хорошенькой — настоящая француженка. Хотя о чем это он? Ни одна француженка ей и в подметки не годилась. Ян чувствовал гордость и удовлетворение, когда во время прогулок по Парижу на его маленькую подружку оборачивались другие мужчины. Мысль, что Клементина целиком и полностью принадлежит только ему одному, грела душу, хоть как-то уравновешивала страх и отчаяние.

Удивительное дело, отмеренных Яну дней оставалось все меньше, а чувствовал он себя все лучше. Даже ненавистная головная боль прошла. Тинины руки творили чудеса, жаль, что они не могут продлить ему жизнь. Так не хочется умирать! Особенно сейчас, когда восприятие обострено до предела и от яркости окружающего мира голова идет кругом.

Иногда страх сменялся вспышками гнева. Ян знал, что это проявление слабости, но ничего не мог с собой поделать. Мысль, что его не станет, а этот красочный мир останется, убивала. В такие моменты он срывался на Тине, ведь она тоже была частью этого мира, она тоже останется, когда он в последний раз сыграет с судьбой в кости…

Тина… Тина-Тина-Клементина… Удивительная девушка. Она терпела все его выверты, одним только взглядом, робким поцелуем гасила полыхающий в его душе пожар, и тогда Яну становилось стыдно, до слез, до зубовного скрежета. Эта маленькая девочка-пташка оказалась намного сильнее его. Уж она бы точно не стала устраивать истерик и срывать зло на других. Хорошо, что она такая чистая и, не зная истинной причины его ярости, все еще остается рядом с ним…

Тот день был особенно плохим. Ян почувствовал это с самого утра: по дробному перестуку в голове, по поднимающемуся в душе мерзкому мутному чувству ненависти к окружающему миру. Новый приступ, очередное доказательство его слабости, звоночек, напоминающий о том, что время уходит.

Тина тоже это почувствовала, она всегда удивительно тонко чувствовала такие вещи, его маленькая девочка. Утром, сразу после завтрака, она ушла «по всяким женским делам», предоставила Яна самому себе.

Он продержался до вечера, душил в себе ярость, выжигал каленым железом. Он уже решил, что справился со своими демонами и даже отважился на вечернюю прогулку с Тиной. Если бы он знал, чем закончится та прогулка, остался бы дома…

Они решили прогуляться к собору Парижской Богоматери, Тине нравилась его торжественная, немного мрачная архитектура, а Ян просто любил гулять по вечернему Парижу. Они подходили к мосту Святого Михаила, когда увидели какое-то оживление на его пешеходной части. Худой парень, на котором из одежды были только трусы, перебрался через перила и о чем-то спорил со своими товарищами.

— Самоубийца? — спросил Ян, не сводя взгляда с парня.

— Не самоубийца, а дурак! — Тина нервно дернула плечом.

Теперь, когда Ян уже совершенно точно знал, что месяц назад она не собиралась прыгать с моста, а просто испытывала себя «на прочность», эта ее реакция на происходящее показалась ему хоть и оправданной, но все же излишне резкой.

— Почему «дурак»? Просто несчастный человек. Наверное, у него какие-то проблемы.

— С головой у него проблемы! — сказала Тина неожиданно зло. — Понимаешь, что он собирается делать? Прыгать с моста на спор!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Есть такая специфическая забава — прыгать с моста в Сену. Мне Пьер рассказывал. Это, видишь ли, круто, вот и прыгают отморозки. Пойдем! — Она взяла Яна за руку. Несмотря на жару, ее пальцы были холодными, как лед.

— А что ты так разволновалась, Пташка? — Ян не спешил уходить. — Может быть, это не совсем умно, но и не смертельно.

— Иногда смертельно, — сказала она тихо. — В Сене очень сильное течение. Бывали случаи, что те, кто прыгал с центральной части моста, не могли выплыть. Пойдем же, Ян!

Он присмотрелся — парень в трусах, похоже, рисковать не хотел, прыгать собирался почти у самого берега. Трус. Хотя почему трус? Мост высокий, метров тридцать, не меньше, просто чтобы спрыгнуть с него, нужна немалая смелость. Парень медлил, поглядывал то на приятелей, то на мутные воды Сены. Впору делать ставки: прыгнет или не прыгнет. Ян бы поставил на то, что парень спасует: если не прыгнул сразу, то с каждой последующей секундой решиться все труднее.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы на мосту не появилась полицейская машина. Смельчак тут же проворно перебрался обратно на пешеходную часть, подхватил одежки и вслед за товарищами дал стрекача. Ян вдруг почувствовал разочарование и досаду, зато Тина вздохнула с заметным облегчением.

Они гуляли до позднего вечера. Гуляли бы и дольше, если бы погода не начала стремительно портиться. Поднялся сильный ветер, в воздухе запахло грозой. Тина торопилась домой, боялась промокнуть, а у Яна из головы не выходила сцена на мосту Святого Михаила. Он же всю жизнь мечтал прыгнуть с парашютом, а тут вот тебе — пожалуйста, тот же самый экстрим и даже круче. Высота приличная, течение сильное, надвигающаяся гроза, темнота и главное — никакой страховки. Выплывешь — молодец, не выплывешь — твои проблемы. Замечательная возможность сыграть с судьбой в русскую рулетку. Кому быть повешенным, тот не потонет…

На подступах к мосту Ян решился, обнял Тину за плечи, сказал как ни в чем не бывало:

— Пойдем пройдемся.

Она не хотела — по глазам было видно. Ян знал, что она боится высоты, и все равно потянул на мост. Он решил испытать себя и совсем не думал, что ломает ее. Было даже интересно — пойдет она за ним или не пойдет.

Она пошла. Вцепилась в его руку мертвой хваткой, побледнела от страха, но все равно пошла. Ровно на середине моста Ян остановился, запрокинул лицо к небу, на щеку упала крупная капля. Гроза должна была начаться с минуты на минуту, люди загодя поспешили убраться от непогоды, и на мосту они оказались сейчас одни. Редкие машины не в счет. Он снял туфли, протянул их Тине.

— Что ты делаешь? — Ее голос дрогнул.

— Ничего особенного, просто хочу попробовать.

— Что попробовать?

— Попробовать прыгнуть. — Он улыбнулся бесшабашно и зло одновременно. — Это будет интересно.

С тихим всхлипом Тина повисла у него на шее, зашептала неразборчивой скороговоркой:

— Не надо! Ян, родненький, ну пожалуйста, не надо!

— Все будет хорошо, Пташка. — Он расцепил ее холодные пальцы, оттолкнул от себя. — Ничего не бойся, все будет хорошо.

— Не надо!

Она твердила это «не надо» как заклинание или молитву. Глупая девочка, он уже все решил.

Не говоря ни слова, Ян перелез через перила. В лицо тут же ударил порыв ветра. На всех мостах дует ветер. Сердце забилось, заметалось в грудной клетке, ладони взмокли. Надо прыгать сейчас, потому что время уходит, а вместе со временем тает и решимость.

Теперь он очень хорошо понимал того мальчишку, каждой клеточкой своего тела чувствовал высоту и опасность. Вниз смотреть нельзя, небо он уже видел, Ян обернулся… Тина стояла в метре от него. Кулачки прижаты к груди, в глазах ужас пополам с ненавистью, губы что-то шепчут.

— Все будет хорошо, — сказал он не то ей, не то себе, сделал глубокий вздох и разжал непослушные пальцы. Осталось только сделать шаг. Ян его сделал под аккомпанемент отчаянного женского крика…

Полет-падение длился недолго, Ян даже испугаться как следует не успел. Гораздо страшнее оказались холодные объятья реки. Вода хлынула в горло, потянула вниз. Ян забился, задыхаясь, ничего не видя в кромешной темноте, рванул вверх…

Он вынырнул, беспомощный, заходящийся кашлем, вдохнул пьяняще-сладкий воздух — точно заново родился.

А течение и в самом деле было очень сильным. Странно, с виду Сена такая степенная и цивилизованная. Течение вкупе с начавшимся ливнем и парализующим холодом были очень серьезными противниками. Трое против одного. Ян усмехнулся — ну ничего, он еще поборется! Он перевернулся на спину, посмотрел вверх на черную громадину моста, думал разглядеть Тину. Не увидел, слишком высоко, слишком темно.

Все, надо выбираться, пока его не снесло совсем уж далеко…

Это был очень серьезный бой. Как там у Льюиса Кэрролла говаривала Алиса? «Мне приходится бежать, чтобы просто оставаться на месте». Так и Яну приходилось грести изо всех сил, просто чтобы оставаться с рекой на равных. Плохо различимый в темноте берег приближался очень медленно. Каждый отвоеванный у реки метр отдавался в мышцах невыносимым напряжением и болью.

Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. А так ли уж неоспоримо это утверждение?.. Ян уже начал было сомневаться, когда наконец добрался до каменных ступеней набережной. Дрожащий от холода и усталости, он вполз на бетонные плиты, рухнул на колени и закрыл глаза. Сверху лил дождь, в висках стучала кровь, в голове взрывались фейерверки, а Ян чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле. Так и хотелось заорать во все горло: «Я сделал это!»

Он бы и заорал, но на крик не осталось сил. Сил хватило лишь на то, чтобы сидеть на бетонных плитах набережной и улыбаться…

Тина заподозрила неладное, когда Ян вдруг решил прогуляться по мосту Святого Михаила. Сердце сжалось от недоброго предчувствия, по позвоночнику пробежала дрожь. Нет, он этого не сделает, он очень рассудительный и здравомыслящий, гораздо более здравомыслящий, чем она.

А Ян решился! Наплевал на свой рационализм и на ее страх, захотел поспорить с судьбой. Господи, зачем?! У него же все есть, он молод, здоров, богат. Зачем этот неоправданный риск?..

Он решился, и она не смогла его остановить, не нашла нужных слов, не нашла в себе смелости подойти к перилам моста. А он разжал пальцы, вскинул руки, как для полета, и шагнул в пустоту…

Тина закричала, громыхнуло, черное небо перечертила ослепительная-белая молния, хлынул дождь — апокалипсис начался…

Она, задыхаясь, бежала по набережной, на мгновение останавливалась, всматривалась, вслушивалась в зыбкую темноту и снова бежала. Высокие каблуки мешали, она сбросила туфли на бегу, дальше помчалась босиком. Правую ступню что-то больно кольнуло. Ерунда! Только бы успеть, только бы найти его…

Тина попробовала кричать, звать Яна, но что-то случилось с ее голосом, кричать не получалось. И этот гром…

Сколько она уже пробежала? Пятьсот метров, километр? Он должен был уже выплыть, выбраться на берег, а его все нет…

Впереди в пелене дождя показался черный силуэт.

— Ян?! — Отчаяние придало ей сил, выпустило голос на волю. — Ян!!!

— Пташка! — С его голосом тоже что-то творилось, если бы он не назвал ее Пташкой, она бы его не узнала. — Пташка, я здесь…

Тина замерла, первое, что она почувствовала, это облегчение, такое невероятное и такое сильное, что задрожали коленки. Ян выплыл, он жив, и он ее не бросил! Спасибо тебе, Господи! Но почти сразу же, не дав опомниться и отдышаться, Тину захлестнула слепая ярость.

Как он мог?! Как он только посмел поступить с ней так жестоко?! Она же его просила, умоляла, а он взял и прыгнул. И утащил с собой в Сену ее бедную душу. Она целую вечность была без души. А это так страшно…

— Пташка?! — тонкий, едва различимый силуэт замер в нескольких метрах от него. Ян слышал частое, сбивчивое дыхание. Бежала. Пока он плыл, она бежала вслед за ним по набережной. — Пташка, я здесь!

Она шагнула навстречу, точно материализовалась из пронизанной дождем и электричеством темноты.

— Ненавижу тебя! — Она швырнула ему под ноги его туфли, развернулась, чтобы уйти.

Ян поймал ее в самый последний момент, ухватил за тонкое запястье, прижал ее горячее, извивающееся тело к своему мокрому и уставшему, нашел ее губы.

— Ненавижу, — шептала его девочка-пташка, — ненавижу, ненавижу…

Ян гасил ее ненависть поцелуями, прижимал к себе все сильнее, боялся, что если в этой кромешной тьме она вырвется, то он ее больше не найдет, чувствовал, что его пташка готова улететь насовсем.

— Прости меня, прости…

Ее платье пропиталось дождем и речной водой, прилипло к телу. Ян согрелся, теперь ему было даже жарко, а она замерзла, ее била крупная дрожь. А может, это и не от холода вовсе, а от волнения и страха, оттого, что из нее выходила ненависть?..

— Как ты мог? — Она больше не вырывалась, не делала попыток улететь. — За что ты так со мной?

— Прости! — Так же, как она, там, на мосту, твердила свое «не надо», он сейчас повторял свое «прости».

Конечно, он виноват, он только сейчас начал понимать, что, случись непоправимое, Тина осталась бы совсем одна. Нельзя было с ней так…

— Пусти! — Она отстранилась. — Тебе нужно обуться.

Смешная, зачем обуваться, когда кругом сплошная вода?

— Ты не уйдешь? Пообещай, что не уйдешь.

— Обещаю.

Пока Ян торопливо обувался, Тина стояла рядом, зябко обхватив себя руками за плечи. В темноте он не видел ее лица, не мог понять, о чем она сейчас думает, на что смотрит. Он все исправит. Он даже знает, что нужно сделать…

Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Ничего особенного — для летней грозы это вполне нормально. То, что Тина босая, Ян увидел, только когда они вышли под тусклый свет фонарей. Мало того, ее правая нога была в крови.

— Что это? — спросил он испуганно.

Она пожала плечами.

— На каблуках бежать было неудобно.

— А кровь?

— Наверное, поранилась.

До такси он нес ее на руках. Это самое малое, что он мог для нее сделать. Тина больше не вырывалась, наверное, устала. Даже удивленные взгляды редких прохожих оставляли ее равнодушной, даже испуганные охи мадам Розы, увидевшей ее пораненную ногу. Девушка молчала, когда он обрабатывал ее рану и снимал с нее мокрое платье. Даже когда он занимался с ней любовью, она не проронила ни слова, а когда все закончилось, уткнулась носом ему в плечо и уснула. Какой-то невидимый предохранительный клапан открылся только глубокой ночью: Тина металась, звала сначала его, потом какого-то Пилата, умоляла их не прыгать…

Пилат… это еще кто такой? В сердце заворочалась ревность, за месяц Ян привык считать Тину только своей. Его пташка, его готическая девочка. А у девочки, оказывается, тоже есть тайна…

От жесточайшего приступа хандры и ревности его спасли воспоминания: то, как она, босая, бежала за ним по набережной Сены, то, с какой болью и нежностью шептала свое «ненавижу», то, как прижималась к нему всем телом. В этих воспоминаниях не было места какому-то Пилату. В этих воспоминаниях она принадлежала ему одному. Ян улыбнулся, поцеловал Тину во влажный висок, сказал шепотом:

— Я больше так не буду, Пташка. Я тебя больше никогда не обижу…

* * *

В дедовой квартире было темно и пахло затхлостью. Тина включила свет, настежь распахнула окна, поставила на плиту чайник. Ну вот она и дома! Точно и не произошло в ее жизни никаких перемен, и сказки про Золушку тоже не было. Если повезет, можно будет прожить здесь в тишине и уединении достаточно долго. Тетеньки из социальной службы, наверное, про нее уже и думать забыли, а отцу она не нужна. Скорее всего он даже вздохнет с облегчением, когда узнает, что она сбежала…

Пока Тина распаковывала свои нехитрые пожитки, вскипел чайник. Она заварила крепкий черный чай, еще из дедовых запасов, переоделась в домашнее, присела к столу. Странно, не была дома всего два дня, а уже успела соскучиться. И квартира стала такой родной, и мебель, и даже старая дедова одежда. Здесь все не так, как в отцовском доме. Здесь она сама себе хозяйка и никто больше не будет ей указывать, как жить и в каком виде выходить к столу.

В дверь позвонили. От неожиданности Тина вздрогнула, схватилась за сердце. Кто там в такую рань?..

К двери она подошла на цыпочках, заглянула в глазок и вздохнула с облегчением. В коридоре нетерпеливо пританцовывала баба Люба. В руках она держала швабру.

— Открывайте, ироды! Я щас милицию вызову! — заорала она во все горло.

Тина торопливо распахнула дверь и едва успела увернуться от швабры.

— Баба Люба, это я! — взвизгнула она и на всякий случай отпрыгнула в глубь прихожей.

— Тинка, ты, что ли?! — Соседка подслеповато сощурилась.

— Я. Да не шумите вы так, весь подъезд перебудите.

— А я слышу, шастает кто-то. — Соседка переступила порог, аккуратно прикрыла за собой дверь. — Решила, что воры забрались. И вправду хотела милицию вызывать. А ты чего вернулась-то? Неужели про иродов этих узнала?

— Про каких иродов?

— Вот не зря ж люди говорят про Божий суд, — затараторила баба Люба, — за злодеяния каждому воздастся. А что это мы на пороге стоим? Хоть на кухню пригласи соседку-то.

— У меня только чай, — сказала Тина рассеянно.

— А мне другого не надо, мне и чай сгодится. — Баба Люба поставила швабру в угол прихожей, расправила складки на юбке, шмыгнула в кухню.

— Отомстил за твои страдания-то Боженька! — послышался оттуда ее дребезжащий голос.

— Кому отомстил? — Тина прошла на кухню, присела к столу.

— Так тем гадам, что тебя покалечили, и отомстил, прибрал к себе неразумных. Аккурат в тот день, как ты уехала, и прибрал. Их только под утро нашли, холодненьких, всех пятерых…

— Почему пятерых? — переспросила Тина, сжимая чашку враз озябшими руками.

— Так пятерых! Мишку твоего и дружков его закадычных. Угорели они, как есть угорели. Водку пили в каптерке, той, что при старой школе, в печке огонь разожгли, а заслонку не открыли. А там же нора, а не каптерка, окон нет, только дверь…

Тина испуганно всхлипнула. Она знала эту каптерку, сама там не раз бывала вместе с Мишкой. И старую закопченную печурку помнила прекрасно. Да, иногда они ее разжигали, чтобы согреться. Но не в июне!..

— Если бы хлопцы не поупивались, так все бы живы остались. — Баба Люба покачала головой. — Эх, водка эта проклятущая! Что с людьми творит?! А в каптерке той, рассказывают, шесть пустых бутылок потом нашли. Стало быть, каждому по бутылочке и еще сверх того. Это ж доза, я тебе скажу…

Тина не дослушала, бросилась в ванную. Ее рвало долго и мучительно, так, словно это она только что выпила «по бутылочке и даже сверх того».

— Ну, горемычная, как ты там? — В дверь поскреблась баба Люба.

— Нормально. — Тина умылась, вытерла лицо полотенцем.

Упились, зажгли печку в июне, угорели… все до единого, и Миша с ними. Божья кара…

Из ванной Тина вышла с твердым намерением бежать. Не важно куда, да хоть куда глаза глядят, только бы как можно дальше отсюда…

На сборы ушло пять минут. Ничего не понимающая баба Люба путалась под ногами и тихо причитала. На объяснения не оставалось времени, надо уносить ноги. Она напишет бабе Любе письмо, может быть, как-нибудь потом.

— Да куда ж ты собралась, оглашенная?! — Старушка мертвой хваткой вцепилась в ее руку. — Ведь только ж приехала. Пойдем-ка ко мне, я тебе яишенку пожарю.

— В другой раз! — Тина чмокнула бабу Любу в щеку. — Мне надо бежать.

…Она не успела, опоздала всего на каких-то пару минут. За дверью ее ждал дядя Вася и двое незнакомых мрачных парней.

— Доброе утро, — сказал дядя Вася и вежливо поклонился бабе Любе.

Тина предприняла отчаянную попытку прошмыгнуть мимо него. Попытка успехом не увенчалась — не переставая улыбаться, дядя Вася поймал ее за шиворот, легонько встряхнул.

— Далеко собралась?

— Не ваше дело! — она попыталась вывернуться.

— А что это ты с дитем так обращаешься?! — Неустрашимая баба Люба потянулась за шваброй.

— Успокойся, мать, — сказал дядя Вася миролюбиво, — ничего плохого я ей, — он снова встряхнул Тину, — не сделаю. Знаешь, что она натворила?

— Что? — спросила баба Люба.

— Удрала из дому, от родного отца.

— Да что ты говоришь?! — ахнула старушка и с укором посмотрела на Тину. — А я-то гляжу, приехала одна ночью, вся какая-то взвинченная. Я ж думала, что это из-за похорон, а она вона что, сбежать надумала.

— Я сейчас закричу! — Тина изловчилась и пнула дядю Васю по колену. Другой бы от боли взвыл, а этому хоть бы хны, только зыркнул сердито да зубами скрипнул.

— Кричи, — сказал он после недолгих раздумий. — Только учти, будешь орать, я церемониться не стану, у меня от твоего отца есть все полномочия, даже на воспитательно-показательную порку. Не веришь? Артем! — он сделал знак одному из своих ребят, — покажи ей.

— Слушаюсь, Василий Игнатыч! — Артем сделал шаг вперед, и Тина с ужасом увидела в его руке настоящий армейский ремень.

— Этим? — спросила она шепотом.

— Пряжку только снимем, чтоб не так больно было, — «успокоил» дядя Вася.

— Премного благодарна.

— Рад, что оценила мою заботу. — По каменному лицу было не понять, шутит он или говорит серьезно.

— Я оценила отцовскую заботу, — Тина сжала кулаки. — Они все погибли. Баба Люба говорит — несчастный случай. Представляете, какое совпадение?!

— Не понимаю, о чем ты. — На лице дяди Васи не дрогнул ни один мускул.

— Я о Мишке и… — Тина всхлипнула, — и его друзьях. Они задохнулись от угарного газа.

— Это были твои друзья, девочка?

— Нет.

— Тогда я не понимаю, из-за чего ты так расстроилась.

— Не понимаете?! — Чтобы заглянуть ему в глаза, Тине пришлось привстать на цыпочки.

— Тина, мне надоели твои шарады, — сказал он устало. — По твоей милости я ночь не спал. Прошу, прояви благоразумие, нам надо ехать.

— Не хочу! — Тина до крови прикусила губу.

Дядя Вася кивнул, сказал неожиданно мягко:

— Когда ты исчезла, твой отец очень сильно расстроился, а ему нельзя волноваться, у него больное сердце.

— У него вообще нет сердца. — Тина вспомнила вчерашний ужин и покраснела.

— Это у тебя нет сердца. — Дядя Вася нахмурился. — Мне казалось, что ты взрослая, самостоятельная девушка, а ты ведешь себя, как ребенок. Тина, проблемы так не решаются.

— А как они решаются?

— Когда повзрослеешь, я тебя научу, а пока ты должна понять одно — от судьбы не убежишь. А твоя судьба — быть дочерью Якова Романовича.

— Незавидная судьба! — Она отвела взгляд.

— Уж какая есть. Ну, так как, ты поедешь с нами добровольно или мне придется применить силу?

— Неужто и правда дите бить надумался, ирод?! — подала голос баба Люба, все это время жадно прислушивавшаяся к их разговору.

— Успокойся, мать, — сказал дядя Вася и слегка ослабил хватку, — умные люди всегда найдут способ договориться. Да, Тина?

Она ничего не ответила, лишь молча кивнула.

— Вот и умница, — дядя Вася разжал пальцы, — у тебя пять минут на сборы…

* * *

В поместье они вернулись в половине двенадцатого. Дядя Вася сдал Тину Анне Леопольдовне и, не говоря ни слова, ушел.

— Яков Романович ждет вас в своем кабинете. — Лицо домоправительницы сохраняло невозмутимость, точно и не было никакого побега.

Тина молча кивнула, разговора с отцом в любом случае было не избежать, она это прекрасно понимала. А еще она до ужаса боялась отцовского гнева, перед глазами до сих пор стоял армейский ремень, а в ушах шелестел голос бабы Любы: «Отомстил за твои страдания Боженька-то…»

Анна Леопольдовна проводила ее до кабинета и ушла, точно так же, как недавно дядя Вася. Тина осталась одна перед закрытой дверью. Ей пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы постучать в эту дверь.

— Входи. — Голос отца звучал спокойно.

Тина сделала глубокий вдох, толкнула дверь.

Кабинет был большим, но далеко не таким огромным, как она себе представляла. Книжные шкафы, кожаный диван, рабочий стол, заваленный кипой каких-то документов, за столом — отец, в элегантных очках выглядящий незнакомцем.

— Присаживайся, дочка. — Он снял очки, потер переносицу, посмотрел на Тину задумчивым взглядом.

Тина уселась в кресло напротив, упрямо вздернула подбородок. Пусть он знает, что она не чувствует себя виноватой. Отец понимающе усмехнулся, и от этой его усмешки по спине пробежал холодок. Она приготовилась к бою…

— Я должен перед тобой извиниться. — Он начал бой не по правилам. Тина этого никак не ожидала и растерялась. — Вчера я повел себя некорректно. Прости, трудно быть отцом взрослой дочери.

Тина кивнула, все еще не до конца веря в происходящее.

— Но и ты поступила необдуманно, переполошила весь дом, поставила на уши службу безопасности.

Она надеялась, что отец скажет, что он тоже волновался, переживал за нее. Зря надеялась, судя по всему, его гораздо больше заботили организационные вопросы, чем ее безопасность. И точно в подтверждение ее мыслей Яков Романович добавил:

— На первый раз я тебя прощаю, но если подобное повторится, ты будешь наказана.

— Как? — не удержалась Тина. — Прикажешь меня выпороть?

Отец удивленно приподнял брови, сказал:

— Если понадобится, дочка, я выпорю тебя собственноручно, но у меня есть и другие, намного более эффективные способы воздействия, уж можешь мне поверить.

Она поверила, ни на секунду не усомнилась, что он не шутит. В кабинете повисла напряженная пауза, первой не выдержала Тина:

— Теперь я могу идти?

— Да. — Отец снова нацепил очки и стал похож на престарелого библиотекаря. — Хотя нет, подожди. — Он порылся в ящике стола, протянул Тине мобильный телефон и пластиковую карту. — В записной книжке есть номера всех моих телефонов, номер Анны Леопольдовны и Василия Игнатовича. Завтра будет решен вопрос с водителем для тебя.

— Зачем мне водитель? — Тина растерянно покрутила в руке мобильник.

— Ты умеешь водить машину? — вопросом на вопрос ответил отец.

— Нет.

— В таком случае кто-то должен возить тебя в город. Амалия не любит делиться своей прислугой.

О, это Тина уже заметила, Амалия вообще не любит делиться.

— А это что такое? — она кивнула на карточку.

— Это кредитка, я открыл счет на твое имя.

— Я не знаю, как ею пользоваться. — Она посмотрела на кредитку со смесью опасения и удивления.

Впервые за весь их разговор отец улыбнулся:

— Уверяю тебя, дочка, ты очень скоро этому научишься. Как подсказывает мой жизненный опыт, навыки обращения с кредитными картами у женщин в крови. Но для начала можешь снимать наличность в моем банке. Номер телефона управляющего тоже есть в твоем мобильном. И еще, — он побарабанил пальцами по столешнице, — в следующий раз, когда решишь купить новую одежду, возьми с собой Анну Леопольдовну.

— Зачем? — с вызовом спросила Тина.

— Затем, что у нее исключительно хороший вкус. Все, дочка, можешь идти, я и так уже потерял уйму времени.

Тина горько усмехнулась. Ну конечно, время — деньги. Как она могла забыть?!

Только выйдя из отцовского кабинета, она осознала, что державшее ее все это время напряжение отпустило. Буря миновала, по крайней мере, в этот раз. Вместе с облегчением пришло чувство голода. Надо бы сходить на кухню, что-нибудь перекусить.

— Клементина, вы куда? — Анна Леопольдовна появилась словно из-под земли.

— Есть хочу, — буркнула Тина, втайне надеясь, что домоправительница оставит ее в покое.

Не тут-то было. Похоже, в этом доме никто не собирался считаться с ее желаниями.

— К которому часу вызывать машину? — Анна Леопольдовна с сосредоточенным видом перелистывала записную книжку.

— А зачем мне машина?

— Проедемся по магазинам.

— Я уже вчера проехалась.

— Предлагаю вчерашний день вычеркнуть, — сказала домоправительница невозмутимо. — Никто не застрахован от ошибок.

— Особенно от чужих.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. — Тина посмотрела на часы. Анна Леопольдовна — не тот человек, от которого можно легко отделаться, в своей непоколебимости она чем-то похожа на отца. Поэтому гораздо умнее согласиться с ее планами, чем вступать в бессмысленную конфронтацию. — Я буду готова через час.

Шопинг с Анной Леопольдовной совсем не походил на шопинг с Амалией. Во-первых, она не стала распыляться на десяток бутиков, а привезла Тину в один, но очень большой магазин, в котором было все, начиная с нижнего белья и заканчивая шубами. И это «все» после долгих примерок и недолгих переговоров стало Тининым. Во-вторых, несмотря на внешний консерватизм, Анна Леопольдовна оказалась дамой очень продвинутой и в молодежной моде разбиралась не хуже, а намного лучше самой Тины. И, в-третьих, у нее и в самом деле был исключительно хороший вкус. Ни одна деталь Тининого будущего гардероба не приобреталась просто так, «потому что нравится». Юбка должна была подходить к блузке, блузка к пиджаку, а пиджак к туфлям. Косметики не требуется много, но она должна быть хорошего качества. Короче, поход по магазинам превратился в самый настоящий мастер-класс. Забыв о прошлых обидах и волнениях, Тина внимала Анне Леопольдовне с открытым ртом. Еще никогда в жизни покупки не приносили ей столько радости и удовлетворения.

Анна Леопольдовна действовала методично, постоянно сверялась с записями в своем блокноте, что-то вычеркивала, что-то дописывала. Ближе к вечеру, когда Тина совсем потерялась от пролившегося на ее голову «вещевого дождя», домоправительница устроила тайм-аут в небольшом, но очень уютном ресторане. Наевшись от души разных незнакомых деликатесов, Тина вдруг почувствовала, что у нее открылось второе дыхание. Этого как раз хватило на то, чтобы выслушать обстоятельную лекцию о том, как следует пользоваться мобильным телефоном и кредитной картой и сколько оставлять на чай в «приличных заведениях». А потом Анна Леопольдовна отвезла ее в салон красоты, называющийся весомо и загадочно — «Реинкарнация». Чтобы с Тиной произошла эта самая реинкарнация, понадобилось два часа. Зато из салона она вышла в новой одежде, с новой стильной стрижкой и макияжем ничуть не хуже, чем у великолепной Амалии. Удивительное дело, но реинкарнация затронула не только тело, но и душу. Во всяком случае, ту ее часть, которая отвечала за самооценку. А может, самооценку подняла одобрительная улыбка Анны Леопольдовны и восхищенный взгляд водителя? Не важно, главное, что впервые за многие месяцы, если не годы, Тина почувствовала гармонию с окружающим миром. Оказывается, шопинг — это здорово, а Анна Леопольдовна вовсе не такая грозная и черствая, как кажется. Тина разгладила несуществующие складки на брючках, полюбовалась изящными лакированными ботиночками, в зеркальце заднего вида поймала улыбающееся отражение Анны Леопольдовны и благодарно улыбнулась в ответ, одними губами сказала «спасибо».

Радужное настроение улетучилось на подъезде к отчему дому, большая стрелка часов неуклонно приближалась к семи, а в половине восьмого — ужин, будь он неладен.

— Анна Леопольдовна, можно я поем у себя? — шепотом спросила Тина, когда они вышли из машины.

— Тина, вы должны учиться быть сильной. Бегством проблему не решить. — Домоправительница улыбнулась.

— А как ее решить?

— Для начала не пасуйте перед трудностями, помните, чья вы дочь. Родство с таким человеком, как Яков Романович, налагает очень большую ответственность. Вы получите доступ к таким сферам, о которых большинство ваших сверстников даже не имеют представления, но и спрос с вас теперь будет совсем другой.

— Только с меня? — уточнила Тина. — А как же Амалия и Серафим? С них тоже другой спрос?

Анна Леопольдовна покачала головой:

— Я говорю о кровном родстве. Амалия и Серафим — всего лишь знакомые.

— То есть пряники — всего лишь знакомым, а кнут — кровным родственникам? — не удержалась Тина от резкости.

— Вам мало «пряников»? — Домоправительница обвела взглядом гору пакетов и коробок.

Тина тут же залилась краской стыда.

— Простите.

— Не нужно просить у меня прощения, просто примите правила игры, и все сразу станет на свои места.

Тина приняла правила игры. Кого ей бояться?! Ей, всю жизнь прожившей под одной крышей с дедом. Да дед дал бы сто очков вперед и Амалии с ее кознями, и Серафиму, и даже отцу. Плевать на страх! Она сильная и решительная, и если понадобится, она за себя постоит!

Самоустановка подействовала. Тина нашла в себе силы явиться к ужину с гордо поднятой головой, выдержать внимательный отцовский взгляд, приветливую улыбку дяди Васи, проигнорировать удивленно-саркастичную гримаску Амалии, равнодушно дернуть плечом в ответ на сомнительный комплимент Серафима. И столовые приборы она больше не роняла и на натертом паркете не поскальзывалась. А на душе все равно скребли кошки: новая жизнь обещала быть ох какой несладкой, и никакими «пряниками» не заглушить щемящую тоску по прошлому и горечь страшных подозрений. Ее отец — особенный человек, очень непростой и очень влиятельный. Интересно, как далеко он готов зайти, чтобы защитить то, что ему принадлежит?..

* * *

Идиллия длилась недолго, новый скандал разразился через пару дней после неудавшегося побега. Тина к тому времени уже более или менее хорошо ориентировалась в доме и отважилась на изучение внутреннего устройства поместья. Прослышав от прислуги про лошадей, начать решила с конюшни. И надо же было ей натолкнуться на Серафима…

— И куда это собралась наша наследная принцесса? — Серафим отвесил ей шутовской поклон.

Одет он был в костюм для верховой езды и, надо признать, выглядел весьма эффектно, как английский лорд на выезде.

— Просто гуляю, — буркнула Тина.

— Одна?

— А что тут такого?

— Нет, ничего, но вдвоем гулять интереснее. Давай я тебя провожу.

— Куда?

— Хочешь, покажу конюшню? Я как раз туда иду. Заодно и прокатимся!

Тина любила лошадей, никогда не общалась с ними тесно, но все равно испытывала к ним необъяснимое теплое чувство, граничащее с благоговением. Конная прогулка — о таком можно только мечтать. После недолгих раздумий симпатия к лошадям перевесила антипатию к Серафиму, Тина решилась.

В конюшне пахло сеном, в пронизанном солнечным светом воздухе плясали пылинки, в стойлах тихо всхрапывали лошади. Тина насчитала двенадцать, все красавицы, одна лучше другой. Серафим подошел к пегому жеребцу, ласково похлопал его по морде:

— Вот это Мальчик. Обычно я выезжаю на нем. Он немного норовистый, но это даже хорошо, так интереснее. Ты когда-нибудь ездила верхом?

Тина покачала головой. Серафим на секунду задумался, потом подошел к невысокой вороной лошадке, сказал:

— В таком случае лучше начать с нее. Она тут самая покладистая. Иди сюда, не бойся.

— Я не боюсь. — Тина подошла к стойлу.

Серафим достал из кармана несколько кусочков рафинада, протянул ей:

— На, угости ее.

— Как ее зовут? — бархатные губы лошадки приятно щекотнули ладонь, и рафинад исчез.

— Не помню. — Серафим пожал плечами. — Потом, если захочешь, спросишь у конюхов.

— А где конюхи сейчас?

— У них обед, но это не проблема, я сам оседлаю лошадей.

Безымянная лошадка мягко ткнулась мордой в Тинину шею, просительно фыркнула.

— Серафим, а еще сахар есть?

— Не стоит их баловать. — Серафим погладил Мальчика по лоснящемуся крупу. — У них специальный, рассчитанный до последней калории рацион. Сахар я проношу сюда контрабандой. Если Антип узнает, скандала не миновать.

— Антип? — переспросила Тина.

— Он главный конюх, за любую из этих лошадок готов горло перегрызть. Знаешь, сколько мне пришлось повоевать, чтобы получить его высочайшее дозволение выезжать на Мальчике? Лучше не вспоминать.

— А как же я?

— А что «ты»? Ты же дочь хозяина! Кто посмеет тебе что-нибудь запретить? Ну что, едем кататься?

— Едем! — Тина погладила лошадку.

Она думала, что ездить верхом страшно, а оказалось, что ничего страшного в этом нет. Серафим не соврал, лошадка была спокойной и покладистой, она мерно трусила за Мальчиком и лишь изредка замедляла шаг, чтобы отщипнуть придорожной травы. Серафим направил своего жеребца к выезду из поместья.

— Тут недалеко дубовая роща, — объяснил он. — Там места красивые, и лошадей никто не напугает.

— Далеко собрались? — охранник встретил их внимательным взглядом.

— В дубовую рощу. Хочу показать барышне окрестности.

— Когда планируете вернуться?

— О, господи! — Серафим с мученическим стоном воздел очи к небу. — Как мне все это надоело!

— Вы знаете правила, это распоряжение хозяина.

— Через час тебя устроит?

— Вполне! — Охранник нажал кнопку на пульте управления, ворота отъехали в сторону.

— Это всегда так? — шепотом спросила Тина.

— Всегда, когда дело касается лошадей. — Серафим раздраженно поморщился. — Происки нашего серого кардинала.

— А кто у нас серый кардинал?

— Антип, кто ж еще?! Нашепчет на ухо твоему папеньке, накляузничает, а остальным потом страдай.

— И что он нашептывает?

— Да ерунду всякую, — отмахнулся Серафим. — Что нельзя лошадей без присмотра оставлять, что выезжать на них можно только после его разрешения, и за каждую поездку нужно отчитываться, разве что в журнальчике не расписываться.

— Почему?

— Ну, во-первых, потому что Антип лошадей любит намного больше людей, а во-вторых, любая из этих лошадок стоит бешеных денег, вот он и дрожит над хозяйским имуществом.

— А нам точно не влетит? — спросила Тина, опасливо оглядываясь на охранника.

— Не волнуйся, — Серафим пришпорил своего коня. — Мы же ничего противозаконного не делаем, прокатимся часок, лошадей выгуляем.

Роща была потрясающей: вековые дубы верхушками подпирали небо, под копытами лошадей тихо похрустывали прошлогодние желуди, солнечный свет путался в ветвях и рассыпался на сотни ярких бликов. Из-за этого окружающий мир казался мозаичным. Трудно было представить, что вблизи человеческого жилища сохранилось такое заповедное место.

Лошадям тоже нравилось в роще, они повеселели, со спокойного шага перешли на легкую рысь. Мальчик, нетерпеливо всхрапывая, рвался вперед, безымянная лошадка старалась не отстать. Ее радостное нетерпение передалось и Тине. Захотелось ощущения полета, когда ветер в лицо и сердце бьется быстро-быстро, в унисон перестуку копыт, когда всадник и лошадь становятся единым целым.

Тина попробовала, и у нее почти получилось: точно почувствовав ее невысказанное желание, безымянная лошадка рванула вперед, на целый корпус опередила Мальчика, а потом…

А потом их полет закончился. Лошадка споткнулась на ровном месте, с жалобным ржанием рухнула на землю, Тину выбросило из седла. Последнее, что она запомнила перед тем, как отключиться, — это солнечные блики в прорехах молодой листвы.

Сознание возвращалось медленно, по-пластунски заползало в раскалывающуюся черепную коробку. Следом вполз голос:

— Эй, Тина, ты меня слышишь?

Она открыла глаза, моргнула — два Серафима слились в одного, испуганного и очень бледного.

— Как ты? — Он помог ей сесть.

— Что произошло? — Тина ощупала голову, на затылке наливалась здоровенная шишка.

— Кажется, у твоей лошади сломана нога. — Серафим кивнул на безымянную лошадку, с жалобным ржанием пытающуюся встать с земли.

— Но как же? — борясь с тошнотой и головокружением, Тина встала на четвереньки, подползла к лошадке. — Мы же ничего такого не делали, просто катались. Что теперь будет?

— Не знаю! — рявкнул Серафим. — Сейчас подтянется Антип со своими архаровцами, и от нас с тобой мокрого места не останется. Он за Ласточку никого не пожалеет.

— Ласточку? — Тина погладила лошадку по морде. — Ты же говорил, что не помнишь, как ее зовут.

Серафим поморщился, сказал недовольно:

— Не помнил, а теперь вот вспомнил. Какая разница?!

А разница была, и очень большая! Еще вдень ее приезда в поместье Антип предупреждал отца, что у Ласточки проблемы с ногой и выезжать на ней нельзя. С тех пор не прошло и недели, лошадь еще не успела оправиться, а они устроили скачки. Доскакались…

Антип появился через пару минут, не обращая внимания на Тину и Серафима, бросился к Ласточке, ощупал покалеченную ногу и зарычал:

— Кто?! Кто разрешил?!

Серафим, в отличие от Тины, если и испугался, то виду не подал, процедил сквозь зубы:

— А с каких это пор мы должны перед тобой отчитываться?

— У Ласточки была травма! — Антип подошел к ним вплотную. — Ветеринар запретил на ней выезжать.

Серафим равнодушно пожал плечами:

— А откуда нам было знать? Она же даже не хромала.

— Ты знала! — Антип вперил в Тину ненавидящий взгляд. — Ты слышала, что Ласточка нездорова! — он перешел на свистящий шепот: — В конюшне полно других лошадей, а ты выбрала именно ее. Почему?

— Я не знала, что это Ласточка, — Тина попятилась.

— Ты врешь! На стойлах есть таблички с кличками лошадей.

Таблички? Она не видела никаких табличек. Серафим сказал, что не знает, как зовут лошадку, и она поверила. А оказалось, что это та самая Ласточка, и Серафим знал…

Голова закружилась, чтобы не упасть, Тина оперлась спиной о ствол дерева, перекошенное яростью лицо Антипа стало расплываться.

— Ты ответишь, — донеслось до нее, словно через толстый слой ваты, а потом Антип резко отвернулся, принялся раздавать команды своим «архаровцам».

Тина сделала глубокий вдох, потерла глаза, пытаясь восстановить утраченную резкость.

— Эй, ты в порядке? — Серафим попытался обнять ее за плечи.

— Отвали!

— Что случилось? — он растерянно улыбался. — Ты расстроилась из-за этого хромого ублюдка? Наплюй!

— Ты знал! — она ткнула Серафима пальцем в грудь.

— Что знал?

— Ты знал, что это Ласточка!

В небесно-голубых глазах родственничка мелькнуло что-то такое, едва уловимое, а потом Серафим рассмеялся:

— Зачем мне тебя обманывать? Это паранойя!

Тина нервно дернула плечом. Она не знала зачем. Наверное, затем же, зачем Амалии понадобилось выставлять ее пугалом на семейном ужине. Причина наверняка была, только думать над ней сейчас не хотелось. Потом, когда перестанет болеть голова, Тина разложит все по полочкам и постарается понять, что происходит. А пока надо держаться подальше от Серафима.

На них больше никто не обращал внимания, все сгрудились вокруг Ласточки. Как она там, бедная?.. Подойти и спросить Тина не отважилась, побоялась вызвать новую вспышку гнева, не оглядываясь на Серафима, побрела к выходу из рощи. Про Ласточку можно будет спросить и у Надежды Ефремовны, она всегда в курсе того, что творится в доме.

В поместье их уже ждали: на подъездной дорожке нервно прохаживалась Анна Леопольдовна.

— Яков Романович хочет вас видеть, — сказала она, внимательно разглядывая перепачканную травой и землей Тинину одежду.

— Антип уже настучал? — поинтересовался Серафим, передавая поводья подоспевшему конюху.

— Антип сказал, что Ласточка сломала ногу, — Анна Леопольдовна перевела взгляде Тины на Серафима. — Вы понимаете, что это значит?

— Яков Романович вне себя? — предположил тот.

Домоправительница покачала головой, сказала:

— Боюсь, вы не до конца представляете масштабы произошедшего. Клементина, что с вашей одеждой?

— Упала.

— При других обстоятельствах я бы порекомендовала вам переодеться перед визитом к отцу, но сейчас на это уже нет времени. Яков Романович ждет вас в своем кабинете.

— Обоих? — уточнил Серафим.

— Обоих, — Анна Леопольдовна кивнула, направилась к дому.

Да, они действительно плохо представляли себе масштабы произошедшего. Отец был в ярости. Нельзя сказать, что его гнев обрушился только на одну Тину, Серафиму тоже попало, но ей досталось несоразмеримо больше.

Ласточка оказалась не просто очень породистой и безумно дорогой, купленной у какого-то арабского шейха за нереальные деньги, она была скаковой лошадью, очень способной, очень перспективной. До тех пор, пока «одна маленькая неуправляемая дрянь, наплевав на то, что лошадь недавно перенесла травму, не решила на ней прокатиться». А у лошади теперь такой перелом, что о скачках можно забыть навсегда. Все, она теперь «отработанный материал», и ее легче пристрелить, чем поставить на ноги.

Тина, до этого момента даже не пытавшаяся возражать и оправдываться, вздрогнула, с мольбой посмотрела на отца:

— Ты шутишь?

— Я никогда не шучу такими вещами. — Отец взял со стола мобильник, бросил в трубку: — Антип, через пять минут!

— Что — через пять минут?! Что он должен сделать через пять минут?! — Тина сорвалась на крик.

— Клементина, — отец устало потер глаза, — ты уже взрослый человек и должна понимать, к каким последствиям могут привести твои выходки.

— Я поняла! Что через пять минут?!

— Понимание — это хорошо, но недостаточно. Пойдемте со мной, — отец распахнул дверь, ведущую на террасу, — я хочу вам кое-что показать.

— Идем же, — шепнул Серафим и почти силой выволок Тину из кабинета. — Когда он в таком состоянии, лучше слушаться.

Отец уже стоял на террасе и смотрел куда-то вниз. Чтобы не упасть, Тина вцепилась в перила, проследила за взглядом отца. На подъездной дорожке стоял фургон для перевозки лошадей, она видела такие по телевизору. Со стороны хозпостроек к фургону шел Антип, в руках у него было ружье. Поравнявшись с фургоном, он остановился, запрокинул голову, посмотрел, кажется, прямо Тине в глаза.

— Давай, — бросил отец.

Антип вошел в фургон.

— Нет! — Тинин крик потонул в раскатистом эхе от выстрела.

— Все, — отец кивнул, — теперь, дочка, ты знаешь, какую цену иногда приходится платить.

Да, теперь она знала. Теперь она многое поняла о человеке, который по какой-то чудовищной ошибке оказался ее отцом. Тина бросила последний взгляд на фургон, разжала онемевшие пальцы, спросила, глядя прямо в глаза отцу:

— С людьми ты поступаешь так же?

— Если того требуют обстоятельства. — Он выдержал ее взгляд, растянул губы в горькой усмешке. — Когда ты повзрослеешь, надеюсь, ты меня поймешь.

Он надеется, что она его поймет, найдет оправдание только что произошедшему зверству… Тина кивнула, сказала:

— Я думала, что когда-нибудь смогу тебя полюбить…

Говорить о том, как сильно она его ненавидит, не пришлось, отец все понял по ее глазам.

— Твое право, дочка. Право выбора есть у каждого.

— У Ласточки его не было…

Она не стала ждать окончания аудиенции и высочайшего дозволения уйти. У нее есть право выбора и право ненавидеть…

* * *

Утром Ян проснулся раньше Тины. Собственно говоря, он и не засыпал: лежал, смотрел в потолок, обдумывал свой план, а едва только забрезжил рассвет, оделся, оставил Тине записку и вышел из гостиницы.

Задача, которую он перед собой поставил, была не из легких, но он готов был разбиться в лепешку, лишь бы добиться своего. После того, что он узнал месяц назад, после вчерашнего прыжка не найдется больше в этом мире силы, способной его остановить.

У него получилось! Это было сложно, но он справился. Ему понадобилось всего пару часов на то, на что у других ушли бы недели, если не месяцы. Все, подготовительный этап закончен, осталось самое трудное — разговор с Тиной.

Она сидела по-турецки на аккуратно застеленной кровати, с отсутствующим видом грызла шоколадку.

— Вернулся? — спросила она бесцветным голосом.

— Вернулся. — Ян присел рядом, обнял ее за плечи. — А ты что подумала?

Тина отложила шоколадку, сжала кулаки, сказала, не глядя в его сторону:

— Я подумала, что ты больше не придешь.

— Дурочка, — он поцеловал ее в кончик носа, — я же специально оставил тебе записку, чтобы не волновалась.

— А я волновалась! — Тина обвила его шею руками, спросила, настороженно рассматривая его костюм: — Куда это ты ходил в таком виде?

— Были кое-какие дела, ничего особенного.

— У тебя были какие-то дела в Париже? — Похоже, она ему не поверила.

— Были, но я их уже решил.

— Все хорошо?

— Да, все просто замечательно. Давай сегодня поужинаем где-нибудь.

— Мы каждый вечер ужинаем где-нибудь.

— Я имею в виду ресторан, какой-нибудь по-настоящему роскошный.

— Зачем? Будешь заглаживать вину?

Ян пожал плечами.

— В роскошном ресторане очень дорого, может, лучше…

— Нет, Пташка, — он взял ее за руку, поцеловал голубую венку на запястье, — вину нужно заглаживать только в самом роскошном ресторане.

— У меня нет вечернего платья. — Кажется, она сдалась.

— Не беда, до ужина еще полно времени. Собирайся!

Платье было просто шикарным и, конечно же, черным. Тина выглядела в нем потрясающе. Уже в который раз Ян поразился ее способности меняться, превращаться то в гадкого утенка, то в светскую львицу. Или причина не в ней, а в Париже, в его пропитанной романтикой атмосфере? Ведь в этом городе он и сам изменился, освободился от условностей, полюбил драные джинсы и прыжки в Сену…

Ян вел себя странно. Неужели и в самом деле переживает из-за вчерашнего, пытается загладить вину? Ресторан вот придумал…

А ресторан действительно роскошный и по-французски элегантный. Столовое серебро, тонкий до прозрачности фарфор, отражающееся в хрустальных бокалах мерцание свечей, шампанское и черная коробочка на хрустящей льняной салфетке…

— Что это? — Тина взяла коробочку в руки.

— Это тебе. — Ян выглядел смущенным.

— Подарок? — Она открыла коробочку.

— Не то чтобы подарок…

Тина и сама уже видела, что это не совсем подарок. Золотое колечко без затей с искрящимся бриллиантом. Конечно, колечку с бриллиантом затеи ни к чему…

— Это для того, чтобы я забыла мост Святого Михаила?

— Нет, это для того, чтобы ты стала моей женой.

— Оно очень красивое…

— Тина, ты меня слышала?

— Да. — Она оторвала взгляд от кольца, посмотрела Яну в глаза. — Ты меня совсем не знаешь.

— Ты меня тоже. — Он сжал ее ладонь.

— У меня темное прошлое.

— А у меня смутное будущее.

— Мы знакомы только месяц.

— Мне этого вполне достаточно, а тебе, Пташка?

— С тобой иногда бывает очень тяжело.

— Будет еще тяжелее. — Он улыбнулся мрачно и просительно одновременно, и от этой улыбки повеяло почти позабытым фатализмом.

Странный у них получался разговор, вроде бы предложение руки и сердца, и в то же время ни слова о любви, только умоляющий взгляд и отчаянная, бесшабашная улыбка, и обещание, что дальше будет только хуже.

— Тина, — Ян коснулся губами самых кончиков ее пальцев, — Тина, скажи, что ты согласна.

— Я согласна.

Там, на мосту Святого Михаила, она поняла, что если с Яном что-нибудь случится, она тоже умрет. А когда он, холодный, мокрый, пахнущий мазутом, прижимал ее к себе, она поняла, что умрет, когда он решит, что его маленькое парижское приключение подошло к концу и пришла пора расставаться.

А Ян не хочет расставаться, он хочет на ней жениться, и это такое счастье, о котором она даже не смела мечтать. Поэтому она сказала: «Я согласна».

В его зрачках заплясало пламя, наверное, это всего лишь отблеск свечей, но Тине показалось, что это что-то намного большее, отражение какого-то внутреннего огня.

— Пташка, ты делаешь меня счастливым.

И снова ни слова о любви…

Их расписали на следующий же день в российском посольстве. Оказывается, так можно, а она и не знала. Впервые за многие годы она надела белое. Нет, не подвенечный наряд, а легкомысленное, почти невесомое платье. Ян сказал, что в нем она выглядит самой очаровательной невестой в мире, и она ему поверила, сразу и безоговорочно. Поверила, что у них все будет хорошо, что незатейливое колечко с бриллиантом принесет им обоим счастье. Надо только очень постараться, сделать все возможное, чтобы прогнать из глаз своего… теперь уже мужа эту странную, прячущуюся на самом дне зрачков грустинку.

Это был чудесный день, каждую его минутку Тина запомнила на всю оставшуюся жизнь. И торжественно-сосредоточенную, путающуюся в словах напутствия сотрудницу посольства. И голубей в синем парижском небе. И свадебный букетик, который они с Яном подарили молоденькой девчонке, чем-то неуловимо похожей на саму Тину. И фотографа в богемном плюшевом берете. И два почти одинаковых полароидных снимка. И пронзительный голос скрипки уличного музыканта. И вытирающую слезы умиления мадам Розу. И их первую брачную ночь, пусть не совсем первую, но уж точно брачную, и от этого особенно чудесную…

Сказка закончилась под утро. Они лежали обнявшись и смотрели на загорающееся красным рассветное небо, когда Ян сказал:

— Пташка, я должен тебе кое в чем сознаться.

Ее бедное сердце сжалось до величины булавочной головки — в голосе ее… ее мужа слышалась обреченность и тот самый, почти забытый фатализм.

— Не надо, — прошептала она и прижалась к нему так сильно, что стало трудно дышать.

— На мосту ты тоже говорила «не надо». — Ян погладил ее по волосам. — Прости, Пташка, но будет лучше, если ты узнаешь сейчас.

— Кому будет лучше?

— Никому, — он грустно улыбнулся.

— Тогда и не говори, давай притворимся, что этого нет.

— Если бы ты знала, как бы мне хотелось, чтобы этого не было, но это есть.

Ей хотелось закрыть уши. Как в детстве: ничего не слышу, ничего не знаю. Но детство кончилось, надо быть сильной.

— Что ты хотел мне сказать?

Он помолчал, собираясь с духом. Лучше бы он продолжал молчать, потому что, когда он заговорил, ее хрупкий мир разбился вдребезги…

— Пташка, я умираю.

— Нет! — она замотала головой. — Нет, не надо так шутить.

— Я не шучу, — он горько усмехнулся. — У меня опухоль мозга. Врачи давали мне два месяца, месяц я уже прожил…

Вот она — причина его фатализма, бесшабашной удали и приступов меланхолии. Вот почему он, деловой человек, потратил целый месяц своего драгоценного времени на Париж. Ее муж болен и готовится умереть…

Нет! Она не допустит! Яну нужно показаться специалистам здесь, в Европе, может быть, еще не все потеряно. Черт возьми, она уверена, что его можно вылечить!

— Что же ты, — прошептала она, — что же ты ничего не предпринимаешь? Почему теряешь время?

— Я не теряю время, Пташка, я живу. Никогда раньше я не жил такой интересной жизнью.

— Но врачи…

— Врачи уже вынесли свой приговор.

— Эти твои головные боли, — она коснулась пальцами его висков, — это все из-за опухоли?

Он кивнул, накрыл ее руки своими, заглянул в глаза:

— Пташка, ты должна знать и еще кое-что. Я обеспеченный человек. После… после моей смерти все останется тебе. Я напишу завещание.

— Нет! — ей не удалось остаться сильной до самого конца, горло раздирали рыдания. — Ян, прошу тебя, не надо!

Он прижал ее к себе, укачивая, как маленького ребенка, и говорил, говорил…

— Когда это случится, Пташка, ты станешь хозяйкой всего. Ты больше не будешь ни в чем нуждаться. Не бойся, тебе не придется меня хоронить, я что-нибудь придумаю! Это не ляжет на твои плечи.

— Что ты говоришь?! Как ты можешь говорить такие страшные вещи?!

— Я просто хочу, чтобы ты поняла, почему я так поступил. Прости, что обманул тебя, не рассказал все до свадьбы. Я боялся, что ты откажешься, а для меня это очень важно. Понимаешь?! — Он тряхнул ее за плечи, грубо и отчаянно.

Тина кивнула, краем простыни вытерла мокрое от слез лицо. Она все понимает: Ян женился на ней, чтобы помочь, чтобы после его… смерти, она нашла себя.

— Сколько нам осталось? — Она будет сильной. Не ради себя, а ради него, своего мужа.

— Врачи сказали — два месяца. Месяц я уже прожил.

— Значит, тридцать дней. — Она не хотела думать об отмеренном им сроке как о месяце. Тридцать — это больше, чем один. Тридцать — это почти вечность…

* * *

День, когда Антип по приказу отца застрелил Ласточку, стал началом необъявленной войны. Ненавидеть отца было легко, он не забывал подбрасывать дров в топку ее ненависти. Иногда Тине казалось, что он делает это специально, чтобы унизить ее и сломать.

Так получилось с учебой, отец все решил за нее. «Никакого мединститута! Мне не нужен врач, мне нужен грамотный финансист». Тина упрямилась, закатывала истерики и скандалы, но отец был непреклонен. «Дочка, выбирай — или МГУ, или ПТУ. Третьего тебе не дано». Вот оно, пресловутое право выбора — третьего не дано! Тина выбрала МГУ и поступила, что неудивительно при отцовских-то связях.

В учебе были и свои плюсы. Можно было жить в Москве, не нужно было ежедневно видеться с «семьей». Когда вопрос касался денег, отец не скупился: трехкомнатная квартира в центре, неограниченный кредит в банке, живи — не хочу! К квартире и счету прилагалась еще и обслуга, повариха и личный водитель. Тина отказалась. Дома она почти не бывала, так к чему повариха? И водитель не нужен, если в ее распоряжении всегда есть такси. К тому же Тина была совершенно уверена, что обслуге вменено в обязанность не только прислуживать, но и присматривать. Нет, уж лучше она как-нибудь сама, без соглядатаев.

Столичная жизнь засасывала, манила и соблазняла. Поддаться соблазнам было легко. Особенно когда тебе неполных восемнадцать и у тебя есть неограниченный банковский кредит. Сразу появляются друзья и поклонники из той тонкой социальной прослойки, которую принято называть «золотой молодежью». Она теперь тоже «золотая девочка», ей дружить с «простыми смертными» не по статусу. Да и где они, «простые смертные»? Им не пробраться в те места, в которых она сейчас обитает. Ареал ее обитания узок: универ, казино, дорогие ночные клубы. А эти, которые «золотая молодежь», они такие же, как Амалия и Серафим, лживые и неискренние. И за масками показного дружелюбия скрывается презрение пополам с пренебрежением. Для них она выскочка, вытянувшая счастливый билетик. Чтобы стать окончательно своей, недостаточно иметь богатого папу — тут у всех без исключения папы богатые, — надо влиться в эту «золотую жизнь», раствориться в ней, стать такой, как все. А она, может, и влилась, но вот растворяться не спешила, выбирала шмотки по принципу «нравится — не нравится», а не по количеству нулей на ценниках, ненавидела светские тусовки и болезненно морщилась при словах «гламур» и «винтаж».

Вот так и получилось, что Тина не стала своей ни среди «простых смертных», которые таких, как она, презирали, ни среди «золотой молодежи». Зависла между небом и землей, застряла между социальными слоями…

Не то чтобы ее это особенно огорчало, она уже давно привыкла к одиночеству, просто очень сильно, до зуда в ладонях, хотелось найти свое место в жизни, построить свой собственный мир, без указки со стороны, ни на кого не оглядываясь.

Тине хотелось, но у нее ничего не получалось. В этом деле не мог помочь даже неограниченный банковский кредит. Нужно было что-то такое, чего у нее не было, какой-то маленький стерженек, без которого выстроенный Тиной мир рассыпался от легкого ветерка. Наверное, отец знал про этот стерженек, понимал, что у нее ничего не получится, потому и отпустил в «свободнее плавание». Отпустил и теперь вот ждал, когда она сломается, попросит помощи или хотя бы совета, сделает «правильный выбор».

А она не сломается и не попросит, потому что совершенно случайно открыла для себя еще один, параллельный мир. Этот параллельный мир был равноудален и от «золотой молодежи», и от «простых смертных». Он стоял особняком, на сумеречной стороне.

Готы, мрачный ночной народ. Их не любили, боялись, ненавидели и презирали одновременно. Странные чудаки с размалеванными лицами в черных одеждах. Столкнувшись с любым из них, нормальная девушка должна была бежать, как от чумы. Тина столкнулась, но не убежала…

Это случилось в ночном клубе, не слишком дорогом, не слишком популярном. Тина забрела в него случайно, будучи уже в изрядном подпитии, уставшая от ночной жизни и от самой себя. Наверное, от этой усталости и злости она не сразу заметила, куда попала, а когда заметила, почти не испугалась.

Готический клуб, готическая тусовка, черные люди с лицами, похожими на маски, музыка, наматывающая нервы на кулак, лазерные лучи, выжигающие в сетчатке дыры, и она… в белой курточке, с бутылкой водки в одной руке и крошечной дамской сумочкой в другой, с лицом, которое своей бледностью не уступит их маскам. Ворона-альбинос в стае черных собратьев…

— Со своим алкоголем нельзя. — Бармен, высокий мужчина со стянутыми в конский хвост волосами и татуированными руками, кивнул на бутылку с водкой.

— Хорошо, — Тина отодвинула бутылку, лучезарно улыбнулась, — налей мне чего-нибудь не слишком крепкого.

— Паспорт, — мужчина скрестил на груди руки так, что татуировки стали особенно заметны: кельтские узоры, шипы, потеки крови…

— Что? — Тина так увлеклась разглядыванием татуировок, что не сразу поняла, о чем речь.

— Покажи свой паспорт, — повторил он, глядя куда-то поверх ее головы.

— Зачем?

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать. — Она почти не покривила душой, до совершеннолетия оставалось всего пару дней.

— Паспорт, — бармен стоял на своем.

— С ума сойти! — Тина тряхнула головой. — Это же ночной клуб, а не институт благородных девиц! Ну, пожалуйста, плесни мне чего-нибудь слабоалкогольного.

Мужик перегнулся через стойку, поймал Тину за ворот курточки, притянул к себе, сказал миролюбиво:

— Шла б ты отсюда, Красная Шапочка.

— Почему Красная Шапочка? — она растерянно моргнула.

— Потому что вокруг волки. — Он осклабился в хищной улыбке и в самом деле стал похож на волка. Наверное, хотел ее напугать, но она не испугалась, сказала с вызовом:

— А мне здесь нравится, я хочу остаться.

Улыбка бармена стал еще шире:

— Нет.

— Почему нет?

— Ты не в форме, — он разжал пальцы, брезгливо вытер их об свою кожаную жилетку и отвернулся.

Тина возмущенно фыркнула. Это она-то не в форме? Подумаешь, какая ерунда!..

Ей понадобилось меньше часа, чтобы привести себя в форму. Как там принято у этих неформалов? Макияж поярче, одежки почернее? Не на ту нарвались, она не собирается быть Красной Шапочкой! Черные джинсы, водолазка, куртка, ботинки на высокой шнуровке, кроваво-красный шарф на шею — похоже, красный цвет эти отморозки тоже уважают, — стрелки с палец толщиной, белая пудра, лиловая помада, волосы распустить и слегка начесать. Ну, кто теперь посмеет обозвать ее Красной Шапочкой?!

Бармена с татуировками на месте не оказалось, за барной стойкой лениво жевала жвачку толстая девица с выкрашенными в синий цвет волосами. Девица смерила Тину равнодушным взглядом, требовать паспорт не стала, просто спросила:

— Что налить?

Тина вдруг растерялась. Что принято пить в таких заведениях?

— Налей ей «Предрассветного тумана», — послышался за спиной знакомый голос.

Тина обернулась — мужик с татуировками покинул свой боевой пост и сейчас стоял напротив, засунув руки в карманы кожаных брюк.

— Как тебя зовут? — Он окинул быстрым взглядом ее экипировку, иронично усмехнулся.

— Тина. Меня зовут Тина.

— А я Пилат. Ну, как насчет «Предрассветного тумана»?

Она пожала плечами — туман так туман. Знать бы еще, что это такое.

— Абсент. — Пилат словно читал ее мысли. — Самый обычный абсент.

— Прошу! — Синевласая толстуха поставила на стойку две рюмки, наполненные чем-то зеленовато-опалесцирующим. Цвет напитка Тине понравился, она потянулась было за своей рюмкой.

— Подожди, — Пилат отвел ее руку, — не стоит пить абсент неразведенным, к тому же он горький…

Абсент с поэтическим названием «Предрассветный туман» полагалось пить маленькими глоточками и закусывать его полынную горечь жженым сахаром. Целый ритуал. Интересно, как оно действует — это загадочное зелье? Может, спросить у Пилата? Он же бармен, должен знать. Нет, не станет она ничего спрашивать, надо просто немного подождать, и время покажет…

Время показало, что абсент вызывает провалы в памяти. Кажется, только что Тина сидела за уединенным столиком в готическом клубе и рассматривала затейливые татуировки на руках Пилата, и вот она уже лежит в чужой кровати и смотрит на низкое зимнее небо через чуть заиндевевшее окно. А рядом Пилат: руки заброшены за голову, глаза закрыты, на губах полуулыбка. Спит?

Ей не было стыдно за случившееся, за то, чего она не помнила. Абсент не только забирал память, но еще и примирял с действительностью. Сегодняшняя действительность была далеко не самой страшной. Да, она проснулась в постели незнакомого мужчины, но мужчина этот не вызывал неприязни, наоборот, он ей даже нравился. И его бледная кожа, и длинные волосы, и лучики морщинок вокруг глаз, совсем незаметные ночью, и татуированные руки, которые — тело помнило — были сильными и нежными.

— Проснулась? — Пилат открыл глаза.

Тина молча кивнула.

— Голова не болит?

Она прислушалась к себе — голова если и болела, то самую малость.

— Все в порядке.

— Хочешь есть? — Он приподнялся на локте, посмотрел сверху вниз.

— Хочу.

Вот так и начался их роман: с абсента с поэтическим названием «Предрассветный туман», с ночи, которую она не запомнила, и с завтрака, по-семейному банального. А еще с рассказа Пилата о том, кто такие готы на самом деле.

Пилат не был барменом, как подумалось Тине в самом начале их знакомства, он являлся владельцем того самого готического клуба. А еще он был чем-то вроде гуру для московских готов. К его словам прислушивались, ему доверяли, перед ним благоговели и заискивали. А Тина вот просто так пришла с улицы и стала его любимой женщиной.

Быть любимой женщиной готического гуру — это не шутки, это дает пропуск в параллельный мир, но и налагает большую ответственность. Женщина Пилата не должна быть заурядной, она должна соответствовать. И дело тут даже не во внешних проявлениях и готических атрибутах, дело во внутренней сути, в чем-то непонятном и загадочном, в том, что Пилат называл незримой искрой.

У нее эта искра имелась. Она зажглась в тот самый момент, когда Тина решила не быть Красной Шапочкой. Искра зажглась, и окружающий мир изменился, приобрел смысл. Теперь в ее жизни появился тот самый недостающий стержень и неподдающаяся пониманию обывателя логика. Сменив философию, Тине пришлось сменить и гардероб — спасибо неограниченному кредиту — и полюбить алую помаду. Пилату нравилось сочетание черного и красного. А еще она сменила ареал обитания, променяла модные тусовки на клуб Пилата, стала готической королевой — так он теперь любил ее называть. Конечно, а как же иначе? Пилат гуру, а она его королева.

Домочадцы к смене Тининой философии отнеслись спокойно, видать, за полгода успели привыкнуть к ее «вывертам», расценили это как еще одну попытку поддеть отца. Вот, мол, ты такой крутой и уважаемый, а доченька у тебя неформалка, красится, как проститутка, одевается, как городская сумасшедшая, общается с сомнительными типами и устраивает шабаши на кладбище. Про шабаши — это так, скорее для красного словца. Готы, конечно, ценили кладбищенскую романтику и с уважением относились к миру мертвых, но шабаши — это не по их части. Хотя если обывателям хочется думать именно так, пожалуйста, пусть заблуждаются сколько душе угодно.

Удивительное дело, но отец к метаморфозам, произошедшим с единственной дочерью, отнесся спокойно. Даже когда Тина явилась к семейному ужину в одежках, по случаю прикупленных в секонд-хенде, и с более чем выразительным макияжем, он не сказал ни слова, лишь едва заметно нахмурился.

Амалия и Серафим к тому времени уже свалили в свой заново отремонтированный дом и появлялись в поместье разве что по большим праздникам. Да, при случае они не отказали себе в удовольствии поглумиться над ее внешним видом, да только королеве готов на их издевки и выпады было плевать. Вместе с обретением стержня она обрела и внутреннее спокойствие. Спасибо Пилату, научившему ее адекватно реагировать на «неразумных людишек».

Единственным человеком, мнение которого Тину на самом деле волновало, была Анна Леопольдовна. Домоправительница в оценке ее нового имиджа проявила сдержанность, откровенного неодобрения не выказывала, лишь посоветовала тщательнее выбирать украшения, видимо, намекая на серебряную цепь с пентаграммой. Тина совету вняла, пентаграмму сняла, зато проколола бровь и пупок.

В общем, жизнь налаживалась. Тина обрела стержень, нашла любимого мужчину, отыскала себя и уже начала думать, что у нее все будет хорошо, когда отец нанес удар. Без предупреждения. А кто говорил, что на войне надо предупреждать противника о готовящемся нападении? «Дочка, я уже обо всем договорился, ты продолжишь учебу в Лондоне».

В Лондоне! Со стороны это выглядело как подарок — обучение в центре Европы, в привилегированном университете, но Тина знала, что на самом деле это ссылка. Она только-только обрела стержень, а отец уже хочет вырвать его с мясом. Он уже все за нее решил, и ее мнение Якова Романовича не интересовало. Как и не интересовало его то, что она потеряет Пилата и друзей, что она совершенно не знает английского. Он мог бы отправить ее учиться во Францию, ее разговорного французского хватило бы, чтобы не чувствовать себя совсем уж беспомощной в чужой стране, но отец выбрал Лондон. «Все, что нас не убивает, делает нас сильнее. Когда-нибудь ты это поймешь». Вот так, если не загнешься, станешь сильнее. Железный тезис, и очень мудрый, особенно в применении к собственному ребенку.

Тина не стала скандалить и устраивать сцен. Общение с отцом кое-чему ее научило, спорить бесполезно. Но как же Пилат?..

Пилат известие об ее отъезде воспринял удивительно спокойно.

— Не волнуйся, моя королева, Лондон — это еще не край света. К тому же городок симпатичный. Ничего не изменится, я буду к тебе прилетать.

* * *

Лондон ее не сломал. Наоборот, он ей даже понравился. Не сразу, а постепенно, с каждым прожитым днем Тина узнавала что-то новое, что-то такое, что примиряло ее с решением отца. Оказалось, что у нее способности к языкам, английский не сложнее французского и при определенной усидчивости и желании его запросто можно выучить.

В том университете, где она училась, было довольно много русских студентов. Все та же «золотая молодежь», только бойко болтающая на английском и относящаяся к своим менее продвинутым московским собратьям со снисходительным пренебрежением истинных лондонцев. Тину же чаще всего принимали за парижанку. Может быть, из-за имени, может, из-за ее французского. Она не открещивалась, чувствовать себя парижанкой было забавно. Кстати, к ее неформатному виду здесь относились терпимо: не таращились, не показывали пальцем, не называли чокнутой, во всяком случае, в глаза.

В первый же месяц Тининой ссылки прилетел Пилат, а она, глупая, боялась, что он ее забудет, найдет себе новую королеву. Пилата ее страхи смешили. «Клементина, королеву выбирают только один раз. Я выбрал, теперь нас разлучит только смерть».

Кто мог тогда подумать, что эти слова окажутся пророческими?..

Пилат погиб через полгода, в один из своих ставших уже привычными визитов в Лондон. Проводил Тину до дома, сказал, что ему нужно кое с кем встретиться, и ушел. Девушка не волновалась, через два дня должен был состояться ежегодный фестиваль готов, Пилат принимал участие в его организации. Она забила тревогу на следующий день, когда он так и не вернулся.

Его тело нашли на третьи сутки после исчезновения, как раз в разгар фестиваля, выловили из Темзы… В полиции сказали, что это несчастный случай, что в крови Пилата обнаружен убийственный коктейль из алкоголя и наркотиков, скорее всего он просто упал с моста в реку. «Трагическая случайность, мэм…»

Тина не верила в трагическую случайность. Пилат никогда не употреблял наркотики и очень мало пил. Он не мог вот просто так взять и упасть в Темзу… У нее не было доказательств, но она подозревала отца. К тому времени девушка стала уже достаточно взрослой, чтобы понимать, что он за человек. Выбившийся в политическую элиту бывший криминальный авторитет, сменивший сферу деятельности, но не отказавшийся от старых методов работы. Об этом никогда не говорили вслух, в СМИ Яков Романович Щирый упоминался исключительно как талантливый политик, удачливый бизнесмен и меценат, радеющий за светлое будущее России, но Тина чувствовала, что за внешним благолепием и мизантропией скрывается страшная суть…

Мишка со своими «братанами», бедная Ласточка, теперь вот Пилат… Отец перекраивал Тинину жизнь, как сорняки, выпалывал людей, которые могли представлять угрозу для его единственной дочери, по-своему облегчал ей принятие «правильного решения». И она не могла ничего с этим поделать.

Тина вернулась в Москву вместе с телом Пилата. У него были красивые похороны — готы знают, как правильно обставить переход из одного мира в другой. Тина не плакала, королева готов не плачет ни при каких обстоятельствах, да и Пилат бы не одобрил. Она сняла корону сразу после похорон, отреклась от сумрачного престола, отказалась от глупых, никому не нужных регалий.

Заезжать домой Тина не стала, от дома она тоже отреклась. И от отца. Все, у нее больше никого нет, она сирота…

В аэропорту ее ждал дядя Вася. Один, без привычных ребят из охраны.

— Здравствуй, девочка. — Дядя Вася не был святым — на службе у отца святым не место, — но он всегда, с самого первого дня, относился к Тине по-доброму, не ломал ее и не ставил перед выбором.

— Здравствуйте, — она ответила на его крепкое рукопожатие.

— Уже улетаешь? Не хочешь заехать домой?

Тина пожала плечами. По большому счету, поместье никогда не было ее домом.

— Твой отец волнуется.

— У меня нет отца, — она сказала это, глядя прямо в холодные глаза дяди Васи.

Он неодобрительно покачал головой.

— Твоему отцу будет больно узнать это, девочка.

— Мне тоже больно, — она упрямо тряхнула головой. — Пилата убили. Только не говорите, что не знаете, кто такой Пилат.

— Не буду, я знал, с кем ты встречаешься.

— Больше не встречаюсь, — отрезала Тина.

— Сочувствую.

— Мне не нужно сочувствие, мне нужен Пилат, — она до крови закусила губу, — а отец его убил.

— Тина…

— Да, я знаю, — она не дала ему договорить, — вонючий панк — не пара дочери самого Щирого. Избавиться от него так же просто, как от Ласточки.

— Девочка, ты не понимаешь, что говоришь. — Дядя Вася попытался обнять ее за плечи, но она вырвалась.

— Нет, это раньше я ничего не понимала! — она потерла глаза. — Извините, скоро мой рейс.

— Подожди. — Дядя Вася достал из кармана пиджака маленький серебряный крестик, положил Тине на ладонь: — Вот, Анна Леопольдовна просила отдать тебе это.

— Спасибо, — Тина сжала крестик в кулаке. — Скажите ей, что я очень благодарна.

— А что передать твоему отцу?

— У меня нет отца.

— Тина!

— Скажите, что я оценила его заботу. Скажите, что дальше я буду жить своим умом и своими силами. Больше мне от него ничего не нужно.

— Жить своими силами тяжело, девочка.

— Я справлюсь, дядя Вася…

Тина и в самом деле справилась, обставила свою жизнь по собственному желанию, без отцовских денег и советов. Да, ей было тяжело, но она устроилась на работу в один из лондонских клубов для готов, сначала официанткой, а спустя год уже администратором. Днем она училась, а по ночам работала. Спала урывками, иногда всего по несколько часов в сутки, но была совершенно счастлива.

Так прошло четыре года, Тина окончила университет и уже стала подыскивать работу по специальности, когда однажды в маленькой квартирке, которую она снимала вдвоем с приятельницей-голландкой, появился дядя Вася. За прошедшие годы он совершенно не изменился, выглядел так, словно время не имеет над ним власти.

— Девочка, ты должна поехать со мной, — сказал он, не здороваясь.

— Нет! — Она не собиралась никуда ехать. Ну почему они наконец не оставят ее в покое?!

— Твой отец умер вчера вечером, завтра похороны.

Отец умер. Тина прислушалась к себе и ничего не почувствовала. Она привыкла думать об отце как о чужом человеке.

— Ты должна быть на похоронах, — сказал дядя Вася и устало потер переносицу.

— Нет. — Она отступила на шаг. — Я никому ничего не должна…

— Слушай ты, маленькая идиотка! — Дядя Вася поймал ее за шиворот, грубо встряхнул. — Твой отец исполнил твою просьбу, позволил тебе жить своей жизнью. Все эти годы он каждый день порывался связаться с тобой и поговорить, но он уважал твой выбор.

— Отпустите меня!

— Только после того, как ты меня выслушаешь. — Глаза дяди Васи были близко-близко, в них плескалось бешенство пополам с болью.

Тина перестала вырываться, прошептала:

— Я вас слушаю.

— Ты должна присутствовать на похоронах. Это его последняя воля. Он не хотел уходить, не попрощавшись со своей единственной дочерью.

— От чего он умер?

— Сердце. — Дядя Вася разжал кулак. — Второй инфаркт за два года. Он не выдержал…

— Когда надо вылетать?

— Прямо сейчас, я уже заказал нам билеты.

* * *

Дом, о котором она старалась забыть все эти годы, был полон людей.

— Явилась! — Амалия презрительно поморщилась, краем расшитого батистового платочка смахнула несуществующую слезу. — Прилетела, неблагодарная! И плевать тебе на чужие проблемы. Я только год как похоронила мужа, а теперь вот… такое горе.

«Какое горе?» — хотелось спросить Тине, но она не стала. Понимала, что броня Амалии непробиваема, что нет ей дела ни до кого, что смерть одного из влиятельнейших людей страны — это всего лишь повод покрасоваться перед телекамерами да примерить новое черное платье от Армани. Тина смерила Амалию презрительным взглядом и не удостоила ни единым словом.

— Все так же панкуешь, деточка? — Серафим улыбался ей одними уголками губ, разглядывал с брезгливым любопытством. — Не надоело еще дурью маяться? Вроде бы уже не маленькая девочка.

— А ты все так же бездельничаешь? — Тина улыбнулась точно так же. — Не надоело жить за чужой счет? Вроде бы уже и немаленький мальчик.

Улыбка Серафима поблекла, а в глазах зажегся злой огонь. Она угадала: за истекшие годы ничего не изменилось, Серафим по-прежнему прожигает жизнь и сестричкины сбережения заодно.

— Клементина! — обычно сдержанная и чопорная Анна Леопольдовна заключила ее в свои объятья. — Как хорошо, что вы вернулись!

Вот кого подкосила смерть отца! Несгибаемая леди выглядела подавленной и потерянной. Ее глаза были сухими, но бледное и осунувшееся лицо свидетельствовало не об одной бессонной ночи.

— Она не вернулась, — Амалия смяла платочек. — Она прилетела, как стервятник на запах падали.

Тина почувствовала, как напряглась Анна Леопольдовна, успокаивающе погладила ее по руке.

Клементина уже не семнадцатилетняя девочка, над которой можно безнаказанно издеваться, жизнь научила ее давать сдачу.

— Так и ты вроде как прилетела, — она в упор посмотрела на Амалию. — Нашла информационный повод выгулять новое платье и попасть в светскую хронику?

— Ах, ты! — Какое-то мгновение казалось, что Амалия бросится на нее с кулаками, но вмешался Серафим. Он обнял сестру за плечи, сказал с плохо скрываемой угрозой:

— Амалия, потерпи еще один день. Пусть эта бродяжка поиграет в убитую горем дочь, а потом…

— Что потом? — Тина вздернула подбородок.

— А потом ты уберешься отсюда ко всем чертям! Или ты думаешь, что после всего, что ты натворила, старик оставил тебе хоть копейку?!

— Вам, я думаю, тоже ничего не перепадет, вы ведь даже не родственники. Так в чем проблема, Серафим?

— Ты отстала от жизни в своем Лондоне. — Амалия взяла себя в руки и теперь с сосредоточенной заинтересованностью рассматривала свой маникюр. — Даже странно, что Белый тебя не предупредил… Тебя не было здесь четыре года, за это время кое-что изменилось. Два месяца назад мы с твоим отцом расписались. — Она победно улыбнулась. — И теперь я дважды вдова. Надо же такому случиться!

— Дорогая моя сестрица, ты не просто дважды вдова, ты очень состоятельная вдова, — усмехнулся Серафим. — А ты, — он посмотрел Тине в глаза, — снова никто! Бродяжка-побирушка! Ты свалишь обратно в свою Англию сразу после похорон и сделаешь так, чтобы мы больше никогда о тебе не услышали.

— И если будешь достаточно благоразумной, — Амалия перестала рассматривать свой маникюр, — я могу подбросить тебе кое-что из своей старой одежды. У тебя же, по всему видать, с этим делом напряженка.

Слова новоиспеченной мачехи и Серафима оставили Тину равнодушной. Даже решение отца, на склоне лет связавшего свою жизнь с такой пираньей, как Амалия, ее нисколько не волновало. Девушку больше волновало явное несоответствие того, что происходило в поместье, и того, о чем рассказывал дядя Вася. Жаль, что нельзя поговорить с ним прямо сейчас. Сразу из аэропорта он отправился по каким-то неотложным делам, а то бы она спросила, к чему все это вранье о безутешном отце и зачем он выманил ее из Лондона.

— Не стоит, свое барахло можешь оставить себе.

Тина поправила сползающую с плеча сумку. Дядя Вася почти не оставил ей времени на сборы, так что с собой она захватила только самое необходимое: смену одежды, косметику, зубную щетку и кредитную карту. Все это уместилось в холщовой сумке, внушительной и очень удобной.

— Анна Леопольдовна, — она улыбнулась домоправительнице, — вы не проводите меня в мою комнату?

— А разве тут есть что-то твое? — многозначительно фыркнула Амалия.

— Я провожу! — Анна Леопольдовна расправила плечи. — Там уже все готово. Следуйте за мной, Клементина.

«Следуйте за мной» — совсем как пять лет назад. Мир изменился, отец умер, но домоправительница по-прежнему оставалась блюстительницей традиций и этикета.

Кажется, в доме не так давно сделали ремонт, все казалось чужим и незнакомым, даже ее комната. А может, это она сама изменилась? Скорее всего…

Тина бросила сумку на кровать, посмотрела на застывшую на пороге домоправительницу, сказала:

— Анна Леопольдовна, я умираю, так есть хочу.

На лице домоправительницы появилась тень улыбки:

— Конечно, Тина, у Надежды Ефремовны уже готов ужин.

А вот кухня осталась прежней, как и ее хозяйка. Увидев Тину, Надежда Ефремовна выронила половник, с тихим всхлипом повисла у нее на шее.

— Приехала, негодница, а мы уже и не чаяли! — Она чуть отстранилась, сказала с упреком: — А что ж так поздно приехала-то?

— Надежда Ефремовна, девочка устала с дороги и хочет есть. — На помощь Тине пришла Анна Леопольдовна.

— Так сейчас! Что ж, я нашу девочку не покормлю?! — Повариха бросилась к плите, засуетилась, загремела посудой, проворчала, не отрываясь от своих занятий: — А что за одежки-то на тебе, прости господи?

Тина виновато улыбнулась, подтянула сползший чулок, посмотрела на домоправительницу:

— Анна Леопольдовна, я с собой не взяла ничего подходящего из одежды. Надо бы в город съездить.

— Я все приготовила, Клементина, на всякий случай. Амалия с Серафимом утверждали, что вы не прилетите, но мы с Надеждой Ефремовной знали…

— Да, да, знали! — поддержала ее повариха. — Чтобы ты да не прилетела на похороны родного папеньки?! — она всхлипнула, вытерла глаза краем передника. — Не гадюке ж этой крашеной хоронить нашего Якова Романыча!

Тине, которая лететь на похороны отца не собиралась, вдруг стало стыдно. Может быть, в отце было что-то хорошее, если эти чудесные женщины так искренне скорбят о его кончине? Теперь уже неважно, ей этого все равно не узнать. Четыре года отчуждения не прошли даром, но волю отца она исполнит, проводит его в последний путь, и плевать, что подумают остальные…

…Отца хоронили в Москве с почти президентскими почестями. Гроб красного дерева, море цветов, скорбящие знаменитости, торжественная музыка и проникновенные речи. Репортер, прорвавшийся на церемонию, но остановленный бдительными ребятами дяди Васи. У гроба — самые близкие. Безутешная вдова в элегантном черном платье и шляпке с густой вуалью, чтобы скрывать горе от любопытных взглядов. Ее бережно поддерживает под локоток Серафим, непривычно торжественный и безмерно стильный. Рядом Серебряный, за минувшие годы поседевший почти полностью, но все еще молодой и поджарый. Серебряный нервно вертит в руках незажженную сигарету, наверное, очень хочет, но не решается закурить. По правую руку от него дядя Вася с непроницаемым лицом. По левую — сама Тина, в черном брючном костюме, с волосами, стянутыми в строгий пучок, в солнцезащитных очках. За очками удобно прятать свое смятение, а еще наблюдать за остальными.

На гроб с телом отца она старалась не смотреть, знала, что это проявление трусости, но ничего не могла с собой поделать, не чувствовала в себе ни сил, ни морального права. Но по-настоящему ей стало страшно, когда пришла пора прощаться. Сердце разрывали противоречивые чувства: и ненависть, и жалость, и чувство вины пополам с какой-то необъяснимой обреченностью. Четыре года назад Тина вычеркнула этого человека из своей жизни, а три дня назад он ушел из жизни на самом деле, и когда это случилось, ее не было рядом, и все, что между ними произошло, так и осталось неразрешенным. Отец не смог полюбить ее по-настоящему, она не смогла его простить…

— Прощай, папа. — Тина коснулась губами холодной щеки, резко выпрямилась, отошла от гроба.

После похорон были поминки в ресторане. На поминках Тина решила не оставаться: у нее были обязательства только перед отцом, но не перед этими незнакомыми людьми. До ночного рейса на Лондон еще есть время, она успеет съездить в поместье, переодеться и попрощаться с Надеждой Ефремовной. Надо только предупредить дядю Васю и Анну Леопольдовну. Найти их в толпе приглашенных не удалось, и девушка решила, что в крайнем случае можно будет написать прощальную записку или позвонить им уже из Лондона.

Дом встретил ее настороженной тишиной. У Тины вдруг возникло ощущение, что он тоже скорбит по хозяину. Надежды Ефремовны на кухне не оказалось, девочка-горничная сказала, что той весь день нездоровилось, и она ушла домой пораньше. Вот так, попрощаться ни с кем не получилось, видно, не судьба.

До вылета оставалось семь часов, Тина прихватила из бара бутылку виски, удивительно дешевого, непонятно каким чудом затесавшегося в стройные ряды благородных коньяков и изысканных вин. Впрочем, для ее цели виски сгодится как нельзя лучше. Хочется банально напиться, залить едким зельем зарождающуюся где-то в глубине души боль. Она начнет прямо сейчас. Пару бокалов, не больше. Просто чтобы немного прийти в себя. А продолжить можно будет в аэропорту…

Тина взяла бутылку, на кухне нашла лед, поднялась в свою комнату. Виски, даже сильно разбавленный, был ужасный, под стать настроению. Она пристроила бутылку на прикроватной тумбочке, сняла костюм. Все, теперь в ванну…

Ни ванна, ни виски не помогли. Напряжение и душевная боль никуда не делись, волнами тошноты подкатывали к горлу, сжимали в тисках голову. Рукавом халата Тина протерла запотевшее зеркало, с тоской посмотрела на свое отражение. Нет, так не годится, проще выйти на улицу голой, чем с таким ужасным лицом.

На макияж ушло пять минут, доведенными до автоматизма движениями она подвела глаза, наложила пудру, накрасила губы. Все, здравствуй, привычная Тина, та самая, которой чужды сожаления и душевные терзания. Теперь можно выходить в люди.

— …Часы еще не пробили двенадцать, а Золушка уже сбежала! — Дверь в ее комнату была открыта, а на кровати, прямо в обуви, развалился Серафим. На кончик его остроносого ботинка налип сигаретный окурок. Зрелище это — и Серафим, и окурок — было настолько отвратительным, что Тину затошнило.

— Что ты здесь делаешь?! — Она поплотнее запахнула полы халата, покосилась на дверь.

— Не волнуйся на этот счет, племянница! Я ж с некоторых пор тебе вроде как дядюшка! — Серафим проследил за ее взглядом и плотоядно улыбнулся. — Я отпустил всех горничных.

— Зачем?

— Чтобы нам никто не помешал. Но если тебя смущает открытая дверь, я могу это исправить! — Он встал, потянулся, как сытый кот, запер дверь на замок.

— Убирайся!

Серафим отхлебнул из ее бутылки, брезгливо поморщился, спросил:

— Что за гадость ты пьешь, племянница?

— Пошел вон, я сказала!

— А вот это ты зря! — Он неодобрительно покачал головой. — Ты в моем доме по моей, можно сказать, милости. Не надо мне хамить!

— Это дом моего отца! — Она сделала осторожный шаг в сторону двери.

— Поправочка: это уже не дом твоего отца, а наша с Амалией собственность, так что не рыпайся. Давай договоримся по-хорошему. Ты мне нравишься. Не могу понять, что в тебе такого особенного, но, как бы то ни было, я готов предложить тебе содержание. Только для начала хочу убедиться, что ты того стоишь.

Он хочет убедиться… Тина бросилась к двери, но не успела. В один прыжок Серафим оказался рядом, поймал ее за пояс халата, швырнул на кровать.

— Ну что же ты?! Не надо бояться дядюшки Серафима. Если будешь хорошей девочкой, дядюшка Серафим купит тебе новую помаду и много-много черных платьев. Ты очень сексуальна в черном…

Под тяжестью навалившегося на нее тела Тина начала задыхаться, попытка высвободиться ни к чему не привела.

— Не ерепенься, сука! — От сильной оплеухи из глаз брызнули слезы. — Я же предупреждал тебя, со мной лучше не шутить! — Чужое, пахнущее перегаром дыхание опалило шею. — Сейчас мы с тобой…

…Рука нашарила что-то твердое и гладкое — бутылку с виски. Думать было некогда, Тина просто врезала Серафиму по голове. На многое не рассчитывала — слишком уж неловким был удар, — но, если повезет, боль его отвлечет, и ей удастся выбраться из комнаты.

Тине повезло: башка Серафима оказалась очень хрупкой, удара хватило, чтобы отправить новоявленного дядю в нокаут. Еще не до конца поверив в свою удачу, девушка выбралась из-под неподвижного тела, запахнула халат, осторожно дернула Серафима за рукав — никакой реакции: ни стона, ни движения. И поза такая… неестественная. Может, она его убила? Нет, разве можно убить бутылкой из-под виски? Тина спрыгнула с кровати, бестолково закружилась по комнате.

Все, ей конец! Можно сколько угодно рассказывать про самооборону, ей все равно не поверят. Свидетелей ведь нет! Зато есть бутылка, орудие убийства, и есть тело…

О, господи, ну как же это?! Ведь бутылка даже не разбилась, а он лежит и не дышит. Тина присмотрелась — точно не дышит! Надо было бы проверить пульс, но она не отважилась, торопливо, путаясь в вещах, оделась, сунула бутылку, орудие убийства, в сумку, потянулась за лежащим на комоде кошельком…

— Сука! — Громкий рев заставил ее испуганно взвизгнуть, метнуться к двери, сломя голову броситься вниз по лестнице.

Сверху послышался грохот.

— Далеко не убежишь, панкушка чертова! — Серафим, живой и более или менее здоровый, перегнулся через перила, всматриваясь в темноту внизу. — Убью, гадина!

Тина не стала ждать, когда он окончательно придет в себя и приступит к осуществлению своей угрозы, выскользнула на улицу.

Жив, слава тебе господи! Конечно, он выродок и заслуживает наказания, но она не убийца! От невероятного облегчения подкосились коленки, Тина едва не упала. Рано радоваться, нужно выбираться из поместья. Если Серафим решит устроить на нее охоту, здесь ей никто не поможет.

Она воспользовалась той самой лазейкой в стене, через которую когда-то, теперь уже невероятно давно, пыталась сбежать от отца. Ей повезло, несмотря на прошедшие годы, лазейка была на месте, но на этом везение кончилось. Уже выбравшись на шоссе, Тина вспомнила, что кошелек так и остался лежать на комоде. А в кошельке было все: деньги, кредитка.

Приплыли… Что теперь делать? Возвращаться обратно в поместье к озверевшему после ее выходки Серафиму? Это может оказаться опасным для жизни, особенно принимая во внимание его нынешнее бредово-пьяное состояние. Попытаться восстановить свою кредитку? Во-первых, для этого понадобится время, во-вторых, все банки уже давно закрыты, а в-третьих, до банка еще нужно как-то добраться. Остается только один вариант — дождаться утра и вернуться в поместье уже при свете дня. Серафим не посмеет ее тронуть при свидетелях. Идея казалась неплохой и даже разумной, да вот только где скоротать ночку?

Тина достала из сумки бутылку, сделала большой глоток. Виски опалил горло, горячей волной стек в желудок, на душе сразу потеплело. Подумаешь, ночь продержаться! На дворе лето, теплынь, а поблизости есть одно удивительное место. Второй глоток окончательно примирил ее с действительностью. Тина поудобнее приладила на плече сумку, свернула с основной трассы на одно из ее ответвлений. Идти оставалось недолго, всего какой-то километр.

…Мост был красивый, благородно-лаконичный, с изящными изгибами. Он поразил Тину еще пять лет назад. Было совершенно непонятно, что делает такой красавец в этой глуши, дорога-то «мертвая». За все время пути ей не повстречалась ни одна машина. В России такое часто бывает: дорога, которая никуда не ведет, здесь обычное дело. Наверное, как и мост, которым никто не пользуется.

Зачарованное место — Тине оно нравилось. Захотелось подойти поближе, посмотреть вниз, испугаться до потери сознания, так, чтобы страх стер из памяти все воспоминания.

Она с детства боялась высоты, а после гибели Пилата стала бояться еще и рек. Этот зачарованный мост являлся квинтэссенцией всех ее страхов: и высота, и река, а еще ветер. Странно, на дороге ветра нет, а на мосту есть…

Перила были широкими, если забраться на них, наверное, можно увидеть все сразу: и догорающий закат, и обманчиво спокойную гладь реки, и безжизненную ленту дороги. Надо только набраться смелости…

Тина знала, где искать смелость, — в бутылке с виски. Главное, не спешить, чтобы не переступить тонкую грань между отвагой и безрассудством. Пить смелость надо осторожно, маленькими глоточками…

* * *

Уже неделю Ян был женатым мужчиной и за каждый прожитый день он неустанно благодарил судьбу. Ему в жены досталась удивительная женщина: красивая, мудрая, сильная. Ее оптимизма и какой-то необъяснимой, граничащей с фанатизмом веры хватало на них двоих. Ян даже начал надеяться, что сможет протянуть больше, чем три недели. Рядом с такой женщиной, как Тина, он будет зубами цепляться за жизнь, бороться до последнего. Только бы не упустить момент, когда придет время уходить. Тина не должна видеть его беспомощным, он оградит ее от этого. Пусть она спорит, говорит, что останется с ним до конца, он уже принял решение. Потом, когда все закончится, с ней свяжется его адвокат, Ян уже составил завещание и сделал необходимые распоряжения.

Думать о собственной смерти было по-прежнему страшно. Правда, теперь к страху добавилась еще и светлая грусть, легкая горчинка, как от хорошего коньяка…

В дверь их номера громко постучали. Интересно, кто это? Тина с мадам Розой отправились в город по каким-то неотложным женским делам и грозились вернуться ближе к вечеру, а сейчас еще только половина десятого утра. Может быть, это Пьер, супруг мадам Розы, пришел пригласить Яна на партию в шахматы? С недавних пор их шахматные баталии стали доброй традицией.

За дверью был не Пьер. За дверью был Шурик…

— Шурик, что ты?.. — Договорить Ян не успел — сложился пополам от удара под дых.

— Нашел стервеца! — сказал друг с мрачным удовлетворением и, аккуратно прикрыв за собой дверь, прошел в номер.

— С ума сошел?! Больно же! — прохрипел Ян.

— Больно ему! Это еще не больно, это пока только разминка. — Шурик хотел было ухватить его за шиворот, но тут уж Ян не сплоховал, провел подсечку, опрокинул друга на пол, сам навалился сверху.

— Пусти! — заорал тот. — Пусти, поговорить надо!

— Разговоры с мордобоя не начинают, — проворчал Ян, помогая Шурику встать на ноги. — Как ты меня нашел?

— Представляешь, с трудом! — огрызнулся тот, отряхивая брюки. — Пришлось частного детектива нанимать. Бешеные бабки на него потратил, между прочим. Ну ты, старик, и выкинул фортель! Что это, черт побери, такое на тебя нашло?! Захотел гульнуть от Алины, любовнице Париж показать?! Понимаю и даже в некотором роде одобряю, но я-то тут при чем?! Почему не предупредил лучшего друга? — Шурик перевел дух и продолжил: — Бизнес, опять же, бросил на мои сутулые плечи, никаких ЦУ мне не оставил. Немиров, не мне тебе говорить, что дела так не делаются. Может, у тебя этот, кризис среднего возраста, раньше времени развился? Или после обследования на радостях решил в загул уйти?

— На радостях?! — Ян озадаченно потер подбородок. Конечно, его друг Шурик юморист и затейник, но «радость» — это, пожалуй, перебор даже для него.

— Кстати, за тобой должок, я врачу бутылочку «Хеннесси» из собственных запасов выделил, да еще и соврал, что это от тебя, чтобы человек не думал, что ты жмот и хамло неблагодарное. Он тебе и лечение прописал, массажиста хотел хорошего посоветовать.

— Массажиста, — Ян криво усмехнулся. — Шурик, где ты видел, чтобы опухоль головного мозга вылечивалась массажем?

— А у кого опухоль? — Шурик испуганно выпучил глаза.

— У меня, дорогой. У меня.

— У тебя?! Господи, а что же ты молчал?! Когда узнал-то?

— Вот тогда и узнал, на компьютерном обследовании, — сказал Ян зло. — Слушай, Шурик, кончай дурака валять. Мне, понимаешь ли, не до смеха.

— Это на том самом обследовании или на каком-нибудь другом? — переспросил друг.

— На том самом.

— Так откуда ты знаешь? Ты же даже к доктору не зашел, сразу слинял куда-то.

— А что заходить, когда и так все ясно?

— Что тебе ясно?

— Что у меня опухоль мозга, и жить мне осталось совсем ничего.

— Кто сказал?

— Да врач твой!

— Подожди, — Шурик потряс головой, — а как он тебе мог это сказать, если ты к нему не заходил?

— Он не мне сказал, а коллеге своему.

— Что?

— Что у меня опухоль со всеми вытекающими. Все, Шурик, кончай этот балаган!

Друг повел себя как-то совсем уж неадекватно: похлопал Яна по плечу и, давясь хохотом, замычал что-то нечленораздельное.

— Очень весело, — Ян поморщился, отошел к окну. — А еще лучший друг…

— Значит, ты бросил все к хренам, когда решил, что у тебя опухоль мозга?! — не унимался друг.

— Я не решил, я знаю, — буркнул Ян. — А ты мог бы проявить хоть немного уважения к чужой беде.

— Знаешь что, Немиров, с сегодняшнего дня ты должен называть меня не иначе как крестной феей.

— Пошла в жопу, крестная фея!

— Дурак, — сказал друг неожиданно серьезно. — Нет у тебя никакой опухоли! Не знаю, что ты там подслушал в клинике, только речь, сто пудов, шла не о тебе! У тебя не опухоль, дурачина! У тебя самый обыкновенный остеохондроз! Физиопроцедуры и массаж — вот что тебе нужно, а ты уже о вечном думаешь.

— Остеохондроз?.. — Комната вдруг закачалась и поплыла. Чтобы удержаться на ногах, пришлось схватиться за стену.

— Ну да! Я собственными глазами видел результаты твоего обследования. — Шурик дружески ткнул его в бок, и этот легкий тычок едва не выбил у Яна почву из-под ног.

— А опухоль?

Друг развел руками:

— Похоже, какому-то другому парню повезло меньше, чем тебе. Хотя и тебя счастливчиком не назовешь. Больше месяца жить с такими тараканами в голове! Я бы свихнулся.

— Я тоже чуть не свихнулся. — Ян вдруг решил, что на полу ему будет лучше, и аккуратно уселся у ног приятеля.

— Эй, Немиров, тебе плохо?! — Над ним склонилось испуганное лицо Шурика.

— Мне хорошо. — Он вяло улыбнулся. Оказывается, радость — это тоже стресс. Еще похлеще, чем горе. Ноги не держат, мозги не варят… — Ты точно не шутишь?

— Да ты что?! Кто ж станет шутить такими вещами?! Все с тобой в порядке. Так что собирайся, труба зовет. Хватит, наотдыхался.

— Подожди, — Ян потряс головой, — дай в себя прийти.

— Ну что ж я, садист какой? Что ж, не понимаю, в каком ты сейчас состоянии? А давай-ка, знаешь что, давай шандарахнем какого-нибудь французского пойла за твое второе рождение! У вас в Париже есть приличная забегаловка?

— Есть, — Ян рассеянно кивнул, — где-то точно есть.

— Ну, так что мы сидим? Вперед, обмывать новорожденного!

Обмывая свое второе рождение, Ян напился. И не напился даже, а упился. Легко потерять чувство меры, когда вновь обретаешь надежду, когда когорта живых готова раскрыть тебе, еще вчера бывшему ходячим мертвецом, свои объятья, когда больше нет необходимости вести обратный отсчет и с содроганием смотреть на календарь, когда смертный приговор заменен на амнистию, когда водку тебе наливает лучший друг и крестная фея в одном флаконе…

Кажется, упившись, он уснул, и сон ему снился какой-то обрывочный и заполошный: индус-таксист, лопочущий что-то на ломаном английском, огромное здание из стекла и бетона, самолет, сосредоточенное и от этого вдвойне хорошенькое личико стюардессы и приглушенный голос Шурика: «Ну вот, Немиров, мы и дома…»

* * *

Это был очень плодотворный день, Тина возлагала на него большие надежды. Мадам Роза, с которой она чисто по-женски поделилась их с Яном бедой, со свойственным ей неистребимым оптимизмом заявила, что отчаиваться рано, что в тридцати километрах от Парижа живет одна целительница, способная излечивать даже рак. Тина решилась ехать. Для этого пришлось соврать Яну, что у них с мадам Розой на целый день запланирован шопинг. Ян поверил. Дурачок, как будто она способна думать о каких-то шмотках, когда он болен.

Тине повезло, целительница пообещала помочь. Осталось уговорить Яна. Она уговорит, обязательно. Она же его жена…

Яна в гостинице не оказалось, наверное, решил прогуляться. Теперь он достаточно хорошо знал Монмартр, чтобы не заблудиться в одиночку. Это даже неплохо, что его нет — будет время все как следует обдумать и подобрать нужные слова.

День клонился к вечеру, а муж все не возвращался. Тина забила тревогу, когда на Париж опустилась ночь. Ян не мог гулять так долго. В последние дни они вообще не расставались больше чем на полчаса. Вот только сегодня…

В душе вдруг стало холодно и пусто от страшной догадки. Ян ушел. Может быть, почувствовал себя хуже, может быть, решил, что уже пора. И она сама позволила ему уйти, своим долгим отсутствием развязала ему руки.

Как он мог?! Как он только посмел бросить ее одну?! Особенно сейчас, когда появилась надежда…

И даже не попрощался, не забрал свои вещи. Долгие проводы — долгие слезы. Он ушел, а ей остались слезы и хрупкая надежда, что он передумает и вернется, позволит ей остаться с ним до конца.

Они же муж и жена! Они клятву давали! И в горе, и в радости… а он ушел.

Это была самая долгая ночь в ее жизни. Ночь подпитывалась отчаянием и надеждой. Много отчаяния, мало надежды…

Тина не сомкнула глаз, ждала, прислушивалась, боялась уснуть.

Утром в дверь постучали.

Вернулся! Понял, что без него она пропадет, и вернулся!

…На пороге стоял дядя Вася.

— Здравствуй, девочка, насилу тебя нашел, — сказал он будничным тоном, точно она не сбежала полтора месяца назад, а не виделись они всего пару дней.

Тина попятилась, пропуская дядю Васю в комнату.

— Славно тут у тебя, — он одобрительно покачал головой, а потом спросил: — Не надоело еще бездельничать?

Она равнодушно пожала плечами: после того как Ян ушел, ее уже ничто не волновало.

— Ну, тогда собирайся! Погуляла, и хватит.

— Куда собираться?

— Домой.

— У меня нет дома. — Да, у нее нет дома, а еще ее муж ушел, чтобы она не видела, как он будет умирать…

— У тебя есть дом, — сказал дядя Вася мягко, — и этому дому нужна хозяйка.

— Вы о поместье? Думаю, Амалия и Серафим прекрасно справятся без меня. Кстати, если вы не в курсе, я там нежеланная гостья. Мои новые родственники ясно дали понять, что мне нечего делать на их территории.

— Нет, девочка, это ты не в курсе. Поместье — это твоя, а не их территория.

Тина тряхнула головой — по большому счету, ей все равно, Ян ушел, и все остальное утратило смысл.

— Твой отец оставил все свое состояние тебе, — сказал дядя Вася. — Ну, за исключением кое-каких мелочей. Ты должна вступить в права наследования не позднее завтрашнего дня. В противном случае все перейдет твоим, как ты изволила выразиться, родственникам.

— Почему? — она задала этот вопрос не потому, что было так уж интересно. Скорее по инерции.

— Так решил твой отец. По условию завещания ты должна заявить о своих правах на наследство не позднее сорокового дня с момента его смерти. Клементина, у нас осталось очень мало времени, нужно лететь!

— Я никуда не полечу, — она скрестила руки на груди.

— Хочешь, чтобы все досталось этим дегенератам: Амалии и Серафиму?

— Мне все равно.

— Зато мне не все равно, маленькая идиотка! — рявкнул дядя Вася так, что Тина испуганно вздрогнула. — Эти двое, — он брезгливо поморщился, — пустят все на ветер. Их не интересует фамильный бизнес.

— Меня тоже.

— Ты — другое дело. У тебя есть обязательства, ты его дочь!

— Дядя Вася, я замуж вышла, — сказала Тина, глядя прямо перед собой.

— Я знаю.

— Да, вы всегда все про меня знаете, — она кивнула. — А знаете, что мой муж смертельно болен, что вчера он от меня ушел? Не захотел, чтобы я оставалась с ним до конца.

— Соболезную, девочка.

— Я хочу его найти. — Она сжала кулаки. — Вы нашли меня, значит, сможете найти и его!

— Это было нелегко, мне понадобилось время.

— У меня нет времени! — Ногти больно впились в кожу. — Предлагаю сделку: я еду с вами, а вы находите моего мужа.

— Договорились, Клементина. Собирайся!

* * *

Ян проснулся с адской головной болью. Что это с ним было? Что такое произошло?

Он точно помнил, что произошло что-то очень важное, но чертова боль не давала вспомнить, что именно.

— С возвращением, Немиров! — послышался над ухом знакомый голос. — Ну и горазд же ты пить, брат! Совсем распоясался в этом своем Париже.

Ян сжал ладонями виски, застонал.

— Что, головушка болит? — поинтересовался все тот же голос. — Ничего, старик, головная боль — это не самая большая плата за право родиться заново.

Родиться заново. Все, он вспомнил! У него нет опухоли, у него банальный остеохондроз! Слава тебе господи! Спасибо тебе, верный друг Шурик! У него еще целая жизнь впереди, а он до сих пор не рассказал об этом Тине…

Ян сел — в голове тут же бабахнула парочка разрывных снарядов. Ерунда, это похмелье, просто он вчера слишком много выпил. Тина, наверное, страшно злится. Удивительно, что до сих пор не принялась читать ему мораль. Наверное, пожалела.

Ян открыл глаза, моргнул от яркого электрического света. В поле зрения вплыло изрядно помятое, но довольно лыбящееся лицо.

— Ну привет! — сказало лицо.

— А где Тина? — Ян обвел взглядом комнату.

Черт! Черт!! Черт!!! Это не номер для новобрачных в гостинице мадам Розы, это… его московская квартира!

— Шурик! — заорал он. — Где Тина!

— Это ты о своей маленькой подружке?

— Это я о своей жене! Где она?!

Друг виновато развел руками.

— Извини, брат, про твою э… жену мы вчера как-то не подумали.

Ян в одну секунду забыл про головную боль, сил хватило на то, чтобы вскочить на ноги и схватить испуганного Шурика за шкирки.

— Ты хочешь сказать, что мы с тобой улетели в Москву, а Тина осталась в Париже?!

Тот растерянно кивнул. Чтобы не набить ему морду, Яну пришлось мобилизовать всю свою силу воли. Тина осталась совсем одна. Наверное, она там с ума сходит. Наверное, думает, что он ее бросил.

— Мне нужно возвращаться, — сказал он мрачно.

— Это невозможно. — Шурик опасливо покосился на его сжатые кулаки.

— Ты меня остановишь?! — спросил Ян с угрозой.

— Не я, — друг замотал башкой, — взгляни, что творится на улице.

Ян подошел к окну, отдернул штору и тихо застонал. За окном было настоящее светопреставление: деревья пригибало к земле порывами ветра чудовищной силы, по асфальту лились потоки воды.

— И так всю ночь, — прокомментировал ситуацию Шурик. — Так что придется подождать маленько.

— А я не могу ждать! — взвыл Ян. — Там моя жена, и она теперь думает, что я ее бросил. Вот скажи мне, — он уставился на друга ненавидящим взглядом, — какого хрена ты решил, что я хочу в Москву?!

— Я подумал…

— Да плевать, что ты подумал! Надо было не думать, а меня спросить!

— Прости, — Шурик покаянно опустил голову, — это я на радостях. Решил, что раз ты воскрес, то и в Париже тебе теперь делать нечего. Хотел сюрприз сделать…

— Сделал! Сюрприз удался!

— Я же не знал, что у тебя с той девчонкой…

— Она моя жена!

— Прости, я же не знал, что у тебя все так серьезно, думал, что это просто легкая предсмертная интрижка, — сказал Шурик и на всякий случай попятился. Правильно сделал, черт возьми. Чтобы не давать воли кулакам, Ян закрылся в ванной.

Холодный душ вернул ему способность соображать более или менее здраво. Ненастье наверняка не продлится слишком долго, разумнее переждать. А пока можно попробовать дозвониться до гостиницы мадам Розы. Да, у него нет номера ее телефона, но во Франции тоже есть справочная служба, а адрес гостиницы, к счастью, он помнит. Надо лишь найти человека, бойко разговаривающего по-французски.

Ян вышел из ванной, бросил совсем поникшему Шурику:

— Ты еще можешь искупить свою вину.

— Да? А как? — Друг встрепенулся. — Что мне нужно сделать, чтобы ты сменил гнев на милость?

— Найди мне переводчика с французского!

Шурик превзошел самого себя: на поиск и доставку переводчика ушло менее двух часов. Еще двадцать минут понадобилось, чтобы узнать номер отеля и выяснить что мадам Клементина совсем недавно, буквально только что, съехала из гостиницы. За ней зашел какой-то очень импозантный месье, и вуаля — Пташка улетела…

Вот так! Его Пташка не терзалась и не мучилась, она улетела с каким-то «очень импозантным месье» и даже не оставила ему, Яну, прощальной записки.

Он уже знал, что такое головная боль, а после звонка в Париж узнал, что такое боль сердечная, когда сердце превращается в осколок льда и вместо крови гонит по жилам смертельный холод. От холода этого сводит челюсть и больно дышать.

А «очень импозантный месье» — это скорее всего тот самый Пилат, которым Тина бредила по ночам. Первая любовь или что-то вроде того. Она попыталась спастись от любви бегством, она даже вышла замуж, но Пилат нашел ее, и все сразу вернулось на круги своя. Хорошо, что он, Ян, этого не видел. Спасибо верному Шурику, что увез его в Москву. Если бы не увез, то драма могла бы запросто превратиться в фарс, а так все закончилось как нельзя лучше, цивилизованно. Теперь все произошедшее с ним можно списать на Париж, на его отравленный романтикой воздух. Сумасшествие — они оба подцепили его где-то на узких улочках Монмартра и приняли это чувство за любовь. Но жизнь все расставила по своим местам. Черт, почему же тогда так больно?..

* * *

Ее возвращению обрадовались немногие. Пожалуй, только Анна Леопольдовна да Надежда Ефремовна. Ну, может быть, еще Серебряный. А остальные… остальных ее появление в поместье в сопровождении дяди Васи и нотариуса убило наповал.

До начала следующего дня оставалось всего каких-то пять часов, Амалия и Серафим уже чувствовали себя полноправными наследниками. Кажется, они уже начали праздновать, если судить по ведерку со льдом и открытой бутылкой шампанского. Поспешишь — людей насмешишь. Впрочем, в сложившейся ситуации смеяться никому не хотелось: ни «родственникам», ни самой Тине. Ей хотелось послать все к чертовой матери и вернуться обратно в Париж, но она дала слово, заключила сделку с дядей Васей. Обратной дороги нет. Пять лет она бежала от отца и от ответственности, но отцовская воля все равно ее настигла. От судьбы не уйдешь. Раз надо быть сильной, она станет сильной.

Цивилизованного разговора с «родственниками» не получилось. Получился скандал, щедро приправленный истерикой и угрозами. И то, и другое сразу же прекратилось, стоило только в комнату войти дяде Васе и Серебряному, Тининой группе поддержки. Дальше переговоры шли практически без ее участия. Тина теперь была скорее наблюдателем и с легким сердцем отдала бразды правления этим двум зубрам от бизнеса и криминала. А может, здесь, в России, бизнес и криминал — это одно и то же? По большому счету, ей было все равно, она тут по велению долга, а не по зову сердца и вникать в тонкости ведения бизнеса в России не станет.

Спорные вопросы были урегулированы ближе к ночи. Кажется, Серебряному и дяде Васе удалось отстоять все ее права и убедить Амалию в бесполезности дальнейших судебных тяжб. «Родственники» укатили в Москву, а Тина осталась в отцовском, нет, теперь уже своем доме, кое-как добралась до постели, положила рядом с подушкой их с Яном свадебные фотографии — всего две — и провалилась в глубокий, без сновидений сон…

Дни тянулись один за другим, прошло уже две недели, а от дяди Васи не было никаких известий. Тина начала паниковать: слишком мало осталось времени, она может не успеть.

Тот день она запомнила на всю оставшуюся жизнь. Дядя Вася приехал рано утром, в ответ на ее вопросительный взгляд бросил:

— Собирайся, девочка.

— Вы нашли его?

— Собирайся, я жду тебя в машине.

Они ехали в полной тишине: дядя Вася молчал, а Тина боялась заговорить.

Она все поняла, когда их «Мерседес» въехал на кладбище, чтобы не закричать от отчаяния и безнадежности, до крови закусила губу. Опоздала…

…На свежей могиле не было ничего: ни венков, ни цветов, только черное гранитное надгробие. Она опоздала на неделю. Целую неделю жила вдовой и ничего не почувствовала…

— Как ты, девочка? — Дядя Вася обнял ее за плечи.

— Больно, — Тина погладила холодный камень, — мне больно…

— Это пройдет, поверь мне.

Она знала, что это не пройдет никогда. Это уже пустило корни в ее душе, на всю оставшуюся жизнь приковало к черному гранитному надгробию.

— Мне нужны цветы, — Тина потерла глаза, прогоняя слезы. — Красные розы. Нет, лучше белые. Дядя Вася, почему на его могиле нет цветов?..

Часть 2

Ян сидел в ресторане и бездумно наблюдал за рокочущим за окном городом. Алина опаздывала. Она всегда опаздывала, поэтому он привык и уже почти не злился. После его «парижских приключений» прошло уже почти пять лет. Они с Алиной помирились. Не сразу, ей понадобилось время, чтобы простить его «чудовищный поступок», ему — чтобы забыть Париж и Тину.

О том, что он целую неделю был женатым человеком, Ян тоже постарался забыть. Было и быльем поросло. Об этом факте его биографии знал только верный друг Шурик, остальные, включая Алину, пребывали в неведении. Да и разве можно относиться серьезно к событиям пятилетней давности? То было сумасшествие, ошибка юности. Сейчас, по истечении времени, Ян очень хорошо это понимал и даже удивлялся, что когда-то мог быть таким безрассудным. В прошлое его возвращали лишь редкие приступы головной боли, приносящие с собой хандру и непонятное щемящее чувство.

— Привет, Немиров! — Ян не заметил, как к столику подошла Алина.

— Добрый вечер. — Он окинул ее одобрительным взглядом. Что ни говори, а в сердечные подруги ему досталась очень красивая и стильная женщина. Блондинка, но не из породы кукольных красоток с крашеными волосами, силиконовыми губами и силиконовыми же сиськами. Алинина красота была природной, почти неоскверненной вмешательством визажистов, стилистов и пластических хирургов. Во всяком случае, Яну хотелось так думать. Он встал, поцеловал Алину в пахнущую духами щеку, придержал стул, пока она садилась.

— На улице такая мерзость! — Алина зябко передернула плечами.

— Весна. — Ян улыбнулся. Он всегда с особым душевным трепетом относился к наступлению весны. И даже капризный март — сырой ветер пополам со снежной крошкой — был несказанно мил его сердцу. Весна — это в любом случае хорошо, это значит, что зиме конец и скоро придет долгожданное тепло… Он сделал знак официанту.

— Погоди. — На его руку легла мягкая ладонь Алины.

— Ты не голодна?

— Голодна, но еще не время. — Она посмотрела на часы. — Дай мне еще пять минут, пожалуйста.

— А что случится через пять минут?

Происходящее интриговало и нервировало одновременно. За что он любил Алину, так это за прямолинейность. Она никогда не ходила вокруг да около. Если ей нравилась «вон та шубка», она так и говорила: «Немиров, мне нравится вон та шубка», и он точно знал, что подарить ей на день рождения. Если ее раздражал его новый галстук, она тут же заявляла: «Немиров, где ты откопал это безобразие? Сними немедленно, не позорься». Если ее раздражал Шурик, она не стеснялась в выражениях. «Немиров, твой друг — бестолочь и раздолбай, он на тебя плохо влияет». А тут вдруг какие-то загадочные пять минут.

— Дорогая, ты готовишь мне какой-то сюрприз?

— Что-то вроде того.

Яну показалось, что Алина нервничает. С чего бы? Развить эту мысль до конца он не успел — в зал вошел Шурик. А этого сюда каким ветром занесло?

Друг осмотрелся, нервным движением поправил узел галстука и направился к их столику.

— Привет! — он улыбнулся Алине, хмуро посмотрел на Яна.

Чуден мир! Хмурый Шурик — это такая же природная аномалия, как снег посреди лета. Определенно, сегодня странный вечер.

— Я присяду, не возражаешь? — Шурик смотрел только на него.

Ян бросил быстрый взгляд на Алину.

— Делай заказ, Немиров, — она кивнула.

— А как же твои пять минут?

— Все в порядке, мы можем приступать.

Ян подозвал официанта. О, как оно все серьезно! «Мы можем приступать». Интересно, к чему они могут приступать? К ужину? Или у Алины припасено на десерт что-нибудь особенное?

Ели в полной тишине. Даже болтун и балагур Шурик словно воды в рот набрал, попивал вино, исподлобья посматривал то на Алину, то на Яна.

— Кто-нибудь наконец объяснит мне, что здесь происходит? — Яну надоела эта игра в молчанку.

Шурик отложил вилку. Открыл было рот, но Алина предупреждающе накрыла его руку своей. Яну этот слишком уж интимный жест очень не понравился.

— А можно я у тебя кое-что спрошу? — Алина лучезарно улыбнулась, а руку, кстати, так и не убрала.

— Спрашивай, — Ян откинулся на спинку стула.

— Тебе понравился тот диван, который мы с тобой купили прошлой осенью?

— Диван? — он растерянно моргнул.

— Да, диван! Белый, кожаный, для твоей гостиной.

Вообще-то, диван ему не нравился. Хуже того, он его раздражал, и когда Алины не было рядом, Ян никогда на него не садился. Диван был из последней коллекции какого-то супермодного дизайнера, стоил бешеных денег и оказался чудовищно неудобным. Но зачем же расстраивать красивую женщину из-за таких пустяков? Он и сейчас хотел соврать, но Алина не дала, сказала строго:

— Только не ври мне, Немиров!

— Он очень неудобный.

Она бросила быстрый взгляд на Шурика, удовлетворенно кивнула.

— А та рубашка, которую я привезла тебе из Лондона? Никогда тебя в ней не видела. Что, она тоже неудобная?

— Удобная.

— Тогда почему ты ее не носишь?

— Ненавижу розовый цвет.

— Розовый — это хит сезона.

— В той рубашке я чувствую себя педиком, — проворчал Ян, все еще не понимая, куда она клонит.

Алина снова улыбнулась.

— Так, поехали дальше. Скажи, а чем это от тебя пахнет? — она принюхалась.

— Туалетной водой, я не понимаю, к чему…

Она не дала ему договорить, нетерпеливо взмахнула рукой.

— А что с тем одеколоном, который я подарила тебе на Двадцать третье февраля?

— Меня от него мутит, — сказал Ян и покраснел.

— И последний вопрос. Ты помнишь, когда мы последний раз занимались сексом?

От неожиданности Ян закашлялся, потом невероятным усилием воли взял себя в руки, спросил с угрозой в голосе:

— Дорогая, а это обязательно — обсуждать подробности нашей интимной жизни при посторонних? — Он виновато улыбнулся Шурику, сказал: — Прости, друг.

— Он переживет, — заявила Алина без тени сомнений, — но ты-то хоть понял, к чему я все это?

Ян раздраженно мотнул головой. Алина грустно улыбнулась.

— Это я к тому, Немиров, что мы с тобой не совпадаем ни по одному пункту.

— Хочешь уйти? — до него наконец начало доходить.

— Хочу.

— Просто от меня или к кому-то конкретному?

— Ян, — заговорил Шурик, — Алина уходит ко мне.

Это было как удар под дых. Шурик и Алина! Да они же терпеть друг друга не могут…

— Давно? — Ян перевел взгляд с любовницы, бывшей любовницы, на друга, которого в бывшие записывать не хотелось.

— Уже полгода, — Шурик нервно смял салфетку.

— И ты полгода то со мной, то с ним? — Ян обернулся к Алине.

— Больше с ним, чем с тобой, Немиров. И не надо сцен, мы же оба прекрасно понимаем, что нас удерживала только сила инерции. Шесть лет вялотекущего романа и никаких перспектив ни для меня, ни для тебя. Мне надоело жить по инерции.

Ян долго молчал, борясь с очень противоречивыми чувствами. С одной стороны, мало кому понравится, когда лучший друг уводит твою женщину, а с другой, Алина права насчет несовпадений — они давно уже живут по инерции…

— Старик, — молчание нарушил Шурик, — прости нас. Мы держались, сколько было сил.

— Вообще-то, она считала тебя разгильдяем и безответственным типом, — сказал Ян мстительно.

— И сейчас считаю, — парировала Алина и посмотрела на Шурика с такой нежностью, что вопрос о «любви-нелюбви» отпал сам собой.

— Ты ему уже купила новый диван?

— И диван, и рубашку, и новый галстук, — Алина улыбнулась.

— И что?

— Мне все нравится, — Шурик улыбался улыбкой идиота, виновато и счастливо одновременно.

— И ты ради нее согласен носить розовые рубашки? — на всякий случай уточнил Ян.

Шурик энергично закивал.

— Знаете, я, пожалуй, пойду. — Ян встал из-за стола. — А вы тут как-нибудь сами, без меня…

— Старик! — Шурик рванул следом.

— Не суетись, — он улыбнулся, — Алина не любит суетливых мужиков.

На улице было слякотно и промозгло. Март еще только-только вступил в свои права, и права эти пока еще, по большей части, были чистой формальностью. Ян поежился, поднял воротник пальто.

На душе творилось что-то странное, под стать погоде. Слякоть пополам с холодом и уверенность, что скоро все изменится к лучшему. Изменится, изменится, оно уже начало меняться, в тот самый момент, когда Алина заговорила про несовпадения.

Домой идти не хотелось. Дома он обязательно захандрит, начнет с мрачным мазохистским удовольствием ворошить прошлое, выяснять, был ли он плохим любовником, или всему виной то самое несовпадение. Нет, домой никак нельзя. Нужно к людям, туда, где шумно и весело и жизнь бьет ключом. Вместе с новорожденным мартом он тоже переродится, как мифический аспид сбросит старую шкуру, заживет с чистого листа. Давненько он не начинал жить с чистого листа, расслабился, утратил сноровку.

Решено — он пойдет к людям! Здесь недалеко, в паре кварталов, открылся новый ночной клуб. Шурик, который знал все более или менее приличные злачные места города, очень рекомендовал. «Немиров, там хорошо. Никаких отмороженных малолеток, никаких бьющих по барабанным перепонкам децибелов. Все очень респектабельно, я бы сказал, буржуазно. Тебе должно понравиться». Пришло время проверить утверждение этого предателя.

Ян не стал брать такси, тут и идти-то совсем ничего, а ему нелишне будет проветриться после сегодняшнего сюрприза.

На входе в клуб стоял секьюрити, на удивление компактный для представителя своей профессии. Охранник мазнул по лицу Яна профессиональным взглядом, приветливо кивнул. Это и весь фейсконтроль?! Как-то даже несерьезно для модной забегаловки. Пускают в клуб всех подряд. Вот он, к примеру, приехал не на «Майбахе» или, на худой конец, на «Порше», пешком притопал, а его все равно пустили. Может, заведение нерентабельное? Может, Шурик напутал чего?

Отступать уже поздно, и Ян нырнул в теплое нутро ночного клуба. Внутри было хорошо, предатель Шурик не соврал: ни громыхания музыки, ни назойливого мельтешения лазерной подсветки — все очень буржуазно и респектабельно. Да и публика солидная: умудренные жизнью волки, а не шумный, бестолковый молодняк. Яну понравилось. Если еще и выпивка окажется достойной, то есть надежда, что вечер не пройдет бездарно.

Он не стал присаживаться за столик, остался у барной стойки. Для начала решил осмотреться, определиться с собственными желаниями. Если вдруг захочется оттянуться, можно двинуть на танцпол. Он вон за той плотно прикрытой дверью. Когда дверь кто-нибудь открывал, в зал долетали отголоски музыки. А еще здесь есть бильярд, это очень пригодится. Ничто так не релаксирует растревоженную душу, как сухое пощелкивание бильярдных шаров. Но для начала надо выпить, двойной виски поможет определиться с приоритетами.

Виски тоже был неплохой, под стать заведению. Пока что Ян, при всем своем огромном желании, не знал, к чему придраться. Ему все нравилось. Даже как-то обидно. Человек, он ведь такое паскудное существо — когда сам не в духе, тянет напакостить остальным…

После второй порции виски Ян наконец определился с выбором. Для танцев он уже староват, а вот бильярд — это как раз то, что надо. Если еще и соперник найдется достойный, можно будет считать, что вечер он провел получше, чем Алина с Шуриком.

Немиров как раз раздумывал, а не выпить ли еще для затравки, когда двери бильярдного зала распахнулись, пропуская двух мужчин и женщину, при виде которой Ян моментально позабыл о выпивке.

Пять лет изменили ее до неузнаваемости. Вместо готического декаданса светский шик. Вместо боевой раскраски сдержанный макияж. Разворот и посадка головы не уличной бродяжки, а королевы. Единственное, что она прихватила с собой из прошлого, — это любовь к черному. Узкое аспидно-черное вечернее платье обтягивало ее, точно вторая кожа, не оттеняя, а подчеркивая фарфоровую бледность кожи. Пять лет назад она такой не была. Пять лет назад даже без этого лоска и царственности она казалась намного живее, чем сейчас. Пять лет назад с ней не было такой свиты…

Одного Ян знал в лицо. Серебряный — олигарх, медиамагнат, а с недавних пор еще и политик. Этого в Москве не знали разве что несмышленые дети. А вот второй… память услужливо подсунула слова мадам Розы об «очень импозантном месье». Мужику было сильно за пятьдесят, но выглядел он неплохо, как английский лорд. Только взгляд, настороженно-холодный, намекал на не слишком безоблачное прошлое и, возможно, даже на нелады с законом. Мужик поддерживал Тину под руку, нежно, как отец родной или как любовник… Ян сжал кулаки.

Да, высоко взлетела его Пташка, так высоко, что и не дотянуться. С заброшенного моста впорхнула сразу в другую реальность. А Париж? Париж не считается, для нее Париж был всего лишь перевалочной базой.

Троица стояла, о чем-то негромко совещаясь. Ян, закипая от ярости, наблюдал, как рука «очень импозантного месье» сместилась с Тининого локтя на обнаженное плечо, а она никак не отреагировала на этот наглый, собственнический жест. Кажется, она его даже не заметила.

Совещание закончилось, Серебряный и «очень импозантный месье», которого Ян уже ненавидел всем сердцем, направились к выходу, а Тина уселась за уединенный столик. Ян видел, как она небрежно отмахнулась от метрдотеля, как, не замечая, что делает, стала скручивать в жгут льняную салфетку.

Ему бы встать и уйти. Дома, в спокойной обстановке обдумать увиденное и только потом, на холодную голову, начать действовать, но он не смог. Эта женщина, маленькая лживая дрянь, похитила у него что-то очень важное. Там, в Париже, украла его душу. Удивительно, он пять лет жил без души и только сейчас обнаружил пропажу. Нет, ждать нельзя, надо срочно действовать, пока эта… пока Пташка опять не упорхнула…

Она ничего вокруг не замечала — методично завязывала злополучную салфетку в узел.

— Ну здравствуй, Пташка! — сказал Ян, усаживаясь напротив.

В туже секунду изувеченная салфетка выпала из тонких пальцев, скользнула по столу, упала на пол.

Кажется, Тина целую вечность смотрела на свои руки и только потом подняла глаза на Яна.

— Ты?! — Странный у нее был взгляд, как будто она увидела то, что не существует в природе. Увидела и не может поверить. Или не хочет…

— Я. — Он подобрал с пола салфетку, аккуратно положил в центр стола.

— Ты… Господи… — Тина прижала ладони к лицу, как испуганный ребенок. Ян поморщился — взрослая ведь женщина, а ведет себя так по-детски. И куда это подевался весь ее лоск?

— Хорошо выглядишь. — Как бы ни было ему больно, но он все еще оставался джентльменом.

— Ты жив?.. — Она убрала руки от лица, самыми кончиками пальцев коснулась его щеки. Пальцы были ледяными, но обожгли огнем. Ян потер щеку — как бы не осталось ожога. — А как же?..

— Ты имеешь в виду мою запланированную смерть? — он мрачно усмехнулся. — Извини, Пташка, ничего не вышло.

Она побледнела так сильно, что безо всякой белой пудры стала похожа на ту маленькую шальную девчонку, которую он подобрал на старом мосту давным-давно, в прошлой жизни. Та же белая кожа, тот же безумный блеск в глазах.

— Ян, ты мне нужен! — Она вцепилась в его запястье, сжала с такой силой, что стало больно, заглянула в глаза.

— Нужен? — он рассеянно кивнул. — И давно я тебе нужен?

— Уже полгода.

Если бы она соврала, сказала, что все эти пять лет не находила себе места, он бы поверил. Заставил бы себя поверить. Но она сказала — полгода, и хрупкая надежда рухнула, просыпалась на пол серебряными осколками. Пять лет эту маленькую стерву носило неизвестно где, а сейчас она заявляет, что он ей нужен.

— Знаешь, Пташка, ты мне тоже нужна. — Ян старался, чтобы голос звучал спокойно. — Я хочу развода.

— Развода?.. — эхом повторила она.

— А чему ты удивляешься? Ведь для нас с тобой — это чистая формальность. Честно говоря, я никогда не считал себя женатым человеком.

Он только сейчас заметил колечко с бриллиантом на ее безымянном пальце — свой свадебный подарок. Надо же, не сняла. Хотя, чего удивляться, это же не простая побрякушка, а бриллиант чистой воды. Яну еще не попадались женщины, способные отказаться от бриллиантов ради каких-то глупых принципов. И его жена… его почти бывшая жена — не исключение.

— Ян, ты мне нужен… — Ее голос упал до шепота, а на бледных щеках зажегся лихорадочный румянец.

— А мне нужен развод.

— Нет, — она затрясла головой, из идеальной прически выбилась прядь, — ты же ничего не понимаешь! Ты не знаешь, я тебе сейчас все объясню…

«Я тебе сейчас все объясню». Как пошло! Словно в плохом анекдоте.

— Не надо мне ничего объяснять, Пташка. Я все знаю.

— Знаешь? Откуда?

Ян пожал плечами.

— Какая сейчас разница?

— Тогда, если ты знаешь, ты должен понимать, как это важно, что это вопрос жизни и смерти…

— Мне пора, — он не стал ее слушать, достал из портмоне визитку, положил на стол рядом с завязанной узлом салфеткой. — Вот здесь все мои координаты. И запомни, дорогая, если ты не согласишься на развод, если попытаешься урвать себе хоть малую часть моего имущества, — он недобро усмехнулся, — я добьюсь, чтобы наш брак признали недействительным. Так что давай лучше разойдемся полюбовно.

— Ты не можешь… — она покачала головой.

— Я могу! — отрезал он и направился к выходу.

Черт! Да что же за день сегодня такой сволочной?! Сначала Алина с Шуриком, теперь вот эта… почти бывшая жена.

В дверях Ян едва не столкнулся с «очень импозантным месье». Мужик полоснул его острым, как бритва, взглядом, и в этом взгляде Яну почудилось узнавание. Ерунда, просто померещилось, видно, виски в этом гребаном клубе паленый…

* * *

Идея открыть в Москве ночной клуб принадлежала Серебряному. Серебряный вполне мог справиться своими силами и средствами, но он привлек к проекту Тину. Она прекрасно понимала, для чего все это было затеяно. Во-первых, чтобы выманить ее из Лондона, во-вторых, чтобы отвлечь. Отвлечь… Господи, да все клубы мира не смогут ее отвлечь!

О том, что она беременна, Тина узнала через неделю после того, как дядя Вася показал ей могилу Яна. Смотрела на две полоски на тесте и заливалась горючими слезами.

Ребенок… прощальный подарок от Яна. Его больше нет, но у нее будет его ребенок. Через девять, нет, теперь уже через восемь месяцев. И одиночество ей больше не грозит.

Известие о ее беременности было воспринято по-разному. Дядя Вася молча покивал, не поймешь, то ли одобрительно, то ли осуждающе. Серебряный всполошился и чуток испугался, словно это ему самому предстояло в скором времени разрешиться от бремени, пообещал подыскать Тине и ее малышу самую лучшую клинику в мире. При слове «малыш» он так застенчиво улыбался, что Тина в ту же секунду без малейших колебаний зачислила его в стан своих друзей.

С недругами тоже все сразу прояснилось. От Амалии и Серафима пришла открытка с надписью: «Чтоб ты сдохла вместе со своим ублюдком!» И как только узнали? Открытка Тину не напугала, скорее рассмешила. Зато дядя Вася, изучив ее содержание, рассвирепел не на шутку. Тина не знала, да и, честно говоря, не хотела знать, какими рычагами он воспользовался, но уже через неделю ни Амалии, ни Серафима в Москве не было.

Но особенно бурно на известие о том, что Тина скоро станет мамой, отреагировали дамы. Железная леди Анна Леопольдовна бесконечно долгие пять минут молчала, что-то сосредоточенно обдумывая, а потом сказала:

— Клементина, вы теперь должны беречься, как никогда. Никаких конных прогулок, сквозняков и часовых разговоров по сотовому — это вредит ребенку. А мне надо подумать над обустройством детской комнаты, подобрать мебель, посоветоваться с дизайнером. Возможно, даже есть смысл вызвать экстрасенса.

— Экстрасенса?! — Тина не верила своим ушам.

— Да, слыхали о геопатогенных зонах? Это научно доказанный факт. Упаси нас бог поставить кроватку в такое ужасное место… — Анна Леопольдовна неожиданно всхлипнула и обняла Тину за плечи. — Девочка моя, я так за тебя рада.

Вот тебе и железная леди! Тина грустно улыбнулась. Или «малыш» — это какое-то волшебное слово? Сначала Серебряный, теперь вот Анна Леопольдовна.

Предсказуемее всех повела себя тетя Надя — Тина уже давно перестала называть ее по имени-отчеству, — после радостных ахов и охов тетя Надя взяла на себя соцобязательства «обеспечить своим ребяткам такое вкусное и сбалансированное питание, что никакому столичному диетологу и не снилось». Вот так — люди, мнением которых Тина дорожила, ее поддержали, а на остальных плевать.

Это было странное, противоречивое время. Смерть Яна каждый день заставляла ее душу умирать, а ребенок каждый день возрождал ее из пепла, принуждал жить дальше и надеяться, что когда-нибудь терзающая ее боль если не пройдет, то хотя бы станет меньше.

Их с Яном дочка появилась на свет в середине весны в одной из московских частных клиник. Ее рождения ждали с нетерпением, как очень знаменательное событие, готовили настоящее королевство для маленькой принцессы.

Принцессу назвали Яной, и никто не спрашивал ее маму, в чью честь она назвала дочку. Все знали о могиле с белыми розами на черном надгробии…

Яна была похожа на отца: ежедневное напоминание и ежедневное утешение, смысл жизни и свет в оконце. Три года свет этот горел ровным пламенем, а когда Яночке исполнилось четыре года, случилась беда.

Лейкоз — слово такое страшное, что даже лечащий врач произносил его шепотом. У ее маленькой девочки — лейкоз…

Нет! У кого угодно, только не у ее ребенка! Она и так уже заплатила судьбе огромную цену, потеряла мужа. Яночку она не отдаст! Ни-ког-да!!!

Это была страшная битва. В ход было пущено все: душевные силы, связи, деньги. Лучшие гематологические центры, лучшие специалисты — все было к их услугам. А еще химиотерапия… чудовищные препараты для маленькой четырехлетней девочки. Взрослый бы не выдержал этих нескончаемых анализов, капельниц, боли и непроходящей тошноты, а Яна терпела, она оказалась намного сильнее своей мамы.

Тина сходила с ума от страха за дочь и от собственной беспомощности. В их случае химиотерапия не была панацеей — только отсрочкой. Пересадка костного мозга — вот их панацея!

Тина не колебалась ни секунды — конечно, она станет донором. Господи, да она бы забрала дочкину болезнь себе, если бы только это было возможно. Как несправедливо, что там, наверху, готовность матери жертвовать собой ради собственных детей не принимается в расчет…

Тина не подошла, она не могла стать донором для дочери. Она, родная мать, выносившая и родившая Яночку, не подошла…

Врачи сказали, что отчаиваться рано, что надо попытать счастья с остальными кровными родственниками. И то, что у них с Яночкой нет кровных родственников, не страшно. Нужно просто родить второго ребенка — оптимального донора…

«Уверяем вас, малышу забор донорского материала не принесет никакого вреда. Мы возьмем кровь из пуповины сразу, как только он родится…»

Родить второго ребенка?..

Хорошо, она родит!

Не получилось… Ничего не получилось… Тина была абсолютно здорова, но забеременеть так и не смогла. Может быть, плохо старалась, не относилась к «процессу» с душой, не испытывала никаких чувств к «потенциальному отцу» своего ребенка?

Их было четыре, «потенциальных отца». Она меняла их каждый месяц, и любой из них не отказался бы стать настоящим отцом ее будущему ребенку. Любой, если бы она позвала, остался бы рядом, с радостью сменил статус «случайного любовника» на статус «постоянного друга», а еще лучше, «законного супруга», но Тина относилась к «процессу» без души… и у нее ничего не вышло. А у Яночки почти не осталось шансов…

Последней надеждой был банк доноров. Тина считала эту надежду призрачной. Если не подошла она, родная мать, то как же подойдет чужой человек?..

Все, круг замкнулся! Единственное, чего удалось добиться врачам, это ремиссии, временного улучшения. Сколько продлится ремиссия, не знал никто. Но когда она закончится, для Яночки и Тины все начнется сначала. Химиотерапия, страх, отчаяние…

В это самое время Серебряный решил открыть в Москве клуб и привлек к проекту Тину. Если бы это был не Серебряный, а кто-нибудь другой, она бы, не задумываясь, послала его к черту, но Серебряному отказать не смогла, ведь именно он делал для них с дочкой все возможное и невозможное. И потом, врачи сказали, что девочке нужен свежий воздух и хорошая экология. В Лондоне не было свежего воздуха, только смог и постоянная сырость. Свежий воздух и хорошая экология были в их подмосковном поместье. А еще там были Анна Леопольдовна и тетя Надя, которые во сто крат лучше всяких там нянек и сиделок. С ними не страшно оставить ребенка даже на полдня. На большее Тина никогда не решалась, каждую свободную минуту старалась проводить с дочкой.

А клуб? Клуб без нее не пропадет, но формальности надо соблюсти, ради Серебряного и дяди Васи. Пусть думают, что она не разгадала их план.

Этот вечер был особенным: Тине показывали ее владения, пытались отвлечь и, если получится, развлечь. Клуб ей понравился, хорошее место, с хорошей аурой, еще не изгаженной мажорами и тусовщиками от бомонда, стильное и в какой-то мере даже патриархальное, под стать Серебряному.

Они осмотрели все, начиная залами и заканчивая подсобными помещениями. Серебряный предлагал остаться «всего на полчасика» и поговорить. Тине не хотелось говорить, ей хотелось к дочке. Ночью Яночка часто просыпалась, звала маму и плакала. Она должна быть рядом со своим ребенком.

Серебряному позвонили. Он молча слушал и с каждой секундой разговора мрачнел все сильнее, а потом сказал с виноватой улыбкой:

— Тина, прости, неотложные дела. Мне нужно срочно уехать.

— Езжай, — она не возражала.

— А я отлучусь на десять минут, хорошо? — Это уже дядя Вася, смотрит на нее сверху вниз и тоже хмурится, как Серебряный пару минут назад. — Девочка, дождись меня, и я отвезу тебя домой.

Хорошо, она подождет. Десять минут ничего не изменят в ее жизни…

Как же она ошибалась! Эти десять минут изменили всю ее жизнь! Спасибо Серебряному, что вытянул ее в клуб.

— …Ну здравствуй, Пташка! — Голос вырвал Тину из зыбкого межвременья. Голос был таким… таким родным.

Галлюцинация. Ей так не хватает Яна, что теперь ей чудится его голос. Пусть! Пусть галлюцинация… только бы не спугнуть. Но так хочется посмотреть… Она подняла глаза…

Когда бессонными ночами Тина представляла себе, каким бы он мог стать, если бы остался жить, Ян виделся ей именно таким: возмужавшим, утратившим юношескую сухощавость и бесшабашность, на пять лет повзрослевшим.

— Ты?! — Может быть, ей повезет и ее тихое помешательство поговорит с ней?

— Я. — Он был реальным! Настолько реальным, что подобрал с пола упавшую салфетку.

— Ты?! Господи… — чтобы не закричать, пришлось зажать рот руками.

Она похоронила своего мужа пять лет назад, она видела его могилу…

— Хорошо выглядишь. — Он улыбнулся до боли знакомой улыбкой. Точно так же он улыбался ей, стоя на мосту Святого Михаила за мгновение до того, как прыгнуть в Сену.

— Ты жив?.. — Тина коснулась его лица, почувствовала под пальцами колючие щетинки. — А как же?.. — она не смогла договорить. Слишком часто ей доводилось об этом думать. Если она произнесет это вслух, то спугнет хрупкую, как первый осенний лед, надежду.

— Ты имеешь в виду мою запланированную смерть? — Ян сказал это вместо нее. — Извини, Пташка, ничего не вышло.

В голове зашумело, воздух вдруг стал липким и тягучим, как карамель. Яночка любит карамель, а Тина вот не может дышать этим карамельным воздухом. Надо взять себя в руки. Это перст судьбы — ее муж не умер, чтобы спасти их умирающую дочку…

— Ян, ты мне нужен! — Она впилась ногтями в его руку, больно, до крови. Кровь была самым надежным подтверждением реальности происходящего, связующей ниточкой.

— Нужен? — он недовольно поморщился. — А давно я стал тебе нужен?

Он был нужен ей каждый день, каждую секунду, но смертельно нужен он ей стал, когда их дочь заболела лейкозом.

— Уже полгода.

— Знаешь, Пташка, ты мне тоже нужна. — Сердце радостно екнуло, воздух утратил карамельную вязкость. — Я хочу развода.

— Развода? — Господи, что он говорит?..

— А чему ты удивляешься? Ведь для нас с тобой это чистая формальность. Честно говоря, я никогда не считал себя женатым человеком.

Он не понимает. Он просто еще ничего не знает о дочке…

— Ян, ты мне нужен.

— А мне нужен развод.

— Нет! — Она затрясла головой. Надо сказать ему о Яночке, и тогда все сразу станет на свои места. — Ты же ничего не понимаешь! Ты не знаешь, я тебе сейчас все объясню…

— Я все знаю.

— Знаешь?! Откуда?

— Какая разница? — он пожал плечами.

— Тогда, если ты знаешь, ты должен понимать, как это важно! — Мир рушился, уже в который раз.

Только на сей раз рушил его Ян, мужчина, укравший ее сердце.

— Мне пора. — Он встал, положил на стол визитку. — Вот тут все мои контакты. И запомни, дорогая, если ты попытаешься урвать хоть часть моего имущества, я добьюсь, чтобы наш брак признали недействительным. Так что давай разойдемся полюбовно.

«Разойдемся полюбовно»… Как можно разойтись полюбовно?! Как можно быть таким жестоким по отношению к собственному ребенку?..

— Ты не можешь…

— Я могу! — сказал человек, которого она любила больше жизни. Сказал и ушел…

Кажется, целую вечность Тина просто тупо смотрела ему вслед, а потом взгляд упал на визитку. Ян оставил свои контакты. Пусть ему нужен развод, пусть он не желает иметь с ней ничего общего, но у них с Яночкой появился шанс — еще один донор или еще один «потенциальный отец». Она сделает все возможное и невозможное, она костьми ляжет, но спасет своего ребенка. Даже если придется прибегнуть к крайним мерам…

— …Ты разговаривала с ним? — на соседний стул тяжело опустился дядя Вася.

Тина сжала визитку в кулаке.

— Ты говорил, что мой муж умер. — Голос дрожал, и чтобы ее боль была не так заметна, она перешла на шепот. — Ты показал мне его могилу!

— Я обманул тебя, девочка, — он не стал отпираться.

— Зачем?!

— Ты должна была стать сильной.

— Думаешь, без него я стала сильнее?

— Я это знаю.

— Это бесчеловечно.

Дядя Вася кивнул, сказал после долгого молчания:

— Я нашел его через неделю после нашего возвращения в Москву в одном из ночных клубов. Он был жив-здоров и, насколько я мог судить, умирать в ближайшее время не собирался. Он обманул тебя, девочка.

— Ну и что?! Я должна была разобраться с ним сама!

— Ты бы его простила, и в доме твоего покойного отца появился бы второй Серафим. Я не мог допустить, чтобы ты страдала из-за этого подонка всю оставшуюся жизнь. Я обещал Якову Романовичу присматривать за тобой.

— А могила? — Тина подалась вперед. — Как же могила, надгробие?

— Под этим надгробием никого нет.

Она расплакалась. Понимала, что слезы — это проявление так горячо не любимой дядей Васей слабости, но ничего не могла с собой поделать. Слезы вымывали из души обиду и горечь, давали надежду.

— Моей дочке нужен донор, — сказала она наконец. — Ты знал, что ее биологический отец жив, и молчал.

— Я собирался тебе рассказать, — дядя Вася нахмурился. — Но для начала решил собрать информацию.

— Собрал?

— Да.

— Она мне нужна.

— Зачем?

— Дядя Вася, мне нужна вся информация, касающаяся Яна Немирова, — повторила Тина, чеканя каждое слово.

— Хорошо, — он кивнул, — завтра утром ты получишь досье.

* * *

Непогода усилилась, с неба сыпала снежная крупа пополам с дождем. Ян не стал вызывать такси, поднял воротник пальто, побрел по ночной Москве. Ненастье — это очень кстати. Ему нужно взбодриться, прийти в себя после случившегося в клубе, подумать, как лучше действовать в сложившейся ситуации.

Надо будет попросить Шурика, чтобы он навел о Тине справки. Он должен знать все: где живет, с кем живет, чем живет. К началу бракоразводного процесса он должен быть во всеоружии. Она больше никогда не заставит его чувствовать себя обманутым мальчишкой.

Ян свернул в тихий проулок, до дома оставалось каких-то сорок минут ходьбы, если идти дворами. Он хорошо знал Москву, знал много «тайных троп».

Тихое урчание мотора он услышал не сразу, а когда услышал, было уже поздно. Из машины — фары выключены, марку не определить — вышли двое. Если бы Ян побежал, то, возможно, в лабиринте дворов ему удалось бы скрыться, но он не побежал, потому что гордый и глупый. Он решил принять бой…

Дурак, не было никакого боя. Были две крадущиеся в темноте тени: одна слева, другая справа. Наверное, это из-за темноты Ян потерял контроль над расстоянием и ситуацией, упустил момент, когда одна из теней прыгнула. В шею ткнулось что-то колючее, стало невыносимо больно. Перед тем как отключиться, Ян еще успел подумать, что это колючее — электрошокер…

…Сознание вернулось так же внезапно, как и ушло. Ян открыл глаза, но не увидел ничего, кроме темноты. В уши вползло урчание мотора. Да что там уши, все его тело чувствовало это урчание. Лежать было неудобно, но сменить позу Ян не мог из-за… наручников. И заорать не мог из-за скотча.

Как же он так попался?! Как очутился в этом воняющем бензином багажнике, беспомощный, точно стреноженный жеребенок?

Нет, неправильный вопрос. Намного важнее «почему», а не «как». Почему его похитили? В том, что это похищение, у Яна не было никаких сомнений. Наручники, скотч и пыльный багажник — лучшее тому подтверждение. Его похитили и куда-то везут. Интересно, как долго он находился без сознания? Если судить по тому, что мышцы еще не затекли от лежания в не слишком удобной позе, то недолго. Значит, далеко его увезти вряд ли успели.

Мотор заглох, в наступившей тишине Ян отчетливо слышал, как бьется его собственное сердце, неровно и испуганно. Конечно, он боялся. Только дурак не испугался бы, оказавшись в багажнике чужой машины с кляпом во рту и связанными руками.

Что они потребуют, эти похитители? Если не убили на месте, значит, им что-то от него нужно. Что? Скорее всего деньги…

Багажник открылся, и Ян на мгновение ослеп от яркого электрического света. Ему помогли выбраться, не слишком грубо, но и не особо церемонясь. Когда наконец вернулась способность видеть, оказалось, что похитители не скрывают своих лиц. Это плохо, по позвоночнику пробежала паническая дрожь. Это очень плохо. Если они не прячут лица за масками, значит, не планируют оставлять его в живых…

Похитителей было двое, в электрическом свете тени из проулка обрели плоть и кровь, а еще строгие костюмы, больше подходящие менеджерам средней руки, чем наемным киллерам. Почему-то в том, что эти два невзрачных мужика наемники, Ян не сомневался ни секунды. Они ничего не решают, надо ждать хозяина. Возможно, с хозяином удастся договориться.

Его привезли в гараж. Бетонный пол, неоштукатуренные кирпичные стены, дверь, обитая изнутри войлоком. Зачем обивать гаражную дверь войлоком? Ответ напрашивался только один — для звукоизоляции…

Яна толкнули на стоящий в дальнем углу стул, привязали лодыжки к железным ножкам. Происходящее напоминало сцену из гангстерских боевиков шестидесятых. Вот только на похитителях не было шляп, в зубах они не сжимали кубинские сигары, а в гараже стоял не угловатый «Мустанг», а современная «Тойота».

Один из мужиков отклеил скотч и тут же предупреждающе зашипел:

— Орать и рыпаться не советую. Тебе же хуже будет. — В подтверждение своих слов он отвел в сторону полу пиджака, демонстрируя кобуру.

Ян сглотнул колючий ком — во рту было сухо, страшно хотелось пить. Точно, виски паленый. И понес же его черт в тот гребаный клуб…

— Что вам нужно? — Голос прозвучал почти нормально, разве что хрипотцы в нем прибавилось, но это от жажды, а не от страха. Во всяком случае, Яну хотелось думать именно так.

— Нам? — похитители переглянулись. — Нам ничего, это босс с тобой хотел переговорить.

— И где ваш босс?

— Скоро будет. Ты посиди тут пока, отдохни, а мы свежим воздухом подышим. И смотри, чтобы без фокусов. Босс — мужик серьезный, он сюрпризов не любит.

Грохнула железная дверь, щелкнул замок. Ян остался один на один с похожей на дремлющую амфибию «Тойотой» и собственным страхом. Ну, где же он, этот босс, великий и ужасный, доктор Зло и Аль Капоне в одном флаконе?! Неизвестность тяготила, давала возможность разгуляться фантазии, а у него, Яна Немирова, фантазия о-го-го какая буйная!

Время тянулось мучительно долго. Яну казалось, что прошла уже целая вечность. Жаль, что из-за наручников, сковавших руки за спиной, нет возможности посмотреть на часы…

Дверь с металлическим лязгом отворилась. От неожиданности Ян позорно вздрогнул, поднял голову.

А, вот, оказывается, кто босс этих гангстеров! Ну конечно, как же он сразу не догадался?!

— Доброй ночи, господин Немиров. Пришлось доставить вам некоторые неудобства, вы уж извините. Просто у меня к вам дело, не терпящее отлагательств и светских реверансов, — к нему неспешным шагом приблизился тот самый «очень импозантный месье».

— Ваши методы весьма убедительны, — Ян поморщился. — Вот только никак не возьму в толк, чем вас так заинтересовала моя скромная персона.

— Мы ведь, кажется, еще не знакомы, — мужик растянул тонкие губы в подобии улыбки. — Я Белый Василий Игнатьевич.

Имя это тут же всколыхнуло в памяти какие-то воспоминания, обрывки статей и телевизионных репортажей. Белый, Белый… Он знал только Сашу Белого из некогда нашумевшей «Бригады», но интуиция подсказывала, что киношный Белый не годится стоящему напротив мужику даже в подмастерья.

— Что вам от меня нужно? — Ян решил принять правила игры и не разводить церемоний.

— Сущий пустяк! — Белый небрежно взмахнул затянутой в перчатку рукой. — Я предлагаю вам стать донором.

— Донором? — Воображение тут же нарисовало работающую бензопилу и кровавую сцену расчлененки. Яна затошнило. Вот зачем в гараже нужна звукоизоляция, чтобы никто не догадался, что за этой обитой войлоком дверью людей разбирают на запчасти…

— Напрасно вы так побледнели, господин Немиров. Кажется, я не слишком ясно выразился. Нам не нужны ваши органы.

— А что в таком случае вам нужно? — Ян еще старался быть смелым, но события приняли такой нешуточный оборот, что надолго его смелости не хватит.

— Кровь или спинной мозг, я не слишком хорошо разбираюсь в медицинских подробностях, но точно знаю, что это не смертельно и даже не очень больно.

Разговор получался странным. От разговора отчетливо веяло сумасшествием и маньяками. В гараже было холодно, но рубашка Яна взмокла от пота.

— А зачем вам мой спинной мозг? — спросил он очень вежливо. С сумасшедшими надо разговаривать вежливо, их лучше не злить.

— Мне незачем, — Белый так же вежливо улыбнулся. — Донор нужен ребенку. Вы же не откажетесь помочь ребенку?

— Какому ребенку?

— Маленькой девочке, умирающей от лейкоза, дочери Клементины.

Дочери Клементины?! У нее есть ребенок?.. Ян зажмурился, пытаясь собрать воедино разбегающиеся мысли. Девочка больна, и ей требуется пересадка костного мозга, а Тине была нужна его помощь…

— Почему я? — спросил он очень тихо. — Насколько я понимаю, донором лучше брать кровных родственников.

— Клементина не подошла, она не может стать донором.

— А отец? У ребенка, помимо матери, должен быть еще и отец.

— Отец есть, — Белый кивнул. — Вот именно по этой причине мы вас и потревожили.

— Не понимаю…

— А что тут понимать?! — с Белого мгновенно слетел весь лоск и импозантность. — Ты и есть отец этой девочки! И если ты не дашь добровольного согласия, я отволоку тебя в гематологический центр силой.

— Где они? — Ян до боли в костяшках пальцев сжал кулаки.

— Ты о ком?

— Я о своей жене и своей… дочери.

— У тебя нет ни жены, ни дочери. — Голос Белого упал до шепота. — Ты сам так решил. Но у тебя есть возможность хоть раз в жизни поступить по-мужски.

— Хорошо, — Ян сделал глубокий вдох. — У меня нет жены, но от своего ребенка я не собираюсь отказываться.

— Яна думает, что ее отец умер.

— Яна?!

— Да, Клементина назвала свою дочь Яной. Тебя что-то смущает?

Смущен ли он? Да вся его жизнь за один вечер перевернулась с ног на голову! Тина нашлась… у него есть дочка, которую зовут Яной… у дочки лейкоз…

— Это очень серьезно? — спросил он, глядя прямо в стылые глаза Белого.

— Ты об операции по забору донорского материала? — тот презрительно поморщился. — Клементина пошла на нее, не задумываясь и не задавая никаких вопросов.

— Я о болезни своей дочери! — заорал Ян. — Насколько все серьезно?

— Смертельно серьезно, — сказал Белый и отвернулся. — Если твой костный мозг не подойдет, девочка может умереть.

Пропитанная потом рубашка мгновенно превратилась в ледяной панцирь. Если он не подойдет, его дочка умрет…

— Развяжите меня!

Белый, казалось, его не услышал.

— Развяжите меня! Обещаю не делать глупостей.

— Этого мало. — Белый обернулся, посмотрел на него в упор.

— Что еще? Я согласен стать донором. Это же ясно как божий день! — Кажется, в рыбьем взгляде его тюремщика промелькнуло удивление.

— Ты должен мне кое-что пообещать.

— Что?

— Ты больше не станешь искать встречи с Клементиной и, пока ситуация с ребенком не прояснится, не будешь даже заикаться о разводе.

— Договорились, — Ян кивнул. — Я не буду искать встреч и заводить разговоры о разводе, но у меня есть встречное условие.

— Ты не в том положении, чтобы выдвигать условия.

— У меня есть условие, — упрямо повторил Ян.

— Ладно. Сколько ты хочешь за свои услуги?

Вот, оказывается, как о нем думает этот человек…

— За свои услуги, — Ян криво усмехнулся, — я хочу иметь право видеться со своим ребенком.

Белый молчал очень долго, снял перчатки, повертел в руках, снова надел и только потом заговорил:

— Тебе это в самом деле нужно или это всего лишь глупое позерство?

Пришла очередь Яна задуматься. Его жизнь перевалила за тридцатник. У него вроде бы уже все есть и в то же время нет ничего. Нет даже десятой части того светлого, незамутненного ощущения правильности окружающего мира, с которым он жил в Париже. Тогда с ним была его Пташка, и она одна, маленькая и хрупкая, перевесила чашу весов в пользу радости и света. Он собирался умереть, а она сделала его «последние» месяцы самыми счастливыми и незабываемыми. Пусть она ушла от него к этому бандиту, зато она оставила жизнь их общему ребенку, дочке… Только за одно это он должен сказать ей спасибо, и он сделает все возможное и невозможное, чтобы спасти их дочку. Яна, почему она назвала дочку Яной?..

— Мне это нужно, — сказал он твердо.

Ему показалось, или Белый и в самом деле улыбнулся?

— Рад, что мы пришли к взаимопониманию, господин Немиров.

— Еще один вопрос.

— Слушаю вас.

— Почему вы так хлопочете из-за Тины и моей дочери? — Он специально сделал акцент на слове «моя». Яна его дочь, и он не намерен делить ее с уголовником.

— Я?! — Белый выглядел озадаченным. — Просто я очень люблю своих девочек и хочу, чтобы у них все было хорошо.

Вот так, теперь все предельно ясно — он их любит. Вернее, любит он Тину, но любит настолько сильно, что готов принять и ее ребенка. Поступок, достойный уважения.

— Когда я вам понадоблюсь? — спросил Ян.

— Думаю, очень скоро. Дело не терпит отлагательств, сами понимаете. У вас есть шенгенская виза?

— Есть.

— В таком случае я свяжусь с вами в ближайшую неделю.

— Придется лететь за границу?

— В Лондон. Девочку лечат и обследуют именно там.

Ян молча кивнул. В Лондон так в Лондон. Да если бы было нужно, он бы и на Луну полетел.

Белый сделал знак одному из охранников, тот расстегнул наручники. Ноги Ян развязал уже сам.

— Я свободен?

— Мои люди довезут вас до дома.

— Сам доберусь.

— Не стоит рисковать, на дворе уже ночь, а это очень опасный район. Вы ничем не сможете помочь своему ребенку, если какой-нибудь отморозок вздумает всадить вам нож под ребро.

— Ладно, — Ян наконец разобрался со своими путами, встал на ноги.

— Прошу вас! — Один из бывших похитителей услужливо распахнул дверцу «Тойоты».

Ян молча уселся на пассажирское сиденье.

— Куда едем?

Он продиктовал адрес, бросил последний взгляд на Белого. Тот давал какие-то указания второму охраннику, Ян отвернулся.

До дома, несмотря на поздний час и отсутствие пробок, добирались долго.

— Шеф велел беречь вас как зеницу ока, — объяснил водитель. — Будем ехать по правилам.

Так они и ехали — по правилам. Не ехали, а на коленях ползли. Наверное, пешком Ян добрался бы быстрее…

Наконец машина остановилась у его дома.

— Я провожу, — сказал похититель, плавно переквалифицировавшийся в телохранителя.

— Сам дойду, — проворчал Ян. — Что я, девушка, чтобы меня провожать?!

— Василий Игнатьевич велел…

— Отвали! — Ян выбрался из машины и, не оборачиваясь, пошагал к подъезду.

Он жил на последнем, пятом, этаже. Это было очень удобно: никто не топтался над головой, не мешал полноценному отдыху, а если потребуется, и работе. Дом был еще сталинской постройки, толстостенный, с высокими потолками. На лестничной площадке всего две квартиры, что тоже немаловажно.

Когда-то в доме обитала техническая элита, сотрудники какого-то секретного НИИ, но времена изменились, НИИ рассекретили и выкупили в частную собственность, сотрудников разогнали, и в доме стали медленно, семья за семьей, меняться жильцы. На место старой гвардии пришла молодая поросль, более приспособленная к новым реалиям, наглая и оборотистая, такая, как Ян Немиров. К настоящему моменту из старожилов в их подъезде осталась только одна семья — соседи Яна, интеллигентные и очень милые старики. Так что, можно сказать, с соседями ему тоже повезло. Тихо, беспроблемно — красота.

На лестничной площадке перегорела лампочка. Ян чертыхнулся, на ощупь нашарил замок. За спиной послышался шорох. На сей раз рефлексы не подвели — он развернулся, уже готовый отразить нападение. Больше его голыми руками не возьмут, не на того напали…

Только вот, кажется, на него никто и не собирался нападать. Ян всмотрелся в темноту. Льющегося сквозь окно лунного света хватило, чтобы разглядеть тонкий женский силуэт. Любопытно, что за дама решила нанести ему столь поздний визит?

— Я к тебе, — он узнал этот голос. Даже если бы не услышал его сегодняшним вечером, то все равно бы узнал. Тина, его Пташка…

* * *

Дядя Вася сказал, что досье на Яна будет у нее завтра, а она не может ждать до завтра, нет у нее времени. Тина сжала виски руками. Надо думать, судьба не просто так дала ей еще один шанс.

Серебряный! У Серебряного тоже есть связи, а ей многого-то и не надо, только узнать адрес Яна.

Серебряный выслушал ее более чем странную просьбу, но никаких вопросов задавать не стал, лишь бросил короткое:

— Жди, я перезвоню.

Ждать пришлось минут двадцать. За это время Тина успела несколько раз умереть и родиться заново. А еще обдумать план действий.

Вообще-то, не было никакого особого плана. Ей просто нужно любым способом затащить Яна в постель. Если понадобится, она на коленях ползать будет, соблазнять, угрожать, но добьется своего. Сейчас и сроки как раз подходящие — она на этих сроках за последние полгода собаку съела. И чтобы все было «с душой», она постарается. Это же Ян, с ним нельзя без души.

Наконец позвонил Серебряный, продиктовал адрес, осторожно поинтересовался, не нужна ли ей помощь. От помощи Тина отказалась. В том деле, которое она задумала, посредники не нужны…

Яна не оказалось дома. Еще не вернулся или решил провести ночь в другом месте? Она же ничего о нем не знает. Если он требует развода, значит, логично предположить, что у него есть другая женщина. Сердце кольнуло раскаленной иглой, нет, не ревности, а физически ощутимой боли. Если он не придет на ночь домой или придет, но не один, у нее ничего не получится. А время уходит…

Тина уселась на бетонные ступеньки. Если понадобится, она будет ждать до утра. Надо только позвонить Анне Леопольдовне, предупредить, что сегодня она не вернется домой ночевать…

Ей не пришлось ждать до утра. Ян пришел меньше чем через час и, слава тебе господи, один. Он не заметил ее в темноте, вполголоса ругнулся, принялся возиться с замком, а Тина получила еще пару секунд для того, чтобы собраться с духом.

— Я к тебе, — сказала она тихо.

Надо было сказать что-нибудь другое, более веское, может быть, ироничное, подходящее случаю и ее нынешнему состоянию, но она растерялась.

— Ко мне? — В темноте не было видно его лица, но по голосу чувствовалось — Ян скорее удивлен, чем зол. Это хорошо, это дает ей еще один шанс.

— Да, нам нужно поговорить.

Она боялась, что он откажется, скажет, что они уже все обсудили, а он неожиданно легко согласился.

— Тогда, может, зайдем в квартиру? — Он распахнул дверь, щелкнул выключателем. На лестничную площадку хлынул такой яркий свет, что Тина, за час ожидания сроднившаяся с темнотой, на мгновение ослепла.

— Прошу! — Ян уже был в квартире.

Тина переступила порог.

— Ты пока раздевайся, я сейчас.

Помогать ей с одеждой он не стал, сразу ушел куда-то в глубь квартиры. Она справилась сама, сбросила сапоги и шубку, прошла в гостиную, присела на самый краешек ужасного кожаного дивана. Руки дрожали и коленки тоже, и позвоночник сковало страхом так, что сидеть она могла только с до боли выпрямленной спиной.

Да, хороша из нее соблазнительница: дрожащая, беспомощная, в вечернем платье, но при этом босая. Ей следовало сделать все наоборот, оставить сапоги, но снять платье. Тогда бы сразу стало понятно, зачем она явилась, и не пришлось бы ничего объяснять.

— Хочешь выпить? — В комнату вошел Ян. В одной руке он держал бутылку виски, во второй — два бокала.

Она хотела выпить. Да что там выпить, она хотела напиться так, чтобы ничего не чувствовать и ни за что не отвечать, но ей нельзя пить, она должна быть трезвой. И Ян тоже…

— Позже.

Он посмотрел удивленно, молча поставил бутылку и бокалы на журнальный столик.

— Я пришла… — Тина зажмурилась, подбирая верные слова, — я пришла, чтобы…

— Я все знаю, Пташка. — В его голосе больше не было недавней злости.

— Знаешь? — Тина сцепила пальцы в замок, посмотрела на него со смесью надежды и неверия.

— Знаю, — он кивнул, — я согласен…

Согласен! Спасибо тебе, господи! Он согласен, и ей не придется больше чувствовать себя продажной женщиной. И если с первого раза ничего не получится, то они могут попробовать еще раз…

— Спасибо…

Страх отпустил. Сковывавшая позвоночник невидимая сила тоже ушла, и тело тут же стало по-тряпичному мягким. Все, теперь уже не так страшно. Теперь, когда он сказал «я согласен», она справится…

Тина встала. Хорошо, что на ней это платье: оно легко снимается, не нужно путаться в крючках и замках… и сапоги, правильно, что она сняла сапоги. Сейчас бы выглядела как дешевая проститутка: черное белье и сапоги…

Мысли путались, и руки путались тоже, все никак не могли справиться с платьем…

— Что ты делаешь? — В его голосе слышалось изумление. Нет, ерунда, он же сам только что сказал, что согласен.

— Я раздеваюсь. — Она из последних сил боролась с непослушным платьем и подступающими к горлу слезами. — Или ты хочешь, чтобы я осталась в одежде?..

…Происходило что-то странное. Мир, кажется, окончательно сошел сума, а вместе с ним, за компанию, сошла с ума и Тина. Ничем другим Ян не мог объяснить ее поведение. Он всего лишь сказал, что знает об их девочке и готов стать донором, а она… Кажется, она решила его отблагодарить… Белый предлагал ему деньги, а Пташка предлагает ему… себя.

Ян, точно зачарованный, наблюдал, как она избавляется от одежды: неловко, смущаясь, словно девчонка-гимназистка, как, оставшись в одном белье, стыдливо прикрывается руками и спрашивает, как ему больше нравится: когда она в платье или без…

Черт…

Ему нравится, когда она и без платья, и без белья. Если бы она не застала его врасплох, если бы он не увидел эти плечи, и эти ключицы, и черное кружево чулок, если бы не услышал в ее голосе радость пополам со смущением, не заглянул в глаза, то смог бы устоять, а так…

Даже передумай она в этот момент, он бы уже все равно не смог отказаться от предложенного подарка. И пусть это не подарок вовсе, а лишь плата за его готовность помочь. Пусть…

Она предложила, и он не станет отказываться. Пять лет без нее, а тело не забыло. Оно все помнит и чувствует, его не обманешь…

Чертово платье наконец-то упало на пол, сброшенной змеиной кожей обернулось вокруг стройных лодыжек. И когда платье упало, Ян шагнул ей навстречу. Им хватило полувздоха, полувзгляда, чтобы и страх, и горечь, и обида куда-то ушли…

У них все получилось «с душой». И никому из них не пришлось делать над собой усилий: уговаривать себя, заставлять. Но потом, когда все закончилось, вернулась неловкость и отчужденность, и понимание того, что они чужие друг другу, что разбитую чашку не склеишь. У него своя жизнь, у нее — своя.

— Мне нужно домой, — Тина вымученно улыбнулась, — меня ждут.

— Понимаю. — Ян не смотрел в ее сторону. Это хорошо, потому что ей еще предстояло одеться, а одеваться при нем она стеснялась.

— А с кем сейчас наша дочка? — Все-таки он обернулся, посмотрел на нее требовательно и, кажется, осуждающе.

— Яна дома, за ней хорошо присматривают. — Она не станет отчитываться и извиняться за то, что она такая плохая мать, оставила ребенка на чужих людей, а сама тут… развлекается. И вообще, он не смеет ее ни в чем упрекать, он же все прекрасно понимает.

— А как он относится к твоим ночным похождениям? — Ян закурил.

— Кто — он?

— Белый.

— Вы знакомы?

Ян ничего не ответил, только пожал плечами — понимай как хочешь.

— Он за меня волнуется.

— Волнуется, значит, — Ян усмехнулся.

— Да. — Тина наконец закончила с одеждой, зло одернула платье. — А тебя что-то смущает?

Он бросил ее пять лет назад, без объяснений, без прощального «прости». У него была своя жизнь, веселая и безоблачная, а она его похоронила и едва не умерла вместе с ним. И сейчас он смеет задавать ей вопросы, упрекать в том, что она все-таки выжила и обрела поддержку. Мерзавец…

Она спросила, что его смущает. Черт побери, да его смущает абсолютно все! Сегодня он узнал, что у него есть дочь, которая смертельно больна, несколько часов назад к нему пришла Тина, чтобы «отблагодарить». Ее «благодарность» была такой… искренней, что он, честное слово, забыл, что их разделяют пять долгих лет. И вот сейчас она уходит к другому. Он радоваться должен?! Плясать от счастья?!

Она его женщина, что бы она там ни думала по этому поводу. У них есть общий ребенок и воспоминания, которые стоят полжизни, а он должен делить ее с другим, с каким-то мутным «крестным отцом»!

— Меня смущает! — Ян загасил сигарету, натянул брюки. — Нет, меня бесит, что моя жена спит с каким-то старым козлом!

— Жена? — спросила она шепотом. — Ты действительно считаешь, что имеешь право называть меня своей женой?

— Юридически мы все еще женаты.

— Это легко исправить.

— Да, но пока изволь вести себя соответственно!

Ян понимал, что несет чушь, что плевать ей на всякие юридические тонкости и на него, по большому счету, тоже плевать, но злость и отчаяние требовали выхода. В этот момент он очень ясно представил, какие именно чувства движут мужиками, избивающими до полусмерти своих неверных жен. Он бы тоже так смог, наверное…

А она рассмеялась в ответ. В ее смехе не было веселья, только отчаяние и безысходность. Смех этот грозил перейти в истерику. Пусть бы перешел. У него бы появился шанс ее успокоить, стиснуть в объятьях так крепко, чтобы ей стало трудно дышать. Она бы плакала, вырывалась, а он бы ее утешал. Совсем как раньше, пять лет назад.

Смех так и не перешел в истерику, он оборвался на самой высокой ноте.

— Ты не имеешь права говорить об ответственности. — Тина улыбнулась, босой ногой поддела ярко-розовый шелковый шлепанец, последнее напоминание об Алине. — Ты сам не святой.

Да, он не святой, что правда, то правда. Но Алина ушла, с Алиной у него несовпадение. А с Тиной у него совпадение почти по всем пунктам, кроме одного — она его не любит…

— Мне пора, — она больше не смотрела в его сторону.

— Я провожу тебя до машины.

— Проводи.

Они уже были на улице, когда Тина вдруг спросила:

— Можно мне будет прийти к тебе еще раз?

— Зачем?

— За тем же самым…

Непостижимая женщина! Быть законной женой ей не нравится, ей хочется быть любовницей… Надо было послать ее к черту, но Ян не смог.

— Когда ты придешь?

— Завтра в восемь вечера тебя устроит?

С ума сойти! Она говорит об этом так, словно планирует не романтическое свидание, а деловую встречу.

— А что скажет твой… что скажет господин Белый? — все-таки он не удержался от сарказма.

Она поежилась, поплотнее запахнула полы шубки и только потом сказала:

— Он ничего не узнает.

Красная «Мазда» уже давно растворилась в ночной темноте, а Ян все стоял под пронизывающим ветром, смотрел ей вслед.

* * *

Тина не отрывала взгляда от дороги, но эта сосредоточенность совсем не мешала ей думать.

Может быть, если Господь смилостивится, сегодняшней ночью ей удалось забеременеть. Жаль, что нельзя узнать сразу. Тогда бы не понадобились все последующие попытки. Видно же, что Яну это не нравится, что делает он это исключительно из чувства долга. У него есть женщина, секс с которой приносит радость и не походит на тяжкую повинность.

Тина догадывалась, что есть другая, но остроносый шелковый шлепанец все равно стал для нее убийственной неожиданностью.

А Ян считает, что у нее роман с дядей Васей. Какая глупость! Если бы ему не было все равно, она бы обязательно объяснила, что дядя Вася заменил ей отца, что он утешал ее и поддерживал, и вытирал ей слезы, после того как Ян ее бросил. Это он учил ее быть сильной и никого не бояться, говорил, что фортуна любит сильных и не жалует слабаков. Жаль, что дядя Вася ошибался. Она стала сильной, а судьба все равно ударила, по самому больному…

Тина потерла глаза. Она не станет плакать, и не потому, что сильная, нет. Просто она уже выплакала все слезы. Слез не осталось. Осталась только резь в глазах…

Несмотря на глубокую ночь, Анна Леопольдовна не ложилась, ждала Тину. За последний год она сильно сдала, в безупречной прическе заметно прибавилось седины. Анна Леопольдовна переживала за Яночку. Они все за нее переживали, но реально помочь девочке могла только Тина, родная мама. Сегодня многое изменилось, с сегодняшнего дня в битве за своего ребенка она не одинока, Ян согласился помочь.

— Приехала? — Анна Леопольдовна поднялась из глубокого кресла, поправила прическу.

— Приехала. — Тина поцеловала ее в щеку. — Яночка просыпалась? — Она посмотрела на приоткрытую дверь детской.

— Один раз. Спрашивала, где ты. Я сказала, что ты скоро вернешься. Где ты была, Клементина? — спросила она с легким упреком.

— Я была с отцом своего ребенка, — Тина сжала ее ладонь. — Поговоришь со мной?

— Девочка… — Анна Леопольдовна посмотрела на нее с тревогой, — твой муж умер.

— Мой муж жив! Ты понимаешь, что это для нас значит?

Анна Леопольдовна все прекрасно понимала. Она единственная была в курсе Тининых метаний в попытке забеременеть. Понимала она и то, что если второй ребенок родится от того же самого мужчины, что и первый, это увеличит их шансы многократно.

— Я сварю нам кофе. — Она украдкой смахнула набежавшую слезу, железные леди не плачут на людях. — И ты мне все расскажешь.

Тина кивнула.

— Хорошо, я только зайду к дочке.

Яна спала поперек кровати. Даже во сне ее маленькая девочка была вертушкой и непоседой. Тина поцеловала дочку в теплую со сна щеку, поправила сползшее одеяло.

— Все у нас будет хорошо, — прошептала она одними губами.

Они проговорили с Анной Леопольдовной до рассвета. Строили планы на будущее.

— Девочка, ты должна уговорить его сдать анализы. — Анна Леопольдовна мерила шагами комнату.

— Я уговорю. — Тина уже почти верила, что Яна можно будет уговорить. Он подумает и согласится. Он не сможет не согласиться, он же уже сделал первый шаг им навстречу, надо только дождаться вечера, вечером у них встреча…

Весь следующий день Тина провела с дочкой. Они рисовали, читали сказки, ходили в конюшню кормить лошадей. Девочка выглядела счастливой и почти здоровой. Почти, если не обращать внимания на бледную, полупрозрачную кожу, синие круги под глазами и беспомощный пух еще не отросших после «химии» волос. Сколько еще продлится эта ремиссия? Успеют ли они?

Успеют! Она не имеет права даже думать иначе. Они успеют, и все у них будет хорошо.

Вечер принес с собой страх пополам с нетерпением. Когда Тина нажимала на кнопку звонка Яновой квартиры, рука заметно дрожала.

Яна не было дома. Она осознала это только спустя час стояния перед запертой дверью. Он назначил ей встречу и не пришел, и все оставленные им контактные телефоны хранили молчание.

Испугался! Струсил и бросил их с Яночкой один на один с бедой. А может, просто не захотел…

От невыносимой рези в глазах она почти ослепла. Слезы стали бы спасением, но слез не было…

* * *

Белый позвонил ближе к обеду.

— Все готово, мой человек заедет за вами через час, — сказал он, не здороваясь. — Надеюсь, вы не передумали?

— Нет.

— Хорошо. — В трубке послышались гудки отбоя, Ян с ожесточением потер подбородок.

Что делать с Тиной? У них же назначена встреча — язык не поворачивался назвать это свиданием. Похоже, встречу придется отменить. Да она наверняка уже все знает, Белый должен был ввести ее в курс дела. Иначе с чего вчерашняя «благодарность»?..

В Лондоне все прошло быстро, как по нотам. Больно не было, так, сущие пустяки по сравнению с тем, что довелось пережить его дочке. Теперь Ян знал, как выглядит его девочка, Белый подарил ему ее фотографию. Синие глазенки, кудряшки, ямочки на щеках. Она была немного похожа на Тину и очень на него. Его дочка. Подумать только, это маленькое чудо — его дочка!

— Когда будут известны результаты? — спросил он Белого, пряча фото в карман пиджака.

— В течение недели.

— И что дальше?

— Если вы подойдете, Яне сделают пересадку костного мозга. И у нас у всех появится надежда.

— А если я не подойду? Тина ведь не подошла.

— Будем думать, что на сей раз все сложится иначе. Девочка больше похожа на вас, чем на нее. Может быть, это что-то значит.

Ян очень надеялся, что это что-то значит, потому что в противном случае они с Тиной потеряют ребенка…

Захотелось напиться так, чтобы в дым, до потери сознания, но он себе запретил. Нельзя, проблема не исчезнет только оттого, что он перестанет ее видеть. Надо взять себя в руки. И потом, Яне нужен здоровый донор, а не проспиртованный до последней клеточки. Сколько там выветривается из организма алкоголь?..

В Москву Ян вернулся утром следующего дня, а уже вечером по делам фирмы улетел в Мюнхен. Проблемы в «неметчине» были не то чтобы очень серьезными, но все же его личное присутствие оказалось желательно. Да Яну и самому не хотелось оставаться в Москве. Там Тина со своими загадочными «встречами», всевидящее око Белого и физиономия друга Шурика, виноватая и счастливая одновременно.

Кстати, с Шуриком они помирились. Не было никакого братания во время совместного распития водки и пьяных заявлений типа: «Друг, я тебя уважаю!» Просто на следующий день после заявления Алины об их с Яном несовпадении Шурик приперся в его кабинет с покаянием и извинениями. Чувствовалось было, что другу очень не по себе после вчерашнего саморазоблачения, хочется «поговорить по-мужски», а Яну было не до мужских разговоров. Вероломство Шурика и Алины как-то враз утратило прежнюю актуальность. У них роман? Ну и замечательно! Совет да любовь! А у него проблемы куда серьезнее. Его дочка болеет, и жена ведет себя как чертова нимфоманка, требует «встреч»…

В общем, Шурика с его покаянием Ян послал куда подальше, пожелал счастья в личной жизни и завалил работой, чтобы особо не расслаблялся. Шурик сразу понял, что он больше не злится — на то она и есть пятнадцатилетняя дружба, чтобы с лету понимать все самое главное, — разве что с поцелуями не полез. Пришлось спешно делать вид, что работы невпроворот, и гнать ошалевшего от радости Шурика вон из кабинета, чтобы не отвлекал своей непростительно счастливой мордой от важных дел.

В Мюнхене Ян пробыл ровно три дня, на четвертый была запланирована еще одна, последняя, встреча, но позвонил Белый, велел срочно вылетать в Лондон.

— Ну, как там? — от волнения у Яна вспотели ладони.

— Вы подходите, надо провести еще кое-какие предоперационные обследования, но это уже мелочи.

Он подходит! Слава богу!

— А моя дочь уже там?

— Нет, но они с Тиной завтра же вылетают. Мы ждем вас, господин Немиров.

* * *

— Клементина, собирай Яночку, вы сегодня летите в Лондон, — сказал дядя Вася, задумчиво глядя на пляшущее в камине пламя.

— В Лондон? — Тина зябко поежилась, даже зажженный камин не помогал ей согреться. — Но мы не планировали в ближайшие две недели лететь в Лондон. Что-то случилось?

— Да, — дядя Вася оторвался от созерцания огня, посмотрел на нее с ободряющей улыбкой. От этой улыбки сердце забилось чаще, а в душе начала зарождаться надежда. — Ты только не волнуйся, девочка, нашелся донор для Яны.

Каминный зал закружился, увлекая за собой Тину. Кто сказал, что от радости нельзя умереть? Можно, кажется, она умирает…

— … Что вы ей сказали? Вы же знаете, что в последнее время она вся на взводе! — откуда-то сверху доносился сердитый голос Анны Леопольдовны, на лоб легла чья-то прохладная рука. — Снова этот ваш бизнес?! Совсем замучили девочку, неужели непонятно, что ей сейчас не до того?!

— Я же не думал, что она так отреагирует. — Впервые в жизни Тина слышала в голосе дяди Васи испуганные нотки. — Я только сказал, что им с малышкой надо лететь в Лондон.

Лежать с закрытыми глазами и слушать препирательства домочадцев было хорошо, но волшебное слово «Лондон» выдернуло ее из этого блаженного состояния.

Лондон!!! Дядя Вася сказал, что им нужно лететь в Лондон, потому что для Яны нашелся донор!

Тина рывком села, игнорируя облегченный вздох Анны Леопольдовны, в упор уставилась на дядю Васю:

— Он точно подходит?

— Нет никаких сомнений.

— О чем вы? — требовательно спросила Анна Леопольдовна.

— Мы говорим о доноре для нашей девочки, — проворчал дядя Вася.

— Нашли?! — Анна Леопольдовна рухнула в соседнее кресло, посмотрела на Тину: — Точно нашли?

Та, в свою очередь, перевела умоляющий взгляд на дядю Васю.

— Точно-точно, — он кивнул и улыбнулся. Улыбка получилась кривой и не слишком оптимистичной, но Тина понимала — это не оттого, что дядя Вася злится, просто он отвык улыбаться.

Секунду-другую в каминном зале царило молчание, а потом железная леди Анна Леопольдовна разразилась громкими рыданиями. Она плакала и некрасиво, по-бабьи, причитала и даже поцеловала вконец растерявшегося дядю Васю в гладко выбритую щеку. Тот смущенно крякнул, осторожно, точно опасаясь каких-то неотвратимых последствий, погладил Анну Леопольдовну по волосам, поверх ее головы посмотрел на Тину, одними губами велел: «Собирайся».

Они прилетели в Лондон ночью. Всю дорогу дядя Вася отмалчивался. А Тина все не находила себе места. Когда ты уже поверил в чудо, так страшно думать, что чудо может оказаться пустышкой, иллюзией или ошибкой. Оставалось только надеяться на то, что дядя Вася никогда не допускает ошибок и не доверяет непроверенным фактам, и если он сказал, что донор нашелся, значит, так оно и есть. Надо успокоиться, потому что Яночка видит ее волнение, смотрит испуганно то на нее, то на дядю Васю и каждые пять минут спрашивает, зачем они улетели от бабы Ани и лошадок.

Дочка не хочет в Лондон. Этот город ассоциируется у нее с врачами, больницами и химиотерапией. Пообещать ей, что это в последний раз, что надо только еще чуть-чуть потерпеть, и болезнь уйдет?

Страшно. Тина сама не знает, чем все закончится и сколько еще всего придется пережить ее меленькой девочке.

Яна боялась, сжала обеими ладошками Тинину руку и не отпускала до конца полета. Потом уже дома, в их лондонской квартире, очень долго не могла уснуть, а когда уснула, плакала во сне. Тина за всю ночь не сомкнула глаз, ждала рассвета со смесью страха и надежды.

Дядя Вася заехал за ними в девять утра, под мышкой он держал плюшевого зайца, длинные уши которого волочились по полу.

— Ну, где там наша маленькая принцесса? — Он перехватил зайца поудобнее, отряхнул уши. — Смотри, что я тебе принес.

— Дед, где ты видел лысых принцесс? — Яна забрала игрушку, посмотрела на Тину: — Мам, можно я его с собой возьму?

Тина не знала, пускают ли в клинику с плюшевыми зайцами, но все равно кивнула.

— Готовы? — спросил дядя Вася. Выглядел он не так чтобы очень хорошо: помятое лицо, мешки под глазами. Тоже, наверное, не спал.

Тина сделала глубокий вдох, как перед прыжком в прорубь, сказала:

— Поехали!

С этого «поехали» у них всех началась новая жизнь, полная страхов, бессонных ночей, мучительного ожидания и надежды. И каждый последующий день перевешивали то страхи, то надежда.

Яне сделали пересадку костного мозга. Врачи сказали, что теперь остается только ждать и молиться. Тина ждала и молилась, и медленно сходила с ума от этого ожидания. Дочку поместили в стерильный бокс, комфортабельный стеклянный аквариум для одной маленькой золотой рыбки. Стерильный воздух, стерильное белье, стерильные игрушки. Тина знала, для чего нужна эта стерильность, ей все популярно объяснили. Дело в иммунной системе, которой у ее девочки сейчас практически нет. Ее активность сведена к нулю химиотерапией, чтобы уничтожить в крови злокачественные клетки и дать донорским стволовым клеткам возможность прижиться, и любая инфекция, даже банальный насморк, может быть для Яночки смертельно опасна. Так всегда бывает, это просто надо пережить…

А где взять силы?! Видеть своего ребенка: худенького, изможденного болезнью, с прозрачной кожей, с беспомощно тоненькими ручками и ножками, с огромными, в пол-лица глазами, и не иметь возможности даже прикоснуться к нему, погладить по голове, ощутить под пальцами нежный пух отрастающих волос. А ребенку еще хуже, он там совсем один в своем стерильном мире. Яна привыкла засыпать, держа ее за руку, а сейчас ей приходится засыпать в обнимку с резиновым пупсом, резину легче стерилизовать…

Господи, когда же все это закончится?!

* * *

Белый сказал, что операция по пересадке костного мозга прошла успешно. Белый даже сказал ему спасибо. Можно подумать, Яну нужно это его «спасибо»! Ему нужно только одно — чтобы его девочка поскорее поправилась. Не «вошла в ремиссию» — за долгие недели ожидания Ян собаку съел на всяких мудреных медицинских терминах, он даже выписал журнал по детской гематологии, не понимал в написанном больше половины, но все равно прочитывал от корки до корки, — так вот, ремиссия его не устраивала! Его дочка должна стать совершенно здоровой. Дети не должны болеть смертельными болезнями, только простудой или, на худой конец, детскими инфекциями, а все остальные ужасы взрослого мира не для них. Это же чудовищная несправедливость…

А сегодня Белый сказал, что Яна поправляется, и что очень скоро их с Клементиной выпишут из клиники, и тогда он наконец сможет увидеть свою девочку. И не только увидеть, а рассказать ей, что он ее папа, получить все отцовские права и обязанности.

Таков был их с Белым уговор. Ян свою часть договора исполнил: стал донором, несмотря на жгучее желание, не летал каждую неделю в Лондон, не встречался с Тиной, не заводил разговоров о разводе. Он ждал вот этого дня…

— Когда я смогу увидеть свою дочь? — Пришла очередь Белого платить по счетам.

— Пока не знаю. Может быть, через месяц.

— Через месяц?!

— Минимум через две недели. Я позвоню, когда девочка будет готова к встрече с вами. Всего хорошего, господин Немиров. — В трубке послышались короткие гудки.

Вот оно, значит, как! Значит, его дочку надо как-то специально готовить к их встрече! Скорее всего его просто пытаются кинуть, обвести вокруг пальца, как пять лет назад. Ну конечно, он же уже исполнил отцовский долг, а больше от него ничего и не требуется. И плевать им на то, что у него тоже могут быть какие-то чувства, что он тоже хочет принимать участие в воспитании и жизни своей дочери, хочет видеть, как она растет. У них, Тины и Белого, свои планы, и он в эти планы никак не вписывается.

Тина… маленькая, лживая дрянь. Даже не позвонила, даже не сказала спасибо.

Нет, к черту ее благодарность! Он сделал это не ради нее, а ради своей дочки. Но все равно, что ей стоило позвонить, рассказать, что их девочка выздоравливает, что их скоро выпишут?! Он же тоже волнуется. Да он забыл, когда спал нормально…

А она не позвонила. Хуже того, кажется, она пытается не подпустить его к дочке, ведет двойную игру. И пусть действует она через своего любовника, не вступая в открытую конфронтацию, все равно это ее рук дело.

Ян закурил — в последнее время он снова начал курить, — набрал номер Шурика. Конечно, у Шурика сейчас любовь и медовый месяц, и бесчеловечно выдергивать его из отпуска, но и у Яна ситуация нешуточная, он должен лететь в Лондон, разбираться со своей почти бывшей женой и знакомиться со своей дочкой, а компанию нельзя бросать на чужих людей, значит, Шурику придется на время отложить свой медовый месяц.

Разговор с другом получился коротким, но конструктивным. Шурик уже знал про Яну и про вероломство Тины. К тому же он еще чувствовал неловкость из-за Алины и, «чтобы загладить и искупить», готов был на гораздо большие жертвы, чем досрочное возвращение из отпуска.

— Старик, никаких проблем! Завтра же буду на боевом посту, — послышался в трубке его бодрый голос. — Алина тебе привет передает.

— И ей привет.

После того как Ян узнал об их несовпадении с бывшей любовницей, их отношения неожиданно стали налаживаться. Ян даже согласился стать свидетелем на их с Шуриком свадьбе. Алина, в общем-то, была неплохой женщиной, умной и дальновидной. Хорошо, что она вовремя заметила их несовпадение. Хорошо, что он вовремя понял, что она не его женщина. Алина гораздо больше подходит Шурику, а ему подходит… Пташка. Только не та холодная, расчетливая стерва, в которую она превратилась за пять лет, а та задорная девчонка с проколотым пупком и одежками из секонд-хенда, которой она была в Париже.

Она ведь любила его. Сто процентов любила. И он любил… А потом она предала. Его не было всего день, а она ушла к другому, «очень импозантному месье» с киношной фамилией Белый. Ушла, и черт с ней! Он переживет! Но она забрала с собой его дочь. Забрала тогда и хочет забрать сейчас. А он не позволит, он завтра же вылетает в Лондон.

* * *

День был чудесным во всех отношениях. В жизни таких дней раз-два и обчелся. Сегодня их с дочкой выпишут из клиники. Ну, не совсем выпишут, а отпустят домой на целых две недели! Впервые за два месяца.

— Может быть, кофе? — профессор Алан Прэтчет по-отечески улыбнулся Тине.

Они сидели в его маленьком, уютном кабинете и обсуждали планы на будущее. С ума сойти, у них с Яной появилось будущее!

— Нет, благодарю. — Тина рассеянно побарабанила пальцами по подлокотнику кресла, спросила, наверное, уже в сотый раз: — Профессор, какие у нас шансы?

Профессор Прэтчет ответил не сразу, сначала тщательно протер носовым платком очки и только потом заговорил:

— Шансы высокие. Костный мозг прижился хорошо. Нам очень повезло с донором. Понимаете, оптимальными донорами являются близнецы либо сибсы — кровные братья и сестры. Но даже в случае с сибсами нет стопроцентной гарантии. Шанс, что костный мозг приживется, один к четырем.

Тина кивнула. Да, она все прекрасно понимала, знала про шансы и вероятности. А еще она знала, что шанс найти донора из числа «неродственников» равен одному к тридцати тысячам. Им повезло, сказочно повезло. Надо обязательно расспросить профессора об их доноре. Этот человек спас жизнь ее девочке, и она не останется в долгу…

— …А у нас ситуация сложилась, лучше не придумаешь. — Профессор опять принялся протирать и без того чистые стекла очков. Без очков он выглядел смешно и совсем непредставительно. Никогда не скажешь, что он один из лучших гематологов в мире. — Родители редко могут стать донорами для своих детей.

— Да, я помню, что не подошла.

— Вы не подошли, а отец девочки подошел. И подошел, надо сказать, идеально. Никакой реакции отторжения, никаких ожидаемых проблем. Маленькое медицинское чудо.

— Подождите, доктор, — Тина покачала головой, — вы, наверное, что-то путаете. Отец моей дочери живет в Москве, он не мог…

— Он смог. — Профессор наконец водрузил очки на переносицу и сразу же превратился в мировое светило. — Около двух месяцев назад господин Немиров сделал необходимые анализы, и как только мы убедились, что он годится в качестве донора, был произведен забор донорского материала. Я думал, что вы знаете.

Она не знала. Подумать не могла, что дочку спас не неизвестный герой, а Ян. Он же сам сказал, чтобы она не рассчитывала на его помощь. Да что там помощь, он ведь отказал ей даже в такой малости, как… Она пришла, как договаривались, а его не оказалось дома. А сейчас профессор Прэтчет хочет убедить ее, что Ян согласился стать донором. Нет оснований ему не верить, но Ян…

Почему в таком случае он ничего ей не сказал? Почему ни разу не навестил, не узнал, как они с дочкой?..

Бессмысленные вопросы. Ответить на них может только Ян. И она обязательно его спросит, если они встретятся…

— Мама, смотри, я похожа на Красную Шапочку!

Вообще-то, в малиновом берете и плюшевом костюмчике в тон Яна больше напоминала пажа. Не хватало только золотистых кудрей, но это не беда — кудри отрастут, и нездоровая бледность пройдет, и синие круги под глазами, и ужасная худоба. С худобой обещала бороться тетя Надя. Они с Анной Леопольдовной вчера прилетели из России, специально к возвращению Яночки домой. А сегодня утром обе встали ни свет ни заря. Тетя Надя оккупировала кухню, а Анна Леопольдовна принялась за генеральную уборку. Заверения Тины, что она убрала квартиру не далее как вчера, в расчет не принимались. «Наша маленькая девочка должна жить в идеальной чистоте. Клементина, ты же сама слышала рекомендации врачей. И надо что-то срочно делать с воздухом. Это не воздух, а настоящий кошмар».

Да, с воздухом действительно нужно было что-то делать, и этим вопросом вплотную занялся дядя Вася. Загородный домик, маленький, но очень уютный, с настоящим садом и традиционным английским газоном будет готов к встрече жильцов к концу следующей недели. Яна хочет щенка, надо обязательно спросить у профессора, можно ли им завести собаку.

На улице стояла весна, самая настоящая, с тонким запахом молодой листвы, с салатовой зеленью газонов, солнечными бликами на окнах домов и купающимися в редких лужицах голубями. Яна смотрела на весну широко распахнутыми глазами. Такими глазами могут смотреть на мир только маленькие дети.

Мимо проехала стайка мальчишек на роликах: яркие шлемы, наколенники, рюкзачки за плечами, веер брызг и звонкий смех.

— Мама, я тоже хочу ролики! — Яна прижала кулачки к груди. — Ролики и рюкзак с Винни-Пухом.

— Хорошо, солнышко. — Тина прижала дочку к груди. — Ролики и рюкзак с Винни-Пухом.

— И еще большую куклу. Такую, как вон у того дяди.

— Какую куклу? — Тина обернулась.

…Он тоже выглядел по-весеннему: джинсы, тонкий свитер, кроссовки. В руках — огромная кукла, мечта всех маленьких девочек.

Ян. Ян в Лондоне, почти у дверей клиники, с мечтой всех маленьких девочек под мышкой… Ян не смотрит на нее, он не сводит восхищенного взгляда с их дочки.

— Привет. — Его голос звучал по-другому, не так, как раньше.

— Привет. — Яна не испугалась чужого дядю, за время болезни она привыкла к чужакам.

— Тебе нравится кукла?

— Нравится.

— В таком случае она твоя.

Дочка радостно ахнула, вопросительно посмотрела на Тину.

— Бери, — та ободряюще улыбнулась, перевела взгляд на Яна: — Здравствуй, рада тебя видеть.

— Да? — он скептически усмехнулся. — Наверное, именно поэтому ты запрещала мне встречаться с дочерью? Ты поражаешь меня, Пташка. Я изо всех сил стараюсь понять тебя и не могу.

Она тоже ничего не понимала. Она никогда не запрещала Яну видеться с дочерью. Он сам не хотел. Он хотел развода и не хотел иметь с ней ничего общего. А сейчас он явился сюда и обвиняет ее в том, чего она никогда не совершала. Как же это… нечестно.

Тина бросила быстрый взгляд на дочку — девочка была увлечена куклой. Это хорошо, ей незачем слышать, как ссорятся родители.

— Я не запрещала тебе видеться с дочерью, — сказала она, понизив голос почти до шепота.

— Да, формально ты не имела ничего против, но твой друг, — Ян поморщился, — сообщил, что я смогу увидеть своего ребенка только через месяц. А где бы вы были через месяц? В уютном загородном домике, адрес которого по чистой случайности забыли бы мне сообщить?

— Я не понимаю…

— Мама, — дочка требовательно дернула Тину за рукав, — мама, у нее под пальто есть еще и другая одежда, и ботинки снимаются!

— Да, солнышко, это очень красивая кукла.

— Ты купил ее специально для меня? — девочка снизу вверх посмотрела на Яна.

— Да, моя хорошая, специально для тебя. — Лицо, до этого напряженное и хмурое, изменилось до неузнаваемости. Он с такой нежностью смотрел на их дочь, что у Тины защемило сердце.

— Спасибо, — Яна вдруг вспомнила о хороших манерах. — Я назову ее Клементиной, как маму.

— Конечно, называй ее, как пожелаешь, — не переставая улыбаться, Ян посмотрел на Тину. Теперь в его взгляде не было и сотой доли недавней нежности, только холодная ярость: — Ну, я жду объяснений.

— Мне нечего тебе объяснять. Ты сам от нас отказался.

— Я отказался?! — он повысил голос, бросил быстрый взгляд на Яну и тут же перешел на шепот: — Да как ты смеешь?! Наш ребенок болел, а ты все это время прыгала из одной койки в другую. По-твоему, это забота?

Краски поблекли, окружающий мир выцвел до состояния старого фото. Единственным ярким пятном остался малиновый берет ее дочки. Главное, сейчас не сорваться, не унижать себя истерикой, не пугать своего ребенка.

— Ты имеешь в виду нашу недавнюю встречу? — Она даже нашла в себе силы улыбнуться.

— Встречу, — Ян саркастически хмыкнул. — Мне нравится, как ловко ты подменяешь понятия. Хорошо, пусть это будет встреча. Может быть, ты найдешь ей достойное оправдание?

— Найду! — Тина вздернула подбородок. — Я скакала по койкам, — господи, какая мерзость! — потому что моей дочери был нужен донор, и единственным подходящим донором мог стать только родной брат или сестра. И я бы переспала не только с тобой, но и с половиной Москвы, если бы это помогло мне забеременеть! Тебе неприятно? Извини. И не смей меня больше обвинять, — сохранять невозмутимость было тяжело, но ничего, ей не привыкать.

Ян молчал очень долго. Лицо — застывшая маска, руки сжаты в кулаки, не поймешь, о чем он сейчас думает.

А плевать! Что ей до его мыслей?! У нее есть ее девочка, а все остальное — не важно! Только отчего же так больно?..

— Ты могла сказать мне, все объяснить, — наконец заговорил он, — я бы…

— Я пыталась сказать. В клубе, помнишь? Но ты не захотел ничего слушать. — Руки дрожали, и чтобы Ян не увидел ее слабости, Тина сунула их в карманы. — И лишать тебя дочери я не собиралась, — она немного помолчала. — Ян, я очень благодарна тебе за помощь. Честное слово, благодарна…

Он хотел что-то сказать, но не успел, потому что Яна, до этого момента увлеченно изучавшая куклу, вдруг спросила:

— А почему ты мне даришь подарки? Мама говорит, что у чужих дядей нельзя ничего брать.

Они растерянно переглянулись: наивный детский вопрос на время превратил их в сообщников. Тина сделала глубокий вдох, присела так, чтобы их с дочкой глаза оказались на одном уровне, сказала вдруг севшим голосом:

— Солнышко, это не чужой дядя. Это твой… папа.

Известие о том, что у нее есть папа, Яночку не удивило. Наверное, маленькие дети на многие вещи смотрят под другим углом.

— Он теперь всегда будет жить с нами? — спросила она и поудобнее перехватила куклу.

Ну что тут скажешь?

А не станет она ничего говорить! Не ее спрашивали…

Ян тоже присел на корточки, осторожно, точно фарфоровую статуэтку, обнял дочку за плечики:

— Солнышко, я не смогу жить с вами все время.

— Почему? — Яна отпустила куклу, обвила руками его шею.

— Потому что я живу в другом городе. Но я буду приезжать к тебе часто-часто.

— Значит, ты ненастоящий папа, — девочка разочарованно вздохнула. — Настоящий папа должен жить с мамой, а вы с мамой только ругаетесь.

— Мы не ругаемся! — сказали они в один голос.

— Тебе показалось, милая. — В доказательство своих слов Ян даже обнял Тину за плечи. — Видишь, мы не ругаемся, мы, — он запнулся, — мы дружим.

Они дружат! Какая прелесть! Тина широко улыбнулась. Теперь ради дочки они будут изображать счастливую пару, потому что в детском понимании папа и мама должны дружить…

Оказывается, она плохо разбиралась в детской психологии. В понимании их маленькой дочки папа и мама должны еще и целоваться. И не в щечку, потому что в щечку — это понарошку, а по-настоящему — в губы.

Они поцеловались: среди белого дня, стоя на пешеходной дорожке, подбадриваемые радостным смехом своей дочери.

Поцелуй получился понарошку. Их губы едва коснулись, а Тина чуть не задохнулась от глухой боли, от ощущения неправильности происходящего. Яну тоже было больно. Она видела эту боль на дне его расширившихся зрачков, и чтобы не видеть, закрыла глаза…

Ян проводил их до дома. Больше они не разговаривали друг с другом, только с Яной. Им не о чем было говорить. Поцелуй «понарошку» показал, что то, что между ними было, еще не перегорело окончательно, но скоро перегорит. Если они не станут бередить старые раны…

Они заключили перемирие, скрепили его поцелуем «понарошку» и неискренними улыбками. Ян улетел в Москву, обратно к хозяйке остроносых шелковых туфелек, а Тина осталась в Лондоне с выздоравливающей дочерью и своей маленькой тайной.

В ту их единственную встречу у нее все получилось. О беременности Тина узнала уже в Лондоне, на следующий день после того, как Яночке сделали пересадку костного мозга.

Значит, она была права. Значит, у нее ничего не получалось с другими мужчинами оттого, что все происходило без души. А с Яном получилось…

О беременности еще никто не знает, живот пока незаметен, но придет время, и нужно будет выбирать: либо соврать, либо сказать правду.

Врать нехорошо, а правда никому не нужна. Да, Ян любит их дочку, он доказал свою любовь на деле, но зачем ему второй ребенок от нелюбимой женщины? Лучше всего не говорить правду и не врать, лучше просто сохранять молчание.

* * *

После поездки в Лондон что-то нарушилось в его душевной организации, сломалась какая-то очень важная шестеренка. Казалось бы, с дочкой все в порядке. Казалось бы, он выполнил свой отцовский долг и в знак благодарности получил возможность общаться со своим ребенком в любое время. И возможность эту он обязательно реализует в ближайший же месяц. Ян даже выкроил двухдневную «форточку» в своем рабочем графике, а покоя все равно нет. Вот неймется душе, и все тут! И головная боль снова вернулась. Ни с того ни с сего…

Немиров уже был подкован в таких вопросах, понимал истоки проблемы, и развития событий дожидаться не стал, сразу же записался и на массаж, и на физиопроцедуры.

Не помогло. Вроде бы и к специалистам обращался самым-самым, и всем рекомендациям следовал неукоснительно, а результата — ноль. Организм не хотел излечиваться. Организм, предатель, все еще помнил Тинины руки и никаким другим рукам доверять не хотел. Даже золотым, даже суперопытным.

А еще бессонница, верная подружка стариков и людей с нечистой совестью. Поспать удавалось только пару часов в сутки. Ян засыпал в предрассветные мутные часы и тут же оказывался в Париже на мосту Святого Михаила. Волосы трепал ветер, а где-то далеко внизу тускло поблескивала обманчиво спокойная гладь Сены. Река манила, приглашала прыгнуть, испытать себя, а он боялся. Дико, до дрожи в коленях, до судорог в напряженных мышцах. И рядом не было Пташки, чтобы отговорить, отвести беду…

Каждый такой сон заканчивался одинаково — прыжком и истошным воплем. А утро встречало головной болью. Вот такая у него была веселая жизнь. Кажется, и винить некого, но Ян знал — это все из-за Тины. Это она его не отпускает, тянет обратно в прошлое, испытывает, наказывает…

Да за что его наказывать?! Это ведь не он от нее ушел. Она сама так решила. Ну что ей стоило его немного подождать?! А она ждать не стала. «Очень импозантный месье» поманил — и пташка упорхнула из парижской мансарды в московский пентхаус. А сейчас вот не отпускает, рвет душу на лоскутки, издевается.

И ведь, что самое ужасное, им теперь до конца дней не разойтись, у них общий ребенок и родительские обязанности. И общаться придется, хочешь — не хочешь. А он не хочет общаться! Он жаждет покоя, и чтобы голова не болела…

На этот день у Яна был запланирован визит к мануальному терапевту. Это друг Шурик подсуетился. «Немиров, хватит дурью маяться! Если массаж больше не помогает, значит, пришла пора отдаться в нежные руки костоправа. У меня в знакомых есть как раз один очень хороший специалист».

По большому счету, Яну уже было все равно, в чьи руки отдаваться — головная боль и бессонница доконали его окончательно. К костоправу, значит, к костоправу…

Он уже собирался уходить, когда в кабинет заглянула секретарша:

— Ян Сергеевич, к вам тут посетитель. Говорит, по личному делу.

Ян посмотрел на часы — времени оставалось в обрез, а Шурик велел не опаздывать, потому что костоправ очень пунктуален и опозданий не прощает.

— Завтра, — сказал он твердо. — По личным вопросам я сегодня не принимаю.

— Но он настаивает, — секретарша перешла на испуганный шепот.

— Ну так и вы проявите настойчивость! — Ян понемногу начинал заводиться. — Объясните, что мой рабочий день уже закончен. — Он сунул документы в портфель, пробежал пятерней по волосам.

— …Дело в том, что мой личный вопрос касается непосредственно вас, господин Немиров, — послышался знакомый голос.

Ян с нескрываемой неприязнью посмотрел на вошедшего в кабинет Белого.

— Что вам нужно? — Он не стал здороваться, раздраженным взмахом руки отпустил секретаршу.

— Мне ничего не нужно, — Белый растянул тонкие губы в улыбке. — Это вы должны кое-что увидеть.

— Это касается моей дочери? — насторожился Ян.

— Нет, слава богу, с девочкой все хорошо.

— В таком случае мне некогда. У меня назначена встреча.

— Встречу придется отменить. Уверен, мое дело важнее.

Ян смотрел в глаза этому самоуверенному, наглому типу и мысленно прикидывал, какие у него шансы в рукопашном бою. Однозначно, Ян моложе и сильнее, но, когда имеешь дело с таким человеком, как Белый, ничего нельзя знать наверняка. Велик риск нарваться на пулю — с этого «крестного отца» станется.

— Мне плевать на ваши дела, — сказал он зло.

— Я же уже объяснил, что это не мои дела, — Белый скрестил руки на груди. — Это дела ваши и вашей жены.

— Кстати, о жене, — Ян поморщился. — Мне нужен развод.

— Развод? — Белый приподнял одну бровь.

— Да, я выполнил свою часть договора. Теперь ваша очередь.

— Мне кажется, разговор о разводе несколько преждевременный.

— А мне кажется, что наоборот, очень даже своевременный. Честно говоря, я вас не понимаю, — Ян подошел к Белому вплотную. — Это же в первую очередь в ваших интересах, чтобы мы с Тиной разошлись.

— Почему вы так думаете? — Впервые за все время их знакомства Белый выглядел если не удивленным, то уж точно озадаченным.

— Потому что после развода она наконец-то сможет выйти замуж за вас, — Ян сжал кулаки. — Я вообще не понимаю, почему вы тянули столько лет. Инициировать развод можно было намного раньше, сразу после того, как вы увезли Пташку… — он осекся, — увезли Тину из Парижа.

— В этом не было необходимости, — Белый улыбнулся почти человеческой улыбкой.

— Почему? — Не нужно было спрашивать, копаться в чужом грязном белье, но Ян все равно спросил. В конце концов, его этот вопрос касается напрямую. Ведь речь идет о его жене, пусть уже и почти бывшей.

— Вы ее любили? — вдруг спросил Белый.

— Что?!

— Я спрашиваю, любили ли вы когда-нибудь Клементину?

Странный у них получался разговор. Ян разжал кулак. Рассеянно потер подбородок. Любил ли он Клементину?

— Вас это не касается.

— Ошибаетесь, господин Немиров. Все, что касается Клементины, касается и меня.

— Искренне рад за вас, а сейчас, извините, мне пора, — Ян направился к двери.

Он уже взялся за ручку, когда на плечо легла тяжелая ладонь.

— Подождите, — голос Белого чудесным образом трансформировался, в нем даже появились отеческие нотки. — Я ведь так и не ответил на ваш вопрос.

— Не важно. — Ян стряхнул его руку. — Я уже и забыл, о чем спрашивал.

— Зато я не забыл. Я не привык игнорировать адресованные мне вопросы. Вы, господин Немиров, спрашивали, почему Клементина не развелась с вами пять лет назад.

— Ну и почему? — Ян нетерпеливо посмотрел на часы. Похоже, к костоправу он сегодня уже опоздал.

— Я отвечу, но для этого вы должны поехать со мной.

— Снова в гараж?

— Нет, на сей раз на кладбище…

— Что это?! — Ян осторожно потрогал черное гранитное надгробие.

Надгробие казалось самым обычным, таких на этом кладбище сотни, если не тысячи, но вот то, что на нем было написано…

— Я ничего не понимаю, — он перевел изумленный взгляд на Белого.

— Это ваша могила, господин Немиров.

— Сам вижу, что это моя могила. — Ян скрипнул зубами. — Но, видите ли, я еще жив!

— Согласен, — мужчина кивнул. — Вы все еще живы, а Клементина все эти пять лет думала, что вы мертвы. Кстати, обратите внимание, могила ухоженная.

— Бред! — Ян потер глаза. — Что мне до какой-то там ухоженной могилы?!

— Это не какая-то там могила, это ваше последнее пристанище. Во всяком случае, Клементина думала именно так. — Белый склонил голову, внимательно посмотрел на надгробие. Таким взглядом смотрит на произведение искусства знаток прекрасного.

Яну стало не по себе.

— Может быть, объясните, наконец? Я не понимаю.

Белый кивнул.

— Такие вещи сложно понять. Именно затем я вас сюда и привез, чтобы все объяснить. Может, присядем? — он посмотрел на гранитную скамейку невдалеке от могилы. — Разговор предстоит долгий.

Ян прикурил сигарету и только потом сказал:

— Я вас слушаю.

Белый смахнул со скамейки засохший листок, аккуратно уселся рядом с Яном, сказал задумчиво:

— Я до сих пор считаю, что в случившемся больше вашей вины, чем ее.

— Вы о чем?

— Я о событиях пятилетней давности. Думаю, пришло время расставить все точки над «i». Вы ведь не возражаете?

Ян покачал головой.

— Тогда у меня к вам вопрос, господин Немиров. Когда вы женились на Клементине, вы знали, чья она дочь?

— А чья она дочь?

Белый задумчиво покачал головой.

— Значит, деньги тут ни при чем.

— Так чья она дочь? — Яна бесила такая манера общения. Создавалось впечатление, что Белый разговаривает не с ним, а сам с собой: риторические вопросы, обтекаемые ответы…

— Щирый Яков Романович — это имя вам о чем-нибудь говорит?

Ян кивнул. Щирого знали если не все, то многие. Несколько лет назад он был очень влиятельным человеком.

— Клементина — единственная дочь и наследница всего его состояния. Так что, если бы вы являлись брачным аферистом, вы бы вряд ли ее бросили.

— Когда мы с ней встретились, она выглядела как бродяжка и не имела при себе ни копейки денег, — сказал Ян растерянно.

В голове никак не укладывалось, что его Пташка — дочь того самого Щирого, человека, имя которого еще совсем недавно произносили едва ли не шепотом. Зато теперь понятно, откуда ему знакома фамилии Белого. И киношный Саша Белый тут ни при чем. Сидящий рядом мужик был правой рукой Щирого. Вот такие дела…

— Да, тогда у Клементины был сложный жизненный период, она страдала и бунтовала.

— И очень хотела уехать из России.

— Хотела. Быть дочерью и правопреемницей такого выдающегося человека, как Яков Романович, нелегко, не всякому по силам такая ноша. Клементина была молода и напугана.

Напугана? Яну она не показалась напуганной. Взбалмошной, безбашенной, отчаянной — это да, но напуганной…

— Мы несколько отклонились от темы. — Белый задумчиво посмотрел на надгробие. — Вы так и не объяснили, что заставило вас жениться на Тине. Если это были не деньги, тогда что?

Ян пожал плечами, загасил недокуренную сигарету. Сейчас уже и не вспомнишь, что именно он чувствовал в тот момент, когда сделал Пташке предложение. Слишком старательно он пытался все это забыть. Белый терпеливо ждал, и он решился:

— Мне оставалось жить всего пару месяцев. Во всяком случае, я тогда так думал. Это долгая история. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — В общем, когда со мной случилась беда, рядом не оказалось никого, кроме Тины. Она единственная меня поддерживала, и я решил ее отблагодарить.

Белый удивленно нахмурился.

— Я был весьма обеспеченным человеком, а у Пташки не имелось ничего… я тогда так думал. Я решил, что станет справедливо, что после моей смерти все мое движимое и недвижимое имущество… — он горько усмехнулся, — перейдет к ней.

— То есть это была благотворительность чистой воды? — уточнил Белый.

— Нет! — рявкнул Ян. — Это не было благотворительностью чистой воды!

— А что в таком случае это было?

— Не ваше дело!

— Вы ее любили?

Весело! Действующий любовник допытывается у бывшего, какие чувства им двигали.

— Любили, — Белый, не дождавшись ответа, удовлетворенно кивнул.

— Может, теперь поговорим о моей могиле? — спросил Ян зло. — Очень интересная, понимаете ли, могилка!

— Последний вопрос.

— Пошел к черту!

— Последний вопрос, — повторил Белый с нажимом. — Почему вы ее бросили?

— Я ее не бросал!

— Вы узнали, что случилось досадное недоразумение, что жить вам еще долго и счастливо, и девочка стала вам не нужна? — Белый его не слушал, гнул свое. — Одно дело — любить человека до гробовой доски, и совсем другое — любить его всю жизнь. Что, господин Немиров, у вас произошла переоценка ценностей, поняли, что Клементина — не та женщина, с которой бы вы хотели провести всю оставшуюся, теперь уже немалую, жизнь?

— Нет! — Ян порывисто встал, сунул руки в карманы пиджака, чтобы не сорваться и не наделать глупостей.

Белый молчал, ждал объяснений.

— Я не собирался ее бросать.

— Да, но только когда я прилетел в Париж, вас рядом с Клементиной не было.

— Ничего страшного! Как я посмотрю, вы меня успешно заменили!

Белый был уже немолодой, с виду грузный и неповоротливый, но двигался он на удивление проворно. Ян и глазом моргнуть не успел, как оказался на земле, впечатанный лицом в колючий гравий.

— Щенок! — послышалось над ухом. — Я был другом ее отца. Я решал ее проблемы, когда она была еще сопливой девчонкой. Я люблю ее как дочь! Ясно тебе?! И не смей больше оскорблять этим идиотским предположением ни меня, ни тем более ее!

Давление на спину ослабло, Ян встал, отряхнул брюки, посмотрел на Белого со смесью ненависти и надежды.

— Ты бросил ее. — Белый вернулся обратно на скамейку. — Оставил в чужом городе совсем одну. Знаешь, что она подумала? Она решила, что ты уехал умирать.

— Это не так! За мной прилетел друг, рассказал, что произошло недоразумение, что мне еще жить да жить. Мы напились. Все! Очнулся я уже в Москве…

— Мальчишка, ты хочешь убедить меня, что тебя, в жопу пьяного, пустили на борт самолета?! — Белый поморщился.

— Это не был обычный борт. Они перевозили экипаж наших моряков, откуда-то из Африки, и там все без исключения были в жопу пьяные!

— Ну, допустим, — Белый кивнул. — А дальше-то что? Ты проспался, понял, что уже не в Париже, и что?

— Случился ураган, авиарейсы отменили.

— А позвонить? Или телефонные звонки тоже отменили?

— Я и позвонил. Хозяйка отеля сказала, что моя молодая жена собрала вещи и уехала в неизвестном направлении с очень импозантным месье. — Ян устало потер глаза, опустился на скамейку рядом с Белым.

— И ты решил, что этот очень импозантный месье — ее любовник?

— А что я должен был подумать?! Я боялся, что Тина места себе не находит, хотел успокоить, сказать, что как только все утрясется с погодой, я за ней вылечу, а оказалось, что она уже уехала с каким-то мужиком. — Ян пошарил по карманам пиджака в поисках сигарет.

— Это был я. Я увез ее в Москву, — сказал Белый. — Она должна была присутствовать на оглашении завещания своего отца.

Ян нашел наконец сигареты, закурил. Значит, все произошедшее пять лет назад оказалось чудовищной ошибкой, диким стечением обстоятельств? Значит, не было никакого любовника, и сидящий рядом мужик — всего лишь друг семьи, добрый дядюшка и ангел-хранитель в одном лице? Взгляд упал на надгробие.

— А это чья шутка? — Ян кивнул на могилу.

— Моя. Клементина не хотела улетать из Парижа, все надеялась, что ты вернешься. Пришлось заключить с ней соглашение: она возвращается со мной в Россию, а я нахожу тебя.

— Ну и как, нашли?

— Нашел. В ночном клубе, здорового и радующегося жизни, в компании каких-то девиц.

Ян помнил тот вечер. Алина все еще дулась на него, а Шурик решил, что нужно обязательно отпраздновать его чудесное исцеление, и потащил в клуб. В клубе Ян снова напился, поэтому про девиц не мог сказать ничего наверняка.

— Я подумал, что для Клементины окажется лучше, чтобы ты умер. Тем более что в душе она уже была готова к такому исходу. В общем, через неделю после нашего возвращения я привез ее сюда. Все последующие годы она считала, что тебя больше нет, — Белый замолчал, уставился на носки своих до блеска начищенных туфель.

Ян тоже молчал — сказанное требовало очень серьезного осмысления.

— Зачем вы мне все это рассказали? — спросил он, до фильтра докурив сигарету.

— Чтобы ты знал, что все эти годы Клементина считала себя вдовой.

— А если бы мы с ней вдруг встретились?

— Ну, вы встретились, — Белый пожал плечами.

— Сейчас совсем другое дело, на момент нашей встречи я был вам нужен, а если бы мы встретились раньше?

— Хочешь знать правду? — Белый посмотрел на него так, что кровь в жилах превратилась в лед.

— Хочу.

— Я долго мучился вопросом, стоит ли оставлять тебя в живых, — сказал он будничным тоном, и Ян ни на секунду не усомнился, что именно так оно и было.

— Спасибо, что не закатали меня в бетон, — проворчал он, — премного благодарен.

— Мальчик, ты слишком увлекаешься гангстерскими боевиками. — Белый неодобрительно покачал головой. — Сейчас проблемы решаются гораздо более изящными способами.

Ян не стал выяснять, что это за «изящные способы», на мгновение представил эпитафию на своей могиле: «он умер изящной смертью» — и разразился гомерическим хохотом.

Это была вовсе не бравада и не попытка доказать оппоненту, что он ничего не боится. Стыдно признаться, но, кажется, с ним случилась банальная истерика. Трудно оставаться беспристрастным и невозмутимым, когда вдруг оказывается, что жизнь твоя висела на волоске, а смерть твоя должна была быть «изящной»…

— И что дальше? — спросил Ян, отсмеявшись. — Вы привезли меня на мою могилу, чтобы я проникся и осознал? Ну так я проникся.

— Дурак, — сказал Белый устало, — я хотел показать, что пять лет назад едва не совершил непоправимую ошибку. Я тебя ненавидел. В списке моих врагов ты занимал далеко не последнее место, но я нашел в себе силы и мудрость дать тебе еще один шанс. Понимаешь?

Ян кивнул. Не все, но кое-что он, кажется, действительно понял.

— И у вас с Клементиной тоже есть еще один шанс. Теперь, когда мотивы сторон ясны и недоразумения устранены… — Белый задумался, замолчал.

— Она не захочет.

— А ты?

Теперь задумался Ян. Пять лет он вроде бы жил и в то же время не жил. И не было дня, чтобы он не думал о Пташке. Мысли эти были щедро приправлены ненавистью и обидой, но выбросить ее из головы и сердца он не мог. А потом они встретились, и сразу стало очень больно, но боль эта была какой-то особенной, благодаря ей Ян снова почувствовал себя живым.

— Где она сейчас?

— В Лондоне. Ты принял решение?

— Да, я хочу встретиться со своей женой.

— Лондон не самый подходящий город для таких встреч.

— Значит, мы встретимся в другом месте. — Ян уже знал, что это будет за другое место. Он искренне надеялся, что гостиница мадам Розы по-прежнему процветает. — Мне только нужно немного времени.

Белый кивнул, одобряюще похлопал Яна по плечу — ну прямо отец родной — и сказал:

— Парень, ты должен еще кое-что узнать…

* * *

Лететь в Париж не хотелось. И дело было даже не в страхе из-за того, что Яна на некоторое время останется без ее присмотра. У дочки хватало нянек, тетя Надя и Анна Леопольдовна не отходили от нее ни на шаг. Малышка с каждым днем чувствовала себя все лучше и лучше. А вчера во время очередного осмотра профессор Прэтчет сказал:

— Клементина, мы победили!

Вот так! Они победили, дочка выздоравливает, Тине хочется побыть с ней, наверстать упущенное, компенсировать те страшные дни, которые Яна провела в своем стерильном «аквариуме». Ей совсем не хочется лететь в Париж, бередить старые раны, погребенные под ворохом воспоминаний.

Если бы в Париж ее позвала не мадам Роза, а кто-нибудь другой, Тина бы не задумываясь ответила отказом. Но отказать этой добрейшей женщине, которая поддерживала и утешала ее после предательства Яна и отпаивала кофе с круассанами, она не смогла.

«Клементина, девочка моя, мне очень нужно, чтобы ты прилетела. Я бы не стала настаивать, но это вопрос жизни и смерти. Прошу тебя, не отказывай старой тетушке Розе. Я испеку твой любимый яблочный пирог, а Пьер обещал потрясти свой винный погребок».

Винный погребок — Тина улыбнулась, погладила свой округлившийся уже живот. Вино им с малышом нельзя, а вот яблочный пирог… Пожалуй, стоит смотаться в Париж, чтобы отведать яблочный пирог мадам Розы…

В Париже было лето. Не блеклое лондонское бессезонье, а настоящее лето: с дрожащим от жары воздухом, не по-европейски наглым солнцем и неповторимым, только Парижу присущим запахом.

Тину встречали в аэропорту. Пьер, чуть постаревший за прошедшие годы и ни капельки не изменившаяся мадам Роза. В душе всколыхнулась горячая волна воспоминаний. Чтобы не расплакаться вслед за эмоциональной мадам Розой, Тине пришлось сделать над собой усилие. Это, наверное, из-за беременности она стала такой сентиментальной и чувствительной.

Всю дорогу до гостиницы мадам Роза болтала без умолку, расспрашивала ее о здоровье дочки, о Лондоне и «этих скучных англичанах», с любопытством посматривала на Тинин живот, но ни словом не обмолвилась о «вопросе жизни и смерти».

Тина решила, что это всего лишь уловка, способ выманить ее в гости. Ничего, за яблочный пирог с ванильным мороженым она готова простить мадам Розе и не такое. Когда Яна поправится окончательно, надо будет обязательно привезти ее в Париж. Этот чудесный город не виноват, что с ним у Тины связано столько горьких воспоминаний. Да и почему горьких? Ведь было и много хорошего: и прогулки по Латинскому кварталу, и поцелуи украдкой в Роденовском музее, и бесчисленные кафе, и…

Нельзя забывать такие чудесные моменты и такие волшебные места. Решено, она привезет сюда Яну, а пока можно будет побродить по Парижу одной.

Тину поселили в ту саму мансарду. Вряд ли мадам Роза сделала это специально, просто сейчас лето, разгар туристического сезона, другие номера уже скорее всего заняты. Не стоит искать особые знаки в случайностях.

А мансарда совсем не изменилась, даже обои, кажется, прежние, только выгорели немного. И чугунная ванна на львиных лапах на месте. Тина провела пальцем по кое-где уже потрескавшейся эмали, грустно улыбнулась. Ее, мать-одиночку, поселили в номер для новобрачных, в тот самый номер. Не видать ей теперь покоя, слишком многое связано с этой мансардой…

Перелет ее утомил. Казалось бы, какое тут расстояние? Вон мадам Роза вообще считает Лондон пригородом Парижа, а она устала. Или это пронзительное, щемящее чувство и не усталость вовсе, а ностальгия? Столько лет прошло, а вокруг ничего не изменилось. Она вот изменилась, поумнела, помудрела, а мир остался прежним. А может, отель мадам Розы — это такое особенное место, где время оборачивается вспять?

Нет, не вспять. Если бы вспять, то рядом был бы Ян, а Яна нет. Хуже того, он обещал навестить дочку, а сам даже не позвонил. Конечно, он бизнесмен, занятой человек и мотаться между Москвой и Лондоном ему не с руки, но ведь он обещал. Яна теперь знает, что у нее есть папа, и расспрашивает о нем каждый день, а он не приезжает и не звонит…

Невеселые мысли прервала трель мобильного телефона. Тина взглянула на определитель — номер был ей незнаком. Может, ошиблись?

Отвечать на звонок не хотелось. Она бы, пожалуй, и не ответила, если бы звонивший не оказался так настойчив: телефон трезвонил уже больше минуты.

— Алло?

— Пташка?..

От голоса, до боли родного, заныло сердце. Как давно он не называл ее Пташкой…

— Да, — она нашла в себе силы ответить.

— Нам нужно поговорить.

Воздуха не хватало, голос в телефонной трубке как-то странно действовал на ее легкие. Вдохнуть еще получалось, а вот выдохнуть — никак. Тина вышла на балкон, облокотилась на перила, посмотрела на закатное парижское небо.

— Пташка, ты меня слышишь? Могу я тебя увидеть?

Небо было красивым: много пурпура и чуть-чуть червонного золота. Больше нигде в мире она не видела такого неба.

— Ты хочешь встретиться именно со мной? — Наверное, Ян оговорился, он собирается навестить их дочку.

— Да, я должен тебе что-то сказать. Что-то очень важное.

— Что? — Важные разговоры нельзя откладывать в долгий ящик, на то они и важные разговоры…

В трубке долго молчали. Тина уже решила, что возникли проблемы со связью, когда Ян снова заговорил:

— То, что я собираюсь тебе сказать, не для телефонного разговора.

— Говори. — Ладонь взмокла, и Тина едва не выронила мобильник. Ничего хорошего ее не ждет. Сейчас Ян скажет, что сделал для них с дочкой все, что было в его силах, и теперь ему нужен развод. Скорее всего хозяйке остроносых шлепанцев не нравится сложившаяся ситуация. Тина ее понимала, ей бы и самой не понравилось…

— Я к тебе приду.

— Это будет сложно. Говори сейчас.

— Пташка, — его голос внезапно охрип, Тине показалось, что Ян тоже волнуется, — Пташка, давай попробуем все сначала.

— Что — сначала? — Она еще ничего не поняла, но ноги вдруг предательски задрожали.

— Я не хочу разводиться.

— Почему? — Ей все-таки пришлось сесть, прямо на выложенный плиткой балконный пол. Теперь на закатное парижское небо Тина смотрела сквозь чугунные завитушки перил.

— Тина, как ты себя чувствуешь? С тобой все хорошо?

— Да, все в порядке. — Она крепко-крепко зажмурилась. — Ты не ответил на мой вопрос.

— Я люблю тебя, Пташка! Тебя и наших детей! И не смей сидеть на холодном полу, беременным это вредно…

— Ян…

— Все, Пташка, я скоро буду у тебя! В трубке послышались гудки отбоя.

Ян сунул мобильник в карман, вытер влажный от испарины лоб. Вот и все, вот он и сказал самое главное.

А она расстроилась или испугалась. Отсюда, из кафе напротив отеля мадам Розы, он не мог видеть ее лица, только тонкий силуэт на черном фоне балконной двери.

Белый сказал, что Тина беременна. По его собственным подсчетам, получалось, что срок уже почти пять месяцев. А где живот? У беременной женщины обязательно должен быть живот и особенная грациозная неуклюжесть, и походка вразвалочку. Он точно это знал, читал в специальной книжке про беременность всю дорогу от Москвы до Парижа.

Господи, там были написаны такие ужасы, в этой специальной книжке! Такие ужасы, что он даже забыл о том, что боится летать! Бедные женщины, бедная его Пташка… А сидящая рядом пожилая дама с любопытством поглядывала в его сторону, улыбалась и уже перед самым выходом сказала, что он, наверное, готовится стать папой. И Ян моментально расплылся в счастливой улыбке и забыл про все ужасы, написанные в специальной книжке, и сказал, что он собирается стать папой уже во второй раз.

Но вот сейчас он увидел, как его Пташка совсем неграциозно уселась на холодный пол, и от страха за нее потерял голову, и вместо красивых и правильных слов, которые вот они, специально записаны на салфетке, понес какую-то ахинею. Все, хватит рассиживаться, надо бежать…

…Что он говорил? Что любит ее и детей? Что ей вредно сидеть на холодном полу, потому что она беременна?..

Может быть, ей послышалось: и про любовь, и про детей, и про холодный пол? Он в Москве, она в Париже…

Может, и телефонный звонок ей тоже примерещился?

А что? Устала, перевозбудилась. И беременность опять же…

Тина проверила память мобильного — нет, не примерещилось, телефон зарегистрировал входящий звонок…

В дверь номера постучались. Наверное, мадам Роза пришла звать ее к ужину. А она не может, ей обязательно нужно вспомнить, что еще говорил Ян, каждое его слово.

Стук повторился.

— Пташка, открой!

Тина вздрогнула. Этого не может быть, он же сейчас в Москве.

— Пташка, открой немедленно, или я вышибу эту чертову дверь и меня депортируют из страны как злостного хулигана! Тина! Ты меня слышишь?!

Стук на мгновение прекратился, но потом возобновился с утроенной силой.

«Не примерещилось», — успела подумать Тина, распахивая дверь.

На пороге стоял Ян с измятым букетом роз под мышкой, с испуганным выражением лица и неуверенной улыбкой. За его спиной, обнявшись, замерли мадам Роза и Пьер. Тина попятилась, пропуская гостей в номер. Ян глубоко вздохнул, обернулся к мадам Розе и Пьеру, сказал «пардон» и деликатно закрыл перед ними дверь.

— Пташка… — Ян Немиров выглядел так, как пять лет назад, когда собирался прыгать с моста Святого Михаила: та же обреченность во взгляде и та же решимость идти до конца. Да, кажется, время и в самом деле повернулось вспять. — Пташка, я был таким дураком… — Вместо того, чтобы отдать ей розы, он швырнул их на кровать.

— Да, — она кивнула.

— Но я обещаю исправиться. Я начну исправляться прямо сейчас. — Тина упустила момент, когда он оказался в опасной близости. — Я стану хорошим мужем и хорошим отцом нашим детям. Горячая ладонь легла ей на живот. — Пташка, подумай, детям нужен отец.

— А тебе? Что нужно тебе? — отважилась она спросить.

— А мне? — Свободной рукой он погладил ее по спине, привлек к себе. — Мне нужна ты.

Тине хотелось верить. Больше всего на свете ей хотелось верить, что все это происходит на самом деле, но верить никак не получалось.

— Что-то изменилось? — спросила она шепотом.

— Да, многое изменилось. Я сам изменился.

— Вот так просто взял и изменился?

— Не так просто, а благодаря активному участию твоего дяди Васи. Мы с ним поговорили по-мужски.

— О чем?

— О том, что я идиот, о том, что у нас с тобой будет еще один ребенок, о могилке… Я тебе потом все расскажу. — Шею обожгло жарким дыханием и, кажется, поцелуем. — Пташка, я люблю тебя. И имей в виду — развода тебе не видать как своих ушей. Ты ждешь от меня уже второго ребенка и до сих пор играешь в самостоятельную леди.

— А ты вообще умер. — Она всхлипнула, уткнулась лицом ему в плечо.

— Прости, этого больше не повторится. Во всяком случае, в ближайшие полвека. — Ян погладил ее по волосам. — И не плачь. Беременным женщинам нельзя плакать. Им нужно гулять на свежем воздухе, есть за двоих, принимать витамины и получать положительные эмоции.

— Откуда ты знаешь, что нужно беременным женщинам?

— Прочел в одной очень умной книжке.

— Да? И что там еще написано, в этой твоей очень умной книжке?

Ян застенчиво улыбнулся.

— Там написано, что беременная женщина не должна оставаться без надежного мужского плеча. А за тобой, между прочим, нужен глаз да глаз. Ты вон повадилась на холодном полу рассиживаться и босиком ходить. — Ян подхватил ее на руки, задумчиво посмотрел на кровать, спросил шепотом: — Пташка, может, начнем получать положительные эмоции прямо сейчас?

— А что написано об этом в твоей очень умной книжке? — Тина счастливо улыбнулась.

— В книжке об этом стыдливо умалчивается, но, я думаю, мы и сами сможем разобраться, что к чему…

Вся жизнь Ларисы Райт связана с миром слов: по образованию она филолог, знает несколько языков, долгое время работала переводчиком. Романы Ларисы, с одной стороны, оригинальны и не похожи ни на какие другие, а с другой — продолжают традиции русской литературы, которой всегда был свойствен интерес к человеческой душе.

Отрывок из романа

«Мелодия встреч и разлук»

* * *

Женщиной Зина стала год назад. Это была, по ее собственному мнению, первая несуразная глупость в ее жизни, по мнению Галины, конечно же, сто первая. Звали эту глупость Бобом, и обладала она всеми необходимыми атрибутами для того, чтобы быть принимаемым в Тамарином «ателье»: брюки клеш, кошачья пластика, клетчатый пиджак и пластинки Армстронга, доставаемые с загадочным, неприступным видом из тщательно упакованных, непрозрачных свертков. И демонстрировал Боб все эти сокровища не красавице Тамаре с ее чудесными пергидрольными локонами, пухлыми, алыми губами, вздернутым носиком и манящим, грассирующим «р», а исключительно Зине — Зине, которая не доросла и до полутора метров и весила немногим более сорока килограммов, Зине, чьи вторичные половые признаки, казалось, вовсе забыли проявить себя, а лицо напоминало испекшийся блин: веснушчатое с размытыми чертами. Если рассмотреть каждую деталь отдельно, то описанию можно придать определенную четкость: остренький нос, довольно длинный, слегка выступающий вперед подбородок, низкий, почти всегда нахмуренный лоб, тонкие губы.

Но вместе все как-то расплывалось, не запоминалось. Хотя многих, да и саму Зинку, восхищали ее глаза: глубокие, синие с вечной романтической поволокой, словно вызванной готовыми вот-вот пролиться слезами. Если и можно пленить кого-то одним только взглядом, то Зинаиде это было неизвестно: опытов таких она не проводила, так как успех подобного эксперимента подвергала большим и небеспочвенным сомнениям. В общем, редкое внимание со стороны представителей противоположного пола было для нее, конечно, желанным и, бесспорно, приятным, но продолжало казаться весьма удивительным. Заинтересованность Боба и вовсе поразила Зинку. Впрочем, ничего особенно странного в таком проявлении чувств на самом деле не было. Если кто-то из обитательниц квартиры и мог произвести впечатление на приходящих к портнихе, то кроме нее самой на роль искусительницы могла подойти только Зина: все остальные были дамы серьезные, амурных планов не строящие, флиртовать не умеющие или давно разучившиеся, да и интереса к подобной публике, что представляли собой Тамарины клиенты, не проявлявшие. У самой же Тамары к тому времени появилось личное сокровище, собственноручно упакованный сверток, туго затянутый в цветастые пеленки, что приносила с работы соседка — врач.

Сверток именовался Маней и не имел никакого отношения к застрявшему в плаваниях моряку, который из разряда мужа после довольно продолжительной качки и нескольких сильных штормов был все же успешно произведен в ранг бывшего под напором увеличивающегося Тамариного живота и ее всепоглощающей, неземной любви. Новая любовь, однако, присутствием своим семью не баловала. Все, что известно было об этом человеке в их коммунальной квартире, исходило от самой Тамары: познакомились, полюбили, сошлись, жизнь на время разлучила. Где, как, когда, почему — подруга не говорила, а Зинка не спрашивала.

— Работает, — объяснила отсутствие мужа Тамара и погрузилась в верное ожидание, что заставило Зину убедиться в том, что профессию моряка соседка за работу не считала.

Разочаровалась Зинаида в набриолиненном Бобе так же внезапно, как и воспылала к нему. Стоило юноше несколько недель спустя, недовольно скривившись, взглянуть на захныкавшую Машу и сказать почти презрительно: «Да убери ты ее отсюда, чего с младенцем возишься?» — как очарование спало, будто пелена. Вместо уверенного в себе, модного стиляги перед Зиной очутился жалкий воробышек с хлипкой, впалой, нетронутой волосами грудкой, маленькими, юркими, хитрыми, бегающими глазками и высокомерным, совершенно обнаженным эгоизмом. И единственное, что она теперь ощущала, было чувство внезапного, оглушительного безграничного стыда. Не за себя, за него. Боб испарился из Зининой жизни столь же молниеносно, как и возник, не оставив, слава богу и Тамариной спринцовке, после своего пребывания никаких последствий, за исключением налета брезгливости, который Зина еще долго пыталась оттирать в общем душе дважды в день, выслушивая все, что думают соседи о ее единоличном владении ванной.

Вместе со стилягой Бобом из Зининой жизни стал и уходить джаз и мечты о платье с воланами. Машу пугало надрывное звучание саксофона, раздражал рок-н-ролл и возбуждал буги-вуги. Пришлось вернуться к классике и заполнить Шопеном и Штраусом подоконник Тамариной комнаты.

— Он говорит: «Я умнею!» — Тамарины щеки пылают, глаза горят живым блеском, она стоит на коленях перед матрасом, водит мелом по разложенному на нем куску материи.

— Кто? — Зина пытается ухищрениями впихнуть в девятимесячную Машу хоть сколько-нибудь чайных ложек каши.

— Миша. Он говорит, что джаз — это, конечно, замечательно, но классика есть классика, и каждый уважающий себя человек…

— Погоди! Как это он тебе говорит? Он же не приезжал, Фельдман твой, и Машку не видел, коляску и ту с оказией передал.

— Вот так, — Тамара вытягивает из-под матраса внушительную пачку писем. — Так и общаемся. — Она роется в ворохе бумаг, вынимает один из конвертов: — Aгa, нашла. Слушай! «Без музыки жизнь была бы ошибкой, музыка — самый сильный мир магии». Здорово сказал, правда?

— Здорово, — соглашается Зинка. О том, что первым это произнес Ницше, она Тамаре не сообщает, но чувствует, что знакомство с загадочным мужем соседки, которого она до сих пор еще не видела, стало для нее теперь еще более притягательным. А вместе с тем личность этого человека теперь из совершенно загадочной превратилась в определенно любопытную.

— Ох, Зинаида, какая же я счастливая! — Тамара мечтательно прижимает к груди письмо.

— Ты? — Зина не может сдержать иронии. — Ешь, Маня! Давай-давай! А то вместо Бетховена будет тебе Бах. Да-да, бах-бах, и не на скрипке, а по попе.

— Я, конечно! Ведь у меня же самое главное в жизни есть.

— Это что же?

— Ты даешь! Любовь, конечно!

— Мама говорит: «Главное — здоровье!»

— Тю-ю-ю… Да я здорова, как бык.

Здоровая, как бык, Тамара через год попадет под машину. Умереть — не умрет, но и жить не останется: превратится в овощ, лежащий на кровати и изредка выполняющий команду: «Ешь, Тома! Давай-давай!» Зинка опять будет плакать какими-то смешанными, бесконечными слезами: горькими, жалостливыми, злыми и безысходными. А потом они кончатся, и, как всегда, наступит облегчение, и забрезжит надежда, и приоткроется дверь, над которой кто-то повесил табличку с надписью «выход».

Зинка на судьбу не обижалась, Господу Богу не жаловалась и даже слезы лить перестала. Было некогда. Тамара нуждалась в уходе, Маня — во внимании, бригадир в перевыполнении плана, а в чем нуждалась Зина — она и сама не помнила. Все ее мысли были заняты беспросветной чередой глаголов, глаголов домашних: разбудить, помыть, причесать, обтереть, подтереть, достать, принести, приготовить, накормить, снова помыть, уложить и еще глаголов фабричных, точнее, одного, что не позволял расслабиться ни на секунду, отстукивая в голове монотонный ритм: работать, работать, работать. Работать, чтобы получить возможность достать, принести, приготовить, накормить. И так без начала и конца, с утра до вечера, с весны до осени, от зноя до стужи.

— Устроила здесь богадельню, — беззлобно, даже сочувственно упрекала Фрося. — Чего маешься? И без того ни кожи, ни рожи не было, а теперь и вовсе словно тень по квартире мечешься.

— Мечусь, теть Фрось, — соглашалась Зина. — А как не метаться? Правда ваша, забот невпроворот.

— Тьфу на тебя. Устроила себе не жизнь, а черт-те что! А делов-то было: одну в дом инвалидов, другую — в приют.

— А потом? — спрашивала без вызова, но с прищуром.

— Потом жила бы спокойно. Ноги на танцах, руки на станке, голова в шляпке.

— А душа где?..

Зина не злилась. Фрося была незаменима. Утром она убирала двор и возвращалась домой писать бесконечные письма в различные инстанции с просьбой «предоставить проживающему в их квартире инвалиду полагающуюся по закону отдельную жилплощадь», а в перерывах между ЖЭКом, Минздравом и ЦК КПСС кормила Тамару обедом и иногда, будучи в хорошем настроении, когда получала ежемесячное письмо от сына, живущего с семьей где-то на Севере, даже выносила судно. Зинка возвращалась домой, заходила к Тамаре и, не почувствовав привычного запаха мочи, отправлялась к Фросе благодарить и целоваться.

— Дура ты блаженная! — сердилась Фрося. — Себя загнала в клетку и меня с панталыку сбиваешь.

Но Зинка уже не слышала: приготовить, помыть, убрать, уложить…

— Зиночка, — заводила аккуратные правильные речи Антонина Степановна, — ты, конечно, поступай как знаешь, но и в нормальных семьях случается так, что дети попадают в интернат.

Зина хмурилась, отворачивалась.

— Я понимаю, — доктор дотрагивалась до плеча девушки, — это, конечно, крайняя мера, но тебе все же легче будет. Я могу узнать по своим каналам, какой интернат самый лучший, помогу устроить. А на каникулы будешь забирать Маню. Знаешь, наверняка есть и специальные учреждения для детей с музыкальными способностями, и Машенька…

— А у вас правда есть связи?

— Какие-то есть.

— Антонина Степановна, миленькая, мне врачи сказали, одно лекарство новое появилось, можно для Тамары попробовать. Вдруг поможет? Достаньте, а?

Антонина достала. Не помогло.

— Твоя жизнь, Зиночка, — вздыхала Галина, — это какой-то бесконечный поздний Куинджи: сплошной серо-фиолетовый тон и ни одного просвета.

— Мама, я не помню, что там у Куинджи, ни у раннего, ни у позднего.

— Как? А «Ночь на Днепре», а…

— Сходи лучше в детский сад за просветом.

Маша влетала в квартиру, и жизнь наполнялась смыслом.

— Иглай, — протягивала она Зине скрипку. Галина усаживалась на диван, Маня устраивалась на матрасе, переехавшем вместе с ней и занявшем место Зининой кровати, на которую уложили Тамару. Зина играла, Маня слушала, Галина вздыхала — досуг разнообразием не отличался.

— Пойдем посмотрим, как там мама, — скрипка возвращалась в футляр.

— Пойдем, — маленькая ладошка цепко хваталась за руку.

Они шли. Машенька поправляла подушку, выстраивала по ранжиру батарею баночек и скляночек на прикроватной тумбочке, целовала по Зининому требованию бледную щеку лежащей неподвижно женщины и спешила уйти.

— Почему не ты моя мама? — тоскливо спрашивает она в коридоре.

— Не я, — разводит руками Зина и улыбается. — Ты не думай, твоя мама знаешь какая была: веселая, добрая, говорливая.

— Правда?

— Правда. Вот она поправится, ты сама увидишь, ладно?

— Ладно.

Маша молчит, а потом опять:

— Но если бы ты была моей мамой.

— Сиротинушка! — сокрушенно гладит ребенка по голове проходящая мимо Фрося.

Зина не может сдержаться:

— Зачем вы так?! У нее и мама есть, и папа!

— Папа? Что-то я не вижу его. Где он?

Зина вспыхивает. Это тайна. Была Тамарина, стала ее.

— Мой папа лаботает, — наступает на Фросю малышка.

— Все они работают, — беззлобно бросает дворничиха. — Пять минут потрудятся, а потом поминай как звали.

— Мой папа лаботает, — голос уже робкий, неуверенный, большие глазенки наполняются слезами. Вот-вот разразится буря.

— Конечно, работает, Манюшка! — Зина хватает девочку, тащит в комнату, открывает комод, достает пакет: — Видишь, милая, папа нам пишет, тебе пишет, он тебя любит и маму.

— А тебя?

— Меня? — Зина не знает, что сказать.

«Я люблю тебя» — так заканчивает каждое свое послание Михаил Абрамович Фельдман — бывший литературный критик и Машин отец, отбывающий срок за антисоветскую агитацию, а точнее, за запрещенную любовь к произведениям Пастернака, Булгакова и Солженицына, за хранение самиздатов и чтение отрывков из них в компании, где не все, к сожалению, оказались друзьями. Как Тамара очутилась среди слушателей, чем пленила этого неординарного, эрудированного, образованнейшего человека, Зина не знала, да и выяснить не стремилась. Зато теперь она прекрасно понимала, какая невидимая нить всего за несколько встреч так крепко привязала к нему подругу, что она не посчитала нужным разрубить ее, не побоялась ждать, не побоялась рожать, не побоялась писать, не побоялась жить.

Очередное письмо пришло через неделю после того, как с Тамарой случилось несчастье. «Читать — не читать», — не могла решить Зина, в который раз перечитывая адрес на конверте и внутренне содрогаясь от внушающего какой-то первобытный ужас названия далекого сибирского поселения. Открыла конверт, достала письмо, взглянула на размашистый почерк, снова свернула бумагу, убрала, опять достала. Так и стояла в коридоре, теребила чужие неровные строки и свою напуганную душу, пока не подошла Фрося, не наклонилась над конвертом, не спросила жадно:

— Кто там пишет-то Тамарке? Откуда?

И Зина опомнилась, опустила руки, спрятала волнующий адрес.

— Тамаре пишут, не нам.

Вошла в Тамарину комнату, сунула бумагу под матрас, дотронулась до пакета с остальными письмами и отдернула пальцы, словно обожглась не своей, запретной жизнью. Приказала себе не проникать в нее, заперла дверь на замок и так бы и забыла о мешке под матрасом, если бы врачи, которые в первые недели после трагедии еще осмеливались строить утешительные прогнозы относительно будущего Тамары, не велели Зине наполнять существование подруги изобилием положительных эмоций. Наложенное вето было моментально снято, комната вскрыта, письма прочитаны, прочитаны вслух ничего не слышащей и ни на что не реагирующей Тамаре. Зина погрузилась в чужие эмоции: она ловила чужое настроение, сопереживала чужим чувствам, восхищалась посвященными не ей стихами и, лишь дойдя до дежурных вопросов, которыми принято заканчивать любую личную переписку, лишь произнеся лаконичное и зачастую ни к чему не обязывающее «Пиши!», осознала, что в процессе обмена информацией обычно участвуют две стороны. Письма продолжали приходить, Зина уже читала их, не задумываясь, отмечая, что с каждым следующим посланием человек, не получающий ответа, становится все более одиноким, потерянным, раздавленным. Незатейливое «Пиши!», звучавшее в ее ушах тонкими, высокими, исполненными надеждами вариациями флейты-пикколо, провальсировало через все октавы фортепьяно и теперь с маленьких бумажных клеточек трубило чернилами низким, тяжелым, отчаянным басом контрафагота. Бесконечные вопросы забытого, брошенного человека вереницей кружились в Зининой голове, не давали спать, есть, и главное, — работать. «Куда ты пропала?» — вдруг вспоминала она, и нити основы соскакивали с направляющего валика. «Почему не отвечаешь?» — молнией выстреливало в голове, и батан начинал отставать от возвратно-поступательных движений берда[1]. «Отзовись!» — умолял протяжным органным воплем далекий незнакомец, и стоящий рядом бригадир подскакивал, выхватывал куски испорченной материи и отчаянно ругался, не выбирая выражений. Он жестикулировал, менял обертоны, сбивался с фальцета на тенор, начинал вибрировать странным, почти женским сопрано и напоминал Зине оркестр без дирижера. В другое время она бы обязательно улыбнулась собственной метафоре, но теперь только хмурилась, кусала губы и чуть не плакала, будто это ее саму держали в казематах и мучили невыносимым молчанием, кормили неизвестностью.

И Зина не выдерживает, берет ручку:

«Уважаемый Михаил Абрамович…»

Нет. Сухо, казенно, бездушно.

«Дорогой Михаил Абрамович, пишет вам соседка…»

Опять не то. Десять классов — чудовищно мало для такого сложного сочинения.

«Михаил Абрамович, здравствуйте. К сожалению, я должна сообщить вам…»

Взгляд падает на строки последнего полученного письма: «…надеюсь, моя хорошая, у тебя все в порядке. О дурном и думать не хочу. Ты и Маруся — вот и все, что позволяет мне не сломаться, держаться мужественно, сносить все тяготы здешнего существования и ждать, ждать встречи с вами, мои любимые девочки. Отзовись, Томочка! Я умираю, когда не слышу твой голос». Зинка вздыхает — ей еще не приходилось умирать от любовной лихорадки, а у автора этих строк скоро начнется агония, и в ее власти принять решение: облегчить душу, «убить» человека или избавить его от терзаний хотя бы на некоторое время.

— Тамара поправится и поблагодарит меня, — делает себе Зинка последнее внушение, подводя жирную черту под вязкой массой сомнений. Она берет чистый лист и старательно выводит округлым Тамариным почерком:

«Здравствуй, Мишенька! Прости за долгое молчание…»

Переписка снова обретает регулярность, соседи не обращают внимания на приходящие Тамаре послания, только Фрося, которой, как обычно, больше всех надо, не выдерживает однажды, удивляется:

— И чего писать в пустоту?

Зина не обращает внимания, торопится укрыться с конвертом в Тамариной комнате и не слышит, как, глядя ей вслед, вышедшая из кухни Антонина Степановна задумчиво произносит:

— Раз пишут — значит отвечают.

Семьдесят четвертый год оказался для Зины одним из самых насыщенных по количеству судьбоносных событий. Весной умерла Тамара. Умерла внезапно, тихо, ночью, во сне, как будто вдруг спохватилась и поняла, что просто устала лежать без движения и оставаться обузой для подруги, как будто захотела освободить Зину, отпустить ее, дать вздохнуть, распрямиться, пожить. Вслед за Тамарой желание помочь дочери неожиданно проявила Галина.

— Нашей девочке летом исполнится пять, — как-то сказала она. — Надо что-то делать.

— Что ты имеешь в виду? — Зина спрашивала, как всегда, мимоходом между станком, детским садом и плитой. Галина теперь готовила редко, пропадала за доставшейся им швейной машинкой, выдумывая наряды для Манечки, Зины и себя. Все же у концертмейстера должно быть хотя бы несколько платьев. Зина это увлечение матери не разделяла. Конечно, справить Маше новое пальто или брючки — дело хорошее, но зачем нужно тратить время и деньги на обновки для нее самой, если носить их, кроме как на работу, некуда, а туда жалко. Зина рассуждала и вела себя как опытная, сорокалетняя женщина и выглядела часто гораздо старше своего возраста, хотя ей едва исполнилось двадцать два. Она была измотана ежедневной дорогой в Измайлово на свою ткацкую фабрику, замучена заботами о болезненном ребенке и издергана постоянным ожиданием неминуемого возвращения диссидента, с которым по-прежнему поддерживала тайную переписку. Зина страшилась этого момента и страстно мечтала о нем. Она сама не могла точно определить, в какой момент она перестала выдумывать содержание писем, когда строки стали легко и свободно выстраиваться, когда она осознала, что пишет от себя лично, а не вместо Тамары, когда поняла, что говорит о своих чувствах, отвечая взаимностью на признания своего адресата.

Отцом девочки никто из обитателей квартиры уже не интересовался. Любопытство людей надо подогревать новыми жареными фактами. Одна и та же информация не может оставаться предметом живого обсуждения годами. Вот и на приходящие Тамаре письма внимание обращать перестали. Да, получает их Зина. Да, складывает куда-то, где-то хранит. Пусть хранит, потом Манечке отдаст. А о том, что Зина на письма отвечает, никому знать не нужно. Это личное.

Это личное занимает теперь все ее мысли, она постоянно витает в облаках, выполняя автоматически привычную работу, механически поддерживая разговор. Вот и тогда спросила мать, а ответа не слушала, продолжала про себя повторять: «Неужели совсем скоро увижу тебя снова? Не верю. Не верю. И жду-жду-жду».

— И я жду.

— Чего ты ждешь, Зина? Чего тут ждать? Надо действовать, не терять времени.

— Ты о чем, мам?

— Я все о том же, а ты, как всегда, о своем. Зиночка, послушай меня хоть раз внимательно, отвлекись от своих внутренних терзаний и посмотри в лицо реальности.

Про внутренние терзания верно подмечено, а остальное — полная ерунда. Как еще, интересно, можно назвать последние годы Зинкиной жизни, если не полнейшим проникновением в реальность? Может быть, скучнейшая работа на ткацкой фабрике, болезнь подруги, маленький ребенок, может, все это далекая от настоящей жизни романтика?

— Зинаида! Ты меня слушаешь?

— Да-да, мам, конечно.

— Так вот. Занятия музыкой — серьезное дело. Я не хочу снова обжечься, поэтому намерена объявить Манино будущее делом всей своей жизни, за которое намерена бороться начиная с завтрашнего дня.

— Мама, к чему этот пафос? Ты что, на войне? Зачем бороться? С кем? Ты, вообще, о чем?

— Я о том, что у девочки талант. С этим, я надеюсь, ты спорить не собираешься?

— Нет, конечно. Только главное в жизни — здоровье. С этим, надеюсь, ты спорить не станешь.

— Я знала, что ты это скажешь. Сейчас добавишь, что ты решила отдать ее на каток, что надо избавляться от постоянных бронхитов, а потом уже думать об остальном. Правильно?

— Правильно.

— Вот! — отчего-то торжествует Галина. — А потом может оказаться поздно. Думать, моя дорогая, нужно обо всем и сразу.

— Мама, не ходи вокруг да около. Говори прямо, что ты предлагаешь.

— Я ничего не предлагаю, Зиночка, — торжественно объявляет Галина. — Я уже все решила.

Зина настораживается. Обычно пафос в голосе матери не предвещает ничего хорошего и заканчивается очередным скандалом. Галина держит театральную паузу, выработанную многолетней работой ведущей музыкальных мероприятий. Она таинственно растягивает слова и не спешит заканчивать фразы, чтобы публика успела ощутить всю неповторимость и величественность момента прежде, чем прозвучат первые аккорды. Вот и Зине следует запастись терпением, настроиться и приготовиться держать удар. Мать ждет. Она похожа на боярыню Морозову с картины Сурикова. Такая же важная, надменная, непоколебимая и несгибаемая, всем своим видом показывающая, что будет бороться за свои убеждения и не отступит ни перед чем, чего бы ей это ни стоило. Зине всегда тяжело спорить с матерью. Галина выше дочери, крупнее, красивее. Она — статная, спина у нее прямая, а шея длинная. По сравнению с Зиной-воробушком Галина — чайка. «Точно, чайка, — думает Зинка, глядя на мать, — кружит надо мной, присматривается и раздумывает, в какой момент лучше клюнуть, чтобы не упустить добычу».

— Не тяни, мам, — в голосе обреченность и заранее навалившаяся усталость.

— Хорошо, изволь. Я записала Машу в музыкальную школу.

— Куда?! Ей всего пять.

— Туда, ты слышала, Зинаида. И я прекрасно помню, сколько ей лет. А еще я отлично вижу, что у девочки в отличие от тебя присутствуют и талант, и желание взять в руки скрипку. И чем скорее это произойдет, тем лучше. Я водила ее на прослушивание, и Машу с восторгом приняли, несмотря на малый возраст. Надо пользоваться этим, пока у ребенка не пропала охота.

— Мама, ты уже обожглась один раз, но так ничего и не поняла. Невозможно вырастить гения против желания, а вот талант, подгоняемый мечтой, имеет все шансы дорасти до гениальности. Если Мане наскучит это занятие, ты ничего не сможешь с этим сделать, да я и не позволю тебе. А если музыка — ее судьба, если она будет продолжать жить и дышать мелодиями, то через несколько лет она сама попросит, чтобы ее учили играть. Ты вспомни Паганини. Как истязал его отец, какие варварские наказания применял за неправильно сыгранную ноту или неверно взятый аккорд. Да, у любого нормального человека такое насилие не вызвало бы ничего, кроме непреодолимого отвращения к инструменту, но с ним этого не случилось. Он влюбился в скрипку, как только услышал ее звучание, и все остальное перестало иметь для него какое-либо значение. Так что если Маша захочет играть, она сама об этом скажет. Разве не так?

— Все так, Зиночка, все так. — В глазах матери неожиданно загораются лукавые огоньки. — Только она уже сказала.

— Когда сказала?! Кому?!

— …

— Тебе?! Но почему?

— В смысле, почему не тебе? Потому что ты будто помешалась на своем катке и на разговорах о грядущей борьбе с бронхитами.

— Мама, но ведь у Маши действительно слабое горло, а каток — наилучшее средство для закаливания. Я устала уже отпрашиваться с работы и просить Фросю долечивать Машкины простуды. И вообще, этот спор ни о чем, мама. Если на каток я могла бы успевать водить ее до работы, то о музыкальной школе и речи быть не может. Подрастет, сама сможет ходить и тогда…

— Зина, сколько мне лет?

Зина осекается и в недоумении смотрит на мать.

— Ты о чем?

— Я о своем возрасте, милая. Мне — пятьдесят восемь, и я собираюсь на пенсию, чтобы заниматься воспитанием и образованием Мани.

— Но…

— Но и не только для этого. О твоем воспитании, конечно, думать уже поздно, а вот об образовании все еще необходимо. Ты завтра же… Слышишь? Завтра же напишешь заявление об уходе с этой своей работы. Я договорилась, тебя возьмут в Дом культуры. Не на мое место, конечно. Пока помощником администратора. Но с одним условием: ты поступаешь на вечерний. Иди, куда хочешь. Не нравится играть, выбирай теорию музыки, или искусствоведческий, или культурологический. Только учись. А в свободное время займись наконец собой. Ты похожа на старуху.

— …

— Не смотри на меня так. Это правда. К тому же у меня, собственно говоря, все. Таков мой план. И он, по-моему, прекрасный.

— Прекрасный. Твоя пенсия и моя зарплата помощника администратора Дома культуры — это гораздо меньше, чем заработки концертмейстера с ткачихой пятого разряда, тебе не кажется?

— Ничего, справимся. Может, Валера поможет.

— Валера? — Зина не сдерживает иронии. После того как жена восемь лет назад увезла брата из московской коммуналки в просторную кубанскую хату своих родителей, вести от него приходили редко, а те, что приходили, умещались на открытках с розами для матери и с зайчиками для сестры.

— Ладно. И без Валеры обойдемся. Главное, — забудь о фабрике, Зина. Пора закончить этот нелепый подростковый бунт.

И Зинка закончила, бунтовать перестала, поступила на театроведческий, освоилась в Доме культуры. И сама как-то выправилась, похорошела, распрямилась, стала носить каблуки, останавливаться перед зеркалом, красить глаза и губы.

За одной из таких остановок и застал ее Михаил Абрамович Фельдман. У Зины навсегда сохранились в памяти мельчайшие детали этого мгновения. Вот она стоит в коридоре у зеркала, не думая ни о чем, кроме как о цвете помады, который выбрать. Вот слышит два требовательных звонка, означающих, что пришли к Тамаре. Вот кричит: «Откройте, теть Фрось!», нисколько не интересуясь тем, кто может оказаться за дверью. И как это только сердечко не екнуло, не защемило? Вот водит по губам с нежно-сиреневым содержимым тюбика, видит свое отражение, Фросю, воинственно застывшую в дверях, и возвышающегося над ней мужчину. У него старая, поношенная одежда, стоптанные ботинки и благородная, даже красивая внешность: тонкое, вытянутое лицо с острыми скулами, большие, чуть навыкате глаза, низкие, густые брови, высокий лоб, чуть длинноватый нос и узкие, но четко очерченные губы. «Белинский»[2], — решает про себя Зинка, но и при этом сознание ее не озаряется и толикой догадки. Мужчина что-то говорит Фросе. Зина не слышит. Она только видит, как дворничиха отступает и в нерешительности оборачивается. И тут Зина понимает. Помада чиркает сиреневой дугой по щеке и падает на пол, а за ней падает на пол без чувств и сама Зинаида.

Примечания

1

Рабочие части ткацкого станка.

2

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848) — русский литературный критик.

Content

Татьяна Корсакова
Ты, я и Париж

Часть 1 Увидеть Париж…

Часть 2

Примечания