Фейбео Мишель

Рождество Ирвина

«Рождество, — думал Ирвин, втискивая ломик в узкую щель, — Рождество, это для мудаков».

Две тысячи лет назад в задней комнате вифлеемской пивной умудрился появиться на свет какой-то мелкий еврейский ублюдок, и с тех пор это служит основанием, чтобы гонять по радио долбаных «Слейдов» да Клиффа Ричарда и украшать этажи торговых центров пластмассовыми ветками остролиста. Крутить днем и ночью «Чудесное-на-хер-Рождество» раздолбанного Пола Мак-мать-его-картни, когда все, что требуется человеку, — это вмазаться и заползти под мягкое одеяло забвения. Ирвину это ощущение было знакомо. Ему позарез нужна была доза, а не завывания Пола Мак-мать-его-картни. Доза героина, оплаченная тем, что он выручит за добро, которое вот-вот попадет в его потные лапы.

Дайте только забраться в дом.

Ирвин налег на ломик, щель в окне расползлась настолько, что можно было просунуть в нее руку, а дальше уж дело за пальцами. Он влез всем телом в комнату — одна нога еще болталась в студеной ночи позднего декабря, а другая уже добралась до теплой батареи центрального отопления. Два часа ночи, но весь этот долбаный дом пышит теплом, что твои тосты — вот она, изнеженность среднего класса. Да ограбление — это самое меньшее, чего он заслуживает.

Как правило, Ирвин, забираясь в темный, незнакомый дом, вел себя осторожно, опасаясь свалить какой-нибудь долбаный торшер или поворотную стойку с компактами, или еще какую гребаную пидорскую хрень, однако сегодня блуждать на ощупь необходимости не было. Дорогу ему освещала рождественская елка. Настоящая, увешанная сотнями крошечных красных, белых, желтых и синих лампочек, она указывала Ирвину путь и к добыче, и, соответственно, к теплой струе героина, которую он впрыснет в излюбленную вену.

Стояла ночь под Рождество. Под елкой в искусном беспорядке раскинулись подарки в приличествующих случаю перевязанных серебристой лентой обертках — зеленых, красных, украшенных святочными узорами. С белыми карточками, напоминающими членам семьи кому что причитается. Ни единая живая душа даже не пошевелилась в этом пригородном доме, да и чего еще ожидать от населяющего такие хоромы безголового мудачья из среднего класса. Ирвин прямо-таки портреты их мог нарисовать. Эдакие Ричард и Джуди. Дарят друг дружке поваренные книги Джейми Оливера и Найджеллы да проверяют надписи на баночках с кофе, дабы убедиться, что при изготовлении его никакой эксплуатации неимущих, боже упаси, не произошло. Вот такие хмыри покупают журнал «Тайм Аут» и обводят в нем красными кружками названия ультрамодных групп, думая: надо бы сходить, послушать, — и никогда никуда не ходят, потому что для этого придется нанять кого-то, чтобы сидеть с ребенком, да к тому же, из музыки им нравится только самое что ни на есть дерьмо.

Воспаленные глаза Ирвина отыскали полку с компактами: лучшие хиты Моби, Мэйси Грэй и Вана Моррисона, плюс новый диск «Колдплэй». Ладно, проснется это мудачье завтра утречком, глядишь, кого-нибудь из них кондрашка хватит.

Ирвин с приобретенной долгой практикой расторопностью принялся сгружать компакты в рюкзачок. Продать их будет не трудно, но, правда, за пустячные деньги — слишком много ублюдков вроде него тырит сейчас точь-в-точь такие же долбаные компакты и по той же причине. Чтобы разжиться настоящей наличностью, нужно найти что-нибудь посущественнее.

Может, видик? Да видик нынче хрен сбудешь, разве что самый новый, навороченный. А тут дешевка. И DVD-плеера у них, похоже, нет. Повезло же ему — забраться в дом, где живут не просто середнячки, но еще и отставшие от времени.

Ирвин прищурился, снова оглядывая комнату, — теперь, когда глаза его свыклись с исходящим от елки светом, комната казалась уже не такой тусклой. Телевизор у них из самых лучших, но уж больно здоровый, в одиночку такой не упрешь. Часы да безделушки годятся разве что для гаражной распродажи. Видеокассеты хорошо идут, только если на них записана порнуха. От книг же и вовсе никому проку нет — ни человеку, ни скоту.

Внезапно Ирвин услышал — или ему так показалось — какой-то шум. Что-то шуршало наверху. Господи, вот только малолетки-лунатика, которого приманили сюда сны о лежащих под елкой подарках, ему и не хватало.

Ирвин постоял, неподвижный, точно камера наблюдения, вслушиваясь, пытаясь определить источник шума. Вроде бы, решил он, шум доносится из камина. Мелкие куски какой-то дряни ссыпаются по дымоходу. Может, остатки птичьего гнезда. Или набившийся в трубу мусор, потревоженный ветром и снегом.

Ладно, выкинуть из головы картинку, на которой ребенок прокрадывается вниз, чтобы вскрыть подарки, это уже приятно. И тут Ирвин сообразил, что самое-то ценное, может, как раз в идиотских сверточках и лежит. Портативные игровые приставки. CD-плееры. Мобильники. А то и дорогие бирюльки. Другое дело, тащить отсюда целый мешок с подарками, не выяснив, чего они стоят, было бы глупо.

И потому он опустился на колени, надумав развязать ближайший сверток.

И тут же краем глаза увидел, как по комнате полыхнуло красным, и услышал звук, с которым в нее свалилось что-то огромное, как будто здоровенный мешок с углем спустили на парашюте.

— Дазе не думай об этом, гадкий мальщик! — грянул голос. — Это я полозил сюда подарки десять минут назад, так сто руки прось!

Ирвин выпучил глаза на представшее перед ним привидение. Грязный, весь в саже, жирный старик, облаченный в тряпье, бывшее некогда клюквенно-красной униформой, а ныне засалившееся, точно анорак бомжары с давним стажем. Темная морщинистая кожа, азиатские глаза, свалявшиеся черные волосы, жидкая бороденка под почти беззубым ртом. Грязнущие красные штаны, заправленные в черные кожаные сапоги.

— Йо-хо-хо! — взвыл явившийся ему эскимос.

Ирвин стиснул было кулаки, но тут же решил, что со стариканом лучше не связываться. Колотушки у Санта-Клауса были побольше Ирвиновых, да и выглядел этот ублюдок самым что ни на есть крутым мудаком.

— Ты же, вроде как, белым должен быть? — вызывающе поинтересовался Ирвин. — И с белой бородой?

— Расовый пере… предрассудок, — негодующе объявил эскимос и на шаг подступил к Ирвину. — Я зиву в Северном Полюсе. Ты что себе думаешь, идьёт, в Северном Полюсе голливудские звезды зивут?

Ирвин давно уже взял за правило с чокнутыми мудаками не связываться — особенно, когда они ловили его на краже.

— Ладно, тогда я пошел, — пробормотал он, качнувшись к окну.

— Не так скоро, мальщик! — рявкнул Санта и сцапал Ирвина за плечо. — А ну, сто там у тебя в рюкзаке?

— Не бери в голову, дедуля. Всего-то пара компактов. Считай это перераспределением богатства. Или выносом гребаного мусора.

Глаза эскимоса сузились:

— Это не твой мусор, Ирвин. Снимай рюкзак, понял?

На лбу Ирвина выступили, точно на протекающей лейке душа, капли.

— Откуда ты знаешь мое имя?

Старикан повторил свое долбаное «йо-хо-хо!»

— Я зе Роздественский дед, — объявил он, — Я все имена знаю. И знаю, какой мальщик хороший, а какой плохой! — Он вытащил из обвислого кармана какую-то штуковину, вроде пульта для видео. Здоровенные черные пальцы забегали по клавишам с редким проворством. Когда же старикан прочитал то, что появилось на экранчике пульта, глаза его слегка расширились. — В последний раз ты был хорошим… у-у… в девяносто третьем году. Исусе, мальщик, сем зе ты с тех пор занимался? Тебе сто, совсем подарощки не нузны?

Без страха и без колебаний старик вцепился в рюкзак и сорвал его с плеч Ирвина. Пара компактов со стуком упала на ковер.

— А ну, верни назад! Где я, по-твоему, вмазку возьму!

— Вмазку? Вмазку? — эхом отозвался старик, — Хо! Я не твоя муттер. Если ты был гадкий мальщик, я тебе подарошков под елку не полозу, но и по попе не вмазу. Или у вас, британцев, вмазка ознасяет сто-то другое, а?

— Героин она означает, мудила ты заграничный, — прорычал Ирвин, — Наркоту.

— А! — взревел эксимос, — Морфий, да? Хо! Ты разве не знаешь, мальщик? Морфий нузен, когда у тебя рак! Или когда у тебя ноги гниют и их надо отрезать! Морфий — это стобы старых больных лаек усыплять! Кто зе его раздает, направо-налево, идьёт? Есть морфий, дерзи его для старых эскимосских собасек, верно?

И он, наклонясь, осторожно пристукнул Ирвина пальцем по носу.

Ирвин решил, что с него хватит. Начиналась ломка — что у него, дел других нет, как торчать здесь, препираясь с этим эскимосским гуем? Он рванулся к окну, однако старый ублюдок оказался уж больно шустрым для такого жирного мудака. Сцепившись, они мотались перед рождественской елкой, точно два китаеза на мировом чемпионате по борьбе, четверка их ног — две в «найках», две в «веллингтонах» — переступала в опасной близости от ярких, хрупких подарков.

— Поосторознее, идьёт! — рокотал Санта, — Если дети потопщут завтра подарки, так и ладно их. А если их поломаешь ты, я тебя стукну!

Ирвин вырвался из ухватистых лап старика. Небольшая коробочка взорвалась под его ногой, заплевав ковер розовой жидкостью и кусочками красного пластика. Слепленная в форме головы супергероя комиксов крышка шампуня врезалась в дальнюю стену. Рождественский дед взмахнул мозолистым кулаком и саданул Ирвина по лбу, сбив его с ног.

Сел Ирвин с трудом, — его посетила психоделическая галлюцинация: крошечный, красный северный олень, кружащий перед глазами. Санта деловито выгружал из рюкзака компакты. Мать! Заработанные тяжким трудом компакты прямо на глазах уплывали от Ирвина с быстротой засекшего мусоров продавца наркоты. Долбаная несправедливость, вот что это такое.

— Передохни, дедуля! Мне нужна вмазка и куда больше, чем подарки этим твоим мудакам.

— Нынсе Роздество, Ирвин, — напомнил ему старик, — Это когда подарки раздают, а не отнимают. Радость миру, такая, примерно, идьея.

— Да ты просто возомнивший о себе старый козел! — взорвался Ирвин, — Радость миру? Долбаная оргия потребления! Кассы тренькают, как нанятые, и все растаскивают никому не нужную дрянь! Ты только взгляни! Он с отвращением пнул ногой остатки бутылочки с новомодным шампунем. — По-твоему, это не дерьмо?

Санта-Клаус распрямился и вдруг показался Ирвину очень усталым.

— Ну да, дерьмо, — произнес он, — Так меня о дерьме и просят. А ты хощешь, штоб я им полного Секспира дарил? Исландские саги? Господи, это зе дети малые, а теперь Роздество. Каздый полущает свое дерьмо. Йо-хо-хо!

И совершенно оправившись от мгновенных сомнений, Санта снова впал в хорошее настроение. Бухающий голос его звучал в полную силу. Ирвин вдруг подумал — как странно, что никто в доме, похоже, не слышит ни их криков, ни звуков борьбы. Может, старый эскимосский мудак — просто-напросто серийный убийца и там, наверху, куски и ошметки семейства середнячков валяются по спальням, будто обрезки мяса на рыночном прилавке?

— Отпустил бы ты меня, старик, а? — тяжело дыша, попросил он.

— Конесно, отпусю, — и Санта расплылся в улыбке, выставив напоказ коричневатые десны с тремя-четырьмя изжелта-белыми зубами, — Но снащала подарошек.

— Чего?

— Твой роздественский подарошек, Ирвин. Нынще ведь Роздество, правильно?

И к полному изумлению Ирвина, старикан извлек из воздуха маленький коробок в яркой обертке и сунул его Ирвину в ладонь.

— Щасливого Роздества, идьёт!

— Что это? — коробок не весил почти ничего, но, с другой стороны, и шприц, наполненный героином, почти ничего не весит.

— Думаешь, я тебе морфий подарил? — гаркнул, прочитав мысли Ирвина, старикан. — Я Роздественский дед, я дурь не толкаю! Это настоящий презент, идьёт! Тебе он пригодится!

И головокружительно полыхнув багрецом, он со свистом исчез, всосавшись в камин, точно слива в пылесос.

Ирвин остался у елки, посреди засыпанной сором гостиной чужого дома — остался разворачивать подарок. Можно было и выяснить, что это за херня, а уж потом заняться серьезным делом — кражей. Ощущая презрение, он разрывал жеманно расцвеченную бумагу. Ему не терпелось увериться, что подарок этот — дерьмо, крохоборская побрякушка, выпавшая из задницы западного капитализма, оскорбление. Жизнь всегда смывала его в толчок, а после требовала благодарности за полупрогорклые объедки, которые ему удавалось спасти от…

И тут у него отвисла челюсть. С подарка сполз последний слой бумаги.

С его подарка.

Вопреки всем ожиданиям, он увидел именно то, чего жаждал всегда, в чем всегда так нуждался. То, что могло утешить его еще в детстве и в чем ему неизменно отказывали. Даже в лучшие из минут, выпадавших Ирвину за последние десять лет ада, — скажем, в ту, когда в кровь его впервые проникла сладкая струйка героина, — он предпочел бы вот это всему остальному. Торопливо моргая, чтобы слезы не застлали глаза, Ирвин держал свой подарок в чаше ладоней и чувствовал, как изнутри, из самого сердца, его овевает теплом.

— Поосторознее! — долетел до него сквозь ветер и снег призрачный, любовный басок Санта-Клауса. — Идьёт!

—

© Michel Faber, 2002

© Ильин С.Б., перевод на русский язык, 2005

Content

Фейбео Мишель Рождество Ирвина